Леена Лехтолайнен

Телохранитель

1

Хорваты называют рысь ris, норвежцы — gaupe, немцы — der Luchs. По легкому отпечатку на песке я безошибочно могу определить, прошла здесь обычная рысь или рысевидная кошка. Из-за рыси я потеряла работу. Анита Нуутинен, телохранителем которой я проработала последний год, однажды зашла в ювелирный магазин полюбоваться на украшенные драгоценными камнями пасхальные яйца. Магазин находился в дорогом торговом центре на одной из главных улиц Москвы, и все его посетители должны были проходить через ворота металлоискателя. Разумеется, раздался звон, и охрана вежливо предложила мне сдать девятимиллиметровый «глок» в камеру хранения. Я попыталась объяснить вооруженным до зубов парням, что это мой рабочий инструмент, но тщетно: последовать за Анитой в магазин я смогла, только отдав оружие.

— Мы сами следим, чтобы опасные люди сюда не проникли, — по-английски пояснил мне охранник.

Я ему не поверила. За деньги продается все или почти все. Однако Анита решила рискнуть.

— Хочу зайти. Вряд ли тут опасно.

И она повелительно улыбнулась. Я молча кивнула.

Анита быстро выбрала пасхальное яйцо. Я только сглотнула, когда она, не моргнув глазом, выложила сумму, равную трем моим месячным окладам. Разумеется, это был не настоящий Фаберже, тот стоил бы моей годовой зарплаты. Но этого Аните показалось мало, и она решила заглянуть в соседний бутик, где в витрине красовались роскошные шубы.

Я рекомендую клиентам не носить одежду, которая слишком привлекает внимание, в частности дорогие меха. Но Анита никогда не прислушивалась к моим советам. Мне, честно говоря, совсем не нравились ее накидки из мертвых норок или чернобурок, но я молчала. Однако шуба из меха рыси переполнила чашу моего терпения.

По-фински рысь будет ilves. Для такой шубы понадобилось убить, наверное, десятка полтора этих животных. У меня участился пульс, в глазах потемнело. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Когда-то я изучала технику дыхания, но чувствовала, что сейчас это мне вряд ли поможет.

Анита примерила шубу. Две продавщицы суетились вокруг, расправляя полы и помогая с застежкой. В это время они легко могли пырнуть ее ножом или уколоть шприцем с ядом. Мне следовало бы подойти поближе и убедиться, что опасности нет, но я не сделала ни шагу.

— Lynx, very beautiful,[1] — промурлыкала Анита продавщице и, повернувшись ко мне, продолжила по-фински: — Хилья, что скажешь? Очаровательно, правда? В этой шубе я чувствую себя настоящей кошкой!

Анита не знала, что в детстве у нас в доме жила рысь. Я очень мало рассказывала ей о себе, да она особо и не интересовалась. Ее вообще мало что занимало, кроме собственной особы.

— Эта шкура хороша лишь тогда, когда ее носит сама рысь. — В моем голосе прозвучало осуждение, и Анита быстро взглянула на меня.

— Что ты сказала? — Она завернулась в шубу плотнее, погладив шелковистый мех. — А вообще, честно говоря, меня не особо интересует твое мнение. I’ll take that, thank you.[2]

Анита сняла шубу и принялась искать кредитку. В кошельке у нее лежали четыре банковские карты. За пасхальное яйцо она расплатилась картой «Американ экспресс», теперь наступила очередь «Визы». Продавщица достала тонкую оберточную бумагу, чтобы упаковать покупку, провела по меху рукой, приглаживая топорщившуюся шерстку мертвых рысей.

— Я уволюсь, если ты купишь эту вещь.

— Что ты несешь? — Анита повернулась ко мне, поигрывая кредиткой.

— То, что ты слышала. Я не работаю на людей, чьи действия не одобряю.

— Но я же просто хочу купить шубу.

— Это шуба из рыси!

Анита изумленно уставилась на меня. Я десятки раз видела, как она ругала подчиненных или обслугу, которая ей чем-то не угодила. У этой женщины были деньги, и за эти деньги она хотела иметь все самое лучшее. Наемному работнику вроде меня стоило свои возражения держать при себе. Нет, она даже не даст мне шанса уволиться, а просто вышвырнет за дверь, как котенка. Ну и пусть. Я была в ярости и даже взмокла от негодования. С трудом сдерживалась, чтобы не пнуть стойку с шубами или не разбить зеркало вдребезги.

Продавщицы стояли с ошеломленным видом, из задней комнаты появился здоровый смуглый парень — охранник бутика, окутанный кислым облаком пивного перегара. Разумеется, охранник с продавщицами не понимали нашей перепалки на финском языке, зато очень ясно видели, у кого из нас деньги. Парень двинулся ко мне.

— Идите, — сказал он мне по-русски, что, по сути, означало «исчезните отсюда».

Надо же, какой вежливый тип: на «вы» ко мне обратился.

— Даже не надейся, что получишь приличную рекомендацию! И уж я постараюсь, чтобы в Финляндии ты вообще в «черный список» попала! — продолжала кричать Анита.

— Ага, конечно! — огрызнулась я в ответ, прилагая невероятные усилия, чтобы не швырнуть вцепившегося мне в руку охранника в сторону зеркала.

Забрав свой пистолет, я направилась к выходу не оглядываясь. Во время наших с Анитой поездок я начала немного понимать по-русски, и моим любимым стало слово «дурак». Я бросила его в лицо второму охраннику, пытавшемуся преградить мне путь. Водитель вскочил и кинулся открывать мне дверь, но я молча проскользнула мимо машины. До гостиницы, в которой мы остановились, было не более километра. Карта Москвы намертво отпечаталась в моей памяти, так что я легко нашла дорогу. Поднялась на лифте на десятый этаж. Мы с Анитой занимали соседние комнаты, разделенные дверью. Анита была категорически против того, чтобы спать со мной в одном помещении, но я всегда должна была контролировать происходящее вокруг нее.

В целом с моим увольнением получилось не так уж плохо. Стоял первый день осени, зарплата за месяц упала на мой банковский счет еще на прошлой неделе, и я могла не беспокоиться, что Анита оставит ее себе. Возможно, она придумает какой-нибудь трюк, чтобы не платить отпускные. Я решила посмотреть, можно ли заказать билет на сегодняшний рейс, и вошла в Интернет. Свободные места нашлись лишь в самой дешевой части самолета, бизнес-класс, в котором мы Анитой обычно путешествовали, оказался весь занят. Если я все-таки решу отправиться в среду, придется существенно доплатить за билет. Я позвонила на вокзал: на вечерний поезд Москва — Хельсинки билетов тоже не было, зато нашлись свободные места на завтра, мне даже предложили выкупить трехместное купе целиком. Я приобрела билет, затем позвонила в соседнюю гостиницу и забронировала номер на ночь. Потом побросала вещи в чемодан и ушла, не оставив Аните даже записки. Стоило мне вспомнить о шубе из рыси, как в душе закипала такая ярость, что я не могла и думать о своей бывшей хозяйке. Кинув ключи на стойку, я быстро направилась прочь, не обращая внимания на портье, который пытался что-то сказать вслед. Мне было все равно. Отказавшись от такси, я прошлась пешком до соседней гостиницы. Здесь я раньше не бывала; номер оказался просто конурой, насквозь пропахшей табачным дымом, но ничего, одну ночь пережить можно.

Заверещал телефон, на экране высветилось «Анита». Я не ответила. Спустилась в ресторан и заказала множество хороших закусок — блины с икрой, соленые огурцы, мед, сметану и салат из лесных грибов. И водки. Грузинского в карте вин не оказалось, видимо из-за военного конфликта с этой страной. Зато нашлось крепкое литовское пиво. Я жадно выпила бокал и сразу заказала второй.

Я не любила Аниту, но никогда не позволяла чувствам влиять на работу. Семь лет назад я с отличными оценками окончила Академию частной охраны в Нью-Йорке. В Финляндии в охранной сфере работало крайне мало женщин, поэтому я не торопясь выбирала себе лучшие места. Анита Нуутинен предложила зарплату в два раза выше средней, и я согласилась. Каждый месяц она ездила в Москву или Санкт-Петербург, и ей требовалась охрана. Было похоже, что ее торговля недвижимостью балансирует на грани закона, но я могла не беспокоиться за свою лицензию, пока не вмешивалась в ее дела. Трудно работать, если не испытываешь симпатии к тому, кого охраняешь. Майк Вирту, старший преподаватель Академии в Куинсе, лишь покачал головой, когда я рассказала про Аниту. Майк часто подчеркивал важность хорошей репутации. Он говорил, что телохранитель даже ценой собственной жизни не спасет клиента от пуль десятка затаившихся снайперов, но обманывать доверие нельзя никогда. Я допила второй бокал пива, и вдруг мне показалось, что учитель сидит напротив.

Разумеется, Анита будет звонить и просить вернуться. Слишком многое мне известно как о ней самой, так и о системах безопасности в ее доме и офисе. Для ее врагов эти сведения на вес золота. Продав информацию заинтересованным лицам, я могла бы жить припеваючи несколько лет.

Постепенно я вытягивала из Аниты сведения о тех, кого она считала своими врагами. Хороший телохранитель должен понимать намерения преступника, чтобы предугадать его действия. Я стремилась никогда и нигде не оставлять хозяйку одну. Господин Нуутинен исчез из ее жизни много лет назад, растворившись в бескрайних просторах Восточной Лапландии, а ее единственная дочь жила в Гонконге. И чтобы не оставлять хозяйку в одиночестве, мне пришлось провести бессчетное количество ночей в Лехтисаари, в ее роскошном огромном таунхаусе. В первую очередь я распорядилась поменять всю охранную технику, поскольку основным источником угрозы считала бывшего любовника хозяйки: он часто бывал в доме и прекрасно знал, как все устроено. Это был московский король недвижимости, по имени Паскевич Валентин Федорович. В свое время Анита подорвала его бизнес по торговле коттеджами в Южной Финляндии, и он так и не смог этого простить своей финской подруге.

Опять заголосил телефон, и опять это была Анита. Пусть звонит. Должно быть, страшно переживает, шарахается от каждой проезжающей машины, от каждого прохожего. Наверное, уже вернулась в гостиницу и сидит за зашторенными окнами, запершись на все замки. Водитель, Сергей Шабалин, служил ей уже много лет, но, должно быть, и его преданность можно измерить деньгами. Анита твердо знала, что лучшую гарантию безопасности получает тот, кто хорошо платит. И полагала, что все в мире защищают лишь собственную шкуру и кошелек. Меня хозяйка считала особой сильной и ловкой, но весьма недалекой, что меня устраивало как нельзя лучше. Она и не подозревала, что я по крупице собираю сведения о ее жизни не только для того, чтобы лучше организовать систему личной безопасности. При желании я могла бы превратить ее жизнь в сущий ад.

Несмотря на плотную закуску, от рюмки водки и пары бокалов пива я здорово опьянела. Расплатившись, вышла из ресторана. Смеркалось, но на улицах было еще людно. Купила в киоске банку колы и две бутылки минералки. С первой страницы газеты «Правда» на меня взирал портрет премьер-министра: Путин комментировал ситуацию в Грузии. Паскевич входил в число приближенных к премьеру, потому-то Анита так боялась его.

— Девушка, как дела? — раздался поблизости мужской голос.

Я мельком оглянулась, желая убедиться, что это не кто-то из бандитов Паскевича, многих из которых я знала в лицо.

— Никакая я тебе не «девушка», — по-фински ответила я и пошла дальше, не слушая, что мужчина продолжал говорить мне в спину.

Неужели принял за проститутку? Кажется, по моей внешности нельзя предположить, что я торгую собой. Сто восемьдесят сантиметров роста, семьдесят килограммов веса, стрижка «под мальчика». Одежда, как и подобает человеку моей профессии: джинсы, короткая кожаная куртка и ковбойские сапоги, подбитые железом. Я довольно редко надевала их, поскольку в них невозможно пройти сквозь ворота металлоискателя. Зато приятно осознавать, что одним ударом ноги легко можно выбить дух из здорового мужика.

Вернувшись к гостинице, где еще недавно жила вместе с Анитой, я взглянула на ее окно: у меня давно выработалась привычка запоминать важные детали. Мелькнувший за темным стеклом огонек может выдать спрятавшегося преступника. Занавески в комнате Аниты были раздвинуты, горел яркий свет. «Вот ведь глупая баба! — раздраженно подумала я. — Она что, специально так ведет себя? Не удивлюсь, если с ней что-нибудь случится».

«Ты поступила неправильно, нельзя было оставлять клиента», — снова раздался в голове голос Майка. Но ведь Майк не знал, почему меня так взбесило желание Аниты купить шубу из рыси. Он же сам не раз говорил, как важно правильно выбрать клиента. Ведь бандиты тоже нанимают себе телохранителей. Я видела отморозков Паскевича еще в те времена, когда он встречался с Анитой и они часто ужинали в ресторане «Чез Моник», где я тогда работала. Уже в то время мне довелось в одиночку защитить ее от целой стаи диких ухажеров, и я гордилась этим.

Я вошла в гостиницу и огляделась. К счастью, тот мужчина, что пытался познакомиться, сюда за мной не пошел. В вестибюле стоял телефон-автомат, с которого можно было звонить по банковской карте. Я набрала номер Аниты, но, стоило ей ответить, мгновенно повесила трубку. Все в порядке. В среду утренним рейсом она улетает из Москвы в Финляндию, а до этого времени вполне обойдется без меня. Завтра у нее должна состояться последняя в эту поездку встреча с московскими воротилами рынка недвижимости. Маршрут до места переговоров она прекрасно знала, к тому же ее отвезет водитель. Поэтому сегодняшний вечер, как и завтрашний день, я могу посвятить самой себе.

Служащий за стойкой внимательно смотрел на меня. Охранник у лифта, проверяющий карточки постояльцев, тоже не сводил с меня глаз. Я часто говорила Аните, что нельзя полагаться на штатную охрану в гостинице, тем более что в номере ежедневно убирается горничная, о которой мы вообще ничего не знаем. Мне казалось, что без меня весь мир представляет для Аниты угрозу.

Раздался характерный звоночек: пришел лифт. Я едва успела спрятаться в нишу возле телефонного автомата, как из лифта появилась Анита. На ней были элегантные полусапожки блестящей кожи, на плечах красовалась рысья шуба. Моя бывшая хозяйка направилась прямиком к входной двери; осторожно выглянув, я увидела во дворе знакомую машину с Шабалиным за рулем. Водитель предупредительно распахнул дверь. Странно… Она же не планировала встреч на вечер, мы собирались заказать ужин в номер и лечь пораньше спать. Что заставило Аниту изменить планы?

Во дворе стояло несколько такси. Я быстро запрыгнула в ближайшее и велела следовать за машиной Шабалина. Водитель только буркнул что-то и послушно тронулся. Мы объехали Кремль, миновали место, где недавно стояла гостиница «Россия», затем по мосту через Москву-реку двинулись куда-то на юг. Похоже, Анита направлялась в сторону домов, которые когда-то хитростью увела у Паскевича. Может, хозяйка перенесла встречу на сегодняшний вечер?

В начале девяностых, в самый разгар кризиса, Анита унаследовала от родственников матери несколько сотен гектаров земли вдоль береговой линии и пару островов в Сувитайпале. Коттеджное строительство в то время резко пошло на спад, масса людей осталась без средств, и Аните легко удалось получить разрешение на застройку. Муниципальные власти сочли, что развернувшиеся работы помогут обеспечить занятость местного населения, а деньги отдыхающих рекой потекут в коммунальный бюджет. Но капитала на такой масштабный проект у Аниты не было.

И тут подвернулся Паскевич. Они встретились в Лаппеенранте, где тот разрабатывал проект коттеджного поселка в Финляндии для российских туристов. Паскевич принадлежал к только зарождающейся в то время породе российских олигархов и был связан с газовым и нефтяным бизнесом. В лихие девяностые в России смелые и бесшабашные люди легко добивались успеха. Анита на тот момент недавно рассталась с мужем, о чем в тоскливую минуту рассказала Паскевичу, а он мгновенно этим воспользовался. Они стали не только любовниками, но и партнерами: денег у этого господина куры не клевали. Парочка затеяла совместное строительство трех коттеджных поселков и нескольких роскошных вилл на берегу Саймского канала. Казалось, поток богатых русских туристов не иссякнет никогда. В то же время Паскевич наращивал свой капитал, спекулируя недвижимостью в Москве, а Анита взяла в банке крупный кредит, чтобы стать совладельцем бизнеса. Она считала, что кризис будет недолгим и в Россию имеет смысл инвестировать уже сейчас. Пару лет все шло, как она и планировала: вложения в Финляндии и Москве с лихвой окупились, и Анита смогла погасить кредит с такой скоростью, что даже генеральный директор банка удивился. Отношения, которые они с Паскевичем так и не узаконили, длились много лет. Однако верность не входила в число достоинств Валентина Федоровича, он жаждал разнообразия. И однажды, без предупреждения вернувшись в их общую квартиру с окнами на Москву-реку, Анита обнаружила в супружеской постели двух девушек-моделей, на вид едва достигших совершеннолетия. Позже выяснилось, что девушки были здесь частыми гостями.

Анита была разумной женщиной. Вместо того чтобы закатить скандал, она достала из холодильника бутылку шампанского, бокалы и предложила всем выпить. И сказала Паскевичу, что прекрасно его понимает и вовсе не осуждает: в свое время она тоже за десять лет брака устала от мужа. Растроганный Паскевич бросился убеждать Аниту, что она вовсе не надоела ему, просто для разнообразия иногда нужны другие женщины.

Для воплощения своей идеи Аните понадобились годы. Она сквозь пальцы смотрела на интрижки Паскевича, прекрасно зная, что он никуда от нее не денется. Но втайне она вынашивала план, который блестяще воплотила за несколько лет до того, как я поступила к ней на службу. Детали операции так и остались для меня тайной, но в результате Анита стала единственной хозяйкой коттеджного поселка, а также двух комплексов таунхаусов на берегу Москвы-реки. Как ей удалось так околдовать Паскевича, что он не глядя подмахнул все бумаги? Но подписи были настоящими, и закон встал на ее сторону. Паскевич натравил на бывшую любовницу бандитов, и Аните пришлось пару лет не выезжать за пределы Финляндии. Но у нее остались дела в Москве, к тому же она не слишком доверяла своему адвокату, поэтому ей все-таки приходилось ездить в Россию. Прежний охранник уволился: говорил, что во время отпуска порвал ахиллесово сухожилие и так и не смог восстановиться. Анита подозревала, что на самом деле его подкупили или застращали. А парень переехал во Флориду и устроился инструктором в тренажерный зал.

Шабалин притормозил около знакомого дома. Мое такси остановилось почти впритык, водитель поинтересовался, что дальше. Я ответила по-английски, что будем ждать. Шабалин тоже подождал, пока Анита, набрав код, открыла дверь и скрылась в подъезде, потом лихо развернулся через две сплошные полосы, внеся панику в ряды встречных машин, и уехал.

На первом этаже располагался бар под названием «Свобода». Если сесть у окна, то я увижу Шабалина, когда он вернется за Анитой. Я расплатилась с таксистом, с удивлением заметив, что осталось всего пятьдесят рублей наличных денег: едва хватит на выпивку в этом безликом, пустом и ярко освещенном баре. Я легко нашла место у окна. Здесь не было ни занавесок, ни скатертей, лишь деревянные столы и высокие пластиковые стулья, однако казалось, что все насквозь пропитано застоявшимся табачным дымом. Заказала пиво и внимательно осмотрела принесенную официантом бутылку, чтобы убедиться, что она плотно закрыта. Потом придвинулась к окну и замерла в ожидании. Было полдевятого вечера.

Где-то через четверть часа в бар шумно ввалилась группа мужчин, похожих на завсегдатаев. Я никого из них не знала. Через отражение в оконном стекле я наблюдала, как бармен достал бутылку водки, стопки. Затем появилась закуска — целая тарелка соленых огурцов, пиалы с медом и сметаной. Мужчины громко смеялись и разговаривали, поднесли рюмку официанту, которую тот, чокнувшись со всеми присутствующими, охотно опрокинул. Пока никто не обращал на меня внимания.

За окном все было спокойно. Бар располагался на тихой улице в одном из спальных районов Москвы. Поблизости находились лишь жилые дома да маленький продовольственный магазин. Квартиры, принадлежащие Аните, не относились к категории люкс, тем не менее для обычного москвича и такое жилье было практически недоступно. К тому же в каждой квартире Анита устроила сауну на финский манер, что взвинтило и без того немалую цену. Наверное, посетители бара жили в этом доме. Глядя в стекло, я вдруг заметила, что какой-то мужчина уставился мне в спину. Потом встал и направился в мою сторону. Сделав глоток, я отодвинула бутылку, а он присел рядом, предложил сигарету, попытался завести разговор на каком-то непонятном наречии. Тут же рядом возник его товарищ и сел с другой стороны, так что я оказалась зажатой между двумя здоровыми мужиками. Пересаживаться не хотелось, чтобы не терять выгодное место у окна. Может, удастся договориться с Анитой и получить хотя бы нейтральную рекомендацию? Подошел еще парень: наверное, хотел позвать этих двоих обратно к стойке. Кажется, в России невежливо отказываться от предложенной выпивки, но в тот момент мне было все равно, что обо мне подумают незнакомцы.

Из подъезда вышла Анита и стала оглядываться в поисках автомобиля. Но того нигде не было, и она снова зашла в подъезд, видимо, чтобы позвонить водителю. Я быстро допила пиво и поднялась; посетить туалет времени не оставалось. Встреча не обещала быть приятной, но я поднялась и без большой охоты направилась к двери. Ничего, сейчас Анита выйдет, и все прояснится.

Дверь, за которой скрылась моя бывшая хозяйка, была массивной и глухой, даже без глазка. По пустой улице трусила лишь бездомная собака.

А потом я очнулась в какой-то комнате, рядом стояла незнакомая женщина и что-то вещала громким голосом. Голова раскалывалась, витал запах рвоты. С трудом подняв руку, я взглянула на часы: три часа дня. Из моей жизни странным образом пропала почти половина суток.

2

Женщина с громким голосом оказалась администратором гостиницы. С возмущением она заявила, что я должна была освободить номер более двух часов назад и теперь обязана оплатить не только лишнее время, но и дополнительную уборку. Спорить сил не было, я обещала за все рассчитаться, лишь бы она поскорее исчезла, дав мне спокойно прийти в себя и собраться с мыслями. В голове шумело, но, к счастью, меня больше не тошнило. Когда администратор ушла, возмущенно ворча что-то про вечные проблемы с пьяными финнами, я попыталась подняться с кровати. Безумно хотелось пить. В рюкзаке у меня должна была остаться банка колы и бутылка минералки. Но где же рюкзак? А, вот он, у стены. Что с остальными вещами? Я была одета, кожаный пиджак и сапоги валялись на полу, мобильный телефон лежал в кармане куртки, кошелек в нагрудном кармане. Пистолет я нашла под подушкой, где и оставила. Значит, это было не ограбление.

Выпив воды, я приняла пару таблеток от головной боли, и постепенно в мозгах начало проясняться. Меня не били, это понятно. На всякий случай я разделась и внимательно осмотрела себя перед зеркалом. На коленях пара царапин, словно я падала, но ладони целы. Никаких синяков на внутренней стороне бедер не нашлось, значит, изнасилования тоже не было. Стоя под душем, я пыталась вспомнить, сколько выпила: рюмка водки под блины, два бокала крепкого литовского пива и еще бутылка в баре. Если бы в литовском пиве была отрава, она подействовала бы гораздо быстрее. А поданную в баре бутылку я осмотрела, как мамаша младенца. Но в тот момент, когда Анита появилась на улице, я отвлеклась, и один из тех парней вполне мог капнуть чего-нибудь в мое пиво. Выругавшись, я завернулась в небольшое тонкое полотенце, едва прикрывающее бедра, и вышла из душа. Задвинула занавески и набрала номер мобильного телефона Аниты. Она не ответила.

Я мучительно пыталась вспомнить, состоялась ли наша с ней встреча возле бара. Договорились ли мы? И как я потом добралась до номера? Бесполезно, полный провал в памяти. Я позвонила ей в гостиницу, и снова никто не ответил. Удалось лишь выяснить у портье, что госпожа Нуутинен действительно иногда у них останавливается. Надо же, какая ценная информация!

Как же мне выяснить, что с Анитой? Может, Майя Петрова, ее здешний адвокат, что-нибудь знает. Или Шабалин? Я не нашла в записной книжке телефона адвоката, а номер водителя был постоянно занят. От бесконечных телефонных гудков у меня снова разболелась голова, пришлось прилечь. Накрывшись гостиничным покрывалом, я повернулась на бок, ноги коснулись чего-то мягкого и прохладного. Я взглянула и не поверила глазам — на кровати лежал шелковый платок золотистого цвета, от Гуччи. Это был любимый платок Аниты, она часто его носила с одеждой нейтральных тонов. Как он ко мне попал?

Я занервничала, в голове побежали мысли одна страшнее другой. Даже если бы мы с Анитой расстались друзьями, она ни за что не подарила бы мне свой любимый платок! Я взяла пистолет: следов пороховой гари нет, количество зарядов в обойме прежнее, значит, из него в последнее время не стреляли. Но почему в памяти застрял звук выстрела? Где это было, когда?

Внезапно захотелось на воздух. До отправления поезда оставалось еще много времени, к тому же я ужасно проголодалась. Достав из рюкзака шоколадный батончик, я принялась тщательно его жевать, прислушиваясь к своему организму: не станет ли снова плохо? Поев, еще раз приняла душ и оделась. Платок Аниты я сунула на дно рюкзака, под запасную обойму, однако сам «глок» устроила под мышку. Расплатилась за номер, получив наконец обратно свой паспорт, который при заселении у меня забрали в качестве залога. Затем спустилась в метро и отправилась на вокзал за билетом. По дороге я постоянно пыталась дозвониться до Аниты или Шабалина, но бесполезно. У водителя частые гудки, означавшие «занято», сменились длинными — никто не брал трубку.

Перспектива передвигаться по городу с чемоданом совершенно не радовала, сдавать вещи в камеру хранения тоже не хотелось, поэтому я решила поесть в привокзальном ресторане. Подкрепившись вкусным наваристым борщом и запив обед минералкой, снова попыталась восстановить события вчерашнего дня, но память по-прежнему отказывала. Что же случилось, когда я вышла из бара на улицу? Может, Анита случайно выронила платок, а я подобрала? Вчерашние события стерлись подчистую: даже под гипнозом не вспомню. Но все же у меня было чувство, что я не делала ничего особенного: просто вернулась в гостиницу и отключилась.

Я надеялась, что так и было. Как доберусь до Интернета, надо будет проверить, расплатилась я за такси банковской карточкой или наличными.

Борщ несколько поднял мое настроение, но ненадолго. В очередной раз набрав номер Аниты, я услышала в трубке незнакомый мужской голос. Как ее телефон попал в чужие руки? Особенно я расстроилась, поняв, что этот незнакомец теперь знает и мой номер. Черт побери! Похоже, вчерашние мужики в баре все-таки были людьми Паскевича, наверное даже бармен. Кто-то легко разрушил систему безопасности, которую я так тщательно выстроила вокруг Аниты. И то, что они меня и пальцем не тронули, даже не ограбили для отвода глаз, делало ситуацию еще более тревожной.

Наконец подали поезд; отыскав свое купе, я уселась и стала рассматривать привокзальный пейзаж. Я так устала, что не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы моим попутчиком оказался жуткий бандит из Киргизии. Уж одну ночь я как-нибудь продержусь, в конце концов у меня с собой пистолет. Анита никогда не ездила российскими поездами, ей становилось плохо от одной мысли, что придется посещать общий для всех туалет. Я как-то намекнула, что в самолете туалеты тоже далеко не индивидуальные, но она возразила, немного подумав, что в туалет бизнес-класса пускают не всех подряд!

Проводник попросил провожающих выйти из вагона, раздался гудок, и поезд тронулся. Я прикрыла глаза: сейчас придут проверять билеты. Следующая остановка в Питере, до этого я буду в купе одна. Попыталась задремать, но, несмотря на усталость от прошлой ночи, сон не шел. А когда на несколько минут все же удалось отключиться, меня разбудил звук выстрела. Во сне он раздался или наяву, я так и не поняла. Потом меня растолкали пограничники и таможенники, но во время проверок я так и пребывала в полудреме.

Поезд прибыл в Хельсинки утром. Выйдя с вокзала, я села на трамвай и отправилась к себе домой, в Кяпюля. В комнатке стояла лишь узкая кровать, стол и табуретка, все покрытое толстым слоем пыли. Я делила квартиру с девушками-студентками лет на десять моложе меня. Им было со мной удобно: я аккуратно платила свою треть аренды, а появлялась крайне редко. Я сказала им, что занимаюсь охранной деятельностью, и пару раз намекнула, что мне частенько приходится сопровождать ценный груз за границу. К счастью, соседки и понятия не имели, какой угрозе они подвергают свою жизнь, обитая со мной под одной крышей. Зато меня вполне устраивало иметь официальный адрес, который значился во всех справочниках, помимо домика в Дегербю, где я проводила большую часть свободного времени. За домик я платила полуофициально, так что вычислить мою связь с Дегербю было практически невозможно.

У меня уже давно было ощущение, что за мной следят. В числе обманутых моей хозяйкой могут быть как продавцы, так и покупатели, то есть все участники сделок, которые она проворачивала. Для «новых русских» коттедж в Финляндии на берегу озера среди нетронутой природы был символом высокого положения в обществе. Чтобы чувствовать себя в полной безопасности, они мгновенно окружали свои участки глухими заборами, протягивали колючую проволоку даже по воде. Я с ужасом смотрела на эти поселения, которые со временем все больше и больше становились похожими на гетто. Меня в этот чертов райский уголок было не заманить никакими калачами.

Я оглядела комнату в поисках чего-нибудь съестного. К счастью, в кухне на столе завалялся пакетик чипсов, и я с удовольствием подкрепилась ими, дожидаясь, пока постирается белье. Грязного накопилось не много: несколько рубашек, трусы, носки. За пару дней до расставания с Анитой я сдала всю свою одежду в прачечную гостиницы и еще не успела ничего надеть.

Сунув последний ломтик чипсов в рот, я посмотрела в окно. На обочине стоял джип с затемненными окнами и русскими номерами.

Черт побери. Похоже, за мной и в самом деле следили. Люди Паскевича оказались лучшими профессионалами, чем я. Напрасно я считала Паскевича недалеким: от его железной хватки было невозможно освободиться, а его поступки показывали, что он человек опытный.

По квартире я теперь передвигалась пригнувшись, стараясь не привлекать внимания тех, кто мог наблюдать за мной с улицы. Жалюзи в спальне были всегда опущены, но на кухне они были слишком коротки и не прикрывали окно. Комната Йенни была заперта, и на всякий случай я прикрыла плотнее дверь в комнату моей второй соседки. Рассмотреть сидящих в машине не удавалось даже в бинокль. Номер ее тоже был незнаком. Некоторые номера автомобилей, на которых бандиты Паскевича катались по Финляндии, я помнила: отморозки с гордостью налепили на свои машины легко запоминающиеся номера из одинаковых цифр, так что они сами отпечатались у меня в памяти, но, разумеется, я знала далеко не все.

Стиральная машина закончила работу, но идти во двор, чтобы развесить белье, я не рискнула — не хотелось становиться легкой мишенью. В шкафу лежал бронежилет, но каски не было, да и, выйдя во двор в таком снаряжении, я привлекла бы излишнее внимание соседей. В конце концов, можно воспользоваться сушилкой в подвальном помещении соседнего подъезда. Туда я смогу попасть через цокольный этаж нашей части дома, а затем выйду на улицу через чужой подъезд. Хотя, если бандиты подготовились, они изучили план дома и знали о такой возможности.

Мне совершенно не хотелось, чтобы эти люди, проследив за мной, узнали о существовании убежища в Дегербю, но не могла же я вечно сидеть здесь! Мелькнула идея: добраться до местности Хевосенперсет,[3] где я провела детство. Уж там-то меня точно никто не найдет! Осталось только выбрать: самолет или поезд. Путешествовать по воздуху безопаснее, но, с другой стороны, из поезда при необходимости можно выйти в любой момент. Я обдумывала эти варианты, вытаскивая белье из стиральной машины.

После смерти матери меня взял к себе дядя Яри. Мне здорово повезло, что органы опеки решили отдать меня на воспитание двадцатидвухлетнему родственнику, а не сдавать в детский дом. Дядя Яри жил в Северной Карелии, в местечке под названием Хевосенперсет, и после его смерти домик отошел ко мне, но, честно говоря, я не собиралась жить там постоянно. Домик стоял в красивейшем месте, на берегу залива, и сосед, Матти Хаккарайнен, много раз уговаривал меня продать его: мечтал поселить там кого-нибудь из своих пятерых детей. Но пока из планов соседа ничего не вышло, и домик по большей части пустовал.

Я придерживалась простых правил в отношении дядиного домика: с удовольствием приезжала туда, если не было других желающих погостить.

В квартире до сих пор стоял старый аппарат городского телефона: мои соседки жаждали его выбросить, но я отговаривала их — хоть я и старалась почаще менять сим-карты, стационарный телефон оставался надежнее и безопаснее мобильного. Матти Хаккарайнен ответил после третьего гудка. На заднем фоне слышалось завывание электропилы.

— Конечно, приезжай, будем только рады. Я подниму шлагбаум, не забудь потом закрыть его за собой. Да, здесь сейчас электрики работают.

— А что они делают?

— На территории лесного хозяйства недавно построили кучу коттеджей. Сейчас туда проводят электричество.

— Не может быть!

— Истинная правда. Дома уже построены, и сейчас к ним тянут линию электропередач. Сама знаешь, сегодня никто не захочет жить в сельском доме без удобств и электричества, как в старые времена. Я, кстати, тоже вот установил электрический насос к скважине. Как приедешь, заходи за парным молоком, свежими яичками и домашним хлебом. Майя напекла пирогов, в лесу полно ягод, уже грибы пошли. — Хаккарайнен был очень любезен.

Закончив разговор, я заказала машину напрокат и забронировала билет на поезд. Когда я снова выглянула в окно, джипа с затонированными стеклами уже не было.

Может, я зря заволновалась, но на всякий случай решила немного поплутать, чтобы запутать следы. Покинув дом через черный ход, прыгнула в автобус на Мякеланкату, проехала пару остановок, пересела на трамвай и доехала до Пасилы. Осторожно осмотрелась — хвоста не было. Если соседки не заметят пропажи пакетика чипсов, то и не догадаются, что я заходила домой. Я делила квартиру с двумя студентками — Рииккой и Йенни. Они перебивались с хлеба на воду, но я не сомневалась, что этим девушкам можно доверять, они никогда не продадут меня Паскевичу. Риикка изучала теологию и собиралась стать священником, а Йенни — театральное искусство и мечтала об артистической карьере. Иными словами, обе готовили себя к публичным выступлениям, в то время как я стремилась всегда оставаться в тени.

В вагоне было лишь несколько человек. Никто не обращал на меня внимания, но я старалась не расслабляться и осматривала всех входящих, особенно на остановках в городах — Иматра, Коувола, Лаппеенранта. Арендованная машина дожидалась меня на вокзале в Йоенсуу. Понимая, что крутая, неровная дорога к дядюшкиному дому от недавних дождей стала еще хуже, я решила взять небольшой джип. Мне всегда нравились внедорожники: высокая посадка, хороший обзор. Внимательно осмотрев автомобиль, я незаметно сунула под машину детектор, определяющий наличие взрывчатки, но ничего не обнаружилось. По пути я завернула в супермаркет большого торгового центра и запаслась продуктами: картофелем, макаронами, консервированным тунцом, бараньими колбасками и пирожками. Все это было весьма калорийно, но сейчас мне следовало заботиться о запасе жизненных сил, а не о талии. В винном отделе я взяла пару бутылок рома, одну в подарок Хаккарайнену, его жене Майе выбрала большую коробку мармелада.

В окрестностях Йоенсуу встречалось немало машин с российскими номерами, и я довольно быстро к ним привыкла — нельзя же шарахаться от каждой. После Юлямюллю дорога опустела, я немного расслабилась и погрузилась в собственные мысли. В Оутокумпу была всего одна улица, и машины по ней почти не ездили. Я не заглядывала сюда после смерти дяди, лишь пару раз, бывая в этих местах, проезжала через Куопио и останавливалась в Туусниеми, чтобы зайти в супермаркет за продуктами. Наш дом находился почти на границе с округом Каави, поэтому дядя выхлопотал мне право посещать школу в соседней губернии, до которой было добираться гораздо ближе. Там я закончила начальные классы, а лицей был в другом городке, гораздо дальше от дома. С деньгами у нас всегда было не очень хорошо, поэтому дядя Яри ездил исключительно на старых машинах, периодически меняя сильно подержанный «датсу» на не менее древнюю «ладу». И довольно долго я искренне считала, что ржавые крылья — неотделимый признак всякого автотранспорта.

Неровная каменистая дорога петляла в кустарнике, кое-где еще доцветала сирень. Нашу деревню окружал глухой лес, и в детстве это давало мне чувство покоя и защищенности. Однако чем дальше я ехала, тем сильнее меня охватывало ощущение каких-то свершившихся перемен. Все стало ясно, когда внезапно передо мной открылась просека — было похоже, деревья спилили совсем недавно. На повороте я увидела красивый указатель «Рантаярви Суурниеми». Великий Приозерный Мыс — благозвучное название.

Видимо, хозяевам нового коттеджного поселка удалось добиться переименования острова Хевосенперсет — Лошадиная Задница. Я еще в школе выслушала немало насмешек по поводу названия нашего местечка, но довольно быстро положила конец ухмылкам. Пришлось пережить несколько яростных стычек с одноклассниками, прежде чем они сообразили, что с Хильей Илвескеро шутки плохи. Я изо всех сил старалась поддерживать репутацию независимой и гордой одиночки и ничуть не страдала от отсутствия близких друзей: стадный инстинкт мне несвойственен.

Хаккарайнен сдержал слово: шлагбаум был поднят. Я обрадовалась и сразу почувствовала себя спокойнее, хотя въезд был закрыт только для автомобилей. На самом деле остров Лошадиной Задницы был никаким не островом, а длинным мысом, соединенным с большой землей узким перешейком. На лодке или пешком сюда можно было попасть без проблем.

Смеркалось. Вдоль дороги росли земляника, черника, всякие пахучие травы. Вспомнился вкус лесных ягод, которые собирал для меня дядя Яри. Да, может, я и скроюсь здесь от Паскевича, но от детских воспоминаний не убежать. На лужайках цвели лютики, на клумбах перед домами пестрели анютины глазки, кое-где возвышались желтые головы подсолнечников. Палисадник Хаккарайненов всегда считался местной достопримечательностью.

Дядя Яри тоже старался держать двор и участок в порядке, но ярым фанатом этого дела не был. Въехав во двор, я заметила, что жалюзи на окнах соседей опущены: упаси бог, кто-нибудь увидит, что тетя Майя сидит без дела в кресле и смотрит телевизор, а не носится по дому с тряпкой и веником.

Выйдя из машины, я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и огляделась. Нигде ни звука, ни огонька. Понятно, будний день, сентябрь, дачный сезон миновал. Подошла к сараю и, пошарив в заветном месте под ступеньками, достала ключи. Когда-то мы с дядей покрасили сарай в коричневый цвет, стараясь спрятать под толстым слоем краски следы Фридиных когтей. Хаккарайнены не знали, что у нас живет Фрида, это был наш с дядей секрет, и два года мы тщательно скрывали от всех, что в доме обитает рысь. Лишь однажды Матти Хаккарайнен учуял у нас во дворе особо резкий запах мочи, но дядя свалил вину на деревенских собак.

Фрида появилась, когда мне было восемь лет. Хорошо помню, это случилось в июле восемьдесят четвертого года. Дядя говорил по телефону, и по тону я услышала, что он недоволен.

— Вот ведь чертов Кауппинен, — недовольно ворчал он, доставая из шкафа свои охотничьи штаны. — Я должен идти, так что тебе придется засыпать без сказки. Хорошо? Постараюсь вернуться поскорее.

— А что случилось?

— Ты еще мала знать такие вещи. В погребе на сковородке запеканка из макарон, разогреешь себе на ужин. Положи масло, а то пригорит, и не забудь потом выключить газ.

Дядя Яри соорудил себе несколько больших бутербродов и размешал в бутылке с водой пару ложек черничного варенья, потом чмокнул меня в щеку, подхватил охотничье снаряжение и быстро вышел.

История появления Фриды в нашем доме на долгие годы стала моей любимой сказкой. Я просила дядю рассказывать ее снова и снова, хотя он часто повторял, что стыдится своего участия в этом деле.

Кауппинен жил в нескольких километрах от нашего дома и являлся владельцем большого курятника. Он уже давно подозревал, что к нему за свежей курятиной наведывается рысь, несколько раз ему удалось даже заметить кисточки на ее ушах. Во дворе он держал огромного лохматого пса, который обычно сидел на цепи, но в этот раз хозяин отпустил собаку с привязи. Пес взял след и вскоре привел хозяина к норе, в которой скрылась рысь. Кауппинен тут же позвонил моему дяде и паре других знакомых, которым можно было доверять, ведь в это время охотничий сезон еще не открылся. Охота на рысь официально была разрешена лишь в декабре и январе, но от вора, разорявшего хозяйство, следовало избавиться немедленно.

Нора находилась в лесу около Маарианваара. К приходу дяди собаку уже убрали и вахту несли Кауппинен, Хаккарайнен и Сеппо Холопайнен, с которым дядя не особо ладил. По их расчетам, рысь сидела в своем убежище много часов и вскоре голод должен был выгнать ее наружу. Дяде велели встать у норы и, когда зверь покажется, перекрыть ему дорогу.

Рысь появилась около трех ночи — маленькая худая самочка. Увидев человека, она задрожала от ужаса и бросилась в лес, но, видимо, учуяла перегар от затаившегося Холопайнена, замерла на мгновение и снова кинулась к норе. Холопайнен выстрелил, но попал в сосну. Рысь подбежала к норе и остановилась, отчаянными глазами глядя дяде в лицо.

— Она стояла прямо передо мной, но я не мог выстрелить. Она была такая красивая… В этот момент Кауппинен крикнул, а Холопайнен снова выстрелил и опять промахнулся. Тогда Кауппинен поднял винтовку и прицелился. Он попал ей в ногу. Раненая, она еще пыталась бежать, но Холопайнен добил ее следующим выстрелом.

Мужчины принялись спорить, чьей жене достанется рысья шкура на воротник, затем, по старой охотничьей традиции, подвесили добычу за ноги к сосне. Они гоготали, радостно похлопывая друг друга по плечам и рассуждая, к кому отправиться отмечать удачную охоту. Дядя отошел в сторону. Он выронил компас и теперь осматривал землю, надеясь найти пропажу.

— Я совершенно не хотел идти к Кауппинену пить и праздновать. Мне было тошно, я чувствовал себя убийцей и раскаивался, что согласился помочь в этом грязном деле. Компас нашел у входа в нору, и когда я наклонился поднять его, то услышал писк. Из норы вылез крошечный рысенок и сказал «мяу». Мы, скоты, убили самку, которая кормила детеныша. Это было двойное преступление.

На этом месте дядин голос обычно начинал дрожать и он опускал глаза, скрывая навернувшуюся слезу. Не то чтобы дядя свято соблюдал все правила охоты, но в отношении рысей он чувствовал свою вину до конца жизни.

— Если бы Кауппинен заметил рысенка, он бы, конечно, просто оставил его в лесу: малыш не умел охотиться и умер бы через несколько дней. Рысенок попытался улизнуть от меня в нору, но в последний момент мне удалось его схватить. Этот котенок чуть было не расцарапал мне все лицо! Я засунул его в рюкзак, оставив маленькое отверстие, чтобы малыш мог дышать, и надеялся, что он не будет пищать слишком громко. И всю дорогу размышлял, чем же его кормить…

— А утром я проснулась от того, что рысенок обнюхивал мои пятки, — завершала я рассказ согласно установившейся традиции. — С этих пор мы с Фридой стали лучшими друзьями.

Снова вспомнилась Анита: вот она стоит в магазине и гладит рысью шубу. У меня не оставалось выбора, я должна была уйти от нее. Из-за Фриды.

Я выгрузила вещи из машины и зашла в дом. Открыв дверь, принялась шарить в темноте по стене в поисках выключателя — он где-то здесь, возле косяка. В свете электрической лампы дом показался чужим. В глаза бросились новые предметы обстановки — холодильник, микроволновая печь, кофеварка. В углу стоял телевизор.

Я вышла, чтобы закрыть за собой шлагбаум, и решила заодно поплавать. От студеной воды у меня онемело тело. Холод обострил все чувства и инстинкты, я принялась вглядываться в темноту, улавливая тонкие запахи и звуки. Я всегда завидовала способности Фриды видеть в темноте. Когда в Академии частной охраны в Куинсе мне дали посмотреть в инфракрасный бинокль, я почувствовала себя дикой кошкой.

В Москве звериные инстинкты слегка притупились, так что прогулка по темноте пойдет на пользу, ко мне быстро вернется прежняя чуткость и бдительность. К счастью, Хаккарайнен не выбросил старые вещи, и в погребе мне удалось найти керосиновую лампу. Я погасила яркий электрический свет, зажгла лампу и будто вернулась в детство. И все же электричество штука полезная: я поставила на зарядку мобильный телефон и протянула вокруг дома тонкий провод датчика движения. Разумеется, профессионал обнаружит его без труда, но, в конце концов, ведь не все бандиты являются профессионалами по части охранных систем.

Когда у нас жила Фрида, никаких датчиков еще не было, да мы в них и не нуждались. Однажды она учуяла приехавшего на лодке воришку, который пытался завести дядину моторку. Фрида так привыкла к людям, что не причинила бы глупому подростку ни малейшего вреда, но она разбудила дядю, и тот выскочил на мостки с ружьем в руках. Вид человека с оружием напугал парня чуть не до смерти, хотя, честно говоря, ружье даже не было заряжено.

Я разогрела в микроволновке пару карельских пирожков, выпила бутылку пива и стала готовиться ко сну. Однажды в магазине туристического снаряжения я увидела тонкую шелковую простыню, которая складывалась до размера носового платка. Ее можно было использовать в спальном мешке, и я всюду возила ее с собой, словно птица собственное гнездо или улитка раковину. Свернулась калачиком, закрыла глаза. Ноздри щекотал странный запах: видимо, хозяйка Хаккарайнена стирала одеяло с какой-то отдушкой.

Засыпая, я вспоминала стук когтей Фриды, идущей по деревянному полу. Еще будучи котенком, она привыкла спать со мной в одной кровати. Как пояснил дядя Яри, температура тела человека выше, чем рыси, поэтому она грелась возле меня. Уже к весне Фрида так выросла, что растягивалась в кровати во всю ее длину. В самые свирепые морозы нам было тепло и уютно даже под куцым старым одеялом. Вот и сейчас сквозь дрему мне казалось, что Фрида лежит рядом, я чувствовала под рукой шелковистую шкуру, слышала ее дыхание. Она была мне как сестра… И, прижавшись к шелковой теплой спине, я, как в детстве, снова заснула около нее.

Разбудил меня страшный шум и крик. Схватив пистолет со стола у кровати, я взвела курок. Шел восьмой час, за окном уже рассвело, и там маячила знакомая фигура. Незваный гость кричал и размахивал руками. Оказалось, что Майя Хаккарайнен принесла мне продукты на завтрак и страшно испугалась, когда раздался сигнал датчика движения. Корзина упала, из нее выкатилось и разбилось яйцо, оставив на дорожке яркое желтое пятно. Как я могла забыть, что соседи живут в одном режиме с коровами и встают не позже пяти! Майя по доброте душевной решила принести мне свежих яиц, а я напугала ее своими хитроумными приспособлениями.

— Майя, привет, это я, Хилья! Не волнуйся, ничего страшного! — крикнула я ей вслед.

Соседке недавно исполнилось шестьдесят, у нее были больные ноги, так что мне не стоило большого труда догнать ее. Я выключила сигнализацию, распутала проволоку и пригласила Майю выпить кофе. К счастью, разбилось всего одно яйцо, а бутылку с молоком соседка закрыла так плотно, что не пролилось ни капли.

— Ты снова была в Америке? — поинтересовалась женщина.

Некогда мой отъезд в Америку произвел на соседей неизгладимое впечатление. Я рассказала, что в последнее время все больше путешествовала по России. Мы с ней обсудили войну в Грузии; Майю тревожило то, что граница с Россией проходит уж слишком близко от наших мест. Не к добру это. Зато были и хорошие новости: пару недель назад кобыла, на которой я каталась еще в детстве, принесла жеребенка.

Я обещала зайти посмотреть на него и передала Майе бутылку рома для Матти. Она сказала, что муж наверняка обрадуется, и обещала лично проследить, чтобы он не пил слишком много. Когда соседка ушла, я включила телевизор и уютно устроилась в кресле. Жизнь в городке моего детства была тихой и размеренной, я давно отвыкла от такого ритма. По телевизору начались новости. Диктор говорил, серьезно глядя перед собой:

— В Москве произошло убийство известной финской бизнес-леди. Ее тело было обнаружено возле станции метро «Фрунзенская» во вторник утром. Московская милиция занимается расследованием обстоятельств случившегося.

3

Я сразу догадалась, что речь идет об Аните, хоть в новостях и не назвали имени погибшей. Части картинки сложились в единое целое. Внезапно закружилась голова, выпитый кофе начал подниматься обратно к горлу. Убийство произошло около станции метро «Фрунзенская». Подробностей не сообщалось, понятно было только одно: Анита погибла до наступления утра вторника, то есть в то время, когда я еще находилась в Москве. Но я помню совершенно точно, что в понедельник в районе «Фрунзенской» меня не было. Эта станция метро находится на западе города, а мы с Анитой больше передвигались по восточной части столицы. Но, с другой стороны, я вообще не помню, что со мной происходило с вечера понедельника до середины вторника.

Платок Аниты все еще лежал в моем рюкзаке. Как он вообще ко мне попал? Вытащив его, я лихорадочно прикинула, не сжечь ли его в печке — а потом собрать пепел и высыпать в озеро. Тогда никто и никогда не сможет доказать, что я вообще держала его в руках.

Включив телефон, я вставила сим-карту, номер которой давала Аните. От нее звонков не было. Зато других пропущенных вызовов было море. Последним в списке стояло голосовое сообщение от Риикки, моей соседки:

«Привет, Хилья! Приходила полиция и спрашивала, когда мы видели тебя в последний раз. Нам ничего не объяснили. Я сказала, что понятия не имею, где ты сейчас, может, за границей. Старший констебль Теппо Лайтио из центрального отдела уголовной полиции просил передать, чтобы ты с ним незамедлительно связалась. Его данные…» Далее Риикка продиктовала телефон и адрес электронной почты.

В Москве и Санкт-Петербурге мне доводилось встречаться с представителями уголовной полиции Финляндии, но это имя я слышала впервые. Разумеется, сейчас они начнут меня искать, ведь, по логике, я была главным подозреваемым. А что я могла ответить на вопросы полиции, если сама и понятия не имела, где находилась в момент убийства? Констебль Лайтио звонил мне дважды и прислал текстовое сообщение с просьбой немедленно связаться с ним. А перед этим было еще одно голосовое сообщение.

— You don’t have any idea who is behind your boss’s murder. No idea, if you don’t want to end up as dead as those lynxes on your boss’s fur coat. You understand?[4]

Низкий мужской голос с русским акцентом. Хотя, с другой стороны, так вполне мог говорить финн, эстонец или поляк. Я попыталась вспомнить голоса тех, кто стремился завязать со мной знакомство в баре «Свобода», но напрасно. Как я ни старалась, голоса и образы этих людей пропали из моей памяти, словно их стерли ластиком. Ведь тогда я изо всех сил стремилась от них отделаться и, соответственно, не обратила внимания на их внешность или хотя бы одежду. Это было ошибкой.

Я вскочила и принялась ходить из угла в угол. Мне срочно требовалась дополнительная информация. В домике не было Интернета, и я принялась бродить по телеканалам в поисках новостей. Но везде было одно и то же: не больше того, что рассказал диктор в утреннем выпуске. Наверное, стоит добраться до ближайшего магазина и купить свежую прессу. Хаккарайнены наверняка выписывают только «Новости Саво» и что-нибудь типа журнала «Будущее села».

Констебль Лайтио тоже вряд ли поделится со мной подробностями: скорее наоборот, будет стараться выжать из меня все, что я только смогу вспомнить.

Странно, что привело Аниту к станции метро «Фрунзенская»? Почему ей вообще пришло в голову отправиться одной в центр города? Я уверена, она ни за что не стала бы спускаться в метро. Мы с ней провели не один час в пробках на загазованных московских улицах, прежде чем нам удалось найти водителя с машиной. Я задумчиво набрала номер Аниты. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — ответил мне автоматический голос. Ну да, конечно… Интересно, а фамилия нашего водителя действительно Шабалин? Визитная карточка дает прекрасную возможность представиться кем угодно и скрыть свое настоящее имя. Может, у Аниты возникли какие-то подозрения на его счет и она решила ехать на метро? Во всяком случае, там можно легко затеряться среди разношерстной толпы и уйти от преследователей.

Станция метро «Фрунзенская» располагалась к западу от Кремля, недалеко от Москвы-реки, на противоположной стороне от Парка Горького. Иногда, убедившись в безопасности Аниты, я совершала утренние пробежки от Лужников по Фрунзенской набережной: это были вполне спокойные места, где всегда прогуливалось много народу. Наемный убийца поискал бы более укромный уголок.

Звонить констеблю Лайтио я не торопилась, поскольку не хотела, чтобы полиция выследила мое убежище по телефонному звонку. Запись с угрозами я стерла из памяти телефона, предварительно скопировав ее на флеш-карту, где у меня хранилась вся информация о Паскевиче. Открыла несколько файлов и еще раз просмотрела их. До развала Советского Союза Паскевич состоял на службе в КГБ, в период ельцинского хаоса занялся бизнесом и нахапал себе кучу недвижимости. В настоящее время он принадлежал к так называемой группе силовиков, которые образовывали особый класс приближенных к президенту и премьер-министру и были фактически неподвластны законам страны. Да, Аните еще повезло, что она так долго прожила после знакомства с этим человеком. К тому же он владел роскошным коттеджем в Финляндии, что давало ему возможность беспрепятственного въезда в Европу. Где-то за месяц до нашего последнего визита в Россию Паскевич позвонил Аните с предложением встретиться и спокойно поговорить, убеждая, что хочет помириться. Но Анита не раздумывая отказалась от его предложения, уверенная, что это ловушка.

Я достала телефон и поменяла сим-карту. Набрала номер Риикки, но та не ответила. Тогда я через телефон зашла в свою электронную почту и написала сообщение Монике. Вряд ли полиции удастся через электронную почту выявить мое местонахождение. Я рассказала о нашей ссоре с Анитой, о моем увольнении и ее гибели. По Монике я скучала. После смерти дяди Яри она стала моей самой близкой подругой, практически родственницей: кем-то вроде тети или старшей сестры. Моника была хозяйкой ресторана «Чез Моник», в котором, несмотря на итальянское название, подавали блюда финской и скандинавской кухни. Дела у нее быстро пошли в гору, что, видимо, не давало покоя конкурентам. Однажды кто-то испортил электропитание холодильника, из-за чего закупленные на несколько дней деликатесы протухли и Моника понесла убытки на несколько тысяч евро. Вскоре ряд посетителей заболел сальмонеллезом, источником которого, как выяснилось, стал подаваемый в ресторане козий сыр. У Моники сдали нервы, и она решила нанять охрану. Тогда я переживала не лучшие времена — искала работу и не могла найти, поскольку охрану всех чиновников обеспечивало государство.

Таким образом я поступила к Монике, и вскоре после этого хозяйку попытались отравить. К счастью, я понюхала чашку чая, которую та уже хотела поднести ко рту. Запах цианида сложно с чем-то перепутать. Моника запретила говорить об этом, она боялась, что, если слухи попадут в прессу, ресторан останется без посетителей. Я стала снимать пробу со всех блюд и напитков, если они не были приготовлены под непосредственным контролем самой хозяйки. Через три дня после попытки отравления помощник повара уволился, сославшись на проблемы со здоровьем. Неприятности прекратились, но Моника решила оставить меня в штате. У нас сложились отличные отношения, я работала и за охранника, и за шофера, и за помощника по дому. Моника была по происхождению шведкой, и вскоре мои знания второго государственного языка необыкновенно улучшились.

Если бы Майк Вирту видел, чем я занимаюсь и как убиваю свою квалификацию, он бы возмутился. Работу у Моники можно было считать отдыхом, и я прекрасно понимала, что вскоре такой образ жизни мне надоест. Поэтому, когда однажды Моника сообщила, что хочет резко все поменять и уехать в одну из беднейших африканских стран — Мозамбик, я вздохнула с облегчением: можно снова двигаться дальше. Моника была идеалистом. Она считала, что любой человек на земле должен иметь возможность хорошо питаться, и собиралась потратить доход от ресторана на поддержку голодающих в Африке. О ее решении немало писали в газетах, как в Финляндии, так и за ее пределами. Многие так и не смогли понять, зачем успешная бизнес-леди оставляет ставший брендом ресторан в центре Хельсинки и популярную телепередачу по кулинарии, которую вела, и отправляется к дикарям готовить им суп из антилоп или тому подобной экзотической живности.

На званый вечер в «Чез Моник», посвященный отъезду в Африку, хозяйка пригласила всех постоянных клиентов, в числе которых была и Анита. Та выразила Монике свое восхищение: дескать, удивительное мужество та проявила, отправляясь в далекую непонятную страну, в то время как сама Анита боится передвигаться в одиночку даже в таких городах, как Москва и Санкт-Петербург.

— Так, может, вам нужен хороший телохранитель? Могу порекомендовать, — ответила ей Моника.

Так я без малейших усилий со своей стороны нашла нового нанимателя. Работать с Анитой было несложно. У нее в жизни имелась одна цель: заработать как можно больше денег. На пути к этой цели она нередко подвергала себя неоправданному риску, но по большей части они относились к финансовым делам, а о личной безопасности она заботилась очень тщательно. Поэтому я, как ни старалась, так и не могла понять, что заставило Аниту в одиночку бродить около станции метро «Фрунзенская», где до этого она никогда не была и где ей, по моим представлениям, было в принципе нечего делать.

Я не могла до бесконечности избегать общения с полицией — это могло нанести урон профессиональной репутации и ставило под угрозу лицензию. Мне следовало с ними сотрудничать. Если бы я только могла вспомнить хоть что-нибудь из того вечера после посещения бара «Свобода»… Кажется, там была стальная входная дверь с крошечным глазком. Может, за дверью сидел охранник, который докажет, что я ушла из бара, не причинив ни малейшего вреда женщине на улице? Или его показания будут совсем другими?

Я занервничала, и мне пришлось прибегнуть к специальной технике дыхания. Немного успокоившись, я принялась размышлять над другими вариантами развития событий, а заодно и над тем, как найти Паскевича. Я понятия не имела, что думает московская милиция о случившемся и насколько тщательно они собираются искать убийцу гражданки Финляндии. К тому же мне было совсем непонятно, как трактовать звонок с угрозой. Ведь он совершенно ясно указывал на то, что смерть Аниты не была следствием нападения с целью грабежа. Или Паскевич высокомерно считал, что я, как испуганная рысь, забьюсь в нору?

Пожалуй, напрасно я удалила сообщение из памяти телефона: аудиозапись на флеш-карте нельзя рассматривать как доказательство. Известно, что методы ведения дела во многом зависят от личности полицейского. Когда-то я всерьез задумывалась о том, чтобы пойти работать в полицию, но отказалась от этой мысли: из-за моего непростого прошлого мне будет сложно пройти психологические тесты.

Движение — лучшее лекарство. Я натянула спортивный костюм, футболку, кроссовки и достала скакалку. Этот легкий спортивный снаряд, которым в случае необходимости можно кого-нибудь связать, всегда лежал у меня в рюкзаке. Перед началом тренировки заглянула в сарай: стоило проверить, на месте ли дядины спортивные принадлежности, не выбросил ли их Хаккарайнен как ненужный хлам. Гири стояли на прежнем месте, как и старый, сделанный самим дядей пресс для ног. Дядя Яри занимался ежедневно, даже зимой в самый лютый мороз. Сейчас градусник показывал пятнадцать градусов тепла. Взяв скакалку, я прыгала, пока не взмокла. Потом принялась работать с гирями: сначала с легкими, по десять килограммов на каждую руку, затем добавила утяжелители.

В молодости дядя Яри занимался борьбой, даже принимал участие в турнирах муниципального уровня, но в нем начисто отсутствовал тот спортивный азарт, благодаря которому становятся чемпионами. У меня совершенно другой характер. В армии я получала необыкновенное удовольствие, если мне удавалось превзойти товарищей в спортивных соревнованиях, и в Академии всегда была самой крепкой и выносливой женщиной на курсе. Майк Вирту умирал от смеха, видя, как я, чтобы развить силу, бегаю по площадке, взвалив на закорки здоровенного мужика.

Узнай Майк, что я натворила, он бы меня просто убил. Наверное, велел бы сдать диплом. Мои движения замедлились, дыхание сбилось. Я устала. На душе было тяжело. И неважно, сколько килограммов я могу поднять одной рукой, — совершенную ошибку уже не исправить.

За окном прыгала белка, потрескивали ветки. Фрида иногда гонялась за этими зверьками, даже пару раз забиралась на дерево, пытаясь поймать. И напрасно мы с дядей старались ее убедить, что не стоит скакать по деревьям ради маленькой белки, которой все равно на ужин не хватит. Чтобы прокормить рысь, дядя Яри тайно охотился на зайцев даже вне охотничьего сезона. В их компании вообще не особо соблюдали правила, зато добычу честно делили на всех. Помню, с каким восторгом Фрида накинулась на заднюю ногу лося, которого незаконно пристрелил Матти Хаккарайнен. Преподнося нам этот подарок, он усмехался, представляя, как мы с дядей будем грызть жилистое мясо старого лося. Конечно, иногда Майя передавала нам филе или фарш, но по большей части они оставляли все лакомые кусочки себе. Мясо из магазина в нашем хозяйстве вообще было редкостью, его покупали только Фриде. Да и в самом деле, зачем нам мясо, если в озере полно рыбы!

Ближе к вечеру я решила затопить сауну и с восторгом обошла вокруг электронасоса, установленного, видимо, не так давно. Лишь повзрослев, я с удивлением заметила, насколько аскетично мы с дядей живем. Пока я была маленькой, мы легко обходились без особых удобств в доме, и казалось, что так и должно быть. Воду дядя провел, лишь когда я уже училась в старших классах. Тогда же он задумался и насчет электричества — без него не работал проигрыватель.

Вечерами дядя любил слушать группу «АББА». Собственно говоря, Фрида получила свое имя в честь участницы группы. Когда дядя служил в армии, «АББА» с блеском одержала победу на конкурсе Евровидения, и темноволосая солистка навсегда завоевала его сердце. Она была самой красивой женщиной, какую он видел в жизни, и ее именем он решил назвать рысь. У меня здесь не было права голоса. Я долго не могла свыкнуться с иностранным словом, мне было сложно его произнести, но в конце концов я привыкла и даже представить не могла, чтобы нашего зверя звали как-то по-другому.

После сауны я заварила кружку крепкого черного чая и снова попыталась вспомнить, что же, черт побери, случилось в Москве. Бесполезно. Взяла телефон, вставила туда официально зарегистрированную на мое имя сим-карту и набрала номер констебля Лайтио.

— Добрый день, это говорит Хилья Илвескеро. Вы оставили сообщение с просьбой перезвонить. В настоящее время я путешествую по Северной Норвегии, здесь довольно плохая связь. Чем обязана?

Лайтио ответил не сразу. Я придумала путешествие по Северной Норвегии просто так, чтобы прикинуться важной персоной. К тому же это даст мне лишних несколько дней и возможность сделать вид, будто о смерти Аниты я еще ничего не знаю. И если у констебля Лайтио не было приказа о срочном задержании Хильи Илвескеро, вряд ли он сразу бросится устанавливать мое точное местоположение.

— В Норвегии? — В хриплом голосе слышалось удивление. Однако полицейский быстро овладел собой и продолжил деловым тоном: — Вопрос касается вашего работодателя Аниты Нуутинен. Когда вы видели ее в последний раз?

По возможности я всегда предпочитаю говорить правду, поэтому ответила после небольшой паузы:

— Хочу вас поправить: бывшего работодателя. Я уволилась от Аниты Нуутинен. И в последний раз я видела ее в понедельник вечером в Москве. А в чем дело?

— Где и во сколько вы расстались?

Я ответила и пожаловалась на плохое качество связи. Лайтио поинтересовался, каким образом я очутилась в Норвегии. Я рассказала, что по дороге из Москвы вышла из поезда на станции Куовола, где встретилась со своей подругой, и мы отправились на поезде в Йоенсуу. Там взяли напрокат машину и, проведя ночь за рулем, приехали на север Норвегии. И снова спросила, с чем связано такое внимание полиции к моей персоне. Но Лайтио продолжал играть в кошки-мышки.

— Вы были личным телохранителем Аниты Нуутинен. Скажите, ей кто-нибудь угрожал?

— Да, но речь шла скорее об угрозе собственности, а не жизни. У Аниты были небольшие разногласия с ее бывшим партнером Валентином Паскевичем, но мне казалось, что они уже давно договорились.

— Значит, вы не думаете, что на момент вашего увольнения ей грозила опасность?

— К чему вы, собственно, клоните? С Анитой что-то случилось? Она прислала мне несколько сообщений, но я не ответила, так как не хотела портить отпуск обсуждением рабочих вопросов. Так что же произошло?

Тон Лайтио был не слишком любезным, но я старалась отвечать подчеркнуто официально. Он поинтересовался, когда я собираюсь вернуться в Хельсинки, я ответила, что мне надо обсудить этот вопрос со своей подругой.

— Полагаю, вам стоило бы все же вернуться поскорее. Позапрошлой ночью в Москве было обнаружено тело Аниты Нуутинен. Она убита.

По мере сил я изобразила горестное изумление, стараясь не переиграть. В конце концов, я телохранитель, а не истеричная барышня. Пообещав обсудить планы с друзьями и перезвонить, я отключилась, не дожидаясь ответа.

В разговоре я упомянула Паскевича. Полагаю, теперь полиция начнет рыть в этом направлении. Хотя, честно говоря, я вовсе не была уверена в том, что Анита боялась именно его: у нее хватало и других недоброжелателей. Причем не только среди русских, но, возможно, и финнов.

Принадлежавшие ей квартиры она сдавала как русским, на долгий срок, так и финнам, приезжавшим по делам на несколько дней. Однажды я слышала, как она по-фински спорила из-за денег за какую-то квартиру. Насколько я поняла, арендатор не хотел, чтобы его имя упоминалось в налоговой документации, а Анита отказывалась сдавать жилье по «серой» схеме. Она еще тогда сказала, что находится не в том положении, чтобы скрывать доходы. И пригрозила, что, если информация просочится в прессу, собеседнику тоже не поздоровится. Я так и не поинтересовалась, с кем она тогда разговаривала, да она бы мне и не сказала. Разумеется, при желании имя собеседника можно найти в документах, но едва ли здесь шла речь о шантаже.

Я намеренно сказала Лайтио, что путешествую вдвоем с подругой. У полиции имелось негласное указание вежливо обращаться с представителями сексуальных меньшинств, чтобы не заслужить обвинения в нетерпимости. В принципе, у меня был опыт связи с представительницами своего пола. Молодость в Нью-Йорке прошла шумно и весело, я общалась с разными людьми, ни с кем не поддерживая длительных связей. Любовь — крайне опасная штука, это я усвоила с детства и всегда восхищалась людьми вроде дяди Яри, которые могли жить в одиночку. Даже рыси держатся парой только определенное время, а потом самка сбегает и одна вынашивает и кормит детенышей. И если с ней не происходит ничего плохого, как с мамой Фриды, проводит с рысятами около года.

Интересно, есть ли у Хаккарайненов Интернет? Должен быть, ведь чтобы получить положенные по закону дотации от ЕС, финскому фермеру следует заполнить огромное количество электронных бланков и заявлений. Там же я смогу найти странички с новостями на русском языке.

Прихватив большой словарь, я взяла лодку и отправилась к соседям. Вместо старой дядиной посудины со скрипящими уключинами Хаккарайнен недавно купил новую современную лодку. На прежней я и сама бы не поехала — она была связана с плохими воспоминаниями, но, к счастью, ее сожгли на костре в Иванов день. На новой лодке был установлен мотор, но я решила грести. Пришлось немного побороться, прежде чем нос лодки выровнялся и она двинулась в нужном направлении. По воде до дома Хаккарайненов было около километра. Я не сидела на веслах со времен Академии, там мы с товарищами часто плавали по Гудзону вокруг статуи Свободы. Но позже такие прогулки по воде запретили из соображений безопасности, и полиция строго следила за соблюдением правил. Здесь же я за всю дорогу встретила лишь одинокую чайку, которая долго кружила над головой, прежде чем сообразила, что вряд ли я угощу ее рыбой.

У Хаккарайненов было тихо. Наверное, Майя отправилась в лес за ягодами, а Матти прилег вздремнуть после обеда. Во дворе стоял трактор с бороной позади. В это время сбор урожая уже закончен, и фермеры перепахивают поля под зиму. Я вспомнила, как мы с дядей часто помогали Хаккарайнену в разных сельхозработах, и вновь показалось, что я вернулась в детство. Вдалеке на поле паслась лошадь, вокруг бегал тонконогий жеребенок.

На мой стук никто не ответил; тогда я сама открыла дверь и вошла. В сельской местности не принято запираться на замок. В глаза бросилась новая кожаная мебель, которой в мой прошлый визит не было. Еще раз позвала Матти и Майю и, не услышав ответа, прошла в заднюю комнату, где был оборудован домашний офис. Если раньше всю свою молочную бухгалтерию Майя вела в тетрадках, которые по мере заполнения подшивала в большие картонные папки, то сейчас в комнате стоял компьютер, приобретенный, судя по модели, несколько лет назад. Пароля на нем не было, и я без труда вошла в Интернет. Да, пожалуй, следует прочитать соседям лекцию по вопросам безопасности.

Для начала просмотрела финские страницы, но не нашла ничего нового: та же информация, что и в теленовостях. Зато на российских сайтах было много интересного. При помощи словаря я прочитала статьи, в которых Анита была представлена супербогатой финской бизнес-леди, инвестировавшей огромные деньги в коттеджное строительство в России.

Там же была фотография: щелкнув мышкой, я вывела ее в крупном размере и похолодела. Мертвая женщина лежала на асфальте в луже собственной крови; лицо на фото было закрыто черной полосой, но я легко узнала Аниту. Судя по изображению, убийца не довольствовался одним выстрелом, а всадил в нее всю обойму. Новая рысья шуба была совершенно разодрана выстрелами.

Совершенно некстати я подумала: бедные животные, их убили дважды. Сначала охотники застрелили их, чтобы можно было сшить дорогую шубу, а затем пришел и ее черед.

Жуткая картина на экране не отпускала взгляд. Я тоже могла бы убить человека в интересах своей работы. Но так жестоко расправиться с Анитой я бы точно не сумела. Пусть события того вечера выпали из памяти, но из моего оружия выстрелов не производилось, это точно. Однако даже угрозы по телефону не позволяли мне почувствовать себя ни в чем не виноватой. Стало ясно: я должна доказать свою непричастность к преступлению не только констеблю Лайтио, но и самой себе.

4

Выключив компьютер, я вернулась в гостиную, посидела полчаса, но хозяев так и не дождалась. Отправившись восвояси, прошлась до знакомой кобылы с жеребенком: лошадь сразу узнала меня, а жеребенок ласково облизал руки, наверное перепутав их с материнским выменем. В детстве я пару раз сидела на лошади. Разумеется, не на породистом скакуне, а на рабочей кобыле, которая шарахалась от непривычного седла. Погладив лошадей, я отправилась на лодке домой. Без Интернета я чувствовала себя как без рук, однако решила не подключаться через телефон, поскольку знала, как легко по нему выследить человека. «Старайся не оставлять следов, если хочешь остаться незаметным», — учили нас в Академии в Куинсе. Я решила чаще менять сим-карты и жилье, чтобы Лайтио, а заодно и Паскевичу было сложно меня найти.

Плохо, что с Анитой расправились сразу после того, как я с ней рассталась. Похоже, его люди давно ходили за нами по пятам, и кто-то из них мог видеть, как я садилась в поезд Москва — Хельсинки. Возможно, это был один из тех, кто подходил ко мне в баре. Не исключено также, что кто-то из них сопровождал меня в том же поезде до самой Финляндии: если в паспорте стоит виза, билет купить несложно.

Я давно не держала в руках весел, и теперь у меня ныли мышцы. Дома я взяла подходящую емкость и отправилась в лес за брусникой. Ягоды было много, я быстро набрала двухлитровый бидон. Вернувшись, решила помедитировать, чтобы привести мысли в порядок, но ничего не вышло: никакие медитативные техники не помогли освободиться от тяжелых раздумий. В состоянии аффекта или опьянения человек способен совершить непредсказуемые поступки. Анита взбесила меня, и если бы я тогда не ушла от нее, то неизвестно, чем бы все закончилось.

В дядином доме я прожила несколько дней. К счастью, у меня с собой были туристические сапоги и непромокаемая куртка, так что я с удовольствием ходила в лес за грибами. Пришло несколько сообщений от Лайтио с просьбой перезвонить, но я не стала отвечать. Еще раз заглянула к соседям: Майя напекла карельских пирожков и пригласила меня на чай. Матти рассказал, что недавно видел огорченного Сеппо Холопайнена: его бросила жена, которую он несколько лет назад привез из Таиланда, сбежала с каким-то бизнесменом из Куопио. Матти повстречал бедолагу в гостях у Эркки, знаменитого на всю округу производителя самогона.

Сейчас Сеппо Холопайнен был последним человеком, который смог бы меня напугать, но это имя напомнило мне когда-то пережитую ярость и страх. Хотя на самом деле мне стоило сказать спасибо этому человеку: благодаря ему я поняла, что дядя Яри не всегда будет рядом, чтобы меня защитить, и записалась на курсы самообороны, а позже поступила в Академию частной охраны в Нью-Йорке.

В тот темный ноябрьский вечер дядя с другими мужчинами ушел на охоту. Холопайнена они с собой не взяли, поскольку незадолго до этого он во время охоты на зайцев случайно выстрелил в ногу заместителю председателя Совета муниципальных уполномоченных. Скрыть происшествие от полиции, врачей в больнице, а также жены этого заместителя было невероятно сложно и стоило огромных трудов. Охотники дружно твердили, что это была шальная пуля какого-то браконьера, но жена не поверила им и затеяла расследование. Поднялся страшный шум, и хотя дело в конце концов удалось замять, с той поры Холопайнена на охоту не брали.

Я не слышала звука тракторного мотора, когда Холопайнен въехал к нам во двор, потому что слушала Мадонну на полной громкости. Сеппо считал, что раз трактор — сельскохозяйственный инвентарь, а вовсе не транспортное средство, то и не грех сесть за руль, будучи в подпитии. Захватив бутылку самогона, он заехал поприветствовать старого друга Яри, но в доме застал только меня.

У нас в классе все девчонки были без ума от Мадонны, и вот наконец и у меня появилась заветная запись. Я заколола волосы повыше, чтобы походить на своего идола, надела бюстгальтер телесного цвета, фиолетовые колготки и старую кружевную юбку. Наряд завершали найденные на чердаке красные туфли на толстой подошве и высоком каблуке — в них я была чуть не под два метра ростом. Половая щетка на длинной палке служила микрофоном. Когда Холопайнен вошел, из магнитофона лилась песня «Like а Virgin». Дверь была открыта — тогда нам уже не приходилось прятать Фриду.

— О, Хилья, привет, чем занимаешься? Дядя дома?

Я сказала, что дяди нет, но гость, вместо того чтобы уйти, прошел в комнату и уселся в кресло.

— Да ты уже выросла, как я погляжу. Просто красотка, вон какая у тебя грудь! Давай, иди сюда, выпьем по глоточку. — Холопайнен вытащил из нагрудного кармана бутылку самогона и протянул мне.

Я молча смотрела на него, тяжело дыша после бурного танца. Мне следовало пройти в соседнюю комнату и надеть что-нибудь более приличное, но Холопайнен сидел между мной и дверью. Я попыталась боком протиснуться мимо незваного гостя, но он схватил меня и принялся бесцеремонно лапать, прижав животом к столу, так что крышка больно уперлась мне в спину.

— Я помню эти туфли, все парни таращились на твою мамашу, когда она гуляла в них по улице. Ты, видать, в нее пошла… — бормотал Холопайнен, так сдавив ручищами мне грудь, что она выскочила из бюстгальтера.

Затем он задрал на мне юбку. Обычно я могла постоять за себя, но сейчас совершенно растерялась. Мне не хватало воздуха, от ужаса я не могла пошевелиться. Холопайнен попытался засунуть руку мне между ног, но белье так плотно прилегало к телу, что у него ничего не вышло. Тогда он опрокинул меня на пол и навалился сверху, придавив огромным брюхом, и я почувствовала, как что-то липкое и твердое уперлось мне в бедро. Он щекотал мне шею длинными усами и тяжело дышал в ухо, снова пытаясь стащить с меня трусы. Мне показалось, что я сейчас умру. Тогда я на самом деле считала, что если женщина не слушается мужчину, она должна умереть.

Наверное, я бы погибла, задохнувшись под тушей соседа, если бы в этот момент не вернулся дядя. Он был в плохом настроении: загнанному лосю удалось удрать прямо у него из-под носа, из-за чего остальные охотники тоже здорово расстроились. Вид соседского трактора во дворе также не поднял ему настроения: они с Холопайненом не ладили еще со школьных времен, к тому же дядя так и не смог ему простить, что тот убил мать Фриды. Позже дядя говорил, негодяю просто повезло, что рядом оказалась швабра, а не топор или тяжелая кочерга. В итоге тот отделался синяками. Позже Холопайнен утверждал, что вообще ничего не помнит, но иногда так смотрел на меня, что я точно знала: все он помнит.

Разумеется, нам следовало сделать заявление в полицию. Но дядя Яри опасался, что меня могут у него отнять, а я была в таком ужасе, что еще долго вообще не могла говорить на эту тему. Дядя затопил сауну, я вымылась, а потом сожгла в печке все бывшие на мне вещи, кроме маминых туфель. А через несколько дней отчего-то загорелся трактор Холопайнена. Виновный так и не был найден, и лишь я знала, что в ту ночь дядя пришел домой поздно и от его одежды пахло бензином.

После этого я несколько лет и слышать не могла голос Мадонны. Лишь в Нью-Йорке заставила себя купить билет на ее концерт и танцевала с друзьями под песню «Like a Virgin». И еще долго я придумывала различные способы мести своему обидчику. Я так накачала мышцы, что легко могла швырнуть негодяя об землю и переломать ему все кости. Или, например, можно было под пистолетом заставить его кланяться, пока он не наделает от ужаса в штаны.

Но главное, я перестала его бояться. Даже попросила Матти передать ему привет, хотя на самом деле мне было все равно, пусть бы он хоть спился и сдох в канаве. И почему жизнь так несправедлива: мерзкий Холопайнен продолжает ходить по земле, мой дядя Яри — нет.

Хаккарайнены обращались со мной как со старым добрым другом семьи, и благодаря их заботе мне показалось, что прошлое вернулось. Отношений со школьными товарищами я почти не поддерживала: они знали многое из того, что я хотела скрыть, и это было неприятно. После школы я отправилась на курсы телохранителей, а спустя полгода записалась в армию. Когда закон разрешил призывать женщин, я была в числе первых. Прожив всю жизнь с дядей, я привыкла к спартанским условиям, запаху мужчины, к тому, что вместо столовых ножей в кухонных ящиках лежит холодное оружие. Поэтому в армии мне было легко, хотя мы, первые женщины-военнослужащие, привлекали всеобщее внимание. Еще во время службы я узнала про Академию частной охраны в Куинсе, и меня захватила идея поступить туда. То, что заведение находилось в Нью-Йорке, тоже меня устраивало как нельзя более: там я могла затеряться среди чужих людей, никто из которых ничего не знал о моем прошлом. На пути к мечте было только одно препятствие: финансы. Обучение стоило двадцать тысяч марок в год старыми деньгами, плюс дорога, еда и проживание, а у меня таких денег отродясь не водилось.

После армии я устроилась работать сразу в три места, что тоже было не самым лучшим решением: большая часть заработанного уходила на налоги. Я нанялась в охранную фирму, вечерами разносила газеты и рекламные листки, а еще подрабатывала уборщицей на стройке. Поделиться своими планами с дядей я решилась не скоро. Возможно, в глубине души он меня понимал, но вслух все время повторял, что я совершенно напрасно уехала так далеко от дома и живу среди чужих людей. Но что мне светило в родных краях? Возможно, он мечтал, чтобы я вышла замуж за парня из ближайшей деревни и заделалась обычной фермерской женой, хотя прекрасно понимал, что сама я стремлюсь вовсе не к такому будущему.

Мне редко удавалось выбраться домой, и вот однажды дядя Яри позвонил и решительно сообщил, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Но дяде не понравилось в столице. Он тщательно подготовился к визиту: на нем были новые джинсы, за которыми он ездил аж в Куопио, он постригся в приходской парикмахерской и тщательно вымылся дегтярным мылом, которое, на мой взгляд, пахло гораздо лучше, чем дорогой современный парфюм.

Заметив мой измотанный вид, дядя очень расстроился. На этот вечер я поменялось сменой с другим охранником, но на следующее утро мне все равно надо было рано вставать и разносить печатную продукцию. Дядя изумился, узнав обо всех моих работах.

— Неужели в столице так дорого жить, что человек без семьи и детей вынужден горбатиться в трех местах сразу?

Пришло время рассказать дяде о моих планах. Я знала, что он придет в ужас, услышав, что я собираюсь уехать от него так далеко. Он долго молчал, потом встал и принялся шагать по комнате, как загнанная в клетку рысь.

— На твое имя в банке лежит вклад, — произнес он наконец. — Пятьдесят тысяч марок. Его сделала бабушка, мать твоего отца. Она назначила меня распорядителем вклада и велела оберегать от нечистых на руку ухажеров, чтобы с тобой не случилось того же, что с твоей матерью…

Дядя замолчал. Он и так затронул тему, которую в нашей семье было не принято обсуждать.

А у меня даже голова закружилась от его слов. Пятьдесят тысяч марок, и они мои! На такую сумму можно не только поехать учиться, но и позволить себе многое другое, например купить машину или совершить кругосветное путешествие. Дядя Яри рассказал, что бабушка положила деньги в банк на том условии, что без его разрешения я могу их снять не ранее, чем мне исполнится двадцать четыре года. В итоге дядя смирился с моими планами, и я отправилась в Нью-Йорк. У меня была одна задача: окончить Академию с наилучшими оценками. Она была похожа на армию: та же строгая дисциплина, тяжелые физические нагрузки и казарменная жизнь в обществе парней, приехавших с разных концов света. Учеба выковала из меня жесткого и крепкого человека, но внутри я осталась все той же простой сельской девчонкой.

В субботу я собрала вещи и отправилась в путь. Наступило время платить по счетам. И всю дорогу к Йоенсуу меня грызло чувство вины и осознание того, что, оставив Аниту, я совершила самую страшную ошибку в жизни. От этого груза мне не избавиться до конца дней. В поезде я заняла место позади двух веселых подружек и под прикрытием их болтовни и смеха позвонила Лайтио: скоро буду в Хельсинки. Судя по голосу, он опешил от смеха на заднем плане, и я весело извинилась, сказав, что это моя подружка и смех совсем по другому поводу. Затем я принялась нести всякую ерунду, периодически отодвигая трубку от лица, чтобы он услышал стук колес.

— Вы в поезде? — наконец сообразил полицейский. — Во сколько будете в Пасиле? Я бы хотел встретить вас на станции.

Я ответила, что около восьми, умолчав о том, что поезд останавливается и в Тиккуриле, где станция находится прямо напротив центрального полицейского управления. Ничего, пусть прогуляется. В следующий раз изучит расписание электричек более тщательно.

— Буду ждать наверху возле эскалатора. Я в гражданской одежде. Не беспокойтесь, я вас узнаю, видел фотографию в базе данных.

Последняя фраза прозвучала угрожающе. К счастью, у меня хватило времени подготовиться к встрече и все тщательно продумать. К тому же я была совершенно уверена, что не сделала ничего плохого и бояться нечего. Теперь следовало внушить эту уверенность констеблю. Под стук колес я даже немного успокоилась и погрузилась в полудрему, продолжая перебирать в памяти события последнего дня Аниты. Но с кем же она встречалась на «Фрунзенской»?

Трудно будет объяснить причину моей ссоры с Анитой человеку, который и понятия не имел о Фриде. Ведь рысь была для меня не просто домашним животным. Она была для меня как сестра. Фрида выросла почти ручной, но мы ведь не знали, что на самом деле творится у нее в голове. Иногда она видела врага даже во мне или дяде, стоило только дать ей повод. Но она ни разу ни на кого не кинулась, нам всегда хватало ее угрожающего рычания, чтобы понять, если что-то не так.

Я глубже погрузилась в сон, и мне приснилось, что я стала рысью. На коже выросла шелковистая шерсть, на голове появились уши с кисточками, и я, помахивая хвостом, шла по заснеженной тропинке в лес. Иногда, чтобы удержать равновесие, мне приходилось впиваться когтями в лед. Увидев зайца, я бросилась за ним, ощущая себя охотником, а не жертвой.

Я постаралась запомнить это чувство. Когда поезд остановился на станции Пасила, шел сильный дождь. Косой ветер забрасывал воду под навес у перрона, и я быстро промокла. Лайтио было нетрудно узнать: стильный невысокий мужчина в темно-синем блейзере и бейсболке, он, казалось, вышел из американских боевиков и был бы гораздо уместнее на улицах Нью-Йорка, но никак не на промокшей станции в Финляндии. В дополнение образа он носил пушистые темно-каштановые усы. Я пожалела, что не надела туфли на каблуках. Редкий мужчина останется спокойным, когда идущая рядом женщина на голову выше его.

— Добрый день, госпожа Хилья Канерва Илвескеро, она же бывшая Суурлуото! — поприветствовал он меня, с ходу дав понять, что уже детально познакомился с моим прошлым.

Я взяла себя в руки, вспомнив, что я гордая рысь, а Лайтио всего лишь поганый заяц, который до дрожи боится моих когтей и в любую минуту готов удрать. Он был моей добычей, а добыча не может угрожать охотнику. Мы прошли на парковку, и он распахнул передо мной дверь темно-синего «вольво» с объемным багажником — похоже, своего собственного. Вряд ли офицеры уголовной полиции разъезжают на таких дорогих служебных тачках.

Я плюхнулась на заднее сиденье, будто в такси, краем глаза наблюдая, как Лайтио недоуменно пытается разглядеть меня в зеркало заднего вида. По моим расчетам, мы должны были ехать в сторону Туусулантие, но вместо этого он повернул на юг, к району Тееле.

— У меня дома рабочий кабинет, — пояснил констебль, заметив мой удивленный взгляд. — Я сегодня на службе уже невесть сколько просидел, а вам что отсюда, что от конторы до дома одинаково добираться.

Я выругалась про себя. Мне даже в голову не пришло посмотреть его удостоверение. Ну ладно, надеюсь, передо мной действительно констебль Лайтио, а не какой-нибудь проходимец, которому удалось где-то раздобыть телефон с полицейским номером. Длинные пушистые усы скрывали пол-лица, а волос под бейсболкой вообще не было видно. Казалось, передо мной загримированный артист провинциального театра.

За Олимпийским стадионом мы свернули на заставленную автомобилями улицу Урхейлункату и припарковались у бордюра, где каким-то чудом оказалось свободное место. Я поднялась по ступенькам вслед за констеблем и вздохнула с облегчением, увидев на табличке с именами жильцов фамилию Лайтио. Маленький лифт казался слишком тесным для нас двоих, и, когда захлопнулась решетчатая дверь кабины, я почувствовала себя рысью в клетке. Констебль носил черные ботинки с замысловатыми узорами на подошвах и источал густой запах сигар.

На двери квартиры также висела табличка «Лайтио», однако мой спутник открыл другую дверь, соседнюю, и жестом пригласил меня войти. Наверное, черный ход. Мы зашли, внутри еще сильнее пахло застоявшимся сигарным дымом. Констебль снял шляпу, и под ней обнаружилась лысина. Лайтио протянул руку, помогая мне снять куртку, от его прикосновения я вздрогнула. Если бы это видел Майк Вирту, в наказание заставил бы меня не меньше десяти раз обежать квартал, где располагалась Академия.

Констебль снял блейзер, под которым оказалась серая рубашка и галстук в мелкую клетку. Потом распахнул дверь в кабинет, где табачный дым просто висел клубами, стоял стол с придвинутым к нему офисным креслом и коричневая кожаная банкетка, на которую я тут же без приглашения плюхнулась. Лайтио присел к столу, открыл ящик и достал шкатулку с сигарами, после чего извлек одну и с громким щелчком отрезал кончик специальными щипчиками. Сигара была толщиной с банан, и, когда Лайтио сунул ее в рот, я чуть не рассмеялась — до того забавно он выглядел.

— В конторе курить запрещено, мы сами установили такой порядок, — пояснил он, выпуская в мою сторону облако дыма.

Видимо, он разбирался в статьях закона насчет курения и сейчас неуклюже отстаивал право пускать дым мне в лицо. Ну, такой мелочью, как сигара, меня трудно смутить. Во время поездок в Россию я привыкла, что там курят где попало.

Усевшись удобнее, констебль принялся задавать мне вопросы. К моему удивлению, перед ним на столе не было ни компьютера, ни диктофона, лишь бумага для записей.

— Видите, так и приходится заниматься на работе всякой ерундой вроде разговоров, где можно курить, а где нет. А на серьезные дела вроде убийства времени просто не хватает, — усмехнулся он и, с наслаждением затянувшись, запрокинул голову и выпустил дым в потолок. — Послушайте, а вы с вашей подружкой собираетесь официально пожениться? Священники, конечно, это дело не приветствуют…

— А вам-то до этого какое дело?

— Да так, пытаюсь понять, что вы за человек. А с Анитой Нуутинен у вас тоже были отношения?

— Я не сплю с клиентами. К тому же, насколько мне известно, Анита предпочитала мужчин.

— А вы ревнивы?

На этот глупый вопрос я даже не удосужилась ответить. Констебль замолчал, задумчиво пожевывая сигару. Его длинные усы смешно шевелились. Валентин Паскевич тоже носил усы, но у того они напоминали колючую щеточку.

— Значит, вы ездили учиться аж в Америку? А что, всегда носите с собой оружие?

Я с трудом сдержала желание сунуть ему под нос пистолет — такая выходка могла лишить меня лицензии на оружие. Затем он поинтересовался, от кого, собственно, я должна была защищать Аниту.

— Речь шла об общих мерах безопасности. К тому же я говорила, что она побаивалась своего бывшего партнера и любовника, Валентина Паскевича.

— Пас… Как его там? У них были отношения?

— Да, они были вместе много лет. Плохо же вы выяснили биографию Аниты, раз не знаете таких вещей.

— Что надо, то и выяснил. Мне показалось, у этой женщины вообще не было близких друзей, а ее единственная дочь живет за семью морями. С ней связались, она должна приехать в Финляндию к концу недели. Расскажите еще про этого Паскевича.

Не долго думая, я согласилась, сочтя, что лучше мне направить внимание этой ищейки на Паскевича, подальше от себя. И выложила ему все, что знала про этого неприятного типа: и про его связь с Анитой, и про то, как они кидали друг друга по очереди. Лайтио не перебивал, только делал какие-то пометки.

— Так, значит, вы устроились к Аните после того, как она провела своего бывшего любовника. Должно быть, она была необыкновенной женщиной, — сказал он, когда я закончила. — Ну и как, работы хватало? Наверняка случалось драться и стрелять, как и подобает настоящему охраннику? — ехидно поинтересовался он. — А также бить мужиков по морде и по яйцам?

— Да нет, как-то обошлось. Достаточно было моего присутствия.

— Понятно. И она умерла, как только вы с ней расстались. А почему вы так внезапно ее бросили? Подружка приревновала?

— Я была против того, чтобы она покупала шубу из рыси.

От смеха у Лайтио даже усы задвигались.

— Вы и правда считаете, что я поверю этой ерунде? Вы, взрослая женщина, лейтенант в отставке. Сколько вам заплатили за то, чтобы вы ушли? И кто — сам Паскевич или кто-то из его горилл? Тридцать сребреников или ставки выросли?

Я не собиралась рассказывать констеблю о Фриде. Мое прошлое его не касалось.

— Или вы сами справились? Заманили Нуутинен в укромный уголок и прикончили? Да все с вами понятно: сейчас будете строить из себя саму невинность, а стоит вас отпустить, и поминай как звали. И следов не найдешь.

Я и бровью не повела. Эти обвинения не имели под собой никакой почвы, я не совершала того, в чем он меня подозревал. Его слова означали одно: полиция обеих стран понятия не имела, кто на самом деле стоит за этим преступлением.

— Думаю, вы уже изучили телефон Аниты и видели, сколько раз я звонила ей после того, как она была убита. Если, как вы считаете, это сделала я, то зачем мне было столько раз набирать ее номер?

Лайтио снова разразился смехом. Неприятное зрелище.

— Вы что, и вправду держите меня за идиота? Разумеется, для того, чтобы сейчас сидеть и задавать подобные вопросы, якобы доказывающие вашу невиновность. Хотите сказать, что жалеете о своем уходе?

— Да. Я пыталась с ней встретиться, но…

В это время у Лайтио зазвонил телефон. Он взглянул на номер и, повернувшись ко мне, рявкнул:

— Выйдите в коридор. Зайдете обратно, когда закончу разговор. И не вздумайте сбежать, иначе я натравлю на вас всю полицию Хельсинки!

Меня взбесил его тон, но я взяла себя в руки и послушно вышла. В коридоре хотя бы не было так накурено. Я поднялась на пол-этажа и открыла дверь на маленький балкон, надеясь глотнуть свежего воздуха. И, к собственному удивлению, совершенно четко услышала доносящийся снизу голос констебля: он говорил по-английски с сильным акцентом.

— I don’t believe you. It’s all bullshit, and you know that, too. Shut up! I’ll contact Finnish Embassy and our foreign minister.[5]

Наверное, в кабинете Лайтио была открыта форточка, через которую утекал не только табачный дым. Однако интересная информация. Как только закончился разговор, я проскользнула обратно в коридор, тихо прикрыв за собой балконную дверь. И в тот же момент полицейский возник в дверях: раскрасневшийся, тяжело дышащий, вытирающий со лба пот. Вдруг он схватил меня и потащил в кабинет.

— Лапы убери! Или я накатаю на тебя жалобу!

— Да кто тебе поверит! У меня тридцать лет безупречного стажа, ни одного замечания! А ты вообще кто такая? Черт бы побрал таких охранников, которые за несколько марок хоть душу дьяволу продать готовы. Между прочим, московская милиция уже нашла убийцу Аниты. Этот бомж ошивался около станции метро «Фрунзенская». Сегодня утром его нашли в трущобе недалеко, допился до смерти. А у него в кармане кошелек и паспорт Нуутинен.

Я уставилась на Лайтио во все глаза.

— В Аниту стрелял бомж?

— Откуда тебе известно, что в нее стреляли?

— Вы сами мне это по телефону сказали.

— Что ты несешь, я не говорил ничего подобного. Я что, совсем идиот, чтобы рассказывать детали подозреваемому? И, между прочим, в газетах не было ни слова о том, каким образом ее прикончили.

Когда я первый раз говорила с Лайтио по телефону, то прикинулась, будто ничего не знаю. Чтобы он не принялся и дальше ловить меня на лжи, пришлось сказать, что я зашла в Интернет в кафе в Йоенсуу и полазила по российским страницам новостей. Адреса кафе я, разумеется, не помнила.

Конечно, я ни на мгновение не поверила тому, что Аниту убил бомж. Вряд ли в это верила и сама московская милиция. Кошелек еще ничего не значит, да и откуда у бомжа пистолет? Анита за версту обходила места, где обитали такие люди. Дьявол, Лайтио был прав.

— Ах вот как, ты читала новости в Интернете? Да ладно, неужели ты так хорошо знаешь русский, что можешь читать новости? А может, тебе просто позвонили и доложили, что дело сделано?

Лайтио еще пытался меня запугивать, но я заметила, что он устал: спина согнулась, усы поникли. Сигара потухла, он разжег ее снова. Задумался на секунду, потом открыл ящик стола, достал другую и предложил мне. Я отказалась, и он продолжил свои насмешки:

— Что, такие не куришь? Да брось, покури, у тебя ведь есть повод для праздника. А куда ты дела деньги за ее смерть? Положила на счет в какой-нибудь московский банк? Только попробуй выехать из Финляндии, тебя мгновенно задержат, и угодишь за решетку!

Я немного подождала, дав ему покуражиться всласть, потом поинтересовалась, считает ли московская милиция дело законченным. Он кивнул, снова открыл ящик стола, на этот раз достал початую бутылку коньяка и, не удосужившись взять стакан, хлебнул прямо из горла.

— Можешь считать, что тебе повезло, — произнес он наконец. — Иди отсюда и на досуге подумай, что натворила. И благодари Бога, что этого бомжа нашли. Иначе тебя уже задержали бы по подозрению в убийстве. Последнему идиоту понятно, что дело сделано чужими руками, но вряд ли ты сможешь отрицать свое участие! — И он с шумом сделал еще глоток коньяка, пролив пару капель себе на шею.

Я медленно встала, выпрямилась во весь рост, борясь с неудержимым желанием вырвать у него изо рта сигару и потушить о лысину этого милого человека. Однако вовремя сообразила, что, пожалуй, не стоит, если я не планирую провести ночь в каталажке. Не попрощавшись, сняла куртку с вешалки, открыла дверь и быстро спустилась по лестнице. И уже на улице услышала, что Лайтио, высунувшись в окно, кричит мне вслед:

— И не думай, что ты так легко от меня отделаешься, чертова кукла! Мы с тобой еще встретимся на узкой дорожке!

5

Риикка хлопотала на кухне, Йенни не было видно. Бросив рюкзак на пол, я вытащила из него бутылку пива и, открыв ее зубами, выпила половину одним глотком. И лишь потом поинтересовалась, не спрашивал ли обо мне еще кто-нибудь, кроме полиции. Риикка ответила, что все тихо, только раз постучались свидетели Иеговы с проповедью да заходил какой-то русский студент в надежде продать собственные картины. Ему удалось соблазнить своей мазней пожилую соседку, которая не только купила у него одно из произведений, но и пригласила на чай с пирожками и ветчиной. У меня были собственные мысли по поводу этого бродячего художника, и я решила на следующий день заглянуть к пенсионерке и побеседовать с ней. Пожилая вдова будет только рада, если кто-нибудь скрасит ее одиночество, к тому же она всегда угощала пирожками, которые просто таяли во рту.

Перед сном я по привычке осторожно выглянула в окно и осмотрелась. Перед тем как снять эту комнату, я обследовала местность и убедилась, что в окно невозможно выстрелить с улицы. Разумеется, снайпер мог спрятаться и на крыше противоположного дома, но и там все просматривалось насквозь и стрелявший сильно рисковал быть замеченным. Я улеглась, положив в изголовье заряженный пистолет. Соседки и не подозревали, что у меня есть оружие. Разумеется, мне стоило поместить его в специальный металлический ящик, а тот спрятать в платяной шкаф и закрыть на замок, но вместо этого я убрала туда шелковый платок Аниты. От него до сих пор исходил слабый запах ванили и пачули, словно привет из царства мертвых.

Во сне ко мне пришла Фрида. Мы бегали по мартовскому льду, я ловила в проруби рыбу и бросала своей подруге, а та, перед тем как съесть, играла с рыбешками, подцепляя когтями. Вдруг из леса раздался выстрел, и в то же мгновение шкура Фриды оказалась изрешечена дырками, как та шуба, в которой Анита встретила свою смерть. В этот момент я проснулась и услышала за дверью тихий скрежет. Вскочив, я схватила пистолет и взвела курок. И снова услышала негромкий звук, словно кто-то пытается открыть замок неподходящим ключом.

Беззвучно подкравшись к двери, я открыла ее и выглянула в коридор. Навстречу мне распахнулась входная дверь, я вскинула пистолет. Совершенно пьяная Йенни изумленно взглянула на меня и, открыв рот, пронзительно завизжала.

Я кинулась обратно к себе, схватила мобильный телефон, так что в темноте его легко можно было принять за оружие, и прыгнула обратно в коридор.

— Боже, не кричи так, перебудишь весь дом!

Йенни плюхнулась на колени посреди коридора.

— У тебя в руках была пушка!

— Брось, какая пушка? Это мой мобильник! Мне показалось, что кто-то пытается взломать нашу дверь, и я собралась вызывать полицию. Боже, да ты пьяная в дым, ты сейчас не отличишь лося от белки.

Я говорила шепотом, чтобы не потревожить Риикку. Мы наверняка разбудили ее, поскольку было слышно, как скрипит кровать, когда она ворочалась, но она не вышла в коридор жаловаться на шум. Взглянув на Йенни, я поняла, что ее тошнит, и быстро потащила подругу в туалет, подхватив под мышки.

Когда я жила в Нью-Йорке, хозяйка, у которой я снимала комнату, часто возвращалась домой в полубессознательном состоянии. На вечеринках она любила перемешивать крепкие коктейли с кокаином, а после просила меня дать ей что-нибудь солененького и таблетки от головной боли, чтобы уменьшить муки похмелья. Мне удалось снять комнату на Мортон-стрит в районе Вест-Виллидж благодаря Майку Вирту. Хозяйка квартиры приходилась ему двоюродной сестрой, и, зная ее привычки, он просил немного присмотреть за ней. Девушка считала себя большим знатоком современного искусства, неплохо рисовала, мы с ней обошли кучу ночных клубов непонятной направленности. Это были места, где невозможно отличить настоящее от искусственного и никогда нельзя угадать, кто сидит рядом за столиком — женщина или мужчина. Мне нравились заведения, где каждый прикидывался не тем, кем был на самом деле, но, к счастью, я не успела проникнуться этим духом в той же степени, как сестра Майка. Занятия в Академии длились от зари до зари, у нас были уроки по стрельбе, борьбе и самообороне, дорога до дома занимала полчаса в один конец. К тому же мои возможности здорово ограничивал курс доллара, который в те времена стоил гораздо дороже финской марки. Когда я сидела в кафе где-нибудь на Манхэттене, мне казалось, что родные мои края находятся где-то на другой планете. Часто я развлекалась тем, что представлялась случайным знакомым разными именами: сегодня я была Хеленой, на следующий день Аннели, потом Камелией. Для одного я была бедной уборщицей из Финляндии, для другого — художницей из Дании. Где-то в шкафу у меня до сих пор валяется кипа разноцветных визиток. Утром я обычно ускользала от своего нового знакомого, пообещав позвонить, но никогда не держала слова.

Домой в Финляндию я привезла огромный пакет разноцветных таблеток от похмелья. Когда бледная Йенни вошла в комнату, я протянула ей пару пилюль и стакан воды. Моя американская подруга, после буйной вечеринки приняв подобное средство, наутро ничего не помнила. Я надеялась, что с Йенни будет так же.

Мне повезло: так и вышло. В середине дня я вернулась насквозь мокрая, пробегав под дождем добрых полтора часа; бледно-зеленая Йенни сидела на кухне и мужественно пыталась влить в себя стакан сока.

— Привет. Ты решила для разнообразия заехать домой? — произнесла она и снова потянулась за соком.

Взяла стакан в руки, посмотрела на него и снова поставила. Было очевидно, что Йенни и понятия не имеет, кто ее лечил прошлой ночью.

— Риикка сказала, что я тебя разбудила, когда пришла домой в три часа. Сорри. Мы отмечали начало учебного года, и вечеринка немного затянулась…

— Ничего страшного. Мне все равно не спалось. Можно, я тоже налью себе сока? Я потом схожу в магазин, куплю еще. А то у нас в доме, похоже, кроме макарон, ничего нет…

Мне следовало встать на учет на биржу труда, но визит откладывался до завтра, так как сегодня было воскресенье. Я совершенно не собиралась бездельничать три месяца, а хотела как можно скорее найти новую работу. Полистала газеты, высмотрела пару подходящих объявлений. Требовался охранник в аэропорт Хельсинки, и я, включив компьютер, заполнила необходимые документы на сайте.

Шел дождь, и я решила, что соседка, Элли Вуотилайнен, едва ли куда-нибудь уйдет. Пенсионерка вселилась в этот дом одной из первых и была почти как крестная мать для всех новых жильцов. Я часто помогала ей выбивать на улице ковры, пару раз мыла окна. Я позвонила в дверь, и старушка возникла на пороге. На ней был пестрый передник, в квартире пахло свежеиспеченным брусничным пирогом.

— Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! — воскликнула она, всплеснув руками. — Хилья, заходи, пожалуйста! Давно же тебя не было. Сегодня видела из окна, как ты бегаешь под дождем в спортивном костюме. И как ты только не простужаешься?

— Ну почему это я должна заболеть от дождя? — улыбнулась я, заходя в квартиру.

— Ты очень вовремя. Я только что испекла сдобный пирог с брусникой. Мы с родственниками вчера ходили в лес по ягоду, добрались аж до Нууксио. Подожди пять минут, он должен еще немного зарумяниться. Кофе будешь?

Она провела меня в гостиную. Я огляделась. Хозяйка увлекалась росписью по фарфору, повсюду стояли ее произведения. Она с удовольствием их дарила, у меня в комнате тоже было несколько расписанных ею тарелочек. Старушка любила рисовать птиц и цветы, весь украшавший ее квартиру фарфор был яркой веселой раскраски. Я пробежала взглядом по стенам и замерла, заметив новую картину.

— Эту вещь ты купила у русского паренька, про которого мне рассказывали? — поинтересовалась я.

Хозяйка семенила за мной. Эта женщина, ростом не более полутора метров, так же излучала радость, как и ее фарфоровые безделушки.

— Тетя Элли, не стоит пускать в дом незнакомых людей.

— Ты что, считаешь меня совсем беззащитной? Уж поверь, я разбираюсь в людях. Этот Юрий очень хороший мальчик. Мы сразу нашли с ним общий язык. Он рассказал, что днем работает водителем мусоровоза, а ночами рисует. А все полученные деньги отправляет семье куда-то в Мурманскую область, откуда сам родом. Я напоила мальчика кофе и накормила пирогом с ветчиной — у бедняжки был такой голодный вид…

— Элли, почему ты выбрала эту картину?

— Юрий сказал, что она мне прекрасно подойдет по стилю. И действительно, посмотри, она отлично сочетается по тону с обоями и диваном. На самом деле мне больше понравилась картина с лебедями, но Юрий уговорил меня купить эту. Подожди, пойду посмотрю пирог и накрою на стол.

Я подошла ближе. В углу полотна стояла размашистая подпись «Юрий Транков». Вряд ли это было его настоящее имя. Такие полотна продаются у метро в Москве или Санкт-Петербурге. Нельзя сказать, что этот лже-Транков плохой художник: картина была написана смелыми и уверенными мазками, в сюжете чувствовалась динамика. Полотно было небольшого размера — где-то сорок на тридцать сантиметров — и в другое время очень бы мне понравилось: рысь перед прыжком на фоне темных заснеженных скал. Но сейчас я поняла — это не просто картина, это предупреждение, угроза. Я вспомнила хриплый голос в телефоне: «Ты понятия не имеешь, кто стоит за убийством твоего шефа, если не хочешь закончить так же, как рыси, из которых сшили ту шубу…»

За чашкой кофе я задала несколько вопросов о художнике. Соседка вспомнила, что свои картины он возит в сумке на колесиках и просит за каждую пятьдесят евро. Она дала ему шестьдесят, поскольку в кошельке нашлось три купюры по двадцать евро.

— На каком языке вы общались? Он говорит по-английски? Ты же вроде по-русски не понимаешь.

— Нет, мы беседовали по-фински. И он весьма неплохо знает язык, особенно учитывая, что приехал в Хельсинки только прошлой осенью. Очень способный молодой человек.

У Элли Вуотилайнен не было детей, и она с удовольствием брала под крыло молодых людей, с которыми ее сводила жизнь. Я поинтересовалась, не оставил ли Юрий номера телефона или другого способа с ним связаться. Но, кажется, парень был настолько беден, что не мог позволить себе даже мобильника. Я пожурила соседку за то, что она так легко впустила в дом чужого человека, а она обвинила меня в черствости, сказав, что бедняга унес только три куска пирога с ветчиной, да и те она всучила ему почти насильно. Честно говоря, я тоже не думала, что парень когда-нибудь вернется с намерением ограбить пожилую даму. Он должен был передать мне весточку, и ему удалось отлично выполнить свою задачу.

Элли прекрасно рисовала, и я попросила ее набросать портрет Юрия Транкова. Она покачала головой:

— Детка, ты слишком подозрительная. Наверное, это все твоя профессия.

В свое время я рассказала ей ту же байку, что и соседкам по квартире: будто занимаюсь сопровождением ценных грузов и охраной промышленных объектов. Немного поворчав, она все же взяла карандаш, и через некоторое время на бумаге появилось изображение молодого мужчины славянской внешности: худощавого, с длинным лицом, запавшими щеками, высокими скулами и узким носиком, с бородкой, даже скорее щетиной, и короткими бакенбардами.

— Жаль, что у тебя нет его адреса. Ему бы понравился этот портрет. Продашь мне его?

— Что значит «продашь»? Возьми так, если нравится, и отнеси, пожалуйста, половину пирога Йенни и Риикке. Кто из них сегодня так колобродил ночью, что перебудил половину дома? Думаю, что Йенни, ох уж эти мне артистки…

У Риикки был копировальный аппарат, и я сняла несколько копий с портрета Транкова. Сама Риикка мгновенно узнала того, кто недавно стучался в нашу дверь.

— Если еще раз увидишь его, сразу скажи мне. И, ради бога, ни за что не пускай на порог. Передай это Йенни, когда проснется.

— Но почему? Что случилось?

— Не самый приятный тип. К тому же слишком активно бегает за юбками. Лучше держаться от него подальше.

— Он сделал тебе что-то плохое?

— Пытался. Послушай, я не могу всего рассказать. Извини, служебная тайна.

— Ну и работа у тебя. Сначала за тобой гоняется полиция, потом бандиты!

Я попыталась перевести разговор в шутку, намекая на будущую профессию Риикки: дескать, надеюсь, услуги священника мне понадобятся еще не скоро. Потом я отправилась в магазин за продуктами, а вечером решила немного прогуляться в районе вокзала, в надежде узнать что-нибудь интересное. К счастью, Риикка взяла шефство над Йенни и вытащила ее в кино, чтобы немного отвлечь от головной боли. Подружки приглашали меня с собой, но я решила посвятить вечер благому делу и отправилась в город, перевоплотившись в свое альтер эго — Рейску Рясянена. Я придумала этот образ пару лет назад на курсах актерского мастерства. Курсы вел приятель моей американской подруги, Дилан Монро. Однажды я узнала, что он собирается провести мастер-класс в Финляндии, и тут же записалась к нему. Он поставил задачу: придумать некий образ и постараться в него перевоплотиться. Многие принялись воображать себя эстрадными звездами, знаменитыми хоккеистами и генеральными директорами крупных компаний. А я решила стать простым финским парнем, одним из тех, с кем любой из нас в детстве учился в одном классе, гонял в хоккей и дрался во дворе. Рейска носил длинные белобрысые волосы, зачесывая их таким образом, чтобы скрыть небольшую лысину, а для надежности обычно нахлобучивал сверху бейсболку. Завершали образ зеркальные очки, как носили в семидесятые, и пышные бакенбарды. Чтобы брови казались гуще, я мазала их специальным кремом, а еще наносила особое средство, чтобы подчеркнуть поры на носу. По поводу одежды особо ломать голову не приходилось: мы с моим героем по жизни носили спортивные кроссовки, футболки унисекс и обычные джинсы либо растянутые тренировочные штаны. В дядином шкафу я нашла толстовку в серо-коричневую клетку, в которой Рейска выглядел просто неотразимо. В Москве и Петербурге его принимали за финского туриста среднего класса, и женщины определенного пошиба наперебой предлагали свои услуги. У Рейски была необыкновенная походка: уверенная, призванная демонстрировать, что у него на пути лучше не становиться.

Особенно я переживала из-за голоса. От природы у меня довольно низкий голос, тем не менее его трудно выдать за баритон. Поэтому Рейска говорил мало, немного сипел и заикался, но по произношению его было ясно, что он родом из Восточной Финляндии.

Дилан как-то поинтересовался, почему я решила стать именно Рейской — простым финским парнем. Я ответила, что он не представляет ни для кого особого интереса и поэтому не привлекает внимания. По таким парням не вздыхают женщины, а мужчины не считают их опасными соперниками, хотя мой персонаж просто излучал самоуверенность. Он не внушает зависти, а из-за сильно выраженного провинциального выговора производит впечатление деревенщины. При таком, ничего не опасаясь, можно свободно разговаривать на любые темы.

Завершить образ полагалось подходящим запахом. Рейска считал себя модным парнем и пользовался дезодорантом и туалетной водой от Феррари. Поверх парфюма — легкий запах сигарет. Для этого по дороге на остановку я выкурила пару, хотя меня всегда мутило от табачного дыма. Я частенько брызгала на одежду Рейски чем-нибудь вроде бензина, чтобы он как можно сильнее отличался от меня по запаху. Разумеется, я ничего не могла поделать с отпечатками пальцев, но стоило наступить холодам, как Рейска надевал кожаные автомобильные перчатки и почти никогда не снимал их.

Мой герой имел довольно широкое знакомство среди разных типов, шатающихся на привокзальной площади, с некоторыми даже здоровался за руку. Переодетая в мужчину женщина всегда выглядит моложе своего возраста, поэтому обычно я тусовалась среди парней двадцати с чем-то лет. Я подошла к компании, в которой финская речь мешалась с русской; там же, затягиваясь сигаретами, стояли несколько мужчин лет тридцати в кожаных куртках и с короткими стрижками. Несколько минут они искоса изучали меня, потом один подошел поближе.

— Чего хочешь? — спросил он с мягким русским акцентом. — Здесь девочек не продают.

— Да мне и не надо.

— А чего надо? Мальчика? Здесь тоже нет, но за полтинник могу подогнать адресок.

— Да мне и нужен всего один. Русский парень, художник. Он продал моей тете очень красивую картину, я тоже хочу себе такую. Может, знаешь Транкова Юрия? Он работает водителем мусоровоза и по ночам рисует.

На лице у парня отразился тяжелый мыслительный процесс. Ему, привыкшему к городскому сленгу, было сложно понять диалект, на котором говорил Рейска.

— Не, не знаю никакого художника. Но могу поспрашивать. Дай номер, по которому тебе можно позвонить. Покурить не найдется?

Я протянула ему сигарету, он недоверчиво взглянул на пачку. Слишком легкие. Но это были единственные сигареты, которые я могла курить, — кстати, они были довольно дешевые, поэтому прекрасно соответствовали образу Рейски. Пока мужчина прикуривал, я нацарапала на каком-то клочке телефон. Это был номер одной из моих сим-карт, теперь пару дней надо будет не вытаскивать ее из мобильного. И с чего этот русский был со мной так любезен и обещал помочь? Непонятно… Для отвода глаз Рейска перебросился парой слов с другими парнями и отправился наблюдать за привокзальной площадью в ближайший бар, выбрав место у окна. Чтобы не привлекать излишнего внимания, заказал бокал пива.

Сложнее всего Рейске было с туалетом. Я пробовала мочиться стоя, но мне не удавалось добиться того звучания струи, как у мужчин. Писсуарами, разумеется, я не пользовалась, а мужчина, заходящий справить малую нужду в кабинку, выглядит немного странно. Поэтому с пивом следовало быть аккуратнее.

Казалось невероятным, чтобы кто-то из присутствующих знал Юрия Транкова и тем более поделился сведениями со мной. К тому же я понятия не имела, предлагал ли он свои картины еще кому-то, кроме пенсионерки Элли Вуотилайнен. В голове снова возник образ Аниты, лежащей в луже собственной крови. Насколько я помнила, у моей соседки действительно был племянник, только он жил где-то далеко, в Лоймаа. И я очень надеялась, что, обмолвившись про тетю, не подставляю под удар милую старушку, которая пекла замечательные пироги и расписывала фарфор.

В воскресенье вечером на вокзале царила суета: студенты возвращались из родительских домов, солдаты, проведя выходные с семьей, отправлялись к местам службы, фермеры, всласть нагулявшись в столице, торопились домой к хозяйству. Рейска допил пиво и еще раз прошелся по площади. Обычно он чувствовал себя вольготно, так как не привлекал внимания ни бандитов, ни полиции.

Однако, проболтавшись на площади до полуночи, он так и не узнал ничего нового. Русский со своей компанией ушел еще до десяти, и их место заняла веселая стайка подростков: они просидели здесь не один час и совершенно не волновались по тому поводу, что завтра в школу. Рейска еще зашел выпить чаю в ближайшее кафе и тем заслужил право посетить чистый туалет. Ему так никто и не позвонил. В последнем автобусе, на котором мой герой отправился домой, народу было мало, и двое в кожаных куртках на заднем сиденье сразу привлекли его внимание. Было трудно разобрать, на каком языке они говорят, а судя по виду, могли быть как финнами, так и выходцами из Восточной Европы. Рейска расслабленно сидел на своем месте, но Хилья сразу же напряглась.

Мой герой вышел из центральной двери, те двое сошли на той же остановке. Улица была совершенно пустынна, не считая одинокого такси. Рейска, не оглядываясь, уверенно шагал вперед. Мужчины вроде него не боятся нападения на пустынной улице, хотя именно такие чаще всего и становятся объектом случайной агрессии. Рейска не был пьян и совершенно не собирался прикидываться выпившим. Мне не хотелось идти к парадной двери, поэтому я решила пройти через соседнее кафе. Но оно было закрыто: по воскресеньям это заведение заканчивает работу уже в девять. Тогда я достала сигарету и закурила, словно размышляя, куда заглянуть, чтобы выпить последнюю рюмочку на ночь. И в этот момент передо мной возникла парочка в кожаных куртках.

— Эй, парень, угости-ка и нас сигареткой.

Незнакомец говорил по-фински без акцента. При ближайшем рассмотрении эти двое оказались моложе меня, похоже, им едва стукнуло восемнадцать. Я вытащила из кармана пачку и протянула парням. Те молча закурили.

— Чего шатаешься на ночь глядя, выпить хочешь? — наконец прервал молчание один. Его белое прыщавое лицо утонуло в облаке дыма.

— Да не… я просто… Решил вот глянуть, открыта ли кафешка… — ответила я и направилась прочь от подъезда своего дома.

У меня не было с собой оружия, и я совершенно не хотела ввязываться в драку. Рейска, в отличие от Хильи, не владел приемами дзюдо, и я не собиралась демонстрировать им навыки, неподобающие моему персонажу. К тому же при более близком контакте они могли понять, что я не мужчина, и трудно сказать, какая реакция за этим последует.

— Придурок, — произнес кто-то из них мне в спину. — Ты мелкий трусливый придурок.

Возможно, Рейска бы оскорбился и кинулся на обидчика с кулаками, но умная Хилья решила впустую не рисковать и бросилась от них наутек. Я забежала в знакомый двор и спряталась за поручнями, на которых хозяйки выбивают ковры. Парни ринулись было за мной, но быстро потеряли след и пошли своей дорогой. Я просидела в укрытии с четверть часа, потом осторожно вышла, огляделась и отправилась домой. Я не решилась войти в квартиру в обличье Рейски, хотя свет был погашен и все, похоже, легли спать. Сорвала усы и бакенбарды и, прокравшись в ванную, смыла остатки грима и запах мужчины. Спустя некоторое время после смерти дяди Яри из нашего дома выветрился запах охотника, сопровождавший меня все мое детство. Я долго скучала по этому запаху и сейчас, лежа в постели, пыталась вспомнить его. И, воскресив в памяти, спокойно уснула.

Телефон молчал до утра. Я позавтракала, съев целую тарелку гречневой каши и запив ее половиной пакета томатного сока. Затем вышла из дома и села в трамвай, идущий в Хаканиеми. Мне и раньше приходилось бывать на бирже труда, и эти визиты никогда не доставляли особого удовольствия. На этот раз я догадалась взять с собой книгу, бутылку воды и пару бананов. После двух часов ожидания меня наконец пригласили в кабинет. За столом сидела женщина пенсионного возраста в очках с такими сильными диоптриями, что ее глаза казались неправдоподобно огромными. Я назвала свое имя и вкратце изложила трудовую биографию.

— Причина увольнения?

— Разногласия с работодателем.

— Трудовое свидетельство получили?

— Нет.

— Надо взять, иначе возникнут трудности с устройством на новое место. Следует также получить рекомендательные письма.

— Не получится. Моего бывшего работодателя нет в живых, — сказала я и тут же раскаялась в своих словах.

Ну что мне мешало подделать необходимые документы? И тут же разум услужливо ответил на мой вопрос: старший констебль Лайтио мешал. Ведь я по собственной глупости искренне рассказала ему, почему ушла от Аниты. Вряд ли полицейский будет рыться в документах биржи труда, но природная честность не давала мне солгать там, где это не было жизненно необходимо.

— Нет в живых? — На унылом лице служащей мелькнул интерес. — А что это с ним случилось?

Я что-то пробормотала, подписала необходимые бумаги и ушла, пообещав явиться по первому вызову. Мне не составило бы труда найти работу, например, уборщицы, и я без проблем пошла бы мыть полы, если бы у меня на счету не было суммы денег, выражаемой трехзначной цифрой. Посещение биржи труда тоже было чистой воды формальностью. Оно давало полиции и тем, кто мог следить за мной, уверенность, что я занята исключительно поиском работы и не собираюсь ехать в Россию, чтобы самостоятельно расследовать убийство Аниты. Я и на самом деле не собиралась уезжать из страны. И находясь в Финляндии, можно попытаться распутать это дело. Наверное, я так никогда точно и не узнаю, кто стрелял на самом деле, но хотя бы буду уверена в том, что это была не я. А что, если мне так и не удастся доказать это?

Пожалуй, стоит на некоторое время уехать в деревню. Вернувшись в квартиру, я упаковала вещи в небольшой рюкзак и отправилась на остановку. В автобусе слышалась в основном шведская речь, и мне снова вспомнилась Моника. В деревне не было Интернета, ближайшее место, где можно было выйти в мировую паутину, был деревенский дом культуры, который, согласно расписанию, был открыт всего раз в неделю. От соседей я старалась держаться подальше. В ближайшем домике жил родственник домовладельца, которому я платила аренду; пару раз он мне предлагал помощь, но отстал после того, как я довольно грубо отказалась.

Я вытащила на белый свет свой старый велосипед: нарочно выбрала эту развалину, чтобы никто не покусился на мое транспортное средство. Заехала в магазин, купила килограмм помидоров, пару бутылок пива и решила вернуться по дорожке вдоль берега. Колеса проваливались в песок, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы удержать равновесие. Последний подъем дался с трудом, поскольку на руле не было переключателя скоростей, я даже привстала, чтобы не упасть. Чертыхаясь, поднялась на гору.

Я подъехала к домику, не торопясь обошла вокруг, заглянула в окно. На первый взгляд все было по-прежнему, как и три недели назад. Выключила сигнализацию и вошла. Сбросила кроссовки, включила холодильник и сунула в него пиво. И отправилась искать лопату.

В начале лета Анита дала мне какие-то бумаги. Оригиналы документов она оставила себе, но попросила снять копии и спрятать в надежном месте. И я нашла такое место.

Участок, на котором стоял дом, был довольно каменистым. Кто-то еще до меня положил вдоль участка булыжники, обозначив таким образом тропинку. Я, в свою очередь, тоже набросала несколько куч из камней, песка и земли. Остановившись возле одной из них, я на секунду задумалась и принялась копать. Вскоре лопата со звоном стукнулась о металл. Я наклонилась и вытащила стальную коробку — небольшой сейф. Но долго радоваться не пришлось. Я понятия не имела, как открыть кодовый замок.

6

В свое время я сама советовала Аните не относиться легкомысленно к выбору кода и придумать непредсказуемое сочетание цифр: не использовать дату рождения, номер телефона или цифры, соответствующие буквам алфавита. Для кода подходит только случайный набор. Нужно было шесть двузначных чисел, и я даже не могла представить, сколько существует вариантов их сочетаний.

Я нашла старую кочергу, водрузила сейф на камень и, размахнувшись, ударила изо всех сил. Грохота было достаточно, но толку — ноль, лишь маленькая царапина. Еще пара попыток тоже не дали результата.

— В таких случаях следует использовать мозги, а не грубую физическую силу, — часто говорил Майк Вирту и оказывался прав.

Я перенесла сейф в дом и решила заняться им, немного отдохнув и приведя себя в порядок. Достала из холодильника запотевшую бутылку пива и растянулась на диване. В последнее время я часто раздумывала над тем, кто мог знать о моем уходе от Аниты. Получается, за нами все время следили, возможно, при помощи «жучков», которые я, несмотря на ежедневные поиски, так и не обнаружила. Да, немного же я стою как профессионал…

Меня начало трясти. После того странного вечера в Москве я осмотрела себя самым тщательным образом, но неужели все же не заметила, что мне в тело вживили какое-то микроустройство? От ужаса я покрылась красными пятнами, кожа зачесалась. Сбросив с себя одежду, я побежала в ванную и, сорвав со стены самое большое зеркало, какое только было в доме, принялась себя рассматривать со всех сторон. Затем взяла косметическое зеркальце и принялась изучать свою кожу сантиметр за сантиметром. Ни шрама, ни пятнышка. Расчесывала волосы до тех пор, пока не заболела голова, — тоже ничего. Схватила металлоискатель и обследовала все тело, даже залезла в рот, изучила каждый зуб. У меня было всего две пломбы, и выглядели они по-старому. Натянула хирургическую перчатку и обследовала себя изнутри. Ничего нового. Еще раз перетряхнула все вещи, которые у меня были с собой в баре «Свобода». Возле кожаной куртки металлоискатель подал сигнал, но виной тому были кнопки и молния. Прощупала все швы; в районе плеча обнаружилось небольшое уплотнение. Я отпорола рукав, но нашла лишь запасную кнопку, застрявшую между кожей и подкладкой. Чувствуя себя идиоткой, я все же выбросила ее подальше.

Я ни на секунду не поверила версии, что Аниту убил бомж, но и впадать в истерику и придумывать тайные союзы и масонские заговоры тоже не собиралась. И едва ли милиция была подкуплена. Просто кто-то счел, что, если подкинуть готовое решение в виде бомжа-алкоголика, вряд ли дело будут серьезно копать дальше. Московская милиция была перегружена проблемами и нераскрытыми преступлениями, и мне не верилось, что грубый констебль Лайтио или даже улыбчивый министр иностранных дел смогли бы заставить ее бросить все силы на раскрытие убийства какой-то финской гражданки.

Находясь в России, я пыталась изучить тот феномен, который в литературе называют русской душой, но поняла, что это совершенно бесполезно. При первой встрече русские казались самыми очаровательными дружелюбными людьми, несколько слов на родном языке легко открывали дорогу к их сердцу. Но некоторые вещи при них обсуждать не стоило. Многие финны искренне считали, что мы должны благодарить своего восточного соседа, поскольку без него до сих пор жили бы под шведами. И за то, что Советская Россия подарила Финляндии независимость.

Когда я жила в Штатах, мы часто беседовали о том, почему во время войны Финляндия выступала на стороне Германии. Я пыталась объяснить своим американским друзьям, что на тот момент у нас был небольшой выбор: Сталин или Гитлер. Я бы не взяла на себя смелость утверждать, что тогда Финляндия сделала правильный выбор, став союзником Германии, но, с другой стороны, в одной упряжке со Сталиным мы на долгие годы попали бы за железный занавес, как это произошло с прибалтийскими странами.

Включив телевизор, я принялась листать каналы и остановилась, увидев знакомое лицо.

Выступала депутат парламента Хелена Лехмусвуо. Она входила в число постоянных посетителей ресторана Моники, была хорошо знакома с хозяйкой и поддерживала ее проект в Мозамбике. Хелена работала в области прав человека и свободы слова, но после того, как вслух сказала, кого считает организатором убийства Анны Политковской, получила прямое распоряжение от руководителей страны закрыть рот. Теперь она комментировала приказ Путина вывести войска из Грузии и размышляла над словами президента России, что он-де считает развал Советского Союза страшной геополитической трагедией. Лехмусвуо выступала против строительства ядерных электростанций и критиковала зависимость финнов от российских энергоносителей. Она говорила очень уверенно, как и присуще человеку из большой политики, и я решила послушать ее еще.

— Финляндии следует перейти к программе энергосбережения и таким образом уменьшить свою зависимость от восточного соседа.

Когда ведущий задал ей вопрос о национальной конкурентоспособности и грядущем кризисе, у меня запищал телефон: пришло текстовое сообщение. На экране высветился номер соседки-пенсионерки: она писала, что на днях вроде бы снова видела возле нашего дома Юрия Транкова.

У меня похолодело в животе. Неужели эти подонки станут угрожать тем, кто живет со мной в одном доме? Разумеется, выяснив мой адрес, они узнали, что в квартире я не одна, и использовали картину с изображением рыси в качестве черной метки.

Я сунула в холодильник недопитую бутылку пива, спрятала сейф в подпол сауны и быстро вышла. Вскарабкавшись на вершину ближайшей скалы, огляделась. Моросил дождик, вдали виднелось серое, как волчья шкура, море. Надо мной с криками пролетела стая гусей, не меньше тридцати крупных птиц. Осень, птицы улетают на юг, и я вполне могла прикинуться орнитологом, наблюдающим за их повадками. Или грибником, который решил провести отпуск на даче, чтобы всласть нагуляться в лесу и пособирать грибов. В грибах я разбиралась хорошо, спасибо дяде Яри.

Мы с дядей вели спокойную жизнь, размеренный ход которой прервался лишь однажды. Тогда я училась во втором классе, и учительница физкультуры организовала в школе спортивный клуб. Я не могла его посещать, поскольку занятия проводились в четверг после уроков, а во второй половине дня автобус в сторону нашего дома уже не ходил. Сама учительница жила в нескольких километрах от школы и однажды вызвалась подвезти меня. Наверное, пожалела бедную девочку, которая росла без матери, часто ходила в разных носках и у которой пуговицы на платье всегда были пришиты белыми нитками. Мы играли в лапту, забирались наперегонки на канат, нам было весело. А после учительница подвезла меня до дома и высадила из машины, явно ожидая приглашения зайти. Мне очень хотелось показать ей Фриду, но я знала, что дяде это не понравится. Я вежливо поблагодарила и объяснила, где лучше развернуться. Затем вбежала во двор, оглядываясь в поисках Фриды.

За дверью меня поджидал дядя, и никогда раньше я не видела его в такой ярости. Он покраснел, кончики усов дрожали от возмущения.

— Это еще что такое? Что ваша учительница делала в нашем дворе?

— Она подвезла меня после занятия в спортивном клубе. Ну, помнишь, я тебе про него рассказывала… Я думала, тебя нет дома…

Я заплакала от страха, потому что никогда раньше не видела дядю таким злым.

— У нас кончились дрова, и мне пришлось задержаться. К счастью, я вовремя услышал звук мотора и успел спрятать Фриду! Ты что, не понимаешь, рысь — это наша с тобой тайна! И никто не должен про нее знать, иначе ее заберут и отвезут в зоопарк или вообще убьют.

Теперь я зарыдала в голос. Я не хотела, чтобы с Фридой что-то случилось.

— Никогда больше не пойду в этот клуб, — произнесла я сквозь слезы.

Дядя Яри довольно быстро пришел в себя, но еще несколько раз за вечер повторил мне, что я никому никогда не должна ничего рассказывать про рысь, это наша общая тайна.

Когда на следующий день учительница спросила, пойду ли я в четверг на спортивное занятие, я ответила отрицательно.

— Почему нет, малышка? Я могу снова подбросить тебя домой на машине.

— Нет, не могу и все. Это тайна.

— Какая тайна? — Она озабоченно нахмурилась. — Ты можешь рассказать все тайны мне, я никому о них не скажу.

— Нет, не могу. Это наша с дядей Яри тайна.

Учительница всплеснула руками и нервно прижала ладонь ко рту.

— Бедняжка! Ваша общая тайна… Да что ты, об этом очень даже стоит поговорить. Когда тебя в последний раз осматривал школьный врач? Бедная девочка… Что же мне с тобой теперь делать!

Меня удивила ее реакция. Затем она стала задавать мне уж совсем странные вопросы:

— И на какую букву начинается эта твоя тайна? Хотя ты же еще совсем маленькая и, наверное, не знаешь таких слов…

— Каких слов? — Я совсем растерялась. Почему я не знаю слова «рысь» и что в нем такого особенного? — Мне надо бежать, а то автобус уйдет.

Я пыталась найти повод, чтобы уйти. У меня на руках было несколько царапин от когтей Фриды, но они уже совсем зажили, и я никак не могла понять, зачем их показывать школьному врачу, который приходил по вторникам. У него были холодные руки, и от него исходил странный запах. Мы боялись его, хотя прививки нам сделали еще в прошлом году. А причину непонятного запаха я поняла лишь несколько лет спустя: врач пользовался просроченной туалетной водой, которая, видимо, испортилась еще в супермаркете.

В пятницу, увидев в школе доктора на несколько дней раньше положенного срока, мы испугались. На моей памяти он лишь однажды нарушил расписание: тогда у моего одноклассника Ханну Хаккарайнена нашли вшей, и учительница внимательно осмотрела каждого из нас. В то время я училась в первом классе и еще несколько недель проверяла голову в поисках вшей. Но на этот раз врач пришел за мной. Он призывно махнул мне рукой и быстрым шагом отправился в свой кабинет. Я послушно плелась следом. В кабинете он повернулся и строго взглянул на меня:

— Ты говорила, у вас с дядей есть какая-то общая тайна. Скажи мне, эта тайна причиняет тебе боль?

— Нет. — Я изумленно уставилась на него. — Она такая хорошая, такая милая… Иногда только царапается, но редко и случайно… — Я задрала рукав и показала несколько почти заживших царапин выше локтя.

— Царапается? — Он недоуменно взглянул на шрамы. — Послушай, Хилья, ты сейчас разденешься, и я тебя осмотрю.

Он указал мне на ширму и велел пройти туда, а сам оторвал от рулона кусок бумаги и положил вместо простыни на старую кушетку, на которой собирался меня обследовать.

— Зачем мне раздеваться? — Я не понимала, по какому праву этот человек заставляет меня снять одежду: ведь у меня даже не болело горло и кашля не было.

— Раздевайся! — грозно прикрикнул он.

Шестиклассники рассказывали, что однажды врач велел им снять штаны и осмотрел причинные места. Но только у мальчиков…

Я начала медленно снимать одежду — в кабинете было холодно.

Под джинсами у меня были толстые красные колготки, а под ними розовые трусики, немного порванные по шву. Я сняла колготки и осталась в одних трусах. Врач осмотрел меня и поинтересовался, откуда такие шрамы.

— У нашей кошки довольно дикий характер, — немного помолчав, ответила я.

Я говорила правду, ведь рысь — тоже кошка.

— Ах вот оно что… Кошка… Серьезные, однако, когти у твоей кошки. — Он как-то странно сглотнул, неприятно двигая кадыком. — Давай-ка снимай трусы и ложись. — Он махнул рукой в сторону кушетки. — Я должен тебя осмотреть. Да, неудобно, здесь даже нет нормального гинекологического кресла. А ну-ка раздвинь ноги и подними их.

Мне это не понравилось, но я решила его послушаться. Однако когда он принялся запихивать в меня какой-то холодный металлический предмет, я не выдержала и, завизжав, лягнула его в нос. Он выпустил инструменты и схватился за лицо. Потом снова попытался меня осмотреть, но я опять заорала и, вывернувшись, укусила его за руку. В конце концов доктор сдался. Потирая укушенную руку, он велел мне одеться и идти обратно в класс. На этой перемене нас обычно кормили, и после пережитого мне ужасно хотелось есть. Но изверг не пустил меня вместе со всеми в столовую, а, велев ждать в коридоре, пошел за учительницей.

— Мне не удалось ее осмотреть. Она орала и брыкалась как сумасшедшая. Даже укусила меня. Ну да что с нее взять, с такой наследственностью. Вам не кажется, что она представляет опасность для окружающих?

— Да нет, я бы не сказала.

— Придется доставить ее в больницу и обследовать там. При необходимости на нее наденут смирительную рубашку. Вы сможете отвезти ее на этой неделе?

— Да, в младших классах в понедельник и пятницу занятия заканчиваются в час дня.

— Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик, привозите ее в понедельник. Я договорюсь о приеме. Должно быть, раз она так орет и брыкается, дело и впрямь нечисто. Надо сообщить в органы социальной опеки, пусть заглянут к ней домой. Эту семью курирует Пирьё Койстинен.

У врача неприятно дернулась верхняя губа, и он потер место, куда я ему угодила ногой. Учительница, изумленно подняв брови, проводила меня в класс. На обед был гуляш, и, поскольку остальные уже поели, мне досталась гуща со дна и пара хороших кусков мяса. Одноклассники пытались выспросить, что случилось и почему ко мне вызвали врача, но я молчала. Меня страшно взбесило то, что делал доктор, но я решила ничего не рассказывать дяде Яри. Дядя мне как-то говорил, что между ногами у каждого находится его личное местечко, которое никому нельзя показывать и давать трогать. Он не объяснил почему, а я не стала спрашивать. Раз дядя сказал, значит, так оно и есть. Я была страшно горда тем, что сохранила нашу тайну, несмотря на все, что пришлось пережить. Стоило вспомнить противные руки и холодные инструменты врача, как меня снова начинало трясти. При чем тут упомянутая доктором наследственность? Насколько я знала, наследство получают, когда кто-то умирает, наверное, с наследственностью то же самое?

За выходные я благополучно забыла о случившемся. Мы с дядей ходили на подледную рыбалку и наловили кучу окуньков. Дядя развел на берегу костер и сварил очень вкусную уху, а Фрида играла с живыми рыбешками, которые мы ей подкидывали. Лишь в понедельник утром я вспомнила, что врач велел отвезти меня на обследование в больницу. Утром я погладила Фриду и прошептала ей на ухо, что никому ничего не расскажу, а потом отправилась в школу. В автобусе мне вспомнилось, что кто-то рассказывал про «сыворотку правды». Мол, есть такое лекарство, от которого человек начинает говорить правду, даже если сам того не хочет. И я решила, что лучше умру, чем дам сделать себе такой укол.

В этот день у нас был урок математики, закон Божий и два урока домоводства. На уроке закона Божьего нам рассказывали о братьях Сепетеус. Эту историю частенько повторял дядя Яри после пары бокалов пива. Как звали отца этих парней? Интересно, а учитель сам знал?[6] На перемене мы лепили снежную крепость. Стояла влажная зимняя погода, и снег, казалось, сам превращался в снежки, снеговиков и замки. Дальше был урок математики. Математика мне всегда давалась легко, и я очень любила ею заниматься. Дядя Яри научил меня считать на спичках, и я легко освоила таблицу умножения. А на уроке домоводства я вышила небольшую салфетку. Я выбрала толстую холстину и изукрасила ее коричневыми и желтыми крестиками. Другим не нравилось это сочетание цветов, но я решила, что постелю салфетку под миску Фриды, и этот узор будет отлично сочетаться с пятнами на ее шкуре. Про больницу я вспомнила только в конце последнего урока и опять подумала, что ни слова не скажу про рысь, пусть хоть на части меня порвут своими железяками. Я даже уколола себя иголкой в руку и мужественно вытерпела боль без единого звука. Ради Фриды я была готова на что угодно.

По дороге в больницу учительница снова принялась задавать странные вопросы. Она интересовалась, спим ли мы с дядей Яри в одной комнате и ходим ли вместе в сауну. Целует ли меня дядя? Я ответила, что дядя каждый вечер перед сном целует меня в щеку. А в парилку, разумеется, мы ходим вместе, ведь от жара может закружиться голова, и поэтому кто-то должен быть рядом.

— А ты целуешь своего дядю только в щеку или еще куда?

Я наморщила лоб и вспомнила, что однажды, когда мы играли в короля и придворных, я поцеловала его руку. Это было давно, много лет назад, но учительница настойчиво продолжала выспрашивать, в какие еще игры мы обычно играем. И попросила объяснить, что это за игра в королей и придворных. Я вспомнила: стояла зима, в доме было прохладно, и дядя достал из шкафа большую теплую шаль, такую красивую, что я решила — когда-то она была королевской мантией. Вырезав из картона корону, я водрузила ее на дядю и попросила его немного побыть королем. Мы поиграли, и, как положено в сказке, я поцеловала королю руку. Но вскоре во двор на старом мотоцикле въехал сосед Хаккарайнен, и игра закончилась.

— Прошу тебя разговаривать с врачом вежливо и отвечать на все его вопросы. Ведь врач — начальник всех болезней, — предупредила меня учительница, когда автомобиль остановился.

Больница располагалась в длинном белом одноэтажном здании. Совсем рядом возвышалась огромная черная заводская труба. Учительница взяла меня за руку, и мы направились по длинному коридору. Она уверенно шла мимо дверей с номерами, лишь однажды уточнила дорогу у проходящей медсестры. Пахло чем-то странным, как в комнате у старой тетушки Кауппинен. Врач оказался пожилым мужчиной с торчащими из ушей седыми волосками и длинными усами. Я подумала, что в случае надобности можно будет за них как следует дернуть. Рядом сидела женщина. Ее звали Пиркка, и она иногда приходила к нам домой проверить, есть ли в холодильнике еда и нормально ли я питаюсь. Со мной она всегда разговаривала тихим ласковым голосом, но дядя Яри боялся ее, перед очередным визитом тщательно прибирался и покупал дорогие апельсины.

Учительница с врачом велели мне посидеть, а сами вышли в соседнюю комнату. Я с любопытством рассматривала кабинет: стол, стул и необыкновенную кровать на колесиках. Затем врач с Пирккой вернулись, оставив учительницу в коридоре, и врач велел мне раздеться.

«Начальник всех болезней, — подумала я. — Наверное, он, как Иисус Христос, умеет воскрешать людей из мертвых». Дядя говорил, во имя Христа на земле совершалось много плохих дел, хотя сам Иисус был очень хорошим человеком. И меня вот теперь заставят рассказать про нашу рысь. Ничего не выйдет! Я разделась, размышляя о том, умеет ли врач, как Господь, видеть людей насквозь.

И снова доктор спрашивал меня про шрамы, и опять я повторила, что у нас живет кошка с плохим характером. Потом он заметил на моей руке след укола, и пришлось рассказывать про вышивание на уроке труда. Затем мне велели подняться на странное кресло, у которого были подставки для ног по обе стороны от сиденья. Я была такой маленькой, что ноги едва доставали до этих странных железных штук. Наверное, доктор решил поиграть в индейцев, потому что привязал меня за щиколотки к этим подставкам. Я вспомнила книжку, которую мне дядя читал вслух, про одного белого, которому пришлось жить среди индейцев. И он видел, как местные жители для забавы привязывали белых к брюху лошади и пускали ее вскачь. Наверное, врач решил, что это кресло похоже на лошадь. Он набросил мне на живот легкое покрывало, и это оказалось очень кстати, поскольку в кабинете было прохладно.

— Расслабься, закрой глаза и представь, что ты лежишь на солнышке на берегу озера или на полке в теплой сауне, — произнес он медовым голосом, но я была настороже.

Наверное, он пытается усыпить мое внимание, чтобы сделать мне укол сыворотки правды. Я заметила в руках у доктора такую же странную металлическую штуку, которую в меня пытались засунуть в школе, и снова завизжала и задергалась, пытаясь освободить ноги, но они были крепко привязаны к подставкам. Я больше не хотела играть в индейцев. Пиркка молча сидела в углу, глядя на меня. Доктор не пригласил ее играть с нами.

— Хилья, пожалуйста, перестань шуметь. Если ты не успокоишься, мне придется привязать руки тоже. И сделать укол успокоительного лекарства.

Я сразу сообразила, что он собирается вколоть мне сыворотку правды, и пообещала вести себя хорошо. Он сунул внутрь меня эту металлическую штуку с зеркальцем на конце, но на этот раз она была не такой холодной и противной, как тогда в школе.

— Умница девочка, — сказал мне врач таким же тоном, каким сосед Хаккарайнен обращался к лошади, положив ей на спину седло.

Он вытащил эту штуковину и тут же засунул в меня что-то теплое и резиновое, кажется руку в специальной перчатке. Но мне уже было все равно. Я ничего им не рассказала, я не выдала Фриду!

Наконец врач освободил мои ноги и попросил перевернуться на живот. Я с опаской послушалась: в таком положении я не видела его рук. Он осторожно потрогал мне попу, потом натянул на нее одеяло и спросил:

— Ну и как тебе живется с дядей Яри? Хорошо?

— Очень хорошо!

— И у вас есть общая тайна? Она касается того, что у дяди в трусах?

— Нет! Разве бывают такие идиотские тайны? — Я даже расстроилась, что доктор оказался совсем дураком.

— А он не делает с тобой ничего плохого?

— Нет! У меня самый лучший на свете дядя! — От возмущения я даже привстала с кресла, прикрываясь одеялом. — Да сделайте мне хоть сто уколов этой сыворотки, я вам все равно ничего не скажу! Наша тайна вас не касается!

Я страшно разозлилась от этих глупых разговоров. О таких вещах шептались только глупые мальчишки на перемене, зачем доктор принялся обсуждать со мной всякую ерунду?

— Я всегда говорила, что Яри Илвескеро прекрасно заботится о своей племяннице, — подала голос Пиркка из угла. — Разумеется, я бы заметила, если бы что-то было не так.

— Да, вы правы. — Доктор вздохнул. — С девочкой все в порядке. — И повернулся ко мне: — Одевайся, я попрошу принести тебе мороженое. Ты какое любишь?

— Ванильное, — радостно ответила я.

У нас дома не было морозильной камеры, поэтому дядя редко баловал меня этим лакомством. Врач и Пиркка вышли, и я, одевшись, снова начала представлять, будто попала в плен к индейцам.

Вскоре вернулась медсестра, принесла мне мороженого и лимонада. Я вытащила из рюкзака книжку, ибо, несмотря на замечания взрослых, обожала читать за едой. Тут снова раздался стук в дверь, и в кабинет вошла учительница. У нее был встревоженный вид: глаза покраснели, губная помада размазана.

— У вас дома никого нет. Где твой дядя?

— Думаю, пошел к Хаккарайненам. Они просили помочь починить крышу коровника.

— К каким конкретно? У вас там полдеревни Хаккарайненов.

— У них еще лошадь, ее зовут Сома, — принялась объяснять я. — Я на ней даже каталась два раза, но она не любит ходить под седлом. Но она меня не сбросила, потому что она хорошая девочка, и я тоже.

Подумав немного, я вспомнила, что соседа зовут Матти. Учительница сказала, что, если дядя дома, она отвезет меня. Пиркка поехала на своей машине следом за нами.

В этот момент я заволновалась. Успеет ли дядя спрятать Фриду? Никто не должен видеть нашу рысь. Я переживала всю дорогу, сидя позади, а около дома разревелась. Я быстро вбежала на задний двор и огляделась — Фриды не было.

— Хилья, подожди на улице. У нас с твоим дядей взрослый разговор, — строго сказала мне учительница, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Дверь распахнулась, на пороге стоял дядя. У него снова было сердитое лицо: наверное, он подумал, что я все-таки рассказала про Фриду учительнице. Но тем не менее, увидев меня, он улыбнулся и только собрался обнять, как Пиркка шагнула вперед и велела мне остаться за дверью.

Я направилась в сторону сауны. Хорошо бы в чане нашлась теплая вода — мне хотелось умыться и сполоснуть те места, которые осматривал врач. Когда я проходила мимо сарая, за дверью послышалось знакомое урчание и звук скребущих по дереву когтей. Так вот куда дядя спрятал Фриду! Я не стала открывать дверь, чтобы рысь не вырвалась и не прибежала к людям. В сауне стоял чан с водой комнатной температуры. Дядя вчера топил печь, и вода еще не успела полностью остыть. Я освежилась, поменяла белье и сама себя похвалила: «Умница девочка». Тут меня позвали в дом.

Я открыла дверь и удивилась. Учительница вытирала ладонью глаза, а Пиркка была похожа на побитую собаку. Дядя Яри сердито смотрел на них обеих.

— Да на вас в суд надо подать! — рассерженно произнес он. — Только ради ребенка не буду ничего делать, ей, малышке, и так уже в жизни досталось. Считаю, вы должны перед ней извиниться.

Учительница присела передо мной на корточки и погладила по щеке.

— Хилья, дорогая… Поверь, я думала только о твоем благе. Столько всего ужасного пишут в газетах и передают по телевизору, что я просто очень за тебя испугалась…

Она расплакалась. Я растерянно стояла перед ней, не зная, что делать.

— Хилья, прости меня, — произнесла Пирьё, подойдя ко мне ближе. — Я не хотела ничего плохого, просто делала свою работу.

Я вообще ничего не понимала. Наверное, она извинялась за доктора, его глупые вопросы и ту металлическую штуку, которую он в меня засовывал. Я простила их, и они ушли. Когда за ними закрылась дверь, дядя Яри велел больше никогда об этом не вспоминать. Как он сказал, взрослые иногда совершают ужасно глупые поступки, надо их простить и все забыть.

Так я и поступила, хотя потом мне порой снились кошмары, в которых меня привязывают к гинекологическому креслу и собираются что-то сделать. Я стала бояться врачей, обязательные медицинские осмотры в армии и Академии превратились в сущий ужас. Ради уверенности, что меня просто так не возьмешь, я пошла на курсы самообороны и стала заниматься дзюдо. Позже мне было трудно решиться поставить противозачаточную спираль: ведь это снова был бы инородный предмет в теле. Но, с другой стороны, обзавестись ребенком я не хотела еще сильнее.

Я сидела в домике в полном одиночестве, и мне было хорошо, как никогда. Здесь, в отличие от Хевосенперсет, меня не посещали воспоминания детства, я не переживала за жизнь соседей, как в Хельсинки, и никого не нужно было охранять. Допила пиво и, поднявшись, достала из шкафа купленную давным-давно бутылку текилы. Ткнула перевернутым стаканом в банку с солью и плеснула туда на пару глотков: пойдет только на пользу.

Уже неделя миновала, как я оставила Аниту и уехала из Москвы. Я что угодно отдала бы, лишь бы повернуть время вспять и остановить ее у дверей мехового магазина. Я сказала бы, что у нас нет времени мерить шубы, мы бы спокойно ушли, и она бы осталась жива. Я бы ничего не пожалела, только бы избавиться от мук совести, от тяжелого чувства, что по моей вине погиб человек.

7

Очнулась я около одиннадцати вечера. По крыше дома барабанил дождь, голова раскалывалась, во рту пересохло, и безумно хотелось пить. Я обвела глазами комнату и, увидев на столе полупустую бутылку текилы, поняла, что здорово перебрала вчера. Сняла всю одежду и вышла под дождь. Вокруг никого не было, так что меня мог увидеть только лось, случайно подошедший к дому, или лягушка под кустом.

Струи дождя хорошо освежили меня, но послышался звонок мобильного, и пришлось вернуться в дом. Прижав телефон к уху, я услышала знакомый голос, приветствующий меня по-шведски:

— Morjens Holja, sover du ännu?[7]

Это была Моника. Мозамбик находится в одном часовом поясе с Финляндией, и я подумала, что подруга решила позвонить после тяжелого трудового дня. Я стояла голая и мокрая и уже начала мерзнуть, но не решилась попросить ее перезвонить, так как боялась, что потом не будет связи.

— Я только недавно прочитала твое письмо. Здесь нужно ехать в ближайший городок, чтобы добраться до Интернета, а сегодня я не могла выбраться, у нас был субботник. Мы строили туалеты.

— Как интересно. Значит, ты строишь там туалеты. А я-то думала, ты поехала готовить еду.

— И это тоже. Хорошая еда неотделима от нормальной гигиены. Ну ладно, расскажи, как у тебя дела?

Когда Моника уехала в Мозамбик, я вздохнула с облегчением. Мы слишком сблизились, и она пыталась мне помочь, заставляя вспомнить то, что я хотела навсегда забыть. Она считала, что мне станет только легче, но я не хотела возвращаться мыслями в детство, это было слишком тяжело. Но сейчас она находилась на другом континенте, за много тысяч километров, и я решила быть откровенной.

— Знаешь, дерьмово. Похмелье в голове и на душе. — Моника звонила мне на сим-карту, номера которой почти никто не знал, и я не опасалась, что полиция прослушает разговор. — Знаешь, сижу вот на даче и пытаюсь открыть тот маленький сейф, который Анита мне оставила на случай, если…

Меня душили слезы, мешая говорить. Черт побери, надо как-то взять себя в руки.

— Может, лучше передать сейф в полицию? — осторожно заметила Моника. — Они, наверное, смогут его открыть.

— Да толку от этой полиции… Они на пару с московскими милиционерами утверждают, что Аниту застрелил какой-то русский алкоголик, который на следующий же день умер от перепоя.

В телефоне раздался треск, и я не разобрала, что ответила Моника. Связь прервалась, и я осталась стоять на крыльце, недоуменно глядя на трубку. Лишь через минуту сообразила, что покрылась гусиной кожей и трясусь от холода. Едва я успела натянуть трусы и джинсы, как снова раздался звонок, и до меня опять донесся знакомый голос:

— Ты и сама думаешь, что Аниту застрелил какой-то бомж?

— Конечно нет! Заказчик убийства — ее бывший любовник Валентин Паскевич! Ты должна его помнить, они часто ужинали у тебя в ресторане. Мне тоже звонили его люди и угрожали. Но дело в том, что финская полиция заодно с московской милицией считает дело раскрытым. Лишь один констебль из отдела уголовных преступлений думает по-другому, но его мнение никого не интересует.

— Поговори с Хеленой! Она знает, как работает московская милиция. Уно моменто… — Голос на том конце снова пропал.

— С какой Хеленой?

— С депутатом парламента Хеленой Лехмусвуо. Она тоже часто бывала в «Чез Моник». Подожди секунду… уно моменто… Извини, не могу больше говорить, там что-то случилось! — И Моника отключилась.

Я натянула футболку, толстый свитер и заварила крепкого чаю. Затем заставила себя съесть тарелку каши и выпить большой стакан томатного сока, предварительно посолив его и щедро приправив черным перцем. Немного полегчало, хотя вкус текилы еще ощущался.

Рабочий телефон Хелены я нашла в справочнике без проблем, но позвонить решилась не сразу. Сначала набрала номер приемной и выяснила телефон личного помощника Хелены. Конечно, можно написать ей, но у меня с собой не было компьютера, а набирать текст при помощи телефона я поленилась. Мобильник я вообще выключила и убрала в ящик письменного стола, даже закрыла на замок. А сама отправилась на поиски чего-нибудь, пригодного для создания взрывного устройства. В принципе, взрывчатое вещество можно сделать из бензина, муки и яиц, но я боялась неправильно рассчитать силу взрыва, и тогда он либо не причинит сейфу вреда, либо разнесет его на куски вместе с содержимым. Нет, надо сообразить, какой код могла придумать Анита. Ведь она наверняка подобрала сочетание цифр, исходя из собственной логики.

К счастью, у меня были ключи от ее дома, и Лайтио не просил вернуть их. Вероятно, полиция провела обыск еще до нашей с ним встречи. Но едва ли они заметили все то, что могу заметить я. Дом не являлся местом преступления, так что вряд ли после обыска двери опечатали, а его систему безопасности я прекрасно знала.

Единственная дочь Аниты, Сесилия, работала в Гонконге, и едва ли она сможет быстро приехать в Финляндию. Помощница по хозяйству жила в другом месте. В доме до сих пор оставались мои вещи, так что у меня была законная причина туда наведаться, и я мысленно добавила визит в дом на Лехтисаари к списку запланированных на ближайшее время дел.

А пока я достала складной нож, надела куртку, резиновые сапоги, взяла корзину и отправилась за грибами. Несмотря на дождь, с удовольствием прогулялась по лесу, набрав немного опят и лисичек. На обратном пути прошла через кемпинг, где еще оставалось несколько палаток. Никогда не понимала желания людей проводить отпуск таким образом: ведь в кемпинге палатки стоят так близко одна от другой, что любая ссора или личный разговор мгновенно становятся достоянием общественности. Наоборот, я арендовала здесь коттедж для того, чтобы получить возможность побыть в одиночестве. Мой домик стоял немного на отшибе, и его окружали только скалы.

Дойдя до берега, я проверила, на месте ли лодка, использование которой также входило в стоимость аренды. Суденышко было на месте. Я достала со дна кружку и вычерпала воду. На волнах недалеко от берега покачивался лебедь, не обращая ни малейшего внимания ни на меня, ни на усилившийся дождь. Домой я решила вернуться через лес — и обнаружила тушу, почти наткнувшись на нее. Видимо, смерть наступила недавно, и олень еще не начал пахнуть, но вокруг уже кружилась стая мух. Шкура была совсем мокрой от дождя, глаза остекленели. Сезон охоты не начался, и мне было трудно поверить, что браконьеры выбрали бы столь людное место — олень лежал всего в нескольких десятках метров от шоссе. Возможно, он был ранен и сумел уйти от преследования, но раны все же оказались смертельными. А может, всему виной старость или болезнь?

Тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я подошла ближе. Да, олень погиб насильственной смертью, но не от пули охотника. Горло было разодрано, я без труда поняла, что это дело рысьих лап. И еще у него было вспорото брюхо, так что рысь наверняка успела плотно пообедать.

Разумеется, мне следовало сообщить о своей находке леснику или в полицию, ведь по закону мясо принадлежит тому, на чьей земле нашли добычу, то есть здешнему охотничьему обществу. Но я считала по-другому: это добыча рыси. Может, оленя загнала самка, которую в норе ждали детеныши, и она охотилась, чтобы прокормить своих котят.

А ведь мой запах может напугать рысь, когда она снова придет. Подумав об этом, я быстро сделала пару шагов в сторону. Добыча лежала на полянке на открытом месте, осенью здесь часто ходят грибники, многие из них с собаками. К счастью, в дождь люди вряд ли отправятся по грибы и ягоды.

Я снова огляделась. Каменистая земля была покрыта короткой жесткой травой, здесь трудно найти следы. И все же, внимательно осмотрев поляну, я увидела пару знакомых отпечатков лап и около них — несколько сыроежек и лисичку.

Я давно чувствовала, что рысь ходит где-то рядом. И недавно, когда я забралась на скалу, чтобы полюбоваться морем, на мгновение показалось, что рядом мелькнули ее светло-ореховые глаза. Мне рассказывали, что в этой местности на берегу реки иногда видят рысей, их следы попадались и на морском побережье, вдоль которого тянулись сотни гектаров заповедных лесов, где дикие звери чувствовали себя вольготно. Здесь в огромном количестве водились олени и зайцы, но, с другой стороны, при коттеджных поселках жило много собак, которые поднимали громкий беспокойный лай, стоило им учуять лесного зверя.

Чувство, что рядом ходит рысь, заставило меня взбодриться и подтянуться. Выслеживая добычу, эти звери часами неподвижно лежат в засаде и становятся совершенно неразличимыми, сливаясь с окружающей местностью. Дождь усилился, но мне совершенно не хотелось от него прятаться. Я гуляла в лесу, наслаждаясь свободой и свежим влажным воздухом. Дойдя наконец до дома, переоделась, разобрала грибы и позвонила Сааре Хирвеле, помощнице Хелены Лехмусвуо. Услышав автоответчик, я оставила сообщение, в котором напомнила Хелене о наших прежних встречах.

В новостях передавали о новой операции России в Грузии и обсуждали возможные последствия членства этой небольшой страны в НАТО. Я вспомнила, что дядя Яри был категорически против вступления Финляндии в Европейский союз и, когда это произошло, в знак протеста сжег у нас во дворе государственный флаг. Потом, правда, быстро раскаялся и объяснил, что флаг был уже старый и истрепанный, и на следующий же день отправился покупать новый.

По профессии дядя был плотником. До того как стать моим опекуном и обзавестись постоянным жильем, он окончил училище и четыре года успел проработать на стройке. Я не помнила своей жизни до того, как он взял меня к себе; осталась пара обрывочных воспоминаний, да и то я не была уверена, не выдумки ли это. Вот я стою у окна многоэтажного дома и наблюдаю за мусоровозом, перегружающим из баков отходы. Чувствую запах картофельного пюре, сосисок и рыбных палочек, которыми меня кормили три раза в день. Красные туфли, звонко цокающие каблучками по полу, мягкие красные губы, прижимающиеся к моему лбу. Красный цвет повсюду: на полу, на моей пижаме и одеяле, красная пелена в глазах отца…

Этими воспоминаниями я поделилась только с Моникой. И сейчас я снова гнала их прочь, стараясь думать о той добыче, которую рысь бросила под дождем. Если она учует мой запах, то больше не придет. А я вовсе не хотела мешать хищнику добраться до туши — своим присутствием, видом или запахом. Надеюсь, обойдется.

После обеда я решила вздремнуть: эту привычку я унаследовала от дяди Яри, который всегда с удовольствием укладывался после обеда на полчасика поспать. Мне не удалось крепко уснуть, и я снова бродила на грани яви и сна, как тогда в поезде по дороге из Москвы. Мне привиделось, будто я стою на пороге дома Аниты. Она выходит, и в это время меня бьют по голове. Падаю, теряя сознание, а открыв глаза, вижу на земле шелковый платок. Но самой Аниты нигде нет.

Вздрогнув, я проснулась от резкого звука: по жестяной крыше прыгала белка. Интересно, этот сон следует понимать как воспоминание? Или просто хотелось, чтобы платок попал ко мне таким невинным образом?

Около шести вечера раздался телефонный звонок. На дисплее отразился неизвестный номер, и я помедлила пару мгновений, прежде чем взять трубку. Однако в ней раздался знакомый голос:

— Добрый день, это Хелена Лехмусвуо. Соболезную. Вы были на месте, когда в Аниту стреляли?

— Я… нет…

— Разумеется, бомжи ни при чем, это полная чушь. Здесь замешаны другие люди. У вас тогда был свободный вечер?

— Мне кажется, это не телефонный разговор.

— Да, верно. Предлагаю встретиться. Вы не планируете в воскресенье быть в Хельсинки или где-нибудь в районе Киркконумми?

Лехмусвуо жила в этом районе, а в парламент ее выбрали депутатом от губернии Ууденмаа, где расположена столица. Я предложила пересечься в районе ее дома, и она, не задумываясь, пригласила меня в пятницу вечером к себе на ужин. Скорее всего, тоже сочтет меня виноватой. Но по дороге в Киркконумми можно будет зайти в библиотеку, проверить электронную почту и полазать по Интернету в поисках новой информации. Но до пятницы еще далеко, впереди у меня несколько дней полного покоя: буду отдыхать и раздумывать, как же все-таки открыть маленький стальной сейф.

Я поужинала грибной запеканкой, а пока нагревалась сауна, села к столу с бумагой и ручкой и принялась записывать всевозможные цифровые комбинации, какие только приходили в голову: дату рождения Аниты, ее дочери, те же цифры в обратном порядке. Собственный идентификационный номер, номер банковского счета, паспорта Аниты и своего собственного, все номера телефонов, которые только могла вспомнить. Потом взяла сейф и принялась по очереди набирать комбинации. Бесполезно. Отправилась в сауну погреть мышцы, взяв с собой бутылку пива. За вечерними новостями выпила пару глотков текилы. Про Аниту больше не говорили. И отправилась в кровать, прочитав перед сном несколько страниц потрепанного женского романа.

Рано утром меня разбудила пара журавлей, с громким курлыканьем пролетевшая над крышей домика. Я сходила в туалет, выпила стакан воды и улеглась обратно в постель, пытаясь снова уснуть. Мне привиделось, что я лежу на полянке, нежась в теплых солнечных лучах. Вдруг я почувствовала непонятную тяжесть внутри, напряглась, и у меня между ног появился маленький мокрый рысенок, который тут же жадно потянулся к груди. Но не успела я подхватить его на руки, как появился еще один и, оттолкнув брата, припал к моей второй груди. Я чувствовала, как из сосков сочится молоко, как эти новорожденные котята прижимаются своей влажной шкурой к моему животу. Тут на свет родился третий голодный малыш и тоже потянулся к молоку. Я забеспокоилась, что у меня всего две груди и я не смогу накормить всех своих детей, но, опустив взгляд, увидела, что мой живот покрылся шелковистой шерстью и на нем появилась еще пара набухших от молока сосков. Наконец ко мне присосался четвертый котенок, и мы все довольно заурчали, лежа на солнце. Я почувствовала, что просыпаюсь, и попыталась продлить сон, но он таял, отдаляясь. Не хотелось вставать и возвращаться в реальность.

Моника как-то сказала мне, что не будет заводить собственного ребенка до тех пор, пока в мире есть дети, которым не хватает еды. У меня не было такой высокой идеи, я просто не хотела рожать. Откуда я могла знать, что мне не надоест быть матерью и я не брошу своих детей, как это делает рысь, чувствуя приближение следующего брачного сезона.

Когда мне было двенадцать, дядя на стройке познакомился с некой Кирси. Она работала в конторе той же компании и так заинтересовалась моим дядей, что даже однажды приехала к нам в гости. Я взглянула на нее и тут же убежала кататься на лодке, а вернулась лишь тогда, когда серая «лада» скрылась за поворотом. После этого я ее ни разу не видела и ничего о ней не слышала. Через год мы получили открытку с Канарских островов, где Кирси с каким-то Йомпе проводили медовый месяц. Дядя прочитал ее и бросил в огонь. Насколько я знала, у него никогда больше не было женщин, даже после того, как я переехала в столицу.

Утро выдалось пасмурным, но без дождя. Съев яблоко, я отправилась на пробежку вокруг поселка, придумывая на ходу новые цифровые сочетания для кодового замка. На обратном пути мне встретился лось с такими огромными рогами, каких я в жизни не видела. Услышав шум шагов, он неторопливо направился в мою сторону. Я припустила изо всех сил, но, к счастью, лось и не думал меня преследовать. Добежав до леса, решила заглянуть на полянку и посмотреть, навестила ли рысь свою добычу. Да, рысь попировала на славу! От оленя мало что осталось, хищник обгрыз все мышцы и полностью доел внутренности. Возможно, он еще навестит добычу, но на четвертые сутки мясо уже испортится, а рысь тухлятину не ест. Скорее всего, остатки пойдут птицам, мухам и муравьям.

Плотно поев, я проверила обе сим-карты и обнаружила два пропущенных вызова. Один от Сесилии, дочери Аниты, из Гонконга, а другой от констебля Лайтио. У меня не было ни малейшего желания перезванивать кому-то из них, поэтому, отложив мобильные телефоны, я занялась кодовым замком. В свое время Анита просила положить этот сейф в банковскую ячейку, но вместо этого я привезла его сюда, в домик, о существовании которого моя хозяйка не имела понятия. Сейчас я снова взяла стальной ящичек и принялась набирать цифровые сочетания, придуманные во время пробежки. И опять впустую. Серая блестящая поверхность сейфа в искаженном виде отражала мою взмокшую физиономию, и это чужое лицо словно издевалось надо мной.

Раздался звонок мобильного — это снова оказался Лайтио. Устав возиться с сейфом, я предпочла пообщаться и ответила.

— День добрый! Илвескеро, куда вы подевались? Сегодня ребята заходили к вам, чтобы пригласить на допрос, но, как оказалось, вы уже давно покинули город.

— Я у подружки. Ну что, вы закончили расследование?

— Мы нашли у нее в телефоне интересные записи. Оказывается, они с бывшим партнером Валентином Паскевичем никак не могли поделить участок в районе Котки.

От неожиданности у меня даже перехватило дыхание. Вот бы узнать, что полиции удалось выяснить про Паскевича!

— Паскевич является бывшим сотрудником КГБ. Вы понимаете, что это значит. Или вы знали о его планах? Сколько он вам заплатил? Они с Анитой бодались за участок земли. Здорово ты все устроила, Илвескеро! Телохранитель хренов… ты рассказала мне то, что я бы и без тебя узнал, и ни каплей больше. Паскевич сделал тебе новый паспорт? Да я тебя из-под земли достану!

— У меня нет ни малейшего желания слушать ваши угрозы! До свида…

— Минуточку, Илвескеро! Да кто ж тебе только придумал такое имя? Или ты думаешь, мы не знаем, почему ты поменяла фамилию? Я все-таки рекомендовал бы тебе сотрудничать с полицией!

— События моего детства вряд ли имеют отношение к делу. — Мне захотелось поскорее от него отделаться и вернуться к разгадке сейфового замка, и я подбросила ему информацию, как кость собаке:

— Кстати, Паскевич не только бывший офицер КГБ, но еще и силовик. Надеюсь, вам не надо объяснять, что это значит?

— Почему ты не рассказала об этом на допросе? Где живет твоя подруга? Тебе оттуда ближе доехать до центрального полицейского участка или до моего кабинета?

Я нажала на отбой, не ответив. Вытащила из телефона симку и вставила новую, с которой еще ни разу не звонила. Интересно, почему Лайтио продолжает расследование? Возможно, ему дали специальное указание в Министерстве внутренних дел.

За пару недель до последней поездки в Москву мы с Анитой наведались в Котку. Некая дама испустила дух в почтенном возрасте ста трех лет и, будучи в здравом уме и твердой памяти, по завещанию оставила своим праправнукам тридцать гектаров земли вдоль берега. Наследники решили землю продать, и Анита сделала им хорошее предложение. Она рассказывала, что ей даже удалось подписать предварительный договор.

Покончив с Анитой, Паскевичу удалось убить двух зайцев: он отомстил своей бывшей любовнице за все неприятности и убрал соперника в борьбе за участок в Котке. Спасибо Лайтио за информацию. Вероятно, ему пришлось провести дополнительное расследование. Я даже начала испытывать к нему симпатию — он не сдался и не опустил руки, несмотря на то что московская милиция считала дело раскрытым. Похоже, констебль стремился найти новые улики и возобновить расследование. Интересно, и к чему оно приведет? Если он найдет основания для обыска у меня дома, то наверняка обнаружит шелковый платок Аниты. Ну почему я сразу не сожгла его?

Весь вечер я безуспешно пыталась открыть сейф. Около десяти схватила металлическую кочергу и в отчаянии стала колотить по проклятому ящику, но результатом было лишь насмешливое эхо. Разозлившись, я швырнула сейф в камин, но тут же вытащила, заметив, что пластмассовые кнопки начали плавиться.

Я долго ворочалась, прежде чем мне удалось погрузиться в беспокойный сон, и проснулась около пяти: показалось, кто-то ходит вокруг домика. Я надеялась разглядеть в темноте янтарные глаза рыси, но за окном царила темнота. Вышла на веранду и прислушалась, но не разобрала ничего, кроме шума волн вдали.

Быстро сварив чашку кофе, я натянула непромокаемую куртку; от волнения мне не удалось сделать и глотка. Прикрепила на голову маленький фонарик, но решила пока не включать его. К счастью, ветер дул с юго-востока, так что сейчас я находилась с подветренной стороны.

Кто-то тихо передвигался по лесу. Я опустилась на влажный камень и замерла. Над лесом вставало солнце, пели птицы. Близился рассвет.

Может быть, это лось? Нет, кто-то крался по тропинке, обходя камни и стараясь не наступать на ветки и сучки. Рысь? Нет, я заметила движение на высоте двух метров, а этот зверь обычно прыгал по веткам, а не лазил по стволам.

И тут у меня захватило дух. На тропинку вышел бритоголовый мужчина огромного роста. Камуфляжная форма и тяжелые армейские сапоги наводили на мысль о наемнике. Вставшее солнце осветило профиль незнакомца, и я, осторожно поднявшись с камня, рассмотрела его лицо.

Я сразу узнала его и мгновенно поняла, на чьей стороне он выступает. Пару раз этот человек появлялся в ресторане «Чез Моник» еще в те времена, когда Анита не нуждалась в охране и жила с Паскевичем душа в душу. Он никогда не сидел с шефом за одним столом, ведь официально тот передвигался без телохранителей. Зато я часто наблюдала, как он усаживался чуть в стороне — в угол или за стойку бара, ни на секунду не спуская с босса внимательного взгляда. Разумеется, это был боевик из охраны Паскевича. Однажды я решила узнать, как зовут этого человека, и прочла его фамилию на банковской карточке, при помощи которой он расплатился. Наверняка там было указано вымышленное имя, но я его запомнила. Звали его Давид Сталь.

Стоя на тропинке, мужчина достал пистолет, внимательно осмотрел его и сунул за пояс.

8

Я промокла и замерзла, хотя на мне была надета теплая водонепроницаемая куртка. Наверное, еще и вспотела от напряжения. Какого черта люди Паскевича бродят по лесу вокруг моего домика? Где я допустила ошибку? Может, им все-таки удалось внедрить жучок мне в телефон или даже в тело? Надеюсь, я взяла с собой пистолет. Всего один выстрел, и с Давидом Сталем будет покончено. В сарае есть тележка, чтобы следующей ночью довезти труп до причала, а там можно на лодке переправить его на середину озера и утопить. И, как говорится, концы в воду.

Честно говоря, мне совсем не хотелось кого-то убивать, к тому же я не взяла с собой оружия. Сталь смахнул с бритого затылка капли дождя и вытащил из кармана бейсболку. Когда он надел ее, лицо полностью скрылось под длинным козырьком. Если бы бейсболка была на нем с самого начала, я ни за что бы его не узнала.

Боевик огляделся с видом человека, раздумывающего, что же предпринять дальше, и направился по тропинке в сторону моего дома. Я вспомнила, что, хоть и закрыла дверь на замок, забыла включить охранную сигнализацию. Сауну я вообще никогда не запирала, но, к счастью, там не было никаких вещей, по которым можно установить мою личность, — всего пара флаконов с шампунем и гелем для душа.

Я не пошла за Сталем, а решила переждать в укрытии. Потом шагнула в чащу леса, боясь, что он обернется и заметит меня. За поворотом возвышалась небольшая скала, взобравшись на которую я могла видеть свой домик как на ладони. Сразу после подписания договора аренды я внимательно исследовала окрестности в поисках мест, которые можно было использовать в качестве наблюдательных пунктов. И сейчас, сидя под кустом на вершине скалы, хорошо видела происходящее вокруг дома, сама оставаясь незаметной.

Я старалась вести себя по возможности тише, хотя треск ветки и шум падающего камня вполне можно было списать на лесного зверя, например лося. С другой стороны, я не знала, насколько хорошо Сталь умеет различать звуки леса. Выглянув из-за веток, я увидела, что он задумчиво стоит во дворе у моего крыльца. Потом не торопясь обошел вокруг дома и, не пытаясь войти, направился обратно в чащу, в сторону кемпинга.

Я еще долго просидела в укрытии. Совсем рассвело, прежде чем я осмелилась встать и растереть совершенно затекшие ноги. И решила идти не домой, а к тому месту, где впервые заметила своего преследователя. На песчаной почве отпечатались подошвы его солдатских сапог, и я пошла по этим следам. На твердой земле следы пропадали, на мягкой появлялись снова, будто их обладатель нисколько не прятался.

Следы вели к причалу на берегу. И такие же шли в другом направлении. Получалось, что человек в солдатских сапогах приехал на машине — на влажной земле остались четкие следы шин, потом прошел в сторону леса, вернулся и уехал в северном направлении.

Затем я отправилась домой и приняла горячий душ. После утренней прогулки по лесу я умирала с голоду, поэтому сделала себе огромный бутерброд и с жадностью его проглотила. Затем проверила содержимое холодильника и решила, что пора его пополнить. Достала пистолет, внимательно осмотрела, смазала и сунула в карман куртки на вешалке. Больше без него шага за порог не сделаю.

Разобрала телефон на мелкие части и еще раз внимательно осмотрела каждую деталь. Ничего подозрительного. Но я все равно решила избавиться от него: выброшу по дороге к месту встречи с Хеленой Лехмусвуо. Затем продолжила возню с сейфом, и снова ничего не вышло. Тем временем дождь немного утих; я надела куртку, повесив под мышку кобуру с пистолетом, вывела из сарая велосипед и отправилась за продуктами. Я была знакома с хозяином магазина: его звали Кису и он держал эту лавочку уже несколько лет.

Несмотря на дождь, на открытой веранде было довольно много народу. Обсуждали заявление президента Эстонии по поводу напряженных отношений между Россией и Грузией. Я купила шведские и финские вечерние газеты, яйца, сыр, помидоры и пакет молока к кофе. Дойдя до полки с хлебом, вздрогнула: с поверхности булок и коврижек на меня смотрела рысья морда. Показалось, я схожу с ума. Тут ко мне, улыбаясь, подошел хозяин лавочки:

— Нравится? Это наш фирменный продукт.

Я в недоумении покачала головой. Это было похоже на каннибализм, но, с другой стороны, я решила, что, наверное, кто-то наверху подает мне знак, который я пойму позже. Положила в корзину пару «знаковых» булок, несколько бутылок темного пива и плитку шоколада. Заказала чашку горячего какао и присела на веранде, решив послушать, о чем говорят завсегдатаи. Но они не обсуждали ничего интересного, а проблемы грядущих муниципальных выборов меня не особо интересовали.

Допив какао, я отправилась на велосипеде домой. Но уехала недалеко: передо мной, преграждая путь, вдруг резко затормозила легковая машина. Опустилось стекло, и из окна показалась крупная бритая голова, на которую тут же стали падать капли дождя.

— Добрый день. Как мне проехать на Коппарнэси? — по-шведски спросил Давид Сталь, сидевший за рулем.

Я тут же почувствовала, как кобура с пистолетом оттягивает плечо.

— Вы ошиблись дорогой, — ответила я также на шведском языке. — Вам следует вернуться на дорогу Ханкотие и ехать в сторону Хельсинки. Через два перекрестка увидите поворот на Коппарнэси. Напротив поворота заправка «Тебойла».

Майк Вирту мог бы мной гордиться: я говорила спокойно, глядя на Сталя с любопытством, как смотрят жители маленьких провинциальных городков на чужестранцев. На темно-сером «мерседесе» были финские регистрационные номера и никакого признака того, что машина взята напрокат. Номер, само собой, сразу отпечатался у меня в памяти.

— Спасибо! Похоже, я плохо изучил карту. Наверное, у вас здесь хорошие грибные места?

Он нажал на газ, доехал до ближайшего перекрестка, развернулся и, проезжая мимо, снова помахал рукой.

Я тоже спокойно продолжила свой путь, но едва переступила порог дома, как накатила реакция: меня начало трясти. В какую игру играет со мной этот человек? А может, он просто думал, что я не узнаю его? С другой стороны, я редко бывала в зале ресторана, предпочитая наблюдать через мониторы. Скорее всего, он и не подозревает, что я видела его сегодня в утреннем полумраке. Что ж, это мне на руку.

Решив подкрепиться, я открыла бутылку пива и достала из пакета хлеб с изображением рыси. Хлеб был разрезан на две половинки: нижняя в форме тела зверя, на верхней — морда. Я отломила кусочек от нижней части и осторожно положила в рот, чувствуя себя как на святом причастии. «Да укрепят тело твое и кровь твоя мои силы в борьбе с врагом, да поможет мне дикий дух твой!» Я взглянула на просвет на бутылку с пивом — оно имело красноватый оттенок. Символично…

Едва я успела сделать последний глоток, как зазвонил телефон и на экране высветилось имя дочери Аниты, Сесилии. Отвечать не хотелось: я понимала, что разговор будет неприятным, но все же взяла мобильник. Сесилия чопорно представилась. Мы никогда не встречались, но Анита как-то показывала мне фотографию тридцатилетней, похожей на нее женщины в идеально сидящем деловом костюме.

— Несколько дней назад мне позвонили из полиции и сообщили, что моя мать умерла в Москве. И все это время я не могу до вас дозвониться. Вы же были личным телохранителем моей матери. Я хочу знать, что, в конце концов, произошло.

— К сожалению, я почти ничего не знаю. На момент смерти Аниты я уже не работала у нее.

Сесилия попыталась меня перебить, но я продолжила:

— Согласно официальной информации, она была застрелена около станции метро «Фрунзенская».

— Я знаю. Но почему? За что? Кто это сделал?

— Полиция ничего вам не рассказала? Какой-то бомж, который, ограбив Аниту, сам умер на следующий же день.

— Что за ерунда! Разумеется, это организовал ее бывший дружок. А вы должны были охранять ее. Что значит «уже не работала»?

— Я уволилась незадолго до ее смерти.

— Вы ушли, и ее сразу убили. Ужасно. На следующей неделе я приеду в Финляндию разбираться с бумагами матери. Мы могли бы встретиться?

Я задумалась. Если правильно разыграю свою карту, смогу получить доступ к документам Аниты. Не стоит упускать такую возможность. Раз уж мой домик больше нельзя считать надежным убежищем, лучше будет вернуться в Хельсинки. Но, с другой стороны, в этом случае под ударом окажутся мои соседки-студентки и пенсионерка Элли.

Дальнейшие труды над сейфом ни к чему не привели. Снова шел дождь, так что волей-неволей пришлось поискать себе занятие дома, но перед наступлением темноты я все же решила пройтись и еще раз взглянуть на оленя, павшего жертвой хищника. Вся задняя часть туши была обглодана до костей, и я решила, что рысь больше не явится: мясо уже начало портиться.

Телефон снова ожил около семи. Я не узнала номер, но решила ответить.

— Привет, Хилья, — произнес мужской голос и тут же замолчал почти на полминуты. — Это Кейо Куркимяки… бывший Суурлуото… Как у тебя дела?

Теперь наступила моя очередь выдержать паузу.

— Я сто раз говорила, что не желаю иметь с тобой ничего общего! — произнесла я наконец.

— Хилья… Дай мне объяснить…

Но я нажала на отбой. Во рту пересохло, сердце стучало так, что, казалось, еще чуть-чуть, и выскочит. Действительно, пора менять все сим-карты! В течение многих лет Кейо Куркимяки не раз пытался поговорить со мной, но ни один из этих разговоров не продолжался больше минуты. После первой попытки он оставил меня в покое на два года, но потом каждые шесть месяцев предпринимал новую.

На свете было мало людей, к которым я относилась с нескрываемой неприязнью, и Кейо Куркимяки был одним из них. По большей части мне удавалось не вспоминать о его существовании, иногда я даже забывала его голос. И понятия не имела, как он выглядит: наверное, мерзко. Мысли о нем повергали меня в ужас, от которого я не могла избавиться даже под гипнозом в кабинете психотерапевта.

Я допила текилу, но так и не сомкнула глаз — лежала, глядя в темноту и прижимая к себе револьвер. Не знаю, на свободе ли сейчас Кейо Куркимяки. Вдруг президент принял прошение о помиловании и его выпустили, несмотря на пожизненный приговор? Дай бог, чтобы этого не случилось.

Ужасно, что Куркимяки узнал мое нынешнее имя — и как ему это удалось? А еще вокруг моего убежища бродил Давид Сталь, что тоже не прибавляло мне хорошего настроения. Даже тяжесть пистолета в руке не очень-то помогала почувствовать себя спокойно и уверенно. Скорее я была сейчас зверем, загнанным в ловушку. Наверное, то же ощущала мать Фриды, когда ее, маленькую самочку с детенышем, окружили здоровенные мужики, безжалостные убийцы. Почему Сталь не расстрелял меня прямо там, на дороге? Решил поиграть в кошки-мышки?

Было ясно, что мне не уснуть; я поднялась и села к окну, не зажигая света, стала глядеть на бесконечный унылый дождь. Там, снаружи, меня ждали охотники: Паскевич, Сталь, Лайтио и Кейо Куркимяки. Встав, я проверила, хорошо ли закрыты окна и дверь. Обычно я спала в комнатке на первом этаже, но сейчас решила подняться на второй, а на ступеньки бросила несколько старых скрипящих матрасов — если кто-то ступит на лестницу, я наверняка проснусь от скрежета пружин. Лишь приняв меры безопасности, я наконец немного расслабилась и забылась чутким сном.

Когда я проснулась, было уже за полдень, а на дворе все так же шел бесконечный моросящий дождь. Страшно хотелось есть, но мысль о яичнице ничуть не привлекала, поэтому я проглотила пару кусков хлеба, запила их водой и решила отправиться обедать в деревню. Добраться туда можно было разными путями. Я задумалась: не вдохновляла идея тащиться в объезд по дороге Ханкотие, но лесная тропа, где местами пришлось бы тащить велосипед на себе, нравилась не больше. И я решила поехать по берегу. Сосед рассказывал, что владелец прибрежного участка перекрыл прямую дорогу через свою территорию, но сейчас его не было, и я решила этим воспользоваться. На берегу остановилась полюбоваться стаей летящих журавлей. Вдруг от общей массы отделилось несколько птиц: пролетев пару десятков метров, они снова влились в стаю, будто исполнили некий ритуал.

В ресторане, который находился в избе посреди леса, царила атмосфера, достойная фильмов Аки Каурисмяки.[8] Внезапно захотелось, чтобы мои друзья из Нью-Йорка во главе с Майком Вирту оказались рядом со мной в этой сельской забегаловке, где зеленые стены украшены яркими картинами на охотничьи сюжеты. Я заказала бифштекс с картофельным пюре и легкое пиво. К горячему полагалась маринованная свекла и соленый огурец, нарезанный тонкими ломтиками. Да, я на самом деле была дома, в Финляндии.

Велосипедная прогулка и сытный обед вернули мне вкус к жизни. На обратной дороге я заметила вдоль тропы яркую россыпь лисичек. Убедившись, что складной нож лежит в кармане куртки, я решила пройтись вглубь леса, посмотреть, много ли грибов.

К счастью, я догадалась взять складное пластиковое ведро и обуть туристические ботинки вместо легких беговых кроссовок, которые в лесу после дождя мгновенно промокли бы насквозь.

Я набрала море лисичек и груздей и, воодушевившись, обошла скалу и отправилась в сторону берега. Грибы росли повсюду, я едва успевала наклоняться, замечая мокрые розовые шляпки во влажной от дождя траве. Благодаря дяде Яри я неплохо разбиралась в грибах и теперь с удовольствием переходила с место на место, наполняя пластиковое ведро душистыми лесными подарками. Скоро мне стало тяжело нести добычу, и я решила сделать из веток длинную ручку, чтобы перекинуть поклажу за спину. Срезала пару ивовых веток и, вспоминая, как дядя Яри учил меня плести корзины, села на пенек и принялась связывать прутья. К счастью, влажные ветки легко гнулись, и вскоре я справилась со своей задачей. Дядя когда-то делал из бересты необыкновенные туески, в которых родниковая вода имела совершенно другой вкус, не такой, как в простой чашке.

Лесная трава скрадывала шаги, шум ветра в кронах деревьев заглушал остальные звуки, и я не сразу заметила, как недалеко от меня на полянку вышел высокий мужчина, одетый в камуфляж. Его глаза скрывал козырек бейсболки, на шее висел полевой бинокль. Мне понадобилась всего пара секунд, чтобы узнать этого человека. Давид Сталь по-прежнему шел по моему следу.

Тяжесть кобуры под мышкой придала мне уверенности. Я не отличалась особыми успехами в стрельбе и до этого ни разу не стреляла в человека, но твердо знала, что оружие неотделимо от моей профессии и я должна уметь с ним обращаться. И хорошо помнила слова Майка Вирту: применять оружие следует только в целях самообороны. Похоже, сейчас именно тот случай. Было неясно, собирается ли Сталь напасть. Сохраняя внешнее спокойствие, я сидела на пеньке и неторопливо перебирала ивовые ветки; со стороны казалось, что я рассматриваю грибы в ведре, но тайком я наблюдала за его передвижениями. Мой вероятный противник был существенно крупнее меня, что давало ему явное преимущество. Когда уже стал слышен шум шагов поблизости, я подняла голову. Мы встретились взглядом, и я, притворяясь, будто не узнала его, изобразила простодушное удивление. Он приближался широкими шагами, и мне стоило труда не выхватить немедленно пистолет и не открыть стрельбу. От напряжения по спине и груди поползли струйки пота.

— Привет! — поздоровался Сталь, подойдя и внимательно глядя на меня. — Ну надо же, как забавно, мы с вами виделись вчера, вы подсказали мне дорогу. Но здесь такие красивые места, что я решил задержаться на пару дней.

Он говорил по-шведски с мягким славянским акцентом, почти незаметным, и я подумала, что он вполне может быть по происхождению финном или даже прибалтийским шведом. Речь лилась легко и, насколько я могла судить, без ошибок, будто шведский язык для него родной. Но как швед мог затесаться в банду Паскевича?

— И какие грибы здесь водятся? Белые есть?

Я не могла вспомнить, как будет «лисичка» по-шведски, и решила говорить на финском языке.

— Я нашла всего несколько белых, наверное для них еще рано. Зато много лисичек, — ответила я, кивнув на полное ведро.

— Здорово у вас получается плести из веток, — улыбнулся Сталь, взглянув на свитую из ивовых прутьев ручку.

Я напряглась, стараясь, чтобы не дрожали руки: ведь такую плетенку можно использовать в качестве удавки.

— Да это не трудно. Здесь важно иметь острый ножик, — сдержанно ответила я, продемонстрировав зажатый в руке нож.

Я специально не положила его в ведро, ведь оттуда Сталь мог легко выхватить его.

— Вы живете в этих краях? — поинтересовался он.

Я не слишком хорошо была знакома с российской культурой общения и слабо представляла, как ведут себя русские, встретив в лесу практически незнакомого человека. Но здесь, в Восточной Финляндии, было не принято навязываться людям и вести длинные разговоры ни о чем. Сталь тем временем поднял ведро и принялся разглядывать грибы.

— Да, есть и червивые. Но все равно это здорово. Надо будет завтра взять у хозяйки корзину, нож у меня есть. Из них получится неплохое жаркое, особенно если добавить сметану. Прошли те времена, когда приходилось запасаться на всю зиму сушеными грибами и солеными огурцами…

Главное, не терять спокойствия. Стрелять в меня он едва ли будет — ведь тогда на теле останутся пулевые отверстия; скорее всего, просто сломает мне шею. Избавиться от трупа ему будет несложно: за деревьями блестела озерная гладь. Хотя, скорее всего, у него пистолет с глушителем, а у меня вполне обычный, зато к нему есть полученная на законных основаниях лицензия. А вот как потом доказывать, что я выстрелила в целях самообороны?

Мне лучше было бы встать с пенька, но вместо этого я принялась перебирать грибы в корзине. Пусть Сталь первым откроет карты! В камуфляже и солдатских сапогах он походил на наемника иностранной армии. Вот снял бейсболку и вытер вспотевший лоб.

Неужели тоже нервничает? Похоже, у него лысина, которую он старается скрыть, бреясь наголо. Сталь повел плечами и стал снимать рюкзак, и я снова напряглась. Он нагнулся, повернувшись ко мне спиной. Вот удобный момент достать пистолет и заставить его говорить! Я подняла руку к спрятанной кобуре, но в этот момент Сталь обернулся. В руке его блеснул металлический предмет, но это оказался термос.

— Кофе будете? Здесь хватит на двоих, правда у меня с собой только одна чашка.

— Нет, спасибо.

Я опустила руку. Сталь отошел на пару шагов и присел на соседний пенек. Наполнив чашку, он жадно проглотил кофе, словно умирал от жажды.

— Так вы местная? — снова спросил он. — Хорошо знаете этот лес? Хозяйка рассказывала, здесь есть какая-то птичья башня. Вы что-нибудь слышали про нее? Где она находится?

— Нет, я здесь в гостях. Друзья пригласили пожить у них на даче. — И я повторила Сталю ту же байку, которую уже много раз рассказывала не в меру любопытным соседям. — А птичья башня совсем в другой стороне. Надо идти на север, потом от перекрестка налево.

— Может, как-нибудь выберете время прогуляться туда со мной? Я здесь в отпуске, у меня масса времени, а народу здесь вообще нет.

— К сожалению, завтра уже уезжаю.

— Жаль… Ну, может, тогда я могу пригласить вас в какое-нибудь симпатичное местечко?

Я не ответила. На полянке росло несколько сыроежек с яркими шляпками, под березой я увидела пару груздей, а рядом веселую россыпь лисичек и принялась собирать их. Наверное, мне и на самом деле лучше провести со Сталем какое-то время, чтобы иметь возможность понаблюдать за ним. Не может ведь такого быть, чтобы он оказался в этих местах случайно, ничего не зная обо мне. Зачем тогда он стал бы бродить рано утром вокруг моего дома?

А Сталь, похоже, верил, что я не видела его раньше и сейчас считаю случайным знакомым. Решил поиграть со мной в кошки-мышки. Но домашний кот Сталь и не подозревал, что рядом с ним не мышь, а самая настоящая рысь, от острых когтей и зубов которой ему не скрыться.

Майк Вирту частенько упрекал меня в излишней импульсивности и склонности к неоправданному риску. Знакомый голос снова пытался меня предостеречь, но я попросила его замолчать и, улыбнувшись, дружелюбно ответила Сталю:

— Знаете, я одета для леса, а не для посиделок в баре. Мне нужно сходить домой переодеться, и мы могли бы встретиться часов в восемь. Если попросить хозяина, он закроется попозже.

По лицу моего спутника разлилась улыбка искренней радости, но я-то хорошо понимала, чему он радуется на самом деле.

— Вот и отлично. Посидим, поболтаем, познакомимся поближе. А эту птичью башню схожу поискать как-нибудь в другой раз.

Он залпом допил кофе и закрыл термос. Затем, секунду поколебавшись, решительно направился в мою сторону. Интересно, он считает, что уже завоевал мое доверие, и теперь готовится напасть?

Но он лишь протянул руку:

— Пожалуй, пора познакомиться. Меня зовут Давид, Давид Сталь. — Он произнес свое имя на шведский манер, так, как оно пишется. — Я, в общем-то, космополит, но по паспорту числюсь гражданином Финляндии. Ну да поговорим об этом вечером.

— Хилья Илвескеро, — ответила я, пожав протянутую руку. — Уверена, вечер будет интересный.

9

Сталь — теперь я знала, как произносится его имя, — исчез в чаще, а я направилась вдоль озера в сторону дома. Стоило ему пропасть из виду, как я снова разобрала телефон и еще раз проверила, нет ли жучка. Лишних деталей не нашлось, но я все равно решила выбросить его в воду. Однако в последний момент сообразила, что если Сталь наблюдает за мной, это покажется ему более чем странным. Что ж, сегодня вечером я должна быть на высоте.

Я было потеряла интерес к грибам, как вдруг меня посетила хорошая мысль: словно сам лес вдохновил меня, подсказал простой способ избавиться от врага. Время мухоморов уже прошло, да и в корзине они бы выглядели странно. А вот бледные поганки будут в самый раз. В «Книге грибника» напротив этих грибов стояло три жирных креста. Немного побродив по лесу, я нашла два бледных зонтика на тонких ножках и, осторожно срезав их, завернула в носовой платок. Между ними и лисичками я положила толстый слой листвы и хвои. Двух поганок вполне достаточно, чтобы покончить даже с очень крепким человеком. Со Сталем произойдет то же самое, что недавно с Александром Литвиненко: сначала он не поймет, что случилось, а потом уже будет поздно. Яд пропитает все внутренние органы, и он умрет мучительной смертью. И вряд ли кто-нибудь из числа тех, кто увидит нас вместе в баре, догадается, что он умер из-за грибного супчика.

Скорее всего, Паскевич велел Сталю выяснить, что именно я рассказала полиции и связывают ли официальные органы гибель Аниты с его именем. Верная своему принципу, я решила как можно меньше лгать. Чтобы войти в доверие к Сталю, лучше всего прикинуться одинокой девушкой, страстно мечтающей о мужском внимании.

По дороге домой я ломала голову, как лучше сыграть эту роль. Со времени моего последнего романа прошли годы, да к тому же все мои отношения с мужчинами заканчивались плачевно. И Сталь должен был об этом знать, если удосужился изучить мою биографию, перед тем как выходить на охоту.

Дома я тут же вытащила бледные поганки и, мелко порезав их, бросила подсушиться на сковородку. Затем сложила ядовитые кусочки в чистую баночку из-под специй и тщательно вымыла нож и сковородку. Приняла душ и обдумала, как одеться: пожалуй, надо выглядеть как можно более нежной и женственной. Я принялась подбирать одежду. В принципе, это было похоже на перевоплощение в Рейску, но нужно еще начать думать как одинокая легкомысленная девушка. Косметику и облегающую блестящую блузу я приобрела давно — чтобы сопровождать Аниту на вечеринки. На мгновение задумалась, выбирая между красной замшевой юбкой и кожаными брюками в обтяжку, и в итоге остановилась на последних, поскольку в них удобнее двигаться. Положила в багажник велосипеда туфли на высоких шпильках. В этой обуви я буду всего сантиметров на десять ниже гиганта Сталя. Кроме того, каблуки подбиты железными набойками, что будет очень кстати, если придется обороняться. Эти красные туфли были очень похожи на обувь моей мамы, но у нее была миниатюрная ступня, а я носила сорок первый размер. Тональный крем на лице казался маской, тушь для ресниц мешала смотреть. Помаду того же цвета, что и туфли, я нанесла перед самым выходом из дома.

Пистолет аккуратно лег в сумочку, без проблем поместившись в центральное отделение на молнии. Туда же я положила баночку с высушенными поганками, завернув в чистый носовой платок. Обычно в женских сумочках чего только нет — пудреница, косметика, флакон духов, телефон, поэтому тяжесть и объем моей не привлекут внимания. К тому же сумку можно использовать как средство самообороны. Помимо туфель я бросила в багажник велосипеда карманный фонарик и лампу на ленте, которую можно надеть на голову: в это время года темнеет рано.

Разумеется, я немного волновалась. Села на велосипед и принялась неспешно крутить педали, чтобы не вспотеть. Я надеялась, что делаю все правильно, как и подобает настоящей женщине. Возле ресторана не было специальных рамок, в которые ставят велосипеды, и я оставила свой на парковке. Темный двор освещала пара фонарей, вдали кричала ночная птица. В прихожей я повесила ветровку на крючок и зашла в туалет привести себя в порядок: сполоснула руки, взбила волосы, поправила косметику. Взглянула на себя в зеркало — в глазах плескался страх, и даже забавная картинка на стене не смогла вернуть мне спокойное расположение духа.

В зале ресторана обнаружился один-единственный посетитель: Давид уже сидел за столиком и болтал по-английски с хозяйкой заведения. В руке он держал стакан, источавший характерный запах кальвадоса. Увидев меня, он вскочил, схватил за руки и расцеловал в обе щеки. Похоже, он недавно побрился, от него приятно пахло хорошим парфюмом. Одет он теперь был в черные джинсы, темный пиджак и белую рубашку, но без галстука. Осмотрев меня с головы до ног, задержал довольный взгляд на моих брюках в обтяжку.

— Привет, Хилья, что будешь?

— Может, есть шампанское? Такое, в маленьких бутылочках? — спросила я у хозяйки.

Та кивнула, и я улыбнулась. Игристое вино прекрасно соответствует имиджу легкомысленной девушки. Давид проводил меня к столу, на котором горели две свечи в высоких подсвечниках, галантно отодвинул стул, подождал, пока я сяду, и лишь потом занял место напротив. Мы сели так, что я прекрасно видела весь зал, а он — нет, и это устраивало меня как нельзя лучше.

— Можно заказать бифштекс или куриное филе под сыром. Я ужасно проголодался после прогулки в лесу, так что возьму бифштекс. Предлагаю выбрать хорошее красное вино. Да, разумеется, я угощаю. Вам, эмансипированным финским женщинам, о таких само собой разумеющихся вещах лучше говорить заранее, — улыбнулся он.

Я с удовольствием согласилась, поскольку не знала, когда снова начну зарабатывать. Давид поднял бокал, мы чокнулись. Шампанское оставило приятное послевкусие и мягко ударило в нос. Мы заказали горячее, повисла тишина.

— Ты упомянул про эмансипированных финских женщин. И, кажется, сказал, что являешься гражданином этой страны, — произнесла я, взглянув на него.

У Давида были серо-голубые глаза, высокие скулы, жесткая линия подбородка. Интересно, это его натуральный цвет глаз или он носит контактные линзы?

— Да, я гражданин Финляндии, но в моих жилах перемешана кровь разных народов. У нас в роду частенько женились на иностранках. Отец считает себя гражданином Советского Союза, он родился на севере Эстонии, в Кохтлаярви, куда дед приехал работать на рудник после того, как Советский Союз присоединил, или, как у них принято говорить, освободил Эстонию. Бабушка родом из Нарвы. Так что по отцу я на четверть эстонец, на четверть русский. Мама родилась в Таммисаари, недалеко отсюда. Родители встретились в Тарту, куда оба приехали учиться. Мама изучала русский язык: ее мать после революции приехала в Финляндию из Санкт-Петербурга, так что думаю, что во мне русской крови гораздо больше, чем четверть. Через несколько лет после свадьбы отец получил разрешение уехать из Советского Союза, и наша семья наконец перебралась в Финляндию. Я родился здесь. Родители решили вернуться, когда Эстония получила независимость. Можешь представить, как тяжело мне, подростку, все друзья которого остались в Финляндии, пришлось на новом месте. Было непросто… А ты откуда родом?

Хозяйка ресторана подошла принять заказ, я тоже остановила выбор на бифштексе. Давид со знанием дела выбирал красное вино, и поскольку я совершенно не понимала в винах, то смотрела на него, открыв рот. Когда мы сделали заказ, он снова повторил свой вопрос.

— Кто, я? Да я финка до мозга костей, родилась здесь, в Северной Финляндии. Мама родом из Саво, отец был из Лаппеенранты. Я тоже там родилась.

— Был? Он умер?

— Для меня да.

Я подняла бокал, сделала пару глотков. Ничего не случится, если я расскажу Сталю правду о своем прошлом. Во всяком случае, будет хорошо понимать, с кем имеет дело.

— Так, значит, сейчас ты просто приехала сюда, а живешь в другом месте. Где именно?

— В Хельсинки. — Не думаю, что это было для него новостью.

— Одна?

— Я снимаю комнату в квартире, там живут еще две девушки-студентки. Домашних животных не держу. — Я игриво хихикнула, опустила глаза. Затем снова взглянула на собеседника: — А ты?

— Мне приходится довольно много путешествовать по работе, и я постоянно катаюсь между Тарту, Москвой и Финляндией, хотя, честно говоря, здесь бываю довольно редко. Последний раз приезжал со своим шефом пару недель назад в Котку. А сейчас я здесь в отпуске и совершенно случайно попал в Коппарнэси. Думаю на выходные съездить в Таммисаари, полюбоваться на старинные деревянные дома. Может, даже встречу кого-нибудь из знакомых, хотя, честно говоря, давно уже ни с кем не созванивался. Бабушка с дедушкой умерли, мама их единственный ребенок. Моя сестра на десять лет младше, и мне, по правде сказать, довольно сложно с ней общаться, уж слишком большая разница в возрасте. А у тебя есть братья или сестры?

Я успела лишь ответить «нет», как хозяйка снова подошла к столу, чтобы подлить нам вина. Пожелав приятного аппетита, она с любопытством взглянула на меня. Наверное, знала, что у Давида Сталя водятся деньги и кошелек ломится от кредиток. «На крови богатство построил, подонок», — со злостью подумала я. Интересно, к бифштексу подадут грибную подливу? Надо бы попросить Сталя принести мне соль или воду. Прикидываясь джентльменом, он, разумеется, бросится исполнять мою просьбу, а я тем временем подсыплю ему в тарелку смертоносной приправы.

— Я единственный ребенок. А что ты делаешь в Москве? Честно говоря, я только на прошлой неделе вернулась оттуда и неплохо знаю этот город.

— Я занимаюсь консалтингом в строительной отрасли. Поэтому мне приходится довольно много путешествовать. Ну и как тебе понравилось в Москве?

И мы принялись увлеченно болтать о музеях и барах российской столицы. Я все ждала, не упомянет ли он о недавнем убийстве финской бизнес-леди, что прозвучало бы совершенно естественно, но он не проронил об этом ни звука. Вместо этого рассказывал о разных своих приключениях, о том, как легко в Москве познакомиться в баре с девушкой определенного поведения, прикидываясь серьезным мужчиной, которого такие глупости не интересуют. Я вспомнила Паскевича и его бандитов. Верно, оплаченные развлечения такого рода входят в условия работы этих отморозков.

К бифштексу подали перечную подливу с картофелем в чесночном соусе. И никаких грибов. Черт возьми. Но ничего, даже щепотки порошка из бледных поганок достаточно, чтобы печень и почки Сталя мгновенно пришли в негодность. Но я решила не торопиться и сначала постараться понять, к чему он клонит. Если бы я не знала, что он состоит на службе у Паскевича, то, пожалуй, могла бы даже увлечься им. Давид весело болтал, развлекая меня, задавал ненавязчивые вопросы и слушал ответы, не перебивая. С ним я почувствовала себя другим человеком — интересным собеседником и красивой желанной женщиной. Роль, которую я примерила на этот вечер, прилипла ко мне, как вторая кожа.

— Так ты часто бывала в Москве?

— Да, приходилось по долгу службы. Я работаю телохранителем. Но сейчас в отпуске, поэтому совершенно не хочу обсуждать рабочие дела.

Я смотрела, как Сталь режет бифштекс. Нож в его руке казался скальпелем хирурга. Интересно, это он застрелил Аниту и отнес потом ее вещи умирающему алкоголику?

— Телохранителем? Не похоже…

— Почему не похоже? — спросила я так резко, что собеседник удивленно поднял на меня глаза.

— Не пойми неправильно, просто… Моя мама говорила, что женщины бывают разными и от них можно ожидать чего угодно, только… ты не похожа на человека, который стремится контролировать других.

— Это комплимент? — Я попыталась улыбнуться, хотя внутри все клокотало от ярости.

Мерзавец, он пытается понизить мою самооценку и вывести из себя! Я припомнила, сколько полезных вещей лежит у меня в сумочке: пистолет, яд, — и взяла себя в руки. Не пора ли отправить его за солью?

Пару минут мы сидели в полной тишине, занимаясь бифштексом. Напротив барной стойки висел плакат, с которого на нас смотрел огромный орел. Он сидел, сложив почти двухметровые крылья, поджав когти, и внимательно смотрел на нас. Казалось, сейчас ринется, схватит страшными когтями добычу, не оставив ей ни малейшего шанса уцелеть.

Остальные картины — пейзажи, сцены охоты, — к моему удивлению, были выполнены в совершенно разной технике. Звучала песенка Лорда, с которой он победил на Евровидении, и я решила перевести разговор на музыку. Сталь рассказал, что увлекается музыкой в стиле металл, но в принципе неплохо относится к кантри, например обожает армянскую группу «Систем оф даун». Я в жизни не слышала об этой группе, и Давид прочел мне целую лекцию об их творчестве. За этим разговором мы как-то незаметно подобрались к десерту. Как только речь зашла о музыке, мой кавалер преобразился: глаза загорелись, было видно, что он всерьез увлекается данной темой.

— Хочешь, давай послушаем эту группу. У меня с собой есть их запись, в номере.

— Ты считаешь, нам с тобой должна нравиться одна и та же музыка? — Я и сама удивилась, насколько кокетливо прозвучал вопрос.

— Необязательно, просто я с удовольствием бы послушал ее вместе с тобой. — Сталь собрал остатки подливы последним куском картофеля и с явным удовольствием откинулся на спинку стула. — Музыка «Систем оф даун», пожалуй, даже лучше, чем этот бифштекс. Похоже на «Пинк Флойд». О них-то ты, надеюсь, слышала?

К нашему столику подошла хозяйка и принялась собирать посуду. И в этот момент я поняла, что моя затея с отравлением провалилась. Женщина поинтересовалась, будем ли мы заказывать десерт. Подумав, мы остановили выбор на кофе с кальвадосом и яблочном пироге. Бутылка как-то незаметно опустела. Вино мне понравилось: оно имело легкий привкус выделанной кожи, сладкого пота и желанного мужчины.

— Ты упомянула, что отец для тебя умер. Что ты имела в виду?

Я поднесла бокал к губам, сделала небольшой глоток. Почему бы не рассказать ему о моем прошлом? Пусть не думает, что имеет дело с беззащитной девочкой.

— Последний раз мы виделись, когда мне было четыре года, то есть почти тридцать лет назад. Тогда мы жили в Лаппеенранте, недалеко от стадиона. Я мало помню город, разве что огромные тополя, в тени которых мы с мамой часто гуляли. Родители поженились совсем молодыми, им обоим было чуть за двадцать. Отец был родом из Лаппеенранты. Мама из Туусниеми, они встретились на дискотеке. Мама тогда училась в Йоенсуу на учительницу младших классов, отец служил в армии. Когда служба закончилась, мама приехала за отцом в его родной город, где он устроился работать электриком. Она оставила учебу, решила, что закончит позже. Но из этого так ничего и не вышло.

Воспоминания теснились в голове, я старалась подобрать слова, чтобы выразить то, о чем всегда молчала. Это давалось нелегко: все было таким ярким, словно случилось только вчера. Я до сих пор иногда кричала по ночам. Мы с мамой нередко оставались одни, отец пропадал неизвестно где. Наверное, мама устала его ждать: я помню, она куда-то уходила, оставляя меня на попечение соседки. Я так и не знаю, был ли у нее кто-то или отец это придумал. Помню, как мы с ней однажды пришли домой. В прихожей было темно, пахло чем-то сладким, отец вышел из комнаты. Он принялся кричать, обзывая маму плохими словами. Шлюха, шлюха, шлюха. Он вырвал меня из ее рук со словами: «Ребенок ни в чем не виноват, но ты, гадина, получишь по заслугам!» Я лежу на полу, вокруг все красное и липкое. Мама корчится, пытается дотянуться до меня, но не может. Ее крик постепенно затихает. Красивое кольцо с блестящими камнями, которым я часто любовалась, лежит в стороне. Оно все еще надето на палец, но сам палец валяется поодаль от руки. Мама больше не шевелится. Отец хватает красную массу, в которую превратилось тело моей матери, обнимает ее, плачет, просит прощения. Я в мокрых насквозь штанишках забилась под кровать. Руки перемазаны чем-то красным и липким, и я с трудом понимаю, что это как-то связано с мамочкой. Затем раздается стук и входят соседи с каким-то незнакомым дядей в синей форме с блестящими пуговицами. Рядом бабушка, которая то громко плачет, то кричит, проклиная все на свете. Но потом и ее увозят в больницу.

— У мамы было тридцать пять ножевых ранений. Отец получил пожизненный срок. То, что все произошло в присутствии ребенка, сочли отягчающим обстоятельством.

Я даже не заметила, как передо мной оказалась чашка кофе и десерт. Еще мгновение назад я чувствовала приторный запах теплой крови, а сейчас над столом витал аромат кофе и ванили. Хозяйка подала десерт и вернулась к стойке, но я видела, что она прислушивается к нашему разговору. Судя по возрасту, она должна была помнить тот страшный случай, о котором тогда говорила вся Финляндия. В восьмидесятых годах выходила всего одна вечерняя газета, но ныне известный писатель Мурха-Марккула[9] тогда уже начинал свое творчество, и эта история попала в одну из его книг под названием «Убийство по-фински». Правда, я так и не смогла заставить себя прочитать этот детектив.

Сталь схватил меня за руку и сжал ее.

— Ужасная история!

— В моих жилах течет кровь отца. Я способна на все. — Я не убрала руку, но сжала ее в ответ так сильно, что ему наверняка было больно.

— Ты способна убить?

— Вполне, если обстоятельства потребуют. — Я еще сильнее стиснула его руку, и Сталь ответил мне таким крепким рукопожатием, что я подумала, он просто раздавит мою ладонь в своей лапе.

— Под обстоятельствами ты подразумеваешь крупную сумму денег?

— Да, например. — Я кивнула. — Или необходимость кого-то защитить. Ты наверняка слышал, как матери говорят, что они готовы просто растерзать того, кто обидит их ребенка. Думаю, каждый может убить.

Сталь ослабил хватку, и мне наконец удалось освободить руку. Если бы Давид был женат, то, согласно обычаям своей финско-шведской родни, носил бы обручальное кольцо на левой руке, но никаких колец у него не было. Мне снова привиделся мерцающий перстень на отрубленном пальце матери, и я вздрогнула. Психотерапевт, к которому я ходила, вынужден был меня будить: так громко я кричала во сне, когда он говорил со мной на эту тему. Он сказал, что я еще не готова к лечению, что для выздоровления требуется еще время и специальная терапия. Но больше к тому врачу я не пошла.

Я зачерпнула ложкой ванильный соус и полила им яблочный пирог. Его аромат окончательно прогнал из памяти страшный запах теплой крови. Сталь, не притрагиваясь к десерту, молча смотрел на меня. Неужели бандита из группы Паскевича могла напугать такая история? Ему, должно быть, приходилось слышать и пострашнее, а возможно, и самому в них участвовать.

Стемнело, из-за облаков показалась луна. Я пригубила кальвадос, его мягкий яблочный вкус расслаблял и успокаивал. Сталь раскрошил пирог, так и не притронувшись к нему. Его бокал с ликером уже опустел.

— Твой отец в тюрьме?

— Не знаю и знать не хочу. Я уже сказала, что убить может каждый, все зависит от обстоятельств. И потом, я очень ценю свободу и поэтому в любом случае хотела бы держаться от него подальше. Думаю, даже не узнаю его, если встречу на улице. А ты когда-нибудь был в тюрьме?

Сталь с удивлением взглянул на меня, хотел было что-то ответить, но замолчал, потом снова открыл рот. По радио звучала увертюра к опере «Ромео и Джульетта», и я чуть не рассмеялась: настолько забавным мне показалось сравнение парочки, жившей чуть не пятьсот лет назад в солнечной Вероне, с парой, сидящей в избушке посреди темного леса в холодной северной стране.

— Ты думаешь, что я мог бы быть знаком с твоим отцом? — наконец вымолвил он.

Такое не приходило мне в голову, но, по недолгом размышлении, показалось вполне возможным.

— Я никогда не думала о своем отце. Я же сказала, что для меня он умер.

Яблочный пирог был пропитан необыкновенным карамельным соусом со вкусом гвоздики и корицы. Если его посыпать приправой из сумочки, то Давид ничего не заметит. Ведь достаточно всего щепотки… Мне надо было в туалет, но как я могла оставить Сталя наедине с моим кофе и десертом? Он сидел спиной к хозяйке и легко мог капнуть мне в бокал чего-нибудь. Оставалось одно: все съесть и выпить до похода в туалет. Шампанское закончилось давно, передо мной стоял бокал красного вина и кофе. Я выпила вино двумя большими глотками, затем сразу прикончила кофе. Надеюсь, оно ослабит действие алкоголя.

— Да, отвечаю на твой вопрос. Я никогда не был в тюрьме, если не считать ночь, проведенную в каталажке в Питере. Да и то по недоразумению. Все быстро выяснилось, и наутро меня выпустили. Я, как и ты, тоже очень ценю свободу. Совершенно не переношу, когда мною командуют, поэтому мне и в армии было тяжело. Хотя, конечно, существуют места похуже, чем военный флот. Я проходил службу на море.

— А я как раз прекрасно чувствовала себя в армии.

— Ты служила в армии?

— Да. Почему это тебя удивляет? — Я налила себе еще кофе, хотя и так уже тянуло в туалет. — Армия дала мне отличную подготовку для работы телохранителем. Прекрасное было время. Кстати, я по званию прапорщик.

Давид улыбнулся и допил кальвадос. Я прикончила свой.

— Может, дижестив?[10]

— Нет, спасибо, мне еще ехать на велосипеде домой, не хочется потом из канавы выбираться.

Давид взял мой бокал и запрокинул его, прижимая к губам в том месте, где остался красный след моей помады.

— Зачем тебе ехать домой? У меня в номере две кровати, ты можешь остаться на ночь.

Остатки помады отпечатались у Давида на губах. Если начну его целовать, следы помады будут повсюду — на лице, подбородке, на шее… Стоп. Кажется, я слишком увлеклась ролью соблазнительницы.

— Чего ты боишься? Ты же профессиональный охранник и можешь постоять за себя.

— Да, разумеется. Кстати, у меня черный пояс дзюдо. Не уступлю самому Путину.

— И стрелять умеешь?

— Разумеется. Нас учили.

Давид посмотрел мне прямо в глаза. Я вспомнила дядины слова о том, что пристальный взгляд ломает невидимую защиту человека. Но не опустила взора, позволила ему утонуть в моих зрачках, не отдернула руку, когда он принялся гладить мне ладонь и ласково перебирать пальцы. Наверное, следовало согласиться. Даже у самых крепких мужчин в постели развязывается язык. Я почувствовала, что слишком увлеклась игрой и меня в самом деле тянет к нему. Нет, надо идти. Я выдернула ладонь из его руки.

— Нет, мне пора. Завтра много работы.

— Ну конечно, только по взаимному согласию. Понимаю, ты не готова оказаться в одной постели с малознакомым мужчиной. — Он с легкой улыбкой перевел взгляд на мой живот, потом ниже, и, вспыхнув, я была вынуждена отвести глаза, чтобы он не заметил в них огня.

— Я бы отвез тебя домой, но мы выпили немало вина. Вряд ли в это время суток здесь дежурит полицейский патруль, но принцип есть принцип. Заказать тебе такси?

— Спасибо, я прекрасно доберусь на велосипеде.

— Тебе далеко ехать. Поедешь по дороге Хангонтие или напрямую через лес? Я провожу тебя.

— Нет, это вовсе не так далеко, и я не собираюсь ехать через лес. Мой домик находится в Ставе.

— В Ставе? А разве это не… — Сталь чуть не выдал себя, но вовремя замолчал. — Когда я встретил тебя на дороге Торбакантие, то, разумеется, подумал, что ты там живешь. Выходит, поторопился с выводами.

Задумчиво покрутив в руках бокал, Сталь взглянул на него и выпил. Два с половиной бокала кальвадоса и полбутылки красного вина. И на что он сгодится в постели после такого количества алкоголя?

Хозяйка подошла поинтересоваться, будем ли мы заказывать еще что-нибудь. Я поблагодарила ее за прекрасные блюда, Давид попросил включить ужин в счет за номер. Когда мой спутник беседовал на английском, его речь звучала более чопорно и надменно, чем на родном языке. Да я и за собой заметила, что когда говорила с Давидом по-шведски, то становилась более мягкой и женственной, не такой, как если говорила по-фински или на плохом русском.

Я поблагодарила за прекрасный ужин и поднялась. Хозяйка приветливо улыбалась, но было видно, что она хочет спать. Давид проводил меня до двери, помог надеть куртку и с улыбкой понаблюдал, как я меняю туфли на каблуках на кроссовки.

— Надеюсь, ты доберешься до дома без приключений. Может, обменяемся номерами телефонов? Не против, если я как-нибудь тебе позвоню? Да, и ты обязательно звякни мне, если приедешь сюда на выходные. Вот моя карточка.

Я нацарапала свой номер на клочке бумаги: завтра все равно поменяю сим-карту. Давид распахнул дверь. На улице был сильный ветер. Мы вышли в темноту двора, остановились. Тут Давид повернулся ко мне, обнял за плечи и поцеловал.

Я не ответила ему, хотя весь вечер мечтала именно об этом. Поцелуй был долгим, я почувствовала, как у меня напряглась грудь, потяжелело внизу живота, как я всем существом потянулась к нему, желая его. Я хотела быть рысью, которая не выбирает партнера, отдаваясь тому самцу, который сам находит ее, когда наступает брачный период. Но, в отличие от рыси, я не могла повиноваться инстинктам, наоборот, мне следовало избавиться от Сталя. Велосипедное седло впивалось в тело, дразня меня все сильнее. Дорогу перебежала лисица и, оглянувшись, скрылась в чаще. Я подъехала к мосткам, разделась и бросилась в холодную темную воду. Но и это не погасило пожиравший меня огонь.

10

В пятницу я спрятала велосипед около остановки, в ближайшей канаве. Рано утром я поместила сейф Аниты туда, где он хранился раньше, насыпала картофельной муки на ступени и пол домика и отправилась в путь. Дорога до Киркконумми занимала не более четверти часа. Добравшись до центра этого небольшого городка, я зашла в ближайший магазин, торгующий телефонами, и купила новый мобильник и несколько сим-карт. Тут же вытащила старую карту из телефона и выбросила, решив, что новый номер дам лишь нескольким надежным людям. Только не знала, можно ли причислить к ним соседок по квартире в Хельсинки, ведь, если на них хорошенько надавить, они запросто выдадут меня.

Из магазина я направилась в библиотеку неподалеку, где еще накануне забронировала время, чтобы поработать в Интернете. В читальном зале царили тишина и пустота, лишь несколько пенсионеров шуршали газетами да мальчик-библиотекарь за стойкой перебирал стопку компакт-дисков. Проверила почтовый ящик, но туда набился лишь спам. Бегущая строка новостей сообщала, что мой бывший однокурсник из Академии в Куинсе, Джим Парсли, занял место руководителя службы безопасности крупного американского банка с зарплатой, равной моему окладу за два года. Затем я увидела сообщение от Лайтио: требовал, чтобы я незамедлительно связалась с ним или явилась лично. Я быстро пробежала сообщение глазами и тут же удалила его. Сейчас Лайтио был не самой большой моей проблемой.

Полазила по русскому Интернету в надежде найти новую информацию об убийстве Аниты, но напрасно. Судя по всему, официальное расследование было завершено. Скольким же заплатил Паскевич, чтобы провести в жизнь версию насчет алкоголика? Я прекрасно понимала, что, если бы с этим несчастным бомжом ничего не вышло, следующим козлом отпущения стала бы я, недаром мне подсунули шелковый платок Аниты. Возникла даже мысль, что меня тогда одурманили и вывели из игры не потому, что опасались помех с моей стороны, а именно для того, чтобы подбросить мне платок. И сейчас еще меня вполне могут привлечь по той или иной статье, стоит лишь кому-то из власть имущих добиться пересмотра дела. Вряд ли такое под силу Лайтио или даже премьер-министру, но, пока такая возможность существует, я не могла чувствовать себя в полной безопасности.

Я решила подготовиться к встрече с Хеленой Лехмусвуо и набрала ее имя в строке поиска. Она уже целую вечность, аж с 1995 года, состояла депутатом от партии зеленых. Сорок два года, разведена, двадцатидвухлетний сын от короткого студенческого брака. Еще тогда она вступила в партию зеленых и, уже будучи депутатом парламента, защитила диссертацию по вопросам мировой экономики. Была председателем парламентской группы и заместителем председателя своей партии, но до министерского кресла еще не добралась. В настоящее время Хелена жила в Киркконумми, переехав сюда из Эспоо в начале года. По вине жесткого и безжалостного языка она нажила себе немало врагов, среди как руководителей крупных предприятий страны, так и политиков в области российско-финских отношений. Я поискала что-нибудь насчет личной жизни Хелены, но вместо этого нашла множество ее статей, очерков и эссе. В своей кандидатской диссертации Хелена рассматривала влияние распада Советского Союза на экономику Финляндии, а в последних работах размышляла, каким образом сделки российских бизнесменов с недвижимостью изменили конъюнктуру рынка Скандинавии. В одном из своих эссе она цитировала Аниту Нуутинен. Интервью она брала задолго до того, как я поступила к Аните на службу.

Затем я набрала имя Давида Сталя и получила двадцать шесть с половиной тысяч ссылок. Минут сорок я терпеливо просматривала их, прежде чем окончательно поняла, что мужчину, с которым вчера целовалась, я здесь не найду. Он представился консультантом строительной сферы, и это могло обозначать что угодно. Разумеется, я не просила его показать мне паспорт или удостоверение личности, для первого свидания это было бы несколько странно. То, что я не нашла о нем никакого упоминания в Интернете, еще ничего не значило. Полная неясность. Но в принципе я была готова, что все окажется именно так.

А потом я набрала еще одно имя, хотя так и не поняла зачем. Кейо Суурлуото. Сеть выбросила мне десятки откликов от людей, обожающих копаться в чужих семейных трагедиях. Зато на запрос о Кейо Куркимяки не было ни одной ссылки: никого не интересовало настоящее имя моего отца. Зато я вздохнула с облегчением, не найдя никаких упоминаний о том, что Суурлуото-Куркимяки получил помилование и вышел на свободу. Значит, он все еще отбывает пожизненный срок, к которому его приговорили весной 1981 года.

Других детей, кроме моей мамы и дяди Яри, в семье не было. Их отец, мой дед, умер еще до моего рождения, а бабушка скончалась от горя через три месяца после ужасной смерти дочери. Родители отца были живы и здоровы, но не захотели взять меня к себе. Когда все произошло, дед сказал, что я вообще не ребенок их сына. Мне бы хотелось, чтобы это было правдой. Однако на фотографиях отца я видела явное сходство наших лиц.

Настоящим папой стал для меня дядя Яри. Я ни разу не навестила в тюрьме отца, да он и не просил, видимо тоже сомневаясь в нашем родстве. Зато мать Кейо, пытаясь хоть немного загладить вину сына, оставила мне деньги.

У отца были братья и сестры, — наверное, сейчас где-то по земле ходят их дети, но у меня не было ни малейшего желания встречаться с ними. В конце концов, я не обязана была их видеть.

Перед тем как отправиться к Хелене Лехмусвуо, я зашла в пиццерию и съела вегетарианскую пиццу. Во дворе одноэтажного дома Хелены цвели белые и густо-розовые пионы. Впервые за долгое время из-за туч выглянуло солнце, березовая листва трепетала на легком ветру. Палисадник казался неухоженным, не подвязанные кусты пионов развалились, клонясь к земле под тяжестью крупных цветов, у крылечка стоял горшок с засохшими ветками розмарина.

Я позвонила. Открывшая дверь женщина показалась мне гораздо более миниатюрной, чем на фотографиях в прессе. Короткие темные волосы, перевязанные фиолетовой лентой, глаза кофейного цвета. Она была одета в лиловый жакет и серые брюки, никаких украшений и ни грамма косметики. Лицо было бледным, словно она не спала несколько ночей подряд.

Лехмусвуо пригласила меня зайти. Внутри было неуютно, — казалось, в доме еще не закончился ремонт. В гостиной отсутствовали занавески, имелись только жалюзи, на подоконнике — стопки книг и бумаги. Было очень похоже на мою столичную комнату — словно это тоже был не настоящий дом, а лишь временное убежище человека, которому надо где-то скрыться. Хозяйка предложила кофе, но после пиццы очень хотелось пить, и я попросила чаю. Пока она на кухне ставила чайник, я рассматривала лежащие на подоконнике и на полу книги: на финском и русском языках, несколько романов Достоевского и пара томиков Ахматовой. На полу валялся молоток, отвертка и доски, которые при ближайшем рассмотрении оказались частями книжной полки.

— Никак не могу привести все в порядок. — Хелена внесла поднос с заварным чайником, парой чашек, вазочкой меда и тарелкой с кексами. — Я переехала сюда весной, в это время в парламенте было столько дел, что до обустройства руки просто не доходили. Летом уезжала на пару месяцев в Италию и Францию, так что еще ничего толком не успела купить. Старый дом и вся мебель при разводе остались бывшему мужу. И у меня не было ни сил, ни желания с ним спорить, тем более что он угрожал дать интервью желтой прессе, а это мне совсем ни к чему.

— Очень мило с его стороны, — заметила я, но Хелена, кажется, не слышала моего ответа.

— Тофу, липовый мед и необыкновенные булочки, попробуйте. Саара, моя помощница по хозяйству, великолепно готовит и хорошо печет, благодаря ей я питаюсь здоровой пищей. Когда успеваю, конечно.

Хелена была изящной женщиной с огромными глазами, которые, казалось, едва помещались на ее бледном тонком лице. На фотографиях она казалась моложе, но сейчас я отчетливо видела морщинки на лбу и тени под глазами. У нее было лицо смертельно уставшего человека. В комнате не было кресел, мы присели на диван.

— Значит, вы были телохранителем Аниты Нуутинен. Зачем она наняла вас? Кого-то боялась?

— Она опасалась путешествовать по России в одиночку.

— Значит, ей угрожали, перед тем как убить?

Я сомневалась, стоит ли мне отвечать на ее вопросы, и пыталась вспомнить, говорила ли мне Анита что-нибудь про Хелену. Они придерживались различных политических убеждений, и объединял их только интерес к России и русским. Правда, Анита рассматривала эту страну с точки зрения собственного обогащения, а Хелену интересовала экономическая жизнь восточного соседа.

— У нее были враги. Некоторым из них она отдавила любимые мозоли.

— Нам в парламенте тоже нередко или угрожают, или пытаются взять интервью. Все сообщения с угрозами я, в принципе, должна передавать в полицию или шефу службы безопасности. Про эту проблему мало говорят в прессе, иначе нас просто засыпали бы угрозами. Знаете, сколько существует любителей идиотских шуток! А какой резонанс вызвала моя речь в прошлом году на собрании финско-российской палаты! Одни упрекали меня, что я слишком мягко выступала против российских инвестиций в строительство коттеджных поселков, а другие, наоборот, обиделись на якобы слишком резкие высказывания. Меня обвиняли в том, что я лоббирую русский бизнес. При этом мои финские критики забывали, что речь идет об инвестициях в отечественную экономику.

Лехмусвуо раскрошила на тарелке кусочек кекса. Я налила еще чаю. Разумеется, политики являются публичными персонами, но в конце концов, как говорил дядя Яри, каждый сам выбирает свою дорогу. И никто никого силком в парламент не тащит.

— К тому же некоторые из моих самых ярых критиков и сами кормятся с этого стола. Хотя какая разница… Но, знаете, в последние дни, то есть сразу после убийства Аниты, угроз стало значительно больше. И это странно. Если ее убил бродяга-алкоголик, то почему тут же возросло давление на тех, кто так или иначе связан с продажей недвижимости в Котке?

— В Котке? Что вы имеете в виду?

Лайтио говорил, что Анита с Паскевичем не могли поделить какой-то участок, да и мы с ней туда ездили. И тут я чуть не подавилась чаем: ведь Давид Сталь рассказывал, что пару недель назад ездил в Котку со своим шефом. Подозреваю, что этим шефом был наш общий друг Валентин П.

— Если бы я только знала, каким образом здесь замешана Котка! В принципе известно, что после смерти богатой старушки наследники продают там тридцать гектаров земли на побережье. И тут же налетели толпы потенциальных покупателей.

— Анита в том числе. Теперь, разумеется, ничего не выйдет, поскольку непонятно, что станется с фирмой после смерти хозяйки. Дочь Аниты будет в Финляндии только на следующей неделе. Мы еще даже не договорились о встрече.

— Мне кажется, дело не только в этом участке на побережье. Здесь явно замешано что-то еще. Я пока не сообщала об этих угрозах в полицию, поскольку, честно говоря, просто не знаю, кому можно доверять, а кому нет. Иногда мне кажется, что все на свете можно купить за деньги…

Лехмусвуо поставила чашку и посмотрела мне в глаза взглядом испуганного олененка.

— Вы мне расскажете правду? Я хочу задать вопрос: вам заплатили за то, чтобы Анита в какой-то момент осталась одна? Почему вас не было рядом, когда в нее стреляли?

Я посмотрела ей прямо в глаза и быстро поднялась.

— Теперь я поняла, зачем вы пригласили меня. Вы хотите провести собственное расследование и воспользоваться этим в своих интересах. Я не играю в эти игры.

— Вы хотите уйти, потому что не можете ответить на мой вопрос? — От испуганного олененка не осталось и следа. Таким тоном командуют полками и убеждают на митинге толпу. — Я хочу все выяснить. Я не верю, что Аниту убил какой-то бомж, и хочу знать, что случилось на самом деле. Я готова платить за информацию. И, честно говоря, мне нужен человек, который может выяснить всю правду.

— Вы говорили с констеблем Лайтио?

— Да. Он тоже не согласен с выводами московской милиции. — Лехмусвуо улыбнулась. — Но, в отличие от констебля, я верю в историю с рысьей шубой.

— Про шубу Лайтио рассказал?

— Протоколы допросов являются для нас открытой информацией. Сядьте и налейте себе еще чаю.

Я посмотрела в окно. Через жалюзи виднелась запущенная лужайка, посреди которой росла одинокая яблоня. Яблоки начали краснеть, несколько опавших плодов уже лежало на земле. Сороки прыгали по крыше старого, давно не крашенного сарая. Да, жилище Лехмусвуо явно не из тех, что снимают для глянцевых журналов как пример стильного интерьера. Что же ей от меня надо? Я опустилась на диван и взяла чашку. Пожалуй, стоило дослушать до конца.

— Вы сами-то верите, что Аниту убил бездомный алкоголик, чье имя так и не появилось в прессе? — спросила Хелена.

— Я уже не знаю, чему верить. То, что вы рассказали, наводит на другие мысли. Вы сами принимали участие в ее бизнесе?

— Я, честно говоря, не понимаю, почему вокруг этого участка на побережье подняли такой шум. Вообще-то, у меня есть одна теория, и я надеялась, что совместными усилиями мы могли бы ее проверить.

— Какая?

— Не все сразу. Я хотела обсудить еще один вопрос. Вы могли бы заняться обеспечением моей безопасности? Я знаю, что в «Чез Моник» вы построили прекрасную систему и вычислили того, кто портил Монике жизнь.

— Вашей безопасности? Но тогда речь шла об охране целого предприятия, а в вашем случае, как я понимаю, о вас лично. Расскажите, зачем вам это понадобилось?

И я удобно откинулась на спинку дивана. Строить для кого-то систему безопасности — значит работать за зарплату, поэтому я решила не спешить. Лехмусвуо успела завоевать мое доверие: похоже, она тоже любила животных, раз приняла мою историю про рысью шубу.

— Я уже говорила, что недавно развелась. Процесс вышел тяжелым и довольно скандальным. Честно говоря, я просто устала бесконечно тащить на себе все проблемы мужа. Понимаете, когда человек на виду, его легко задеть, облив грязью в прессе. Тику Аалтонен, мой бывший, так и поступил. Не думаю, что таким образом ему удалось очернить меня в глазах избирателей, но он привлек к моей персоне внимание разных подонков. Короче, меня кто-то преследует. И я хочу, чтобы вы выяснили, кто это.

— Преследует? Каким образом?

— И не просто преследует. Он подает о себе знаки. Например, вытаскивает утренние газеты из почтового ящика и кладет на пол в прихожей, хотя дверь заперта. Правда, я не меняла замок, он остался от предыдущих жильцов. Кто-то передвигает горшок с розмарином по крыльцу и ворует яблоки с яблони. А однажды на заднем дворе я нашла мертвого зайца. Я отвезла его в ветеринарную клинику, и там сказали, что его отравили. Иногда по вечерам я слышу шаги вокруг дома, а ведь дом окружен забором.

Я снова поднялась и распахнула дверь на задний двор. Вокруг дома действительно стоял двухметровый забор, но, на мой взгляд, перелезть через него не составило бы труда. Даже то, что он был утыкан шипами, только упрощало задачу, ведь по ним легко вскарабкаться. Можно подпрыгнуть и, подтянувшись на руках, перескочить на другую сторону. Я вспомнила тренировочный забор в Куинсе — из отполированного кирпича, гладкий как стекло, высотой два с половиной метра. Иногда его верхнюю часть усиливали битым стеклом, иногда колючей проволокой под напряжением в восемьдесят вольт. На другой стороне ограды ждали два здоровых добермана. Я всегда справлялась с задачей без травм и ушибов.

— А что за этим забором?

— Такие же дома другого товарищества. Я подходила к тамошним жильцам и спрашивала, не видели ли они здесь чужаков, но никто ничего не заметил.

— Молчание тоже можно купить. Если это ваш муж, вы не пытались добиться, чтобы ему официально запретили подходить к этому дому?

— Нет пока. Боюсь, тогда он начнет еще активнее общаться с бульварными газетами. У нас действует закон о клевете, я и сама над ним работала, но, кажется, он хорош лишь на бумаге. Подонки и дальше продолжают угрожать, убивать и поливать людей грязью, а полиция ничего не может с этим поделать. Хотя мне не полагалось бы так говорить. Просто иногда я чувствую себя совершенно беззащитной.

Она встала и, подойдя к окну, опустила жалюзи.

— Этот Тику Аалтонен ревнив?

У меня был отличный кандидат на роль защитника Хелены — мужчина. Однако Хелена, услышав об этом, потрясла головой.

— Я не хочу видеть здесь никаких мужчин, хочу жить как сейчас. Я так много работаю, что, когда возвращаюсь домой, мне надо побыть одной.

— Но это необычный мужчина.

— Да хоть гей, это не меняет дела. Он все равно представитель другого пола. Да, Тику ревнивый тип и собственник по натуре. Мужчина-телохранитель будет для него как красная тряпка для быка. На самом деле он распустил обо мне слухи, что я лесбиянка и оставила его из-за женщины. Хотя сегодня этим никого не удивишь.

— Речь идет не об обычном мужчине. Это Рейска Рясянен.

— А кто это такой?

У меня не было с собой грима, кепки и усов. Я встала, приосанилась и произнесла низким мужским голосом на деревенском диалекте:

— Меня зовут Рейска Рясянен, я разнорабочий, родом из Каави. День добрый. Мне работенка нужна, а у вас, гляжу, ремонт надо сделать. Или хотя бы вот сарай покрасить, пока дожди не зарядили. Если договоримся, то и траву постригу. Да не волнуйтесь, много не запрошу. У депутата парламента двор должен быть в порядке, а то что люди-то подумают.

Лехмусвуо потрясенно смотрела на меня. Я села как мужик, свесив несуществующие причиндалы, и смерила ее пристальным взглядом.

— А что, баба ничего себе, хоть и тощая больно. Я не знаю, какая там у вас партия. У моего отца небольшое фермерское хозяйство в Каави, так он говорит, что если поле как следует не удобрить, так на нем ничего и не вырастет. Рыси приходят и воруют цыплят со двора. Надо бы курятник поправить.

Тут Хелена Лехмусвуо откинулась назад и звонко расхохоталась. У нее был приятный смех, похожий на звук серебряных колокольчиков. Я помолчала, дав ей вволю насмеяться.

— Что же за типа вы изображаете?

— Да я того… Я же Рейска… Обычный финский парень. Простой и честный. Ну, это… выпиваю иногда, а так очень даже хороший человек.

И я снова превратилась в Хилью.

— А вы никогда не думали, как забавно иногда побыть мужчиной? В некоторых ситуациях даже полезно. Становишься незаметным и можешь спокойно находиться там, где женщина привлекает ненужное внимание. По новорожденным рысятам иногда невозможно определить, кто это, девочка или мальчик. У нас соседи принесли из леса такого котенка и назвали его Инессой, пока не выяснилось, что это Матти. Я ведь тоже немного этой породы. К тому же согласна, что дому не помешал бы ремонт. Кое-где надо покрасить стены. Сколько наверху комнат?

— Две спальни и сауна, которой я почти не пользуюсь. Если останусь жить в этом доме, то сломаю ее и сделаю маленький тренажерный зал.

— Значит, для Рейски места хватит. Тем более что иногда он будет превращаться обратно в Хилью. У вас кто-нибудь остается на ночь?

— Иногда приезжает сын. Он учится на архитектора в Отаниеми.

— Вы ему доверяете?

— Абсолютно. Он был просто счастлив, когда я ушла от Тику.

— Предлагаю вам нанять Рейску на работу. Заключите договор и будете переводить зарплату ему на счет.

— А он платит налоги? У меня все должно быть законно.

Само собой. А пока Рейска будет получать зарплату, Хилье будут перечислять пособие по безработице. Пару секунд я размышляла над данной финансовой схемой, но потом честность победила.

— Да, пожалуй, будет лучше, если вы заключите договор со мной, то есть с Хильей Илвескеро: я буду получать зарплату и платить налоги, но ремонтом в доме займется Рейска. Надо просто придумать какую-нибудь вескую причину его присутствия. Лучше всего сказать соседям, что вы наняли рабочего ремонтировать дом и он поживет здесь это время. Вряд ли они побегут докладывать в налоговую инспекцию. Я перееду завтра.

— Лучше в воскресенье вечером. Завтра утром я еду на заседание парламентской группы в Турку, там планируется обсуждение предвыборной стратегии. Мы собираемся в спа-гостинице, вряд ли на меня там нападут.

Глубоко вздохнув, я взглянула Хелене в глаза.

— Послушайте меня. Ведь не просто так вы задумались о собственной безопасности. И, кроме Тику, существует масса других возможных недоброжелателей, о них тоже не стоит забывать. Вы только представьте, сколько опасностей существует в спа-гостинице: можно захлебнуться в бассейне, поскользнуться и удариться головой, получить удар током от неисправного фена… Если мы будем сотрудничать, вам придется запомнить, что безопасных мест не существует. И поверьте, это правило написано кровью.

Хелена попыталась улыбнуться, но я заметила, что у нее дрожат губы. Это хорошо. С ней не должно произойти то же, что и с Анитой. Я готова предотвратить это даже ценой своей жизни.

11

Перед тем как приступить к новому заданию, я всегда старалась узнать о будущем работодателе как можно больше и теперь могла похвалить себя, что заранее почитала в Интернете о деятельности Хелены Лехмусвуо. Она относилась к немногим общественным деятелям, кого я знала в лицо. Я никогда особо не интересовалась политикой, даже на выборы ходила только тогда, когда это вписывалось в мой жизненный график. Хотя работа у Хелены не значит, что мне следует разделять ее политические убеждения. Дружба с клиентом вообще вещь рискованная, подумала я, вспомнив Монику. Когда Хелена вновь наполнила чашки, я приступила к делу. Для начала надо выяснить основные вещи.

— Вы всегда на ночь возвращаетесь в Киркконумми или у вас есть где остановиться в Хельсинки в случае необходимости?

— Кровать в маленькой двухкомнатной квартире. Кроме меня, там иногда ночуют еще две женщины: одна тоже из партии зеленых, родом из Оулу, как и я, другая из Похъянмаа, представительница левого крыла в парламенте. Она получила наследство и купила эту квартиру, но просила не афишировать это, чтобы соседство с зелеными не скомпрометировало ее в глазах избирателей, — усмехнулась Хелена.

Квартира находилась в недавно отремонтированном доме в районе Тееле. Предусмотрительная хозяйка снабдила дверь глазком, металлической цепочкой и установила современный сложный замок. Однако не помешает проверить возможные связи обеих женщин с группой Паскевича.

— Немного позже мне придется заглянуть туда и посмотреть все своими глазами. Ну а пока займемся домом. В процессе ремонта я смогу установить различные системы безопасности, — сказала я и пояснила в ответ на удивленный взгляд Хелены: — Датчики движения и камеры наблюдения. Да, кстати, что вы думаете об освещении заднего двора? Там раньше были фонари?

— Нет, никогда. Вы всерьез считаете, что мне нужны все эти системы? Они, наверное, потребляют много энергии…

— Можно установить энергосберегающие приборы. Но счет за электричество в любом случае немного возрастет. Однако, как говорится, здоровье дороже.

Хелена взглянула на меня, теребя в задумчивости рукав жакета.

— Хорошо, но мне бы не хотелось устанавливать яркие фонари во дворе. На мой взгляд, камер наблюдения и обычных фонарей на улице будет достаточно. Надо же, совсем недавно в парламенте я выступала против использования всех этих приборов наблюдения, ограничивающих свободу личности, и вот собираюсь их устанавливать в собственном доме!

Я промолчала. Легко рассуждать о свободе личности, пока тебе ничто не угрожает.

— Расскажите о бывшем муже, — предложила я потом. — Чем он занимается? Сколько времени вы прожили вместе?

Выяснилось, что Хелена познакомилась с Тику Аалтоненом четыре года назад во время предвыборной кампании. Аалтонен писал стихи о природе и издавал сборники на собственные средства. Однажды он пришел на съезд партии зеленых и безуспешно попытался продать свои творения. Лишь Хелене так понравились его книги, что она купила пятьдесят экземпляров, чтобы раздаривать на различных выступлениях и презентациях. После этого Тику сделал Хелену главной героиней своей лирики.

— Господи, какой же я была дурочкой! Все мои предыдущие мужчины занимались бизнесом или политикой, отец моего сына изучал экономику и сейчас является одним из руководителей банка Нордеа. Но Тику совсем другой. Сначала мне казалось, что следует материально поддерживать молодое дарование. Дескать, я должна ему помочь, пока он не нашел себе издателя и не встал твердо на ноги. Хотя, честно говоря, я не слишком разбираюсь в литературе. Я бы показала вам его стихи, но, как только мы расстались, я отнесла все его книги в библиотеку.

Я тоже ничего не понимала в современной поэзии. В книжном шкафу дяди Яри стояло всего несколько томов, одним из которых были избранные произведения Алексиса Киви.[11] Единственным стихотворением, которое я знала наизусть, был стих про спящего на ягеле бельчонка, который дядя Яри декламировал, хватив лишку. Ну и тексты рок-песен, пожалуй. Творчества Тику Аалтонена я не знала совершенно.

Тику и сын Хелены, Аапо, которому на момент нового замужества матери было шестнадцать лет, совершенно не ладили. Все началось с того, что Хелена купила для новой семьи трехкомнатную квартиру, но мальчик воспринял в штыки и переезд, и отчима. Чаще всего он запирался в собственной комнате и не выходил на ужин, который Хелена, несмотря на загруженность на работе, регулярно готовила. Аапо собирался пойти на альтернативную службу, но, узнав, что и Тику тоже служил таким образом, принялся поговаривать о настоящих войсках. В итоге Хелена разрывалась между двумя мужчинами, которые вели себя как дети.

— Потом Аапо стал попрекать мужа, что сидит у меня на шее и сорит деньгами в кабаках, вместо того чтобы работать. Тику огрызался, что и Аапо живет на мои деньги и даже на лето не ищет подработок. Это правда, но ведь Ярмо, его отец, всегда давал сыну достаточно денег. Я надеялась, что со временем они привыкнут друг к другу и успокоятся. Аапо прожил с нами полгода, а потом получил место в студенческом общежитии в Отаниеми и переехал. Как же сильно он не любил моего мужа, если предпочел койку в общежитии трехкомнатной квартире!

Лишь много времени спустя Хелена осознала, что преувеличивала достоинства Тику. Возможно, таким образом она реализовывала свой материнский инстинкт. И лишь после переезда сына Хелене удалось взглянуть на Тику другими глазами и увидеть его таким, какой он есть. Моника однажды удивлялась при мне, как такие умные и самостоятельные женщины клюют на мошенников вроде этого Тику. Я не раз видела Хелену в ресторане «Чез Моник», но она всегда была одна, без мужчины.

— У вас осталась фотография мужа?

— На дисках есть снимки, сделанные во время нашего совместного отпуска позапрошлой весной. Диски надписаны, так что вы легко найдете нужные. Секундочку, сейчас включу ноутбук.

— Да, спасибо, посмотрю. Только объясните, почему вы решили расстаться. Это была ваша инициатива?

— Даже не могу сказать, что была конкретная причина. В какой-то момент я почувствовала, что меня просто-напросто используют. Все те четыре года, что мы были вместе, Тику жил полностью за мой счет. Классическая картина: он приглашает меня в ресторан, а в конце вечера замечает, что забыл банковскую карточку дома. Вы знаете, я была настолько наивной, когда мы покупали ту трехкомнатную квартиру, что оформила ее в общую собственность. То есть мы взяли ссуду в банке на разницу в цене между прежним жильем и этим, и, как вы думаете, сколько денег он вернул из своей части долга?

Я сложила большой и указательный пальцы так, что получился ноль. Хелена кивнула.

— Но закон на его стороне: квартира куплена пополам, значит, мы оба являемся владельцами, и неважно, что долг банку выплачиваю я одна. Он пытался пристроить свои стихи в одно издательство, назвавшись гражданским мужем депутата Хелены Лехмусвуо и подчеркнув, что это я являюсь кареглазой музой его виршей. Издательство от его стихов отказалось, зато им очень заинтересовались женские глянцевые журналы. Наверное, его стихи и впрямь не много стоят. А еще он пытался заставить меня воспользоваться своими связями, хотя, как вы понимаете, в сфере книгоиздательства я ничего не решаю. У меня вышла пара политических памфлетов, но какое это имеет отношение к поэзии? Я тогда рассердилась, а он плакал и уверял, что я его неправильно поняла.

Хелена все говорила и не могла остановиться. Я потихоньку соскользнула с дивана и принялась просматривать стопки книг и бумаг в поисках тех дисков, о которых она говорила. Они нашлись на полу около камина. Заодно я увидела, какую музыку предпочитает Хелена. Ничего необычного, все вполне вписывается в ее образ: Ультра Брата, Боб Дилан, Леонард Коен и сборники классического джаза. Рейска, предпочитающий попсу, такую музыку ни за что не станет слушать. Диски с фотографиями лежали внизу стопки.

— В конце концов я решила прекратить наши отношения. Сказала, что ухожу и что он, если хочет, может остаться в этой квартире. Если нет, я выставлю ее на продажу, а деньги разделим пополам. Тику чуть удар не хватил. Средств, чтобы выкупить половину жилья, у него не было. Он кричал, что я выгоняю его из лучшего дома, который у него когда-либо был и где он написал свои самые красивые стихотворения.

Я нашла диск, на котором красовалась надпись «Отпуск на Сааремаа» и в углу дата — май прошлого года. Около стопки с дисками лежали части книжной полки и шурупы к ней. На сборку требуется не более получаса, почему Хелена до сих пор не сделала этого? Зато она умела хорошо говорить, а другого от политика ее уровня и не требовалось.

— А затем я сделала то, за что меня еще долго будет грызть совесть. Я уговорила банкира, предоставившего мне кредит, дать Тику ссуду, с помощью которой он сможет выплатить мне мою долю стоимости квартиры. Он отдал мне деньги, и остаток долга переписали на его имя. А у него вообще нет никакого дохода! И я же прекрасно знала, что именно из-за таких кредитов разразился банковский кризис двадцать лет назад! И это сделала я, человек, призванный работать на благо своей страны! Банкир сказал, что ему вполне достаточно иметь в качестве залога саму квартиру. А я прекрасно понимаю, что они никогда не получат обратно эти деньги! — говорила раскрасневшаяся Хелена, опустив глаза и не глядя на меня.

Я тем временем принялась не торопясь собирать полку.

— Вот так и закончилась моя совместная жизнь с Тику. От четырех лет этого ада у меня и осталось всего-то несколько фотографий и воспоминания. Аапо как-то спросил, почему я не подала на мужа в суд, ведь должна же быть какая-нибудь статья, по которой его можно было бы привлечь за иждивенчество. Но я, честно говоря, просто не хотела, чтобы весь свет узнал, какой дурочкой я была. К счастью, у Тику совсем нет мозгов, раз он считает, что газеты схватятся за его бредни насчет моей якобы связи с другой женщиной. В это не поверит даже самая паршивая газетенка. Зато если журналисты узнают, насколько глупо я себя вела в имущественных вопросах, мне точно не поздоровится.

Я включила ноутбук. На заставке красовалось изображение орла, со сложенными крыльями сидящего на скале на фоне моря. Сев поудобнее на пол, я вставила диск и принялась просматривать фотографии. Картинок было много, более ста. Пейзажи меня не особо занимали, потом пошли более интересные сюжеты. Вот Хелена позирует с мячом на спине. Она напряженно выгнулась, и я с удивлением заметила, какие у нее сильные мышцы на тонких ногах. На другой фотографии Хелена стояла в обнимку с худощавым мужчиной. У Тику Аалтонена были темные кудри до плеч, на лбу красная бандана, сине-белый полосатый свитер и синие бермуды. Он явно стремился походить на Джонни Деппа, но в нем не было той дьявольской харизмы, благодаря которой Джек Воробей стал звездой мирового экрана. Тику с Хеленой были примерно одного роста, но он казался выше из-за худобы. Он явно не занимался ни бегом, ни борьбой, и я подумала, что, если бы нам довелось схватиться, он проиграл бы мне в первом же раунде.

Но сходство с Джонни Деппом было необыкновенным. На месте Тику Аалтонена я бы поместила свой портрет в раздел знакомств. На свете много женщин, готовых на все ради мужчины с такой внешностью, к тому же бывшего мужем известной женщины-политика.

— Сделаете доброе дело? — крикнула Хелена из кухни, укладывая чашки в посудомоечную машину. — Удалите, пожалуйста, все фотографии, на которых есть Тику, даже хорошие. Хочу полностью вычеркнуть его из своей жизни.

Я сделала, как она просила. К счастью, таких картинок было немного, по большей части пейзажи и цветы. Вдруг я вздрогнула: на заднем плане предпоследней фотографии, вдалеке, на горизонте, мне привиделась рысь. Я увеличила изображение, но образ расплылся. Кликнула на следующую картинку — снова только цветы и деревья.

— Вы видели на Сааремаа рысь?

— Да, однажды во время вечерней прогулки. Тику не поверил, он сказал, что это, наверное, собака или крупная лиса. Вам тоже показалось, что на фотографии рысь?

— Да, это она. Очень похоже. — У меня дрогнуло сердце, и на мгновение показалось, что рядом с нами в комнате Фрида. — Я уничтожила фотографии с Тику. А теперь предлагаю перейти к формальностям. Во-первых, я хочу, чтобы вы четко сформулировали задачу, на основании чего и составим трудовой договор, а во-вторых, вспомните, пожалуйста, в подробностях, где, когда и как вам показалось, что за вами следят.

Хелена снова рассмеялась, но на этот раз это был не звон серебряных колокольчиков, а скорее всхлипы.

— Я не один год просидела в правлении группы помощи жертвам насилия, но, оказывается, давать советы и следовать им — совершенно разные вещи. Хотя подождите. Откройте, пожалуйста, в компьютере календарь, и я постараюсь вспомнить, что и когда со мной происходило.

Я достала из рюкзака свой ноутбук. Папку под названием «Лехмусвуо» я создала еще позавчера, когда сидела в библиотеке, а сейчас вносила пометки, сделанные по ходу рассказа Хелены. Если смотреть на события глазами обычного человека, то кажется, что все случившееся — всего лишь плод фантазии: горшок с розмарином опрокинул ветер, почту любезно сунул под дверь сосед, и так далее. Но за этими отдельными событиями я увидела четкую взаимосвязь. Мне стало совершенно ясно: кто-то дает понять Хелене, что с нее не спускают глаз. Вспомнилось, как Давид Сталь кружил возле моего дома в предрассветной темноте. И можно считать чистой воды удачей, что я его заметила.

Я накидала расчет стоимости своих услуг и средств безопасности. К ремонту тоже можно приступать уже в воскресенье вечером.

— Затраты по ремонту дома тоже посчитать несложно, следует только понять, в каком состоянии полы. Заодно соберу и повешу книжные полки. Да, можно подняться на второй этаж? Хотелось бы взглянуть, где будет жить Рейска.

— Что же это за человек такой — Рейска? Какое у него полное имя?

— Рейо Юхани Рясянен. Хорошее финское имя. В Каави живет столько Рясяненов — замучаешься считать.

Я поднялась по узкой лестнице. Стены в коридоре были сплошь увешаны картами различных стран и континентов, дверь также украшала карта Южного полушария. Окно маленькой, похожей на пенал комнаты выходило на улицу, внутри стояла кровать с матрасом и подушкой, но без белья и покрывала. Прекрасный интерьер, отлично подойдет Рейске. А небольшой стол он вполне может сколотить сам, взяв необходимый материал на пункте вторсырья. Спальня Хелены смотрела во двор, на окнах жалюзи и занавески, посередине — небрежно застеленная двуспальная кровать. На полу валялись бумаги, папки и пестрые китайские тапочки. В платяной шкаф я не успела заглянуть, но вспомнила, как Хелену критиковали в вечерних газетах за то, что она шесть лет подряд приходила на прием в президентский дворец в одном и том же черном платье. Да и то, похоже, куплено в магазине секонд-хенд. «Лехмусвуо не поддерживает отечественных дизайнеров», — ехидничали тогда журналисты.

Человеку высокого роста даже через забор будет хорошо видно, что происходит у Хелены в спальне. А ее кровать стояла так, что в нее легко выстрелить или бросить взрывчатку. Планируя интерьер, люди почти никогда не думают о своей безопасности. Они не хотят признавать, что каждый может погибнуть в любой момент, без предупреждения, и вовсе не в наказание за какой-то проступок, а просто так, безо всякой причины. Лось, перебегающий дорогу перед мчащейся машиной, пьяный за рулем, приступ неконтролируемой ярости у спутника жизни или одноклассник, взявший без спросу у отца ружье… Я прекрасно понимаю людей, отмечавших круглые даты со дня рождения. Ведь дожить до пятидесяти лет — это просто подарок судьбы, а что уж говорить о более солидном возрасте. Моей мамы не стало в двадцать шесть. А я живу уже на восемь лет дольше, чем судьба отпустила ей.

Надо что-то придумать с кроватью. Установка в спальне пуленепробиваемого стекла стоит целое состояние, но мне придется настоять на этом, если я пойму, что жизнь Хелены действительно в опасности. Возможно, стоит подумать о переезде. В многоэтажных домах есть свой плюс — отсутствие соседей на той же высоте. Анита всегда выбирала гостиничный номер на последнем этаже, в окно которого можно попасть лишь с вертолета или взобравшись, как человек-паук, по отвесной стене. Но мотор вертолета так ужасно ревет, что любой разумный человек успеет десять раз спрятаться или убежать, пока он подлетит.

Сауна состояла из парной и небольшого санузла, где находился унитаз, раковина, душевая кабина и стиральная машина. Когда я вошла в парную, меня по лицу хлестнуло мокрое белье, сушившееся на веревке под потолком. На полках в парной лежали стопки бумаг и документов; ну да, ведь Хелена говорила, что не пользуется сауной. На каменке сушились какие-то коренья, а на полу стояли картонные коробки с посудой.

Я спустилась назад на первый этаж. Для начала следует составить список тех, кто посещал дом Хелены за последнее время. Она сама смогла вспомнить лишь сына и электрика, устанавливавшего в доме беспроводной Интернет. Еще однажды в дверь постучал торговец овощами и предложил купить картошки, но это ее не заинтересовало, поскольку она дома не готовила и питалась в основном в столовой парламента. Иногда Хелена встречала поблизости соседей. Как и многие публичные персоны, чье лицо известно на всю страну, она с опаской относилась к так называемым «обычным людям». Никогда не можешь знать наверняка, чего от них ждать при более близком знакомстве. Ведь у каждого есть встроенная в мобильный телефон камера или диктофон.

— Вы даже не попросили меня показать документы, — упрекнула я ее, когда мы закончили составление договора.

Она вспыхнула и ответила, что помнит меня по ресторану «Чез Моник». И все же я сказала, что такое не должно повторяться. В конце концов, кто угодно может попросить ее, например, дать интервью и договориться о встрече в каком-нибудь баре, где, разумеется, нет, как в парламенте, металлоискателей на входе.

В субботу Хелена собиралась отправиться на предвыборное собрание в Коппарнэси. Интересно, Давид Сталь еще не уехал оттуда? Эта мысль меня заинтриговала, я поймала себя на том, что с радостью размышляю над возможностью нашей встречи. Но эти мысли меня уж слишком возбуждали, и я с усилием отогнала их.

Разговоры с соседями я решила отложить на потом, когда вернусь в образе Рейски. Рабочий из Саво, которому хочется поговорить, ни у кого не вызовет подозрений. А может, удастся даже с кем-нибудь посидеть за кружкой пива в баре. Беседуя с Хеленой, я расставляла папки и складывала бумаги. В голове тем временем постепенно вырисовывался план действий. Хелена попросила расставить папки в алфавитном порядке, чтобы было легко найти нужный документ. Мы обменялись номерами телефонов, я оставила ей свой адрес и, взяв запасной ключ от дома, обещала явиться в облике Рейски в воскресенье вечером.

— Да, еще один момент. Дочь Аниты Сесилия приезжает в Финляндию на следующей неделе, я еще точно не знаю, в какой день. Я обещала встретиться с ней. Вы не будете возражать?

— Разумеется, нет. Она займется организацией похорон?

— Думаю, да.

Последний раз я была на похоронах, когда умер дядя Яри. Его отпевали в церкви Каави. На поминки пришло так много народу, что еды на всех не хватило и соседке пришлось сбегать в магазин за булочками. Не очень-то мне хотелось идти на церемонию прощания с Анитой, но, похоже, придется.

Закончив расставлять папки, я съела еще кусок кекса и поднялась. Домой возвращалась с легким сердцем. У меня будет зарплата, мне удалось скрыться от Давида Сталя, и на какое-то время мне обеспечено убежище в доме Хелены Лехмусвуо, где я спокойно смогу заняться расследованием, а заодно и ремонтом. Я была уверена, что Хелена открыла лишь половину всей правды, если не треть. Но ничего, скоро ей придется рассказать мне все.

12

Когда вечером в пятницу я вернулась к себе в Хельсинки, дома никого не было. Мои соседки все выходные где-то гуляли. В субботу я сходила в магазин за ремонтными принадлежностями, которые Рейска счел необходимым приобрести, а вечером, учуяв запах свежей выпечки, позвонила в дверь старушки Вуотилайнен. Нос меня не обманул: соседка только успела вытащить из духовки тосканский пирог и как раз включила кофеварку. Я поинтересовалась, не заглядывал ли к ней торговец картинами или другие разносчики, но она отрицательно покачала головой: лишь свидетели Иеговы жаждали наставить ее на путь истинный и всучили свежий номер выпускаемой ими газеты.

— Я, конечно, выслушала их, хотя вряд ли они указали мне дорогу в рай. Ну, в конце концов, каждый волен верить, как ему нравится. Бедняжки изо всех сил пытались обратить меня. Я купила у них газету и дала кусок пирога, чтобы у них были силы дальше ходить по квартирам.

— А художник Юрий больше не заглядывал?

— Нет. Ты и в самом деле хочешь купить у него такую же картину? Могу тебе отдать свою.

— Спасибо, но я сейчас так мало бываю дома, что у меня даже не будет времени на нее любоваться. Но все-таки, если Транков еще раз зайдет, скажите ему, что я тоже хочу купить картину с рысью.

— У тебя новая работа? Куда-нибудь уезжаешь?

— Владелец лисьей фермы пригласил меня приехать и помочь с охраной. Кто-то угрожает ему, и у него больше нет сил не спать ночами и бродить вокруг своего хозяйства с ружьем.

Я и сама удивилась, как легко далась мне эта выдумка. Старушка кивнула с пониманием:

— Верно, какие-нибудь защитники природы. Удивительно, и не боятся мешать человеку, который ведет честный законный бизнес и платит налоги. Вот когда эти защитники сами станут старыми, то живо поймут, что холодной зимой по-настоящему греет лишь шуба из натурального меха. Возьми еще пирога. Я промазала его двумя слоями крема, покойный муж всегда говорил, что современные рецепты предлагают слишком мало начинки.

После сдобы с миндальным кремом я решила отправиться в тренажерный зал и немного разогнать калории. Поскольку соседки еще не вернулись, я могла перевоплотиться в Рейску в своей комнате. Почему-то я ожидала, что Йенни и Риикка оставят мне сообщение о том, когда появятся дома, но, с другой стороны, я ведь тоже не докладываю им о своих перемещениях. Я старалась подавить растущее беспокойство. Бабушка Вуотилайнен не заметила около нашего дома ничего подозрительного, но вдруг девушек похитили бандиты Паскевича, чтобы выудить сведения обо мне? А может, и Давид Сталь сейчас разговаривает с ними в укромном местечке, где никто не услышит криков бедных пленниц. Я решила позвонить Йенни, но наткнулась на автоответчик и оставила сообщение. Потом набрала номер Риикки. «Телефон выключен, или абонент находится вне зоны действия сети». Я занервничала еще сильнее. Похоже, мобильный Риикки вообще находится неизвестно где, может, даже на дне морском.

Я набросала записку, в которой сообщала, что меня не будет в городе в течение ближайшей недели. На секунду задумалась, стоит ли оставить им новый номер телефона, но решила просто написать, что старый больше не работает. Приклеила усы, завершая образ Рейски. К счастью, на лестнице знакомых мне не попалось, в трамвае никто меня особо не разглядывал. К дому Хелены Рейска отправился на трамвае и слушал музыку в наушниках, притопывая в такт. Вспомнив, что недавно вышел новый диск популярных исполнителей, наш простой финский парень решил купить его и сошел у торгового центра. Я отдыхала, ощущая себя незаметным рабочим Рейской, который искренне радовался возможности заработать и не мучился угрызениями совести из-за смерти Аниты.

Я надеялась, Хелена сумеет забыть, что под усами и мужской одеждой ее нового работника скрывается женщина. В крайнем случае, я могу даже спать в мужском обличье, вот только кожа на лице от грима здорово портится. Я всерьез раздумывала даже над тем, чтобы побриться налысо, но потом все же решила сделать очень короткую стрижку, на которую можно без проблем надевать парик. Рейска вышел на остановке возле дома Хелены, с огромной спортивной сумкой, в которую при необходимости можно даже человека спрятать. На мой взгляд, Хелена весила немногим больше сорока килограммов, так что, если ситуация того потребует, я легко могу унести ее в этой сумке.

Оглядевшись и убедившись, что на улице никого нет, я позвонила в дверь. И заметила, что из окна соседнего дома меня кто-то разглядывает. Послышались шаги, дверь распахнулась. Надеюсь, хозяйка все же сначала посмотрела в глазок. Рейска тут же решил, что первым делом прикрепит к двери цепочку.

Хелена снова взглянула на меня глазами испуганного олененка, но на этот раз на лице возникла легкая улыбка.

— Ну, привет, это я, Рясянен Рейска. Буду ремонт делать.

Не разуваясь, Рейска без приглашения протопал в гостиную. На полу все так же лежали неразобранные стопки книг и бумаг, пустые книжные полки за пару дней успели покрыться легким слоем пыли.

— Привет! — Хелена замялась, не зная, что сказать. — Как добрался?

— Нормально. Ты хорошо объяснила дорогу. Куда я могу положить сумку?

— Располагайся в комнате на втором этаже. Она выходит на улицу, но там довольно тихо.

— Да мне все равно, где спать, — ответил Рейска. — А здесь можно курить? Если, например, открыть окно?

— Ты куришь?

— Пока работаешь-то, надо же перекурить иногда. Не все же ишачить. Я, конечно, могу и во двор выйти, если тебе уж очень не нравится табачный дым.

Рейска старался говорить на правильном литературном языке: как-никак подрядился делать ремонт аж депутату парламента. Он быстро забросил сумку в комнату и вернулся, держа в руках отвертку, несколько шурупов и дверную цепочку. И еще раз внимательно осмотрелся. Ну конечно, так почти везде: парадная дверь — прочная и с сейфовым замком, а та, что ведет на задний двор, — довольно хлипкая. Да и через окно нетрудно влезть. Сигнализация наверняка сработает, но, скорее всего, будет уже поздно.

Пару часов Рейска трудился не покладая рук: установил цепочку на входную дверь, затем датчики сигнализации на окна и двери. Хелена смотрела на меня во все глаза. Мне казалось, женщины из партии зеленых — ярые феминистки, поэтому ее не должно особо удивлять то, что я умею работать с электрооборудованием. В Академии нам на первом же курсе показали, как устанавливать датчики сигнализации. Многому меня научил дядя Яри, который в молодости работал на стройке. А будучи подростком, на летних каникулах я частенько подрабатывала помощником плотника, протягивала провода, устанавливала розетки и делала массу другой подсобной работы. У нас в Хевосенперсет не принято было делить работу на женскую и мужскую, поэтому я неплохо обращалась с инструментами, а дядя солил грибы и варил варенье не хуже хорошей хозяйки.

Около девяти зазвонил телефон. На экране высветился номер Йенни. Я целый вечер говорила хриплым мужским басом и заметила, как вздрогнула от неожиданности Хелена, когда я ответила на звонок своим обычным голосом.

— Привет, Йенни! Хорошо, что ты позвонила. Просто я была дома и удивилась, что там несколько дней никого не было.

— А я сейчас в Таллинне, у нас поездка от университета. И я не ответила на твой звонок, увидев незнакомый номер, здесь очень дорогой роуминг.

— Понятно. А где Риикка?

В ответ Йенни разразилась смехом. На заднем плане слышались голоса и шум, видимо девушка была на пароме в магазине «Дьюти фри», и пассажиры суетились, делая покупки по выгодным ценам.

— Ты представляешь, она завела себе парня! Тот живет с отцом где-то в районе Круникка. Риикка купила новую зубную щетку и крем для лица и переехала к нему, хотя они знакомы всего неделю. Похоже, скоро нам придется искать новую соседку!

— А мне придется пожить какое-то время в Похъянмаа. — Уж если врать, так всем одинаково, решила я. — Пожалуйста, не давай никому этот номер, кроме Риикки. Не хочу, чтобы его кто-то знал.

— Ладно. Я купила тебе в «Дьюти фри» шоколада. Попробуешь, когда вернешься. Ужасно вкусный!

Ни разу за время обоих моих визитов я не слышала голосов соседей: похоже, в доме хорошая изоляция. Значит, можно иногда говорить голосом Хильи. Однако, закончив разговор по телефону, я продолжила беседу баритоном Рейски. Надеюсь, Риикка завела себе хорошего парня и он никак не связан с бандитами Паскевича. Опасность мерещилась мне за каждым углом.

Первая ночь в Киркконумми прошла спокойно. Я просыпалась всего несколько раз: сначала от звука проехавшего под окном мотоцикла, потом от железного лязга почтового ящика. Хелена спала за закрытой дверью, оттуда не доносилось никаких звуков. На следующее утро шел дождь, поэтому Рейска решил заняться работами внутри дома.

Мы с моим героем надумали, что из соображений безопасности Хелене следует обзавестись датчиком местонахождения. Вопрос только в том, куда его поместить. Часы и украшения я отмела сразу. Хелена носила серьги, но часто меняла их. Можно, конечно, поставить датчик под пломбу в зуб, но для этого надо посетить зубного врача. В конце концов мы решили спрятать прибор сзади под прическу. Хелена сказала, что ходит в парикмахерскую раз в три месяца, и спрятанный в волосы крошечный датчик было совершенно невозможно заметить со стороны. Я прикрепила приспособление Хелене в пучок. Это была крошечная коробочка, она не боялась воды и не звенела при прохождении через металлоискатель.

— Я позволяю тебе следить за мной, потому что действительно доверяю тебе, — сказала Хелена, улыбнувшись одними губами.

В глазах у нее застыло выражение испуга. Мы проверили датчик, он работал отлично. Хелена ушла в парламент на свои заседания, Рейска остался дома.

Все дни до пятницы были заполнены хлопотами, ничего особенного не происходило. Никто не лез через забор и не двигал горшок с розмарином. Рейска пару раз в день выходил на воздух затянуться сигаретой или возился во дворе. Во вторник к нему заглянул познакомиться живущий по соседству пенсионер, не скрывающий желания узнать, что за человек поселился в доме депутата Лехмусвуо.

— Вот и я говорю своей старухе, этот парень здесь ремонт делает. А она-то думала, у Хелены дружок завелся. Да нет, конечно, ты, кажется, гораздо моложе ее. Хотя сейчас чего только не бывает… Да. Меня зовут Пентти Хирвонен. А ты, похоже, из Саво, я это правильно понял по твоей речи?

— Я родом из Каави. Меня зовут Рейо, можно Рейска.

— Ну а я из Юанкоски, так что мы земляки.

В четверг шел сильный дождь, и Пентти Хирвонен снова заглянул к Рейске пригласить на чашечку кофе и сигарету.

— Моя-то старуха ушла в бассейн плавать. Звала меня с собой, ну да я не любитель таких развлечений. Давай-ка включим вытяжку, чтобы она не унюхала, что мы здесь курили.

За разговором старик поведал, что, когда Хелена поселилась по соседству, они поначалу волновались. Партию она представляла, конечно, не ту, он-то с женой всю жизнь голосовал за демократов. Но с другой стороны, приятно иногда между делом вставить, что соседка ходит на приемы в президентский дворец. Старик рассказал, что возле дома Хелены пару раз собиралась толпа зевак, которые, однако, быстро расходились, стоило ей выйти на порог. Рейска осторожно поинтересовался насчет загадок почтового ящика, но про это старик ничего не мог ему рассказать.

— Честно говоря, мы малость напугались, когда она так резко выступала против Путина и других русских. Америку бы лучше критиковала, там небось и не знают, где это такая Финляндия и есть. А с Россией надо быть поаккуратнее, с ними лучше не ссориться. Я и сам-то родился после того, как отца с фронта на побывку домой отпустили. Он с войны живой вернулся, только вот ногу там оставил. Ты молодой еще, не застал те времена, когда Кекконен президентом был. Тогда вот надо было тихонько сидеть и русских не злить, чтоб они снова войну не затеяли. В те времена было бесполезно просить, чтобы кто-нибудь помог, та же Америка или, например, Швеция. Да и сейчас все то же самое, хоть и времени уж сколько прошло, и власть поменялась. Ты, парень, скажи этой своей депутатше, чтоб помалкивала про русских, нам снова танки на границе не нужны. Уж не случайно мы в НАТО вступать не хотим. Вот это уж точно было бы большой глупостью.

Рейска ответил, что он нанялся к депутату Лехмусвуо делать ремонт, а не вести политические беседы. Однако про себя заметил, что Пентти и его жена Эйла тоже думают, что Хелена подвергает себя опасности. И посоветовал присматривать, не будет ли чего подозрительного возле дома Хелены — может, кто-то через забор полезет или еще какой непорядок. Тогда пусть скорее в полицию звонят или самой Лехмусвуо.

По соседству со стариками жила молодая женщина с маленькой дочерью. Женщине было немногим больше двадцати, и она даже не пыталась скрыть свой интерес к рабочему, делающему ремонт в доме у депутата. Рейска, в общем-то, привык, что женщины обращают на него внимание, несмотря на деревенский вид и провинциально закрученные усы. Он даже иногда флиртовал, правда, лишь слегка, поскольку в силу ответственного характера не хотел никому подавать напрасных надежд.

Пару раз Хелена возвращалась вечером домой на автобусе. Она заранее сообщала Рейске, на каком автобусе приедет; он приходил к остановке и, спрятавшись в укромном месте, смотрел, не следит ли кто за Хеленой. В четверг в парламенте был длинный, полный заседаний день, и Хелена успела лишь на предпоследний автобус, который подъехал в Киркконумми ближе к полуночи.

Рейска отправился встречать ее. Хелена не хотела брать такси: до дома было недалеко, всего километра полтора, и после долгого рабочего дня прогуляться по хорошей погоде было одно удовольствие. В Академии нас учили, что любая женщина, даже вдребезги пьяная и в мини-юбке, имеет полное право гулять ночью одна. И если с ней что-то произойдет, то виноват будет насильник, а никак не она сама, поскольку каждый человек имеет право ходить тогда и там, где ему захочется. Правда, после этого утверждения Майк Вирту добрых полтора часа рассказывал, какие в связи с этим существуют риски, как их следует предупреждать и отражать, если нападение все же произойдет.

В Нью-Йорке мне частенько приходилось ездить одной в подземке, встречаться ночами с продавцами кокаина для Мари, квартирной хозяйки, и бывать в таких местах, о существовании которых я и не подозревала, когда жила в Хевосенперсет. И со мной никогда ничего не случалось, хотя я всегда была готова встретиться с опасностью, ибо хорошо усвоила, что в мире существует много подонков типа Сеппо Холопайнена, которым не писаны человеческие законы.

В этот вечер Рейска решил подождать Хелену за кружкой пива в привокзальном баре. В заведении было мало народу, в основном завсегдатаи и по большей части мужчины. В числе посетителей Рейска заметил всего нескольких женщин среднего возраста, да и те сидели в компании мужчин. Если бы я пришла в бар как Хилья, в красных туфлях на каблуке и кожаных брюках, публика пялилась бы на меня весь вечер. Рейске же было хорошо: его никто не замечал.

Рейска был на три года меня младше. Обычно ему давали двадцать пять, и он ухмылялся, что, видимо, неплохо сохранился. Я придумала эту разницу в возрасте, чтобы он мог рассказывать про мою службу в армии, выдавая за свою. Никто не сомневался, что он настоящий мужчина, когда он, хихикая, принимался рассказывать, как они с ребятами подглядывали за тремя девушками-сослуживицами в душе. И как прикалывались над одной из них, потому что у нее была слишком маленькая грудь. Это действительный случай, и объектом насмешек, разумеется, была Хилья. Вот только Рейска умалчивал о том, как эта девица с маленькой грудью потом наваляла своим обидчикам, а однажды, когда во время марш-броска один из них повредил ногу, тащила его три километра на себе.

Убедившись, что никто не обращает на него внимания, Рейска расслабился и принялся слушать музыку. Для похода в бар он специально надел футболку с надписью «Спасибо 1939–45» и гербом. Я купила эту футболку Рейске в подарок на Торговой площади в Хельсинки, а Риикка возмущалась, ее увидев:

— Что за милитаризм!

Рейска потягивал пиво средней крепости: крепкого он «при исполнении» не употреблял. Однако безалкогольное пиво заказывать было нельзя: однажды он совершил такую ошибку и до сих пор помнит ухмылки и насмешливые взгляды, сопровождавшие его от барной стойки до столика, а потом и входной двери. По телевизору передавали футбольный матч, и Рейска, не будучи спортивным фанатом, лениво косился туда одним глазом.

За соседним столиком шла жаркая беседа на тему местной политики. После того, как карьера Тони Халме потерпела крах, Рейска решил, что никогда больше не пойдет на выборы. Этот парень обманул политические ожидания всех, кто за него голосовал. Разговор за соседним столом набирал обороты, даже бармен оторвал взгляд от экрана и принялся наблюдать за происходящим. Рейска спокойно сидел, не вмешиваясь, но и не отодвигаясь — не в его привычках было бегать от опасности. Хилья размышляла, как лучше себя вести, если вдруг начнут летать пивные кружки. У меня уже был опыт: однажды я бросилась разнимать двух женщин, пытающихся выцарапать друг другу глаза. Мне удалось их разнять и задержать до приезда полиции, но одна из них все-таки съездила мне ногтями по щеке, и потом мне несколько дней пришлось замазывать царапины гримом Рейски.

Стрелки часов приблизились к полуночи, и мы с Рейской, облегченно вздохнув, вышли из бара. До остановки автобуса было несколько кварталов. В ожидании Рейска зашел за угол и затаился. Когда Хелена выйдет, он сможет незаметно проследить, не крадется ли кто-нибудь за ней. Это было несложно, так как до дома вела прямая дорога, улица изгибалась лишь в самом конце. Рейска договорился с Хеленой, что она должна притвориться, будто не знает, что он идет сзади. Ну, если только они не встретят по пути кого-нибудь из соседей, но до сих пор Рейска сумел завязать знакомство только со стариком Хирвоненом и романтически настроенной матерью-одиночкой.

Хелена уверенно шла вперед быстрым шагом. На левом плече она несла тяжелую сумку. Даже удивительно, что, таская такие тяжести, она еще не заработала искривления позвоночника. Больше на улице никого не было, лишь пронеслось несколько автомобилей. А ведь из машины очень легко выстрелить в одинокого прохожего и скрыться в ночи.

До своей улицы они добрались без приключений. На последних двухстах метрах Рейска, чтобы не потерять Хелену из виду, прибавил шагу. Завернув за угол к дому, он увидел, что Хелена внезапно остановилась у почтового ящика и растерянно озирается. Ничего удивительного: на крыльце, держась за перила, стоял какой-то мужчина.

Рейска отпрянул в темноту. Он сразу узнал Тику Аалтонена, хотя на этот раз тот и не был одет романтическим пиратом.

— Хелена, дорогая! Как я рад тебя видеть! — произнес тот противным высоким голосом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Хелена таким презрительным тоном, словно отвечала на телешоу своему политическому противнику.

— Решил прийти, раз ты не отвечаешь на мои звонки и сообщения. Хелена, пожалуйста, помоги мне с деньгами, мне нечем отдавать кредит за эту квартиру. Ты только послушай, я уже почти заключил договор с одним издательством, они хотят опубликовать мои стихи, даже составили прекрасный маркетинговый план! Я видел его! Помоги мне в последний раз, а потом я буду сам платить банку!

Поскольку голос Аалтонена звучал скорее жалобно, чем угрожающе, Рейска решил рискнуть. Пульт дистанционного управления от аварийной сигнализации у него был с собой, и, нажав на кнопку, он отключил датчики. Затем тихо проскользнул к забору позади дома и, легко подтянувшись на руках, бесшумно спрыгнул во двор. В соседних окнах свет не горел, все давно спали. Лишь дремавшая на столе под деревом кошка испуганно фыркнула и бросилась куда-то под дом. От входной двери слышался возмущенный голос Хелены:

— Отстань от меня, я не желаю иметь с тобой ничего общего!

— Золотце мое! Я написал новый сборник стихов и посвятил тебе. И назвал «Недосягаемая Хелена»!

Женщина рассмеялась, и под прикрытием ее голоса Рейска открыл заднюю дверь и вошел. Внутри было довольно светло от пробивающегося сквозь жалюзи сияния уличных фонарей, и он не боялся на что-то наткнуться. Хорошо, что на днях он догадался смазать все дверные петли, так что не раздалось ни звука, когда он нажал на ручку и вышел на крыльцо. От толчка дверью в спину Тику не удержался на ногах и почти упал лицом вперед.

— Это еще кто такой! А ну быстро отпусти Хелену!

Рейска даже не знал, у кого был более потрясенный вид — у Аалтонена или его бывшей жены. Мужчина неуклюже поднялся с земли, и Рейска крепко схватил его, выкрутив назад руки. С того вмиг слетел весь кураж морского разбойника, и он совершенно не сопротивлялся. В окнах стариков Хирвоненов зажегся свет.

— Ступай домой, Хелена! Я сам разберусь с этим типом! — крикнул Рейска и толкнул Аалтонена в спину по направлению к улице.

Пинки Рейска сопровождал подробным описанием, что случится с Тику, если он еще раз подойдет к этому дому или осмелится еще как-нибудь побеспокоить хозяйку. За употребляемые им выражения в Финляндии легко можно было схлопотать полгода условно, но Рейска не стеснялся, уверенный, что испуганный муж не побежит в полицию.

— А теперь, уважаемый, слушай меня очень внимательно! Если ты сейчас припустишь бегом, у тебя есть шанс успеть на последнюю электричку. А если все же не успеешь, то выйдешь на дорогу, поймаешь машину и поедешь домой. — С этими словами Рейска отпустил свою жертву, пихнув на прощание.

— А ты-то кто такой? — дрожащим голосом спросил Аалтонен, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Я тот, кто заботится, чтобы с головы Хелены не упал ни один волос! И больше тебя ничего не касается. А теперь вали отсюда, если еще хочешь в этой жизни есть, пить и делать детей!

Рейска расхохотался, глядя, как Аалтонен вприпрыжку побежал по дороге, затем спокойно направился к дому. Жена старика Хирвонена, пытаясь понять, что происходит, вышла на крыльцо, но Хелене хватило ума зайти внутрь и прикрыть за собой дверь.

— Не беспокойтесь, ничего страшного не случилось. Идите спать. Этот человек больше здесь никого не побеспокоит, — обратился к ней Рейска, приподняв вежливо бейсболку.

— А кто это был?

— Бывший муж депутата Лехмусвуо. Но уж я-то его отвадил.

Хелена сидела на диване, держа бокал с красным вином. Она предложила и Рейске, но тот отказался. Он снова подключил датчики сигнализации и отправился на второй этаж в туалет. Давило выпитое в баре пиво, от грима болела кожа на лице, захотелось умыться и вернуться к своему настоящему облику. Через пять минут на первый этаж спустилась Хилья.

— Испугалась? — спросила я у Хелены, которая к тому времени допивала уже второй бокал. Завтра она планировала провести день дома, занимаясь подготовкой доклада к международной конференции.

— Да, конечно. Особенно вначале. И никак не могла понять, куда ты, в смысле Рейска, пропала.

— Рейска малость вздрючил твоего бывшего. Этот Тику, похоже, совсем дрянной человек. Теперь мы знаем, что он сильно нуждается в деньгах, и, похоже, его еще никто не пытался купить. Он же мгновенно продаст тебя, понимаешь это?

Хелена уставилась на меня во все глаза:

— Кому продаст?

— Тем людям, о которых ты пока не хочешь мне ничего рассказывать. Я знаю, ты все еще проверяешь меня. Пусть пока так. Но как только я найду того, кто Аниту… Ох черт!

Я редко позволяла себе бранные слова, но сейчас я выругалась, сообразив, что Сесилия Нуутинен уже давно прилетела в Финляндию и не может до меня дозвониться, поскольку я поменяла номер телефона. Ну и идиотка же я! К тому же я несколько дней не проверяла электронную почту, поскольку не хотела получать посланий ни от констебля Лайтио, ни от Давида Сталя. В ночной тиши я часто думала о Давиде, борясь с искушением позвонить ему. Интересно, он еще помнит обо мне?

— Уже поздно, пойдем спать, — сказала я сидящей в задумчивости Хелене.

На ее тонком лице от усталости и напряжения появились глубокие морщины, и сейчас она выглядела лет на десять старше.

Утром Хелена долго не вставала. Я решила хоть разок позавтракать, не перевоплощаясь в Рейску, и села за стол, плотно задернув занавески. За кофе я читала газету «Вихрея ланка», которую издавала партия Хелены. К одиннадцати Рейска снова был готов к работе. Хелена наконец проснулась и сидела за столом над большой чашкой чая. Рейска отключил сигнализацию и отправился на задний двор красить забор. Закончив, он решил покрыть вторым слоем краски калитку с внешней стороны. Включив плеер и вставив в уши наушники, Рейска принялся довольно громко подпевать в такт популярной песенки. У него не было слуха, да и хриплый голос звучал не слишком мелодично, но Рейска пел с удовольствием, размазывая краску. Музыка заглушила шум шагов, и Рейска довольно поздно заметил приближающегося мужчину. Когда тень от прохожего упала рядом, бравый маляр натянул бейсболку пониже и опустил голову; лишь когда мужчина прошел вперед, Рейска осторожно поднял взгляд и посмотрел ему в спину. Черные ботинки и джинсы показались странно знакомыми.

Я мгновенно узнала пешехода, хоть он успел уйти уже метров на сто. Это был Давид Сталь. Внезапно он остановился и, резко повернувшись, немигающим взглядом уставился Рейске в лицо. Я была уверена, что он узнал меня, несмотря на грим и мужскую одежду.

Постояв пару секунд, Сталь пожал плечами, улыбнулся и продолжил свой путь. Ни Хилья, ни Рейска не испытывали желания бежать за ним следом.

13

Дрожащими руками я продолжила красить забор. Действительно ли Сталь узнал меня? На следующий день Хелене предстояло отправиться на очередной воскресный семинар в Коппарнэси, и мы еще не решили, стоит ли мне ехать с ней.

Телефон жег мне карман. Я просто обязана выяснить, что делал Давид Сталь возле дома Хелены. С улицы звонить нельзя, ведь соседи могут услышать, как я буду говорить своим обычным голосом. Хелена сидела в гостиной, поэтому из дома звонить не следовало. Я не хотела пока тревожить Хелену рассказом о Стале, ведь было еще не ясно, за кем он охотится.

Когда я вошла, Хелена взглянула на меня, оторвавшись на мгновение от монитора, потом продолжила быстро печатать свою речь. Я поднялась к себе и принялась собирать в рюкзак необходимые вещи: зеркало, жидкость для удаления грима, салфетки, бутылку воды, а также свою куртку и обувь. Дошла до ближайшей лесной опушки и, зайдя за деревья, принялась превращаться в Хилью. Прикрепив зеркало на ветке, я смыла грим, протерла лицо салфеткой, сняла парик и взбила свои короткие волосы. Потом сменила тяжелые ботинки Рейски на легкие кроссовки, а его куртку на свою кожанку. Джинсы у нас были одни на двоих. Оглядевшись еще раз по сторонам, расстегнула ширинку и вытащила оттуда муляж, визуально превращавший меня в мужчину. Я иногда пыталась представить, как половые органы влияют на походку мужчин. Ведь, например, падая или защищаясь, мужчина инстинктивно оберегает свое хозяйство от травмы. О женщинах природа позаботилась более тщательно: у них самые нежные места скрыты понадежнее. Однажды, когда я ехала по трассе со скоростью двести километров в час, мне показалось, что я превращаюсь в мужчину. По радио во всю мощь гремел рок, внутри бурлил тестостерон, и я чувствовала себя самым крутым парнем на свете. Однажды в Германии на автобане сидевший рядом со мной клиент умолял меня сбавить скорость: боялся, что я не справлюсь с управлением и мы оба разобьемся. Я едва заставила себя послушаться, настолько пьянило меня чувство скорости.

Я обдумывала легенду, затем набрала номер Сталя. Его телефон был сохранен у меня в мобильнике, и я могла вызвать его и с новой сим-карты. Если он не ответит, не буду оставлять сообщения. У меня так сильно колотилось сердце, что, казалось, его стук будет слышен на том конце провода. Гудок, еще один, наконец я услышала голос Сталя:

— Кто это? — спросил он сначала по-русски, затем по-шведски.

— Привет, Давид, — ответила я по-шведски. — Это Хилья. Хилья Илвескеро.

— Хилья, как здорово, что ты позвонила! У меня какой-то незнакомый номер отразился.

— У меня украли телефон, и страховая компания дала мне на время другой. Надеюсь, полиция скоро найдет вора, тем более я подозреваю, кто это сделал.

— Кто?

— Соседский парнишка. Как у тебя дела? Ты еще в Ууденмаа?

Давид в ответ только хмыкнул. Интересно, что он имел в виду? Что-нибудь вроде: «Золотко мое, а сама-то ты не догадываешься, где я?», или «А ты что, не видела меня вчера», или просто: «Я рад, что ты мною интересуешься».

— Я решил вернуться в Коппарнэси, когда услышал, что на ближайшие дни обещали прекрасную погоду. Едва сумел получить свой номер: здесь какой-то семинар, и мест вообще нет. Ты на выходные свободна?

Вопрос поставил меня в тупик. Сейчас мне придется принять решение не только за себя, но и за Хелену. Подумав, я решила рискнуть и съездить в Коппарнэси, недаром же Давид туда вернулся.

— В принципе, да.

— Пригласишь меня к себе?

— Боюсь, не получится. У подружки свидание с новым другом, и она попросила оставить ей ключи от дома.

— Ах, как нехорошо с твоей стороны поощрять такой разврат! — В голосе Давида слышалась улыбка.

— Почему я должна кого-то осуждать? У каждого своя голова на плечах.

— Ты права. Может, тогда приедешь ко мне? Сходим за грибами, а если повезет, встретим прославленного медведя Коппарнэси. Хозяйка сказала, что вчера поздно вечером видела в лесу рысь.

— Рысь? Ты меня уговорил.

Я решила согласиться. Хелена отправится на свой семинар рано утром, ее обещал подбросить на машине хороший знакомый, который также принимал участие в этом мероприятии. Так что можно доехать с ними почти до места, а Давиду сказать, что добралась на автобусе.

— Возьми с собой пижаму и зубную щетку. У меня номер на двоих, — сообщил Давид, и я почувствовала, как внизу живота поднимается теплая волна.

— Да, конечно.

Это меня устраивало: я хотела застать его расслабленным и беспомощным, тогда он не сможет обороняться. Мы договорились встретиться в Коппарнэси около одиннадцати. К этому времени я успею заехать в свой домик, проверить, все ли там в порядке, и взять велосипед. Оставалось только придумать какую-нибудь уважительную причину для Хелены. Должна же я что-то ей сказать, зачем мне ехать в Коппарнэси. Может, вообще не стоит ничего говорить? В конце концов, мы ночуем в разных комнатах. Но с другой стороны, завтракаем вместе.

Я позвонила ей и сообщила, что у меня остались кое-какие дела, которые мне нужно уладить, будучи Хильей. Но обещала вернуться домой к вечеру, велела включить сигнализацию и предупредить, если она соберется выходить из дома. Хелена пожаловалась, что устала все время сидеть за компьютером, и предложила пойти вечером в бассейн. Я не возражала. Там было не сложно следить за ее безопасностью, хоть я и не могла плавать с ней на одной дорожке в качестве Рейски.

Неплохо бы сейчас прогуляться и проветрить мозги. В итоге решила, что не поеду в Коппарнэси втайне от Хелены. Я ничего не рассказывала ей про свой домик, поэтому сейчас не могла использовать его в качестве повода для поездки. Да, кстати, придется заодно что-то придумать и про велосипед. А может, сказать всю правду? Не знаю, стоило ли все-таки настолько доверять ей.

Прогулявшись и поразмышляв, я решила рассказать ей ту же историю, что и Давиду: у моей подруги дом в Коппарнэси, и велосипед я взяла у нее. Дошла до библиотеки и включила компьютер, чтобы наконец почитать электронную почту. В списке новых сообщений обнаружилось гневное письмо от Сесилии Нуутинен. Ну понятно, она тщетно пыталась дозвониться до меня по старому номеру. Я написала ей, что у меня украли телефон, и предложила встретиться в понедельник в Хельсинки. В это время Хелена будет на своих совещаниях в парламенте, под надежной защитой официальной охраны и металлоискателей.

Я опять переоделась в Рейску и забросила свои вещи к Хелене. Вышла в образе Рейски, снова поменяла одежду и вернулась уже как Хилья. Хелена только рассмеялась, наблюдая за моими преображениями. Но я точно знала, что поступаю правильно: несомненно, за Рейской постоянно наблюдает кто-нибудь из соседей. Перед походом в бассейн я специально ярко накрасилась и оделась вызывающе женственно. И не зря: из соседнего дома вышла пожилая дама и принялась беззастенчиво меня рассматривать. Хелена коротко представила меня как свою подругу.

— Ах да, подруга… — криво улыбнулась соседка.

— Похоже, она с ходу определила меня в твои интимные друзья, — усмехнулась я, когда мы повернули за угол дома.

Моросил дождик, листва уже начала желтеть. В центре города возводили новый торговый комплекс, и, несмотря на вечер, на строительной площадке до сих пор шла работа. За последние годы здесь возвели уже большое количество громоздких современных коробок, преобразивших город далеко не в лучшую сторону. Лишь расположенные напротив церковь и библиотека придавали улице вид старого провинциального городка.

— Так у тебя и в самом деле нетрадиционная ориентация? — спросила Хелена, когда мы подошли к бассейну. — Это, конечно, совсем не мое дело, но, мне кажется, ты могла бы немного рассказать о себе.

— Нет, вполне традиционная.

— Констебль Лайтио считает по-другому.

— Он вправе думать что хочет, мне все равно. Я не собираюсь в ближайшее время создавать семью и обзаводиться супругом женского или мужского пола. А сейчас я еду в Коппарнэси, поскольку узнала, что в городке проездом будет старый друг, с которым мы уже сто лет не виделись. Тем более что там сейчас снимает домик моя подруга и у меня заодно будет возможность и ее повидать.

Майк Вирту всегда говорил, что если уж приходится врать, то лучше придумывать как можно меньше и всем говорить одно и то же. Я чувствовала себя жонглером, который пытается удержать одновременно несколько мячей, но была уверена, что просто обязана понять, кто же, в конце концов, такой Давид Сталь.

— У нас с Уллой на совещании будет одна комната на двоих, — продолжила Хелена. — Я спрошу у нее, можно ли поставить туда еще одну кровать.

А это неплохая мысль. Хорошо иметь запасной вариант, если с Давидом что-нибудь пойдет не так. Хелена рассказала, что семинар продлится до семи, а потом ужин и сауна. Я обещала внимательно изучить гостиницу и окрестности на предмет безопасности. Вопрос был актуальным: программу семинара вывесили в Интернете и кто угодно мог познакомиться с ней во всех деталях.

В бассейне я плавала до полного изнеможения, стараясь погасить горящий внутри огонь, вызванный ожиданием свидания с Давидом Сталем. Особую пикантность встрече придавало то, что я так и не знала, на чьей стороне играет этот человек. Хелена, устав после спортивной нагрузки, взяла книжку и отправилась в постель, я же бросилась собирать вещи, бесконечно прокручивая в голове возможные сценарии встречи. На ближайшие выходные Рейска возьмет отпуск и останется дома. Зато Хилья поедет на свидание в Коппарнэси.

Утро выдалось серым, влажным, но теплым. Проносящиеся за окном машины желтые поля мокли под дождем, по небу летели в теплые страны многочисленные стаи гусей. Когда мы миновали перекресток Дегербю, выглянуло солнце и заиграло в боковом зеркальце машины. Я вышла и, взяв из багажника сумку, пообещала, что скоро подъеду следом. Дождавшись, когда машина исчезнет из виду, я спустилась в канаву и достала оттуда велосипед, радуясь, что никому и в голову не пришло искать его там.

В домике все было так, как я оставила, уходя, — на рассыпанной тонким слоем на полу муке не отпечаталось никаких следов. Сходила к тайнику и проверила сейф Аниты — он был на месте. Глядя на его блестящий стальной бок, я снова почувствовала досаду. Но, может, Сесилия подскажет мне код?

Пригревало солнце, и я отправилась в Коппарнэси в одной футболке. Перед отъездом ярко накрасила глаза и нацепила огромные сережки-кольца. Обычно я не ношу таких вызывающих украшений, но надо же хоть как-то сгладить впечатление от короткой мальчишеской стрижки, тем более что эти варварские кольца здорово меняли мой вид.

Давид ждал меня во дворе. Знакомый камуфляж и тяжелые сапоги ему очень шли, и мне внезапно захотелось поцеловать его. Я чувствовала, что и сама выделяю ферменты, как возбужденная самка шимпанзе. На здании деревенской гостиницы красовался какой-то зеленый плакат, на площадке было полно машин. Давид подхватил мой рюкзак и понес его внутрь. Я отправилась следом: не оставлять же его наедине с моими личными вещами. Входя в номер, я едва сдерживала желание немедленно сорвать одежду и с себя, и со своего спутника. Да уж, до пятизвездочного отеля этому далеко: двуспальная кровать с тумбочками, маленький комод с зеркалом и стул. Занавески и покрывало были светло-желтого цвета, что напоминало стиль моего коттеджа. В комнате пахло мужчиной, и я решила срочно ретироваться, пока окончательно не потеряла голову. Давид подхватил свой рюкзак, в котором позвякивала металлическая колба термоса. «Значит, будет кофе», — обрадовалась я.

В машине Давида лежала огромная корзина для грибов, у меня был с собой складной нож. Мы отправились прогуляться по направлению к берегу. Я все больше молчала, Давид непринужденно болтал. К счастью, он не относился к той породе мужчин, из которых слова не вытянешь. Я внимательно слушала, пытаясь уловить хоть малейший намек на то, что он узнал меня в образе Рейски, но он даже не упомянул о том, что недавно приезжал в Киркконумми, а сама я, разумеется, не спрашивала. Зато он много рассказывал о своей поездке в Таммисаари, перемежая повествование воспоминаниями детства. Он говорил живо, но ничего необычного в его рассказах я не услышала: мальчишечьи игры, футбольные баталии и морские прогулки под парусом.

— Больше всего я скучаю по своей жизни в Тарту. Представляешь, там мне подарили лодочку. Хотя я так и не понял зачем, ведь в Тарту нет моря. Зато позавчера я взял в аренду небольшой парусник и обошел знакомые острова в Таммисаари. Так здорово! А ты умеешь ходить под парусом?

— Я профессионально занималась греблей.

Наклонившись, я срезала сыроежку около тропинки. Давид, казалось, совершенно не собирался искать грибы. Правда, здесь их было не так уж и много, следовало углубиться в лес, но вот этого мне не очень хотелось. Сквозь деревья было видно, как по дороге проносились машины, люди уезжали на выходные за город.

— Ты говорил, что занимаешься консалтингом в строительной области. А что это такое?

— Я подбираю заказчикам участки под строительство. Связываю между собой людей и землю. Сначала, согласно требованиям, нахожу необходимый участок, затем нанимаю архитектора, который создает проект, соответствующий пожеланиям клиента. Хлопотное дело.

— А кто ты по образованию?

Я внимательно взглянула на Сталя. Он на секунду заколебался, и я все поняла. Кроме этого, он постоянно трогал ухо, а всякий, хоть немного знакомый с психологией, знает: это означает, что человек лжет.

— По-шведски это звучит как строительный архитектор.

— У тебя своя компания, или ты работаешь на кого-то?

— Своя компания.

— И как называется? А сайт в Интернете есть?

Я задавала вопросы, словно влюбленная барышня, желающая знать о предмете своего обожания как можно больше. Женщины — существа любопытные и всегда стараются узнать о своем мужчине как можно больше: имена родителей, братьев и сестер, историю жизни, начиная с раннего детства, любимые блюда, привычки его кота и предпочтительный цвет пижамы.

— Рекламный ролик у меня записан на диске. Мои услуги стоят недешево, но у меня хорошая репутация и клиентов, в общем-то, хватает. Посмотри, это съедобные грибы? — Давид сорвал несколько летних опят. Он явно стремился поменять тему.

— Да, только их надо проварить два раза по пять минут, меняя воду. Получается, мы оба относимся к породе независимых предпринимателей. Ты тоже выбираешь того, кто больше платит? Или сам назначаешь стоимость своих услуг?

— Чаще всего приходится балансировать. Да, пожалуй, я тоже предпочитаю самого щедрого заказчика. В общем-то, я неплохо знаю себе цену.

Солнце стояло высоко, и я вспомнила, что в эту пору день примерно равен ночи, а потом начнет убывать. Расстегнула флисовую куртку и закатала рукава, наслаждаясь летним теплом. А затем предложила Давиду обогнуть скалу и выйти на тропинку к берегу моря. Вокруг скалы грибов, разумеется, не было, зато на вершине сидели несколько орнитологов, наблюдающих за сезонной миграцией гусей и журавлей. Мы решили вскарабкаться наверх, и там Давид разговорился с одним из них. Они болтали по-шведски, я слушала краем уха, раздевая своего спутника глазами. Да, конечно, Хелена наняла меня совсем не для того, чтобы я проводила время в постели с одним из людей Паскевича. Но ничего, я вполне могу сделать это в свой выходной.

Было безветренно, в небе растаяли последние облака. Из-за моря показалась стая гусей, они немного покружили, меняя направление, и устремились на юг. Кто-то рядом сказал, что их, должно быть, не менее четырех сотен. Затем, курлыкая, в голубой лазури неба появились журавли. Я вдруг подумала, что до тех пор, пока птицы улетают на юг, люди не перестанут надеяться. Ведь птицы никогда не теряются и всегда знают, куда им лететь. Давид вопросительно улыбнулся и взял меня за руку. Ощущение счастья свалилось на меня неожиданно. Я не хотела и не ждала его, но в этот момент совершенно точно знала, что хочу быть только здесь, на теплой скале под синим небом, держа Давида за руку.

Тропинка привела нас на берег моря, там Давид достал термос и налил кофе. Мы заговорили о футболе. Он считал, что футбол — это язык, позволяющий всем людям на земле понимать друг друга. Ведь мяч всегда круглый, и правила везде одинаковые. Он рассказал, что играл в футбол в Париже и в Бразилии и что больше всего ему нравилось выступать в роли защитника. Я рассеянно слушала, думая, что лучше бы он просто поцеловал меня. К кофе он предложил маленькие кексы, такие сладкие, какие пекут только в России. Они лежали в пластиковой коробочке, на которой, разумеется, не было написано, где они произведены. В кофе легко мог быть яд, а в кексах какой-нибудь наркотик, но мне было все равно. Давид не найдет в моем рюкзаке ничего компрометирующего, кроме телефонных номеров Аниты и ее дочери. Ну да это, наверное, и так не было для него секретом.

Мы сидели на берегу, и я едва сдерживалась, чтобы не погладить его по голове. Интересно, он бреет только голову?

Сзади раздались голоса и смех, из лесу вышло целое семейство — мама, папа и два сына-подростка. Женщина несла полную корзину грибов, старший мальчик шагал, подпрыгивая, рядом с отцом. Младший скакал, что-то напевая и стуча в воображаемый барабан. Отец с сыновьями довольно быстро шли вперед, мать семенила за ними. Мальчик подобрал камень и пустил по поверхности озера, считая, сколько раз тот подпрыгнет на водной глади. Я сидела около Давида, с легкой завистью наблюдая за семейной идиллией, которую вряд ли мне доведется когда-нибудь испытать. Хотя откуда я знала: может, они вовсе не так уж и счастливы и вечерами, когда дети ложатся спать, родители ругаются на кухне. Или, например, старшего мальчика ждет подружка, а его силком заставили отправиться в этот семейный поход, да и младший пошел только потому, что ему обещали мороженое. Возможно, они постоянно лгут друг другу, как сейчас я и Давид. Лишь одно было абсолютной правдой: меня нестерпимо влекло к нему.

Я встала, потянулась и подошла к берегу. Нашла плоский камень и пустила по воде, считая, сколько раз он подскочит. Пять раз, неплохой результат. Давид тоже поднялся, и мы двинулись в сторону кемпинга. В моей корзине болталось всего несколько грибов, и я не представляла, что с ними делать. Давид спросил о моей выдуманной подруге, пришлось срочно сочинять историю о девушке по имени Реетта, с которой мы якобы служили в армии и потом учились в Америке. Я даже придумала ей мужа Матти, про которого знала только то, что сегодня он отправился ловить рыбу.

— А ты женат? — решила-таки спросить я.

— Нет. И детей тоже нет, хотя однажды чуть было не завел.

— Как это?

— Семь лет назад я довольно долго жил с одной женщиной. Ее звали Гинтаре, литовка по национальности. Нам было хорошо вместе, но спустя какое-то время меня стала тяготить эта связь. Дело в том, что Гинтаре принимала много лекарств и в какой-то момент у нее выработалась зависимость. Я много раз пытался уйти от нее, но не мог и всегда возвращался. Не знаю почему, из жалости, наверное. Тем более она была редкой красавицей, хотя для добрых отношений этого, наверное, маловато.

Давид рассказал, что однажды, когда они занимались любовью, Гинтаре тайком порвала ногтем презерватив. А может, он был бракованный. В общем, она сказала, что беременна. Он просил ее больше не принимать препараты, но она лишь рассмеялась ему в лицо. «Послушай, у меня было столько мужчин, — сказала она тогда. — Я вовсе не уверена, что это твой ребенок».

— Знаешь, я чуть не ударил ее тогда. Не из-за того, что она такая шлюха, а из-за ребенка. Я не хотел ее, но мысль о том, что у меня будет малыш, казалась такой… теплой, что ли… В принципе, и брак с Гинтаре вполне укладывался в наши семейные традиции, у нас многие женились на чужестранках. А спустя три месяца она заявила, что сделала аборт. Я читал записи врача в больнице. Там указано, что пациентка не знает, кто является отцом ребенка. Я несколько лет переживал из-за этого. Гинтаре стала принимать более тяжелые препараты. Последний раз я видел свою подругу, когда она сидела в гостинице и ждала дилера, у которого покупала эту отраву. Девушка все еще была красива, но я понимал, что этой красоте осталось недолго.

Наконец-то у меня появился повод взять Давида за руку и нежно сжать ее, выражая горячее сочувствие. Так, держась за руки, мы и дошли до гостиницы. И лишь там я слегка отодвинулась: не хотела, чтобы Хелена увидела нас вместе.

— Проголодалась? — спросил Давид. — Хозяйка сказала, что покормит нас после участников семинара, около восьми. Но у меня есть в номере бутылка виски, фрукты и сыр. Пойдем?

Я согласилась. Номер находился в середине коридора, по обе стороны были соседи. Вряд ли в таких зданиях надежная звукоизоляция, поэтому хорошо, что сейчас там никого нет. Сняв куртку и обувь, я села на кровать. Казалось, Давид заполняет тесный номер целиком. Я задержала дыхание, рассматривая стоящего напротив мужчину. У него были крупные руки с длинными красивыми пальцами. Интересно, как они умеют ласкать? Давид открыл бутылку, наполнил стаканы и, усевшись на пуф у туалетного столика, протянул мне один. Мы сидели так близко, что наши колени почти соприкасались. Я выпрямилась и придвинула ноги еще ближе к нему. Осторожно попробовала виски. Интересно, он тоже ощущает мой запах? И вообще, о чем он сейчас думает? Ведь ни одна женщина не пойдет с мужчиной в гостиницу просто поболтать, каждому ясно, что за этим последует. Может, если я сама сейчас обниму и поцелую его, он все поймет и дальше возьмет инициативу в свои руки?

Поставив стакан на тумбочку, я искоса взглянула на Давида, пытаясь понять, чего же он ждет. Ну, целуй же меня скорее! Наконец он, словно прочитав мои мысли, обнял меня за плечи и прижал к себе. От него пахло настоящим мужчиной, и у меня закружилась голова. Он жадно прижимался губами к моим губам, я гладила его спину, ощущая под ладонью живое тепло тела. Открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Давида. В его взгляде больше не было вопроса, он поднялся со стула и, расстегивая рубашку, уверенно взял меня за плечи, укладывая в кровать. Мужские руки скользнули мне за пояс брюк, расстегнули ремень, молнию, губы ни на секунду не отрывались от моего рта, он был так близко, что я уже не могла разобрать, какого цвета у него глаза. Я стянула с себя рубашку и помогла Давиду освободиться от его черного поло, под которым показалась гладкая белая кожа. Мелькнула мысль: «А волосы на груди он тоже бреет?» И тут же пропала — я занялась подробным исследованием его живота и того, что ниже… Он расстегнул мой лифчик, у меня больше не было сил сдерживаться. Я хотела его немедленно, сию секунду, безо всяких предварительных ласк. Камуфляжные брюки упали на пол, рука Давида быстро скользнула в нагрудный карман упавшей куртки. Он вытащил презерватив и надел его за мгновение до нашего слияния. Случилось то, что и должно было случиться. Это было правильно, и я, движимая истинной страстью, сжимала Давида в объятиях, раскачиваясь с ним в такт и отвечая на его горячие жадные поцелуи. Закинув ноги ему за плечи, я выгнулась и, совершенно теряя голову и уплывая из этого мира, почувствовала, как меня накрывает горячая волна блаженства. Конечно, я кричала, даже не думая, что нас могут услышать соседи или Хелена. Это было неважно. Существовало лишь острое блаженство оргазма и ощущение того, как Давид двигался во мне, подходя к своему пику. В этот момент я была готова все рассказать и признаться в чем угодно, лишь бы он продолжал, лишь бы ничто не помешало ему кончить. Казалось, мы просто растворились друг в друге. А потом Давид лежал без сил, а я наслаждалась, чувствуя на себе тяжесть его тела. Я прижимала его к себе, не могла оторваться от него и хотела, чтобы это продолжалось вечно. На улице давно стемнело, а мы, забыв обо всем на свете, так и лежали, обнявшись.

14

Разбудило меня сильное чувство голода. Я осторожно лизнула соленое от пота плечо Давида, но поняла, что этого явно мало и требуется хороший кусок мяса. До ужина было еще далеко, и я тихонько толкнула в бок лежащего рядом мужчину:

— Ты что-то говорил про сыр и фрукты. И, собственно, пригласил меня их отведать.

— Так вот, оказывается, зачем ты пришла! — усмехнулся Давид. — Я так и знал…

Он поднялся, поцеловав меня в щеку, весело взглянул на кучу одежды и, подняв с пола камуфляжные штаны, быстро натянул их прямо на голое тело. Затем исчез за дверью, но быстро вернулся с подносом, на котором лежал завернутый в бумагу сыр, кексы и немного фруктов.

Сыр и фрукты были только из холодильника, и у меня заломило зубы. Но это было не важно. Я завернулась в покрывало, Давид тоже не счел необходимым надеть еще что-нибудь. Я накинулась на сыр и яблоки, словно меня пару лет не кормили. Давид поинтересовался, налить ли мне еще виски или стоит спросить у хозяйки бутылку красного вина. Меня вполне устроил бы и стакан обычной воды, но приятно было посмотреть, как Давид разливает по бокалам ароматный виски темно-янтарного цвета. За окном виднелся сумрачный лес, над ним полоска ярко-синего неба, на ближайшей березе, разрабатывая план перелета в теплые края, чирикала стая птиц.

Корзина с грибами стояла в углу, но нам было не до нее. Я раздобыла кое-что получше. Давид с явным удовольствием жевал сыр, я уложила его и принялась кормить виноградом. Опустив палец в бокал с виски, я проводила им по его губам, позволяя облизывать с моих рук душистый напиток. На левой груди виднелись следы зубов Давида, он отметил меня своим клеймом.

— У тебя выходной, надеюсь, ты никуда не спешишь? — спросил он. — Может, останешься на ночь?

— Хорошо.

Однако ведь Хелена так и не позвонила мне, а значит, стоит самой проверить ситуацию. Я не знала, в каком номере она остановилась. Хуже всего, если в соседнем. Датчик слежения показывал лишь, что она находится где-то поблизости.

— И кого же ты сейчас охраняешь? — поинтересовался Давид, нежно проводя рукой по моему плечу. — Ого, какие у тебя мышцы! Не хотел бы я оказаться твоим противником!

К счастью, мне не пришлось демонстрировать ему приемы дзюдо. Я подозревала, что он также владеет каким-нибудь видом единоборств.

— Одну женщину — депутата парламента. Хотя, возможно, помощь ей больше не понадобится. Я уже успела показать ее бывшему мужу…

Я хотела сказать, «где раки зимуют», но поняла, что не знаю, как это будет по-шведски. Поэтому я ограничилась словами «как надо себя вести». Общаясь с Давидом, я иногда переходила на финский язык: он учился в школе в Таммисаари, так что никак не мог обойтись без изучения финского, хотя большинство жителей там говорят по-шведски.

И тут меня осенила другая мысль. А может, он просто притворяется, будто не знает финского, чтобы слушать, о чем говорят вокруг?

Давид больше не спрашивал меня о работе. С улицы доносились детские голоса и смех, кто-то крикнул: «Скорее беги сюда, Карита! Здесь на полянке растут цветы!» Я присела к туалетному столику и взглянула на себя в зеркало. Там отражалась женщина с довольным и одновременно внимательным взглядом. И сама не поняла, как такое бывает… На столе лежала открытая мужская косметичка, а в ней дезодорант и туалетная вода той же марки, зубная щетка и тюбик пасты с русской надписью.

— О, да ты с собой и презервативы всегда носишь! — пробормотала я по-фински, увидев рядом с зубной пастой уголок знакомой упаковки.

— Я не понял, что ты сказала, — ответил мне по-шведски Давид, но я уловила в его тоне легкую усмешку.

— Прости, забывшись, я начинаю говорить на финском языке. Я просто сказала, что ты, оказывается, носишь с собой презервативы.

— А что в этом такого? Да и откуда ты знаешь, может, я купил их специально для свидания с тобой? Ты будешь еще есть?

— Нет, спасибо. Может, заодно отнесешь грибы в холодильник?

Стоило ему выйти из комнаты, как я ринулась к шкафу и провела обыск его вещей. Две пары джинсов, брюки, пиджак, кожаная куртка, футболки, носки и белье. Ни оружия, ни носовых платков с вышитыми монограммами. Услышав шаги в коридоре, я прыгнула в кровать и натянула одеяло до самого носа. Пожалуй, надо отправить мужчину моей мечты за бутылкой красного вина — мне не терпелось взглянуть на содержимое его портмоне. Из собственного бумажника я предусмотрительно вытащила все документы Рейски, не оставив никаких подозрительных и посторонних бумаг.

Давид стянул штаны, нырнул под одеяло, и мы снова занялись любовью. Он обнимал меня и целовал в губы, немного прикусывая их. Краем уха я слышала доносящиеся из коридора голоса и старалась не вскрикивать слишком громко. К счастью, я не разобрала среди них голоса Хелены. Я вскочила на Давида и принялась ритмично двигаться вперед-назад, он сжимал руками мне груди, лаская соски. Я сходила с ума от его прикосновений, мы не замечали ничего вокруг. Неоднократно раздавались звонки, мне показалось, это был телефон Давида. Но я не хотела, просто не могла отпустить его ни на мгновение, да и он, казалось, совсем не стремился к этому. Кровать громко скрипела, не предназначенная для таких упражнений. Давид поднялся и лег сверху. Я была не против, в этой игре я уже вела шесть-ноль, если не сбилась со счета. У меня был опыт общения с мужчинами, которые ласкали с таким видом, словно извинялись за то, что делают, боясь лишний раз притронуться и уж совсем не думая о том, чтобы доставить женщине хоть малейшее удовольствие. Давид, казалось, просто трепетал каждый раз, когда я достигала вершины, а я отпустила все тормоза, раскачиваясь в вечном такте, — мне чудилось, будто я плыла в лодке, которую неизвестно куда нес ветер.

Закончив, он рассмеялся. В нем не было и следа той усталости и расслабленности, обычных для многих мужчин после занятия сексом. Мне тоже не хотелось вставать и идти в душ, смывать с себя следы любви, словно следы преступления. Я жадно вдыхала запах тела Давида, стремясь запомнить его и сохранить. Еще в школьные времена я запоминала одноклассников по запаху и в темной комнате легко могла сказать, кто находится рядом со мной.

У Давида снова зазвонил мобильный. Нашарив телефон, он взглянул на номер и произнес:

— Извини, я должен ответить. — И, натянув брюки одной рукой, вышел в коридор.

В здании была довольно плохая звукоизоляция, и мне удалось разобрать, что он начал разговор по-русски.

Отлично, тем временем я могу изучить содержимое его бумажника. Где бы он мог быть? Вряд ли в карманах брюк, я бы нащупала его, когда обнимала Давида. В ящиках тумбочки его тоже не было. Зато там лежал финский паспорт, украшенный звездочками Евросоюза.

Открыла его. Давид Даниэль Сталь, родился в Таммисаари 18.10.1974. Паспорт пестрил отметками финских и российских пограничников; до конца срока его действия оставалось еще два года, но пустых страничек уже не было.

Паспорт казался настоящим, но, с другой стороны, сейчас без специальной техники подделку отличить невозможно. Финские паспорта подделывают довольно часто, ведь на наших граждан пограничники особого внимания не обращают. Пожалуй, на месте Давида я тоже оставила бы паспорт на видном месте, чтобы подкрепить легенду.

Под кроватью стоял чемодан. Но только я выдвинула его и стала потихоньку открывать, как в коридоре раздались шаги. Я пихнула чемодан обратно и юркнула под одеяло, надеясь, что следы пыли не расскажут Давиду о моей попытке сунуть нос в его имущество.

— Только идиоты звонят по рабочим вопросам в выходные! Какой-то товарищ из Перми возжелал иметь дачу в Финляндии. И чтобы там было не меньше пяти комнат и двух санузлов, вид на море, и чтобы она была расположена на трассе на Санкт-Петербург. Можно подумать, такие дачи здесь растут на деревьях!

— Знаешь, мой прошлый работодатель тоже занимался недвижимостью и часто имел дело с русскими. Может, слышал такое имя — Анита Нуутинен?

Тактика внезапного нападения сработала. Давид замялся, на секунду замолчал, потом выдавил:

— Анита Нуутинен? Кажется, знакомое имя… Ах, да! — Он искусно изобразил человека, который наконец вспомнил, о чем идет речь. — Это та финская бизнес-леди, которую на прошлой неделе застрелили в Москве? Так ты ее охраняла?

— Честно говоря, на тот момент уже нет. Я уволилась за день до того, как это произошло.

— Ну надо же, какое совпадение! А почему ты уволилась? Она больше не нуждалась в твоих услугах? — Давид опустился рядом и нежно погладил меня по щеке.

Разговор не походил на допрос, это была беседа двух влюбленных, когда один рассказывает другому о своем самом большом провале в жизни. Знак доверия.

Я во всех подробностях повторила историю про рысью шубу. Давид слушал, не произнося ни слова, и продолжал нежно гладить мою шею. Тонкие чуткие пальцы легко могли в одно мгновение сомкнуться на горле и задушить меня.

— Ты принципиально выступаешь против шуб? Относишь себя к тем, кого в Финляндии называют… как это… девочка-лиса, ну в смысле защитник животных? — спросил Давид. Слова «девочка-лиса» он произнес по-фински.

— Скорее, «девочка-рысь». — Я попыталась улыбнуться.

Опустив голову, я услышала, как у Давида урчит в животе. Время приближалось к семи. Надо было его напоить допьяна, но как это сделать? Я встала и вышла в туалет. Мои подозрения не рассеялись, лишь скрылись в глубине души и легко могли выплеснуться в любом взгляде, вздохе, слове. Этого ни за что нельзя было допустить.

И душ, и туалет находились в конце коридора. Я попросила у Давида купальный халат, он пах Давидом. Когда я завернулась в халат, меня охватило облако запаха мужчины, я словно растворилась в нем. После душа я вернулась, обмотавшись полотенцем. Плеснула себе глоток виски, Давиду же налила полный бокал и протянула, изображая на лице беззаботную улыбку.

— Сколько же надо тебе заплатить, чтобы ты согласилась надеть шубу из рыси? — спросил он и взял бокал, однако пить не стал.

— В мире нет таких денег.

— Ну а если залогом будет человеческая жизнь?

— Ты задаешь сложные вопросы. Что это тебя потянуло на философию?

— Просто я подумал, каково тебе сейчас.

Я начала собираться к ужину: надела бюстгальтер, поднимающий грудь на невероятную высоту, и купленные в пару к нему стринги, черные кожаные брюки и туфли на высоких каблуках. В заключение я натянула тонкий плотно облегающий джемпер, который подарила мне Йенни, поняв, что сама в него больше не помещается. Джемпер был мне чуть коротковат, и внизу открывалась полоска живота. Это прекрасно соответствовало имиджу сексапильной барышни, хотя у меня не было уверенности, что Давид снова на это клюнет: ведь он уже заполучил меня.

— Ты обиделась? — Он повернулся ко мне, заметив, что я молча одеваюсь, обнял, крепко прижимая к себе, потом нежно погладил по груди. — Я ни в чем тебя не виню. Сам иногда совершал непростительные ошибки.

— Ценой которых была человеческая жизнь?

— Можно и так сказать. Не напрямую, но тем не менее. Примерно так же, как и в случае с этой твоей… Нуутинен. — Давид поднялся, развернул меня к себе лицом и сказал, глядя прямо в глаза: — Хилья, пойми. Не факт, что Анита осталась бы в живых, если бы ты тогда не ушла от нее. Никто не знает, возможно ли было предотвратить это убийство.

— Я смогла бы противостоять алкоголику, даже если у него ствол. Да и к тому же ни за что не разрешила бы Аните одной бродить поздней ночью возле метро.

— Может, ты смогла бы обезвредить того бомжа, а может, и нет. Этого теперь никто не узнает. Но ведь не исключено, что ты тоже получила бы пулю и мы бы никогда не встретились. Пойдем лучше ужинать. Интересно, что сегодня будет на десерт.

На мгновение захотелось, чтобы слова Давида оказались правдой: тогда с моей души упал бы нестерпимый груз вины, гнетущий меня с того мгновения, как я узнала о смерти Аниты. Я постаралась изобразить горячую благодарность и по дороге в ресторан держала Давида за руку, как маленькая девочка. Навстречу, наверное в сауну, шли люди, но Хелены, которую я высматривала, среди них не было. Разумеется, я могла спросить у хозяйки, в каком она номере, но как это сделать втайне от моего спутника?

Ситуацию в очередной раз спас телефон Давида, зазвонивший в тот момент, когда мы входили в ресторан. Я знаком показала, чтобы он не торопился, а сама быстро вошла в зал. Хелена сидела у барной стойки и беседовала со светлой полненькой женщиной о перспективе строительства газовой трубы на территории Финляндии.

— Хелена! — быстро сказала я, подходя. — Извини, что перебиваю, но мне надо срочно сказать тебе пару слов. Иди сюда. — И я указала на маленький кабинет, расположенный за барной стойкой.

— Этот мой друг… Я не совсем уверена в том, что он надежный человек. И лучше, если он не заметит, что мы знакомы. У тебя все хорошо?

— Да, конечно. Мы провели полдня на улице, и сейчас мне хочется лишь сходить в сауну и лечь в постель.

— В каком ты номере?

— Первая дверь в правом крыле. Мы там вдвоем с одной женщиной.

Я с облегчением вздохнула. Наш с Давидом номер располагался в левом крыле гостиницы. К счастью, Хелена не стала задавать мне никаких вопросов. Она вернулась к бару, а я неспешно подошла к столику, за которым мы с Давидом ужинали в прошлый раз. Каждый столик был оформлен в своем цвете, наш — в сиреневых тонах. Подошла хозяйка и поинтересовалась, какие напитки я предпочитаю, но я ответила, что не готова сделать выбор и хотела бы подождать своего друга. При заселении мне не предложили заполнить никакой карточки гостя, — видимо, это было необязательно.

«Я тот, кого ты видишь перед собой, я умею любить и ненавидеть и обнимаю лишь того, кто мне нравится», — пел в ритме вальса известный эстрадный певец, и, хотя мне не особо нравилась эта песня, я заслушалась, настолько точно она отражала мое нынешнее состояние. А когда Давид вошел в зал, я вдруг с новой силой почувствовала, насколько мне хорошо с ним. То, что мы оказались вместе, было совершенно правильным и единственно возможным развитием событий.

— Звонила моя сестра София. Тебе от нее привет.

— С чего это вдруг она решила передать мне привет?

— Я рассказал ей, что встретил совершенно очаровательную женщину, с которой хотел бы связать свою судьбу. И что эта женщина — чистокровная финка, так что я не нарушу семейных традиций. Может, закажем шампанского? А что сегодня нам предлагает меню? Надеюсь, найдется что-нибудь с достаточным количеством протеина?

Мы дружно выбрали копченого лосося, заказали шампанского и бутылку белого вина в придачу. Мне оставалось лишь позаботиться, чтобы большая часть содержимого бутылки досталась Давиду. Он был в прекрасном расположении духа и болтал без умолку. Я узнала много историй из его детства, он рассказал, что умеет управляться с парусником и однажды заблудился в тумане. К собственному удивлению, я заметила, что и сама с удовольствием поддерживаю беседу, и даже рассказала ему много таких вещей, о которых обычно стараюсь не болтать, особенно с малознакомыми людьми. Я даже попыталась перевести название Хевосенперсет на шведский язык, но потерпела неудачу, и мне пришлось довольствоваться английским вариантом Horse’s Ass Island. Так я отвечала, если в Куинсе меня спрашивали, откуда я родом: из Лошадиной Задницы. Давид рассмеялся.

— Похоже, твой дядя Яри был прекрасным человеком. Можно сказать, просто повезло, что именно он тебя воспитал. А кто был твоим лучшим другом в детстве? У девчонок всегда есть лучшая подружка, это парни обычно кучкуются в компании.

— Ее звали Фрида. Моей лучшей подругой была Фрида.

— Это же шведское имя. У вас там жили шведы?

— Пожалуй, что нет. Фрида — не человек, это была рысь. Дядя Яри нашел осиротевшего рысенка и принес домой.

— И рысь стала вашим домашним животным?

— Она никогда не была домашним животным. Она стала мне лучшим другом, почти сестрой.

Звякнул телефон Давида: пришло сообщение. Читая, он напрягся, на лбу прорезались морщины, затвердела линия губ. Перечитав послание еще раз, он принялся набирать ответ. Я задумалась, на каком языке он отвечает и можно ли в его телефоне переключать регистр и печатать русскими буквами. Или он пишет в латинской транскрипции? Закончив, он с раздражением швырнул телефон на стол, потом снова взял, задумчиво повертел и опять положил.

— Извини, планы поменялись. Я должен буду уехать завтра рано утром, не позже девяти.

— По воскресеньям ты тоже работаешь?

— Случается иногда, если требуют капризные клиенты. Ну да ладно, давай не думать об этом, а постараемся с удовольствием провести оставшееся время. Расскажи мне еще про Фриду.

Я носила фотографию Фриды в бумажнике, но почти никому не показывала. Лишь раз хозяйке квартиры на Мортон-стрит, когда она была в кокаиновом бреду, и еще раз, в минуту слабости — Майку Вирту. Это случилось, когда я узнала о смерти дяди Яри. Даже Моника ни разу не видела этой фотографии, хотя знала историю моего детства. Давид будет третьим. Фотография была надежно спрятана под водительскими правами: она была того же размера и отлично помещалась в это отделение.

— Вот. Здесь ей два года. Дядя Яри ездил аж в Куопио, чтобы напечатать фото. Он боялся, что знакомые из фотомастерской нашей деревни могут что-то заподозрить, если он придет к ним с негативом.

— Какая красавица! Давай съездим как-нибудь на Сааремаа. Говорят, в последнее время в тех краях здорово увеличилось поголовье рысей. Все из-за того, конечно, что фермеры разводят там овец.

Я вспомнила фотографии Хелены, которые она сделала в отпуске на Сааремаа, и предложение Давида мне показалось очень заманчивым.

— Я вообще люблю острова, — продолжал Давид. — Сааремаа, Аланды, Корсика, Исландия, Ирландия… Все хороши!

— А я была только пару раз на Аландских островах, да и то по службе. У Моники фон Херцен, у которой я работала до Аниты, были там друзья. Мой наставник в Куинсе, Майк Вирту, был наполовину ирландец. И это было заметно. В хорошем смысле, разумеется.

Вспомнились густая рыжая шевелюра и зеленые глаза Майка; обычно он говорил на американском английском, но, приняв пару бокалов «Гиннеса» легко переходил на ирландский диалект, понять который было совершенно невозможно.

— Обещаю, что когда-нибудь отвезу тебя на Корсику. Там очень красиво. Да, спасибо, очень вкусно, — по-английски ответил он подошедшей к столу хозяйке. — Будешь десерт?

Я бы не отказалась от сладенького, но того, что я хотела, в меню не было. Тем не менее за компанию с Давидом я решила полакомиться мороженым. Нам принесли обычный пломбир. Доев мороженое, Давид захлопнул крышку телефона, и я поняла, что так и не выяснила, какой там пин-код. А мне так хотелось узнать, кто же все-таки ему звонил. Одновременно я осознала, что вся моя шпионская затея не принесла никаких результатов. Единственное, я поняла, что как мужчина Давид Сталь находится в прекрасной форме.

Участники семинара, попарившись в сауне, неторопливо подтягивались в ресторан, чтобы пропустить перед сном рюмочку-другую. Завязалась дискуссия по вопросам энергетической политики страны. Мужчина с рыжими кудрями, красивым каскадом спускавшимися ему до плеч, утверждал с пеной у рта, что планы по строительству семи ядерных электростанций уже подписаны и партия зеленых бессильна этому противостоять. Многие были с ним не согласны. У меня не имелось твердой позиции по этому вопросу, но дядя Яри категорически возражал против подобных замыслов.

Давид повернулся ко мне и поцеловал в щеку, словно приглашая покинуть ресторан. Мы вышли на улицу и прогулялись до совершенно безлюдной танцплощадки. Там немного задержались, чтобы полюбоваться на звезды. В номере мы, не сговариваясь, скинули с себя одежду и упали на кровать, и снова я не могла понять, кто из нас начинает, а кто уже находится на пике удовольствия.

— Куда ты завтра собираешься? — спросила я томным голосом, надеясь узнать хоть что-то.

— Прости, не могу сейчас ничего рассказать. Заказчики стараются не иметь дела с болтливыми консультантами. Ты же и сама это знаешь. Хилья…

И он замолчал. В кровати мы вообще говорили мало, там слова не нужны и вполне можно обойтись охами и вздохами. Давид прижался губами к моему рту и не отрывался, пока не кончил. Я не умею плакать от радости, мне всегда казалось, что это удел героинь из мыльных опер. Но сейчас меня трясло, и я на самом деле не могла сдержать слез.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — спросил Давид.

— Сказку?

— Да. Жили-были принц и принцесса, ты же знаешь, так все сказки начинаются. Они были уже довольно взрослые, и никакие короли на свете не могли заставить их жениться или поцеловать лягушку. Принцесса была очень красива, а принц не особо, к тому же немного лысый. Но это неважно, им все равно суждено было пожениться, ведь они оба были особами королевской крови. И принц прекрасно знал, что его принцесса и сама может победить своего дракона, но все равно ему хотелось ее защитить. Принцы они все такие…

Давид умолк и склонил голову мне на грудь. Из коридора доносились смех и разговоры, кто-то громко пожелал спокойной ночи. Давид поднял голову и продолжил свой рассказ, я видела, как блестят в темноте его глаза.

— А принцу приходилось сражаться, как положено всем принцам. Известно, что любой принц должен решить три задачи и выдержать три испытания, чтобы получить свою принцессу. К тому же он знал, что она тоже не останется спокойно сидеть в хрустальном замке, а придет и поможет ему, как сестры помогают в сказках своим заколдованным братьям и освобождают их из чертогов Снежной королевы. Но этот принц должен был сам воевать на своей войне. И все же одна мысль не давала покоя: если однажды ему станет плохо, придет ли принцесса на помощь?

— Придет! — не задумавшись, ответила я.

— А затем они уехали жить на пустынный остров, например в горную деревушку на Корсике, сняли там свои короны и тут же забыли о том, что являются особами королевской крови и несут на плечах груз ответственности за дела целых государств. Они жили долго и счастливо и умерли в один день. Сказки всегда так кончаются.

Я задремала на плече у Давида, убаюканная его рассказом, дыханием, теплом его тела. В какой-то момент я проснулась, сходила в туалет, почистила зубы. Было тихо, лишь за окном в кронах деревьев шумел ветер. Возвращаясь в номер, я думала, можно ли оставить Давиду свой номер телефона. Потом вспомнила: я же показала ему фотографию Фриды. Телефон, по сравнению с этим, был сущей мелочью.

Около семи из коридора послышался шум и хлопанье дверьми. Я проснулась. Давид еще спал, во сне черты его лица смягчились, и теперь было нетрудно представить его мальчиком: как он лазил по деревьям, ходил под парусом или играл в футбол. Я вдруг подумала, что сейчас удобный момент влезть в его вещи и попытаться еще что-нибудь выяснить. Он сказал, что должен выехать до девяти, но при этом я не видела, чтобы он ставил будильник. Но стоило мне осторожно подняться, как он тут же открыл глаза.

— Хилья… Я уж испугался, что ты мне просто приснилась.

И нас снова кинуло в объятия друг другу. Целуя Давида, я подумала, что неизвестно, когда мы будем вместе в следующий раз, да и будем ли вообще? Все произошло быстро и немного наспех, но все равно было восхитительно. Мы вместе спустились на завтрак. Внизу никого не было, хозяйка сказала, что зеленые решили перенести семинар из помещения на танцплощадку. Я не удивилась: стояла солнечная погода, и, хотя уже веяло осенью, было по-летнему тепло и хотелось провести последние ясные деньки на свежем воздухе. Погода не соответствовала времени года, мысли в голове мешались, сердце стучало через раз. Все было как-то не так…

Давид оплатил счет и сказал, что при желании я могу остаться в номере. Однако я тоже собрала вещи и проводила его к машине. На прощание Давид обнял меня, и как раз в это время на парковке показалась Хелена с коллегами. Они подошли к машине, Хелена принялась доставать из багажника какие-то папки и журналы. Она не поприветствовала меня, проходя мимо, но на людях Давид раздумал целоваться — лишь быстро обнял меня, сел в машину и уехал.

Тогда Хелена подошла.

— Это и есть тот самый друг, в надежности которого ты не слишком уверена?

— Он самый.

— Ты встретила его в Нью-Йорке, в этой вашей Академии?

— Нет, не там.

— Странно, что он меня не узнал. В прошлом году я брала у него интервью, мы встречались в Петербурге, нас познакомил мой товарищ, работающий в системе государственной безопасности. Полагаю, ты знаешь, что Давид Сталь является сотрудником Интерпола и специализируется на российско-финских отношениях.

15

Я попросила Хелену трижды повторить сказанное. Они со Сталем познакомились в Санкт-Петербурге. Сталь занимался проблемами энергетики: изучал вопрос нелегальной торговли нефтью и продажи ядерной электроэнергии. Позже работал с проектом «Норд Стрим», занимался темой прокладки газопровода по дну Финского залива. Его деятельность не афишировалась, и Хелене, несмотря на ее должность, пришлось пустить в ход все свои связи и искусство переговорного процесса, чтобы договориться о встрече. Она ни секунды не сомневалась, что по роду своей деятельности я прекрасно знаю, чем занимается Сталь, и была крайне удивлена, поняв, что это не так.

К счастью, кто-то ее позвал, и я осталась стоять на парковке, размышляя над услышанным. Выстроенная в моей голове система разбилась вдребезги. Мозги скрипели, с трудом переваривая информацию. Значит, Давид играет не за Паскевича, а на одной стороне со мной. Стремясь освежиться, я быстрым шагом отправилась к берегу, там скинула одежду и нырнула в озеро. С удовольствием немного поплавала, разминая затекшие руки и ноги; свежесть холодной воды наполнила меня бодростью. Потом я быстрым шагом отправилась обратно к гостинице, где для участников семинара хозяйка уже накрыла на веранде стол к обеду. Но сначала я забежала в комнату Хелены принять душ. У меня была всего одна сухая блузка — та, блестящая, в которой я накануне ужинала. Я натянула ее и глубоко вздохнула — ткань еще хранила запах Давида. Моего Давида, который не продал душу дьяволу по фамилии Паскевич. Меня переполняла жажда деятельности, поэтому, схватив со стола пару булочек, я прыгнула на велосипед и помчалась к коттеджу, полная решимости забрать сейф и разгадать тайну кода Аниты.

Сейф с трудом поместился в рюкзак. Семинар заканчивался в два, так что я легко успела доехать до Киркконумми. Спешилась и, снова спрятав велосипед в канаве, присела на камень на обочине, ожидая возвращающуюся с семинара Хелену. Вскоре они подъехали, и я, сняв рюкзак, втиснулась на заднее сиденье, где уже теснились два человека. Это была крошечная малолитражка. Члены партии зеленых, наверное, и должны на таких передвигаться, однако к концу пути у меня так затекли ноги, что я едва могла идти. Но это не нарушило моих планов. Едва мы добрались до дома, как я бросилась к книжной полке и продолжила расставлять книги по алфавиту. Я обожала возиться с книгами, хотя у меня самой их было мало. Подборка изданий на полке может многое рассказать об их владельце, так же как стопка грампластинок, которые сейчас, к счастью, полностью вытеснены плеерами.

Спать мы легли рано. Готовясь ко сну, я размышляла, не отправить ли Давиду текстовое сообщение, но все же отказалась от этой мысли. У него не было моего нового номера телефона, но я решила, что для человека из Интерпола такая мелочь не составит труда. Меня снова бросило в жар. Слишком хорошо тело помнило ласки Давида и требовало еще. А потом мне приснилось, что я занимаюсь любовью с рысью. Я чувствовала, как зверь покусывает мне шею и овладевает мною с кошачьей грацией.

Тишину разорвал вой сирены «скорой помощи». Хелена готовилась к докладу о новых инициативах в очистке сточных вод: народный депутат всегда должен быть в курсе последних достижений науки и техники. Анита с пренебрежением относилась к политикам и утверждала, что зарплата депутатов уже настолько велика, что на них почти невозможно воздействовать. Однажды по этому поводу ее имя даже муссировалось в прессе. Скандал разгорелся, когда министр юстиции вынудил всех депутатов представить отчет об источниках финансирования их предвыборной кампании. Выяснилось, что Анита неофициально поддерживала кандидатов из округа Кюми, представляющих самую крупную парламентскую фракцию.

На следующее утро я отправилась в Лехтисаари, где располагался дом Аниты. Я шла через парк, хорошо изученный во время утренних пробежек. Кстати, у нее дома еще остались пара моих футболок, пижама и несколько пар нижнего белья. Постельное белье мне предоставила хозяйка, и я не держала в комнате никаких личных вещей, кроме, пожалуй, вырезанной из газеты фотографии рыси, которую повесила над кроватью. Хотя бы по этой картинке Анита могла бы понять, что я неравнодушна к рысям. Да неужели она ни разу не зашла в мою комнату? Сама я при малейшей возможности изучила все шкафы и комоды в доме. Интересно, что финская полиция даже не провела обыск в доме погибшей. Возможно, потому, что на территории России расследование было завершено чуть ли не до того, как оно началось в Финляндии.

Мне навстречу вышел местный дворник, взглянул на меня с любопытством: видно, слухи донеслись и до него. Я торопливо нажала на кнопку звонка.

Дверь быстро распахнулась — как будто там внутри ждали моего прихода. На пороге стояла Сесилия Нуутинен. Маленькая, темноволосая, совершенно не похожая на мать, она казалась какой-то ненастоящей. На лице залегли глубокие морщины, хотя ей было не больше тридцати, мы почти ровесницы. По образованию Сесилия была магистром экономики и работала в каком-то крупном банковском объединении.

— Заходи!

Внутри все как-то неуловимо изменилось. Вроде бы та же привезенная из Милана кожаная мебель, дорогущие картины — не просто украшение, а способ вложения денег. Тщательно подобранные по тону и стилю, в будущем они должны были принести наследникам небывалый доход. На журнальном столике стоял ноутбук, а посреди комнаты на ковре — принтер с беспроводным подключением. Такого беспорядка Анита ни за что не потерпела бы.

Зато вот походка и жесты Сесилии однозначно выдавали в ней родную дочь Аниты. Мне довелось видеть, как Анита танцевала: у нее напрочь отсутствовало чувство ритма, да и музыку она слушала безо всякого удовольствия. Однажды русский клиент пригласил ее на оперу про Фигаро, я сопровождала ее. Было забавно наблюдать, как в тех местах, где русский аплодировал и смеялся, Анита сидела с кислым лицом и вежливо похлопала, лишь когда опустился занавес. Да и то, наверное, чтобы клиент не обиделся. Но эти страдания были не напрасны: в итоге она продала недвижимость в Тайпалсаари по рекордной для этого региона цене.

Сесилия мялась, не зная, с чего начать. Потом попросила еще раз рассказать историю моего внезапного увольнения. Я видела, что дочь Аниты так и не поверила моему рассказу. Вдруг у нее зазвонил телефон; она ответила, не извинившись передо мной, и принялась разговаривать, прохаживаясь по гостиной. Я прошла в свою бывшую комнату. Похоже, там уже провели уборку: постельное белье было снято, мои вещи аккуратно стояли около кровати. Фотография рыси тоже отсутствовала, в мусорное ведро был заправлен новый пакет. Я выбросила туда старое белье, взяла пижаму — добротная, фланелевая, она могла пригодиться следующей зимой. На вороте футболки обнаружилась дырка, но ее можно заштопать, и вещь еще послужит.

— Куда ты пропала? — В дверях появилась Сесилия. — Я должна была ответить на звонок. В США разгорается экономический кризис, скоро и по нам ударит. К счастью, мама не увидит, как рухнут цены на ее недвижимость.

— Все тебе достанется?

— Откуда я знаю? Может, тебе! Мать оставила завещание, она всегда очень внимательно относилась к финансовым документам. О боже, у меня совсем нет времени заниматься похоронами. А ведь они запланированы на пятницу, церемония пройдет в церкви Темппелинаукио. Я заказала поминки, хотя понятия не имею, сколько будет народу. Надеюсь, ты придешь?! — Это прозвучало скорее как приказ, чем как вопрос.

— Хорошо, приду.

Перед глазами возникло лицо констебля Лайтио. Интересно, при расследовании убийства полиция приходит на похороны только в кино или в жизни тоже? Да что там кино… В реальной жизни случаются гораздо более страшные и жестокие истории, которые не придут в голову и самому лучшему режиссеру. У меня испортилось настроение.

— Это мои вещи, — произнесла я, указав на пижаму и футболку, которые еще не успела убрать в рюкзак.

— А мы с Фелицией никак не могли понять, чье это, ведь матери они никак не подошли бы по размеру.

Фелиция приходила к Аните убираться. Она была филиппинкой и приехала в Финляндию за своим финским мужем. Однако ей довольно быстро наскучило сидеть в четырех стенах, она развелась и отправилась в столицу искать работу. Здесь Фелиция поселилась со своими соотечественниками и была страшно рада возможности снова разговаривать на родном языке. Согласно внутренней иерархии Сесилии, уборщица стояла много ниже меня на социальной лестнице, и она всячески старалась препятствовать нашему общению. Наверное, боялась, что мы можем как-то объединиться и действовать против нее. Тем не менее я решила непременно побеседовать с Фелицией. Она работала у Аниты уже больше трех лет, то есть застала времена, когда здесь на правах близкого друга бывал Паскевич.

— Ты не знаешь, кого мать назначила душеприказчиком? Я знаю, она хранила ценные бумаги в ячейке какого-то банка. Вот только какого? Она предпочитала держать сбережения по разным счетам, и совершенно непонятно, как их теперь собирать.

Сейф в рюкзаке просто жег мне спину, но я решила пока молчать. Сначала стоило узнать, кому Анита завещала свое состояние.

— Она сотрудничала с юридической конторой «Микаэльсон и Айнасоя». Ее личные дела вел сам Микаэльсон. Я уже связалась с ними и узнала, что мать оформила завещание у них. Только список недвижимости наверняка занимает десяток страниц. — Лицо Сесилии несколько смягчилось, но до улыбки было далеко. — Мы договорились, что завещание будет оглашено в субботу, на следующий день после похорон. А потом я должна срочно лететь обратно в Гонконг.

А ведь адвокат Микаэльсон наверняка знает адреса всех банковских ячеек, которыми пользовалась Анита, но до оглашения завещания спрашивать у него об этом некорректно. Настал удобный момент продемонстрировать Сесилии содержимое своего рюкзака, но меня опять что-то удержало. Мы вернулись в гостиную. Принтер на полу громко стрекотал, выплевывая листы с колонками цифр. Я не могла даже предположить, что это такое.

— Мама не хотела, чтобы я занималась ее финансовыми вопросами, хоть я всю жизнь работаю с инвестициями, — сказала Сесилия. — Глупо просто сидеть и смотреть, как обесценивается ее недвижимость, если биржа обрушится.

— И ты боишься, что все твое наследство может пойти коту под хвост?

— Да пока непонятно, будет ли вообще наследство. — У Сесилии дрогнул голос. — Откуда я знаю, может, например, этот дом полностью заложен, до последней дверной ручки. Насколько я знаю, мать всегда играла по-крупному и часто рисковала. И вот результат. Кстати, я тут недавно прочла в газете, один депутат утверждает, будто не верит объяснениям московской милиции, что Аниту застрелил бездомный алкоголик. Какая-то женщина, не помню ее имени… Я так мало слежу за финской политикой, что совершенно не в курсе ваших нынешних парламентских перипетий. Кажется, она из коалиционной партии…

— Нет, из партии зеленых. Хелена Лехмусвуо. И сейчас я у нее работаю.

От удивления выщипанные брови Сесилии поползли наверх, и мне показалось, они вот-вот совсем пропадут в ее шевелюре.

— Однако ты шустрая барышня. Кстати, мать тебе перечислила отпускные и прочие положенные выплаты, или ты потребуешь их после оглашения завещания?

— Не потребую. Поскольку моя работа совсем не такая, как у большинства, я никогда не требую отпускных или больничных. Я считаю себя независимым предпринимателем, не вхожу ни в какой профсоюз и сама плачу налоги и взносы в пенсионный фонд. Мне так проще.

— И кто же, по твоему мнению, убил мою мать?

— Так нашли же того алкоголика… — осторожно ответила я.

— Даже финская полиция не верит в его вину. Я беседовала с констеблем Лайхо… или как там его…

— Лайтио?

— Да, Лайтио, и он утверждает, что милиция куплена и финская полиция никак не может повлиять на ее решение, не получив распоряжения от правительства, а там молчат, потому что боятся испортить отношения с Россией. И они не начнут шевелиться, чтобы не поднимать к тому же шума в ЕС. Мне стыдно, что я родилась в этой стране! Разумеется, я знаю, что у Паскевича много друзей, как среди олигархов, так и купленных ими политиков, но все никак не могу поверить, что в России, которая, по утверждению Путина, является современной демократической страной, такое возможно! Тем более что речь идет об убийстве подданного другой страны! Понятно, в этом мире выживает сильнейший, но зачем тогда говорить, что у нас построена правовая система, если даже Министерство юстиции не в силах ничего поделать?! — Сесилия вытащила из кармана маленькую серебристую коробочку и достала подушечку жевательной резинки. — Год назад я бросила курить, а теперь, после смерти матери, снова тянет невероятно. Хорошо, что изобрели никотиновую жвачку.

У нее опять зазвонил телефон. Наверное, какой-нибудь родственник или друг семьи: речь шла об организации похорон. Я предполагала, что она быстро закончит разговор, но Сесилия продолжала болтать. Надо думать, таким образом она выказывает мне свое отношение, демонстрируя, как мало значит для нее мое присутствие и наша беседа. Разумеется, при ней я не могла обыскать вещи Аниты. Наконец она закончила разговор и попросила меня вернуть ключи от дома.

Мне было особо не о чем беседовать с ней, поскольку дочь Аниты так долго жила за границей, что почти ничего не знала о жизни матери. Разумеется, они болтали по скайпу и обменивались сообщениями по электронной почте, но лишь на бытовые темы. О своих сделках мать ей ничего не рассказывала. Да Сесилия и сама считала, что дела можно обсуждать лишь в совершенно безопасном месте, где точно не будет утечки информации.

— Разумеется, я знала, что мать здорово кинула Паскевича. И понимала, что он этого так не оставит, пусть недвижимость составляет лишь малую часть его интересов. Он же за копейку просто удавить готов. Как-то мне довелось познакомиться с одним из его банкиров, так тот сказал, что если вдруг ошибется с рейтингом ценных бумаг Паскевича, то сделает себе харакири, не дожидаясь, когда к нему придут разбираться люди этого господина.

Сесилия говорила об этом совершенно спокойно, словно о самых естественных вещах. В Академии нам читали лекции о национальных особенностях разных народов, и я, в принципе, неплохо понимала разницу взглядов и приемов российских бандитов, колумбийских наркобаронов или сицилийской мафии. Разумеется, до Финляндии этим людям тоже несложно добраться.

— Жаль, что ты уже нашла себе новую работу. Я бы с удовольствием наняла тебя разобраться, кто же, в конце концов, убийца.

— Но я же охранник, а не частный детектив! К тому же думала, что ты считаешь меня виноватой во всем этом.

— Да, считаю. — На лице Сесилии мелькнуло подобие улыбки. — И поэтому надеялась, что ты не потребуешь много за эту работу. Пожалуй, стоит побеседовать с этой Лехмусвуо. К тому же я уверена, что смогу предложить тебе существенно большее вознаграждение за труды. Налоги я плачу в Гонконге, то есть, иными словами, вообще почти не плачу.

У Сесилии было такое же выражение лица, как у Аниты, когда та покупала рысью шубу, и мне снова захотелось немедленно исчезнуть. Но я не поддалась первому порыву, ведь следовало узнать, что Анита хранила в банковских ячейках и какое отношение к этой истории имеет Давид Сталь.

— Да, конечно, можно поговорить с Хеленой, — задумчиво ответила я. — Она наняла меня выяснить, кто может ей угрожать. Задача выполнена, источник угроз выявлен, — официально заявила я, пытаясь сдержать улыбку при воспоминании о незадачливом Тику Аалтонене.

Я обещала прийти на похороны в пятницу. Это будет несложно осуществить, поскольку в это время у Хелены парламентское совещание.

Покинув дом Сесилии, я отправилась снова перевоплощаться в Рейску, но до этого заглянула в свою городскую квартиру и позвонила в дверь старушки Воутилайнен. Никто не открыл, соседок-студенток тоже не было дома. В почтовом ящике нашлось несколько конвертов: в одном открытка с приглашением на муниципальные выборы, в другом реклама новой марки автомобиля.

До среды все шло спокойно. Проект под названием «Рейска» близился к завершению. Хелена больше не получала писем с угрозами, и я потихоньку начала чувствовать себя ненужной. В среду ее срочно вызвали на внеплановое заседание, я поехала с ней в парламент и осталась ждать ее в рабочем кабинете в дальнем крыле здания. Вскоре Хелена должна была переехать в центральную часть, в более просторное и светлое помещение. Дядя Яри наверняка был бы против такой роскоши, оплаченной деньгами налогоплательщиков, но, глядя на бесчисленные стопки документов на полу, я понимала, что это необходимо, иначе вскоре кипы бумаг просто похоронят Хелену.

— У тебя есть оружие? — как-то поинтересовалась она, когда мы ехали в машине ее коллеги, которая взялась подбросить нас до дома. — Мы сегодня целый день занимались вопросом разрешения на ношение оружия.

Коллега сосредоточенно жала на газ и явно превышала скорость. Возможно, она считала, что действие ограничительных знаков на депутатов не распространяется.

— Да. Совершенно легально, разумеется.

— И где оно хранится?

— Разряженный пистолет заперт в сейфе, как и положено по закону.

Это было не совсем правдой. Последние несколько дней я провела в здании парламента, поэтому мне пришлось оставить оружие у Хелены дома: в ящике шкафа в закрытой на замок шкатулке. Патроны лежали в другом месте, тоже под замком. В домике и городской квартире у меня были настоящие встроенные в стену сейфы. А когда мне доводилось брать пистолет с собой, я клала его в рюкзак и тщательно за ним следила. Коллега Аниты начала расспрашивать, что я вообще думаю насчет оружия, но я толком не могла ответить. Для меня револьвер был рабочим инструментом, которым я пользовалась исключительно по необходимости. Он давал ощущение безопасности, и я знала, что выстрелю лишь в крайнем случае. Однако, если ситуация заставит, сделаю это без колебаний.

В пятницу, собираясь на похороны Аниты, я повесила под мышку кобуру, в которой лежал заряженный револьвер. Стоял ясный осенний день, желтая листва трепетала на легком ветерке, просвечиваясь кружевом на фоне синего неба. Море того же цвета, что и небо, было спокойным. Проводив Хелену до дверей парламента, я решила пройтись до церкви пешком. У входа заколебалась: зачем я, собственно, пришла на эту церемонию? Зачем мне это надо, я что, решила сама себя наказать за несвоевременное увольнение?

«В жизни никто не застрахован от ошибок и неверных решений. Возможно, кому-то даже придется нарушить закон. Но каждый из вас всегда должен придерживаться кодекса чести, которому вы здесь присягали. И еще: можно оступиться, упасть, но нельзя сомневаться и бесконечно корить себя за случившееся. Что произошло, то произошло. Надо проанализировать, почему все сложилось именно так, и идти дальше. Не надо бояться ошибок, на них следует учиться», — вспоминались мне слова Майка Вирту, когда я стояла перед дверью в церковь.

Надо заставить себя открыть дверь и войти. Изнутри доносились звуки органной музыки. Я никогда ее не любила: не могла разобрать мелодии, звуки органа для меня сливались в какое-то месиво, а псалмы осуждали людские грехи и обещали вечные муки по ту сторону бытия. Когда мне позвонили в Нью-Йорк и, сообщив о смерти дяди, попросили выбрать произведения для его похорон, я сказала, что мне все равно. На память тогда пришла только пара рождественских псалмов. До сих пор не знаю, какая музыка тогда звучала, я просто не слышала ее. Не слышала даже слов священника. Дядя Яри не слишком верил в Бога и платил церковный налог лишь по обычаю. После отпевания и похорон я вернулась домой в Хевосенперсет и, открыв купленную в аэропорту бутылку виски, включила записи группы «АББА». «I can still recall our last summer», — пел высокий голос, и это был лучший псалом в память о моем дяде Яри.

Я не стала покупать цветов: это выглядело бы слишком фальшиво. Народу было немного, легко нашлось место в конце зала. Сесилия Нуутинен с мужем сидели в первом ряду. На ней была темная шляпа с огромными полями, в которой она походила на лесной гриб на тонкой ножке. Скрипка сменила орган, у меня заложило уши. Я взглядом поискала знакомых среди сидящих передо мной спин и пожалела, что не сообразила занять место на балконе, откуда обзор был бы лучше. Хотя зачем? Лежащую в гробу Аниту уже не нужно охранять, ее путь лежит лишь в крематорий в Хиетаниеми.

— Неисповедимы пути Господни, и неизвестно, где закончится путь, — говорил священник.

Сесилия поднялась, чтобы положить в гроб цветы, и я снова с удивлением подумала, до чего же она в этой шляпе похожа на поганку. В числе первых к телу подошел и отец Сесилии, бывший муж Аниты. Она всегда утверждала, что они развелись по взаимному согласию и остались друзьями, но я слышала, что он оставил ее, потому что встретил более молодую и красивую женщину. Тем не менее при разводе Анита оттяпала большую и лучшую часть совместно нажитой собственности.

К гробу подходили люди: партнеры, друзья, знакомые. Я даже разглядела в толпе одного бывшего министра, с которым, как мне казалось, Анита и не была знакома. Он занимал свою должность в те времена, когда я училась в Штатах; не помню, как его зовут, но помню, что дядя его просто терпеть не мог. Однажды летом даже прикрепил вырезанный из газеты портрет этого деятеля к стволу сосны и метал в него дротики. В то время в Европарламенте обсуждался вопрос о дотациях сельскому хозяйству Финляндии, и министр активно предлагал крайне непопулярные меры. Затем к гробу подошел известный бизнесмен, которому Анита в свое время помогла за бесценок купить великолепный участок в десять гектаров в районе Иматры. Хорошо помню, какой шум поднялся тогда в прессе, ведь участок прилегал к трассе на Санкт-Петербург и бизнесмен собирался построить здесь крупный торговый центр. Тогдашний премьер ярю защищал идею строительства, считая, что оно привлечет массу российских туристов, на деньги которых и будет подниматься Восточная Финляндия.

Гора цветов росла, некоторые из тех, кто подходил проститься, говорили между собой по-русски, но я не увидела ни одного знакомого лица. Горше всех плакала Фелиция: рыдала в голос, и я была искренне тронута. А ведь сама Анита относилась к ней просто как к придатку пылесоса.

Снова зазвучала органная музыка. Эту мелодию я вспомнила: она играла на тех самых похоронах, которые я всю жизнь безуспешно пыталась забыть. Тогда на мне были толстые белые колготки и черные лакированные ботиночки с красивыми пряжками. Бабушка сказала, что они хорошо подойдут к траурному наряду. На меня надели длинную черную юбку из мягкого материала. Когда я видела маму в последний раз живой, на ней тоже была юбка из похожего материала, только кремовая и в красных цветах. Или цветы появились после того, как отец ударил ее ножом? На бабушке была темная густая вуаль, я хотела такую же, но взрослые сказали, что на ребенка такое не надевают. Бабушка заплела мне тугие косички с черными лентами, хотя я просила цветные, яркие. Дядя Яри считал, что не стоит одевать ребенка в траур, но бабушка не послушала его: он был ее сыном, а в таких вещах она разбиралась лучше. Мамочка лежала в гробу, и этот гроб мне представлялся космическим кораблем, который увезет ее на небо. Что-то в этом роде мне пообещал дяденька в черном костюме. У него на шее была странная салфетка, наверное, чтобы не испачкать за обедом костюм. Странно, такой взрослый человек, а не умеет есть аккуратно. Вот мне всего четыре, а я уже прекрасно управляюсь с ножом и вилкой. К алтарю вел широкий проход, мне хотелось побегать по нему, подбежать к маме, взять одну из лежащих у нее в изголовье роз и отнести бабушке. Может, она хоть тогда перестала бы так горько плакать. Вокруг было море цветов, они сладко пахли, мне казалось, сегодня праздник и все радуются, что мама попадет на небеса. Вот только папа не пришел. Дядя Яри сказал, что он совершил плохой поступок и больше я его никогда не увижу. Вот бабушка и дядя Яри поднялись, бабушка взяла меня крепко за руку и повела по длинному коридору. Я начала вырываться, не хотела, чтобы мамочку уносили, мне хотелось отправиться вместе с ней на небеса.

Я сидела на похоронах Аниты Нуутинен и рыдала, словно маленький ребенок.

16

На поминки я не пошла, а вместо этого спустилась по улице Рунеберга и зашла в ресторан, где заказала бокал крепкого темного пива. Потом еще один. Я хотела, черт побери, избавиться от этих детских воспоминаний. Наверное, вместо пивной было бы лучше отправиться в тренажерный зал или пробежать марафон. Или, например, вызвать Путина на состязание по дзюдо. Я не встретила Хелену после заседания и предполагала, что она легко может меня уволить за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Даже в красках представила себе визит на биржу труда, потом вообразила, что все-таки получила работу охранника в торговом центре и не торопясь прогуливаюсь вокруг магазинов и ресторанов с напарником в полунацистской форме, вывожу из кафе перебравших граждан и передаю в руки полиции. Очаровательная перспектива, нечего сказать.

Я сидела, подперев руками голову, и размышляла, заказать ли мне третье пиво или позволить себе десерт другого рода. У Давида Сталя был легкий номер телефона, но на всякий случай я сохранила его в памяти мобильника. Стояла великолепная погода, так что, расплатившись и сходив в туалет, я направилась в сторону набережной. Тогда, в четыре года, я вряд ли понимала, что такое смерть. И когда отца увели сразу после того, как забрали тело матери, я думала, что он тоже улетел на небо в космическом корабле, просто взрослые об этом не хотят рассказывать. Перед похоронами бабушку накачали сильными успокоительными, и она еще как-то держалась, но на следующий день ей стало так плохо, что ее увезли в больницу, и мы с дядей остались одни. Пару месяцев мы жили в квартире многоэтажного дома в Туусниеми, и, честно говоря, об этом времени я почти ничего не помню. А затем мы переехали в избушку посреди леса, и Хевосенперсет стал нашим домом. Дядя Яри настоял на том, чтобы поменять мне фамилию. Он не хотел, чтобы мое имя напоминало людям о страшном убийстве, и к тому же нам лучше было носить одну и ту же фамилию. При поступлении в Академию я сказала, что родители погибли в автокатастрофе, когда я была совсем маленькой. Позже я часто повторяла эту историю разным людям, Аните в том числе. А что было делать? Вряд ли признание в том, что я дочь убийцы, облегчило бы мне профессиональную карьеру.

Через кладбище я вышла к берегу. Над головой шелестела багряно-желтая листва, море так ослепительно сверкало в солнечных лучах, что пришлось надеть темные очки. Как только я присела на скамейку, ко мне подлетела стая уток, которые тут же начали выклянчивать что-нибудь вкусненькое. Я достала шоколадный батончик с орехами и, отламывая кусочки, принялась кидать попрошайкам. Через пару минут в шумной птичьей толпе появилась белка и, ловко уворачиваясь от острых клювов, стала выискивать крошки с орешками. Лишь через двадцать минут, убедившись, что в голосе не осталось следов слез, я вытащила телефон и набрала номер Давида.

В трубке зазвучали длинные гудки, потом включился автоответчик. «Говорит Давид Сталь. К сожалению, я не могу ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала», — услышала я знакомый голос, говорящий на шведском языке. Потом то же самое по-русски и по-английски. От звука этого голоса у меня заколотилось сердце и вспотели ладони.

Мой номер на дисплее не отразится. Может, рискнуть и оставить сообщение? Я выпила всего два бокала пива, но этого, видимо, оказалось достаточно.

— Привет, Давид, это Хилья. Где ты сейчас? Позже я постараюсь набрать тебя снова, была бы рада увидеться.

Я специально начитала сообщение на финском языке. Мне не верилось, что он и в самом деле ничего не понимает. Уж мой голос и имя-то он должен узнать.

На душе было тоскливо, срочно следовало найти компанию, пообщаться с друзьями или просто знакомыми. Хелена будет занята по меньшей мере до шести, затем она планировала отправиться на телевидение и принять участие в дискуссии на тему глобального потепления. Интересно, на телевидение установлены ворота-металлоискатель?

Я сейчас не вынесла бы одиночества и сама презирала себя за это. Конечно, можно легко найти собеседника в ближайшем баре, но оно мне надо? Можно отправиться домой и поболтать с соседками-студентками, если, конечно, у них нет других планов на вечер. Или выпить чашечку кофе с бабушкой Вуотилайнен. Я бесцельно перебирала номера телефонов в записной книжке мобильника, как вдруг наткнулась на имя Моники. Мозамбик, кажется, находится в том же часовом поясе, значит, там тоже около четырех. Я набрала знакомый номер, хотя не думала, что Моника мне ответит. Так и вышло. После десятого гудка я нажала отбой, но буквально через минуту она перезвонила.

— Привет, Хилья, как дела?

— Только вернулась с похорон Аниты.

Мне пришлось на мгновение задержать дыхание, чтобы снова не разрыдаться. Ну почему Моника не здесь, а где-то далеко, за тысячи километров? Почему все близкие уходят, уезжают, пропадают, и я всегда остаюсь одна? Мама, дядя Яри, Фрида, Моника, Давид?

— И как тебе похороны?

— Да все как обычно. Но послушай, Моника, я вспомнила те, другие похороны. Когда умерла мама… Дядя Яри всегда говорил, что я должна их забыть. Когда я была маленькой, отец на моих глазах убил маму… Я всю жизнь стараюсь забыть это, а теперь вот все снова будто вчера…

— Да, что-то подобное я и подозревала. Почему ты не рассказала мне раньше?

— Не хотела. Это все давно в прошлом, это надо просто забыть!

— Послушай, приезжай сюда. Тебе пойдет на пользу ненадолго поменять обстановку.

— Не могу. Я же заключила договор с Хеленой Лехмусвуо. Хотя она, наверное, меня уволит. Я напилась сегодня посреди бела дня, чтобы избавиться от воспоминаний, а какому работодателю это понравится?

Из трубки донесся звон колоколов. Странно, обычно вечером в церковь не ходят. Или это звенят бубенчики на шеях у коров? Я и представить не могла, в каких условиях сейчас живет Моника, но подозревала, что наша старая хибара в Хевосенперсет по сравнению с ее домом в Африке была просто пятизвездочным отелем. Затем я услышала фразу, произнесенную на гортанном французском языке. Моника рассмеялась и сказала:

— Йорд считает, что я просто бездельница, если позволяю себе больше трех телефонных звонков в день. А я говорю, что финны даже в сауну ходят с телефоном, а в церкви священник перед началом богослужения просит выключить телефоны. Он не верит, что в Финляндии даже у маленьких детей есть мобильники.

— Кто такой Йорд? — В моем голосе прозвучали ревнивые нотки.

— Молодой человек, двадцати лет, которого я учу готовить. У него хороший вкус и чутье на соотношение ингредиентов. Но он не понимает ни по-фински, ни по-шведски. Здесь в ходу исключительно французский. А какие новости с расследованием убийства? Что-то выяснилось?

— Нет, ничего нового. Кроме, может…

Я на секунду задумалась, не рассказать ли Монике про Давида, но решила промолчать. Пожалуй, ей не стоило знать, что по моим следам идет Интерпол. Моника принялась рассуждать про различные травы и пряности, ее голос звучал ровно и успокаивал лучше, чем алкоголь. Я словно перенеслась в «Чез Моник», когда после закрытия ресторана грязная посуда и скатерти были убраны, зал из общественного места превращался в уютный дом. Моника тогда наливала себе бокал красного вина, я открывала бутылку пива, мы присаживались к столу и болтали обо всем на свете. Счастливые времена, куда уже никогда не вернуться.

В телефоне раздался характерный сигнал, означающий, что кто-то еще пытается до меня дозвониться. Хелена. Почему она звонит так рано, ее заседание должно продлиться по меньшей мере еще несколько часов!

— Ладно, давай заканчивать, работодатель вызывает.

— Передавай ей привет!

Хелена ждала на линии и, когда я включилась, произнесла напряженным голосом:

— Хилья, ты сейчас занята?

— Нет, свободна.

— Отлично. Я уже позвонила на проходную и предупредила, что ты скоро придешь. Дело в том, что Саара поскользнулась на ступеньках и сломала ногу. А мне обязательно надо закончить эти документы сегодня. Я одолжила секретаря у Оути, но вечером ей нужно ехать забирать детей. Приезжай и проходи прямо в мой кабинет. Бери такси оттуда, где ты сейчас.

Да, я была совершенно свободна, но у меня под мышкой болталась кобура с девятимиллиметровым «глоком». А Хелене совершенно незачем знать, что я просто так в будний день гуляю по городу с оружием. Этого она точно не одобрит.

Я заказала такси и попросила водителя проехать через вокзал. Там сказала подождать и, зайдя внутрь, купила в киоске пару газет. В здании было много народу, люди шумели, суетились, стояли в очередях за билетами, пили кофе в маленьких кафе. Расположенные на нижнем этаже камеры хранения просматривались насквозь. Значит, надо идти в туалет. Мне пришлось заплатить три евро, чтобы, уединившись в кабинке, получить возможность снять кобуру и завернуть ее в газету. Я знала, что, несмотря на запрещающий закон, в кабинках были установлены камеры слежения. По официальной теории, они служили для пресечения продажи или употребления наркотиков, но среди этих стражей порядка хватает просто любителей подсматривать за женщинами с поднятыми юбками. И это они называли своей работой!

Поэтому мне следовало действовать предельно аккуратно, хотя, пожалуй, надо быть полным идиотом, чтобы, наблюдая за мной, не понять, что за предмет я вытаскиваю из-под мышки.

Расплачиваясь за газеты, я разменяла купюру в двадцать евро, так что проблем с мелочью у меня не было. Живя в Нью-Йорке, я твердо усвоила, что в кармане всегда должны быть мелкие деньги. Зона хранения багажа тоже наверняка насквозь просматривается. Меня даже прошиб холодный пот, когда я представила крупные заголовки газет: личный телохранитель депутата парламента застигнута в тот момент, когда прятала оружие в камеру хранения на железнодорожном вокзале Хельсинки. А уж если прибавить к этому мнение полиции о моих лесбийских наклонностях, то получится чудная картина. У меня пересохло во рту и стучало в висках; уложив в ячейку кобуру с пистолетом и патроны, я нервно огляделась. Девятимиллиметровый «глок» был привезен из Штатов легально, но мне стоило немалых сил официально оформить оружие, поскольку такая же модель стояла на вооружении в армии и погранвойсках. В крайнем случае я смогу выхлопотать себе новый пистолет, но мне очень не хотелось расставаться со старым другом, которым на самом деле мне пока доводилось пользоваться лишь для устрашения. Пистолет значил для меня то же самое, что для других привычный мобильный телефон, родной ноутбук или даже собственная лошадь. Вспомнив, как давно не стреляла, я решила отправиться на стрельбище, как только будет свободное время.

Водитель такси стоял, облокотившись о капот, и с видимым удовольствием курил. Просьба отвезти меня к зданию парламента не произвела на него ровно никакого впечатления.

— Да тут ехать-то всего ничего, могли бы и пешком прогуляться. Или у вас служебные талоны на проезд в такси? То есть катаетесь за счет налогоплательщиков, правильно я понимаю? Вот на это да еще и на благоустройство этих чертовых эмигрантов у государства деньги есть. А стоит нашему брату-предпринимателю подать заявление о налоговых льготах, так нет, что вы, только посмотрите, какой у нас государственный долг! Цены на бензин растут, а стоимость проезда регулируется, как при социализме! И при этом государству, в общем-то, наплевать, что эти русские и негры из Сомали вообще извозом занимаются без лицензий и кладут все деньги себе в карман!

Расист чистой воды, а не водитель. Нам пришлось немного покрутиться, чтобы подъехать к нужному крылу. Водитель грузил меня, не переставая. К счастью, я настолько выработала в себе умение не реагировать на идиотов, что даже могла бы написать пособие на эту тему.

Я не оставила чаевых, зато попросила чек на весь маршрут, без детализации того, что мы заезжали на вокзал. А на случай, если Хелена удивится размеру счета, я придумала историю, что якобы забыла на кладбище перчатки и вернулась за ними с полдороги.

Хелена ждала меня в вестибюле, у ворот металлоискателя.

— Долго же ты ехала.

— Пробки. А что я должна сделать?

— Отнести на почту письмо. И надо проверить, правильный ли адрес указан на конверте.

— Письмо? Разве вы не пользуетесь электронной почтой?

— Некоторые лучше отправлять в обычном конверте. Пойдем.

В кабинете Хелены царил относительный порядок лишь потому, что ее помощница по хозяйству, а заодно и гений по части выпечки Саара Хирвела периодически прибиралась там. Я поначалу даже удивлялась, сколько бумаги уходит у этой активистки партии защиты природы. Хотя, может, в парламенте вообще не принято считать расходные материалы? Неужели даже публично ратующий за экономию председатель не может призвать депутатов к порядку в этом деле?

Хелена сидела за компьютером, отвечала на электронные сообщения и готовилась к вечернему диспуту на первом канале. Во время пребывания в прямом эфире ей точно ничего не будет угрожать, а значит, я спокойно могу съездить на вокзал и забрать пистолет.

Вскоре Хелена попросила меня спуститься и отнести несколько писем вахтеру. Я не сразу нашла нужного человека. По дороге меня несколько раз останавливала охрана и проверяла пропуск. И я еще раз убедилась в том, что в здании парламента моя подопечная в безопасности.

— Вы по поручению депутата Лехмусвуо? — спросил вахтер. — Ей письмо. Распишитесь в получении, пожалуйста.

Я уставилась на конверт, не в силах поверить глазам. Письмо было доставлено срочной курьерской почтой из Москвы. Поднимаясь на лифте, я силилась понять, от кого Хелена могла его получить.

— Тебе письмо. Ты знаешь отправителя? Уверена, что его не опасно вскрывать?

— Дай-ка… Анастасия Бутырская. Да, я узнаю Настин почерк. Это моя старая знакомая, я просила ее прислать мне эссе, которое сейчас в России нелегально ходит по рукам. В нем критикуется проводимая российским правительством линия энергетической политики. И вот наконец книга у меня. Какое счастье, что ее не задержали на границе!

Мне и раньше доводилось слышать о цензуре, практикуемой восточным соседом, но то было в советские времена. Гонцы, перевозившие контрабандой Библии из Финляндии в Советский Союз, в настоящее время были возведены чуть ли не в ранг героев. Но то было давно. Я не верила, что такая практика существует и сегодня. Но, видимо, правы были техасцы в темных очках, провозглашавшие за бокалом пива в американских барах: Россия до сих пор остается сосредоточием темных сил, с которыми должен бороться каждый уважающий себя американский гражданин.

И полученная сегодня по почте книга свидетельствовала об этом. Незадолго до семи мы с Хеленой сели в трамвай, направляющийся в сторону Пасилы. По дороге на телефон Хелены пришло сообщение.

— Это Саара. Пять недель больничного! Черт побери! У нас горячая предвыборная пора, и совершенно невозможно найти ей замену. Все хоть сколько-то толковые люди страшно заняты. Вот ведь несчастье!

Трамвай повернул в сторону Восточной Пасилы и вдруг резко затормозил — какой-то пьяный едва не угодил под колеса. Хелена чуть не ударилась подбородком о сиденье впереди, но, к счастью, я успела подставить руку. Даже не ожидала, что у нее такая плохая реакция, и это несмотря на обилие умных разговоров! Мы вышли, немного не доехав до Восточной Пасилы, и, пройдя через двор Дома полиции, отправились на улицу Радиокату.

— Да что же я так переживаю! — вдруг радостно воскликнула Хелена. — Не вижу того, что под самым носом. Ты же можешь мне помочь! Тем более что Тику больше не проявляется. Видимо, одной встречи с Рейской ему хватило. И никаких других угроз давно не было. Убьем сразу двух зайцев!

— К тому же тебе не придется платить мне зарплату из своего кармана, правильно я понимаю? Ведь ассистент тебе положен по штату, в отличие от охранника.

— Да, к счастью, пока нет нужды приставлять к каждому депутату личную охрану, — усмехнулась Хелена. — Ну что, по рукам?

— Так о какой зарплате идет речь? — на всякий случай поинтересовалась я.

Хелена озвучила сумму, и я засомневалась: зарплата ассистента была существенно меньше того, что я привыкла зарабатывать за месяц. Однако это было лучше, чем заполнять кучу бумажек и беседовать с сотрудниками биржи труда.

— Но я совершенно не разбираюсь в политике! Ванханен — премьер-министр, Ниинисто — председатель, а Вяурюнен сидит в правительстве. Это все, что я знаю.

— Хоть Саара и в больнице, но она же разговаривает по телефону и отвечает на электронную почту. Ты всегда можешь у нее проконсультироваться. Давай завтра ее навестим.

Хелена умела уговаривать, не зря она считалась одним из лучших ораторов парламента. К тому же нельзя было не признать, что ее предложение весьма разумно. За то время, что я у нее работала, мы успели привыкнуть друг к другу и прекрасно общались. К тому же мне очень нравились суммы денег, регулярно поступающие ко мне на счет.

За время телепередачи, в которой Хелена принимала активное участие в обсуждении вопросов энергосбережения и охраны окружающей среды, я без проблем съездила на вокзал за пистолетом. Передача длилась добрых два часа, так что я решила задержаться на вокзале и понаблюдать за субботней суетой. Зашла в бар, нашла место у окна, заказала энергетический напиток и бездумно наблюдала, как на перроне люди торопятся сесть в поезда, влюбленные встречают друг друга жаркими объятиями и поцелуями, приехавшие на выходные в столицу фермеры с удивлением озираются. Может, попробовать еще раз позвонить Давиду?

Но вдруг я увидела темноволосого парня, который пробирался в толпе, держа двумя руками большой завернутый в бумагу холст. И тут же узнала его, вспомнив набросок бабушки Вуотилайнен. Это был Юрий Транков. Быстро поставив бокал на стол, я выбежала из бара и устремилась за ним. Он неторопливо, шагая вразвалку, спустился по ступенькам и направился к привокзальной площади. На углу здания Национального театра остановился, достал из кармана пачку сигарет. И я решила рискнуть.

— Добрый вечер! Не угостите сигареткой? — Я попыталась изобразить на лице самую милую улыбку, на какую только была способна.

Транков мрачно взглянул на меня.

— Я не говорю по-фински.

— Do you speak English? Would you give me a cigarette, please? l’ll pay, one euro.[12]

Транков вздохнул и открыл смятую пачку. Мне повезло, это был отечественный табак, а не какая-нибудь ужасная махорка. Он щелкнул зажигалкой и любезным жестом дал мне прикурить, одновременно отодвигая мою ладонь, на которой лежала монетка.

— А что это у тебя такое? — продолжила я по-английски. — Ты художник?

— Да. Рисую.

— А какие сюжеты предпочитаешь? Тебе… тебе, случайно, не нужна модель? — Меня чуть не стошнило от того, насколько приторно звучал мой голос.

— Я не рисую людей, — резко ответил Транков.

— Вот как? А что тогда? Абстрактные квадраты для музея современного искусства?

Я довольно много ходила по картинным галереям в Америке, но не могла вспомнить ни одного полотна, которое захотела бы повесить у себя дома. Ну, может, за исключением портрета старого почтальона, на который я набрела в Музее современного искусства в Нью-Йорке: он чем-то напоминал дядю Яри.

— Я рисую животных. Люди с удовольствием заказывают мне портреты своих домашних любимцев.

Транков огляделся с таким видом, будто искал кого-нибудь, кто спасет его от назойливой девицы.

— Животных! Ой, как здорово! А где можно увидеть твои работы? Мне, знаешь ли, нужна картина, на которой нарисована рысь. — Последнее я произнесла, понизив голос.

— Рысь? Но ее едва ли можно считать домашним любимцем. — Транкова было трудно сбить с толку.

— Я хотела бы иметь такую картину. На память об одной женщине, которая носила шубу из рыси. Знаешь, моя соседка на улице Унтамонтие купила картину с рысью у одного русского художника. Не у тебя, случайно?

— Может, и у меня. — Транков затоптал окурок и взглянул на меня в упор. — Пусть женщина в рысьей шубе покоится с миром. Я не рисую мертвых. Ни женщин, ни зверей. Да и вообще, жизнь существенно лучше смерти, правда, Хилья Илвескеро? До свидания.

Транков развернулся и пошел прочь — быстро поднялся по ступенькам Национального театра, взглянул на меня сверху и пропал. Я направилась следом, вошла в пустой вестибюль. Вахтер встал мне навстречу со словами, что касса уже закрыта.

Меня разобрал смех. Неужели Транков подстроил все специально для того, чтобы вызвать меня на разговор? Сегодня, в день похорон Аниты, лишнее предупреждение с их стороны было очень кстати. Эдакая игра в кошки-мышки, хотя мне совсем не хотелось играть с этими людьми ни в какие игры. Очевидно, что ни с Паскевичем, ни с его подручными мы никогда не станем добрыми друзьями и вряд ли мне стоит ждать от них чего-нибудь хорошего. Вот пулю в сердце — это запросто.

17

Следующий месяц можно было просто вычеркнуть из жизни. Я работала в парламенте, занимаясь совершенно неинтересными для себя делами.

Мы встретились с Фелицией за чашкой кофе, но и она толком ничего не знала о делах покойной хозяйки. Я пыталась намекнуть, что неплохо бы пойти посидеть у Аниты в доме, возможно, там будет легче вспоминать, но ей тоже велели вернуть ключи, а дом выставлен на продажу. Поскольку я сама разрабатывала систему безопасности жилища Аниты, для меня не составило бы большого труда проникнуть внутрь и без ключей. Очень хотелось это сделать, но стоило начать обдумывать детали, как в голове раздавался голос Аниты, призывающий не лезть туда. Кроме того, если бы вдруг Лайтио застукал меня в ее доме, мало бы мне не показалось.

Сесилия Нуутинен больше не звонила: надо думать, Анита не упомянула меня в завещании. Я, собственно, и не ждала, что она вознаградит меня за верную службу, но надеялась, что смогу познакомиться с бумагами и хоть немного приблизиться к разгадке смерти этой женщины. Хотя, скорее всего, это была просто месть Паскевича. Я прочитала в газетах, что и ему в итоге так и не достался желаемый участок в районе Котки — его купил бизнесмен по имени Уско Сюрьянен, собираясь построить немыслимо дорогой элитный клуб, окруженный высоченным забором и с целой толпой охранников.

— У нас в Финляндии нет закрытого клуба международного уровня, где солидный человек может чувствовать себя спокойно, не опасаясь, что из-за угла выпрыгнет журналист с камерой. Уж я-то знаю, о чем говорю, — заверил Сюрьянен, перед похождениями которого бледнели даже приключения Паскевича. — А уж клиентов-то нам хватит, я уверен, будут приезжать даже из-за границы.

— Похоже, он просто собирается открыть дорогой бордель, — вздохнула Хелена, когда я показала ей статью. — Эти бизнесмены всегда найдут возможность обойти закон.

Парламент казался мне совершенно другим миром со своими правилами и законами. Мне пришлось много работать и заниматься с документами, прежде чем я смогла хоть в первом приближении понять его. На выходных после похорон Аниты я закончила монтаж системы безопасности дома и окончательно поменяла статус, превратившись в ассистента Хелены. Тику Аалтонен больше не проявлялся, — видно, Рейска так его напугал, что он наконец решил оставить бывшую жену в покое. Я сопровождала Хелену на предвыборные мероприятия, занималась корреспонденцией и следила за ее рабочим графиком. В принципе, такая временная работа меня вполне устраивала, но я знала, что скоро заскучаю и начну искать что-то еще.

Мое появление в парламенте не прошло незамеченным. Особый фурор я произвела, явившись однажды на работу в туфлях на высоченных каблуках, и целый день развлекалась, глядя, как смущаются мужчины, когда их взгляд упирается мне прямо в грудь. Хелена удивлялась, как я могу ходить на таких каблуках, тем более что я и в самом деле иногда спотыкалась, ведь мои ноги больше привыкли к кроссовкам и прочей спортивной обуви. Помощница Лехмусвуо ростом в сто восемьдесят сантиметров, да еще и на таких каблуках, быстро завоевала популярность среди местных вахтеров, библиотекарей и секретарей. Когда я без косметики и каблуков, мужчины на меня особо не реагируют, зато когда я выступаю в мини-юбке или кожаных штанах в обтяжку, то физически чувствую, как вокруг меня сгущается воздух.

Не имея ни малейшего представления о системе субординации в парламенте или партийных фракциях, я совершенно не обращала внимания, кто сидит за столиком, к которому я направляюсь со своей чашкой кофе. Однажды удивилась, увидев, как нервно дернулся какой-то блондин, когда я присела за его столик. Я подумала, он решил, что я начну с ним заигрывать. А потом мне сказали, что это был министр обороны. После этого случая я несколько дней честно пыталась запомнить имена и лица, но без особого успеха. Наверное, у меня просто не было мотивации, ведь я прекрасно знала, что надолго здесь не задержусь. Особо меня веселило, когда группы посетителей парламента вежливо сторонились и пропускали меня вперед, думая, что я важная птица.

Я не гнала прочь мысли о Давиде и обрадовалась, когда внезапно получила от него письмо в красивом конверте, отправленном из Котки. Оно было написано на шведском языке и начиналось словами: «Дорогая Хилья».

Мне было приятно, хотя я знала, что «дорогой» — стандартное обращение в шведском языке и так называют всех подряд. Но мне показалось, что в письме оно звучало как-то по-другому, с оттенком нежности. Давид писал, что пытался до меня дозвониться и отправил несколько сообщений по электронной почте, но, не получив ответа, в итоге нашел меня через адресное бюро. Спрашивал, почему я не отвечаю, может, он чем-то меня обидел? Извинялся, что ему пришлось так внезапно уехать, но он был вынужден, такая работа… Рассказывал, что был в Мадриде и привез мне несколько сувениров, интересовался, можем ли мы встретиться. Он собирался приехать в Хельсинки на третьей неделе октября и остановиться в гостинице «Торни».

Эта была последняя неделя перед выборами, и Хелена запланировала на это время массу дел. Предполагалось, что я буду ее повсюду сопровождать. Однако в среду она намеревалась провести целый вечер на собрании своей фракции в арендованном коттедже, так что у меня наверняка будет немного свободного времени. Давид не оставил почтового адреса, и я решила позвонить ему.

— Привет, это Хилья. Извини, что не звонила раньше. Я уронила телефон в лужу, и сим-карта испортилась.

Разумеется, он понял, что я все придумала, но разве это имело значение?

— Хилья, я так рад тебя слышать! Как дела? Почему ты мне оставила сообщение, но не сказала номер телефона? Я не мог с тобой связаться!

От одного звука его голоса у меня перехватило дыхание. Я вдруг осознала, что стоит ему поманить меня, и я пойду за ним куда угодно. Закончив разговор, я легла на диван и попыталась успокоиться. Мужчина, на которого я так бурно реагирую, опасен. Я не могла больше ни о чем думать и принялась считать дни и часы до встречи.

Несмотря на мое желание остаться в стороне от политических игр, предвыборная суета захватила и меня. Хелена с ангельским терпением выслушивала критику оппонентов, которые называли ее партию то последователями Сталина, то стадом оголтелых защитников лис и кабанов, то буржуазными лоббистами. Когда комментарии становились особо острыми и речь срывалась на крик, я занимала позицию за ее левым плечом — штатное место охраны. «Тяжелая у нее работа, далеко не всегда приятная», — иногда думалось мне. Но ведь, с другой стороны, никто не принуждал Хелену и ее коллег идти в политику, это был их собственный выбор.

За день до встречи с Давидом я сидела за письменным столом и сортировала пришедшие на имя Хелены письма. На одном из них стоял штемпель Котки — города, который ассоциировался у меня как с Давидом, так и с Анитой. И тогда я вскрыла конверт и прочла письмо, хотя обычно просто раскладывала корреспонденцию по папкам, где Хелена регулярно просматривала ее. Не важные, на мой взгляд, письма я убирала в отдельную папку. Хелена читала все, что приходило на ее имя, и я удивлялась, зачем она тратит время на всякий бред. Ведь попадались и такие послания, с которыми можно было смело идти в полицию и писать заявление об оскорблении чести и достоинства.

На конверте из Котки не было ни обратного адреса, ни имени отправителя. Зато внутри лежала какая-то карта. Приглядевшись, я заметила, что это не обычная географическая карта, а схема какого-то участка: уходящий в море незастроенный мыс. И тут до меня дошло: это был тот самый участок, о котором мечтала Анита и который достался бизнесмену Уско Сюрьянену. Зачем кому-то понадобилось отправить Хелене эту карту? Или это намек на то, что участок был приобретен в обход закона?

Было ясно, что Хелена рассказывает мне далеко не все. Я решила вступить в ее игру и, перед тем как положить письмо в кипу другой корреспонденции, сняла с него копию. Вечером мы с Хеленой собирались на заседание фракции зеленых, после него в Киркконумми, так что сегодня у меня совершенно не будет времени изучить карту. Завтра, вероятно, тоже. Я снова повертела конверт в руках, надеясь обнаружить что-нибудь интересное: отпечатки пальцев или волосок, но тщетно. Стандартная почтовая марка, отпечатанный на машинке адрес… Вряд ли это может мне что-нибудь рассказать об отправителе.

В среду я проснулась в шесть. Было еще темно, на небе тускло поблескивали звезды, но уже вовсю шумела трасса, по которой нескончаемый поток машин несся в сторону Хельсинки. Я решила, что утренняя пробежка станет хорошим началом дня, и вышла на улицу. Хелене сегодня предстояло выступать с речью на шведском языке в округе Таммисаари, и она попросила меня прочитать речь и проверить, нет ли грамматических ошибок. В принципе, я была не особо сильна в шведской грамматике, но, как говорят, одна голова хорошо, а две лучше. В настоящий момент Хелена в соседней комнате беседовала с журналисткой из России: невысокой худенькой женщиной лет шестидесяти, которая представляла оппозицию и выступала с резкими замечаниями в адрес Кремля. Власти преследовали ее, она постоянно скрывалась, меняя телефоны и переезжая с квартиры на квартиру. Разговор шел на русском языке, и мне периодически удавалось уловить отдельные фразы. Сначала разговор шел о газопроводе, который планировалось проложить по дну Финского залива, потом переключился на свободу слова. А в какой-то момент мне показалось, что Марина Михайлова и Хелена заговорили про Котку. Не она ли прислала Хелене то самое письмо с картой?

Вдруг я снова навострила уши. Мне показалось, что Михайлова сказала «Нуутинен». Причем произнесла фамилию именно так, как говорят русские, — сократив гласные и смягчив первую «н».

— Почему? — переспросила ее Хелена по-русски.

— Она знала, что по этому участку пройдет трубопровод. И вопрос был даже не в том…

Следующего предложения я не смогла разобрать, зато снова услышала знакомое имя — Валентин Федорович. Разумеется, мужчин по имени Валентин в России немало, но я знала, что отчество Паскевича — Федорович.

— Вы уверены? — переспросила Хелена.

— Абсолютно.

В этот момент у Хелены зазвонил телефон: она оставила мне свой мобильник и попросила, чтобы я сама отвечала на звонки и по возможности не отвлекала ее. Звонил известный редактор крупной столичной газеты с вопросом, когда Хелене было бы удобно с ним встретиться и дать интервью. Я попросила его перезвонить позже, хотя видела, что Марина Михайлова уже стоит в дверях и прощается с хозяйкой кабинета.

— До свидания, Марина Андреевна, — произнесла Хелена, стоя в дверях, и поцеловала женщину в щеку.

Несмотря на хрупкое телосложение, Хелена казалась высокой и крепкой на фоне худенькой русской журналистки. Я же по сравнению с ними была просто гигантом.

— До свидания, Хелена, да хранит вас Господь!

— Да хранит вас Господь, — произнесла в ответ Хелена, хотя, насколько я знала, была атеисткой. — Хилья проводит вас. До отправления поезда осталось не так много времени.

Михайлова возвращалась в Москву. Глядя на нее, я вдруг вспомнила золотые купола российской столицы, и у меня на мгновение защемило сердце. Одетая в толстую шерстяную юбку и старомодные тяжелые ботинки, журналистка внешне не отличалась от сотен старушек, что продают зелень и ягоды возле станций московского метро. Но это была не обычная бабушка, а опасная инакомыслящая, представляющая для властей реальную угрозу. Прощаясь, она протянула мне руку, и я почувствовала крепкое пожатие маленькой сухой ладони. Затем женщина повернулась и медленно пошла прочь; казалось, каждый шаг давался ей с трудом. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

— Надеюсь, мы с ней еще встретимся, — негромко произнесла Хелена, когда я вернулась.

— А почему бы и нет?

— Потому что она больна раком, и ее преследуют российские службы безопасности. Трудно сказать, что страшнее… Марина понимает, как мало времени ей осталось, и не боится говорить и писать то, что думает.

— О чем?

— О вопросах энергетической политики России. Как ты понимаешь, действия соседа в этом вопросе напрямую касаются и нашей страны. Ведь речь идет о трубопроводе и отходах ядерных электростанций. А мы полностью зависим от поставок российских энергоносителей. Почему большая часть моих коллег тут же замолкают, как только речь заходит о том, что происходит по ту сторону нашей восточной границы? Глупо бояться нападения России, не те времена. А вот если они перекроют кран с газом, наша экономика просто рухнет.

Мы пообедали в парламентской столовой в компании нескольких демократов, яро выступающих против строительства ядерных электростанций. Потом я проводила Хелену до коттеджа, где расположился штаб предвыборной кампании, и, подождав, пока соберутся ее коллеги, вышла. Ясно, что при таком скоплении единомышленников охрана будет лишней, даже не вполне уместной. К счастью, Хелена не спросила, куда я собралась, я тоже решила промолчать. До Кампи, где ждал меня Давид, было всего несколько кварталов, но мне вдруг показалось, будто я шагнула в другой мир. Подойдя к главному входу, я вытащила телефон и сообщила Давиду, что я уже здесь.

Я всегда предпочитала любовные свидания в гостинице: номер не несет следов чьей-то частной жизни. И никогда не входила в дом женатого мужчины, хотя, бывало, меня приглашали даже в невероятные апартаменты с окнами на Центральный парк. Я не хотела видеть одежду жен и игрушки детей, надевать чужие тапочки и думать, кто застилал кровать и гладил постельное белье. Свидание в гостинице как-то проще: там все безличное и пусть недолгое время, зато полностью принадлежит постояльцу.

Давид спустился на открытом лифте и поспешил мне навстречу. Я вздрогнула от удивления — у него появились усы! Разумеется, накладные, но зачем ему понадобилось так маскироваться для встречи со мной?

— Так это и есть твой испанский сувенир? Подарок от синьора Хосе?

— Разве только женщины имеют право менять внешность? Иногда и мужчинам хочется обновить имидж, — ровным голосом ответил Давид.

Я вспомнила, каким ледяным взглядом он окинул меня, когда я в облике Рейски красила забор. Разумеется, он узнал меня тогда. Конечно, если Давид работает на Интерпол, у него есть повод носить накладные усы. Мне показалось, что у него глаза стали другого цвета: не серо-голубые, а темно-серые с коричневыми крапинками. Интересно, под каким именем он зарегистрировался в гостинице?

Мы вышли из лифта на четвертом этаже. Он пропустил меня вперед, даже не сделав попытки обнять или еще как-то прикоснуться. Казалось, рядом идет совсем другой человек, вовсе не тот, кто писал мне из Котки и назначил свидание по телефону. Радостное возбуждение сменялось горьким разочарованием. Мы прошли в конец коридора и остановились у номера 411. Давид открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь. В номере было сумрачно, занавески опущены, свет погашен. Зайдя, Давид закрыл за собой дверь, потом быстрым движением сорвал усы и в одно мгновение превратился в того мужчину, по которому я сходила с ума и с которым так страстно занималась любовью месяц назад.

— Как жарко в этих усах! Ты когда-нибудь носила парик?

И, не дожидаясь ответа, он приник к моим губам. Я услышала, как щелкнул дверной замок, когда Давид, не отрываясь от меня, протянул руку назад и повернул ключ. Я страстно ответила на поцелуй, обвив его руками, прижавшись всем телом, гладя по немного влажной от жары бритой голове. Было без слов понятно, зачем я сюда пришла. Давид сорвал с себя одежду, помог мне раздеться, отбросил подушки в сторону и, уложив меня на кровать, упал сверху. Он ласкал мне грудь, кусал губы, и я не могла ни о чем думать, лишь наслаждалась, чувствуя, как он овладел мною, как от страсти дрожат его губы и руки все сильнее сжимают мое тело. Мы раскачивались, я послушно следовала его ритму, и мы вместе подошли к пику наслаждения.

Позже мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и я не торопясь разглядывала его родинки и длинные темные ресницы, крошечный шрам на правой щеке.

— Зачем ты надел парик и линзы? — поинтересовалась я, лениво потягиваясь.

Но Давид не ответил — лишь вынул линзы и небрежно бросил на тумбочку. Наверное, они были одноразовые. Я снова увидела знакомые глаза, но Давид отвел взгляд.

— Кстати, у меня же для тебя подарок!

Он поднялся с кровати, и я увидела у него на спине царапины от моих ногтей. Я подняла с пола подушку и сунула себе под голову, а Давид открыл шкаф и достал пакет в подарочной упаковке. Кажется, там была книга.

— Я случайно набрел на нее в одном из маленьких книжных магазинов Мадрида и сразу подумал о тебе. Или не так. — Давид озорно улыбнулся. — Я долго искал такую книгу среди изданий о дикой природе и наконец нашел… Ладно, неважно, открывай скорее!

Я развернула толстую упаковочную бумагу и достала томик, с обложки которого на меня смотрела рысь.

— El lince ibérico. Una batalla por la supervivencia, — прочла я по-испански и перевела: — Книга про иберийскую рысь. Секундочку… Борьба за жизнь. Спасибо!

— Ты знаешь испанский?

— Немного. В Академии в одной группе со мной был испанец, Фернандо, он научил меня немного говорить по-испански, но я уже все забыла.

Я полистала книгу — она была напечатана мелким шрифтом с большим количеством сносок почти на каждой странице. Наверное, научная литература. В конце была карта с местами обитания иберийской рыси. Я изумленно покачала головой — такого не может быть! В настоящее время этот вид можно было встретить лишь на двух небольших горных участках Южной Испании, тогда как еще в прошлом столетии он обитал по всему Пиренейскому полуострову. В конце шли фотографии, сделанные в заповеднике: вот красивое животное дремлет на солнце, играет, охотится за кроликами. Вот смешные неуклюжие котята залезли в дупло дерева и возятся внутри. Я вспомнила, что Фрида, когда была маленькой, тоже обожала сидеть в дупле у корней большой сосны, которое выдолбил для нее дядя Яри. Она замирала там, думая, что ее никто не видит, а потом шаловливо выпрыгивала. И как она расстроилась, когда, повзрослев, однажды не смогла поместиться в дупле.

— Спасибо! Насколько я поняла по-испански, эта книга издана при поддержке Фонда защиты дикой природы. Иберийская рысь — редкая порода в наши дни. А что ты делал в Мадриде?

— Я провел там всего несколько дней, большую часть времени был в Малаге. Экономический кризис здорово сбросил цены на недвижимость в районе побережья, так что, если есть деньги, стоит покупать. В Мадриде у меня были переговоры с одним русским, который собирается вкладывать средства в испанскую недвижимость.

— С русским? А как его зовут?

— Зачем тебе? Пожалуйста, его имя Максим Михайлович Васильев, если тебе это интересно.

Значит, не Паскевич, это было бы уж слишком. Я поднялась с кровати и зашла в ванную комнату. Душевая кабина, два полотенца. Интересно, я нужна еще сегодня Хелене? В принципе, я легко могла бы остаться здесь на ночь, ширины кровати хватило бы для двух влюбленных пар.

Я сполоснула только руки мылом с запахом морошки, а душ решила не принимать — не хотелось смывать запах Давида. Уже на следующей неделе я стану свободной женщиной и легко могу отправиться куда угодно — в Испанию спасать иберийскую рысь или разоблачать международных преступников, втершихся в ряды Интерпола.

Когда я вернулась, Давид уже сидел на диване. Он по-прежнему был не одет, рядом лежали два махровых халата.

— Надень, если замерзла. Какие у тебя планы?

— В восемь часов мне нужно встретиться с боссом.

— Ну да, конечно, с Хеленой Лехмусвуо. Я нашел ее имя на страницах парламентского справочника. — Давид взглянул на меня, но я не поняла, что означал этот взгляд. — Кто же ты на самом деле, Хилья Канерва Илвескеро?

— Я тебе уже рассказывала. Дочь убийцы, тоже готовая убить за деньги. У Хелены я работаю лишь временно. Да и я ведь не знаю, кто ты на самом деле. Хотя какая разница… Важно лишь то, что мы сейчас здесь и вместе.

Я прижалась к Давиду и медленно провела губами по его плечу. Я хотела еще. Но тут у него зазвонил телефон. Я надеялась, что он не ответит, но он взял мобильник со стола, однако продолжал крепко прижимать меня к себе, словно боясь, что я выскользну из его объятий. Я мельком взглянула на дисплей, но там высветился лишь номер, к тому же я не успела разглядеть код страны.

— Stahl. In Helsinki.[13] — На этот раз разговор шел по-английски и касался автомобилей.

Насколько я поняла, Давид собрался покупать себе «ягуар». Или это был какой-то тайный язык, принятый среди детективов Интерпола? На мгновение он показался мне эдаким Джеймсом Бондом, но я-то прекрасно знала, что жизнь настоящего агента вовсе не так романтична, хотя и на самом деле очень опасна. Блондинка в номере в моем лице также прекрасно дополняла картину. Не хватало только мартини. Как говорится, «встряхнуть, но не перемешивать!». Пока он разговаривал, я заглянула в мини-бар, надеясь найти подходящий напиток, но там не было даже джина, не говоря уж о вермуте. Я открыла бутылку минералки и сделала большой глоток прямо из горлышка. Слегка отодвинула штору и выглянула на улицу — окна выходили на Калеваланкату.

— Жарко? — Давид наконец-то закончил разговор. — Звонил мой агент из Амстердама.

— Покупаешь машину?

Он кивнул.

— «Ягуар»?

— Да.

— Красный? — Только сказав это, я сообразила, что вряд ли Давид знает популярную финскую песенку, которая начинается словами: «Кто это ездит на красном „ягуаре“?»

— Нет, черный.

Он подошел и обнял меня сзади, и я почувствовала, что он готов повторить. Какая разница, кто он и кто я? Имело значение только то, что происходило в этой комнате за зашторенными окнами, только то, что чувствовал каждый из нас, прикасаясь друг к другу. И я снова совершила все те ошибки, от которых нас предостерегал Майк Вирту.

Разумеется, я не стала звонить Хелене и просить ее дать мне на ночь выходной. Незадолго до восьми я покинула гостиницу; гораздо приятнее тому, кто уходит, чем тому, кто остается в опустевшем номере, глядя на кровать со следами тела и запаха того, кого здесь больше нет. Я все-таки решила дать Давиду номер своего телефона. На следующее утро он снова уезжал в Испанию, но ненадолго. Я думаю, чиновники биржи труда не особо возражали бы, если бы еще одна безработная уехала из страны вслед за любовником. Да и к тому же если у него есть деньги на «ягуар», то прокормить свою подружку для него не составит большого труда.

В конце недели предвыборная суета начала и мне действовать на нервы. К тому же Хелена попросила отправиться с ней на книжную ярмарку, где она должна была участвовать в нескольких публичных дискуссиях. В Нью-Йорке я привыкла к массе народа на улицах и в метро и научилась следовать ритму толпы. Но такого столпотворения, как на ярмарке, я не видела давно. Как и подобает профессиональному охраннику, я проводила Хелену до трибуны и осталась ждать позади. Да, ничего не скажешь, Хелена — великолепный оратор, и после выступления ее долго не отпускали, подходили пожать руку или взять автограф. Многие хотели с ней сфотографироваться, и она охотно позировала с разными людьми. Надо бы посоветовать ей быть осторожнее: у любого из тех, кто с улыбкой приближался к ней, мог быть в кармане нож, ведь посетителей книжной ярмарки не заставляли проходить через ворота металлоискателя. А личный обыск каждого желающего запечатлеться с популярным политиком я, разумеется, провести не могла.

Перед выборами Хелена решила заночевать в Хельсинки. Я проводила ее до квартиры и, убедившись, что ее соседки тоже дома, отправилась к себе. С каким же удовольствием я наконец сняла туфли на высоких каблуках и облачилась в тренировочные брюки и тапочки! Дома никого не было, я отдыхала, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Отправила Давиду нежное сообщение и решила немного изучить карту, которую скопировала из пришедшего Хелене письма. На листе под картой стояли какие-то цифры. Что бы они могли значить?

На всякий случай я при помощи Интернета убедилась, что на карте изображен тот самый участок земли, которым жаждали завладеть Анита и Паскевич. Хитрая Хелена! Она знала про дела Аниты гораздо больше, чем рассказывала. Ну почему она мне не доверяла?

Я еще раз посмотрела на цифры. 13 91 11 77 63 46. Не похоже на номер телефона или дни рождения. А ведь полтора месяца назад я долго ломала голову, пытаясь подобрать код к сейфу Аниты — комбинацию из шести сочетаний цифр.

Сам сейф лежал в том же ящике комода под замком, где я хранила оружие и патроны. Но какая связь может быть между сейфом и этим письмом? Однако я все-таки решила попробовать. Достала сейф и, сдерживая нетерпение, принялась набирать цифры. Пальцы дрожали, и, чтобы не сбиться, я нажимала на кнопки медленно и аккуратно.

И стоило мне набрать последнюю цифру, как внутри что-то щелкнуло. Я не могла поверить глазам — сейф открылся.

18

Неужели сработало? С трудом сдерживая нетерпение и дрожь в руках, я вытащила из сейфа бумаги. Два конверта. На одном надпись — «Анита Нуутинен. Последняя воля». Вскрыла конверт, прочла. Никаких неожиданностей: свое состояние Анита завещала Сесилии. Помимо этого, она жертвовала значительные суммы Красному Кресту Финляндии, Женскому банку и Благотворительному фонду Моники в Мозамбике. Никого больше в своем завещании она не упоминала. Документ датировался ноябрем прошлого года, когда я еще состояла у нее на службе.

Второй конверт был существенно толще. Я задумчиво покрутила его в руках. Заклеенный, без каких-либо надписей. Имею ли я право открыть его? Но с другой стороны, ведь Анита вполне осознанно оставила сейф мне, наверное, чтобы я могла продолжать игру тогда, когда она сама уже не сможет. Ни Сесилия, ни ее официальный представитель не просили меня вернуть сейф, они просто не знали о его существовании. Значит, я все делаю правильно.

Я принесла с кухни нож, вскрыла конверт и вытащила довольно толстую кипу бумаг. Сверху лежала какая-то карта; вглядевшись, я вздрогнула. Схема того же участка, которую я рассматривала в кабинете Хелены. За ней шли вырезки из газет, распечатки из Интернета, несколько писем, одно из которых написала сама Анита, а другое некий Борис Васильев.

Остаток вечера и большую часть ночи я провела за переводом. Русский язык я знала плохо и, изрядно помучившись над бумагами, поняла, что следует прибегнуть к услугам профессионального переводчика. Но все же кое-что мне удалось понять. Судя по всему, этот Борис Васильев обратился к Аните с просьбой, чтобы она от своего имени приобрела мыс Хиденниеми, что возле Котки, хотя истинным покупателем был бы вышеупомянутый российский бизнесмен. Анита отказалась с ним сотрудничать, написав ответ в жесткой и сухой манере, без всех этих реверансов, типичных для деловых писем на русском языке. Распечатки из Интернета и газетные статьи были посвящены Васильеву. В них он представал светским львом и завсегдатаем дорогих частных клубов, в которых его видели в сопровождении различных красоток. В одной из статей подруга Хелены, Марина Андреевна, утверждала напрямую, что бизнесмен Васильев связан с чеченскими террористами. На одной из газетных фотографий он стоял, закинув на плечо ружье и попирая ногой убитого медведя, рядом с человеком, лицо которого знает весь мир, — бывшим президентом и нынешним премьер-министром России Владимиром Путиным. Третья распечатка оказалась еще более интересной. Было похоже, что снимок скопирован с большим увеличением. На заднем плане боком стоял Васильев, а в центре, глядя прямо в камеру, красовался другой хорошо мне известный персонаж. Бизнесмен Уско Сюрьянен.

Фамилия Васильев в России широко распространена. Однако я напряглась, вспомнив, как Давид упомянул, что покупает недвижимость в Испании тоже для какого-то Васильева. Совпадение? И вообще, зачем Анита собирала эти бумаги? Зачем они были ей нужны? Может, этот Васильев угрожал ей? Тогда почему она все время говорила, что боится только Паскевича и его людей? А может, Паскевич и Васильев — одна банда? Насколько я понимала, Паскевич всегда действовал под прикрытием Кремля, к тому же Анита никогда не упоминала о связи бывшего любовника с чеченскими мятежниками. Возможно, Уско Сюрьянен и спонсировал предвыборную кампанию кого-нибудь из российских политиков, но я здорово сомневаюсь, чтобы финский бизнесмен финансировал террористическую организацию, действующую на территории России. Это было бы для него экономическим самоубийством, в такую авантюру никогда не полезет ни один финн.

Может, Анита хотела намекнуть, что мне следует сосредоточить свое внимание не на Паскевиче, а на этом Васильеве? Или, наоборот, следует передать ему эти бумаги? Мне совершенно не хотелось встретиться на узкой дорожке с отморозками Паскевича, а если придется иметь дело с боссом настоящей террористической организации? От ужаса по спине побежали мурашки. К тому же я плохо разбиралась в политике и слабо представляла разницу между настоящими террористами и теми, кто просто называл себя так для достижения определенных целей. К тому же многое зависит от того, в чьих руках на данный момент находится власть. А Марина ведь тоже могла ошибаться…

Замигал дисплей мобильного телефона, звук которого я отключила еще раньше. Звонил Давид.

— Привет, Хилья! Не спишь еще? А ведь у вас уже два часа ночи! Здесь, в Испании, тоже народ рано не ложится, да к тому же сегодня суббота… — Судя по голосу, Давид выпил гораздо больше двух коктейлей.

— Да, суббота… А я сижу дома и работаю с бумагами. Кстати, тебе имя Борис Васильев о чем-нибудь говорит?

В трубке послышался короткий вздох, словно у Давида от моего вопроса перехватило дыхание. Но я должна была рискнуть. Я хотела выяснить, известен ли Васильев за пределами России, например Интерполу, или же его знают только в родных краях.

— Где ты услышала о нем? — Давид даже не пытался скрыть, что имя ему хорошо знакомо.

— Нашла в бумагах Аниты Нуутинен. Он просил ее стать посредником в его сделках.

— Вообще или в какой-то одной сделке?

— Я не смогла разобрать. Так ты знаешь этого человека?

— Да, я сталкивался с ним, но не понимаю, кто он такой на самом деле. Он возник из ниоткуда несколько лет тому назад.

— Ты с ним сталкивался по бизнесу?

Давид замолчал. В трубке слышался шум голосов, но я не могла разобрать, на каком языке говорили.

— Хилья, дорогая, давай поменяем тему. Аните тоже не делает чести то, что к ней обратился подобный человек. К тому же мало кто может ему противиться. А что ответила Анита?

— Отказала. Какая у вас погода?

— Сегодня немного прохладно, всего шестнадцать градусов и ветер. Боюсь, не смогу поужинать на открытой веранде. Ты любишь морепродукты? Здесь подают потрясающих лобстеров.

Разговор перешел на местные деликатесы и пейзажи. Было ясно, что ни о чем другом Давид не хотел сейчас со мной говорить. Мы беседовали на нейтральные темы, и на меня накатила тоска по Давиду: я просто умирала от нестерпимого желания оказаться возле него. Он сообщил, что собирается вернуться в Финляндию раньше запланированного срока, ориентировочно во вторник. Всего через три ночи. Я мурлыкала в трубку и, когда мы закончили разговор, еще долго слышала в мыслях голос Давида. Ну как же меня угораздило влюбиться в мужчину, который все время лжет и что-то скрывает? Может, я повторяю судьбу своей мамы, которая тоже доверилась мужчине, которого совсем не знала, и однажды я, как она, поплачусь за эту ошибку?

Сколько я ни просила дядю Яри, он никогда ничего не рассказывал про моего отца. Зато научил меня ненавидеть его. Сеппо Холопайнен, который учился с дядей Яри в одном классе, однажды назвал маму легкомысленной и сказал, что у отца наверняка были веские причины ревновать. Я не знаю, откуда мы с ней вернулись в тот роковой вечер. Может, Кейо Суурлуото узнал, что мама собирается уйти от него и забрать меня с собой? И убил ее, чтобы не расставаться с дочерью. То есть она погибла из-за меня.

Я взглянула на датчик и убедилась, что Хелена находится там, где ей и положено, — в квартире, в обществе двух других женщин-депутатов. В кухонном шкафу я нашла начатую пачку какао, сварила себе на ночь чашку горячего ароматного напитка. Вернулась домой Йенни, моя соседка, и со смехом рассказала, как ее пытался уволочь к себе на ночь ее глупый приятель по имени Теро.

Заснуть мне удалось лишь около четырех, и в итоге я проспала до полудня. Проснувшись, снова проверила местонахождение Хелены — та была в предвыборном штабе своей партии. Шел сильный дождь, отбивая всякое желание совершить пробежку. Вместо этого я решила сделать зарядку дома и принялась за дело, расстелив на полу коврик. Сто пятьдесят приседаний, сто взмахов ногами и сто упражнений на мышцы пресса. Я обещала Хелене зайти к ней на избирательный участок, где она находилась в качестве наблюдателя. Я много раз видела работу наблюдателей по телевизору и сейчас решила взглянуть на эту суету своими глазами. К тому же стоило проголосовать: моя нынешняя работа прямо-таки обязывала. Позвонила в дверь бабушке Вуотилайнен, и мы вместе отправились на избирательный участок, безуспешно пытаясь защититься от дождя и ветра большим зонтом. Там было шумно и весело, избирателей угощали кофе и клубничным пирогом, кусок которого я захватила с собой для Йенни.

Вечер я провела за компьютером, разыскивая в Интернете сведения о Борисе Васильеве. Помня отзыв Давида, я была крайне удивлена тем, как мало информации удалось найти. Похоже, он не стремился к саморекламе. Позвонила Хелена и предложила отправиться вместе с ней в клуб «Тайвастила» следить за подсчетом голосов. Она собиралась заехать домой в Киркконумми передохнуть и переодеться, так что мы договорились встретиться в клубе.

Честно говоря, я не очень представляла, как следует одеваться для таких мероприятий, поэтому выбрала джинсы, кроссовки и черную футболку с длинным рукавом и изображением рыси на груди. Я купила ее в одном бутике в Гринвич-Виллидж за приличные деньги и редко использовала, чтобы не занашивать.

Обычно в «Тайвастила» вечерами толпятся пьяные завсегдатаи и висит стойкий запах сигаретного дыма и пива. Однако сегодня нас встретила табличка с перечеркнутой сигаретой, а вместо рок-банды — группа прилично одетых трезвых людей, которые не отрывали горящих глаз от огромного монитора, где в открытом эфире шел подсчет голосов. На мой взгляд, даже гонки «Формулы-1» не вызывали таких бурных эмоций, как эти прыгающие на экране цифры. Я сидела, внимательно оглядываясь. В ожидании Хелены заказала коктейль, перекинулась парой слов с помощниками других депутатов. Я чувствовала себя чужой в этой толпе, однако решила не расслабляться, привычно сканируя взглядом толпу. Похоже, никто из ответственных лиц не задумывался об организации в клубе хоть какой-то системы безопасности. Гостям предлагали оставить верхнюю одежду в гардеробе, однако на входе не имелось ворот металлоискателя, а значит, можно было легко пронести оружие, например в дамской сумочке или под толстым свитером. И если злоумышленник задумал бы одним махом избавиться от политической элиты, это не составило бы ни малейшего труда. То же самое происходило в телевизионных студиях: ни охраны, ни ворот металлоискателя. Люди приходят в ужас от новостей, в которых рассказывается про очередное убийство или расстрел в школе, но не испытывают ни малейшего страха за собственную жизнь, не понимают, что подобное может случиться с каждым. Даже президент страны разгуливает без охраны: однажды я встретила ее в туалете кинотеатра Теннисного дворца, в прогулочном костюме и бейсболке. Мы мыли руки у соседних раковин, и я сделала вид, что не узнала ее. В этот момент вокруг нас никого не было, и теоретически я могла сделать что угодно. Если рассказать об этом Майку Вирту, его просто хватит удар. Сам он не снимал бронежилет даже в бассейне, а кое-кто рассказывал, что он даже спал в нем.

Я же, напротив, не носила шлема, даже на стрельбище охранной школы, где мы бегали, палили по мишеням, захватывали учебные объекты и обороняли здания. Пару раз, путешествуя с Анитой по России, я надевала бронежилет. Анита так и не согласилась им воспользоваться: дескать, в нем неудобно и она выглядит толстой.

На экране появились новые цифры, и по толпе, и без того напряженной, прошла новая волна оживления. Я попросила сидящую рядом девушку в толстом шерстяном свитере постеречь мой наполовину выпитый коктейль и направилась в туалет. Набрала номер Хелены, но она не ответила: наверное, едет в электричке и не слышит звонка за стуком колес. Если бы я знала, когда она будет на вокзале, то отправилась бы встречать, несмотря на сильный дождь и ветер. В зале царило веселое возбуждение, хотя, на мой взгляд, цифры оставляли желать лучшего. Но им, политикам, виднее, какой результат можно считать хорошим.

Ближе к девяти снова попробовала дозвониться до Хелены и, не получив ответа, занервничала всерьез. Снова отправилась в туалет и, достав из сумочки коробочку — определитель местонахождения, уставилась на монитор. Судя по показаниям датчика, в настоящий момент она находилась где-то между Карьей и Таммисаари, медленно продвигаясь на запад по дороге Хангонтие. Снова позвонила и услышала металлический голос автоответчика: в настоящее время абонент недоступен.

Отыскала в памяти телефона номер Тику Аалтонена и нажала на кнопку вызова.

— Да, слушаю. Только я ничего не покупаю, не тратьте время. — Судя по голосу, Тику был простужен. Я пыталась разобрать, говорит ли он из автомобиля, но я не слышала никаких фоновых звуков.

— Привет, это Рейска, узнал меня? — постаралась я произнести мужским голосом.

— Кто?

— Помнишь нашу встречу в Киркконумми возле дома Хелены? Ты что, так и не усвоил, что я тебе тогда сказал?

— Ты вообще о чем?

— Где ты сейчас, Тику? Хочу тебя видеть. Где мы можем встретиться?

В это время кто-то вошел в туалет. Что делать, я не могу продолжать говорить мужским голосом в женском туалете!

— Дома в Матинкюля. Кино смотрю. С Хеленой что-то случилось? Что ты с ней сделал? Или ты просто морочишь мне голову? Сегодня же выборы, Хелена должна быть на избирательном участке или следить за результатами. Она что, не взяла тебя с собой?

Я отключилась. Конечно, можно съездить в Матинкюля и проверить, не врет ли Тику, но датчик Хелены показывал, что она перемещается в другом направлении. Разумеется, я не могла ручаться, что приборчик по-прежнему находится у Хелены в прическе, но ведь следовало же мне на что-то ориентироваться в поисках! Ну почему я отпустила ее одну в Киркконумми? Кто мог увязаться за ней? Где она сейчас?

Не хотелось бы, чтобы исчезновение лидера фракции превратилось в шоу и дало тему для броских статей желтой прессы, а в клубе сейчас было полно журналистов. Дождавшись, пока выступающий на секунду замолчит, чтобы перевести дух, я протиснулась к нему и, завладев микрофоном, сделала заявление, что Хелена осталась дома по состоянию здоровья.

— Я говорила ей, чтобы она не ела рыбу, которую закоптили еще несколько дней назад, но ей было жалко выбрасывать еду в мусорное ведро. Только не говорите этого никому, — доверительно прошептала я на ухо председателю. — Поеду посмотрю, как она там.

Председатель лишь отмахнулся — скачущие проценты на мониторе интересовали его куда больше. На парковке ближайшей гостиницы я взяла такси и назвала свой адрес: нужно было забрать оружие, бронежилет, рюкзак, сменную одежду и арендовать автомобиль. Таксист, конечно, отвез бы меня куда угодно, вопрос лишь в цене, но я предпочитала действовать в одиночку. Тем более что ему на вид было не меньше шестидесяти и он совершенно не производил впечатления человека, способного на геройские поступки. Мы договорились, что, пока я собираюсь, он постарается выяснить, где поблизости можно взять автомобиль напрокат.

Йенни и Риикка сидели у телевизора и увлеченно следили за подсчетом голосов. Воспользовавшись тем, что они не отрывали глаз от экрана, я без проблем прошла к себе и достала из шкафа оружие и патроны. Зарядив револьвер, положила его в кобуру и повесила ее на плечо под куртку. Бронежилет я решила пока не надевать, зато на всякий случай взяла с собой одежду и удостоверение личности Рейски: вдруг пригодится? Воспользовавшись ксероксом Йенни, сняла копию с карты мыса Хиденниеми, хотя толком не знала, имеет ли происходящее с Хеленой отношение к тому делу. Вместе с другими документами сунула карту в водонепроницаемый пакет, где хранила собственное удостоверение личности, банковскую карточку и права на имя Рейски. Захватила также свое последнее приобретение — маленький переносной компьютер, с помощью которого могла выйти в Интернет из любого места, и заряженный аккумулятор к нему. Несколько шоколадных батончиков, бутылка воды и влажные салфетки завершили сборы. Надев термобелье и водонепроницаемую куртку, я вышла на улицу.

— Лучше отправиться в аэропорт, там несколько точек, где можно взять автомобиль в аренду, — посоветовал водитель. — И куда это барышня так снарядилась на ночь глядя? Далеко тебе ехать-то?

— Еще не знаю. Скорее всего, да.

— Дружка ищешь? — сочувственно поинтересовался таксист.

Мне не хотелось придумывать никаких историй, поэтому я лишь коротко ответила, что поездка связана с рабочими вопросами.

С арендой автомобиля проблем не возникло. Я не могла точно сказать, когда верну его, но, к счастью, лимит средств на моей банковской карте позволял не слишком переживать на эту тему. Я села за руль «опеля» и выехала за пределы аэропорта. Дождь лил с такой силой, что дворники не справлялись, зато, когда я поверну на запад, мне будет помогать попутный ветер. Я решила ехать по кольцевой дороге, чтобы быстрее добраться до трассы Хангонтие. Я до упора вдавила в пол педаль газа, машина просто неслась по дороге. К счастью, автострада хорошо освещалась. Но если мне не повезет и я встречу в этом жутком дожде полицейского, он без разговоров отнимет у меня права. Естественно, кому позволено кататься со скоростью сто семьдесят километров в час? Я повернула руль, обгоняя две фуры с российскими номерами, и на мгновение меня занесло на скользкой дороге. Датчик нахождения Хелены лежал на свободном сиденье, и я краем глаза наблюдала, как ползет по экрану зеленый огонек. Он двигался медленно: похоже, Хелена шла пешком. По дороге я несколько раз набирала ее номер, но безрезультатно. Может, у нее отняли телефон?

На подъезде к Эспоо заехала на заправку выпить кофе и заодно поточнее определить местонахождение Хелены. Я нажала пару кнопок, и на экране высветился адрес: «Тигервикен, Бромарв». Увидев это, я выругалась — сначала по-фински, а потом на всех известных мне языках. Дура. Идиотка. Ну почему я сразу об этом не подумала?

В Бромарве у Паскевича имелся коттедж, и, похоже, Хелена находилась там. Я разрешила ей поехать в одиночку в Киркконумми, и Паскевич похитил ее. Еще один мой клиент стал жертвой этого человека!

Выпив кофе в два глотка, я снова прыгнула в машину. До Бромарва не меньше ста километров. К счастью, у меня хватило мозгов заранее выучить дорогу к логову Паскевича. Я снова выжала газ и обогнала тащившуюся со скоростью семьдесят километров в час дребезжащую «тойоту» прямо перед тем местом, где дорога сужалась до двух полос в каждом направлении. Я сбросила до ста двадцати, надеясь, что лоси не переходят здесь дорогу.

Может, надо связаться с полицией? Если бы Хелена отправилась в гости к Паскевичу по доброй воле, она, без сомнения, сообщила бы мне об этом. Похищение депутата парламента квалифицируется как серьезное преступление, его совершенно невозможно скрыть от прессы. И если я позвоню в полицию, журналисты узнают об этом мгновенно. И вряд ли кто-то уже заявил о пропаже Хелены, ведь прошло совсем немного времени. Взвесив все за и против, я все же решила действовать в одиночку, хотя не понимала толком, что ждет меня в Бромарве.

Одно я знала твердо: если Паскевич убил Хелену, живым ему от меня не уйти.

19

За окном мелькали населенные пункты: Киркконумми, Сиунтио, Инкоо, Карья… Я периодически набирала номер Хелены, но ее телефон молчал. Трудно было представить, чтобы датчик движения, который я так аккуратно замаскировала в ее прическе, попал к Паскевичу по чистой случайности. Или они заметили аппаратик и сняли его с Хелены? Возможно, вся затея с коттеджем — просто ловушка, куда меня грамотно заманивают.

После поворота на Карью на дороге случилась авария. Маленькая красная «ауди», ехавшая со мной в одном направлении, соскользнула с дороги в канаву. На шоссе толпились люди, темноту разрывал синий свет маяка полицейской машины, стояла «скорая». Мне пришлось притормозить, и я заметила, как врачи перекладывали на носилки залитую кровью молодую женщину.

Въехав в Таммисаари, я остановилась и достала карту, чтобы еще раз проверить маршрут. За этим населенным пунктом следовало повернуть на север. К счастью, на данном участке можно было немного ускориться. Дорога была совершенно свободной, все сидели дома и не отрывались от телевизоров, следя за подсчетом голосов. На обочине мелькнула белая кошка: не замечая проливного дождя, она смотрела мне вслед, словно сожалея, что я не взяла ее с собой.

Я свернула с трассы на проселочную дорогу — скорее это была узкая, петляющая и совершенно не освещенная тропа, на которой даже с велосипедистом проблематично разминуться. Дождь смыл песок, я ехала по размокшей глине и боялась завязнуть. Пару раз мне и в самом деле пришлось тяжело, надо было включать поочередно то заднюю, то переднюю передачу, чтобы выбраться из грязи. Преодолевая лужи, я ехала сквозь сплошную воду и боялась, что мой маленький автомобиль просто утонет. Дорога к дому Паскевича оставляла желать лучшего. На полянке перед поворотом к коттеджу я с трудом развернулась, остановила машину и заглушила мотор. Застегнула молнию водонепроницаемой куртки и взяла только самое необходимое, оставив рюкзак в машине. Последние двести-триста метров я шла пешком под проливным дождем. Порывы шквалистого ветра буквально сбивали с ног.

Разумеется, я понятия не имела, какая охрана в доме Паскевича. Коттедж стоял на берегу моря, к нему было гораздо проще подобраться на лодке, а не пешком или на машине. Поскольку все решения принимались на ходу, я не успела посмотреть в Интернете аэросъемку и понять, окружена ли территория забором. Если участок, на котором располагался коттедж, гостевой дом и сауна, был окружен оградой, то мне нужна лодка, чтобы попасть туда. Возможно, все здания оснащены датчиками движения, по периметру ходит вооруженная до зубов охрана и бегают сторожевые собаки. Поэтому, если я всерьез намерена освободить Хелену, мне придется сперва прояснить ситуацию на этот счет. Я остановилась и еще раз взглянула на датчик слежения, прикрыв его от падающих с неба капель. Не дай бог, он намокнет и выйдет из строя! Но пока он исправно работал и показывал, что Хелена находится в доме Паскевича.

Дождь заливал глаза, ветер рвал куртку и швырял брызги за шиворот. Правая нога угодила в яму с водой и мгновенно промокла. Я с детства не боялась темноты, но не помню, чтобы мне приходилось передвигаться в такой кромешной тьме. Разве что в метро Нью-Йорка, когда в туннеле отключили электричество. Поезд остановился, и прошла пара секунд, прежде чем люди сообразили включить подсветку мобильных телефонов. Кто-то щелкнул зажигалкой, и началась паника — открытый огонь в замкнутом пространстве мог привести к самым страшным последствиям. Но сейчас я была в темноте совершенно одна.

Постепенно стали проглядывать огоньки: освещенные окна дома и фонари во дворе. Я огляделась — забора не было. Остановилась, чтобы понять, далеко ли до огоньков. Возможно, некоторые из этих фонарей снабжены датчиками, так что от освещенного пространства лучше держаться подальше. Я ждала, что в любой момент на меня может кинуться злая собака, но в глаза не бросились ни следы лап на земле, ни конура.

Крадучись я обогнула здание; похоже, никто меня не заметил. На окне не было занавесок, и удалось разглядеть мелькающие силуэты. Прокралась к гостевому домику, но, когда я приблизилась к нему вплотную, на стене вспыхнул фонарь. Значит, где-то тут есть датчик движения, и я отпрыгнула в сторону. Яркий свет достиг сауны и мостков на берегу: из трубы поднимался дымок, значит, кто-то топит баню. Двери гаража были заперты. Я снова набрала номер Хелены, и все с тем же результатом. Полжизни отдала бы за то, чтобы услышать ее голос и убедиться, что с ней все в порядке.

Я снова прошла за дом и остановилась, раздумывая, как бы попасть внутрь. Пожалуй, стоит все-таки перевоплотиться в Рейску. Может, в его облике мне удастся водить за нос Паскевича и его друзей немного дольше? К тому же сам Паскевич, не говоря о его бандитах, неплохо знал меня в лицо: ведь они следили сначала за Анитой, а потом за Хеленой и подстерегли-таки обеих, когда охранник исполнял свои обязанности не на должном уровне. Поэтому сейчас мне было плевать на собственную жизнь. Все, вперед, наплету что-нибудь по ходу дела: например, что колесо спустило или я заблудилась и вообще не понимаю, где запад, а где север.

От нервного напряжения захотелось в туалет. Я отошла подальше в лес и присела под деревом, сняв штаны. Дождь хлестал по голому телу, от холода я с ног до головы покрылась мурашками. Справив нужду, достала из кармана банку с энергетическим напитком, в два глотка выпила содержимое и, попросив прощения у всех лесных духов, закинула ее подальше. И приготовилась шагнуть в логово зверя. Бодрым шагом вернулась во двор, поднялась по ступенькам парадного крыльца, но заметила еще одну дверь на западной стороне дома и решила попробовать там. Но когда я к ней подошла, она вдруг распахнулась и мне в лицо ударил яркий луч света.

— Наконец-то ты явилась! — раздался сердитый мужской голос. — Мы ждем тебя уже добрых полчаса. И не смей говорить, что опоздала из-за погоды — могла заранее посмотреть, что на улице творится. Заходи давай!

Луч скользнул вниз, я растерянно моргала, пытаясь понять, что происходит.

— Что молчишь? Ты что, не понимаешь по-фински? Мы же заказали именно финскую девушку, в этом вся задумка. Ну, давай, двигайся, и так опоздала!

Я послушно вошла. Да и какой у меня был выбор — остаться стоять под дождем или кинуться в лес, рискуя получить пулю в спину? Или самой достать пистолет и начать стрелять? Я исподтишка рассматривала открывшего дверь: казалось, этот тип половину жизни провел в тренажерном зале. Рыжие волосы подстрижены ежиком, на бычьей шее массивная золотая цепь, цвет которой плохо сочетался с бледной нездорового вида кожей. Я зашла, и он снова смерил меня неприятным цепким взглядом.

— Ну и прикид у тебя, — процедил он. — На такую погоду самый подходящий, но не сексуальный. Ладно, посмотрим, подойдет ли тебе заказанная одежда, уж больно ты здоровенная. Мы же договаривались, что будет барышня тридцать шестого размера. Сними капюшон!

Я повиновалась.

— Короткая стрижа… надо посмотреть, есть ли у нас парик. Да, накрасишься. Где ты оставила машину?

— Меня привезли.

— Мы же договорились, что ты ни с кем не будешь обсуждать эту свою работу. Разве не так, Сарита? Кто тебя привез?

— Один парень… Его зовут Пете. Я сказала, что еду на дачу к подруге помочь подготовить дом к зиме. Он ничего не знает.

— А, ну тогда ладно. Пойдем, покажу тебе комнату и одежду. Надо же наконец преподнести Валентину подарок на день рождения.

Я вспомнила перевернутую красную «ауди» и молодую женщину в крови. Значит, красотка по имени Сарита так спешила сюда, что не справилась с управлением и попала в аварию. И теперь мне придется прикидываться этой самой Саритой, даже несмотря на то, что в итоге это приведет к… Нет, об этом лучше вообще не думать.

Рыжий качок проводил меня на второй этаж и распахнул дверь. Лампа под красным абажуром, атласное покрывало на кровати: похоже на интерьер второсортного борделя из американского фильма. Везде красный шелк и бархат, на потолке над кроватью большое зеркало в золотой раме, другое, почти такое же, сбоку от кровати, третье на туалетном столике. Изголовье затянуто черным винилом, на кровати груда кожаной одежды, на полу красные туфли на огромных каблуках, которые были мне явно на пару размеров малы. На столике лежала груда косметики и флаконов с духами.

— Одевайся, я скоро зайду взглянуть. Давай, пошевеливайся. Валентин уже заждался своего подарка.

Что ж, неплохая новость. Раз Паскевич заказал себе на день рождения проститутку, то он, скорее всего, не намерен сегодня убивать Хелену. Или же я, вернее незнакомая Сарита, должна стать легкой закуской перед тем, как именинник перейдет к основному блюду? А может, он извращенец и получает удовольствие от насилия?

Я сняла мокрую одежду и повесила на вешалку. Из зеркала на меня смотрела высокая женщина, одетая в шерстяные кальсоны и фуфайку. Что ж, наверняка в мире найдется хотя бы пара мужчин, которые сочтут этот наряд весьма сексуальным. Под мышкой висела кобура. Куда же ее спрятать? Героини порнофильмов обычно огнестрельного оружия не носят.

Я бросила взгляд на кучу одежды. И это я должна надеть? Виниловая юбка с рваным краем спереди едва прикроет трусы, сзади ее вообще практически не было. Я порылась в груде шмотья, но белья не нашла: похоже, оно изначально и не предполагалось. Зато выудила черную кожаную фуражку и какую-то чудную рубашку из веревок: вся грудь наружу, и создается впечатление, что человек в этой рубашке крепко связан. А под сеткой обнаружилась кобура с девятимиллиметровой «береттой» внутри. Модель, похожая на мое личное оружие. Интересно, Паскевич может возбудиться, только если ему к пузу приставить пистолет? В свое время я немало походила по злачным местам Нью-Йорка, и, пожалуй, мало чем меня теперь можно удивить. На мгновение я задумалась, не подменить ли пистолеты, но отказалась от этой мысли. А что, если Паскевич заиграется и направит оружие на меня?

Я натянула эти ужасные тряпки и присела к туалетному столику, перебирая косметику. Да, рыжий что-то говорил о парике. В одном из ящиков я нашла светлый шиньон и закрепила его на голове с помощью заколок, повязав сверху широкую кожаную ленту. В этот момент дверь приоткрылась и снова появился знакомый качок.

— Ну что, долго тебе еще?

— Подожди, надо накраситься. У клиента есть пожелания по стилю или по цвету? Да, туфли мне малы.

— Ты же сказала, что носишь тридцать восьмой размер!

— Нет, я сказала просто восьмерку. Кто со мной разговаривал тогда по телефону — ты или другой такой же тупой мужик?

— Заткнись, шлюха! Я посмотрю, что у нас еще есть. Неделю назад тут был трансвестит, его вызвали для Хайнца, друга хозяина. Надо взглянуть, может, после него осталась какая-нибудь обувь. И накрасься как следует — красные губы, черные ресницы, все как положено. И давай, ускоряйся уже!

Я чуть было не швырнула в качка пудреницей, но в последний момент сдержалась. В конце концов, он просто выполняет поручения хозяина, и в этом мы с ним были схожи. Мужик шагнул обратно в коридор, я услышала, как он открывает какую-то дверь. Густо покрыла пудрой лицо, потом сильно накрасила ресницы и нанесла на веки темно-серые перламутровые тени. Взглянула на себя в зеркало и усмехнулась — женщина-вамп, да и только! Ну да мне не впервой менять образ. Немного подумав, для пущей сексуальности я намазала помадой проглядывающие сквозь веревки соски. В конце концов, я не просто рисовала развратное личико, а надеялась, что Паскевич не узнает меня под толстым слоем грима. У меня же богатый опыт превращения в Рейску или роскошную девицу — помощника депутата, в короткой юбке и на каблуках.

— Во, гляди, чего нашел. Надеюсь, Валентину понравится. — С этими словами рыжий протянул мне черные ботильоны на высоких каблуках.

Они были слегка велики, ну да ладно, сойдет.

— Слушай, напомни, как тебя зовут, а то я забыла, — повернулась я в сторону качка. Судя по всему, именно он выступал посредником между Паскевичем и этой Саритой. — Да, и когда я получу деньги?

— Меня зовут Сами. Фамилию тебе знать необязательно. Деньги завтра утром, мы же договорились на всю ночь. Не знаю, может, этот чертов Транков тоже что-нибудь придумал, но пока ему не удалось найти никого, кто пришелся бы Валентину по вкусу. В прошлый раз приволок какую-то пятидесятилетнюю морщинистую тетку. Боюсь, ты тоже великовата, но, с другой стороны, он ведь хотел попробовать настоящую финскую женщину. Ну что, готова, сучка?

— Угомонись, придурок, — ответила я ему в тон. — Расскажи, лучше, что мне делать-то надо. Что ты хочешь?

— Я-то ничего не хочу, это Валентин хочет. Он, знаешь ли, на каждый свой день рождения заказывает новую девочку. Сегодня ему исполняется пятьдесят пять. Он уж и виагрой с утра накачался, так что готовься, будет горячо. Ай, чуть не забыл самое главное! Сейчас принесу веревку. Хозяин любит, когда девочки набрасывают на него лассо. Только смотри, не задуши ненароком.

Сами исчез. Я осмотрела ботильоны и пришла в восторг. Вот сюда-то я и смогу спрятать оружие! Можно привязать револьвер к щиколотке одним из валявшихся на кровати кожаных ремешков. Конечно, я понимала, что здорово рискую. Пистолет стоял на предохранителе и был направлен дулом вниз, но кто знает, что может случиться во время обещанного мне «горячего» свидания. И куда девать патроны?

Вернулся Сами с веревкой и снова оценивающе оглядел меня.

— Да ты, оказывается, очень даже ничего. Я бы и сам с тобой переспал, но я своей бабе не изменяю. Ты умеешь накидывать лассо?

Один из сокурсников в Академии частной охраны был родом из Небраски и научил нас благородному искусству бросания веревочной петли. Однажды с помощью лассо мне даже удалось спасти одну из коров Хаккарайнена из болота — в то самое лето, когда умер дядя Яри. Хаккарайнен и пара соседей прибежали к трясине, куда по неосторожности забрела телка, но не знали, как к ней подобраться. Я сумела накинуть на нее веревку, и совместными усилиями несчастную корову удалось вытащить из топкой грязи.

Я покрутила в руках кожаную черную фуражку. Интересно, какая связь между лассо и девушкой в таком головном уборе? Ну да ладно, каждый имеет право на фантазии. Напоследок я задала еще вопрос:

— Ты сказал, тут есть еще какой-то мужик. Он что, тоже будет участвовать в наших забавах? Мы так не договаривались.

— Не беспокойся, Транков сейчас в сауне. Слушай, не приставай ко мне, я все равно больше ничего не знаю, я всего лишь охранник. Ну и по совместительству организовываю Валентину всякие развлечения. Ладно, пошли.

— А дверь на замок закроешь? — Мне не хотелось, чтобы всякая шваль шарила по моим вещам.

— На замок? — Сами хмыкнул. — Ну, это если Валентин распорядится. Да ты не волнуйся, здесь с гостями хорошо обращаются. А если угодишь Валентину, он тебе еще и сверху денег добавит.

Вслед за Сами я спустилась на первый этаж. Там царил полумрак, в подсвечниках на стене горели настоящие свечи. Было сложно определить, когда этот коттедж построен: он казался старинным, хотя скорее был обязан этим впечатлением искусству современного дизайнера. Я вошла в просторную комнату, чуть ли не больше нашей трехкомнатной квартиры в Хельсинки, где я жила с двумя соседками. Свет ламп под красным абажуром был притушен, в камине пылал огонь, на столе горели свечи. После холодного дождя и промозглости второго этажа здесь было расслабляюще тепло и уютно. Мягкая кожаная мебель под антик, в воздухе легкий запах сигарного дыма. У стены стояли две девушки с подносами в руках, на подносах — богатый выбор дорогих напитков. Я успела разглядеть бутылку «Советского шампанского», коньяк, бренди, ликер «Вана Таллинн». Затем я перевела взгляд на девушек. Они были похожи друг на друга, словно двойняшки: темные глаза, бледная кожа, короткие черные блестящие волосы, украшенные белой кружевной наколкой, как раньше носили официантки. Обе были одеты в короткие платья из черного обтягивающего винила с таким вырезом, что грудь просто вываливалась наружу. На юбочке — белый передник размером с носовой платок, на ногах чулки с подвязками, белья, кажется, вовсе нет. Ничего себе униформа у прислуги Паскевича! Девушки молча смотрели на меня одинаковыми глазами с такими огромными накладными ресницами, что у них, наверное, под вечер должна голова от них болеть. У обеих ярко-красные губы и безупречные фигурки: тонкая талия, высокая грудь. Интересно, они от природы такие или же над ними поработал искусный пластический хирург? Да, несмотря на то, что Анита развела Паскевича на миллионы, у него хватало денег покупать себе все, что хотелось. Сами прав: на фоне этих миниатюрных хорошеньких девушек я казалась неуклюжей великаншей.

Здесь же был и сам Паскевич: сидел ко мне спиной в огромном кресле. Вот дверь за мной захлопнулась, и спустя пару мгновений он медленно развернулся в мою сторону. Этим театральным жестом он явно хотел произвести на меня впечатление. Сами упомянул, что сегодня хозяину исполняется пятьдесят пять, но при сумрачном свете красных ламп и свечей он выглядел значительно моложе. Густые каштановые волосы без малейшей седины, гладкое лицо, живые глаза под модными очками без оправы. Домашний шелковый халат, под ним — дорогие темные брюки. В начищенных до блеска ботинках отражалось пламя свечей.

— Ну, наконец-то, — произнес хозяин по-английски, выпустив в потолок струю дыма от толстой сигары, которую красиво держал в левой руке, оттопыривая большой и указательный пальцы. Это тоже походило на заранее продуманный жест. — У тебя красивая улыбка. Как тебя зовут?

— Сьюзи, — произнесла я первое пришедшее в голову имя. Да и вообще, какая разница — Сьюзи, Сарита, Анни, Май… Любое из них было вымышленным.

— Сьюзи, — медленно повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Что ты будешь пить? Виски хочешь? Есть бурбон «Фор Розез».

— Можно.

Одна из девушек у стены шагнула в мою сторону, держа на вытянутых руках поднос с десятком рюмок и бокалов. Какой из них для виски? Я наугад взяла низкий бокал с широким донышком на невысокой ножке. Женщина так быстро открыла бутылку, что я даже не успела понять, была ли та распечатана раньше, и налила мне почти до краев.

— Лена, налей мне тоже, — произнес Паскевич все тем же любезным тоном гостеприимного хозяина. — Хоть нас сегодня всего двое, я планирую хорошенько повеселиться! Все, девушки, можете идти, — кивнул он служанкам. — Я позову, если что-нибудь понадобится. Иди сюда, Сьюзи.

Я направилась к Паскевичу по толстому ворсу красного ковра, пытаясь подавить внезапно нахлынувшие воспоминания о Сеппо Холопайнене и враче-гинекологе, который так унизительно осматривал меня в школьные времена. За креслом стоял широкий накрытый пестрой шалью диван, а около него — темный металлический шест. Интересно, кто-нибудь приглядывает за происходящим здесь через камеру наблюдения? Или же в собственном доме посреди леса в спокойной западной стране Паскевич совершенно уверен в своей безопасности? Нет, не может быть, чтобы он и в самом деле был таким беспечным. А возможно, он и сам наблюдал за мной, когда я переодевалась на втором этаже, и уже знает, что у меня с собой пистолет. Вряд ли человек его уровня не позаботился натыкать где только можно камер и жучков.

Развратной походкой, изо всех сил виляя бедрами, я подошла и остановилась на расстоянии протянутой руки. Пусть первый проявит инициативу. А я уж соображу по ситуации.

В голове мелькнула мысль, что, кроме нас, в доме находится еще по меньшей мере четыре человека: две служанки, Сами и Транков. Да, и, возможно, Хелена. Интересно, здесь есть еще прислуга? Может, повар? Или готовят эти служанки-близняшки? А охрана? К тому же не похоже, чтобы Сами с Транковым очень дружили. Может, мне удастся привлечь рыжего на свою сторону?

— Добро пожаловать! — поднял бокал Паскевич. — За здоровье!

— За здоровье, господин! И с днем рождения! Сколько вам исполнилось? Тридцать? Тридцать один?

Паскевич рассмеялся. Раздался звон бокалов, Паскевич сделал глоток. Я видела, как Лена наливала мне виски, и была уверена, что там нет яда, поскольку она наполнила бокал хозяину из той же бутылки. Да и вряд ли там вообще было что-нибудь подмешано, кроме, может, какой-нибудь виагры. Чтобы не вызывать подозрений, мне пришлось тоже сделать глоток, хотя я понимала, что должна оставаться трезвой.

Паскевич привлек меня к себе, прижался головой к моему животу. Свой бокал он поставил на столик, а у меня руки были заняты, поэтому мне сложно было ответить на его ласку. Затем я тоже поставила бокал, перехватила лассо так, чтобы освободить руку, и погладила клиента по голове. Потом взяла его за руки и спросила, глядя в глаза:

— Так кто же здесь сегодня будет командовать — ты или я? — От удивления у него расширились глаза, а я свободной рукой сняла с него очки и наклонилась еще ближе. — Ты ведь хотел женщину с лассо? Кто же ты такой? Русский бык, мечтающий, чтобы его приручили?

Меня саму замутило от той пошлятины, которую я несла. Но я вспомнила слова Майка Вирту, который часто повторял, что в нашей работе цель оправдывает средства. Если для выполнения поставленной задачи надо украсть, солгать или даже дать ложную клятву, значит, это следует сделать. Все неважно, только результат имеет значение. В нашей работе любые методы хороши.

— Ага, бык… — противно рассмеялся Паскевич.

Он взял стакан и капнул виски мне на правый сосок. Потом приподнял грудь рукой и слизнул. Неприятные руки, ужасное ощущение, совсем не то, что с Давидом. Но сейчас я запретила себе думать о Давиде. Затем Паскевич отпустил меня и отступил на пару шагов. Знать бы, где здесь вмонтированы камеры. И где рубильник? Если в доме нет запасного генератора, то здание легко обесточить и погрузить во тьму. Обычно генераторная расположена на нижнем этаже, то есть где-то недалеко от этой комнаты. Надо бы хоть ненадолго вывести Паскевича из игры.

— Говорят, на свой день рождения ты заказал небольшое родео-шоу! Йохоо!

Я испустила боевой клич, как настоящий ковбой, укрощающий дикую лошадь, страстно надеясь, что Сами не корчится от смеха у монитора, наблюдая за этой сценой. Потом выпрямилась и, призывно улыбаясь, принялась раскручивать над головой веревку. Служанки оставили подносы с бутылками на маленьком столике у стены. Отлично, значит, в моем распоряжении есть необходимая жидкость. Интересно, может, здесь где-нибудь валяются электрические провода? Вряд ли я смогу обесточить весь дом, но если бы удалось вырубить свет в гостиной… Раскрутив лассо, я опутала Паскевича веревкой и притянула к себе. Он и не возражал. Мы оказались одного роста, но из-за каблуков на ботильонах я немного возвышалась над ним.

— Ну что, еще немного поиграем с лассо или перейдем к дикой скачке? — Я слегка погладила его по брюкам в районе ширинки, но он отстранился.

— Подожди, мы же договорились, что ты останешься у меня на всю ночь. Куда торопишься, Сьюзи? Каждый из нас еще успеет сегодня побыть ковбоем. Подожди… Где плетка? Разве Сами не дал ее тебе?

Я отрицательно потрясла головой. Паскевич с недовольным видом достал из кармана телефон и нажал на кнопку. Буквально через мгновение на пороге показался Сами. Стало быть, у Паскевича нет специального устройства для вызова нужного человека и он пользуется обычным телефоном. Ну а выключить этот телефон вообще не составит труда.

— Сами, ты забыл про плетку!

— Нет, мой господин, она здесь.

Сами подошел к дивану, приподнял свисающую шаль, вытащил плетку и задумался, держа ее в руках и не зная, кому из нас отдать. Паскевич выхватил у него плетку и с резкого замаха ударил Сами. Тот молча вздрогнул от боли, на щеке остался красный след.

— Пошел вон. Три круга бегом вокруг дома под дождем. И запомни, мои распоряжения следует выполнять четко. — В его голосе не было и намека на шутку. Потом он развернулся ко мне и приказал: — Раздвинь ноги.

Я послушно выполнила приказ и закрыла глаза, приготовившись терпеть боль. Он несколько раз провел концом плетки по внутренней стороне бедер. Больно не было. Интересно, сколько денег потребовала Сарита за то, чтобы позволять ему делать с собой что угодно?

В камине потрескивал огонь, по стеклу уныло барабанил дождь. В неярком свете пламени мне удалось разглядеть в стене за камином распределительную розетку, от которой шло несколько проводов. Интересно, это основная розетка гостиной? Я с трудом сдерживала нетерпение.

Не знаю, отправился ли Сами бегать под дождем, но Паскевич явно не собирался проверять выполнение приказа. Возбужденно дыша, он придвинулся ко мне и протянул плетку:

— Давай, бей себя. Кричи, я хочу слышать твой голос. А потом снова лассо…

Минут пять мы играли в ковбоя и дикого быка. Я боялась задеть веревкой горящие свечи, поэтому задула их. Лишь в углу осталось гореть несколько, а та часть комнаты, где стоял диван, погрузилась в полумрак. Я прижалась к Паскевичу всем телом и, медленно целуя в губы, принялась, как бы играя, опутывать его веревками. Спустя несколько минут, приблизив грудь к его рту, я незаметно завязала концы веревки узлом. Затем подтолкнула Паскевича к дивану и ножом для сигар быстро разрезала провода, плеснув на них виски из стакана. Комната погрузилась во тьму, лишь в дальнем углу, потрескивая, догорали две свечи.

Я вскочила и проверила дверь — закрыта. Паскевич, выругавшись по-русски, рванулся со стула, но, увидев револьвер у меня в руках, мгновенно затих. Я сняла пистолет с предохранителя и приставила к его голове.

— Знаешь, Валя, в родео иногда случаются неприятные сюрпризы. Можно упасть с лошади и сломать себе спину. Но сейчас я не об этом. Где Хелена Лехмусвуо? И какого черта ты убил Аниту Нуутинен?

20

В коридоре послышались шаги, затем голос Сами:

— Как дела, хозяин? Все в порядке?

— Ответь ему, что все хорошо, — прошептала я Паскевичу на ухо. — Скажи, что так надо.

Одновременно я сунула руку ему в карман, вытащила мобильный телефон и выключила. На мгновение задумалась, не швырнуть ли его в горящий камин, но потом передумала. Дуло пистолета я прижала к виску Паскевича. Было противно, но что делать, надо довести операцию до конца.

— Не смей нас беспокоить, идиот! — крикнул Паскевич по-английски. — Я позвоню, если что-нибудь понадобится.

В его глазах плескался страх, на лбу выступили капельки пота. Неужели этому человеку никогда не доводилось смотреть в глаза смерти, а грязную работу за него всегда делали другие?

Послышался звук удаляющихся шагов: Сами ушел. Удивительно, что Паскевич не позаботился установить в доме камеры наблюдения, но мне это только на руку.

В полуголом виде я чувствовала себя крайне некомфортно. Обмотала вокруг груди кожаные ленты и оглянулась в поисках каких-нибудь штанов. Я бы сейчас дорого отдала за возможность надеть хоть какие-нибудь брюки. Может, снять с Паскевича? При одной мысли об этом к горлу подкатила тошнота, и я с ходу отвергла мысль напялить на себя штаны, еще теплые от чужой задницы.

Помахивая пистолетом перед носом Паскевича, я проверила веревки и затянула посильнее узлы.

— Я не убивал Аниту, — пробормотал он.

Впереди на брюках у него вдруг появилось мокрое пятно; оно росло на глазах и быстро перешло на мягкую обивку стула.

— Разумеется, ты не сам это сделал. Ты просто нанял убийцу. Кого? Транкова?

— Нет! Я не имею к ее смерти никакого отношения! Я знаю, что финская полиция подозревает меня в этом. Но это не я! Я не делал этого!

— А кто же тогда?

Паскевич молчал. Желтоватая жидкость капала со стула на пол. Оружие в моей руке было всего-навсего пугачом, но он ведь этого не знал. А я-то еще думала, что этот мужик — крепкий орешек!

— На кого ты работаешь? — задал он встречный вопрос. — Не похоже, что на полицию. Вряд ли финская полиция пользуется такими методами.

— Я не из полиции. А где Хелена Лехмусвуо?

— Какое тебе до нее дело?

Я прижала дуло к его виску с такой силой, что он вскрикнул от боли.

— Не надо! Я просто попросил Юрия привезти ее сюда. Я хотел с ней поговорить.

— Я знаю, она здесь, в твоем коттедже.

— Допустим. Юрий находится вместе с ней, стережет ее. Но сегодня я планировал заняться совершенно другими делами. Отметить свой день рождения! — Последнюю фразу он произнес голосом обиженного ребенка, у которого отняли игрушку. — Да кто ты такая, в конце концов?

Я уселась на стул напротив Паскевича, замотавшись в пеструю шаль с дивана.

— Я не та, кого ты ждал. Что Транков собирается сделать с Хеленой? Зачем она тебе здесь?

— Я хотел выяснить, что правительство Финляндии знает о сделке по покупке мыса Хиденниеми. Ну, того, что возле Котки. — Паскевич с трудом произносил финские названия.

— А с какой стати правительство должно вообще быть в курсе этой сделки? К тому же Хелена вовсе не министр.

— Да, но ее партия входит в состав правительства. И она занимается вопросами российско-финских отношений.

— Какое отношение к России имеет мыс Хиденниеми? Тем более что его купил финский бизнесмен Уско Сюрьянен.

— Слушай, прекрати морочить мне голову. Уж ты наверняка знаешь, кто на самом деле стоит за этой сделкой. Ты же на него работаешь, так ведь?

Паскевич явно пришел в себя после первого шока: щеки порозовели, пот на лбу высох. Имени настоящего покупателя мыса он так и не назвал, предпочитая использовать безличное «он».

Мне следовало немедленно убедиться в том, что с Хеленой все в порядке. Но что делать с Паскевичем? Вырубить ненадолго? Убивать его не хотелось, да и нужды особой не было. Можно, конечно, взять в заложники и вместе пройти к сауне, но я боялась, что Сами или Транков вмешаются и все испортят.

— Какой у Транкова телефон?

— У Транкова? Не помню. Он забит под номером один в моем мобильном. А Сами под номером два. Дай телефон, я позвоню.

Я достала его телефон и нажала на зеленую кнопку. Телефон потребовал пин-код. Я велела Паскевичу назвать его, но он лишь отрицательно помотал головой. Я так сильно прижала дуло к его виску, что показалась капля крови.

— В следующий раз выстрелю. Ты достал меня. Быстро говори пин-код.

Паскевич неохотно открыл рот и вымолвил:

— Девять-восемь-семь-шесть.

Да уж, замысловатое сочетание цифр. Никудышный из Транкова охранник, если не предупредил хозяина, что нельзя использовать такие простые цифры.

— Ладно. Сейчас ты позвонишь Транкову, но не забудь, что твоя голова находится под прицелом моего пистолета. Итак, ты позвонишь и спросишь, где Хелена Лехмусвуо. Говорить будете по-английски, ясно? Да не забудь включить громкую связь.

— Но мы друг с другом всегда говорим по-русски!

— Но не в этот раз. И выбирай выражения. Если мне покажется, что ты пытаешься предупредить Транкова, буду стрелять сразу. Имей в виду, ты получишь столько же пуль, сколько Анита Нуутинен!

— Но я не…

Однако стоило мне поднять руку, как он замолчал. Я набрала на телефоне единицу и нажала на кнопку вызова. Понятно, что Транков заподозрит неладное, если шеф вдруг заговорит с ним на чужом языке, но выхода нет, придется рискнуть.

— Привет, Юрий, это Валентин. Сами сказал, ты привел в дом какую-то женщину. Ты решил сделать мне подарок на день рождения?

— Сами не разрешил мне беспокоить тебя. И я подумал, что ты занят важным делом, а разговор с депутатом Лехмусвуо вполне можно отложить.

— Так Лехмусвуо здесь?

— Ну да, в сауне. Она спит… Ну, то есть я вколол ей наркотик, и она отключилась.

— Какого черта?

— Не понял… Ты же сам велел привести ее к тебе при первом удобном случае. Ну, я дождался, пока эта баба-охранница отцепится от нее. Она сегодня приехала домой одна. Отпустила такси и вошла в квартиру. Я ждал ее во дворе и, когда она вышла, схватил, запихнул в машину и ввел в вену хорошую дозу одного проверенного препарата. Через пару часов она придет в себя, и ты сможешь с ней пообщаться.

Надеюсь, Транков правильно рассчитал дозу. Хелена, может, и очнется через какое-то время, но, думаю, ей будет так плохо, что она не сможет вести беседы. Я кивнула Паскевичу, чтобы он заканчивал разговор.

— Ладно, давай, позвоню позже, — рявкнул в трубку Паскевич. — А сейчас не беспокой меня, я занят.

— Выходит, ты просто хотел мило побеседовать с Лехмусвуо в непринужденной обстановке? — спросила я, когда он отсоединился. — Тогда зачем похищение и укол с наркотиком?

— Да Юрию надо просто руки оторвать за такое обращение с депутатом. Но, сама посуди, как мне было с ней встретиться? Она не желала меня видеть. Сказала, что ей не о чем говорить с убийцей. Она тоже считает, что я убил Аниту, но это не так! Я любил ее, я восхищался ею! Мало кто из женщин смог обвести меня вокруг пальца. — Тут Паскевич сообразил, что в мою ловушку он тоже угодил с размаху, и покраснел. — Теперь я сообразил, кто ты такая. Никакая ты не Сьюзи!

— Какой догадливый мальчик! — усмехнулась я. — Так кто же убил Аниту, если не ты?

— Кто? Твой работодатель.

Сначала мне показалось, что он имеет в виду Хелену, но потом до меня дошло.

— И на кого я, по-твоему, работаю?

— Брось прикидываться. Разумеется, на Бориса Васильевича Васильева. И конечно, ты в курсе, почему он убрал Аниту. Ведь она узнала, что Уско Сюрьянен, с которым она бодалась за этот мыс, всего лишь подставное лицо. А настоящий хозяин — Васильев. Я и сам узнал об этом лишь недавно. Но подробности мне неизвестны, — поспешил добавить он. — Можешь передать Борису Васильевичу, что я обещаю держать рот на замке. Жизнь и здоровье мне дороже всего. И Лехмусвуо я не собираюсь ни о чем рассказывать. Даже встречаться с ней не буду, так что можешь ее забирать. Я никому не скажу, как она попала к вам. И Юрию прикажу молчать.

Черт возьми. Паскевич просто своими руками отдавал мне Хелену. К тому же он боялся этого самого Васильева и свято верил, что я состою у того на службе, поэтому можно было даже не опасаться, что он причинит мне или Хелене какой-нибудь вред. Ситуация развивалась неплохо. Однако если я сейчас уйду, то никогда не узнаю, кто такой Васильев и зачем он нанял подставное лицо для покупки мыса у Котки.

— Анита довольно долго считала, что я играю на стороне Васильева. Да и вообще жаль, что она оказалась такой обидчивой и не смогла мне простить развлечения с девицами. В конце концов, у мужчин свои привычки. А так мы с ней были прекрасной парой. Мы бы такого смогли наворотить в бизнесе, что никому и не снилось… Известие о ее смерти стало для меня настоящим ударом. Я даже пошел в церковь и поставил перед иконой Девы Марии свечу за упокой ее души.

— Ты утверждаешь, что ничего не знаешь о делишках Васильева, но мне кажется, врешь. Пожалуй, даже представляешь опасность для моего хозяина. И раз уж ты так убиваешься по Аните, то, наверное, обрадуешься скорой встрече с ней.

Я встала и подняла пистолет, прицелившись Паскевичу в голову.

— Нет, пожалуйста, пощади меня!

— Тогда ты сейчас же расскажешь мне все, что знаешь об этой сделке Васильева. И откуда узнал, что он заказал Аниту. Давай, облегчи душу чистосердечным признанием!

— Да кто же сделал из меня козла отпущения? Я уверен, Анита здорово насолила кому-то и с ней просто свели счеты, а свалили все на меня. Мы не скрывали своей связи, о ней знала, как сейчас выясняется, даже полиция Финляндии. Во всяком случае, телохранитель Аниты именно так представил дело.

— Что ты имеешь в виду? Кто конкретно беседовал с тобой на эту тему?

Скорее всего, Лайтио, возмущенный тем, что московская милиция прекратила расследование, сам связался с Паскевичем и пригрозил, что докажет его причастность к убийству бывшей любовницы. Интересно, что сказал бы министр юстиции или непосредственный начальник Лайтио о таких действиях своего подчиненного?

— Понятно, что организовать сделку попросили Сюрьянена. Ведь он очень ловко вертел финансами для предвыборной кампании, Анита так не умела. Хотя я мог бы ее научить.

— Кто звонил с угрозами телохранителю Аниты? Ты или Транков?

— Нет, мы не звонили. А с чего ты вообще взяла, что ей кто-то угрожал?

— У меня есть… тоже связи в полиции. Лайтио, кстати, мой старый друг. Но я не собираюсь докладывать ему, что ты совершенно чист перед законом. Пусть и дальше следит за тобой. К тому же неплохо бы проверить передвижения Транкова.

— Зачем?

— Затем, что его видели в обществе той самой девушки, которая охраняла Аниту. Может, они оба работают на Васильева, откуда ты знаешь?

Я почти поверила в утверждение Паскевича, что это не его люди звонили мне с угрозами. Но зачем тогда Транков ходил за мной по пятам? Может, он работает на два фронта и, получая деньги от Паскевича, одновременно служит еще более могущественному боссу?

— Ты думаешь, что Юрий предатель? Это грязная ложь! — злобно прошипел он. Однако, видя, что я не реагирую, решил поменять тактику и жалобно простонал: — У меня руки онемели. Ты слишком затянула веревки.

Огонь в камине погас, угли подернулись пеплом. Темноту лишь немного рассеивала единственная горящая в дальнем углу свеча. Паскевич выразительно взглянул на бокал с виски.

— Дай хоть глоток… Все-таки сегодня мой день рождения!

— Да пожалуйста!

Я схватила бокал и резким движением выплеснула содержимое в лицо «новорожденному». Меня просто трясло от негодования. Даже если бы я рассказала Паскевичу правду, кто я на самом деле, нельзя было рассчитывать на ответную откровенность. Конечно, он будет и дальше лгать и выкручиваться. Все, хватит вести с ним душеспасительные беседы, надо сосредоточить усилия на вызволении Хелены.

Паскевич с жалким видом моргал, пытаясь избавиться от едкой жидкости в глазах, и, высунув язык, слизывал текущие по лицу капли.

— Мы оба ошибались — и я, и Анита, — проскулил он. — Она полагала, что я работаю на Васильева, а я думал то же самое о ней.

— С чего ты это взял?

— Мы встречались с ней… вечером накануне того дня, когда ее убили. И нас видели… Кто-то из псов Васильева… Возможно, это был Юрий. Поэтому ее и приговорили. Я тогда еще не знал, кто за всем этим стоит. Хотя потом следовало бы догадаться, что его люди и за мной придут.

Я сняла фуражку и швырнула в угол. Голова горела, меня трясло от озноба и напряжения. Было противно стоять перед Паскевичем в полуголом виде. А что, если он догадался, кто я такая, и просто водит меня за нос, пытаясь выиграть время? Возможно, он пустился в рассуждения о Васильеве и той сделке просто для отвода глаз? Но зачем тогда было похищать Лехмусвуо? Хоть Хелена и утверждала, что московская милиция увела следствие в ложном направлении, а потом спустила дело на тормозах, Паскевичу стоило проявить осторожность. Тем более в Финляндии исчезновение депутата не может остаться незамеченным. Да и как он собирался помешать Хелене после этой «дружеской беседы» отправиться прямиком в полицейский участок? Конечно, с помощью некоторых лекарств можно отбить у нее память, но, на мой взгляд, Паскевич не стал бы так рисковать.

Если этот подонок вдруг поймет, что я действую одна, мне конец. Его дружки рано или поздно придут на помощь. А я на самом-то деле не такой уж крутой боевик, каким хотела казаться. И не убийца, несмотря на отцовские гены. И уж точно я не смогу выстрелить в сидящего передо мной связанного человека.

— Почему Васильев приказал Уско Сюрьянену купить мыс Хиденниеми? Зачем он ему понадобился? Почему он не мог приобрести его на свое имя? Говори, Валентин! Я хочу знать правду!

— Я не в курсе всех деталей, но мне кажется, это связано с газопроводом. Васильев разбогател на продаже нефти, газопровод помешал бы ему и дальше грести деньги лопатой. Он не хотел, чтобы строился трубопровод, но и открыто выступать против планов российского правительства тоже не мог. Ведь вы, финны, полностью зависите от поставок российской энергии!

Паскевич снова начал потеть: явно боялся, как бы я не подумала, что он слишком много знает, и не решила пристрелить его на месте. И от этого только больше врал.

— У Васильева хватит денег купить кого угодно. И я прекрасно понимаю, что у финских политиков смешные зарплаты, а за всеми их доходами общественность пристально следит. Я хочу знать, почему Лехмусвуо так резко выступала против этого трубопровода. Может, Васильев и ее купил? Подумай сама, что может быть для него лучше, чем лоббирование собственных интересов в парламенте? Моя молодость прошла при коммунизме, и я хорошо знаю, что широкая общественность никогда толком не понимает, кто же, в конце концов, заказывает музыку. У Васильева свои люди даже в Интерполе. Я знаю этого парня, он даже на меня работал какое-то время, но быстро ушел. Видимо, зарплата не устроила.

У меня замерло сердце. Человек Васильева в Интерполе, тот же самый, что работал на Паскевича…

— Ты имеешь в виду Давида Сталя? Надо будет доложить Васильеву, что этот финский швед так засветился, если даже ты знаешь всю его подноготную.

— Мне о нем рассказала Анита во время нашей последней встречи. Боже, ну почему она умерла, из нас вышла бы такая прекрасная пара…

У Паскевича на глазах выступили слезы, а мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не пнуть его в яйца. Внутри у меня клокотала черная ярость, но я не могла дать волю чувствам. Требовалось выудить из этого подонка как можно больше информации.

— А что связывало Уско Сюрьянена с Васильевым?

— У них был общий бизнес. Компании Васильева принадлежала часть акций строительного концерна Сюрьянена. Ты знаешь, сколько энергии потребляют эти новомодные торговые центры, в которых построены бассейны с банями? Сюрьянен вкладывал деньги в строительство, а Васильев продавал ему энергию по ценам ниже рыночных.

— Да откуда, черт возьми, тебе все это известно? — так громко выкрикнула я, что Паскевич даже вздрогнул.

Любой ценой надо убедить его, что я действительно работаю на Васильева. Нет, пожалуй, я все-таки найду в себе силы прикончить этого ублюдка…

— Анита рассказала, — снова всхлипнул Паскевич. — Она установила, что Сюрьянен с Васильевым были партнерами. И я хотел выяснить, знает ли об этом правительство вашей страны. Анита и Лехмусвуо тоже неплохо знали друг друга. Ни финны, ни русские не хотели бы, чтобы сорвалось строительство газопровода. Так что я всего-навсего действовал на благо своей родины…

— Ну конечно. А после этого родина закрыла бы глаза на твои маленькие шалости в бизнесе и проблемы с уплатой налогов?

Меня даже забавляла эта ситуация. Значит, московская милиция, считая, что Паскевич и в самом деле является убийцей, решила не проводить серьезное расследование, полагая, что незачем по таким пустякам тревожить человека, имеющего связи аж на правительственном уровне. Смешно…

— Я люблю Россию. И сейчас наконец к власти пришли люди, способные построить в стране настоящую демократию. Мы избавились от царя и коммунистов, нам не нужна власть олигархов, мы должны построить свободное общество!

— Постой, Валя, а ты сам разве не принадлежишь к их числу? Хотя, конечно, на фоне Васильева и его друзей ты просто мальчик. И если я все-таки решу оставить тебя в живых, помни: ты должен вести себя крайне осторожно. Не стоит сейчас меня трогать. Поверь, даже если ты убьешь меня, тебя все равно найдут и прикончат. Ты так уверен в собственной безопасности, что пускаешь в дом первую попавшуюся шлюху, у тебя нет охраны, нет даже камер наблюдения. Черт возьми, у тебя хоть сигнализация есть?

Я пнула стоявший на полу бокал виски, так что он отлетел к стене и со звоном разбился. Надеюсь, я убедительно изобразила психопатку, которая спустит курок без долгих размышлений.

— Если я решу сотрудничать с тобой, то скажу Васильеву, что ты не опасен. Доложу, что ты всего лишь безобидная маленькая рыбка, которая никогда больше не заплывет в его воды. Позвони Транкову и вели привести сюда Лехмусвуо. Или… подожди секундочку.

Я подошла к стулу, на котором сидел Паскевич. У его ног поблескивала лужица мочи, и ему пришлось расставить ноги, чтобы не замочить свои до блеска начищенные ботинки. Резким движением я выдернула скатерть из-под подноса с бокалами, бросила ее на пол и повозила ногой, вытирая лужу. Затем отшвырнула грязную скатерть в темный угол и, подойдя к Паскевичу еще ближе, сняла с него брюки и трусы. Он не сопротивлялся. Боже, до чего было противно касаться его ног и пениса. Ну, словно это были просто куски мяса.

— Мы неплохо развлеклись, правда, Валя? Ну а теперь покажи мне подарок, который для тебя приготовил Юрий Транков. Мы оба жаждем видеть Лехмусвуо. Я, собственно, и пришла сюда за ней. Мы снабдили ее датчиком передвижения, он-то и привел меня сюда. Кстати, ты носишь такой же. Можешь даже не искать, это бесполезно. В следующий раз более аккуратно выбирай парикмахера. Ладно, все, звони Транкову.

Паскевич безропотно повиновался. Я понимала, что здорово рискую, поскольку понятия не имела, как среагирует Хелена, увидев меня в таком вызывающем наряде. Интересно, а двери запираются только изнутри или снаружи тоже? И где сейчас Сами и служанки?

Я спросила об этом Паскевича, когда он закончил короткий разговор по телефону.

— Лена и Люба уже спят. В своей комнате позади кухни.

— Ты не тянешь на олигарха, но обращаешься со своими служанками, как с сексуальными рабынями.

— Зато я им хорошо плачу. Их здесь никто насильно не держит. Сами с женой спит на втором этаже. И никогда не выключает мобильный телефон, поскольку знает, что мне в любой момент может что-нибудь понадобиться.

Последнюю фразу он произнес чуть ли не со слезами в голосе. Телефон Паскевича плавился в камине. Дрова уже догорели, пламя погасло, но мобильник, ясное дело, был безнадежно испорчен. Мне надо было что-то придумать, чтобы на какое-то время вывести Транкова из игры. К тому же он не должен меня видеть при свете. Если Хелена до сих пор без сознания, не составит труда отнести ее в машину, но до этого следует переодеться и забрать рюкзак. Кстати, в нем и ключи от машины.

— Итак, дорогой Валя. Повторенье — мать ученья. Запомни, в этом доме никогда не было ни меня, ни Лехмусвуо. Кстати, спасибо тебе. Сам того не желая, ты оказал нам огромную услугу. Мы давно охотились за Хеленой, а она почти никогда не бывает одна. Ну а нам, как ты понимаешь, вовсе не хотелось привлекать к себе лишнего внимания. Зато теперь я без шума и пыли смогу доставить ее Борису Васильевичу. Возможно даже, что после он будет к тебе относиться намного лучше.

Раздался стук в дверь. Осторожно, отведя дуло револьвера от Паскевича, я попятилась в том направлении. Открыла, мимоходом взглянув на замок. Черт возьми, не получится закрыть снаружи. Возможно, нам с Хеленой удастся уйти через кухню. Зачем я тогда так старалась заманить Транкова в гостиную?

Но сейчас не было времени предаваться размышлениям. В дверях появился Транков, держа перед собой Хелену, явно пребывающую в полуобмороке. Как только он переступил порог, я ударила его ребром ладони по шее. Он упал, выпустив женщину; та тихо сползла на пол и окончательно отключилась. Что ж, так даже лучше. Хелена, конечно, умная женщина и прекрасно понимала, что я буду следить за ней, но кто знает, как она повела бы себя в состоянии шока? Может, бросилась бы от радости мне на шею, выдав таким образом меня с потрохами.

Мокрые трусы Паскевича я скатала в плотный ком и засунула как кляп ему в рот. Вот, облизывай собственные испражнения, подонок. Времени у меня было крайне мало: стоит выйти за дверь, как Паскевич поднимет шум, прибежит Сами или проснутся служанки и тогда мне несдобровать. Я схватила Хелену, перебросила через плечо, выбежала в коридор, подперев дверь снаружи стулом и подвернувшимся под руку журнальным столиком. Хелена была совсем легкой, мне было нетрудно нести ее. Я побежала на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, ворвалась в похожую на бордель комнату и, осторожно положив Хелену на кровать, принялась стаскивать с себя мерзкую одежду. У меня не было времени разбираться со сложной рубашкой из веревок, поэтому я натянула свою фуфайку поверх нее, повесила на плечо кобуру с пистолетом, натянула куртку. Затем снова водрузила Хелену на плечо и вышла. Когда я открыла входную дверь, на крыше вспыхнул прожектор, ярко осветив двор. Теперь-то уж Сами наверняка проснется. Я пустилась бегом; едва я миновала освещенный участок и скрылась в темноте леса, как Хелена немного пришла в себя, и ее стало тошнить. Я опустила ее и поддержала, пока ее рвало.

— Хилья, это ты? Где я?

— Не волнуйся, ты в безопасности.

— А как мы сюда попали?

— Уже неважно. Пойдем, машина ждет.

Я тащила Хелену сквозь дождь и ветер к машине. Ей было плохо, ее все время тошнило, но это было уже неважно. Я завела мотор, и мы поехали по залитой водой узкой проселочной дороге. Людей не было, встречных машин тоже. Только дождь, ветер и темнота. Мир вокруг словно умер.

Хелена наконец задремала, сидя около меня. Я проверила, застегнут ли у нее ремень безопасности. Мысли разбегались, хоть я честно старалась сосредоточиться на вождении. А главное, я стремилась отогнать мысль, сверлившую подсознание.

Давид Сталь — двойной агент. Он работает на нефтяного олигарха Бориса Васильева. Давид Сталь — подонок.

21

Когда мы подъехали к дому, было еще темно. Почтальон уже принес газету, все полосы были посвящены выборам. Оставшуюся часть дороги Хелена проспала и сейчас, с моей помощью, сама выбралась из машины и вошла в дом. Но тут силы снова ее оставили, и она опустилась на пол в прихожей. Я помогла ей подняться, проводила в ванную комнату, раздела и поставила под душ. Всю ее одежду я тут же запихнула в стиральную машину. Хелена, как маленькая, стояла под душем и послушно делала все, что я говорила.

— Голову будем мыть?

— Давай. Послушай, а где мы все-таки были?

— В Бромарве, в гостях у Паскевича. Там у него коттедж. Тебя похитил и привез туда его помощник Юрий Транков. Сейчас ты пойдешь спать. А я позвоню в парламент и сообщу, что ты не придешь на работу. У вас есть сегодня какое-нибудь совещание? Утром или вечером?

— Не помню. Не знаешь, куда делся мой коммуникатор? Там мое расписание.

Скорее всего, Транков выкинул его в канаву или в море. Невыносимо хотелось спать, но голова еще работала. Я помогла Хелене выйти из душа, вытерла, одела в чистую пижаму и даже немного причесала. Только утром она будет в состоянии рассказать, что ей известно про Бориса Васильева и Уско Сюрьянена. Почему Васильеву так сильно нужен мыс Хиденниеми? А еще я выяснила, что констебль Лайтио угрожал Паскевичу, но все же тот не осмелился рассказать ему про Васильева. Зато я сделаю это безо всяких проблем.

Я включила компьютер и записала все, что установила за последние сутки. Узкая, застеленная скромным коричневым покрывалом кровать Рейски нестерпимо манила меня. Сделав над собой последнее усилие, я проверила сигнализацию в доме и наконец отправилась спать.

В середине дня меня разбудил телефонный звонок: секретарь парламентской группы интересовалась здоровьем Хелены. Я ответила, что она до сих пор плохо себя чувствует. Секретарь с усмешкой заметила, что сегодня многие себя плохо чувствуют — слишком активно отмечали победу на выборах.

Я внимательно просмотрела газету, пытаясь найти хоть какую-нибудь информацию об автомобильной аварии в Карье. Как дела у Сариты? Из-за непогоды случилось много происшествий на дорогах, поэтому я нашла лишь несколько строчек об интересующем меня событии: молодая женщина серьезно пострадала и в настоящее время находится в больнице, однако жизнь ее вне опасности. Я подумала, что надо бы послать Сарите цветы — она здорово облегчила мне операцию по освобождению Хелены.

Не торопясь я поджарила яичницу и сварила кофе. Хелена, когда проснется, наверняка захочет есть. Осторожно заглянула в ее комнату: Хелена по-прежнему сладко спала. Волосы ее высохли и легким нимбом окружали бледное лицо. Под грудой одеял она казалась крошечной. Пожалуй, Паскевич больше не будет ее тревожить. Чего не скажешь про Васильева. Эта женщина явно ввязалась в неравный бой. Я вспомнила Марину Михайлову — та была еще более тонкой и хрупкой, даже по сравнению с Хеленой. Мне захотелось защитить их обеих. Вдруг я сообразила, что совершенно зря привезла Хелену домой. Ведь Паскевич считал, что Лехмусвуо забрали бандиты Васильева, и, увидев ее целой и невредимой в сопровождении женщины-телохранителя, поймет, что его провели. Может, попытаться организовать Хелене больничный? В парламенте наверняка есть врач, но кто может гарантировать его молчание, если посвятить его во все детали? Лично я всегда старалась до последнего избегать докторов.

Позавтракала в одиночестве. В районе часа дня снова заглянула к Хелене: теперь та уже не спала, под глазами ее темнели огромные синяки, словно от удара по лицу. Я тихо подошла к окну и закрыла жалюзи. Дождь почти перестал, небо немного просветлело.

— Как ты себя чувствуешь?

— Голова болит. Расскажи мне, что произошло. Что со мной сделали? Меня не… изнасиловали? — с ужасом взглянула на меня Хелена.

Я прекрасно понимала ее состояние, вспомнив, как мучительно сама пыталась сообразить, что случилось, когда открыла глаза в гостиничном номере в Москве на следующее утро после смерти Аниты.

— Нет, вряд ли. Я нашла тебя одетой. Когда я помогала тебе принять душ, тоже не увидела синяков или царапин. А что, тебе кажется, с тобой что-то делали?

— Нет. — Хелена осторожно села в кровати и пожаловалась: — Голова кружится.

— Тошнит? Давай провожу в туалет.

— Нет, спасибо, не надо. Просто сильно кружится голова и хочется пить.

— На тумбочке стакан с водой, завтрак готов. Только избегай резких движений.

Хелена медленно поднялась. Я подала ей тапочки и халат и проводила вниз по ступенькам, готовая в случае необходимости сразу подхватить. На завтрак я приготовила свежевыжатый апельсиновый сок и яичницу.

— Ты можешь вспомнить хоть что-нибудь из того, что с тобой произошло? — спросила я, когда после второй чашки кофе у нее слегка порозовели щеки.

— Какие-то обрывки. Я приехала домой переодеться. Посмотрела на часы и поняла, что у меня есть немного свободного времени, обрадовалась. Я так устала за последнее время, что решила не торопиться, немного отдохнуть и привести себя в порядок. Когда я наконец вышла, лил сильный дождь и был ветер. Я открыла зонтик, чтобы прикрыть лицо, поэтому не очень хорошо видела. Вдруг передо мной резко затормозила машина, оттуда выскочил какой-то мужчина, схватил меня, затолкал внутрь и тут же сделал мне какой-то укол. Кажется, мы ехали довольно долго, и помню, что в машине было сильно накурено. Затем он вытащил меня и поволок к ярко освещенному дому. Там мы с тобой и встретились. Но я понятия не имею, что со мной происходило внутри этого дома.

— Полагаю, ты все время была под действием наркотика. Он собирался подарить тебя хозяину на день рождения. Но в этот раз тому не повезло с подарками.

И я вкратце рассказала Хелене о своих приключениях в доме Паскевича.

— Он следил за тобой. Ему не терпелось узнать, что ты можешь рассказать о деятельности Васильева.

При этих словах Хелена снова резко побледнела. У нее так расширились зрачки, что она стала похожа на испуганного панду.

— Ты думаешь, Паскевич знает, что я пыталась помочь Марине Андреевне в ее расследовании деятельности Васильева? И рассказал ему об этом?

— Нет, ты меня совсем не слушаешь. Постарайся сосредоточиться. Паскевич, напротив, полагает, что я работаю на Васильева и увезла тебя к нему. Ты можешь мне наконец рассказать, кто такой Васильев?

— Марина Андреевна говорит, что этот человек любыми способами стремится попасть на верхушку властных структур. И не может простить, что ему не нашлось места в команде Путина и Медведева. Разумеется, он опасается выражать открытое недовольство Путину, боится, что тот поступит с ним так же, как в свое время с Ходорковским.

— С кем?

— Это олигарх, которого Путин посадил в тюрьму за то, что он выступал против него и пытался подкупить депутатов Думы. Марина не знает, собирается ли Васильев вести конкретные действия или просто поднимает шум и старается возбудить общее недовольство. Он выступает против строительства газопровода по дну Финского залива, и его покупка мыса Хиденниеми напрямую связана с этим проектом. Вряд ли ему интересен сам земельный участок, но водное пространство — это совсем другое дело. Марина Андреевна подозревает, что, получив в собственность этот мыс, Васильев сможет воспрепятствовать строительству газопровода. Например, может испортить морское дно и сделать его непригодным для прокладки труб.

— Васильев угрожал тебе?

— Нет, только Паскевич… или… Даже не знаю. Я никогда не считала, что за убийством Аниты стоит Васильев, и была уверена, что это месть Паскевича. К тому же у этого негодяя хорошие отношения с московской милицией, поэтому неудивительно, что дело так быстро замяли. Тем более что для них Анита иностранка. Помнишь, я говорила, что получаю угрозы, написанные по-английски. Я-то считала, что они связаны с деятельностью Марины Андреевны в Москве, я ведь не скрываю нашу дружбу. Но, насколько мне известно, Васильев не единственный, под кого роет Марина. Так что пока все непонятно.

Тот, кто угрожал Хелене по телефону, говорил по-английски, и я тоже полагала, что это развлекаются люди Паскевича. Хотя, если за Мариной Андреевной вели наблюдение службы безопасности, то они легко могли узнать про деятельность Васильева. Вопрос в другом: как они использовали данную информацию?

— Правильно я понимаю, что ты обратилась в полицию и рассказала констеблю Лайтио о своих подозрениях?

— Верно. Сначала я подозревала, что Паскевич подкупил тебя, чтобы совершить задуманное, но Моника поручилась за тебя головой. Она сказала, что ты иногда бываешь упрямой и совершаешь сумасбродные поступки, но подкупить тебя невозможно. После разговора с ней я пригласила тебя на работу.

Спасибо, Моника. Было непонятно, поверил ли Лайтио Хелене, но на данном этапе это было неважно. Все, достаточно слов и эмоций, пора переходить к делу.

Я объяснила Хелене, что в течение нескольких дней ей нельзя выходить из дома. Она пыталась возражать: мол, работу в парламенте нельзя прогуливать просто так. Ведь всем хорошо известно, что газеты пристально наблюдают за тем, как депутаты посещают свои заседания. И, несмотря на то что диагноз является врачебной тайной, слухов о том, чем болеет Лехмусвуо, все равно не удастся избежать. И все же я настаивала на том, чтобы она вызвала врача.

— Сейчас у тебя шок. Врач никому не расскажет про похищение, просто не имеет права. А я, напротив, сделаю заявление в полицию. Где мне взять номер вашего врача?

— Надо позвонить Кристе, она мой личный врач. Лучше я сама ей позвоню. Мы давно знакомы, у нас добрые доверительные отношения, и мне не хотелось бы морочить ей голову больше необходимого.

Врач приехала вечером. Пока она занималась с Хеленой, я отправилась в ближайший магазин, чтобы купить продуктов на несколько дней и беспроводной коммуникатор. Он стоил сумасшедшие деньги, но был совершенно необходим Хелене на время ее вынужденной изоляции. Я зарегистрировала его на имя Рейски. Оставила Лайтио сообщение с просьбой позвонить. Когда врач ушла, мы с Хеленой сели в машину и отправились в коттедж. Арендованную машину я решила оставить за собой еще на несколько дней. На ней легко и удобно передвигаться, к тому же я была совершенно уверена, что людям Паскевича не удалось ее рассмотреть и тем более запомнить номер. И вряд ли в пункте аренды автомобилей Паскевичу предоставят обо мне какие-либо сведения.

— Извини, я не могла тебе раньше рассказать всю правду про этот домик. На самом деле он находится не в Ставе, а в районе Торбаки. Но там совершенно спокойно и нет никого, кроме, может, лосей и случайных прохожих. Не сообщить ли твоему сыну, а то он будет волноваться, что не может связаться с тобой? Полагаю, он уже пытался до тебя дозвониться и обсудить результаты выборов.

— Аапо сейчас нет в Финляндии, он уехал на стажировку в Рим и вернется только на следующей неделе. Не думаю, что он сильно скучает по мне.

Слова Паскевича о Давиде жгли душу. А по прибытии на место я получила от него нежное сообщение, и мне стало совсем плохо.

«Дорогая Хилья, завтра возвращаюсь в Финляндию. Когда мы сможем увидеться? Целую, скучаю. Давид».

Если бы я могла верить его словам! У меня дрожали руки, когда я писала такой же нежный ответ: «Дорогой Давид! В ближайшие дни я немного занята, можем встретиться в четверг. Скучаю по тебе. Целую и обнимаю. С любовью, Хилья».

Если бы я на самом деле любила Давида, то не написала бы так откровенно, но поскольку чувствовала лишь горечь и разочарование, то какая разница… В домике было прохладно, я прибавила мощности отопления и разожгла камин. Хелена пыталась возражать против такой траты энергии, но сдалась, когда я объяснила, что таким образом домик нагреется гораздо быстрее и мы не будем мерзнуть. Я предложила ей устроиться в спальне, а себе постелила в комнате на втором этаже, откуда открывался великолепный обзор. Утром обошла вокруг домика проверить, не появилось ли за это время новых следов рыси, заодно установила датчики движения. Мы позавтракали, и Хелена снова улеглась в постель, прихватив с собой заметки, над которыми работала всю последнюю неделю перед выборами. День прошел тихо.

Я поставила телефон на беззвучный режим и ночью проснулась от того, что он вдруг завибрировал. На дисплее высветился номер Лайтио.

— Илвескеро.

— Это Лайтио. Ты просила меня перезвонить. Что-то случилось?

— Да. Я знаю, кто убил Аниту Нуутинен. — Я услышала, как констебль выругался в трубку, но продолжила говорить. — Предлагаю встретиться завтра в Управлении криминальной полиции в Йокиниеми.

— Нет, не пойдет. Я не смогу приехать в Йокиниеми, потому что упал и сломал лодыжку.

— В твоем возрасте следует быть осторожнее и не увлекаться горячительными напитками.

— Я не пил! Я играл в волейбол и подвернул ногу. Но, черт возьми, я не буду брать больничный. Так что приходи ко мне на улицу Урхейлукату, если хочешь поговорить. Жду тебя в два часа. И смотри, Илвескеро, если не придешь, я тебя из-под земли достану, у меня теперь есть твой номер телефона.

Я знала, что это пустые угрозы, впрочем, Лайтио тоже прекрасно все понимал. Всем известно, что сим-карту легко поменять. Утром я отправилась на пробежку. Моросило, вчерашний ветер сорвал с деревьев последнюю листву. Капли на ветках блестели в редких лучах холодного осеннего солнца, словно хрустальные бусы. «Даже у принцессы в сказке нет такого красивого ожерелья, — как-то сказал дядя Яри. — К тому же они безумно дорогие, ведь стоит взойти солнцу, как они исчезнут. Так что наслаждайся этой красотой каждый раз, когда она попадается тебе на глаза!»

Следов рыси я не заметила. По гладкой поверхности залива неспешно плыла пара лебедей. Я просила Хелену не выходить из домика, к тому же снова зарядил дождь, так что Хелена может спокойно сидеть под крышей и возиться со своими заметками, пока я буду в Хельсинки.

Я доехала до Ханхасаари и там пересела на автобус. Без двух минут два я уже нажала на кнопку домофона.

— Кто здесь? — послышался знакомый недовольный голос.

Я назвала свое имя и поднялась по ступенькам на второй этаж. Дверь была открыта, Лайтио ждал меня на пороге.

— Заходи. И давай без этих светских разговоров о погоде и политике.

Он нервно жевал сигару. Я заметила, что пиджак жмет ему в плечах. На правой ноге у него был мягкий кожаный ботинок, на левой — поношенный зеленый крокс.

— Попрошу без комментариев, — процедил он, заметив мой косой взгляд, брошенный на крокс. — Знаю, сейчас в таких и рокеры ходят. Черт, больше ничего на ногу не лезет. Даже дочь сказала, что я стал модным парнем. — И он снова недовольно фыркнул.

Я зашла в комнату и уселась на знакомый диван, Лайтио расположился за столом. Он так накурил, что я буквально задыхалась. Вытащив магнитофон из ящика стола, он нажал на кнопку записи.

— Что, пришла сделать признание? Совесть замучила? На, покури.

Он протянул мне сигару, я отказалась.

— Наверное, на меня можно подать в суд, обвинив в угрозах и незаконном проникновении в чужое жилище, — произнесла я. — Но это все ерунда. Ты взял неправильный след, Лайтио. И я тоже ошибалась. Паскевич не убивал Аниту Нуутинен.

У Лайтио дрогнули кончики усов, брови поползли вверх и исчезли под густой шевелюрой.

— Ты со своим хозяином решили втереть мне новую байку?

— Послушай меня. Это довольно занятная история, в которой зло получает по заслугам.

И я изложила ему события воскресной ночи. Пару раз он пытался меня перебить и что-то спросить, но я велела ему сидеть тихо. При рассказе об играх с лассо он расхохотался и покраснел, уставившись на бегущую ленту магнитофонной пленки. Я почти ничего не скрыла, опустила лишь то, что Паскевич сказал о Давиде. Пусть другие занимаются Васильевым, Сюрьяненом и остальными, но Давид был моей личной добычей. Когда я закончила, Лайтио долго молчал, потом снова предложил мне сигару. На этот раз я не отказалась, взяла нож и отрезала кончик. Задумчиво повертела нож в руках и решила, что надо бы и себе такой завести, вспомнив, как он мне пригодился тогда ночью в гостях у Паскевича.

— Значит, ты не работаешь на Паскевича? — наконец спросил констебль.

Я к тому времени успела дважды затянуться. Да, стоит признать, сигары у Лайтио неплохие, даже напоминают табак из трубки дяди Яри.

— И не работала никогда.

Лайтио уставился на меня с таким видом, словно не верил своим ушам.

— Я был уверен в том, что Паскевич заплатил тебе, чтобы ты оставила Нуутинен. Я был абсолютно уверен в этом! Это такая стройная, логичная версия! Но чтобы какой-то Васильев! И Уско Сюрьянен, черт возьми! Я всегда восхищался этим человеком. Ведь он сам тяжелым упорным трудом построил свою империю и заработал деньги, а не просто получил наследство от богатого дядюшки. А теперь выходит, он работал на каких-то подонков…

— Я уверена, Сюрьянен так до конца и не знает, чем занимается Васильев. Ты сам-то в курсе, кто это такой?

— Васильев… Да, слышал это имя. За ним следит мой коллега из Интерпола. Замечен в связях с арабскими террористами, проворачивает какие-то нелегальные сделки с нефтью. Возможно, дешевая нефть для Сюрьянена того же происхождения.

— Твоего коллегу, случайно, зовут не Давид Сталь? Он, кстати, работает на Васильева, — неверным голосом сказала я, чувствуя, как вдруг запылали щеки.

Сердце колотилось с бешеной скоростью, казалось, сейчас просто выпрыгнет из груди.

— Откуда ты знаешь про Сталя?

— Я вообще много чего знаю. Но Сталь сейчас не самый важный персонаж. Как ты думаешь, будет ли московская милиция пересматривать это дело, если ты скажешь, что открылись новые обстоятельства? К тому же этот Васильев не в самых хороших отношениях с российским премьером. Так что если его задержат, то кто-нибудь из милицейских шишек вполне может претендовать на повышение в звании или еще какой-нибудь бонус.

— Или на новый гроб. Мне надо поговорить с доверенными людьми в Москве. И заехать к Паскевичу в гости в Бромарв, вот только не знаю, под каким предлогом. Интересно, долго он просидел с мокрыми трусами во рту?

Лайтио гаденько улыбнулся: под глазами собрались морщины, узкие губы растянулись, и он вдруг показался мне Санта-Клаусом из какого-то фильма ужасов. Образ дополнял зеленый крокс на ноге.

— Итак, Илвескеро, я бы тебе рекомендовал не исчезать надолго или хотя бы быстро реагировать, когда я прошу перезвонить. О похищении Лехмусвуо, как и о твоем визите в Бромарв, нет никакой официальной информации. А с пленкой мы сделаем вот что…

Лайтио вытащил кассету из магнитофона, чиркнул зажигалкой. Прокуренная комната наполнилась еще более ядовитым дымом, и Лайтио пришлось открыть окно.

— Иными словами, пока этот разговор останется строго между нами. Да, кстати, а твоя подружка разве не возражает, что сейчас ты живешь с другой женщиной? Ну и как тебе эта Хелена — ничего так баба?

— Прекрати. Я не сплю с клиентами.

— Ну прямо как я, хотя иногда очень хочется! — Он усмехнулся и замурлыкал мелодию популярной песенки: «Мы, мужики, всегда точно знаем, какую женщину хотим…»

Нет, пора уносить ноги, пока он не пригласил меня сходить в кино или, например, полетать на воздушном шаре.

Ночью мне не спалось, и я крутилась с боку на бок, слушая, как Хелена беспокойно ворочается у себя внизу. Благодаря мобильному модему я могла читать свою электронную почту. Мои американские однокашники вели жаркую переписку на тему президентских выборов. Большая часть поддерживала Барака Обаму, но для некоторых консерваторов темнокожий президент был просто костью в горле. Я уже протянула руку, чтобы выключить компьютер, как пришло сообщение от Майка Вирту.

«Для профессиональной охраны не имеет значения, кто станет во главе страны. Наша задача — охранять выбранного на свободных демократических началах президента. И помните, что вас учили защищать, а убивать лишь в случае крайней необходимости, только если этого требует выполнение поставленной задачи».

Я подумала о Давиде Стале и вдруг поняла, что у меня созрело решение и через два дня все будет кончено. Если любовь — ошибка, то ее необходимо исправить. То, что сделал мой отец, было правильным лишь с его точки зрения, для остальных его поступок был ужасным. То, что пришлось сделать дяде Яри, было ужасно, но это был единственный выход.

В двенадцать лет я еще не очень хорошо понимала, что нельзя делать из дикого зверя домашнего любимца. Но Фрида не была игрушкой, она стала для нас настоящим членом семьи. А поскольку она выросла без матери, то так толком и не научилась охотиться. Она ловила мышей и кротов, как обычная домашняя кошка, иногда даже пыталась поймать белку, правда безуспешно. Но она никогда не смогла бы изловить зайца. Лишь позже я поняла, что дядя Яри частенько нарушал правила охотничьего сезона, принося домой убитых зайцев-беляков, уток, иногда даже чаек. А что ему было делать — денег, чтобы покупать мясо в магазине, у нас не было.

Детство Фриды в Хевосенперсет прошло без проблем, и первые полтора года мы вообще не знали с ней хлопот. Иногда она выходила на прогулку, но быстро возвращалась. Бывало, соседи поговаривали, мол, уж не бродит ли в наших местах рысь, и зимой нам с дядей приходилось тщательно подметать двор, чтобы уничтожить ее следы. Мне казалось, Хаккарайнены подозревали, что мы держим дома дикого зверя, но помалкивали: во-первых, не были уверены, а во-вторых, Фрида не причиняла никакого вреда. Маленький мир Хевосенперсет жил по своим законам.

Сменялись сезоны, и однажды, когда пришла весна, мы поняли, что Фрида затосковала. Ей исполнилось почти два года, и что-то изменилось. Обычно рысь прекрасно обходилась нашим обществом, но в этом марте ее призывный вой громко разносился по всей округе. Я помню, как однажды ночью выглянула в окно и увидела Фриду, которая стояла, задрав морду, и выла так, что ее наверняка было слышно на многие десятки километров.

И вдруг я услышала ответный клич. Низкий голос самца донесся откуда-то со стороны Каави. Дядя Яри тоже поднялся и подошел к окну. Мы стояли и смотрели вслед убегающей рыси, которая неслась на встречу со своим новым другом.

Фриды не было много дней. Вернулась она в одиночестве, однако вскоре во дворе на снегу появились следы крупных лап. Однажды ночью, когда уже начал таять снег и повсюду слышался звон капели, я вышла ночью во двор и увидела Фриду с ее новым другом. Она стояла, вытянув передние лапы и наклонившись вперед, а самец обнимал ее сзади, двигаясь взад-вперед. А когда он соскочил с нее, Фрида повернулась и заехала ему лапой по шее. Тогда я училась в начальной школе и мало знала о сексе, но все равно поняла, что вижу нечто необыкновенное и прекрасное.

Вскоре Фрида перестала выть и успокоилась, а я жалела о том, что другая рысь больше не приходит. Дядя Яри рассказал, что эти животные не живут парами, а лишь объединяются весной на время. Позже мы поняли, что рысят в этот раз не будет. Дядя Яри объяснил мне, ребенку, что не всегда молодой рыси удается с первого раза забеременеть. И Фрида снова превратилась в домашнюю кошку. Тогда же у нее появилась привычка встречать дядю Яри, когда он приезжал на машине, и радостно носиться вокруг автомобиля.

Однажды, когда у Хаккарайненов со двора пропал кролик, мы с дядей занервничали. Наверное, наша кошка наконец-то научилась охотиться, и это грозило неприятностями.

Мы так и не узнали, кто ее задавил. Похоже, этот сумасшедший водитель даже не остановился посмотреть, что наделал, а оставил Фриду истекать кровью на обочине дороги где-то в километре от нашего дома. Я нашла ее, когда возвращалась из школы. Я бросилась бежать домой и примчалась, задыхаясь от слез и горя.

— Дядя Яри! Скорее! Фрида истекает кровью!

Дядя схватил винтовку и кинулся к машине. Он не позволил мне подойти близко, но вдруг сказал:

— Это же твоя сестренка, Хилья.

Рысь была еще жива. Она устремила на нас взгляд, и я поняла, что она нас узнала. Машина переехала ее, и ей уже ничем нельзя было помочь.

— Хилья, надо прекратить ее мучения. Один выстрел, и ей больше не будет больно.

Я отвернулась, дядя выстрелил. А когда я снова повернулась, то увидела, что он плачет. Мы похоронили ее у скалы на перешейке Хевосенперсет, и, когда там вырос холмик, дядя Яри спел псалом. Позже Хаккарайнены и другие соседи удивлялись, почему у скалы в чистом поле вырос розовый куст. Но мы с дядей Яри знали. Там вечным сном спала моя сестра.

22

Есть такое правило: когда идешь на свидание с женщиной, бери с собой плетку. Когда собираешься на встречу с обманщиком, не забудь захватить оружие. Разумеется, Давид предполагал, что у меня может быть пистолет, и наверняка подготовился. Вопрос был лишь в том, кто выстрелит первым.

Некоторое время я размышляла, отправиться ли мне в Коппарнэси на машине или на велосипеде. В конце концов я засунула велосипед в багажник и доехала на машине почти до самого Коппарнэси, а там пересела на велосипед. Водонепроницаемая ветровка и свободный шерстяной жакет прекрасно скрывали кобуру с пистолетом. На ноги я натянула толстые черные колготки, наряд довершала короткая кожаная юбка красного цвета, которую я ни разу не надевала с тех пор, как вернулась из Нью-Йорка. Мне хотелось предстать перед Давидом в образе коварной обольстительницы и лишить его рассудка, сделать слабым и беспомощным.

Лишь оставив велосипед на площадке, я поняла, что от нервного напряжения меня просто трясет. В Академии нас не учили скрывать свои чувства, поэтому я просто остановилась и принялась считать до десяти, одновременно стараясь глубоко дышать, чтобы хоть немного успокоить пульс. К своему великому огорчению, я осознала, что женщина во мне жаждет свидания, хотя разум говорил, что в этот раз я спать с Давидом не буду.

Он обещал ждать меня в том же самом номере, так что мне оставалось только постучать и войти. В маленьком пансионе не было других гостей, поэтому входную дверь он тоже оставил открытой. Он заранее сообщил мне, что гостиница пустая, поэтому я могу расслабиться и не переживать, что наши голоса кто-то услышит. Отлично, значит, свидетелей не будет. Возможно, я даже хозяйку не встречу. Интересно, подозревает ли Давид, что я все о нем знаю? Вряд ли он настолько глуп и считает, будто я проглотила все его байки про недвижимость.

Можно использовать эффект неожиданности и выстрелить сразу от входной двери. Но все же я не стала доставать револьвер из кобуры. Пару дней назад я уже целилась в человека, но так и не смогла выстрелить. Теперь времени на сомнения нет. Возможно, именно Давид убил Аниту и протянул стакан с отравленной водкой несчастному бомжу, а потом вложил в руку умирающего орудие преступления. Сердце стучало, в висках бился пульс, во рту пересохло. Я постучала в дверь. Он не спросил: «Кто там?» — это было бы смешно. У порога мог оказаться кто угодно, но в этот момент для него не существовало никого опаснее меня.

— Хилья! — Давид расплылся в улыбке.

Он крепко обнял меня и за моей спиной повернул ключ в двери. На нем были джинсы и тонкая синяя рубашка, под которой я не заметила оружия. В карманах брюк тоже не было ничего подозрительного. Я обнимала его правой рукой, а левую плотно прижимала к телу, прикрывая кобуру. Было ясно, что долго морочить ему голову не получится. Руки Давида скользили по моему телу, он прижимал меня к себе, от моей залитой дождем ветровки его рубашка быстро промокла.

— Секундочку, дай мне раздеться, — произнесла я, отстраняясь от него.

Сняла ветровку, пытаясь сохранять на лице выражение страсти и радостного возбуждения. Сделала вид, что расстегиваю шерстяной жакет, но вместо этого быстро вытащила пистолет, сняла с предохранителя и навела дуло на Давида. На лице его отразилась сперва растерянность, потом удивление, а потом в глазах проглянула ярость.

— Какого черта?

— Игра закончена, Давид Сталь, если тебя и на самом деле так зовут. Под этим именем ты числишься в Интерполе, так тебя называл и констебль Теппо Лайтио. А как тебя зовут твои дружки из банды Васильева? Руки вверх и за голову! Не двигайся. У меня не дрогнет рука пристрелить такую крысу, как ты.

Давид послушно заложил руки за голову, но я ни секунды не сомневалась, что он просто тянет время, соображая, как бы ему выкрутиться из этой ситуации. Наверняка он не станет звать на помощь — ни один из нас не хотел присутствия посторонних. Я говорила тихо, но моя речь напоминала рычание зверя перед прыжком. К тому же я не знала, нет ли кого на открытой веранде. При удачном раскладе поблизости вообще никого не было. Скорее всего, Давид знал, есть ли люди поблизости, поэтому мне оставалось лишь наблюдать и делать правильные выводы.

— Так ты работаешь на Паскевича?

— Заткнись! Здесь я задаю вопросы. И отвечай на них честно, если не желаешь получить пулю в лоб.

Давид в глубоком недоумении потряс головой. Ну, куда он мог спрятать оружие? Жаль, у меня нет наручников, я могла бы приковать его к металлическому изголовью кровати и спокойно обыскать комнату.

— Я не обязан тебе отвечать. Можешь стрелять.

— Проклятый убийца! Двойной агент! Предатель!

У меня не хватало слов, чтобы выразить все, что я о нем думаю, на шведском языке, и я перешла на финский. Казалось, это только позабавило Давида. Я просто взбесилась, увидев насмешливый огонек в его глазах.

— Сколько тебе заплатил Васильев? Что ты делал для него? Твой бывший босс Паскевич прекрасно знает, что именно Васильев стоит за покупкой мыса Хиденниеми, а Уско Сюрьянен — просто подставное лицо. Я все рассказала Лайтио. К тому же эта история известна и Хелене Лехмусвуо, и Марии Михайловой.

— А на чьей стороне Хелена?

— Вот именно это Паскевич и хотел выяснить. Он приказал похитить ее и привезти к нему. — Я решила ничего не скрывать от Давида, пусть знает, с кем имеет дело! — Паскевич выкрал Хелену вечером в день выборов. Однако я заранее снабдила ее датчиком перемещения и поэтому без труда проследила ее путь до коттеджа Паскевича. Тот полагал, что я работаю на Васильева, но мы с тобой знаем, что это не так. Уж ты-то должен хорошо знать тех, кто состоит с тобой в одной банде.

Давид кивнул. Я велела ему вытащить из брюк ремень, связала его руки за спиной и уложила на бок на кровать. Нас учили управляться с веревками и наручниками одной рукой, не выпуская оружие из другой. Давид не сопротивлялся, но я прекрасно понимала, что он не собирается сдаваться. Лишь один из нас выйдет отсюда живым, поэтому мне следовало разделаться с ним как можно быстрее. А затем отправить на номер Лайтио сообщение, что Давид Сталь оказался двойным агентом и когда Васильев это выяснил, то приказал его убить.

В коридоре послышались шаги, затем раздался стук в дверь.

— Пора ли разогревать бочку с водой для купания? — спросила хозяйка.

Я жестом велела Давиду ответить.

— Нет пока, лучше немного позже. Боюсь, сегодня вообще могу не успеть.

— Жаль, в такой холод полезно немного погреться!

Донесся звук удаляющихся шагов. Дождь тем временем усилился, и я невольно задумалась, стоит ли вообще в такую погоду залезать в бочку с водой. Хотя, с другой стороны, если бочка стоит на улице, то сидеть под холодным дождем в теплой воде — двойное удовольствие. При ином раскладе мы с Давидом могли бы наслаждаться этим вместе. Возможно, он изначально так и планировал… А затем он на секунду вылез бы из бочки и туда совершенно случайно упал бы включенный в сеть какой-нибудь электроприбор. И все, мне конец. Хитрый план. Бой-френд и группа бывших работодателей горько плакали бы на похоронах.

— Надо признать, я просто восхищаюсь твоей находчивостью! — произнес Давид. — Как же ловко тебе удалось вырваться из лап Паскевича! Да, он совсем не такая крупная рыба, как я вначале предполагал. Возможно, он и в самом деле не стоит за убийством Аниты.

— Послушай, ты же знал это с самого начала. И не пытайся сделать вид, что эта мысль пришла тебе в голову прямо сейчас.

— Нет, не знал. Я вообще не в курсе того, что творил Васильев только в течение последних двух недель. И наконец мне удалось увидеть запись убийства Аниты.

— Запись?

— Ну да. Васильев не верит просто словам, он всегда требует видеоотчет. А потом сидит и с удовольствием просматривает по нескольку раз. Я видел это кино: как Нуутинен вышла из дома, как ты пыталась поговорить с ней, как ее похитили, а ты подняла упавший платок. Так что ты тоже попала в кадр.

— О чем, черт возьми, ты сейчас говоришь?

— Поверь, все было именно так. А ты в баре «Свобода» выпила пиво, в котором был наркотик.

— Но я была очень осторожна, я же помню, ко мне никто и близко не подходил!

— Но ты же пила пиво. И могу тебе сказать, что совсем не сложно открыть бутылку, не повредив пробку, подсыпать туда чего-нибудь и запечатать снова. Анита Нуутинен была хозяйкой дома, в котором находится бар, но именно Васильев платил зарплату бармену.

От услышанного мне стало плохо. И все же я не могла до конца поверить Давиду, уж слишком гладким и продуманным казался его рассказ.

— Да, ты права, я действительно работаю на два фронта. Васильев купил меня, и мне удалось скрыть это от Интерпола. Там до сих пор не в курсе, чем я на самом деле занимаюсь. Мне нужны деньги, которые я получаю от Васильева, потому что, если мой план удастся, мне придется стать другим человеком. Иначе мне не жить.

Я вдруг заметила, какое у него усталое лицо. Он печально взглянул на меня. Ну уж нет, этот человек не добьется от меня сочувствия!

— Ты наверняка знаешь, кто убил Аниту Нуутинен и почему, — холодно произнесла я.

Снаружи ветер шумел в кронах деревьев, дождь уныло барабанил по крыше. Занавеска была отодвинута, но за окном виднелась лишь непроглядная темнота.

— Я точно не знаю, кто из бандитов Васильева это сделал. Мне кажется, что Платонов и Пономаренко, но не уверен. В тот вечер, когда ты ушла от Аниты, она встретилась с Паскевичем и рассказала ему, что Васильев нанял Уско Сюрьянена как прикрытие в сделке по мысу Хиденниеми. И Васильев мгновенно принял решение избавиться от нее: ведь информация о связи Сюрьянена с Васильевым ни за что не должна была появиться в прессе. В Финляндии Васильева почти не знают, а Анита, себе на горе, оказалась с ним знакома. Она подписала себе смертный приговор, отказавшись от сотрудничества, и Васильев велел организовать за ней слежку. И когда Анита села в такси, оставив тебя в растерянности возле бара, он отдал приказ нажать на курок.

Сначала я, как ты и Лайтио, подозревал, что это дело рук Паскевича. И был уверен, что ты на него работаешь. Уж слишком гладко ты меняла работодателей — Моника фон Херц, Анита Нуутинен, Хелена Лехмусвуо. Но потом выяснил, что Аниту заказал не Паскевич, а Васильев. И если бы ты на него работала, то знала бы об этом. И я решил за тобой понаблюдать. Мне повезло, я быстро понял, где ты живешь, нашел твой коттедж. Знаешь, я ожидал, что это будет солидный дом, но оказалось, ты обитаешь в бревенчатой избушке у подножия скалы. — Давид криво улыбнулся. — Я тоже умею быть хитрым, когда надо.

Я сглотнула. Нет, у него не получится меня разжалобить.

— Как тебе удалось найти мой дом?

— Мне просто повезло. Я ехал на машине и случайно увидел, как ты садишься в автобус на улице Рунеберга. И из чистого любопытства решил последовать за автобусом, тем более я ехал в том же направлении. Ты вышла в Дегербю, зашла в магазин и, набив полный рюкзак продуктов, отправилась к своему дому. Знаешь, я следил за тобой с начала лета, задолго до смерти Аниты. Поэтому позже мне было совсем нетрудно вспомнить, где ты живешь.

Тут я почувствовала сильную досаду. Как можно быть такой неосмотрительной и дать так легко себя выследить?

— Пока Анита была жива, я не мог понять, на чьей стороне она играет. Иногда мне казалось, что они с Паскевичем работают в паре и вместе идут по следу Васильева. Позже я понял, что ошибался, зато благодаря этой ошибке встретил тебя. Хилья, ты хоть понимаешь: если Васильев узнает, что ты в курсе всех событий, твоя жизнь гроша ломаного не будет стоить.

— Интересно, от кого он это узнает? Себя ты можешь в расчет уже не брать.

— А ты не подумала о том, что наш разговор может быть записан? И Васильев сейчас сидит у себя в кабинете и внимательно слушает, о чем мы здесь говорим. А заодно и смотрит видеозапись. Как ты знаешь, приборы дистанционного слежения сейчас не проблема. Хотя, вполне возможно, ты тоже записываешь наш разговор, чтобы сдать меня Интерполу. Или, например, констеблю Лайтио. Как тебе такой расклад?

Я постаралась не показать, как испугалась, но быстро взяла себя в руки. Ну, что ж, значит, придется сначала убить его самого, а потом найти и уничтожить жучки. В животе похолодело, стоило мне представить, как я прижимаю дуло револьвера к виску Давида и спускаю курок. Достаточно будет одного выстрела, уж я знаю, куда целить, чтобы наверняка. Главное, чтобы рука не дрогнула. И нельзя смотреть ему в глаза.

— Хватит, давай заканчивать этот фарс. Ты и в самом деле с радостью поверила, что я двойной агент и передаю Васильеву информацию Интерпола? Лучше подготовиться к самому плохому, да, Хилья? Знаешь, когда я увидел тебя около дома Лехмусвуо в обличье какого-то чудного мужика, то тоже понял, что ты вовсе не такая невинная девочка, как кажешься. Да и Лайтио мне говорил, что ты предпочитаешь женщин. Это правда?

— Лайтио ничего не понял. Я просто рассказывала ему, что путешествовала со своей подругой, а он решил, что я с ней сплю. А тебе-то что? С тобой в постели мне пришлось немного притворяться, у меня, знаешь ли, бывали партнеры и получше. А с чего ты взял, что это я была в мужской одежде?

— Просто догадался. А Лехмусвуо в курсе?

— Разумеется! Я вообще стараюсь не врать Хелене больше необходимого. А ей сейчас угрожает опасность со стороны Васильева и его банды?

— Не думаю, что они осмелятся поднять руку на депутата парламента. Васильеву сейчас надо на какое-то время лечь на дно, чтобы никто не догадался о его связи с саботажем строительства трубопровода. Он полностью в тени, поэтому-то Лайтио с его коллегами даже в голову не пришло пообщаться с Сюрьяненом и выяснить, что он знает о Васильеве. Хотя, думаю, он почти ничего и не знает.

Давид прямо посмотрел мне в глаза. Я не отвела взгляда.

— И давно ты работаешь на Васильева?

— Почти два года. Потребовалось время, чтобы войти к нему в доверие. Благодаря полученной от меня информации ему удалось провернуть несколько крайне удачных сделок и значительно увеличить свое состояние. При этом никто не погиб и не пострадал.

— Ты думаешь, теперь я должна тебя пожалеть и отпустить?

Давид посмотрел на меня в упор.

— Ты записываешь наш разговор? Для кого? Прошу тебя, подумай хорошенько, прежде чем начнешь действовать дальше. Я уже сказал, что если Васильев об этом узнает, то разделается с тобой без колебаний. Моя жизнь тоже в опасности, по большому счету я уже умер. И все же я хочу, чтобы ты знала правду, хотя это может быть для тебя опасным. Хилья, мне не безразлично, что с тобой будет. Я, к сожалению, успел в тебя влюбиться. Хотя сожалеть здесь, впрочем, не о чем. Просто мы встретились не в самое лучшее время.

— Ты лжешь мне. Прекрати сейчас же.

— Я не могу тебе сейчас ничего доказать, надеюсь, что ты сможешь просто поверить мне. Я и в самом деле двойной агент, и действительно продал Васильеву немало ценных сведений о деятельности Интерпола, а также информацию по вопросам европейской энергетической политики, что в итоге, как я подозреваю, оказало влияние даже на котировку акций на бирже. Через какое-то время он стал мне доверять и поручать важные задания. Например, управление частным судном, которым он пользуется, поскольку никто из его приближенных не умеет этого делать, а чужих привлекать нельзя. Поэтому-то он назначил меня рулевым яхты «I believe».[14] Ведь если посторонний человек хоть что-то узнает о его планах, его придется убить. А лишние трупы Васильеву не нужны, по ним в какой-то момент можно выйти и на заказчика.

— Ты недавно говорил, что он распорядился убить Аниту Нуутинен. Сталь, ты противоречишь сам себе!

— Ну, в этом-то случае он нашел козла отпущения и легко отвел от себя подозрения. — Давид попытался поменять положение, но замер, когда я так вдавила дуло пистолета ему в висок, что на коже остались следы.

— Послушай, Хилья! Васильев очень не хочет, чтобы газопровод был построен, поскольку в этом случае он уже не сможет так легко зарабатывать свои нефтяные миллиарды. Поэтому-то он стремится контролировать какую-то часть дна по маршруту пролегания трубы. Пойми, это же даст ему возможность шантажировать правительства двух стран! Тем более что в Финском заливе довольно плохая экология, и никто не знает, какое влияние на нее окажет прокладка газопровода. Если решение этого вопроса зависит от чиновников, то Васильев их купит. Но возможно и другое развитие событий. Тогда ему придется действовать по-иному. Там тоже все продумано до мелочей, товар заказан, время и условия сделки согласованы. Все произойдет на следующей неделе, в день выборов президента США. Грамотно, ничего не скажешь, ведь именно к выборам будет приковано внимание всего мира. А моя задача сделать так, чтобы вместо залива у мыса Хиденниеми вещество попало совсем в другое место. И если я не справлюсь, что вполне вероятно, оно все-таки окажется в водах Финского залива.

— Что за вещество?

— Радиоизотоп стронций-девяносто. У него период полураспада — тридцать лет. Если он попадет в залив, последствия будут совершенно непредсказуемы. А у Васильева появится отличный рычаг манипулировать правительствами двух стран. Я знаю все детали этого плана и постараюсь воспрепятствовать его реализации. Так что я на самом деле не двойной, а даже тройной агент. Европол не знает о том, что я собираюсь сделать. Если бы знали, то не разрешили бы действовать, поскольку это слишком опасно. Но другого варианта нет, только я могу помешать Васильеву. Я взорву яхту «I believe». Каждый вправе иметь свое мнение относительно газопровода, но никто не вправе им спекулировать. Я должен помешать этому человеку.

Я задумалась, пытаясь сложить в голове целостную картину. Давид утверждал, что он, по сути, работал против Васильева. Но ясно, сейчас он скажет что угодно, лишь бы выпутаться из ситуации. Мы оба лгали друг другу с самого начала, так почему вдруг он примется говорить правду? Хотя я обманула его только раз. Когда сказала, что мне не особо понравилось заниматься с ним любовью.

— То есть ты имеешь в виду, я должна тебя сейчас отпустить, чтобы ты бросился в одиночку спасать целый мир?

— Не весь мир, а лишь небольшую часть Финского залива, где в детстве ходил под парусом. Понимаешь, Васильев ни за что не станет действовать открыто, только тайно. Возможно, даже в правительстве не сразу поймут, откуда ветер дует. Тем более пока неизвестно, какие меры правительство Финляндии собирается предпринять для обеспечения безопасности газопровода. Можно поставить солдат вокруг ядерной электростанции или военного объекта, но как организовать охрану того, что лежит на морском дне? А если закрыть движение лодок и кораблей в этой части залива, то поднимется шум. Свободу людей на водной глади нельзя ограничивать.

Я взглянула на связанные руки Давида. Ремень был стянут не слишком сильно, при желании освободиться несложно, хотя на это и уйдет какое-то время. Однако Давид прекрасно понимал, что я пристрелю его при первой же попытке к бегству. Но с другой стороны, ведь он тоже мог встретить меня с оружием в руках. Я мучительно размышляла.

Он не предполагал, что я знала о его работе на два фронта. Мне удалось застать его врасплох, и теперь он просто пытается спасти свою шкуру, рассказывая сказки. А может, он и в самом деле просто ждал меня на любовное свидание и ему доставляло особое удовольствие заниматься со мной сексом, прикидываясь другим человеком.

В голове у меня раздался голос Майка Вирту:

«Хилья, в некоторых вопросах ты сильно отличаешься от других студентов. Многие страдают излишней доверчивостью, ты же, наоборот, вообще никому не доверяешь. Ты не веришь в добрые намерения и никого к себе не подпускаешь. Мы учим вас защищать людей, даря им чувство спокойствия и надежности. Мы не стремимся убивать и уничтожать».

Ох, Майк… если бы я могла спросить у тебя, что же мне сейчас делать… Но не у кого было попросить совета, и решение надо было принимать самой.

— Значит, все должно случиться в следующий вторник?

— Да. Во вторник вечером яхта «I believe» отойдет от мыса Хиденниеми и отправится в открытое море. Я встану за руль, и мы поплывем в сторону Санкт-Петербурга. На борту только Васильев и несколько человек охраны. Где-то в нейтральных водах мы встретимся с другим судном, чтобы совершить сделку. Васильев получит стронций-девяносто, который, очень надеюсь, будет упакован во взрывостойкий материал, по типу черного ящика самолета. И когда мы отплывем на достаточное расстояние, я прыгну за борт, прихватив с собой радиоактивный изотоп, и взорву посудину Сюрьянена, швырнув в нее гранату. Если повезет, то прихвачу спасательную шлюпку. Ну а если нет, то утону или взорвусь вместе с остальными или получу пулю в лоб. Разумеется, если продавец не запакует изотоп как положено, то я не буду прыгать с ним в открытое море. Тогда надо будет придумать что-то другое. При самом плохом раскладе мне придется вернуться с Васильевым обратно в Хиденниеми и уж там на месте найти способ избавиться от опасного груза.

— Ты все это сам придумал? И хочешь сказать, что я единственный человек, которому ты раскрыл свой план?

— Я собирался рассказать своему шефу. Если операция провалится, кто-то должен знать, что у Васильева в руках радиоактивный материал. Но я сделаю это только тогда, когда буду твердо уверен, что мне уже не помешают. Ведь в случае утечки информации может произойти крупный международный скандал, поэтому чем меньше людей пока знают об этом, тем лучше.

Рука устала держать револьвер, и я не заметила, как дуло постепенно опустилось. Я не могла взглянуть Давиду в глаза. Его план казался безумным и отчаянным — если только он не придумал все это на ходу.

— А почему ты решил действовать в одиночку? Разве ты не мог найти другую лодку, которая подберет тебя после взрыва?

Давид устало улыбнулся.

— Потому что Васильев установил радары, которые постоянно следят за морем. Да и не хочу подвергать опасности других. Знаешь, никогда не мечтал работать убийцей, и до сих пор мне в основном удавалось этого избегать. Мне совсем не нравится то, что я должен сделать во вторник. Но не вижу другого выхода.

— Значит, Европол уже давно следит за Васильевым? Ведь у него на счету немало преступлений.

— Да, Васильев рвется к власти и не гнушается любыми средствами.

Рассказ Давида совпадал с информацией, полученной от Хелены и Лайтио. Непонятно только, стоит ли верить последней части этой захватывающей истории. Где мне найти доказательства? Не стану же я звонить Борису Васильеву и спрашивать, не собирается ли он приобрести немного радиоактивного вещества, чтобы помешать планам строительства газопровода. Значит, оставалось последнее средство.

Я нагнулась к Давиду и поцеловала его в губы. Он ответил на поцелуй. Мама верила отцу до последнего, она и представить не могла, что он действительно сможет убить ее. Но далеко не все мужчины в мире похожи на моего отца. Ведь есть и такие, как Майк Вирту, как дядя Яри, как Давид, в конце концов. Я бросила пистолет на пол. Если сейчас я совершаю ошибку, то заплачу за нее сполна. Я вдруг поняла, что смертельно устала бояться, лгать и подозревать.

Развязала Давиду руки и, осторожно освободив от ремня, перецеловала ему пальцы и принялась стаскивать с него рубаху. Он быстро последовал моему примеру и тоже помог мне освободиться от одежды. Жакет и юбка полетели на пол, за ними последовали кобура, топ и бюстгальтер. Больше нам ничего не мешало. Мы молчали, за нас говорили наши тела, они прекрасно понимали друг друга, точно зная, как выразить переполнявшие душу чувства. И даже если жить осталось только до вторника, даже если мир через мгновение рухнет, для нас обоих имело значение только то, что происходило здесь и сейчас.

23

— У тебя кошачья походка, — произнес Давид, глядя, как я двигаюсь по комнате. — Я позвонил хозяйке, она подогреет бочку с водой. Может, перекусим? Есть шампанское, шоколад и фрукты. Давай насладимся нашим последним ужином вместе.

— Последним? Когда ты уезжаешь?

— Утром. Я должен сопровождать Васильева из Москвы в Финляндию. Он собирается приехать, чтобы провести последние приготовления.

— А у кого он покупает изотоп?

— Лучше тебе этого не знать.

— Пожалуйста, возьми меня с собой. Я умею водить моторную лодку и подберу тебя в море после взрыва яхты.

— Нет, Хилья. И давай больше не будем говорить об этом. Шампанского? У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на споры. Давай лучше проведем его с удовольствием.

Иногда реальность напоминает романтический фильм, но никакое кино не смогло бы передать тот восторг, который я испытала, когда мы с Давидом сидели в бочке с теплой водой, глядя, как холодный октябрьский ветер в ритме осени раскачивает голые ветви деревьев. Иногда жизнь концентрируется в крошечном ярком мгновении, которое быстро проходит, но навсегда остается в памяти. У меня было чувство, словно к этому мгновению я шла всю жизнь, точно зная, что когда-нибудь оно наступит. Больше между нами не было лжи, недомолвок и непонимания. Мы были чисты и честны друг перед другом.

Мы говорили и не могли наговориться всласть: Давид делился воспоминаниями детства, рассказывал о том, как они с мальчишками гонялись друг за другом по Таммисаари, как он учился в полицейской школе в Швеции, а потом его пригласили работать в Европол, с грустью поведал о своей мечте иметь ребенка. Сама я уже давно отказалась от мысли завести малыша, да мне и не хотелось никогда. Я рассказала Давиду про смерть Фриды и про то, как она занималась любовью с красавцем-самцом. Мы даже обсудили, приходил ли ее друг следующей весной. Может быть, он звал ее, но ему никто не ответил…

Мы так и не уснули, лишь немного подремали в объятиях друг друга под шум дождя. Дикого зверя нельзя приручить, и нельзя считать другого человека своей собственностью. Я не могла помешать Давиду уйти. Утром за завтраком мы шутили и смеялись: какой смысл было грустить и портить последние счастливые мгновения?

— Если мне повезет остаться в живых, то придется уехать на край света и стать кем-то совсем другим. Даже представить не могу, что будет после смерти Васильева, не знаю, как поведет себя наследник этого монстра. Надеюсь, более адекватно, чем его предшественник. Если я выживу, то в свое время дам тебе знать. Если нет… Ты веришь в жизнь после смерти?

— Не знаю… нет, пожалуй. Хотя… Я иногда думаю, что дядя Яри и Фрида не умерли, да и мама где-то рядом, хотя с трудом могу воскресить в памяти ее образ. Я люблю их, они живут где-то внутри меня. — Я замолчала, чуть не признавшись Давиду в любви.

— Знаешь, в детстве меня воспитывали в традициях лютеранской церкви. И мама всегда говорила, что будет присматривать за мной даже с небес. Если я вдруг попаду на небо, можно, я тоже буду смотреть на тебя? — Давид взял меня за руку и сжал большой палец.

Фрида тоже покусывала мне пальцы рук, приглашая поиграть.

Время неумолимо шло вперед. Последние минуты мы провели лежа на узкой кровати в объятиях друг друга. Я не плакала, нет. Но в глазах Давида я видела слезы. Он отправлялся в одиночку сражаться против банды Васильева, надеясь выиграть битву с помощью одной гранаты, и я ничем не могла ему помочь. Мне хотелось подарить что-нибудь ему на память, но, кроме нежных воспоминаний, мне нечего было ему оставить. Мы выехали вместе. По-прежнему шел сильный дождь. Давид торопился, до Москвы была не одна сотня километров, к тому же трудно было даже представить, сколько времени займут таможенные формальности. Я ехала за ним на своей машине до перекрестка с дорогой Хангонтие, потом он повернул направо, а я налево. Доехав до Торбаки, я остановилась, вышла из машины и завыла в голос. Так когда-то выла Фрида, призывая друга.

При расставании с Хеленой я не могла сказать, когда вернусь, вчера тоже забыла отправить весточку, что со мной все в порядке. Наверное, она переживает. Я не смогла придумать ничего лучше, как сказать, что мое отсутствие связано с расследованием дела Васильева. На выходных выдалась солнечная погода. Субботу мы посвятили домашним делам, а в воскресенье решили подышать свежим воздухом и поехали кататься на лодках. Я смотрела на сверкающую гладь воды и не понимала, как может так ярко светить солнце и блестеть гладь воды в то время, когда Давид движется навстречу своей смерти.

Может, стоит позвонить Лайтио и рассказать ему о грязных планах Васильева? Он свяжется с Интерполом, и там организуют профессиональную слежку за яхтой «I believe». Я слышала, что существуют приборы, которые делают лодки и вертолеты невидимыми для радаров, наверняка в Интерполе есть такая техника.

Надо было что-то решать насчет Хелены: не могла же она до бесконечности сидеть дома под прикрытием больничного. Ее помощница Саара Хирвела через неделю обещала вернуться на работу. Хелена считала, что после всех событий ей и дальше нужна охрана. Немного придя в себя, она решила, что случившееся нельзя оставлять безнаказанным, и собиралась заявить в полицию. Вероятно, после ее заявления Транков и Паскевич будут немедленно задержаны, если еще не покинули Финляндию. Я просила ее подумать как следует, прежде чем идти в полицию. Ведь придется рассказывать, что для освобождения депутата парламента ее помощнице пришлось прикинуться проституткой и угрожать человеку оружием. Против меня тоже можно выдвинуть обвинения в незаконном проникновении в чужое жилище и в угрозе жизни. Лучше будет пока ничего не предпринимать, чтобы Давид успел осуществить задуманное до того, как Паскевич расскажет о Васильеве финской полиции. Разумеется, об истинной причине своей просьбы я предпочла промолчать.

Давид позвонил поздно вечером в воскресенье, когда, посидев за чашечкой чая, мы с Хеленой сказали друг другу «Спокойной ночи!» и уже собрались разойтись по комнатам.

— Привет, это я. Можешь говорить?

— Подожди секундочку, сейчас, выйду и перезвоню.

Я быстро натянула пальто и кроссовки и открыла дверь. Над головой простиралось безоблачное небо, мерцали звезды, огни города светились вдали. В ночной тишине все звуки раздавались невероятно громко, поэтому я поспешила к расщелине в скале, где нависающие со всех сторон камни гасили голос.

— Пока все идет по плану. Васильев ведет себя спокойно, Сюрьянен раньше выходных не планирует здесь появиться. Конечно, он примчится, как только узнает, что яхта погибла, но это уже не моя печаль.

— Ты сейчас в Котке?

— Да, на мысу Хиденниеми. Я больше не смогу тебе звонить. Никто из этих людей не понимает по-шведски, но они очень плохо относятся к контактам с посторонними. Сейчас вся банда в сауне. Завтрашний день уйдет на последние согласования плана. Васильев очень педантичный человек.

В темноте я не могла разглядеть моря, но знала, что Давид тоже сейчас стоит на морском берегу, глядя на те же звезды, что и я. Все, что мне хотелось ему сказать, легко умещалось в трех словах, но я не могла произнести их. К счастью, Давид сам говорил без умолку. Он еще раз повторил, как он счастлив, что наконец-то мы знаем всю правду и можем доверять друг другу.

— Кто-то вышел из сауны. Надо заканчивать разговор. Береги себя, дорогая моя рысь!

Когда мне удалось разомкнуть губы и наконец-то произнести эти три слова, Давид уже нажал на отбой. Я повторила их звездам, скалам, траве, земле… Я повторила их бессчетное количество раз, пока они не превратились в молитву, оберегающую моего любимого от всех бед.

В понедельник я позвонила Лайтио и поинтересовалась, какие меры обычно предпринимает полиция, когда к ней поступает информация о похищении человека. Лайтио сообщил, что Паскевич и Транков в среду покинули страну и на поезде уехали в Россию. Детективы из криминальной полиции обыскали коттедж в Бромарве. Там они обнаружили только дворника Сами Хейнонена и его жену Йенну. Те понятия не имели, когда Паскевич собирается вернуться, и даже выдвинули предположение, что он намерен выставить коттедж на продажу.

— Я доложил о случившемся в Министерство внутренних дел и в структуры государственной безопасности. Принято решение пока держать все в тайне. Хелене лучше вернуться на работу. Члены Госсовета хотели бы побеседовать с Лехмусвуо, им надо выяснить, что Паскевич хотел от нее узнать. Как только завершатся выборы в США, премьер-министр созовет чрезвычайное заседание. Мне, конечно, не стоит рассказывать тебе обо всем, но Лехмусвуо и сама не будет держать язык за зубами. Как у вас дела, девочки, не ссоритесь? — с усмешкой поинтересовался он.

— Как твоя нога? — в ответ спросила я. — Все еще в кроксах ходишь?

— Тебе-то какое дело? — огрызнулся Лайтио, и я услышала, как он чиркнул спичкой. — Чертова сигара все время гаснет. Мне подарили коробку сигар, я и не предполагал, что буду так мучиться с ними.

Он что-то невнятно пробормотал еще, затем связь оборвалась. Я не стала перезванивать, хоть соблазн был велик. Ведь при желании Лайтио с Хеленой могут поднять такой шум, что полиция приложит все усилия для отыскания и задержания Васильева. И Давиду не придется подвергать себя страшной опасности. Можно даже предотвратить сделку с изотопами.

Но я и пальцем не шевельнула, чтобы помешать смертоносным планам Давида. Он принял решение, и я не вправе ему препятствовать. Хелена решила во вторник вернуться на работу. После выборов хлопот хватало, к тому же ее ждала комиссия по законотворческой деятельности. Она так убедительно рассказала коллегам, как тяжело болела, что я сама почти поверила. Да, эта женщина и вправду была прирожденным политиком! Я вдруг подумала, что если для достижения успеха на этом поприще необходимо уметь лгать с непринужденной улыбкой, то у меня тоже могло бы получиться. Ведь за последнее время и я научилась врать не краснея.

Мы с Саарой как раз разбирали почту, когда позвонил министр внутренних дел. «Нет, подождите, не назначайте на сегодня никаких совещаний, дайте Давиду воплотить свой план», — чуть не сорвалось у меня с языка. Но, к счастью, министра больше интересовал ход президентских выборов в США, чем разборки с недвижимостью в Финляндии.

Хелена решила наблюдать за ходом выборов в США в составе парламентского совета и пригласила меня сопровождать ее на это мероприятие. Я с радостью приняла предложение. В этот день яхта «I believe» отправится в свое последнее путешествие, и мою бледность и расстроенный вид легко будет списать на переживания за политическое будущее Обамы.

Взял ли Давид с собой телефон? Интересно, до него сейчас можно дозвониться? Встреча двух судов произойдет в открытом море в нескольких десятках километров от берега, и вода в ноябре очень холодная. Ветра не было, но вдали от берега всегда такие волны, что с ними даже опытному пловцу трудно справиться. Может, ему удастся надеть спасательный жилет? Вряд ли, ведь он не сможет объяснить Васильеву, с чего это он вдруг так нарядился. А может, он сам, как капитан корабля, прикажет всей команде надеть спасательные жилеты на случай непредсказуемого поведения продавцов изотопов?

По всем каналам шли новости о ходе выборов, по всему свету люди, приникнув к экранам телевизоров, ждали, что вот сейчас случится чудо и мир уже завтра изменится к лучшему, если Обама станет президентом. На моих глазах делалась история, и, когда под утро стало понятно, кто одержит победу, я заплакала вместе с остальными, но совсем по другой причине.

Сначала мне казалось, что я точно знаю, когда Давид взорвет судно. Как же мне хотелось чайкой лететь над яхтой «I believe», видеть и охранять своего любимого. Я закрыла глаза и увидела плывущую по морю яхту. Вскоре вдали показались огни другого судна. Команды, заметив друг друга, стали подавать световые сигналы, и вскоре корабли сблизились почти вплотную. Интересно, они будут бросать якорь? И кто вынесет изотоп? А как он попадет к Давиду? Но сколько я ни старалась, больше перед моими глазами не возникло никаких образов. Мне казалось, что все уже состоялось, но удалось ли Давиду осуществить свой план или он погиб вместе с яхтой, я не знала, не понимала, не чувствовала. И когда утром мы с Хеленой отправились в ее квартиру в Хельсинки, чтобы подремать хоть пару часов, в моей душе царила абсолютная пустота. Я знала, что могла бы изменить ход событий, рассказав о планах Давида полиции, но не сделала этого. Надеюсь, я поступила правильно.

На следующий день, едва открыв глаза, я бросилась к Интернету. Ни одного сообщения о взрыве в Финском заливе. Может, Давиду так и не удалось реализовать свой план? Все новостные страницы были полны сообщениями о ходе выборов в Америке и о победе темнокожего кандидата. А чуть позже стали появляться заметки о том, что российский президент Медведев так и не поздравил Обаму с победой.

Лишь под вечер я набрела на крошечную статью под названием «Роскошная яхта утонула в Финском заливе», а под ней фотография Уско Сюрьянена. В статье говорилось: вчера вечером финский бизнесмен Уско Сюрьянен получил сообщение от береговой охраны, что в водах Финского залива найдены обломки его яхты. Потрясенный Сюрьянен рассказал, что предоставил яхту для морской прогулки своему другу и партнеру по бизнесу Борису Васильеву. Сам он последний раз поднимался на борт на прошлой неделе, когда ездил на балетную премьеру в Таллинн.

Большинство журналистов понятия не имели, кто такой Васильев, поэтому заметка не привлекла особого внимания и все снова вернулись к обсуждению выборов в Штатах. Судя по редким упоминаниям о гибели яхты, Лайтио удалось представить Сюрьянена в качестве основной жертвы покушения. За ним тянулся такой длинный шлейф из брошенных женщин и обманутых финансовыми обещаниями политиков, что общественность решила, будто взрыв является делом рук ревнивого мужа или бывшей любовницы. Все с удовольствием проглотили эту байку, хотя в Финляндии вообще-то не так часто из мести что-нибудь взрывают.

А в пятницу нас с Хеленой пригласили на совещание, посвященное гибели яхты Сюрьянена. Меня усадили по правую руку от министра внутренних дел. Далее по порядку сидели премьер-министр, несколько руководителей Центральной криминальной полиции и Департамента государственной безопасности, затем Хелена и Лайтио. На одной ноге у него по-прежнему красовался смешной модный ботинок, и от констебля так несло табаком, словно он перед совещанием выкурил целый склад сигарной фабрики. В основном участников совещания занимал вопрос, как организовать расследование дела Васильева, не портя российско-финляндские отношения. Хелена считала, что все детали этого дела следует раскрыть российскому руководству, чтобы российская сторона предприняла дополнительные усилия по организации безопасности трубопровода. Агентам Интерпола удалось выяснить, что Васильев сотрудничал с неким Иваном Гезолианом, гражданином Белоруссии, имевшим тесные контакты с террористическими организациями Западной Европы. Агенту, имя которого не называлось, удалось внедриться в ближайшее окружение Васильева и выяснить, что тот, скорее всего, собирался приобрести изотопы именно у Гезолиана. Помимо этого, выяснилось, что Европол так и не знает, была ли в итоге совершена сделка. Агент передал информацию именно в тот день, когда она должна была состояться, и больше на связь не выходил. Судно, принадлежащее одной из компаний Гезолиана, видели накануне взрыва в порту Санкт-Петербурга, но больше никакой связи между ним и Васильевым не было.

— В зоне взрыва найдены останки по меньшей мере четырех человек. Опознание проходит тяжело, поскольку в последнее время около коттеджа Сюрьянена крутилось много подозрительных личностей и практически невозможно понять, кого Васильев взял с собой в последний рейс. Так что, как вы понимаете, для продолжения расследования нам требуется время и деньги, — говорил выступающий. — Пока не поступало никаких заявлений о пропаже людей, и никто не заявлен в розыск, кроме пропавшего агента Европола.

— Как его зовут? — поинтересовался министр иностранных дел. — Героев надо знать по именам.

— Давид Даниэль Сталь, — ответил Лайтио. — Гражданин Финляндии, родился в Таммисаари, учился в полицейской академии в Швеции, большую часть жизни прожил в Тарту. Коллеги прозвали его Финский Орел, поскольку он не любит работать в команде и часто принимает рискованные решения. Руководство внедрило его в группу Васильева, потому что он прекрасно владеет русским, шведским и эстонским языками и неплохо понимает по-фински.

Давид так и не признался мне, что владеет финским языком. Скорее всего, он просто счел это неважным после того, как раскрыл остальные карты. В конце совещания было объявлено, что вся эта информация является государственной тайной и разглашению не подлежит. Паскевича и Транкова объявили персонами нон-грата, и пограничники получили предписание о немедленном задержании, в случае если кто-либо из них попытается приехать в Финляндию. Тем не менее все надеялись, что у них хватит мозгов больше не показываться здесь, поскольку арест на границе немедленно вызовет интерес прессы, которая начнет докапываться до причин, и дело может выйти на государственный уровень.

— А что с пропавшими изотопами? Они вообще были? Европол в курсе, где они сейчас? — спросила Хелена, когда заседание подходило к концу.

— Не волнуйтесь, ситуация под контролем, — улыбнулся Лайтио, доставая сигару. Он сунул ее в рот, не прикуривая, и продолжил: — Возможно, никаких изотопов и в помине не было и Гезолиан просто морочил Васильеву голову. Взял деньги и взорвал Васильева ко всем чертям. Так и в природе бывает, большие рыбины без жалости пожирают маленьких. Вот только как бы узнать, кто же самая большая рыба в этой игре?

— Ну, уж это-то мы знаем, — вставил шеф госбезопасности, метнув нервный взгляд на премьер-министра.

Это был высокий белобрысый мужчина, просидевший, судя по виду, всю жизнь на кабинетной работе. Лайтио решил спасти ситуацию:

— Видимо, это я. Ждете, когда я зажгу сигару, чтобы сразу повязать меня? Послушайте, Нуппонен, какое у нас сейчас наказание за курение в общественных местах? Или лучше спросить у депутата парламента? — повернулся он к Хелене. — Помнится, недавно вы голосовали за ужесточение штрафов. Ох, как хорошо, что в этой стране нас со всех сторон защищают от всех мыслимых и немыслимых опасностей!

На этом совещание закончилось. Лайтио заторопился к двери, доставая из кармана спички. Министры разошлись, Хелена осталась беседовать с Нуппоненом о системе собственной безопасности. Тот сообщил, что принято решение выделить казенный бюджет на организацию ее личной охраны. Хелена предложила эту работу мне, но я отказалась. Я не могла больше здесь оставаться, мне хотелось как можно скорее сменить обстановку и окружение.

У меня задерживались месячные. Обычно мой организм работал как часы, поэтому я заволновалась. Неужели забеременела? У меня стояла спираль, но ведь и она не давала стопроцентной гарантии. А последнее свидание получилось настолько спонтанным, что мы забыли обо всем на свете, уж не говоря о презервативе. Тогда я почему-то совершенно не думала о возможности забеременеть.

Я вышла из трамвая на Сенатской площади и почти сразу заметила Лайтио, стоявшего у подножия Кафедрального собора с вечной сигарой в зубах.

— Курить будешь? — спросил он, увидев меня.

— Хорошие сигары?

— Нормальные. Настоящее кубинское качество, и, похоже, тебе сейчас самое время затянуться. Да, Илвескеро? Эта фамилия звучит лучше, чем Суурлуото.

— Да какая разница, что за фамилия! Кстати, ты не в курсе, где сейчас Кейо Суурлуото, ныне существующий под фамилией Куркимяки?

— Там же, где и последние тридцать лет. В тюремном сумасшедшем доме.

— Его разве не помиловали?

— А он и не просил. Ты вообще никогда не интересовалась его судьбой?

Я отрицательно покачала головой. Больше я ничего не хотела знать про этого человека. Даже от мыслей о нем в душе поднималась темная волна ярости, которую немедленно следовало на кого-нибудь обрушить. Лайтио протянул мне сигару. Жаль, что Рейска слишком беден, чтобы покупать дорогой табак. Дым сигары гораздо приятнее запаха дешевых сигарет.

— Да, кстати, хотел тебе сказать пару слов про этого Транкова. Он выродок Паскевича, его незаконный сын.

— Шутишь!

— И всегда мечтал завоевать расположение отца. Наверное, поэтому он и начал следить за тобой, в надежде найти какую-нибудь информацию про Аниту Нуутинен. Если бы ему удалось узнать что-то ценное, Паскевич, вероятно, приблизил бы его к себе. Мне кажется, он гораздо умнее своего отца. Так что держись лучше от него подальше, если он вдруг снова появится на горизонте.

На площади остановился большой туристический автобус, из него вывалилась толпа японцев, которые мгновенно кинулись фотографировать все вокруг: собор, здание университета, памятник Александру Второму.

— Интересно, они хоть знают, кого фотографируют и почему памятник российскому царю стоит на почетном месте в столице Финляндии?

— «Гляди, вот в тумане стоит памятник царю Александру Второму…» — вдруг с выражением принялся декларировать Лайтио и тут же поинтересовался: — Знаешь, кто написал эти строки?

— Нет.

— Эйно Лейно, «Хельсинки в тумане». К туману можно привыкнуть. Да, Александр дал много хорошего нашей стране, но на географическое соседство наших держав даже он не смог повлиять. Мы были и остаемся соседями с Россией. Да, так вы с этим Сталем, верно, хорошие друзья?

Он так резко поменял тему, что от удивления я чуть не выронила сигару, едва сумела подхватить ее в последний момент.

— Не помню, чтобы рассказывала тебе о нашем знакомстве.

— Милая девушка, ты совсем забыла, что разговариваешь со старым опытным полицейским, которому не нужен детектор лжи, чтобы понять, где его пытаются надуть. Каждый раз, когда заходит речь о Стале, у тебя расширяются зрачки. И вообще, зачем тебе было говорить мне, что знаешь, кто он такой? Как я понимаю, затем, чтобы лишний раз произнести его имя вслух. Все вы, влюбленные женщины, одинаковы.

— Ну, может… — Я выдохнула и попыталась скрыть лицо в облаке сигарного дыма.

— Любовь… Странная штука. Чаще всего она только усложняет жизнь, зато как приятно, когда объект отвечает взаимностью! — констатировал Лайтио.

В этот момент перед нами остановилась черная легковая машина, из которой вышла одетая в полицейскую форму женщина и, обойдя автомобиль, распахнула перед Лайтио дверь.

— Тебя подвезти? Из-за ноги еще не могу водить сам, вот, стажеры помогают.

— Нет, спасибо, я хотела прогуляться, — сказала я, поскольку не имела ни малейшего представления, куда направить свои стопы.

Закончив работу у Хелены, я решила съездить на несколько дней в Хевосенперсет. Это единственное место, где я могла немного расслабиться и перевести дух. С Торбакой связано слишком много воспоминаний. Там мне все время казалось, что Давид где-то рядом, что он ждет меня и я вот-вот его увижу. Я сообщила о своем приезде Хаккарайненам, и Матти предложил встретить меня на автобусной остановке где-нибудь в Оутокумпу или Каави. Но я сказала, что арендую машину. До Куопио я доехала на поезде. В районе Миккели ощутила, что у меня начались месячные, но затруднилась определить, чувствую при этом облегчение или разочарование. Скорее, и то и другое одновременно. Я сама выросла без родителей и не хотела, чтобы у моего ребенка не было отца, но, с другой стороны, мне так хотелось выносить и родить нашего общего с Давидом ребенка. Казалось, порвалась последняя связывающая нас ниточка.

В Куопио я арендовала машину и продолжила путь. Было еще довольно тепло, снег не выпал, но лужи затянулись корочкой льда. После трех уже темнело. У входа горела уличная свеча, заботливо зажженная Хаккарайненами, и на меня накатила теплая волна благодарности к этим простым людям. В доме был свет, внутри тепло, на столе стояло накрытое полотенцем блюдо со свежеиспеченными карельскими пирожками. В холодильнике я обнаружила масло, яйца, домашний квас и две большие копченые рыбины.

Сунула в рот пирожок и принялась распаковывать вещи. Закончив, вышла на улицу, прихватив купленную по дороге надгробную свечу и букет белых роз. Без труда нашла дорожку к знакомой скале, хоть за лето она успела немного зарасти. Розовый куст уже облетел, ветви слегка поникли и покрылись инеем. Розы, которые я принесла, тоже быстро замерзли и подвяли. Я поставила их в жестяную банку, ведь стеклянная ваза с водой на морозе быстро замерзнет и лопнет. Зажгла свечу и задумалась, какую песню спеть. В голове роились отдельные четверостишия и обрывочные строчки. «Жизнь коротка и дарит лишь редкие минуты счастья, и тогда твои глаза снова блестят, как у рыси…» Я опустилась на колени и замолчала. Раздавался лишь треск ломающихся под ногой льдинок и шелест веток на ветру. Тихо падал снег.

24

Зазвенел датчик ворот безопасности. Я устремилась к входящей в здание аэропорта пассажирке и попросила поднять руки.

— Ой, это, наверное, мои ботинки! — весело сказала она. — Они почему-то всегда пищат.

«Так почему же ты сразу об этом не сказала?» — чуть не вырвалось у меня, но я сдержалась и принялась внимательно досматривать ее личные вещи. Затем попросила снять обувь, поставить в лоток и пропустить через аппаратуру. На этот раз датчик молчал.

Работа в системе безопасности аэропорта Хельсинки была нудной, скучной и поэтому прекрасно подходила мне. Я не хотела двигаться, думать, говорить. Перед глазами ежедневно разыгрывались маленькие драмы, в которых я сама практически не принимала участия. Тринадцатилетний мальчик втайне от родителей попытался пронести на борт бутылку шампанского, или пожилая дама закатила скандал, когда у нее из ридикюля достали серебряные украшенные жемчугом маникюрные ножницы — семейную реликвию. Я выучила инструкцию и строго выполняла все предписания. И старалась вообще ни о чем не думать.

Риикка переехала жить к своему другу и освободила комнату, Йенни раздумывала над тем, чтобы отправиться после Пасхи на стажировку в Кембридж, и наша маленькая коммуна окончательно распалась.

А когда Йенни сказала, что в квартиру планирует вселиться ее сестра со своим другом, я всерьез задумалась о переезде.

— Ты вполне можешь какое-то время пожить у меня, — предложила бабушка Вуотилайнен, когда я рассказала ей наши новости. — У меня есть свободная комната. К тому же тебе не придется платить, можешь просто помогать по хозяйству. У меня что-то последнее время ноги болят и в магазин тяжело ходить.

Я пообещала подумать, хотя это был, конечно, неплохой вариант. От коттеджа в Торбаке я отказалась, поняв, что больше видеть его не могу. Теперь я снова жила в Хельсинки и, к своему удивлению, почти все свободное время с удовольствием проводила в обществе бабушки Вуотилайнен. Раньше я никогда не страдала от одиночества, но сейчас вообще не могла быть одна. Сразу начинало казаться, что голова взорвется от мыслей и я умру. А старушка заботилась обо мне, кормила пирогами и ворчала, когда я выходила на пробежку с насморком.

— Ты так ревматизм заработаешь! Почему ты совершенно не заботишься о своем здоровье? Неужели тебе все равно? Или переживаешь из-за кого-нибудь?

Почему сначала Лайтио, а теперь и бабушка Вуотилайнен думают, что я страдаю из-за любви? А я-то всегда считала себя сдержанным человеком и была уверена, что по моему лицу невозможно разгадать моих тайных печалей. А ведь бабушке я и слова не сказала про Давида!

— Ну да, есть немного, — ответила я старушке, когда мы как-то сидели вечером на кухне и пили чай.

Я только вернулась со двора, где выбивала ковры и развешивала мокрое белье. Казалось, что я сижу в гостях у своей бабушки, которой у меня никогда, в общем-то, не было.

— Он плохо с тобой обошелся?

— Нет, напротив, он очень хороший человек. Но он погиб.

— Автокатастрофа? Бедняжка! Почему же ты мне ничего раньше не рассказала?

— Он утонул. Мы с ним совсем недолго были вместе. Это произошло, когда я работала у Лехмусвуо и мы с вами совсем не виделись.

Бабушка потрепала меня по щеке, как маленького ребенка.

— Знаешь, я не буду тебе говорить, что ты встретишь другого и у тебя все будет хорошо. Все случится как суждено. Но сейчас ты должна до конца выплакать свое горе. Твой мужчина как-то связан с этой картиной с рысью?

— Отчасти. Но это не продавец картины.

— Хочешь, я подарю тебе это полотно на Рождество? А если ты переедешь ко мне, оно вернется на стену в гостиную. Бери прямо сейчас. Я купила картину из жалости к тому мальчику, который ее принес, но у тебя с ней связано что-то очень личное, так что тебе она нужнее.

Так картина Транкова оказалась у меня. Неплохая вещь. Похоже, художник из Транкова все же получился лучше, чем бандит. Я так и не поняла, зачем он тогда следил за мной. Наверное, думал, это Паскевич убил Аниту, и надеялся у меня что-нибудь узнать. Наверное, он и сейчас торгует своими произведениями где-нибудь на Фрунзенской набережной в Москве — и добрые люди, вроде бабушки Вуотилайнен, покупают их, помогая Транкову встать на путь настоящего художника.

От нашего дома до аэропорта ходил прямой автобус, так что я всерьез задумалась над предложением старушки. Боюсь, она скрывает от меня всю правду о своем здоровье: она часто вызывала такси и ездила по врачам. Вот только, в отличие от большинства пожилых людей, не любила рассказывать о своих болезнях. И я была ей благодарна за то, что она больше не спрашивала о Давиде. Она не заставляла меня изливать душу и оттого стала мне особо близким человеком.

На Рождество я получила открытку от бывшего однокурсника. В конверт была вложена фотография его кота, который казался таким толстым и важным, что, как писал приятель, его обходили за версту даже соседские собаки. Мы часто обменивались сообщениями по электронной почте с Моникой, иногда звонили друг другу и при возможности болтали по скайпу. Она часто мне рассказывала про своего коллегу по имени Йорд, мне даже показалось, между ними все-таки что-то есть. Тем не менее она звала меня в гости, и в какой-то момент я даже была готова согласиться. Работы хватало, каждый день нес с собой новые маленькие происшествия.

Почему бы мне и в самом деле не отправиться в Африку? Среди темной финской зимы меня согревала мысль о солнечной теплой стране. Конечно, я толком не умею готовить, зато могу чистить картошку, колоть дрова, носить воду. Однажды в своей жизни я приняла решение отправиться за океан, и это помогло мне найти свое место в жизни. Тогда я уехала учиться. А сейчас хотела забыть прошлое. Но можно ли убежать от самой себя? В глубине души я знала, что только время поможет мне.

Я думала о Давиде каждый день. Иногда злилась на судьбу, которая отпустила мне так мало времени для счастья, иногда с благодарностью думала о том, что мне все-таки повезло испытать такую любовь. Мы частенько перезванивались с Хеленой, а под Рождество я получила сообщение от старшего констебля центральной криминальной полиции Тепло Лайтио. В адресной строке стояла масса адресатов, которых он поздравлял с праздником и призывал выкурить в честь Нового года по сигаре. А в конце стояла приписка лично мне:

«Кстати, Илвескеро, удалось опознать только одного из погибших на яхте „I believe“ — Бориса Васильева. Его тело мало пострадало при взрыве, и анализ ДНК подтвердил его личность. Про остальных жертв почти ничего не известно. Надеюсь, что среди них был и убийца Аниты Нуутинен. Мы не смогли идентифицировать Давида Сталя по анализу ДНК, но один из трупов ростом и телосложением похож на него. Правда, от него осталась лишь нога и кусок торса. Сообщу, если узнаю что-нибудь новое. Пока. Благородный олень правосудия Т. Лайтио».

Я всегда терпеть не могла январь. Рождество уже прошло, а до весны еще далеко. В Нью-Йорке было легче, но здесь первый месяц года — время худеть после праздников, избегать алкоголя и носиться по магазинам ради скидок. Выпал снег, укутав землю легким белым покрывалом, но через пару дней растаял, оставив лужи и грязь. Наступило время, от которого богатые финны уезжают в теплую Испанию или к чистым альпийским снегам. Бабушка Вуотилайнен собралась на две недели на Канары, где жила ее подруга. Я проводила ее до паспортного контроля и, погрозив пальцем, велела не поддаваться чарам местных жиголо. Мне тоже стоило бы куда-нибудь уехать, но все же я решила не двигаться с места. Мне кажется, только теперь я стала понимать, почему дядя Яри остался жить в Хевосенперсет, где не было ни света, ни телевизора. Там можно не бояться, что кто-то придет и нарушит твой покой, жить в полной гармонии с собой, спать дни напролет и не волноваться, что ты можешь кому-то понадобиться.

На следующий день после отъезда бабушки я работала в утреннюю смену. Домой я возвращалась в странном полусонном состоянии и чуть не попала под машину, переходя дорогу на красный свет. Стоял морозный день, дул пронизывающий ветер, и у меня мгновенно замерзли уши, поскольку шапку, разумеется, я потеряла. В подъезде что-то неуловимо изменилось, он показался мне немного другим, чужим. Через пару мгновений я поняла — не было привычного запаха свежеиспеченных пирожков с яблоками или капустой. Зашла в квартиру, сняла куртку. Наверное, стоило бы отправиться в тренажерный зал, но было лень. Хорошо, если хватит сил добрести до угла и немного посидеть в ближайшем баре за кружкой пива. Хотя тоже неохота. Лучше просто забиться в угол дивана и включить телевизор.

Мы не выписывали газет, поэтому в почтовый ящик приходили только рекламные листки. Вот и сейчас я выгребла кучу ярких бумажек и одно письмо. Я недоуменно покрутила его в руках. Обычный белый конверт без обратного адреса. Кажется, внутри открытка.

Я вернулась домой, принесла из кухни ножницы.

Открытка оказалась двусторонней и открывалась, как книга. На первой странице красовалось изображение иберийской рыси, а внутри было несколько строк на шведском языке:

«Здравствуй, дорогая Хилья! Передаю тебе привет от всех обитающих здесь иберийских рысей. Знаешь, мне потребовалось три месяца, чтобы залечить свои раны и более-менее привести в порядок дела. Сейчас я снова могу общаться с миром. Живу в горах в домике, который очень похож на твою избушку в Дегербю. В десяти километрах отсюда начинается заповедник, в котором обитают рыси. Ближайший город — Хуэлва, и оттуда есть прямые рейсы до Севильи. Жду тебя. Со мной можно связаться по электронной почте lo.lynx(at)hotmail.com. Приезжай скорее, я очень по тебе скучаю».

Я не поверила своим глазам. Может, это какая-то дьявольская шутка? Ведь та история просто не могла закончиться хорошо! Поднесла открытку к глазам и внимательно перечитала текст. Потом еще раз. Когда наконец до меня полностью дошел смысл написанного, я испустила победный клич, словно завоевала золотую медаль на чемпионате мира. Ведь Давид действительно просто всухую обыграл Гезолиана и Васильева со счетом шесть-ноль. И я просто счастлива стать его призом! Быстро включила компьютер и выяснила, когда ближайший рейс до Севильи. Самолет до Мадрида улетал в пять, значит, я смогу попасть в Севилью уже сегодня вечером. Заказала билет и отправила сообщение на адрес lo.lynex.

«Дорогой Лo, буду сегодня в Севилье в одиннадцать ноль пять. Номер телефона у меня тот же. Сообщи, встретишь ли меня в аэропорту. Твоя Хилья».

Мгновенно собрала сумку. Я не могла взять с собой револьвер, пришлось ограничиться ключами от ящика, в котором он хранился. Заявление об увольнении я отправила по электронной почте. Наверное, это неправильно и поднимется шум, но мне было все равно. Поцеловала картину с рысью и вприпрыжку отправилась сквозь дождь и туман на остановку. Войдя в автобус, так нежно улыбнулась водителю, что он, наверное, решил, что у меня не все в порядке с головой, остальные пассажиры тоже с изумлением уставились на меня. Я едва сдерживалась, чтобы не начать рассказывать всем вокруг, почему я такая счастливая. Еще несколько часов — всего несколько часов! — и я снова увижу Давида!

В зоне проверки аэропорта я перецеловала всех бывших коллег. Мне не хотелось приезжать к Давиду с пустыми руками, и я купила ему в подарок футболку размера XXL с изображением рыси на груди. А перед посадкой в самолет получила весточку: «Дорогая Хилья, жду тебя в аэропорту Севильи. До скорой встречи. Ло».

В самолете попыталась вздремнуть, но не смогла и глаз сомкнуть. Вместо этого попросила стюардессу принести мне бутылочку шампанского, хоть в душе у меня и так все бурлило и кипело от радости. В Мадриде пересела на другой самолет и принялась считать минуты до встречи. Я не могла ни читать, ни спать, ни слушать музыку. Вскоре под крылом самолета показался покрытый огнями город, который простирался далеко, насколько хватало глаз. Выдача багажа, казалось, длилась целую вечность, и я ругала себя, что не ограничилась ручной кладью. Давид ждал меня в толпе встречающих. Я сорвалась с места и кинулась к нему бегом. Я целовала его, обнимала, чувствуя вкус любимых губ, тепло его рук, вдыхая запах его тела. Рысь издала призывный крик, и он не остался без ответа.

Об авторе и романе

Леена Катриина Лехтолайнен родилась в 1964 г. в Весанто (Восточная Финляндия). Писатель, литературовед, критик, колумнист. Кандидат философских наук (Хельсинкский университет, 1995). Обладательница финских литературных премий: «Книжная сова» (2002), «Спортивная книга года» (2010) и других. Номинант премии «Стеклянный ключ» Скандинавского общества детективной литературы (2003). В 1993 г. увидел свет детективный роман «Мое первое убийство» («Einsimminen murhani»), прекрасно встреченный как читателями, так и критиками. В 2009 г. выходит в свет первая книга трилогии о Хилье Илвескеро «Телохранитель» («Henkivartija»). Произведения Лехтолайнен переведены на двадцать семь языков, в мире продано свыше двух миллионов экземпляров ее книг.

В «Телохранителе» Лехтолайнен сумела очень органично соединить сложные ситуации и острые повороты сюжета. В процессе чтения интерес не ослабевает ни на секунду, и через равные промежутки времени на первый план выступают новые колоритные герои и значимые темы.

Сайт «Uudet Kirjy»

Каждая новая книга Леены Лехтолайнен сразу занимает первую позицию в списке бестселлеров.

Литературное агентство «Elina Ahlbäck»

Примечания

1

Рысь, очень красиво (англ.). (Прим. перев.).

2

Спасибо, я возьму ее (англ.). (Прим. перев.).

3

Лошадиная Задница (фин.). (Прим. перев.).

4

Ты понятия не имеешь, кто стоит за убийством твоего шефа, если не хочешь закончить так же, как рыси, из которых сшили ту шубу. Тебе ясно? (англ.) (Прим. перев.)

5

Я не верю тебе! Ты несешь полную ерунду и сам это знаешь. Заткнись! Я свяжусь с посольством Финляндии и министром иностранных дел (англ.). (Прим. перев.).

6

Сепетеус (Sepeteus) — финское звучание имени библейского рыбака Зеведея, отдавшего своих сыновей, Иоанна и Иакова, в ученики к Христу (Прим. ред.).

7

Привет, Хилья, ты уже спишь? (швед.) (Прим. перев.)

8

Аки Каурисмяки — финский режиссер, сценарист, продюсер. Опирается на неброскую актерскую игру и простое кинематографическое повествование (Прим. ред.).

9

Убийца-Марккула (фин.). (Прим. перев.).

10

Дижестив — общее название напитков, подаваемых в конце еды (Прим. ред.).

11

Алексис Киви — финский народный поэт и романист середины XIX века, основоположник реалистической литературы на финском языке (Прим. ред.).

12

Вы говорите по-английски? Не могли бы дать мне сигарету? Я заплачу, один евро (англ.). (Прим. перев.).

13

Сталь. В Хельсинки (англ.). (Прим. перев.).

14

Я верю (англ.). (Прим. перев.).

Content

Леена Лехтолайнен
Телохранитель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Об авторе и романе

Примечания