Соня рапортует

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

«Соня рапортует» — не остросюжетный детектив. Книга немецкой писательницы из ГДР Рут Вернер — это, по существу, беллетризованные мемуары, скупая по языку и изложению, интересная, содержательная и эмоциональная повесть-исповедь автора, коммуниста, верного друга Советской страны о своей трудной, полной опасностей, мужественной деятельности на поприще советской военной разведки.

Это книга о подвиге и бесстрашии идейного борца, о полной ежедневного риска и тревоги деятельности разведчика и в то же время исповедь женщины, матери троих детей, человека, связавшего свою судьбу с партией коммунистов, свыше двадцати лет своей жизни посвятившего нелегальной деятельности, работавшего в ряде стран (Китай, Польша, Швейцария, Англия), не щадившего ничего во имя борьбы против реакции и фашизма, против угрозы подготавливаемых и развязанных ими агрессивных войн. В одном из домов Шанхая Рут Вернер организует явочную квартиру для известного советского разведчика Рихарда Зорге, где он проводит ряд деловых встреч с китайскими коммунистами. Она работает нелегальной радисткой в Китае, в Польше, в Швейцарии, организует подпольные группы разведчиков-добровольцев, сбор необходимой информации, содействует в доставке оружия китайским партизанам. Всегда проявляя строжайшую дисциплину в работе и в конспирации, постоянно самокритично анализируя свою собственную деятельность, Рут Вернер заботится о том, чтобы, преодолев любые трудности, качественно и в срок справляться с заданием Центра, информировать его о результатах выполнения поставленных задач и поручений.

Рут Вернер, дочь прогрессивного немецкого ученого, экономиста Рене Роберта Кучинского, в юношеские годы вступает в коммунистическую молодежную организацию и принимает самое активное участие в ее работе. Спустя некоторое время, в 1926 году, в жизни Рут происходит важнейшее событие — она становится членом Коммунистической партии Германии и включается в сознательную и активную борьбу против гитлеровского фашизма и реакции. Она систематически выступает с корреспонденциями в центральном партийном органе — газете «Роте фане», во время нахождения в Китае публикует материалы по вопросам немецкого рабочего движения в одном из журналов, руководимых прогрессивным китайским деятелем Лу Синем.

В книге интересно и правдиво раскрываются перед читателем первые шаги и первые жизненные впечатления и переживания девочки-подростка, показывается познавание ею мира, окружающей ее действительности. Чем дальше, тем больше и глубже виден рост ее симпатий к людям труда. Она познает сущность классовой борьбы и основные ее закономерности. Она упорно изучает произведения классиков марксизма, которые дают ей в руки ключ, помогающий правильно анализировать экономическую, социальную и политическую ситуацию в Германии в тот период. И вполне закономерно, что молодая комсомолка Рут Вернер приходит в ряды Коммунистической партии Германии как активный боец, сознательный, классово и идейно убежденный.

Целеустремленная и постоянная работа над пополнением своих знаний, ярко выраженная убежденность закономерно приводят к тому, что марксистская идеология становится для автора ее личной, идейной позицией, а правое дело рабочего класса, классовой борьбы против буржуазии и фашизма — делом всей ее сознательной жизни.

Именно эти обстоятельства неопровержимо объясняют, почему Рут Вернер без колебаний встала на ответственный и полный ежечасного риска путь борца-нелегала, почему страницы ее книги проникнуты такой искренней, бескорыстной любовью и дружеским чувством к советским людям, к нашей стране — первому в мире государству рабочих и крестьян, в котором она видит оплот, воплощение и надежду трудящихся всех стран, борющихся за свои социальные права, против эксплуатации, нищеты и бесправия. Читая книгу, видишь, что Рут Вернер рассматривает свою работу как партийный долг, как свой вклад в общее дело борьбы против классового врага, как поручение партии. Она гордится тем, что является офицером Красной Армии. Она не проявляет особого интереса к очередным чинам и званиям, которые она последовательно получает по службе. Предметом ее гордости служит то, что она является воином первого в мире социалистического государства — Страны Советов, воином Красной Армии. Разведчица Соня через всю жизнь несет и свято хранит в своем сердце образ В. И. Ленина, его бессмертные идеи, ставшие путеводной звездой ее жизни и сформировавшие ее гражданскую и партийную позицию. «Благодаря В. И. Ленину, — пишет она, — несмотря на все заблуждения в моей жизни, я стала коммунисткой».

Глубокая привязанность Рут Вернер к Стране Советов, большая любовь к советским людям логически и естественно вытекают из ее идейных убеждений. В своей работе она не видит ничего героического, рассматривая ее как неотъемлемый интернациональный долг любого коммуниста, долг перед своей поруганной гитлеровцами Родиной — Германией. Отсюда ее самопожертвование, постоянная готовность выполнить любое задание своей партии и командования, примат партийного, общего дела перед личным, подход к нелегальной работе со всеми возможными ее последствиями не столько как к сугубо профессиональному разведывательному заданию, а как к важному, ответственному интернациональному делу, на которое она пошла сознательно в силу своих идейных убеждений и по зову сердца.

Писательница вводит нас в самые различные жизненные ситуации, знакомит с большим кругом разнообразных людей, перемещает в различные географические районы Европы и Азии. Жизнь разведчицы Сони сложна, трудна и многогранна. Она говорит о любви и преданности тех, кто встречался на ее таком богатом и в то же время опасном жизненном пути, о предательстве тех, кого бросили в стан врага трусость, корысть, безволие, идейная деградация; про нелегкие заботы о детях в годы полной риска нелегальной работы, о личных переживаниях и трудностях.

Особенно хочется сказать о письмах Рут Вернер к родным. Непосредственные, правдивые, они несут на себе приметы времени, раскрывают духовный мир автора, для которого характерно единство общего и личного.

В этой откровенной автобиографичной книге, простом и подкупающем своей искренностью рассказе автора, опасность была будничным явлением, она всегда сопутствовала Соне и ее семье. Ее мужество, воля, упорство в достижении цели, глубокая и непоколебимая вера в правоту и справедливость дела, которому она посвятила лучшие годы своей жизни, поражают. «Она ничем не выделялась среди других, — говорит о Соне — Рут Вернер известный писатель Германской Демократической Республики Герман Кант, — за исключением одного: тот, кто знал ее долгие годы, постоянно убеждался, что имеет дело с поразительно внимательным и чутким человеком, принципиальным, полным юмора, дружелюбным и мудрым. Книга «Соня рапортует» — лучшее из всего написанного Рут Вернер, а это многое значит, когда речь идет о творчестве писательницы, столь любимой в ГДР»[1].

* * *

Шел 1918 год. Молодую Рут вместе с братьями и сестрами родители отправляют в провинцию отдохнуть, набраться сил. Здесь девушка активно приобщается к работе немецкой комсомольской организации, участвует в диспутах, митингах. Там же она впервые знакомится с марксистской литературой. В составе делегации молодых немецких рабочих Рут впервые в жизни посещает Советскую Россию и своими глазами видит то, о чем раньше много читала и слышала. Благоприятно складывающиеся обстоятельства позволяют узнать ей таких видных руководителей германского коммунистического и рабочего движения, как Эрнст Тельман, Вильгельм Пик и другие. В 1926 году Рут Вернер вступает в ряды Коммунистической партии Германий. Суровые уроки жизни преподают молодой коммунистке наглядные примеры классовой борьбы, борьбы двух идеологий: буржуазной и пролетарской. Рут видит и чувствует, как усиливается, эксплуатация трудящихся, сталкивается с безработицей, дороговизной. На ее глазах растет забастовочное движение, активность и боевитость профсоюзов. Чувства и помыслы автора, как и многих ее единомышленников, тянутся к Советской России. Рут заканчивает партийную школу, изучает сочинения К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, знакомится с жизнью Советской страны по рассказам очевидцев, книгам, кинофильмам. Вскоре Рут выходит замуж за архитектора Рольфа. Молодые супруги выезжают на несколько лет в США, затем вновь возвращаются в Германию.

Неласково и неприветливо встретила Рут и Рольфа их родина. Несмотря на все усилия, они не могут найти себе работы. Лишь спустя некоторое время Рольфу удается получить место архитектора в одной из немецких фирм в Шанхае. Это радовало Рут; в Китае в то время было немало немецких коммунистов-эмигрантов, преследуемых фашистским режимом. В Китае она наглядно убеждается в том, какая глубокая пропасть существует между богатством кучки эксплуататоров и нищетой масс. Уже в этот первый период своего пребывания в Китае автор показывает себя наблюдательным и пытливым человеком. В своей книге она довольно обстоятельно и интересно показывает Китай, традиции, быт, нравы и обычаи его народа, глубоко социальные контрасты общества: бесправие, грязь, безграмотность и бескультурье, нищету трудового люда, а с другой стороны — эксплуатацию, коррупцию, взяточничество, лживость и двуличие зажиточных слоев.

Рут Вернер «вживается» в окружающее ее общество, изучает местные быт, нравы и обычаи и… ждет партийных заданий.

Значительную роль в жизни и работе Рут Вернер сыграло знакомство ее в Шанхае с американской прогрессивной журналисткой того времени, дочерью американского рабочего Агнес Смедли. Убедившись, что она достойна доверия, Рут раскрывает ей свои идейные позиции и убеждения и находит у нее взаимопонимание.

Живя в Шанхае, Рут Вернер использует время для того, чтобы знакомиться с советской, китайской и другой зарубежной классикой. Она сотрудничает в нелегальной китайской газете «Поток», издаваемой прогрессивным поэтом Лю Шюном, переводит статью Агнес Смедли для «Франкфуртер цейтунг». Но Рут не удовлетворяется этим, она тоскует по связям со своей партией. Видя это, Агнес говорит ей, что если она согласится, то ее посетит коммунист, достойный полного доверия.

В ноябре 1930 года происходит ее первая встреча с Рихардом Зорге. С той поры ее и Рольфа квартира стала местом встречи Зорге с китайскими коммунистами. Рут согласилась работать в его группе. Позднее она узнала, что Р. Зорге является советским разведчиком, однако это по существу для нее ничего не меняло, а, наоборот, обрадовало, так как в тех условиях она видела в этой ситуации единственную благоприятную возможность принести наибольшую пользу интернациональному партийному делу.

Положение Рольфа и Рут создает условия для нелегальной работы. Вращаясь в буржуазном обществе, Рут Вернер часто имела возможность беседовать по вопросам, интересующим Зорге. Всего за два года Рихарду Зорге удалось провести у нее на квартире свыше 80 конспиративных встреч.

В состав группы Зорге входили профессор Янг с супругой, радист Макс Клаузен, Франц, Пауль, Джон, владелец фотомагазина, Отто Браун — немецкий коммунист, получивший образование в СССР, ряд лет работавший советником в китайской Красной армии, и другие. Рут устанавливает контакты со многими единомышленниками. В числе их такие, как Хоцуми Одзаки, японский журналист, близкий сотрудник Зорге по Китаю и Японии; Фред, которого она позже узнала на фото как «героя Мадрида» — Манфреда Штерна (генерала Клебера), бывшего главным военным советником ЦК КПК, а после войны в Испании ставшего одним из высших офицеров советской Красной Армии.

Отличительной чертой автора является умение вдумчиво всматриваться и оценивать окружающую действительность, видеть связь событий. В 1936 году после нападения Японии на Маньчжурию военная угроза приблизилась непосредственно к границам Советской России.

Группа Зорге действует еще активнее. Именно в этот период времени Рут Вернер встречается с такими известными личностями, как Эгон Эрвин Киш, вдова Сунь Ятсена — Сун Цинлин, и другими.

И вот в этой обстановке в жизни Рут происходит кардинальный поворот, неожиданное, но радостное для нее событие: ей предлагают ехать на учебу в Москву.

Рут Вернер в Москве, первая встреча — с советскими офицерами. Отныне псевдонимом ее становится имя Соня. После отдыха она встречается в Москве с рядом своих шанхайских друзей по нелегальной работе: Максом Клаузеном, Агнес Смедли, Францем. Особую радость доставляют ей встречи с советскими людьми. Она знакомится с Бородиным, который в двадцатые годы был советником Сунь Ятсена по политическим вопросам, и представителем Компартии Китая в Коминтерне — Ван Мином.

После учебы Соню вместе с бывшим моряком, опытным и надежным товарищем Эрнстом Отто направляют на Восток.

В задачу Сони и Эрнста входило «прижиться» в Маньчжурии в условиях японской оккупации, установить и поддерживать нужные связи в целях помощи китайским коммунистам, контакты между китайскими партизанами и Советским Союзом, оказывать возможное содействие другим китайским патриотам, что соответствовало решениям съезда КПК, поддержанным Исполкомом Коминтерна.

Автор пишет о той помощи, которую оказывали в те годы Советский Союз и его коммунистическая партия китайским коммунистам в их борьбе против интервентов и буржуазных коллаборационистов. В книге читатель встретит немало острых и интересных ситуаций, сопровождающих жизнь и деятельность разведчика.

В Шанхае Соня вела активную и деятельную работу. Она передавала через Владивосток ретранслятивную информацию в СССР, занималась переправкой оружия и взрывчатки партизанским отрядам, с риском для жизни вместе с товарищами организовывала по крупицам сбор ее компонентов в местных аптеках. Привлекают внимание в книге те места, где автор пишет, как трудно ей приходилось организовывать сбор и передачу интересующей Центр информации, переправлять взрывчатку партизанам, о принципах структуры агентурной сети, о том, сколько тяжелых минут и длительных переживаний доставил им арест их ближайших товарищей по совместной борьбе китайцев Ли и Фена, так много и многих знавших, но ничего и никого не выдавших врагу.

Через несколько лет Соня переезжает в Пекин. Ее деятельности в Китае в тот период посвящены многие страницы книги. И лишь чрезвычайные обстоятельства заставили ее покинуть эту страну.

Когда в 1949 году пришел на китайскую землю желанный день освобождения — это событие было большой радостью и в ее жизни. Позже, пишет Рут Вернер, она уже свободно могла посетить Китай как турист. Но так и не решилась на это. Ей претил тот политический и государственный курс, который избрали уже к тому времени руководители Китая. С чувством сожаления и горечи пишет автор книги о господстве великоханьской, гегемонистской идеологии и практики в Китае, стране, народ которой ей стал таким близким, которой она отдала столько сил и лучших лет своей жизни.

Из Китая Соня прибывает в панскую Польшу и вначале живет в Кракове, затем переезжает в Данциг, где входит в контакт с группой товарищей и продолжает нелегально работать, отдавая все силы борьбе против фашистской угрозы. На глазах Сони гитлеровцы занимают Данциг. Ярко и образно она раскрывает всю фальшь, подлость и коварство действий фашистских оккупантов, чинившиеся ими подлоги и фальсификации, сопутствовавшие этой агрессивной акции.

Именно в те дни она получает радостное сообщение: «Дорогая Соня! Народный комиссариат обороны постановил наградить Вас орденом Красного Знамени. Сердечно поздравляем Вас и желаем дальнейших успехов в работе. Директор». Вскоре в столице Советской страны, в Кремле, всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин в торжественной обстановке вручает ей орден Красного Знамени. Ее, единственную среди награжденных офицера-женщину, особенно тепло и сердечно, бурными аплодисментами поздравляют все присутствующие в зале.

С неослабевающим интересом читатель познакомится с последующей деятельностью Рут Вернер, вся жизнь которой была подвигом, с людьми, беспредельно преданными интернациональному долгу, которые встретились на ее пути. Но были и такие, которые становились на путь предательства. С горечью и презрением она рассказывает и о них.

Осенью 1940 года, выполняя задания Центра, Соня переезжает в Англию. И здесь читатель найдет интереснейшие воспоминания о пребывании в этой стране в годы войны и в первые послевоенные годы. Ярко описывает она Англию периода второй мировой войны и в послевоенный период. И как всегда, она верна своим идеалам — все силы отдает борьбе, приближая дело освобождения человечества от нацистской тирании.

В 1969 году Рут Вернер за бескорыстную преданность делу социализма и революции была награждена вторым орденом Красного Знамени.

* * *

Заключительная часть книги Р. Вернер «Соня рапортует» звучит оптимистично. Трудности, выпавшие ей, не сломили ее, жертвы, тяготы и лишения были не напрасны, они явились базисом для создания лучшего будущего — мира социализма. Скромным, но нелегким, полным постоянной опасности трудом Соня внесла свою лепту во всенародную историческую победу над темными силами фашизма. Она с честью прошла через выпавшие на ее долю испытания, с честью выдержала уготованные ей жизнью нравственные и физические напряжения.

Читая книгу, чувствуешь, что верность и преданность идеалам марксизма-ленинизма, острая и напряженная жизнь-борьба, целиком отданная коммунистической партии, сочетаются у автора с обычным, будничным, с чисто человеческими качествами и чувствами. Соня живет и борется, наполненная одной мыслью и одним желанием — быть достойной высокого звания коммуниста. Свой путь она и ее соратники по работе избрали, будучи преисполненными ответственности за свои действия, поступки и решения. Мы видим всю серьезность и целеустремленность мыслей, взглядов и действий Сони, соединенных с исключительной добросовестностью, партийностью и жизненной прямотой. Казалось бы, чего можно достичь, приводя семейную переписку? Однако здесь Рут Вернер удалось немало. Через эти письма, как и через ее скупые отчеты-повествования, проступает облик автора, раскрывается его внутренний мир, а через призму воспоминаний перед читателем встают страницы исторических событий недавнего прошлого. Там, где дело касается партии, борьбы с фашизмом, международной и внутренней реакцией, защиты идей и принципов марксизма-ленинизма, — там Соня бескомпромиссно строга и требовательна к себе и товарищам. Это главное положение красной нитью проходит через всю ее книгу.

Рут Вернер удалось найти хорошую литературную форму и приемы изложения богатого и сложного документального, фактического материала.

Индивидуальные особенности и качества автора накладывают, естественно, отпечаток и на ее труд. Однако любой непредубежденный человек, читая книгу, не может не видеть ее личной скромности, мужества, преданности делу. Труд Рут Вернер пронизан принципиальностью, партийностью, духом пролетарской солидарности и интернационализма. Ни многолетний риск и трудности, ни сложности и лишения, ни строжайшая партийная и конспиративная дисциплина и самодисциплина, ни, казалось, порою уже явно безнадежные и безвыходные ситуации не смогли сломить дух и волю этой замечательной женщины — борца, коммуниста. В своей книге Рут Вернер дает высокую оценку Советскому Союзу, нашему народу и партии, в которых она видит главную силу в борьбе за дело рабочего класса, всех трудящихся против реакции, милитаризма и фашизма, за мир, демократию и социализм.

Книга Рут Вернер «Соня рапортует» не оставляет читателя равнодушным. Можно надеяться, что эта книга будет встречена с тем вниманием и интересом, которого она, несомненно, заслуживает.

Генерал-лейтенант А. М. Шевченко

ЧАСТЬ I

После смерти матери в 1947 году шестеро ее детей, давно ставших к тому времени взрослыми, тщательно разобрали письма, написанные родителям. Каждый взял свои письма.

Мое первое письмо, которое я сейчас держу в руках, написано почерком десятилетней девочки в период первой мировой войны, в голодном 1918 году, за восемь месяцев до революции в Германии. Из-за сильного истощения меня послали к знакомым в деревню, у которых была дочь, моя ровесница.

Гросмарценс, 30 марта 1918 года

«Дорогая мама! Я очень обрадовалась твоей открытке. Днем я совсем о вас не скучаю, только вечером, когда лежу в постели. Сегодня я беседовала с господином Фингергутом — дедушкой Эрны. Один из его многочисленных вопросов: «У твоего отца большое состояние?» Я ответила: «Да». Потом был ужин. Вначале подали большое блюдо с жареной картошкой. «Эрна управится с ним одна», — сказал господин Фингергут. Сразу же внесли еще одно блюдо. В картошке было четыре яйца и кусочки сала. Картошка плавала в жире. После этого можно было еще отведать желе с ванильным соусом. Объевшись до смерти, я отправилась спать.

Привет от твоей счастливой дочки. Можешь себе представить: пока я здесь, я съела всего четыре бутерброда, поскольку здесь много других чудесных вещей. Это действительно так».

Летом того же года меня вместе с шестилетней сестрой отправили в детский пансионат на побережье Балтики, принадлежащий городским властям Берлина. Маленькая сестренка, которая еще никогда не расставалась с домом, плакала. Я называла ее Рева.

2 июля 1918 года

«Дорогая мамочка… Рева очень обрадовалась письму, но если бы я каждый раз, когда она начинает плакать, давала бы ей конфету, то во всем Берлине их вскоре бы не осталось ни одной. За столом она больше не сидит рядом со мною, и знаешь почему? Радуется, что я ей теперь не твержу постоянно: «Ты должна есть прилично». Действительно, она всегда обкусывает хлеб по краям, так что толстый кусок масла остается напоследок. Вообще мы едим потрясающе много. Здешняя сестра-хозяйка говорит, что в Берлине нет картошки. Обычно Рева держится молодцом».

Август 1918 года

«Дорогая мамочка, представь себе — Рева поправилась на три, а я на четыре фунта! Хочу тебе кое-что рассказать. От нас должен был отправляться транспорт. Приготовили 600 бутербродов, упаковали и снесли вниз чемоданы. Выезд намечался на утро, но пришла телеграмма, что в Гамбурге якобы бастуют и ехать нельзя. И сейчас еще все сидят здесь. Я уже довольно много беседовала с господином городским советником Рабновом, который сейчас находится здесь. Каждый раз я чувствую себя как на экзамене: такие хитрые вопросы он задает. Господин Рабнов говорит, что всегда считал моего отца «пацимистом». Кажется, он употребил именно это слово; смысл его — за мир.

Дорогая мамочка, соберись с силами — начинаю теперь исповедоваться: мой передник разодран так, что заштопать невозможно. У Ревы платье совсем расползлось, держится на ниточках».

Особенность моих юных лет заключалась в противоречии между большой виллой на Шлахтензее, в которой мы жили, и нашим сравнительно скромным жизненным уровнем. Научная деятельность отца служила интересам рабочего класса. Имя отца — Рене Роберт Кучински, его профессия — экономист. Для столь большой семьи заработки отца были не очень велики. Ситуация еще более обострялась инфляцией, характерной для тех лет. Так мы и жили, довольные всем, но значительно скромнее, чем это можно было бы предположить, глядя на большой дом, приобретенный некогда состоятельным дедом. Со свойственной детям беззаботностью мы частенько подшучивали над бережливостью матери.

А вот письмо, написанное летом 1923 года. Я закончила школу-десятилетку (лицей), мне было 16 лет, и я достаточно хорошо знала, что такое «пацимист». Началась инфляция. Путешествуя в период школьных каникул, я отправила домой открытку:

11 июля 1923 года

«…Цены здесь такие, что волосы встают дыбом. Мне пришлось одолжить 5 тысяч марок. К счастью, хлеб мы получили по карточкам. Не посылай только шляпу. Если хочешь что-либо послать, то тогда колбасу. Здесь она стоит 15 тысяч марок за четверть фунта. Если будешь что-либо посылать, то тогда по возможности и сахар. Можно обойтись и без него, но очень хочется…»

В августе 1923 года родители уехали. Я писала им из дома:

«Дорогой отец, последнее мое письмо к тебе для меня самое дорогое, поскольку после него вы уже вернетесь домой. Сегодня царит большое возбуждение, вызванное скачком доллара до трех миллионов[2]. Мы ходили за покупками до и после обеда. Многообещающее событие для тебя — «Целендорфер анцейгер» опубликовал первый раздел передовицы «Статистика — это будущее Германии».

Мамочка, у нас нет ни грамма сахара. Это ужасно. Вряд ли он появится и ко дню рождения отца. О муке: шесть талонов я, правда, нашла, но давно их уже использовала — дети так много едят».

Дети — это мои младшие братья и сестры и мой брат Юрген, который старше меня на 2,5 года.

В 1924 году я стала ученицей в книжном магазине юридической и общественно-политической литературы Р. Л. Прагера, по адресу: Берлин, Норд-Вест, Миттельштрассе.

Два года я читала главным образом прогрессивную литературу, видела и понимала богатство немногих и бедность большинства, нищенствующих безработных на уличных перекрестках, думала о несправедливости этого мира и о том, как ее можно устранить. Более ярким стал контраст между моим домом и положением ученицы. Я наблюдала страх взрослых людей перед угрозой увольнения, который охватывал их в конце каждого месяца. Первой жертвой стала моя подруга Марта. Учеником в магазине работал также Хейнц Альтман, член Коммунистического союза молодежи Германии. Он подтолкнул меня к решению вступить в КСМГ.

Ниже письмо, написанное во время отпуска, когда я работала ученицей в книжном магазине.

Август 1925 года

«…Я прекрасно чувствую себя в горах. Здесь так чудесно, что даже не задумываешься об окружающей тебя красоте. Девятичасовой рабочий день у Прагера — все это позади. Работа и Берлин здесь просто забыты. Мамочка, вчера получила твою открытку. Прошу тебя, забудь об экономии и не наклеивай больше марки ледникового периода истории — теперь здесь другие письмоносцы, чем в те времена, и мне приходится на почте платить штраф.

Юрген мог бы также написать письмо в промежутках между своим «Марксом»[3]. Я получаю очень много писем. Даже контролер билетов вокзала Целендорф-Вест и тот прислал мне открытку.

Дорогой Юрген, читать одного Маркса скучно, тяжело и непонятно. Я сейчас читаю Витфогеля «История буржуазного общества». Это я понимаю лучше».

Письмо из Шлахтензее родителям, 9 сентября 1925 года

«Дорогие родители, из ваших скудных сообщений почерпнешь немного. К тому же в вашей маленькой открытке чуть ли не половину невозможно прочитать. В воскресенье был Международный день молодежи. Собралось десять тысяч молодых людей — здорово! Когда вы вернетесь?

Отдыхайте подольше. Здесь без вас, я ручаюсь, еще несколько недель все будет в полном порядке. Вскоре в Россию поедет делегация рабочей молодежи. Так что не удивляйтесь, если получите от меня следующую открытку из Советского Союза. К сожалению, о моей кандидатуре речь не идет.

В Коммунистическом союзе молодежи уйма дел. Сразу же после этого письма я сажусь за реферат, с которым выступаю завтра. Тема — «Профсоюзы и работа с молодежью». 75 процентов всей нашей работы должна ныне составлять работа в профсоюзах».

Отпуск на втором году обучения я проводила в Аренсхоопе.

3 августа 1926 года

«Всем! Здесь чудесно. Я живу у одной старушки, снимаю комнату без питания, но с постельным бельем. Это обходится 15 марок в неделю… Напротив меня живет еще одни отдыхающий. Чтобы не было недоразумений с единственным ключом от входной двери дома, я пробираюсь в свою комнату через окно.

Тетя Алиса[4] очень мила со мной, но наряды ее ужасны. На ее выходном платье сзади 24 пуговицы, которые мне постоянно приходится застегивать. Здешняя публика: примерно пятьдесят отдыхающих, половина — читатели местной бульварной прессы[5] и шестеро — газеты «Фоссише цейтунг»[6] — органа буржуазно-демократических кругов, предназначенного для сельского населения».

В последующие годы отец ежегодно проводил по шесть месяцев в США, где занимался исследованием американского финансового капитала. Поскольку мать уезжала с отцом, одна наша знакомая взяла на себя заботы о доме, и в те месяцы я стала «главой семьи». Когда мои брат Юрген в 1926 году уехал учиться в США, поток писем в Америку возрос.

Шлахтензее, сентябрь 1926 года

«Дорогая мамочка! Это мое первое письмо в Америку. Могу только верить, что твоему материнскому сердцу интересны и те мелочи, которые произошли двенадцать дней тому назад. Собственно, все идет нормально. Для тебя это должно стать доказательством того, что и без тебя все в доме идет своим чередом. Рени[7] становится все более комичной. Глядя на нее, все улыбаются. Скажи отцу и Юргену, что вчера во Дворце спорта был митинг протеста против сделки с Гогенцоллернами. Две тысячи участников. Тысячи не попали. Выступал Ледебур[8], говорил так, что было слышно в самых дальних рядах. После него выступали Тельман, Фридлендер от Социалистического союза врачей, Вильгельм Пик, Анна Шульце, член делегации Социал-демократической партии Германии, выезжавшей в Россию. Если бы отец был здесь, он бы наверняка тоже выступил. Впечатление огромное».

Отец был председателем Комитета по конфискации собственности князей, который в июне 1926 года организовывал и направлял кампанию народного плебисцита против выплаты компенсации князьям.

В мае я стала членом коммунистической партии. Весной этого года КПГ проводила огромную работу по организации народного плебисцита. После того как я за один месяц 24 вечера была в разъездах, мать попросила отца серьезно поговорить со мной. Когда он начал упрекать меня за то, что я вечерами не бываю дома, я сказала: «Папа, это все ради твоего плебисцита». Мы взглянули друг на друга и рассмеялись.

Сентябрь 1926 года

«Дорогая мамочка, Рени в центре внимания всего дома. Ты как мать много теряешь, не имея возможности видеть, какими восхитительными и совершенно иными стали ваши дети. С той поры, как ты уехала, дети ведут себя очень хорошо.

Так хорошо быть с малышами, что, если бы не партийные дела, я бы с удовольствием оставалась дома. Малыши меня любят, обижаются, когда я долго отсутствую.

Мы все надеемся, что мама перестанет наконец утомлять себя заботой о доме: когда запасаться углем, какие средства использовать для уборки комнат, как поддерживать отношения с родственниками и т. д.».

Шлахтензее, 20 сентября 1926 года

«Дорогой Юрген! Очень много работы. Готовимся к 7 Ноября. Разучиваем с товарищами из Целендорфа хоровую декламацию. В воскресенье состоялась массовая демонстрация и собрание по случаю 25-летия со дня создания профсоюзного интернационала — Амстердамского.

«Коллеги» из СДПГ довели меня до бешенства, когда появился один из профсоюзных функционеров с намерением вырвать плакат, который мы несли в своей колонне. Несмотря на всеобщий протест, он схватил его и растоптал. На плакате было написано: «Вступайте в профсоюзы, поднимайтесь на классовую борьбу». Для господ это звучало слишком радикально. И по другим вопросам их позиция просто невероятная. Если у нас в партии выступает молодой коммунист и говорит дельные вещи, то к его высказываниям относятся точно так же, как и к словам ветеранов. В профсоюзах такого сразу обрывают на полуслове, причем звучит это так: «Мы уже столько лет в профсоюзе, сколько тебе от роду, так что же ты хочешь?» Глупо писать тебе о подобных мелочах в Америку, но я очень всем этим поглощена. О чем я должна писать, как не о том, что меня занимает?»

Юргену, сентябрь 1926 года

«Вчера был твой друг из банка[9]. В половине десятого вечера он пришел, а в двенадцать ушел с решением вступить в Коммунистический союз молодежи. 21 сентября он впервые пойдет вместе со мной… Когда мы заговорили о рабочем движении, то я похвалила деятельность Организации друзей природы, но в заключение сказала: «Мне думается, что если сознаешь необходимость классовой борьбы и революции, то надо вступать в организацию, которая непосредственно ведет классовую борьбу, идет кратчайшим путем к революции». Я откровенно рассказала ему о недостатках КСМГ, постаралась выбить из него свойственный ему идеализм, снабдила его грудой материалов. Не знаю, найдет ли он себя?»

Юргену, октябрь 1926 года

«…Твое письмо пришло в хороший час — это означает, что оно пришло в плохой час и очень меня обрадовало. По пути домой до Штеглица со мной был Рольф[10]. Мы говорили о России, пролетарской революции и т. д. Когда он высказывался в том плане, что рабочие неспособны что-либо создать, то есть когда вообще подвергал сомнению социализм, то меня это волновало и я возражала ему. Очень трудно вести дискуссию, так как все его взгляды определяются эмоциями и лишены малейшего научного фундамента по такому вопросу, как коммунизм. Для него это лишь различие во взглядах, как это бывает при оценке той или иной книги или картины. Для меня же речь идет о самом важном, о мировоззрении. В такие минуты он мне чужой. При прощании мы даже не пожали друг другу руку. Я была столь ошарашена, что забыла сойти в Целендорфе и в полночь прошлась по чудесной дороге вокруг озера Шлахтензее. Ночная погода была великолепной, и я успокоилась. Дома я застала твое письмо. Затем я обложилась произведениями Сталина — все, что у меня было, — и выписала ясные и четкие цитаты о диктатуре пролетариата и социализме. Это заняло много страниц. Сегодня я их отдала Рольфу».

29 октября 1926 года

«Дорогой Юрген! Недавно мы были в Государственной опере. Смотрели «Разбойников», режиссер — Пискатор. Нечто совершенно новое. От Шиллера осталось не так уж много. Гениальная режиссура. Рольф также был восхищен. Оппозиция в партии, в России, Троцкий и т. д., кажется, окончательно подавлена. Наши депутаты в рейхстаге вели себя хорошо при обсуждении вопроса о компенсации собственности Гогенцоллернов.

Комитет Кучинского не пошевелил и пальцем, если не считать глупого письма. Социал-демократы — это просто… Извини, но трудно скрыть яростный гнев.

Празднование 7 Ноября в Целендорфе в этом году пройдет очень хорошо, жаль, что ты на нем не будешь. На следующей неделе вышлю тебе брошюру «Проблемы пролетарской диктатуры». По теме этой брошюры во всех берлинских округах, даже в Целендорфе, будут организованы занятия».

5 ноября 1926 года

«Дорогая мама. Вчера пришло ваше письмо. Спасибо за него, несмотря ни на что, дела у вас идут блестяще. Это видно из письма. Здесь у нас все отлично. Если бы ты видела, какой цветущий и здоровый вид у твоих малышей, то все бы твои заботы исчезли. Не удивляйся, что в этом письме о них так мало упоминается. Я слишком переполнена приближающимся 7 Ноября. В Линденпарке состоится митинг памяти героев русской революции. Будет много народу. Красные плакаты трепещут на домах Целендорфа. Помимо изучения пьесы, я еще участвую в самодеятельности: играю русскую крестьянку. Играю руководительницу международного конгресса, проходящего в России. Дирижирую передвижным хором. Играю в массовых сценах. Всего нас 40 человек актеров. Каково-то мне, слабой девушке, навести порядок. Однако благодаря нашему энтузиазму это не так-то и сложно — все до предела захвачены своими ролями».

Шлахтензее, 9 ноября, день «славной» германской революции.

«Празднование 7 Ноября вылилось в сплошной успех. Линденпарк, самый большой зал в Целендорфе, был переполнен. Наши играли превосходно. В Целендорфе-Митте ко мне на улицах подходили незнакомые люди и жали руку — так все было прекрасно. Художник Ф. был также здесь. Он подарил мне очень красивую картину в красках, надписав: «Мужественной девушке».

И еще: Бригитте[11], Пчелке и мне необходимы новые зимние пальто. Мы, правда, сшили Пчелке пальто из материала, который ты видела, но для Бригитты его не хватило, так как он очень сел, поскольку материал очень старый и расползается по всем швам. Так что подскажи, сколько можно истратить на зимнее пальто. Мои письма Юргену я должна направлять непосредственно ему самому, чтобы не ранить как-либо свои и его чувства.

Я не представляю себе, что делает отец в «Коунсиле», Если эта работа сводится к поглощению устриц и контакт там с владельцами трестов, то мне больше по душе его деятельность периода борьбы за народный плебисцит в Германии».

15 ноября 1926 года

«Дорогой Юрген!.. Завтра последнее занятие на партийных курсах, на которых я обучалась. Факты я усвоила уже после прочтения книг. Однако мне многое дала сама форма организации работы подобного курса. Сейчас я регулярно бываю в Молодежной коммунистической организации Штеглица. Здесь в партии ничего особенного не делается. Чем больше нужда, тем ближе родня. Иными словами: твой доллар подоспел кстати. Он дал мне возможность дважды сходить в кино с одним безработным товарищем. Смотрели русские фильмы «Сын гор» и «Черное воскресенье 1905 года». Оба фильма хорошие, но с «Потемкиным»[12] сравнить нельзя. Далее: была на празднике Союза красных фронтовиков, танцевала с восьми вечера до трех часов утра. Ни одного танца не пропустила. Веселилась невероятно. Приобрела книгу художника Мазереля, в которой 165 иллюстраций, она вышла в народном издании и весьма дешева.

Почему вы настраиваете маму против нас? Я разделяю твое мнение о ней, как о чудесной женщине, которую можно любить независимо от того, что она наша мать. Однако прошло то замечательное время свободы, когда я в половине двенадцатого ночи уходила от Рольфа и, счастливая, садилась в автобус. К тому же без отца мать всего лишь «полчеловека».

Недавно один из друзей Дегенхардта написал письмо, в котором просит разъяснить, что такое коммунизм. Дегенхардт рассказал ему обо мне. Как-то вечером мы встретились. Он купит ряд книг, которые я назвала. При этом мы съели три молочные шоколадки «Корос». Рольф подарил мне плитку шоколада. Но он ее не покупал. Такие глупости мы не делаем. Но если ему кто-либо что-то дарит, то он всегда делится со мной.

Рольф вступил в организацию «Красная помощь». Само собой разумеется, что он был бы рад любой победе КПГ, что он готов поддерживать нашу партию делами, деньгами, покупкой партийных марок и т. д. Более чем иные товарищи он следит за тем, чтобы я повсюду бывала. Что-то из-за него не доделать — он, как и я, считает это невозможным. Быть со мной — коммунисткой — для него многое значит. Итак, здесь проблем и препятствий нет. Для меня, коль скоро мы будем жить вместе, его вступление в партию — лишь вопрос времени, правда, это может случиться не раньше, чем через два года.

Вышла книга Сталина «Вопросы ленинизма». Должно быть, очень важная книга, к сожалению, стоит она 4 марки 30 пфеннигов. Может, мне следует послать ее тебе на рождество?.. Мне, несчастной идиотке, потребовалось три часа, чтобы прочитать двадцать страниц «Вопросов ленинизма». К тому же шесть записок с вопросами заложены мной в эти страницы».

Юргену, 9 декабря 1926 года

«На полу куча незаштопанных чулок, на столе АИЦ[13] и начатая книга Полгара «Небесный оркестр». Рядом — портфель с материалами для подготовки к вечеру памяти Люксембург — Либкнехта — Ленина, который состоится в середине января. За это я возьмусь после того, как закончу письмо. Я теперь возглавляю агитпроп партийной организации 10-го района. Предстоит организовывать массовое мероприятие, но не так, как мы это делаем 7 Ноября, а вечер на более широкой общественной основе. Это позволит установить более глубокие контакты с сочувствующими».

17 января 1927 года

«Дорогой Юрген, в последние дни многое произошло. Костюмированный праздник под девизом «Прочь от грязи и хлама». Мне было очень весело. Мой костюм: ярко-красные, блестящие, тесно облегающие брючки, узкий китель, стоячий воротник. Кое-кто утверждает, что я поцеловала 20 парней, но если не считать Рольфа, то таковых наберется не больше 19.

Утром, в половине седьмого, в воскресенье, я была дома. Через два часа я уже выехала в Берлин на курсы, организованные партией при прусском ландтаге. Это центральные курсы, работают они каждое второе воскресенье с 9 утра до 4 часов дня. Потрясающе! Видишь ли, мне повезло, что я работаю в таком маленьком районе, как Целендорф. Где бы, что ни происходило, посылают меня. Из каждого района на этих курсах обучается только по одному человеку. В Штеглице, втором по величине районе, более двухсот коммунистов. Там бы меня наверняка не послали. Прилагаю твою членскую книжку «Красной помощи». Ты наверняка сможешь выплачивать взносы в Вашингтоне. Герда Дегенхардта я вижу примерно раз в месяц».

2 апреля 1927 года

«Итак, дорогой брат Юрген, о моей работе у Ульштейна ты уже узнал. Сегодня второй день моей работы в отделе журналов и архиве отдела пропаганды. Адрес: Кохштрассе, 24, 4-й этаж.

Я очень рада новой партийной работе, которая мне предстоит в здешней первичной организации. Ты пишешь, что будешь издавать книгу, которую наверняка с интересом будут читать рабочие. Мне было трудно понять статью. Тем же, кто разбирается в экономике хуже меня, будет еще труднее. Пиши проще, короткими фразами. Тебе не следует упрощать свои идеи, но в то же время надо стремиться к простоте изложения, с тем чтобы каждый мог понять. Подчас текст лишь усложняется, когда его для большей убедительности повторяют в двух, трех фразах, меняя лишь форму и структуру фразы.

Не удивляйся моим придиркам. Во-первых, я по сравнению с тобой лишь жалкий любитель, и, во-вторых, видимо, не следует подчеркивать, что я первая всегда восхищаюсь твоим талантом и считаю тебя человеком особенным».

13 мая 1927 года

«Дорогой брат, благодарю за подарок ко дню рождения. Надеюсь использовать его сообразно с твоим вкусом: куплю себе купальный костюм, поскольку ты, как обыватель, не признаешь купания в голом виде. В воскресенье во Дворце спорта состоялся митинг организации «Красная помощь». Надо пополнить мой запас бумаги для писем, дабы не грабить фирму «Ульштейн», к тому же в рабочее время. И книги, книги и еще раз книги.

…В политическом плане я на всех этих мероприятиях не очень перегружена, тем не менее достаточно активна. 14 дней назад через издательство «Ульштейн» в «Роте фане» был опубликован мой комментарий, 1200 экземпляров которого раздавались затем бесплатно у подъездов и имели некоторый успех.

Странное это чувство — знать, что послезавтра тебе исполнится 20 лет».

Юргену, 26 августа 1927 года

«Теперь о самом радостном событии последнего времени. Отец наверняка уже упоминал о библиотеке, купленной у Артура Холлитчера[14]. Чудо — скажу я тебе! Почти все вещи издательства «Шмиде», например серия «Отщепенцы общества». Многие вещи издательства Фишера. Примерно пять томов Вассермана, пять томов Томаса Манна, весь Фонтане — десять томов. Произведения Ларисы Рейснер. Шоу, Эптон Синклер, Голсуорси. Все тома протоколов Коммунистического Интернационала. Много номеров «Нойе рундшау» — пока я их еще не разобрала.

Библиотека внизу полностью заполнена. Мама была вне себя от этой покупки книг и полагает, что после таких расходов нам придется жить впроголодь».

Юргену, сентябрь 1927 года

«Вчера была первая репетиция к празднованию в Целендорфе. 7 Ноября — 10-летие Советской России. Два месяца работы с целендорфскими товарищами принесут мне много радости. Обычно же я работаю здесь, в Берлине, в первичной парторганизации. Все свободные вечера я провожу на озере. Мне думается, что я могу жить в самых скромных жилищных условиях, но без природы обойтись не могу. Лучше ежедневно часами добираться до города, до этого нагромождения домов, давиться, мучиться от жары в автобусе и электричке, добираться затем в темноте и одиночестве домой, но затем иметь хотя бы полчаса, чтобы выбраться на природу…»

Отец возглавил делегацию на празднование 10-летия русской революции. Членами этой делегации были Иоганнес Бехер и Кетэ Кольвиц.

Юргену, 20 ноября 1927 года

«…Отец вернулся из России. Его приезд вызвал много радости. Рано утром мы с матерью встретили его на вокзале. Надо было видеть, как они встретились! Пожалуй, в этот момент окружающие за десять миль могли почувствовать, как любят они друг друга. Причем внешне все выглядело обычно, только описать это невозможно.

Самым важным для меня была первая фраза, сказанная отцом: «Раньше я никогда не понимал, почему Англия хочет войны с Россией. Теперь я это понимаю и нахожу позицию Англии оправданной — ни одно капиталистическое государство не может видеть, как расцветает и из года в год добивается новых успехов страна не капиталистическая, а коммунистическая». Я почти ревела от радости. Как было бы ужасно, если бы отец не признал все то, что происходит в России!»

В 1928 году моя политическая деятельность стала известна братьям Ульштейн. Кажется, это был Герман Ульштейн, который в беседе со мной заявил, что я должна уволиться, поскольку на демократическом предприятии коммунисты лишены возможности продвижения по службе. Мне были известны некоторые сотрудники, члены национал-социалистской партии, которые могли «продвигаться по службе». Итак, я оказалась без работы. Отец предложил мне поехать в США. Я проработала несколько лет в одном книжном магазине в Нью-Йорке. В это же время Рольф закончил учиться на архитектора. Я возвратилась домой, и в 1929 году мы поженились. Работу я найти не могла.

Незадолго до этого Юрген женился на Маргарите — молодой эльзаске, к которой мы все очень хорошо относились. Она была настоящая ученая — скромная, умная и образованная. Письмо, написанное мной Юргену и Маргарите в мае 1930 года из Берлина, говорит о том, что я совсем не представляла, какие коренные изменения наступят в моей жизни через несколько недель. Я поздравила их обоих с переводом на русский язык книги, которую они вместе написали («Фабричные рабочие в экономике Америки»). В письме я просила узнать, какие издания биографии Маркса имеются в Америке, и упоминала о том, что намереваюсь прочесть «Историю социализма» Веера.

Сделать это я уже не смогла.

ЧАСТЬ II

Мы с Рольфом часто говорили о том, как чудесно было бы повидать мир. Плохое экономическое положение в Германии усиливало наше желание. Поэтому мы попросили хорошего друга Рольфа Вальтера, работавшего в Китае в качестве представителя одного большого немецкого концерна, разузнать что-либо для нас.

Однажды от Вальтера пришла телеграмма: как следует из газетного объявления, английской администрации городского управления требуется архитектор. Это было английское учреждение, управляющее значительной частью Шанхая. Рольф направил телеграмму с предложением своей кандидатуры. Она была одобрена с условием начать работу немедленно.

Меня воодушевляла перспектива работать в качестве немецкой коммунистки вместе с угнетенными товарищами в Китае. Я информировала Центральный Комитет нашей партии, который был поставлен в известность и о моем пребывании в США. Должно быть, товарищам показалось странным, когда я бесцеремонно и вместе с тем наивно сделала им это предложение. До сих пор я совсем ничем не выделялась. Товарищи говорили со мной о серьезной ситуации в Китае, о соблюдении строгой конспирации, об опасностях, которые угрожают там каждому коммунисту.

В ходе второй беседы мне было сказано, что по прибытии в Шанхай со мной будет установлена связь. Я оставила адрес Вальтера, у которого мы поначалу собирались жить. Так как оформление архитектора на службу должно было производиться в Шанхае, нам не оплатили проезд, как это обычно делается при выезде на работу за границу. Да и договор о найме вступал в силу лишь после длительного испытательного срока. Путешествие поглотило наши последние гроши. Если бы в Шанхае все сорвалось, то у нас не было бы денег на обратный путь.

В июле 1930 года мы покинули Германию. Мы доехали до Москвы и оттуда транссибирским экспрессом до восточной границы Советского Союза. Мы ехали не первым классом, как все иностранцы. В целях экономии мы питались также не в вагоне-ресторане, а тайно разогревали себе суп из пакетов на маленькой спиртовке на полу вагона. Кроме того, у нас был хлеб, копченая колбаса и сало.

Мы много играли в шахматы, я лежала на верхней полке, за окном мелькали ландшафты: Урал, города Свердловск, Омск, Иркутск, прекрасный Байкал, степь и бесконечные березовые леса. Мне очень нравились непредвиденные остановки в пути. Как-то мы два часа простояли на лесной опушке. Ступени вагона были слишком высоки, чтобы спуститься на землю, однако все жаждали движения и свежего воздуха. Из всех вагонов повыпрыгивали мужчины, женщин они подхватывали на руки. Кто-то играл на губной гармонике, начались танцы. Мы смотрели на все это и тоже начали танцевать, тронутые сердечностью и радостным настроением людей.

В Маньчжурии начался восточно-китайский участок железной дороги, в Чанчуне — южно-маньчжурская линия. Мы доехали до Дайрена и оттуда на пароходе примерно тысячу километров до Шанхая.

По прибытии в порт я была потрясена масштабами эксплуатации и нищетой. Ничего подобного я никогда не видела. Грузчики поднимались из трюма корабля и так тесно шли друг за другом по перекинутым через набережную мосткам, что их бамбуковые палки, на которых были подвешены тяжелые грузы, почти касались одна другой. Пот струился по их голым спинам, на шее, на лбу и ногах проступали разбухшие вены. До пассажиров доносился запах чеснока и пота, исходящий от этого человеческого конвейера. Джонки окружили наш пароход. Инвалиды, безногие и безрукие, дети с гноящимися ранами, некоторые из них слепые, некоторые без волос, со струпьями на голове умоляюще протягивали к нам руки.

На набережной стоял Вальтер в светлом полотняном костюме и тропическом шлеме рядом с элегантной женой, которая держала в руках огромный букет цветов по случаю нашего приезда. В доме нас встретил слуга-китаец; в белых перчатках он подал к столу прохладительные напитки. Мы жили у Вальтера. В двух наших комнатах стояла удушающая жара. Москиты облепили сетку кровати. Наступила первая ночь в чужой стране.

Рольф занимал очень видное положение, нас часто приглашали в гости, и мы должны были отвечать взаимностью. Меня навещали дамы, ожидавшие ответных визитов. Это был чужой для меня мир, который я ненавидела и который резко контрастировал со всей моей прошлой жизнью. Я не противилась всему этому, так как понимала: если я как коммунистка хочу начать нелегальную работу, то внешне буржуазный характер жизни служил бы надежным прикрытием. Недели и месяцы я ожидала известий от партии.

Из писем домой:

«…Если не работать, то для людей моего типа, привыкших к труду, Шанхай — скучный город. Дома делать нечего: все делают бой-слуга, повар и кули. Жара такая, что боишься пошевелиться. Это не палящая жара, а влажная. Потеешь просто фантастически — пот не проступает каплями, а просто течет по тебе».

«Субботы и воскресенья мы проводим у доктора Вильгельма, известного адвоката. Часть гостей играет в теннис, другие располагаются в саду на шезлонгах; гостям подают чай, виски-сода, фруктовые напитки. Одно из любимых выражений доктора Вильгельма — «люди низшего класса». Например: «Бывать там не рекомендуется, туда ходят только „люди низшего класса“». Ничего не скажешь — вот так».

«…Еще одна жалоба в адрес европейцев. Дамы — роскошные кошечки высшего класса. Не работают, домашним хозяйством не занимаются, интереса к науке и искусству не проявляют; даже о своих детях и то не заботятся. Мужчины несколько лучше, поскольку имеют профессию, хотя бы немного работают… Вчера за чаем… Впрочем, все одно и то же. Я уже испытала это несколько раз с немцами, русскими белогвардейцами-эмигрантами и с американцами. Вначале поболтают немного о бридже, затем о последних собачьих бегах. Потом разговор доходит до последнего фильма. За исключением одного кинотеатра, все наводнено американскими звуковыми фильмами, большей частью фильмами-ревю или с пением. Содержание самое идиотское. Впрочем, здесь этими фильмами все восторгаются».

«…Новая очень любимая и популярная игра в Шанхае — вегольф. Нам бы еще научиться играть в бридж и ма-лонг, покрикивать на слуг — вот мы и стали бы стопроцентными шанхайцами…»

«…Бернштейн (из Бреслау) — холостяк и не без странностей. В период войны 1914—1918 годов он пережил, как он сам говорил, «лучшие годы своей жизни» в качестве гражданского пленного в Британской Индии, где он провел время с друзьями, хорошо питаясь и занимаясь спортом. Когда кончилась война, они откомментировали это так: «разразился мир». Для него важна проблема — хорош или плох человек сам по себе. Он не понимает, что существуют люди, для которых значительно более важен вопрос, хватает ли еды. Бернштейн продает большими партиями паровозы, что дает немалый «навар» фирме «Оренштейн и Коппель». Берлинские рабочие окрестили эту фирму «Ореншмальц и Попель» (игра слов, в точном переводе «сало из ушей и сопли»).

«…Учитель Кук — молодой человек, гладко причесанный блондин с пробором посередине, с большими круглыми глазами в роговых очках. Когда-то он хотел стать животноводом, а сейчас «пасет» детей в немецкой школе в Шанхае. В первой половине дня каждого воскресенья он идет на концерт городского оркестра, сосредоточенно слушает, жуя при этом инжир. Каждое воскресенье после обеда он играет в хоккей за немецкую команду против длиннобородых и тонконогих индийских полицейских. Есть еще здесь и супружеская чета Канн. Она — душа здешнего немецкого театрального союза. Он, по профессии биржевой маклер, душа артистического клуба. Лучше бы уж он занимался своим маклерством, так как клуб, к сожалению, ничего интересного предложить не может. Было бы иначе, Рольфу там бы понравилось».

«…Доктор Зеебом — служащий фирмы «ИГ Фарбен»[15]. Где-то в Германии у него богатые родственники с поместьями, замками или чем-то в этом роде. Обладает 300 граммофонных пластинок, участвовал в фильме «Чудо лыжни». У него стеклянный глаз, свой глаз потеряй во время автогонок. Он любит Рольфа, немногословие, спокойствие и уравновешенность которого оказывают сильное влияние на этого вздорного человека. В воскресенье мы были приглашены к профессору Штумпфу — инженеру, работающему в германо-китайском университете. Он основал здесь «Немецкое братство по оружию». Недавно женился и к свадьбе получил телеграмму от его величества Вильгельма II. Думаю, если мы к ним пойдем, будет скандал».

«…Недавно были на коктейле у Унгер-Штернбергов. Она — сестра графа Кайзерлинга. Оба рафинированные интеллигенты и сверхпородистые по происхождению (брат Унгер-Штернберга — балтийский барон, белогвардеец, замешанный в шпионские авантюры реакции)».

«…Я писала вам о том, как Рольф выступал в роли режиссера спектакля Цукмайера «Капитан из Кёпеника». Все участники спектакля работали с воодушевлением. Последовало, однако, письмо от генерального консула Рюдта фон Калленберг-Бёдинхайма с просьбой не ставить спектакль. «Отвратительный спектакль, — говорилось в письме, — театральный союз должен стремиться к более высокому уровню. К тем беднякам, которые в этом спектакле показываются, можно испытывать не сострадание, а только отвращение».

«…Невероятное письмо. Рольф и Вальтер выступили с протестом. Театральный союз не осмелился поставить спектакль, а переубедить старого болвана было также невозможно».

«Вчера вечером были у Честерфрицев. Он владеет здесь крупнейшей фирмой биржевых маклеров. Американец и сказочно богат».

«…В субботу мы пригласили на чай симпатичного японца Мацумото, который живет у Бернштейна и работает представителем фирмы «Уфафильм» (по нашему мнению, он работал по заданию своего правительства). Были также Велинг и Зеебом от «ИГ Фарбен», Корф — глава фирмы «Мельхерс» и доктор Фогель — президент немецкой торговой палаты в Шанхае. По своему интеллекту Фогель и Корф выше здешнего среднего уровня. Мы намереваемся совершить с ними семейное путешествие на лодках. Джимсон — руководитель группы инженеров фирмы «Симменс-Гальске», холостяк с причудами, посылает нам удобрения для цветов в нашем садике. Цветы — это его хобби. Мирамс — англичанин, коллега Рольфа, к нашим сэндвичам не притрагивался, поскольку они приготовлены не по английскому образцу.

Тонн и Плаут — из «Трансокеанской нью-йоркской службы сервиса» и один американец по имени Зауэр — из фирмы «Симменс-Гальске». Его жена, родившаяся здесь португалка, рассказала следующую историю: на прогулке за городом она заговорила с одним крестьянином. Он сказал: «Вы говорите по-китайски, а ваш муж знает всего три слова. Давно ли он в Китае?» «Тридцать лет», — ответила она. С удивлением крестьянин сказал: «Значит, требуется десять лет, чтобы выучить одно китайское слово».

«…Ты радуешься, что я себя хорошо веду здесь в обществе. К сожалению, об этом нельзя даже сказать: с волками жить — по-волчьи выть, скорее: жить с баранами и блеять вместе сними».

Когда часть этих писем была написана, подлинное содержание моей жизни коренным образом изменилось. Однако об этом ниже, а сейчас я вновь возвращаюсь к первым неделям и месяцам пребывания в Шанхае. В первые недели наряду с жарой, скукой и моими затруднениями с шанхайским «обществом» меня мучило отсутствие каких-либо контактов с китайским народом. Мне претили грязь, бедность и жестокость. Мое стремление к братской солидарности, мои усилия хорошо относиться к людям терпели крах. Я спрашивала себя: может быть, я только теоретически коммунистка, которая на практике оказывается несостоятельной, если эта практика отличается от того, к чему она привыкла дома. Положение мое усложнялось еще и тем, что я себя постоянно плохо чувствовала. Меня каждый день рвало, и я все больше и больше худела. Врачи опасались, что я не переношу местного климата, и все мои недомогания объясняли именно этим. Лишь в октябре здоровье мое улучшилось. Правда, я начала чувствовать какое-то «движение в кишечнике». Доктор установил, что «двигается» не кишечник, а ребенок. Я была на пятом месяце беременности, никто из врачей не удосужился обследовать меня именно по этому поводу. Теперь я радовалась тому, что «судьба» распорядилась иначе, чем мы это планировали, и что через четыре месяца у меня будет ребенок. Как только стало немного прохладней, я начала ходить по улицам, а в свободные дни мы с Рольфом совершали вылазки за город. Я много читала, изучала китайский язык и радовалась достигнутым успехам. Постепенно я привыкла к стране, узнала характер ее людей, познакомилась с красотами природы, наслаждалась культурой Китая. Однако прежде всего я пыталась глубже понять политические события в стране.

28—30 октября 1930 года

«…Вчера, в воскресенье, мы на автобусе выехали недалеко за город. Среди китайцев мы были единственными европейцами. У реки мы вышли из автобуса и обнаружили прекрасные места. Здесь и там были видны небольшие деревни и дома крестьян, бамбуковые леса и хлопковые поля.

В Шанхае более трех миллионов жителей. В иностранных кварталах города живут 48 тысяч иностранцев и 140 тысяч китайцев. Кроме того, в китайской части города — Чапэй живет еще миллион шестьсот тысяч китайцев. Среди иностранцев примерно 180 тысяч японцев[16], 6 тысяч русских эмигрантов-белогвардейцев, 7900 англичан, 1400 французов, 1800 американцев, 2 тысячи индусов, 1300 португальцев, 1400 немцев. Между делом я изучаю различные стороны жизни Китая. Коммунисты имеют здесь наиболее сильные позиции в трех так называемых красных провинциях, территория которых равна территории Германии и численность населения которых точно соответствует населению Германии. Они управляются народным правительством. Земля в деревнях общая, амбары риса также, помещичья собственность ликвидирована и т. д. Красная армия в этих провинциях насчитывает в целом 190 тысяч бойцов, за ними стоят миллионы организованных жителей города и деревни.

…Два месяца тому назад Чан Кайши начал крупную «кампанию подавления красных», которая в апреле должна была завершиться уничтожением всех красных. В этих целях в поход на красные провинции были направлены правительственные войска, численностью 390 тысяч солдат.

…Иностранные державы поддерживают, естественно, Чан Кайши. Из 121 находящегося здесь иностранного военного корабля значительная часть дислоцируется на реке Янцзы и совместно с китайским флотом обстреливает подразделения Красной армии на реке и берегах.

…Для понимания здешней обстановки необходимо также учитывать, что центральное правительство в Нанкине (Чан Кайши) не имеет никакой власти во многих провинциях — значительная часть страны управляется и облагается налогами лично генералами. Каждый такой генерал имеет своих собственных солдат, и войны этих генералов между собой опустошают страну. Есть районы, где нанкинские и «независимые» генералы ничем не отличаются друг от друга — одинаково, например, эксплуатируют население подчиненных им провинций. Их солдаты в равной мере влачат нищенское существование».

У меня по-прежнему не было связи с партией. Я намекнула брату, что, видимо, товарищи в Германии ничего в этом направлении не предпринимают. Теперь я надеялась на какой-либо ответ. Хотя замужней европейке жилось в Китае неплохо, я жаждала деятельности и оставила свои попытки лишь после того, когда узнала, что у меня будет ребенок. Именно в этот момент появилась возможность работать.

21 октября 1930 года

«Радостная новость. Я получила интересную работу, которой занимаюсь половину дня. Я как-то упоминала о Плауте — руководителе телеграфной Трансокеанской службы Киомин. Вначале я привела ему в порядок политический архив — вырезки из немецкой и английской прессы…»

30 октября 1930 года

«Моя работа по-прежнему меня интересует. Плаут большой делец, но он действительно один из крупнейших знатоков Азии и Китая. Из этого я извлекаю пользу для себя, задавая ему целенаправленные вопросы, на которые он подробно отвечает — в политическом плане, разумеется, односторонне».

Через Плаута я познакомилась также с рядом журналистов, в том числе с представителем ТАСС. Мне было до слез обидно общаться с этим товарищем в качестве представительницы буржуазного общества. Был момент, когда я подумала, почему бы тебе не пойти к нему и не рассказать ему, что ты коммунистка и чувствуешь себя всеми покинутой. Однако у меня хватило ума не сделать этого. Плаут знал в Шанхае американскую писательницу Агнес Смедли. Будучи в Германии, я с большим интересом и волнением прочитала ее книгу «Одинокая женщина», в которой она описывает свою жизнь, полную горькой нужды. Агнес была дочерью неквалифицированного рабочего, который не умел ни читать, ни писать. Деньги на учебу она зарабатывала как посудомойка и сборщица табака. Впоследствии Агнес многие годы проработала в Берлине в Университете Гумбольдта. Она жила в Индии и принимала там участие в революционном движении. Еще в Берлине в году 1929 или 1930 со мной произошел следующий случай, имеющий отношение к биографии Агнес: партия организовала тогда большую выставку на Потсдамской площади. Мне было поручено продавать книги. Джон Хартфильд взял на себя художественное оформление павильона. Каждый вечер там выступали наши пропагандисты. Выставка экспонировалась в течение четырех недель с 14 до 22 часов.

Когда к моему прилавку подошли два индуса, мне захотелось продать им книгу Агнес Смедли «Одинокая женщина», и я рассказала им содержание книги.

Особенно подробно я остановилась на истории брака Агнес с одним индусом, с которым она впоследствии разошлась. Старший из индусов кивнул: «Все правильно, я тот индус, который был женат на Агнес».

Я знала, что Агнес работает в Китае корреспонденткой буржуазной газеты «Франкфуртер цейтунг», однако придерживается значительно более левых взглядов. Мне очень хотелось с ней познакомиться, но я стеснялась подступиться к такой для меня крупной личности.

Когда Плаут узнал о моем желании, он связал меня с ней по телефону. Вспоминаю, что мы договорились встретиться на следующий день и я нарисовала ей по телефону свой портрет: «Двадцать три года, рост один метр семьдесят, очень темные волосы и большой нос». Она расхохоталась и отпарировала; «Тридцать четыре года, среднего роста, особых примет нет». Следующий день было 7 ноября — 13-я годовщина русской революции. Я купила для дома красные розы, чтобы хоть что-то напоминало мне об этом дне. Как чудесно мы всегда праздновали 7 Ноября в Коммунистическом союзе молодежи! Мы договорились о встрече в центре города и сразу же узнали друг друга. Агнес держала в руках букет красных роз, похожий на тот, что стоял у меня дома. Она хотела подарить его представителю ТАСС по случаю 7 Ноября. Если не ошибаюсь, мы сидели в кафе. Агнес подробно меня расспрашивала, и поскольку я узнала ее взгляды и очень ей симпатизировала, то впервые после прибытия в Шанхай я не стала делать тайны из своего мировоззрения. Я упомянула, что очень страдаю от своей изоляции, но не просила ее помочь мне установить контакты, поскольку не знала, коммунистка она или нет. Родителям я об этой встрече писала:

10 ноября 1930 года

«…Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие темно-зеленые глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. Когда она отбрасывает волосы назад, виден большой, выступающий вперед лоб. Ей здесь нелегко. Европейцы ее не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю ее приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и, интересуясь всем, что имеет отношение к Китаю, спросила, есть ли здесь кто-либо из китайцев. «Нет, — ответили ей, — среди членов клуба китайцев нет». «А среди гостей?» — спросила она. Ответ: «Китайцам не разрешено посещать клуб». После этого она поднялась и ушла.

Англичане ее ненавидят, так как в прошлом она принимала участие в революционном движении в Индии.

Китайцы также следят за каждым ее шагом, хотя она действительно является здесь корреспонденткой «Франкфуртер цейтунг».

Мы стали с Агнес большими друзьями. Не проходило, пожалуй, дня, когда бы мы не встречались или не беседовали по телефону.

12 ноября 1930 года

«Вечером в воскресенье мы заехали к Агнес домой. Я набросилась на ее библиотеку немецкой, английской, индийской, китайской литературы. Потом мы пошли поесть с ней и еще с двумя китайскими друзьями в китайский ресторан. Один из них работает преподавателем китайской литературы в школе, другой — ее секретарем».

Секретарь Агнес впоследствии был длительное время соратником писательницы Дин Лин. Я также познакомилась с Дин Лин и полюбила ее. Длительное время она была в китайской Красной армии. Когда я с ней повстречалась, она вела активную работу во вновь созданном Союзе писателей, стоящем на левых позициях. О рождестве 1930 года я писала:

«В 10 часов вечера мы с Агнес поехали в китайский театр. Мейланфань — самый знаменитый китайский актер, гастролирует в Шанхае. Для меня это было откровение. Он играл женские роли. Трудно описать, насколько он выглядел на сцене очаровательным и грациозным. Потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть мысль о том, что так играет мужчина… Затем были подарки: книги — Горький, «Рождение человека»; Мюллер, «Если мы в 1918 г.»; Эренбург, «Рожденье автомобиля»; Сейфуллина, «Виринея»; «Избранные китайские новеллы»; Эрих Кестнер, «Человек дает справку»; календарь искусства Пипера; Кон-Винер, «Азия»; Стендаль, «Пармская обитель»; Перкхаммер, «Китай»; Хаузенштейн, «Современное искусство»; Андре Моро, «Бирон»; Рильке, сборник стихотворений; Джон Дос-Пасос, «42-я параллель».

6 января 1931 года

«…Наша библиотека совершенно неожиданно пополнилась пятью книгами издательства Малика, чему мы очень обрадовались. Агнес попросила меня проаннотировать эти пять книг для одного журнала, и за это мне было позволено оставить их для себя».

О журнале и его издателях я никаких подробностей домой не сообщала. В то время он назывался «Поток». Его издавал китайский поэт Лю Сун. Журнал вынужден был часто менять свое название или мог выходить только нелегально. Я и в дальнейшем писала в этот журнал, разумеется под псевдонимом. Припоминаю лишь одну свою статью под названием «Кисть и перо в руках немецких рабочих». Речь шла о рабочих — писателях и художниках двадцатых годов.

Я часто бывала в доме у Лю Суна, где он жил со своей молодой женой и маленьким сыном.

Лю Суна, родившегося в 1881 году, называли китайским Горьким. Как и Горький, он писал о простых людях, их величии и их страданиях. Любопытно, что и внешне он был похож на Горького. У него было тонко очерченное, бледное, нервное лицо. Уже тогда он страдал легочным заболеванием и умер в 1936 году от туберкулеза. Лю Сун жил очень скромно. Я как-то принесла его трехлетнему малышу деревянную утку на колесиках, отец был очень тронут и постоянно говорил, что подарок чудесный. Лю Сун хотел издать книгу рисунков Кетэ Кольвиц. Я помогала ему доставать эти рисунки. Впоследствии он подарил мне один экземпляр с дружеским посвящением. Поскольку я высоко ценила творчество Кетэ Кольвиц и с большим уважением относилась к Лю Суну, этот подарок был мне вдвойне дорог. В суматохе последующих военных лет он где-то затерялся.

14 января 1931 года

«Вчера я весь день занималась переводом для «Франкфуртер цейтунг» данной мне Агнес статьи объемом семь машинописных страниц. Статья о крестьянах и Красной армии в Китае. Она попросила меня об этом, поскольку в первом варианте переводчик наделал очень много политических ошибок».

В первый период нашего знакомства, которое для меня очень много значило, я не могла понять, почему личность такого масштаба, как Агнес, часто и охотно со мной встречается, почему она относится ко мне столь доверительно.

Агнес была одинока. За ее плечами лежала трудная жизнь, заполненная революционной борьбой. Я была коммунистка, но я выросла в условиях материального благополучия, ожидала сейчас своего первого ребенка, чему была очень рада, жила обеспеченно и без забот. К тому же я была много моложе Агнес и еще очень неопытна.

Агнес обладала выдающимися качествами. В своих книгах она выступала на стороне китайского народа. Она многим пожертвовала ради освободительной борьбы в Китае. В то же время настроение ее часто менялось, подчас она была весела, заражала всех окружающих своим юмором, но еще чаще пребывала в подавленном, мрачном настроении, которое сказывалось на ее здоровье. Возможно, ей нужны были моя уравновешенность и мой оптимизм. Кроме того, я всегда была к ее услугам. Если она чувствовала одиночество, я ее навещала. Если ее угнетала депрессия, она могла позвонить мне в три часа ночи, я вставала и шла к ней. Вскоре после начала нашей дружбы Агнес сказала мне, что по своим взглядам и делам она с нами, но ей слишком сложно подчиняться нашей партийной дисциплине.

Возможно, что во времена нелегальной борьбы она не хотела даже мне признаваться в своей принадлежности к партии. Но мне думается, что она говорила правду. Я боготворила Агнес. Мало было людей, которые бы сделали столь много для моего развития. Однако я с ней не соглашалась, когда ее неожиданные, эмоциональные оценки развития политической ситуации приобретали расплывчатый характер. Мы спорили, и она уходила разгневанная. Проходило несколько часов, и она звонила мне, как будто бы ничего не произошло, и я была рада ее вновь хорошему отношению ко мне.

В своей книге «Китай побеждает» она пишет, что всегда питала симпатии к коммунистам и активно их поддерживала в Китае, но никогда не была членом партии. Книга вышла в издательстве Виктора Голланса.

Через много лет я вновь прочитала ее книги. Я пришла к выводу, что «Одинокая женщина» в значительно большей мере, чем это было мне ясно в молодости, отмечена печатью ее озлобленности, неустойчивости и стихийности поступков.

Домой я писала:

19 марта 1931 года

«…Ты спрашиваешь о друзьях. Их у нас немного, но зато бессчетно много знакомых. Среди всех друзей особое место занимает, разумеется, Агнес…»

4 октября 1931 года

«…Агнес переселилась в собственную двухкомнатную квартиру в большом доме с апартаментами, расположенном всего лишь в двух минутах ходьбы от нас, чему мы очень рады. Рольф обставляет квартиру, проектирует мебель и т. д. Разумеется, все должно быть скромным, однако его наброски многое обещают».

6 марта 1932 года

«…Агнес опять плохо себя чувствует; на следующей неделе она ляжет в госпиталь, где ей начнут делать необходимые, для сердца уколы и процедуры. Главное заболевание — невроз. Она слишком поглощена новой книгой, которую намеревается написать. Книга — о Китае. В ней предстанет много наших общих друзей; мы часто об этом говорим. Большего я раскрывать не имею права, думаю, что книга будет замечательной. Последние две ночи я спала рядом с ней — она лучше себя чувствует, если на ночь кто-либо остается с ней».

Часто рассказывая в письмах домой об Агнес, а также о других знакомых, я вынуждена была молчать о событиях, сыгравших решающую роль в моей последующей жизни.

Агнес знала, с каким нетерпением я ожидала связи с партией, сколь велико было мое стремление быть активной и полезной.

Вскоре после нашего знакомства она мне сказала, что в случае моего согласия меня мог бы навестить один коммунист, которому я могу полностью доверять. Товарищ пришел ко мне домой. Это был Рихард Зорге. Учитывая взгляды Агнес, было понятно, что она оказывала содействие, доктору Зорге, который также писал корреспонденции для немецкой прессы и в этом качестве был с ней знаком не только по журналистской работе. Я встретилась с ним не вместе с Агнес, а одна. Она лишь содействовала нашей первой встрече. Я также думаю, что она не знала точно, чем занимается Зорге.

Вряд ли мне следует описывать внешность этого необыкновенного человека. Это уже сделано во многих книгах и статьях. Впервые он посетил меня в ноябре 1930 года. Мы еще жили у Вальтера. Рихарду Зорге было тридцать пять лет. Я нашла его обаятельным и красивым, таким, каким его описывали другие. Продолговатое лицо, густые, вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот. Я описываю Рихарда только потому, что, видимо, о нем нельзя думать, не видя его перед собой.

При первой нашей встрече я еще не знала его имени. Оно бы мне ничего и не сказало. Рихард сказал, что он слышал о моей готовности помочь китайским товарищам в их работе. Он говорил о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасности, связанной с малейшей помощью товарищам, рекомендовал мне еще раз все обдумать. Пока я еще могу отказаться, говорил он, и никто меня в этом не упрекнет.

По мне было уже видно, что я ожидаю ребенка. Агнес также наверняка ему об этом сказала.

Мне показался обидным вопрос, могу ли я и в условиях опасности работать в духе интернациональной солидарности. Тогда я не понимала, что он сам себе задает аналогичные вопросы и что он не пришел бы сам, если бы не был уверен в моем согласии. В течение получаса, пока Рихард оставался у меня после моего согласия, высказанного в несколько резкой форме, он обстоятельно обсудил со мной вопрос о возможности организации встреч с китайскими товарищами в нашей квартире. Я должна была лишь предоставить комнату, но не принимать участия в беседах.

Вскоре после этого начались встречи, которыми Рихард Зорге руководил два года, до конца 1932 года. Затем, насколько я помню, на этой работе его заменил Пауль. Мне представляется удивительным тот короткий промежуток времени, который отделяет мою первую встречу с Агнес от встречи с Рихардом Зорге.

Как он сумел столь быстро получить информацию о моей надежности? Я вспоминаю, что Рихард предложил мне присутствовать на демонстрации на центральной улице города, не принимая в ней непосредственного участия. Нагруженная покупками, дабы как европейке оправдать свое присутствие, я стояла перед большим магазином «Винг-Он» и видела, как избивают и арестовывают китайцев. Во многих случаях арест был равнозначен смерти. Я видела лица молодых людей, которым только что был объявлен смертный приговор, и знала, что уже ради них я выполню любую работу, которая от меня потребуется. Впоследствии я узнала, что на демонстрации меня видел Герхард Эйслер — мы были с ним немного знакомы еще в Германии. Он обратил внимание товарищей на то, что в будущем в подобных обстоятельствах я должна выглядеть более женственной, например надевать шляпу. До этого я не знала, что он в Китае, и в дальнейшем я с ним также не встречалась. Герхард Эйслер знал, каким большим уважением пользуется мой отец в немецком рабочем движении. Он был активным членом организации «Международная рабочая помощь» и представлял левое крыло в прогрессивной буржуазной организации — Лиге прав человека. Как специалист в области народного хозяйства и статистики, он ежемесячно подсчитывал «минимальный уровень жизни», который отличался от показателей мошеннической буржуазной статистики и использовался профсоюзами в борьбе за повышение заработной платы рабочего класса. Эти статистические данные публиковались в «Финансово-политическом вестнике», который издавался отцом в частном порядке и который мы в доме на Шлахтензее любовно, как будто бы шестую сестру, называли «Фина».

После того как я познакомилась с Рихардом, я узнала, что обо мне стало известно Коминтерну и что от меня ожидают сотрудничества. Рихард считал необходимым, чтобы я состояла в его группе. С точки зрения интересов конспирации он считал замену нежелательной, однако окончательное решение этого вопроса оставил за мной. Я осталась с Рихардом и его группой, не задумываясь над тем, какие особые задачи они выполняют. Значительно позднее я узнала, что речь идет о работе в советской разведке Генерального штаба Красной Армии.

Для меня это ничего не меняло. Я знала, что моя деятельность оказывает помощь товарищам страны, в которой я живу. Исходила эта активная солидарность от Советского Союза — тем радостнее для меня.

Я не могу вспомнить все встречи, которые происходили в тот период, когда мы еще жили на квартире у Вальтера, но после разговора с Рихардом моя работа на группу началась уже там.

Я хорошо помню, как в феврале 1931 года Рихард поздравил меня с рождением сына. Я подвела его к детской кроватке, смущенная тем, что занимаюсь столь личным делом, как забота о ребенке, однако гордая своим сыном. Вспоминаю, как он склонился над кроваткой, осторожно откинул пуховое одеяло и долго молча рассматривал ребенка. Я подумала, такого маленького он, возможно, еще никогда не видел.

Вальтер помог Рольфу устроиться в Шанхае на работу и приютил нас в своем доме. Если бы моя нелегальная деятельность в его доме была раскрыта, то это грозило Вальтеру не только крахом его успешной карьеры, но и значительно более серьезными неприятностями. О нашей работе я вынуждена была молчать — если бы он знал о ней, то опасность для него еще более возросла бы.

Вальтер был удачливым, честолюбивым коммерсантом. Он был умен, деловит, хорошо видел слабости буржуазного общества и иронически их комментировал, используя в то же время в личных целях его материальные возможности. Он гордился своим взлетом из самых низов и намеревался продолжать свою карьеру. Вальтер с интересом и симпатией относился к Китаю. Мы часто беседовали на различные темы, и мне удалось оказать на него влияние. Поскольку я знала Вальтера как друга Рольфа с восемнадцати лет, то и он знал о моем политическом прошлом. Несмотря на это, он не был в курсе моей деятельности в Шанхае. Думаю, что ему никогда не приходила в голову мысль, что в условиях Китая того периода я могу проявлять политическую активность. Для него это было слишком авантюрно и фантастично.

Дом Вальтера и его репутация служили хорошим прикрытием для нелегальной работы. Вместе с тем там нельзя было часто устраивать встречи. Жена Вальтера все время торчала дома. Рихард порекомендовал мне снять собственную квартиру. Мы с Рольфом и так намеревались переселиться; теперь при поисках квартиры я учитывала новые обстоятельства. Мы подыскали подходящий вариант в районе города, находящемся под французским управлением. Первого апреля 1931 года мы переехали на авеню Жофра, 1464, впоследствии номер изменился на 1676.

Из одного письма:

«Весь поселок расположен как бы в маленьком парке, Вначале, сворачивая с улицы, вступаешь на длинную, нерасчищенную садовую дорожку, потом сворачиваешь на другую садовую дорогу, которая и ведет к дому. Таким образом, со всех четырех сторон дом окружает зелень».

Было также важно, что в доме имелось два выхода и весь этот зеленый массив примыкал к двум или трем различным улицам. Рихард и его соратники встречались у меня раз в неделю рано утром; иногда промежутки между встречами затягивались. Помимо Рихарда, приходило двое или трое китайцев, а также один или двое товарищей-европейцев. Я ни разу на этих беседах не присутствовала и лишь следила за тем, чтобы товарищам не мешали. Встречи проходили на втором этаже: бельэтаж не обеспечивал безопасности, поскольку там часто бывали посетители.

Комнаты прислуги, вернее сказать, каменные клетки, были изолированы. Они не имели окон и прямого входа в дом. Повар, кормилица и бой проходили через двор и попадали на кухню через черный ход. От полудня до возвращения «хозяина» с работы в европейских домах царила тишина, поскольку «миссис» в этот период также отдыхала. Во всех случаях слуги не входили в комнаты, если их не вызывали звонком. Дверь в квартиру гостям я открывала сама, причем это выглядело естественно благодаря самой конструкции дома. Лестница на верхний этаж вела из передней, которую мы оборудовали под комнату, и пройти по ней незаметно от меня было невозможно.

Китайские товарищи, которые приходили наиболее часто, поочередно обучали меня китайскому языку. Тем самым были легализованы их посещения.

На встречи товарищи приходили в разное время. Уходили они из дома также поодиночке, с короткими интервалами. Рихард уходил последним, побеседовав еще со мной полчаса или несколько дольше. В случае необходимости мое знакомство с ним можно было бы объяснить тем, что мы оба знакомы с Агнес. Порой он давал мне какую-либо журналистскую работу для переписки, обеспечивая тем самым алиби для своих визитов. Впрочем, европейцы столь часто общались между собой, что контакты между ними не нуждались в каком-либо объяснении. И действительно, о посещениях нашего дома Зорге никто, кроме членов нашей группы, не знал, хотя за два года он минимум восемьдесят раз был у нас.

В первые недели, когда он задерживался у нас, я вела себя сдержанно, не желая показаться любопытной. Я действительно не была такой и не чувствовала себя обиженной тем, что почти ничего не знаю о том, что происходит в моем доме. Я понимала принципы конспирации. Однако стремление не показаться любопытной порождало во мне неуверенность — я не знала, о чем мне следует говорите Рихардом. Даже когда он задавал вопросы, я отвечала лаконично. Во время одного из таких разговоров я сказала после неловкой заминки в беседе: «Вам пора уходить». (Из всех товарищей я только к Рихарду не обращалась на ты.) Он встал, взял свою шляпу и ответил: «Итак, меня выгоняют». Я опустила голову и промолчала.

В книге «Доктор Зорге радирует из Токио» говорится, что кое-кто якобы полагал, что в облике Рихарда была какая-то грусть, но что подобное представление о нем абсолютно неверно. Узнав его поближе, я подчас также замечала в нем эту грусть. Возможно, это было следствием его физических страданий — он был ранен в первую мировую войну. Были дни, когда в отличие от своей обычной жизнерадостности, юмора и иронии он был молчалив и подавлен. В первые недели весны — моему сыну было примерно два месяца — Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалеку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице — его нога была в гипсе, — другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью. Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. Ненавистная жизнь шанхайского общества была забыта, так же как и необходимость постоянно чувствовать себя солидной дамой, нести ответственность за нелегальную работу, заботиться о своем чудесном малыше. Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное средство. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. Ради них можно, пожалуй, иной раз и нарушить строгие правила конспирации.

Рихард не учил меня теории и правилам конспиративной работы. Когда несешь ответственность за жизнь товарищей, опыт других может, конечно, оказаться полезным, но ответственность за собственную жизнь учит особенно основательно думать о других и своей собственной судьбе и соответственно действовать. Само собой разумеется, что я неизменно наблюдала, нет ли слежки за домом или за мной лично. До прихода товарищей и после их ухода я выходила на прилегающие улицы, чтобы убедиться в том, что нет слежки. Я понимала также, что надо по возможности чаще приглашать гостей из буржуазной среды, тогда менее заметны будут «нелегальные» гости.

Беседуя с Рихардом, я заметила, что он интересуется разговорами, которые у меня были с нашими знакомыми, например с Зеебомом из фирмы «ИГ Фарбен», с Вальтером, адвокатом Вильгельмом, с Бернштейном, Унгер-Штернбергом, Плаутом и другими. Я стала приглашать гостей более целенаправленно. Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард. По выражению его лица я чувствовала, важно это было для него или нет.

Так незаметно, благодаря манере его общения со мной, я научилась понимать, что́ представляло для него интерес, и выработала в себе привычку разговаривать с собеседниками в соответствующем плане. Таким образом, для меня стало ясно, что для него необходимо, хотя я и не знала, на кого работает Рихард или, как теперь могла уже сказать, «мы с Рихардом». Вероятно, моя информация и не имела для него важного значения — у него самого были значительно более широкие связи, но, видимо, она дополняла его сведения. Возможно, что мои оценки характера, поведения и взглядов людей по различным экономическим и политическим вопросам представляли подчас для него интерес. Я также очень скоро поняла, чем Рихард был неудовлетворен. Если я была слишком лаконична, он спрашивал: «А что вы по этому поводу думаете?»

Как-то раз он сказал: «Хорошо, хорошо, правильный анализ». Мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что даже позже я не знала, на кого работаю. Я знала лишь столько, сколько это было необходимо, и с увеличением объема работы мои познания становились более широкими. Думаю, что в этом сказывался стиль Рихарда и его товарищей. Впрочем, я не проявляла любопытства, а была счастлива работать в обществе таких замечательных коммунистов. Впоследствии я познакомилась и с другими товарищами. Их пример многое мне дал, хотя никто из них меня специально не учил. Конспирация стала моей второй натурой, поскольку товарищи, которых надо было уберечь, действовали в условиях постоянной опасности. Забота о них вошла у меня в плоть и кровь так же, как и забота о моем маленьком сыне — хотя такое сравнение, возможно, и необычно. Так же как меня будило малейшее проявление жизни ребенка, точно так же я настораживалась при малейших неожиданностях, возникавших в окружении товарищей.

Оглядываясь на эти времена, мне сегодня кажется, что мои письма домой были слишком откровенными. Разумеется, не применительно к моей нелегальной работе — об этом в письмах нет и малейшего намека, — а, скорее, в отношении моего мировоззрения. Возможно, это связано с той ролью, которую я для себя избрала в кругах шанхайского буржуазного общества. С самого начала я выступала как человек с буржуазно-прогрессивными взглядами, не скрывающий своего интереса к Китаю. Мне кажется, что в условиях конспиративной работы необходимо, если обстоятельства позволяют, найти такую манеру поведения, которая соответствует твоему «я». Мне не надо было изображать из себя нацистку — такая роль была не для меня по причине моей национальности. Лучшей для меня ролью я считала роль «дамы демократического склада ума с прогрессивными взглядами и интеллектуальными запросами». После 1933 года эта роль стала для меня единственно возможной. С самого начала мне приходилось считаться с тем, что в силу какой-либо случайности станет известным мое прошлое. Катастрофой это вовсе бы не стало. Для выходцев из буржуазной среды отнюдь не было необычным, когда кое-кто из них, бывший в молодости коммунистом, с годами «поумнел». Благодаря служебному положению Рольфа мы прочно сидели в буржуазном седле, и никому из этих людей не могла прийти безумная для них мысль о том, что я могу поставить на карту свою семью, все то, что нам удалось приобрести в Китае, имея к тому же маленького ребенка.

Наша нелегальная работа носила на себе отпечаток особых условий Китая. С одной стороны, при правительстве Чан Кайши не были запрещены демократические и умеренно левые органы печати и организации и тем самым были более благоприятные возможности для конспиративной работы, чем в откровенно фашистских странах. Европейцы в Шанхае жили под английским или французским управлением с особыми правами для иностранцев, которые позволяли действовать так, как нельзя было действовать при Гитлере, или в Японии, или в дальнейшем на оккупированной японцами китайской территории, грубо не нарушая при этом правила конспирации. С другой стороны, секретная полиция Гоминьдана активно сотрудничала со своими коллегами по профессии из европейских стран в борьбе с коммунистами, и антикоммунизм носил не менее отвратительную окраску, чем в чисто фашистской стране, Данные, с которыми я познакомилась позднее, свидетельствуют о том, что с 1927 по 1939 год погибло от 35 до 40 тысяч китайских коммунистов. Лишь немногие вышли из тюрьмы, большинство до нее даже не дошло: были расстреляны, забиты до смерти, заживо погребены или обезглавлены. В провинциальных городах их головы выставлялись на кольях у городской стены для устрашения населения.

Проблема конспирации стала пронизывать всю мою личную жизнь. Рольф, который презирал шанхайское буржуазное общество, в политическом отношении стал мне ближе. Его взгляды на китайский народ были с самого начала правильными и позитивными. Однако, когда еще до знакомства с Рихардом я сказала Рольфу, с каким нетерпением я хочу заняться партийной работой, он настоятельно просил меня отказаться от этого. Он говорил, что занимается созданием материальной основы нашей жизни в чужой и сложной стране, поскольку чувствует себя ответственным за меня и будущего ребенка. По его словам, я неправильно оцениваю свои силы, считаю себя сильнее, чем я есть на самом деле. Жестокость и зверства по отношению к коммунистам, если это меня коснется, я не смогу выдержать. Я не представляю себе, продолжал он, что будет значить для меня ребенок. «Я никогда тебе ничего не запрещал, — говорил он, — ни в чем не ограничивая твою свободу, но теперь вынужден настоять на своем». Уже в ходе этого спора, который взволновал меня так же, как и его, я решила, что если я получу связь с партией, то ничего не скажу об этом Рольфу. Я сочла также необходимым сразу же информировать об этом разговоре Рихарда. Он был удивлен, поскольку наверняка слышал от Агнес о Рольфе лишь хорошее, и это соответствовало истине. Этическим принципом нашего брака была честность: лучше причинить боль, чем что-то утаивать или лгать. Мы считали само собой разумеющимся, что порядочные люди должны так жить.

Теперь же для меня все изменилось. В течение трех лет нашей жизни в Шанхае Рольф не знал, что наша квартира использовалась для нелегальных встреч и что длительное время в шкафах были спрятаны чемоданы с информационным материалом. Он не знал ряд товарищей, бывших моими близкими друзьями, и если они с ним встречались, то лишь под видом коммерсантов — в его присутствии я также должна была обращаться с ними как с коммерсантами. Я не могла с ним говорить ни о людях, которые были мне дороги, ни о работе, составлявшей содержание моей жизни.

Когда мне было девятнадцать лет, я писала Юргену о своих политических разногласиях с Рольфом: «В такие моменты он для меня чужой, на прощание мы даже не пожали друг другу руку».

Сейчас ситуация приобрела шоковый характер и отразилась на нашей совместной жизни. Мою реакцию можно лучше понять, если вспомнить о суровом характере нелегальной работы в Китае или о временах нацизма в Германии. Я принимала участие в движении Сопротивления, а спутник моей жизни отговаривал меня от этой борьбы и устранился от нее.

По отношению ко мне Рольф вел себя ровно и деликатно; в последующие годы, надеясь сохранить семью, он смирился с разлуками и сложными обстоятельствами, обусловленными моей работой.

В Шанхае Рольф был поверхностно знаком с членами нашей группы Ханом и Венгом как с моими преподавателями китайского языка. Большего он о них не знал.

У Хана было подвижное лицо. Сотни раз за день он отбрасывал со лба свои длинные волосы. Это был темпераментный, схватывающий все на лету человек. Эти качества способствовали установлению между нами хорошего контакта. Венг отличался медлительностью и основательностью. Я поражалась его способностью работать методично, на научной основе. Я этими качествами не обладала.

Во время занятий языком я читала орган Коминтерна «Международная пресс-информация» с Ханом по-немецки и Венгом — по-английски. Оба занимались очень прилежно. О Венге я писала домой.

27 мая 1931 года

«…Я в совершеннейшем восторге от обоих моих китайских студентов. Не в том дело, что они мне слишком много дают, просто очень заманчиво научиться говорить по-английски с таким очаровательным преподавателем. Он, правда, говорит очень плохо по-английски, потому мы и занимаемся часами, но достаточно хорошо, чтобы понять, насколько это умный и приятный человек».

11 ноября 1931 года

«…Сегодня вечером придет мой учитель Венг, с которым раз в неделю я беседую о Китае. Он сейчас написал книгу о реквизициях, которые солдаты правительственных войск производят в сельскохозяйственных областях. Книгу он подарил мне с приятным посвящением. Прочитать ее я, разумеется, не могу. Его устный рассказ о содержании книги очень интересен. Речь идет о колоссальных средствах, которые подчистую изымаются у крестьян. Один товарищ перевел эту книгу на немецкий язык. Получилось 100 страниц — примерно брошюра…»

«…Была вчера на свадьбе у Венга. Накануне мы поинтересовались, сколько будет гостей, на что он ответил: «Очень просто — только родственники, 130 человек». Мы приехали, и я с ужасом увидела, что мой хороший и простой человек Венг — во фраке. Он надел «иностранную одежду», чтобы таким образом избежать длительной китайской церемонии. Далее все происходило очень просто: никакого официального лица не требовалось, бумага была подписана свидетелями и передана на хранение семье. Профессор Янг был свидетелем и очень мило выглядел в своем «ишан»[17]. Китайская кухня была чудесной. Во время еды его друзья выходили из-за стола на сцену: один пел, другой играл на губной гармонике. Родственники привели с собой кучу детей, которых надо было накормить и перепеленать. Другие же оживленно тараторили и были от всего в восторге».

Работая в Государственном институте социально-экономических проблем, мои учителя имели возможность показать и разъяснить мне такие вещи, которые иностранцам, как правило, было не легко заполучить.

15 декабря 1931 года

«…Совершили чудесную поездку за город с половины девятого утра до половины третьего дня. Было очень холодно, мы ехали час до китайской деревни Минг-он, зашли сразу же, чтобы согреться, в чайную для кули, где пили горячий чай и ели орехи. Затем мы пошли в соседнюю деревню, женщины которой склеивали зимой спичечные коробки. Мы посмотрели, как они работают. За одну тысячу коробков они получают 30 купферов, что соответствует 15 пфеннигам. За день, при 14-часовом рабочем дне, они делают 1300 коробков».

11 января 1932 года

«…Рано утром в субботу я с Ханом поехала в Уси — город по дороге на Нанкин с населением 150 тысяч человек, известный своей хлопчатобумажной и шелковой промышленностью. Вагон третьего класса был переполнен — не очень-то обычная форма поездки для иностранцев, зато вдвойне интересно…

…Как собирают хлопок на больших, как бы покрытых снегом полях, мы уже часто наблюдали в окрестностях Шанхая. Теперь мы видели наполненные хлопком джонки у причалов фабрики…

Наиболее интересное в производстве хлопчатобумажной пряжи я могла видеть лишь мельком, так как в значительно большей мере меня интересовали работницы.

На хлопчатобумажной фабрике «Лишин» занято две тысячи рабочих, из них полторы тысячи женщин и сотни две детей. Рабочий день — 12 часов. Для женщин и детей предусматривается перерыв. Рабочие-мужчины работают без перерыва. Едят здесь же у машины во время работы. Возраст большинства женщин — от 16 до 22 лет. Их зарплата — от восьми до двенадцати марок в месяц. Страшно было смотреть на детей, многим из которых не больше десяти лет, работающих в раскаленном помещении и при оглушающем грохоте.

Дети, возраст которых был где-то между возрастом Рени и Пчелки[18], работали по двенадцати часов в день. Я видела, как они едят, стоя возле машины. В течение двух минут они постоянно отставляли миску с рисом, чтобы перевести рычаги или связать нить.

Фирма построила двухэтажные домики, вытянутые в ряд. Один рабочий показал нам свое жилище. Как и другие, это была пустая камера, где можно было поставить две кровати… Его семья состоит из пяти человек. За жилье надо платить полторы марки в месяц. Его дети работают уже с десяти лет. Первые полгода они числятся учениками и не получают ни пфеннига. Если выясняется, что они для работы подходят, то в дальнейшем они получают от 15 до 20 пфеннигов в день (если не подходят, их выбрасывают на улицу без какой-либо оплаты). В месяц на фабрике бывает два-три свободных дня — в зависимости от загрузки фабрики. Эти дни, конечно, не оплачиваются. Воскресенье — рабочий день».

Письмо большое, на нескольких страницах, рассказывающее о посещении шелковой фабрики, где дети лежали на полу прямо возле машины, а их матери голыми руками выхватывали коконы шелка из почти кипящей воды.

«Затем мы совершили еще вечернюю прогулку по улицам. Весь город окружает городская стена с четырьмя большими воротами, которые каждую ночь в 12 часов закрываются. Вне черты города многие люди ютятся в соломенных хижинах — крестьяне из голодающих провинций и безработные. В Уси из 48 шелковых фабрик работают лишь четыре. Причина — японская и итальянская конкуренция, повышение тарифов на ввоз в Америку, общее экономическое положение в мире…»

Так Хан и Венг помогали мне увидеть все своими глазами, познать Китай и его проблемы.

Я была также многим обязана профессору Янгу и его супруге. Он преподавал в университете, а его жена была библиотекарем. Будем называть их Петер и Сибила. Мне трудно вспомнить, был ли когда-нибудь Петер на встречах с Рихардом, однако порой они через меня передавали друг другу послания. Петер был худ и мал ростом. Он походил скорее на хрупкого юношу, нежели на ученого. Его интеллектуальные качества напоминали мне моего брата. Как и Юрген, он обладал неиссякаемым запасом острот и анекдотов. Они приходили ему в голову в нужный момент, или он сочинял их сам, смеясь над ними вместе со своими слушателями. Возможно, что подобного рода смена обстановки и разрядка были для него необходимы как противовес напряженной и серьезной научной работе и подпольной коммунистической деятельности.

У Сибилы было интеллигентное, красивое лицо, смуглая кожа, ямочки на щеках и белоснежные зубы. Она активно участвовала в политической работе и обладала организаторским талантом. Рольф познакомился с ними обоими. Они стали друзьями, и Агнес стала чаще заходить к нам, когда у нас в гостях были Сибила и Петер, поскольку знания и связи последнего были полезны в ее журналистской работе. Как видный ученый, Петер стоял на таком высоком пьедестале, что общение с ним было совершенно безопасным. Не составляло проблемы завести знакомства с китайцами из «хорошего общества». В мире бизнеса личные знакомства с местными богатыми коммерсантами служили целям наживы. Контрактор[19] Рольфа по строительству городских сооружений в английском сеттльменте бывал у нас в гостях и заваливал меня дорогими подарками. Я все принимала, дабы не отличаться в этом плане от других европейских дам. Рихард также советовал мне так поступать.

К кругу соратников Рихарда принадлежала также юная миловидная китаянка с короткой прической, бледным лицом и несколько выпирающими зубами. Она происходила из влиятельной семьи. Как мне помнится, ее отец был гоминьдановский генерал высокого ранга. Он выгнал ее из дома, когда она вышла замуж по своему выбору за одного коммуниста, и она оказалась без всяких средств к существованию. Она отличалась интеллигентностью, мужеством и скромностью. Мне очень нравилась эта коммунистка, с которой Рихард иногда встречался у меня, и я увековечила ее в образе Ма-ин в своей книге «Необыкновенная девушка». Ее муж страдал болезнью легких. По желанию Рихарда я сняла для него бунгало в горах Чаньшана и навещала его там. Когда я вспоминаю этих товарищей, вспоминаю наши многочисленные беседы на политические темы, совместное изучение «Инпрекора» с Ханом и Венгом, то почти невозможно себе представить, что они, если они еще живы, могут быть настроены враждебно по отношению к нам.

К ближайшему окружению Рихарда принадлежал немецкий радист Макс Христиан Клаузен, получивший известность благодаря совместной работе с Рихардом в Японии. К этому же кругу относились Франц, Джон и Пауль. Франц был плотный мужчина, не очень высокого роста, женатый на русской эмигрантке, проживающей в Шанхае. Немалых мучений стоило приучить эту молодую женщину к иной жизни — у Рихарда она также вызывала опасения. Белый как булка, краснощекий и добродушный Франц легко относился к жизни. Мне неизвестно, использовал ли Рихард двух радистов, подменял ли один другого, или кого-то из них надо было подготовить для другого города. Возможно, Франц имел и другую специальную подготовку, о которой я не знала. Впрочем, в те времена о профессии радиста я ничего не знала. Так же как и Макс, Франц был моряком. Среди товарищей было много моряков; благодаря своей профессии они очень подходили для выполнения функций курьеров. Если при этом они проявляли себя с положительной стороны, то их направляли на дальнейшую учебу.

Значительно чаще, чем с Максом или Францем, я встречалась с Джоном. Джон был поляк, иногда мы называли его Гриша. Заметив, что это ему нравится, я в дальнейшем так его и звала. Возможно, что это действительно было его имя. Ему было примерно двадцать пять лет. У него были темные, с залысинами на висках, вьющиеся волосы, мраморно-белый лоб, темные глаза и скуластое лицо. О себе Гриша рассказывал мало. Замкнутый и серьезный, он производил впечатление более сложной натуры, чем Макс или Франц. О его личной жизни я кое-что узнала лишь тогда, когда мы уже длительное время были знакомы. Я вспоминаю, что его родители в Польше ничего не знали о том, что он находится в Шанхае.

В своей книге «Доктор Зорге радирует из Токио» Отто Браун[20] вспоминает о фотомагазине в Шанхае, где он встретил Рихарда и одного поляка, очень хорошо говорившего по-немецки. Это был Гриша. Фотомагазин использовался им в качестве прикрытия. Он продавал фотоаппараты и проявлял пленку заказчиков. В группе Рихарда он был фотографом и делал микрокопии с разведывательных донесений. Рихард спросил меня, не может ли Рольф как архитектор взяться за переоборудование внутренних помещений фотомагазина, который был открыт в конце 1931 — начале 1932 года. Завязавшееся таким образом знакомство служило хорошим оправданием для посещений Гришей нашего дома. Помимо всего прочего, Гриша высказывал пожелания ввести в своем магазине новшества, что требовало более обстоятельного обсуждения этих вопросов с Рольфом, которому вовсе не следовало знать, о чем, собственно, идет речь.

Я уже не помню, с помощью какого трюка я их познакомила, во всяком случае, официально я была представлена Грише Рольфом. Гриша потешался, целуя мне руку и обращаясь ко мне «милостивая государыня». Мне эта комедия не нравилась. Вскоре после открытия магазина Рольф сделал мне желанный подарок — купил в нем аппарат «лейку». С воодушевлением я принялась фотографировать людей и природу. Гриша проявлял мои снимки.

Письмо матери, 7 июня 1932 года

«Фотографии в альбоме, который я послала, расскажут тебе о наших путешествиях и вылазках за город. Я не просила фотографа увеличить снимок, однако он нашел его столь удачным, что увеличил сам и подарил его мне. Скромность не позволяет мне держать фотографию такого размера у себя, поэтому я тебе ее и посылаю. Фотография сделана Вальтером моим аппаратом во время поездки в Ланчи. Помню, что Гриша об этом снимке сказал: «Очень здорово схвачено — типичная ты». Фотографию можно назвать „Портрет пирата“».

Эта фотография, как и многие другие, которые Гриша сделал для меня, сохранились и поныне. Купленная в Гришином магазине «лейка» также цела и фотографирует безукоризненно.

Нашего сына звали Михаил. Рольф знал, что я дала ему это имя в честь американского коммуниста и писателя Михаила Гольда. Я познакомилась с ним в 1928 году в доме отдыха в Гудзоне в период моего пребывания в Америке. Его книга «Евреи, не имеющие денег» была моей любимой книгой. Позднее он снова приезжал в Германию, навестил моих родителей, но я в то время была уже в Китае, До его смерти в 1967 году я, насколько это было возможно, регулярно читала его статьи в органе американской компартии «Дейли уоркер» (впоследствии «Дейли уорлд»). Большая потеря для международного рабочего движения, что он не смог закончить свои мемуары.

Само собой разумеется, что маленький сын играл большую роль в моей жизни. Вскоре после его рождения я писала Юргену и Маргарите:

«…Не могу нарадоваться на своего ребенка и в то же время не приходить в ужас от того, что он поглотил меня всю, с головы до пят. От меня ныне ничего не осталось ни для Рольфа, ни для политики, книг и вас. Только он один — все остальное лишь в той мере, в какой это касается ребенка. Это новый для меня мир с совершенно новыми чувствами и мыслями».

Когда же Мише исполнилось одиннадцать дней, политика вновь всплыла наружу в качестве «конкурента», и следующее письмо матери лишь наполовину посвящено сыну.

23 февраля 1931 года

«Теперь я его взвешиваю каждый раз после кормления. Вес его возрастает на несколько граммов. Если он не набирает необходимого минимума, я вновь кладу его на весы. Важен каждый грамм выпитого… Рольф часто рассматривает малыша. После кормления мы убеждаем друг друга в том, что сына следует положить в кроватку и дать ему отдохнуть вместо того, чтобы целовать его и подробно обсуждать его мордашку.

Мои постоянные спутники — «Питание и уход за грудным младенцем», «Здоровые дети» и в порядке компенсации — «Волга впадает в Каспийское море» Пильняка. Предисловие книги обещает многое.

Очень интересно, сколь неожиданно серьезно комментирует европейская пресса советскую пятилетку. До этого говорилось лишь о том, какие страдания рабочим принесет пятилетний план и, естественно, что его выполнение потребует от рабочих больших жертв. Но у меня складывается впечатление, что большая часть рабочих сознательно идет на эти лишения, с тем чтобы их мечта — пятилетний план — могла быть претворена в жизнь. Интересно также, что как только капиталисты вынуждены были признать успехи пятилетки, так сразу же начали обсуждаться контрмеры — прекращение поставок машин в Россию, бойкот дешевых русских товаров и т. д.

…Действительно, мне не следует ночью перепеленывать Мишу, даже если он, мокрый, просыпается в два часа ночи. Однако встать и посмотреть, когда он плачет, я должна, хотя он у меня эдакий грибок-боровичок…»

Агнес любовно и грустно следила за развитием моего ребенка. Я позвонила ей, когда Михаил в первый раз улыбнулся; она была свидетелем и его первых шагов. Миша был приветливый и умный мальчик; всем товарищам он нравился. Петер и Сибила, не имевшие детей, много занимались с Мишей. Особенно к нему привязана моя подруга Иза. О ней я впервые упомянула в письме домой от 24 марта 1931 года:

«Должна описать вам одну свою знакомую. Однажды сюда одна-одинешенька с ящиком книг приехала молоденькая девушка, открывшая маленькую лавку, полную немецкой, английской и французской литературы радикального направления. Она была служащей одной книжной фирмы в Берлине, и один из китайских издателей обратил внимание ее патрона на имеющиеся в Шанхае возможности. Покупателями были главным образом китайские студенты. Ей сейчас 23 года. Смело, не правда ли? К сожалению, она не очень искушена в торговле. У меня руки зудят от желания ей помочь…»

Иза отличалась еще большим мужеством, чем я об этом писала. Она также была коммунисткой и работала в Шанхае нелегально. Со своим спутником жизни — одним китайским товарищем — она длительное время жила в Москве и вместе с ним приехала в Китай. По конспиративным соображениям им нельзя было жить вместе. Поэтому Иза оставила своего ребенка в Москве и очень тосковала по своей дочке, которой не исполнилось и двух лет. Однако о ребенке я узнала лишь позднее. Муж Изы примкнул к одной из троцкистских групп. Между ними возникли большие политические разногласия, и она рассталась с ним.

Белая кожа Изы была усыпана веснушками. У нее были светло-голубые глаза и рыжие непослушные волосы. Она была очень неловкой и не понимала, что́ из одежды ей к лицу. В отличие от европейцев, живших в Шанхае, Иза была очень непритязательна. Она была прекрасным человеком, ставшим мне вскоре близкой, как сестра. С Рольфом они тоже подружились, так что наша квартира стала для нее родным домом. О конспиративной работе мы никогда не говорили. Я не знала, знакома ли она с кем-либо из группы Рихарда, так же как и она ничего не знала обо мне. Наши частые встречи были легко объяснимы. В Шанхае знали, что, как и она, я по профессии книгопродавец.

Когда Иза приходила к нам, то просила позволить ей выкупать или одеть Мишу. О своем собственном ребенке она рассказала только тогда, когда получила сообщение о его смерти. Он умер от менингита. Открытая, лишенная какой-либо зависти любовь к Мише отвечала ее замечательному характеру. Часто мы беседовали о книжной лавке. Я помогла ей организовать выставку работ Кетэ Кольвиц. Иза была прилежней меня и самоотверженней в работе. Я же отличалась большей поворотливостью и имела больше идей.

Не помню уже, когда я впервые встретилась с заместителем Рихарда Паулем (Карл Рим). У Пауля была круглая, почти лысая голова, маленькие глазки, дружеская улыбка. Движения его тяжелого большого тела были медлительны и неторопливы. По лицу Пауля нельзя было догадаться о его большом уме, а его спокойствие и доброта не позволяли разглядеть в нем твердость и страстность революционера, которые он неоднократно доказывал и проявлял.

Пауль происходил из эстонской крестьянской семьи. Красноармеец, затем комиссар в годы гражданской войны, депутат Совета, слушатель Военной академии, он получил звание генерала. Я не знала его имени, под которым он работал в Шанхае, не знала тогда и того, что он родом из Эстонии, а его полная жена, с которой я несколько раз встречалась, — по национальности латышка. Мне было известно, что в Шанхае он владел рестораном. Не думаю, что он был также совладельцем фотомагазина Джона, как об этом утверждает автор книги «Доктор Зорге радирует из Токио». Не имело смысла давать двум товарищам одно легальное прикрытие, поскольку Пауль его уже имел, будучи владельцем ресторана. Я ни разу не видела Пауля за прилавком Гришиного магазина, а лишь в задней комнате, где проявлялась пленка. Я уже упоминала, что не участвовала во встречах в нашей квартире, лишь приносила чай в комнату. Это было необычно, поскольку европейские женщины поручали любую работу слугам. Поэтому от случая к случаю я сама обслуживала и других гостей, что выглядело в глазах наших слуг самое большее как чудачество, а не особое отношение к некоторым гостям. Чемодан, переданный мною товарищам, использовался в ходе встреч. В нем хранились печатные и рукописные материалы. Вскоре Рихард принес второй чемодан; как и первый, я поставила его во встроенный в стену шкаф. Это был большой дорожный чемодан. Такие вещи в Шанхае не бросались в глаза, так как каждая европейская семья имела много таких чемоданов, поскольку никто здесь подолгу не жил.

Как-то я принесла чай в верхнюю комнату и увидела товарищей с револьверами в руках. В чемодане и на ковре также лежало оружие. По виду Рихарда и Пауля я заметила, что мое появление в этот момент было нежелательным, тем не менее я была рада. Не только бумажки, но и оружие! Оказывается, я полезней, чем я себе это представляла. Я считала свою работу слишком незначительной и из-за этого очень переживала.

Оружие могло быть образцами, представляющими интерес для Советского Союза (в армии Чан Кайши в качестве советников находились немецкие генералы), или оно имело значение для китайской Красной армии. Возможно, что два присутствующих китайских товарища учились разбирать и собирать оружие. Примерно в это же время — Мише было около шести месяцев — оба чемодана были пустые, и Рихард посоветовал мне приготовить другой чемодан для меня и ребенка. Не исключено, говорил он, что мне придется срочно уехать во внутренние районы страны и искать там убежище у товарищей. Не задавая вопросов, я упаковала рубашечки и пеленки и наполнила бутылку стерилизованной водой. Я была рада, что могу кормить Мишу грудным молоком, иначе трудно было бы организовать нормальное питание для ребенка, вес которого был ниже нормы. Нечего было и думать о молоке или молочном порошке за чертой больших городов Китая. Китайская няня, которая ухаживала за Мишей — в Китае их называют Амма, — рассказывала мне, что всех своих четверых детей она кормила грудью до трех лет. Некоторые бедные матери продают свое молоко богатым матерям для их младенцев, а сами кормят своих детей рисовым отваром. Для меня это служило утешением — где бы мне ни пришлось прятаться, рис для Миши можно было достать. Я сказала Амме, как плохо это, на мой взгляд, когда матери бедняков вынуждены прибегать к такой форме заработка. Она ответила: «Я знаю, мисс в душе очень хорошо относится к китайцам».

Ежедневно я ждала известий и не решалась отлучаться из дома, чтобы не упустить возможного звонка по телефону, о котором мы договорились. Рольфу об этих тревогах я ничего не сказала. Впрочем, тревога была условной. Со мной в любую минуту могло что-нибудь случиться, особенно сейчас, когда Рихарду стало известно об опасности и, возможно, надо было бежать, хотя с такой ситуацией всегда надо было считаться. Отъезд не состоялся. Через две недели я заполнила чемоданы вещами, и товарищи опять стали встречаться у меня. Однако с тех пор я всегда держала наготове один упакованный чемодан с моими и Мишиными вещами.

Может создаться впечатление, что было неосторожно хранить в одном месте оружие и разведывательный материал. Однако в ходе встреч с этим материалом работали, а оружие я видела лишь один раз. Думаю, что оно недолго хранилось в моем доме, но не исключено, что оружие пролежало в шкафу два с половиной года.

Встречи вновь были прерваны, когда Рихард попросил меня спрятать одного китайского товарища, которому грозила смертельная опасность. Я вынуждена была сказать об этом Рольфу, и то, чего я опасалась, произошло — он отказался, ссылаясь на те же причины, что и при рождении ребенка. Слишком велика, говорил он, опасность для: меня и для Миши. Я сказала, что его отказ может стоить товарищу жизни и что я никогда не смогу ему этого простить. В конечном счете он согласился, но мне стало ясно, что в наших отношениях появилась трещина.

В дальнейшем Рольф стал коммунистом и неоднократно доказывал свою верность партии и Советскому Союзу.

Товарищ жил у нас примерно две недели. По-английски он почти не говорил. Если внизу у нас собирались гости, то в верхней комнате он ложился в кровать, чтобы не слышно было его шагов. Что я говорила Амме и повару о госте в верхней комнате, сейчас не помню. Поскольку товарищ жил у нас, Рольф также проявлял по отношению к нему предупредительность и даже сердечность. Беседовать с ним мы из-за незнания языка не могли.

После его ухода наш дом был для друзей временно закрыт. При тех террористических методах, которые применяла китайская полиция, нельзя было в случае ареста исключать возможности провала явки.

Дважды Рихард давал мне рукопись для перепечатки. В первом случае это был доверительный материал, составленный фирмой «ИГ Фарбен» о географических и аграрных условиях Китая, состояний внутреннего рынка страны и т. д. Второй материал объемом примерно 350 страниц машинописного текста был также очень интересен. В нем давалась характеристика экономического положения Китая. Его составил один товарищ, венгр по происхождению, хорошо знавший немецкий язык. Его имя как сотрудника «Инпрекора» было широко известно, но я его не могу вспомнить.

Как я уже писала, Агнес поселилась неподалеку от нас. 17 октября я писала домой, что она «восхищена мебелью, оборудованием комнат… что Рольф вновь проявил свои способности».

В то время я познакомилась с Хоцуми Одзаки[21]. Я неоднократно его видела, но не могу что-либо добавить к его портрету, который уже описан в книгах, посвященных Рихарду Зорге. Совместная нелегальная работа породила тесный контакт с Одзаки. Он показал мне фотографии своей маленькой дочери, которые всегда носил с собой. Прошло много лет, и я снова увидела Одзаки, теперь его фотографию, и ужаснулась, прочитав сообщение о том, что его убили.

Нити, связывавшие меня со страной, в которой жила, становились все прочнее, и я предложила Юргену приехать в Китай.

«Я исхожу прежде всего из мысли о том, что ты обязательно должен познакомиться с Азией. Такое знакомство очень расширяет горизонт, думаю, что в научном отношении это важнее, чем знакомство с Америкой. Страна не изучена, здесь столько неизведанного, что, познав эту страну, можно многое сделать, это полезно и с точки зрения чисто личных интересов.

Поразительна жизнь китайских улиц: носильщики, продавцы цветов, открытые лавочки и харчевни, масса детей — описать все это невозможно, но все это настолько интересно, что уже сейчас вызывает разговоры в Германии. Думаю, если вы приедете, то это станет для вас незабываемым событием на всю жизнь».

Разумеется, ко многому в Китае я так и не могла привыкнуть. Через год я уехала к морю в Паитайхо. Оттуда я писала Юргену.

6 августа 1931 года

«Паитайхо — чудесный уголок, окаймленный цепью гор и морем. Ведь надо было и мне на некоторое время покинуть Шанхай. Мой вес упал до 107 фунтов. Жить в Китае — это не так-то просто. Что бы сказала Маргарита, если бы в ее квартире по стенам ползали рыжие жирные сороконожки 15-сантиметровой величины. Если одна из этих тварей прикоснется к телу, то на много месяцев, иногда целый год на теле остается гнойный ожог. Они неистребимы, эти твари. Рольф убивает их молотком. Миша от них совсем теряет голову. Муравьи здесь также вчетверо крупнее, чем в Германии.

Бедность и грязь, в которой живут кули, так же страшны, как и чванство европейцев. Нигде в мире не процветает столь пышно коррупция, как в Китае. Чикаго, преступный мир, контрабанда алкоголем — ничто по сравнению со здешними условиями».

Петер и Сибила намереваются открыть школу иностранных языков, в которой я буду преподавать немецкий язык. Я очень рада этому.

Юргену, 30 сентября 1931 года

«…События развивались следующим образом: душой школы стали профессор и его жена. Благодаря их неутомимой деятельности школа была наконец открыта и зарегистрирована в отделе по вопросам воспитания китайского магистрата. Через три дня школу внезапно закрыли. Каких-либо претензий к персоналу или причин политического характера выдвинуто не было. Чиновникам магистрата захотелось получить взятку в размере тысячи долларов, то есть не официальная выплата, а просто взятка. Теперь мы не знаем, что делать.

Партнер Рольфа по договору, занимающийся строительством, как-то рассказал об одном европейском детективе, который должен был «выявить» запрещенные опиумные притоны. В Шанхае их 36, и к своему дню рождения этот детектив получил от каждого притона по 30 тысяч шанхайских долларов в качестве подарка…»

О рождественских подарках 1931 года я писала следующее:

«Гигантский сахарный торт в форме башни, 16 фунтов ветчины, два живых индюка, одиннадцать фунтов сахара, четыре фунта высокосортного чая, великолепно сделанная корзина, набитая бутылками с вином, виски, ликерами. Все это прислал компаньон Рольфа, китайский подрядчик по строительству фирмы, в качестве подарков. Другой предприниматель, с которым Рольф почти не имел дела, подавил нам чек на 100 долларов, выписанный на магазин «Винг-Он» — крупнейший в Шанхае. Брать такие подарки в Китае считается само собой разумеющимся!»

В этом же письме я упоминаю также о смерти мужа моей Аммы. Он работал уличным мусорщиком.

«У нее есть 24-летний сын. Он безработный. Возможно, Рольф устроит его в фирму ЗМС. Ее 15-летняя дочь работает в мастерской, где теребит шерсть и зарабатывает 10 центов в день, иногда даже 10 центов и 5 купферов (1 купфер равен половине пфеннига)…»

Изредка мы собирались все вместе, так сказать, «неконспиративно». Как-то в январе 1932 года мы встретились в номере одного отеля. Присутствовали Отто Браун, его тогдашняя подруга — немецкая коммунистка, Гриша, Рихард. Хозяином на этой встрече был незнакомый мне мужчина, шатен, очень жизнерадостный человек. Как и другие, я называла его Фредом. Не помню уже, по какому поводу мы собрались. Это был веселый вечер. Жена Отто была такая же молодая или такая же пожилая, как и я, и когда-то тоже занималась спортом в Союзе молодежи. С большой ловкостью мы продемонстрировали гимнастические упражнения. Фред смеялся от души, громко и весело. Он обладал хорошим голосом, знал много песен, и мы с наслаждением его слушали. Фред был душой того вечера.

Двумя днями позже Рихард поручил мне отнести Фреду большой сверток, который был завернут в большой бумажный пакет. Фред побеседовал со мной. Не знаю, по какой причине — возможно, под влиянием его большого интереса к моей жизни или потому, что я его совершенно не знала, — я начала рассказывать ему о своем конфликте с Рольфом и спросила, не следует ли нам разойтись ради интересов дела. Фред меня терпеливо выслушал и сказал, что он очень ценит мое доверие к нему. Я не могу припомнить, какой он мне дал совет. Когда я через три часа ушла от него, я подумала, не был ли принесенный мною бумажный рулон лишь предлогом, а на самом деле он проверял, подхожу ли я для работы. Много лет спустя я узнала его по фотографии как «героя Мадрида». Это был Фред Штерн, знаменитый генерал Клебер, герой Мадридского фронта. В Германии он принимал участие в мартовских боях 1921 года и в гамбургском восстании 1923 года. В Китае в 1932 году он был главным советником при Центральном Комитете КП Китая. В Испанию он отправился как офицер Красной Армии высокого ранга.

В те дни мы поехали на противоположный берег реки Вангпу. В этой поездке принимали участие Рихард, Пауль, Гриша, Франц и Макс.

Об этой поездке я писала домой:

27 октября 1932 года

«Недавно я была в Потунге, расположенном на противоположном от Шанхая берегу реки Вангпу. Это промышленный квартал. Мы посетили испытательную станцию Объединения китайских христиан. Они построили там одну школу и примерно тридцать домов для рабочих. Квартплата — четыре марки в месяц. Я спросила, по какому принципу они отбирают квартиросъемщиков. Конечно, они должны исповедовать христианскую веру и, помимо этого, зарабатывать ежемесячно от 40 до 60 шанхайских долларов. То есть селиться в этих домах могут лишь представители рабочей аристократии, поскольку это высокая зарплата.

Затем мы были в районе глиняных хижин, где живут нищие, кули и безработные. Хижина — это звучит слишком громко для этих нор. Они сколочены из ржавой жести; в них нет ни окон, ни пола. Маленькая печка для приготовления еды находится во дворе. Взрослые ходят почти нагишом, лишь тряпки прикрывают тело. Таких хижин тысячи. Некоторым семьям повезло — их дети нашли работу на находящейся поблизости фабрике. Заработок детей — 6 долларов в месяц. Эти хижины — собственность обитателей; но они должны платить 2 доллара ежемесячно за землю, на которой стоит их «дом». Самое удивительное, что эти люди еще живы. Неподалеку стоят богатый китайский дом с красивым садом. Его владелец был в прошлом надсмотрщиком в артели кули и по центу сколотил капитал. Рядом с большим домом находится маленький дом; хозяин жил в нем еще несколько лет назад. Теперь же и большой дом его не удовлетворяет. Он живет в Шанхае в богатом доме, женился недавно в четвертый раз — еще одно доказательство, что он богат».

Для товарищей, работающих нелегально, такого рода вылазки не были обычным явлением, однако никакого элемента безответственности здесь не было. Я уже говорила о том, что большинство европейцев были знакомы друг с другом. Иногда мы выезжали на природу. Помню, как мы устроили игры на одной поляне. Мы с Паулем «жали масло», став спиной друг к другу, сцепившись руками, и пытались взвалить на спину друг друга. Не могу понять, как мне удалось взгромоздить толстого Пауля себе на спину. У меня сохранилась фотография, сделанная Рихардом. К сожалению, на ней виден лишь Пауль.

Одной из самых замечательных «вылазок» была трехдневная поездка с Агнес, Артуром Эвертом[22], его женой Сабо и приятельницей Отто Брауна. Я была счастлива, что после некоторого колебания Рихард разрешил мне поездку по реке. О работе не говорилось ни слова. Я особенно хорошо вспоминаю Сабо. На меня произвели большое впечатление ее опыт работы в партии, ее ум и разящий юмор. Один или два раза я встречалась с Артуром и Сабо в Шанхае. Я восхищалась темпераментом Артура, его умом. Однако он обладал вспыльчивым характером. Когда он начинал слишком горячиться, то Сабо умела его утихомирить. Это была семейная пара, неразлучная на всю жизнь.

Через тридцать лет после отъезда из Шанхая я рассказала о гибели Сабо и судьбе Артура в своей книге «Ольга Бенарио».

Вечер, проведенный с генералом Клебером, вылазки на другой берег реки Вангпу и поездки по этой реке были единственными за все время нашей работы в Шанхае. Эти товарищи не общались с гостями, бывавшими в нашем доме. Атмосфера во время наших встреч всегда была очень хорошей.

Видимо, не так уж и важно, как умело готовила Сабо еду в печурке на лодке, как Агнес рассказывала нам анекдоты, как пел генерал Клебер или как мы с Рихардом и Паулем бегали на пари на лужайке, пока, изнемогая от усталости и смеха, не валились на траву.

Я рассказываю о выдающихся личностях и в то же время о вещах второстепенных. Однако в нашей ситуации подобная разрядка была событием редким. Эти немногие часы оказали на меня большое влияние.

В сентябре 1931 года Япония напала на Маньчжурию. Предлог для этого разбойничьего нападения очень хороши известен: «перенаселенная Япония нуждается в жизненном пространстве», а «гитлеровская Германия должна обезопасить себя от общего врага — коммунизма и его оплота — СССР».

Выдержки из моих писем того периода:

«Складывается впечатление, что немецкие газеты недостаточно информируют о сложившейся здесь политической ситуации. Поэтому сообщаю кратко: ключ к пониманию проблемы — японо-китайский конфликт. В общих чертах вы знаете, что японская армия оккупировала часть Маньчжурии, включая столицу Мукден. Пока речь идет о японских интересах в Южной Маньчжурии, за ней на очереди Северная Маньчжурия, что уже затрагивает интересы России, являющейся вместе с Китаем совладелицей Восточно-китайской железной дороги. При всех условиях Россия будет стремиться избежать войны до завершения пятилетнего плана; она вообще не желает войны, но продвижение Японии к ее границам создает опасную ситуацию…»

«…К вопросу о Южной Маньчжурии: оккупировав проходящую по территории Маньчжурии железную дорогу, Япония создала там опорные пункты. Китайцы проявили в Маньчжурии немалую расторопность. Они построили несколько дорог, параллельных японским, что уменьшило значение захвата последних. Китайцы добились успехов в получении прибыли от плантаций соевых бобов, посаженных крестьянами. В последние годы миллионы китайских крестьян переселились в Маньчжурию. Они остались столь же бедны, как и до переселения, — мотыга, глиняная хижина, лохмотья вместо одежды. Китайское правительство закупало по бросовым ценам соевые бобы, выколачивая на этом большие прибыли. В Маньчжурии есть также большие запасы железной руды, развитая металлургия — в общем, это богатая страна, богаче, чем может показаться при виде унылых глиняных хижин и высохшей земли. Япония выбрала удачный момент для нападения. Китайские войска, материальные средства и генералитет были втянуты в борьбу против коммунистов и частично в борьбу против Сепаратистского Кантонского правительства…»

«…Все китайцы настроены резко антияпонски…

В Шанхае японские товары подвергаются полному бойкоту. Все рабочие покидают японские фабрики, японские строительные объекты, японские магазины.

Китайское правительство или вообще не поддерживает антияпонское движение, или оказывает ему лишь слабое содействие. Это вызывает возмущение китайских студентов…»

«…Аптияпонский комитет, составленный из добропорядочных буржуа, призвал к проведению собраний. Выступать должен был докладчик умеренного направления. Собралось пятьдесят тысяч студентов и рабочих, они потребовали принять решительные меры и освистали умеренного оратора. Кто-то из публики вышел на сцену, сказал пламенную речь, от которой попахивало «красными бандитами». Члены комитета были в ужасе. Тысячи студентов переполненными поездами приехали в Нанкин, потребовали от Чан Кайши выступить перед собравшимися, избили министра иностранных дел Ванга, занимавшего пассивную позицию в конфликте с Японией, и выдвинули решительные требования…

Чан Кайши ответил жесточайшими репрессиями. Госпожа Бау — жена китайского профессора университета в Пекине — рассказывала мне: «У моего мужа очень много трудностей в преподавательской работе. Половина класса — в тюрьме, и лишь часть арестованных будет выпущена на свободу; многие из его учеников казнены. Они получили по заслугам. Я слышала, что коммунисты прибивают гвоздями руки детей богатых родителей к столу и протягивают через их уши проволоку…»

…Здесь полагают, что Маньчжурии уготована судьба Кореи, а именно: японцы назначат «правителем» страны кого-либо из местных китайцев и объявят Маньчжурию «независимой». На японский манер это означает, что Маньчжурия станет колонией Японии».

Эта мое предсказание сбылось. Другое предсказание в отношении дальнейшей экспансия Японии в Северной Маньчжурии не подтвердилось. Западные державы, с одобрением воспринимавшие любой шаг, направленный против Советского Союза и коммунизма, ничего, кроме мягкого протеста, не противопоставили агрессивным устремлениям Японии. Лишь Советский Союз строго предупредил Японию. СССР была известна заветная мечта Японии оккупировать и Северную Маньчжурию, создать, таким образом, напряженность на границе СССР. Советский Союз усилил свою оборону на Дальнем. Востоке. В связи с этим Япония изменила свой план. В конце, января японские вооруженные силы напали на Шанхай. Единственными, кто в течение нескольких недель мужественно сражался с японцами, были солдаты 19-й китайской армии. Чан Кайши бросил их на произвол судьбы и подписал соглашение о перемирии, предоставлявшее большие права Японии.

Военные действия в Шанхае затмили все другие события для тех, кто был их свидетелем. Внешне в период военных действий европейцы жили в сравнительной безопасности. Однако это нападение стало настолько ясным, жестоким и наглядным уроком методов, используемых капитализмом, что у многих оно вызвало поворот в сознании. Все, кто был втянут в водоворот этих событий, сделали для, себя вывод. Думаю, что эти события в значительной мере способствовали тому, что Рольф стал коммунистом, оказали решающее влияние на развитие Вальтера. Мне хотелось бы привести отрывок из письма Рольфа его родителям, которое отличается от его прежних писем.

22 января 1932 года

«…Все это заставляет сжиматься сердце. Напасть на слабую страну, отнять у бедных грабежом и разбоем последнее — тревожный и возмутительный факт. Мы наблюдаем здесь подлинную причину вторжения, эта причина — достижение экономических преимуществ.

…Эта тема постоянно находится в центре дискуссии, зачастую очень ожесточенной, поскольку отношение иностранцев к происходящему возмутительно»

Общество, симпатизирующее тем, от кого оно ожидает наибольшего барыша, и продающее тех, кому оно обязано своим благополучием, заслуживает презрения. Как мне кажется, дело зашло столь далеко, что мировая история подлежит суду народов».

29 января 1932 года я писала:

«В китайских кварталах Шанхая неспокойно… Повсюду стреляют. На углах воздвигнуты баррикады из колючей проволоки и бревен. Японцы введут себя отвратительно, нейтральный сеттльмент» — тоже. Иностранный волонтерский корпус надумал пригласить подразделение японских войск охранять часть его территории. Само собой разумеется, что вместо выполнения охранных функций эти войска ведут обстрел китайской части города, в то время как китайцы не осмеливаются вести ответный огонь по сеттльменту.

Вчера мы забрались на крышу и смотрели на горящий Чапэй — китайскую часть города. Пламенем объяты железнодорожные составы; Северный вокзал, а также здание „Коммерциель пресс“ — самой крупной газеты в Китае и одной из крупнейших в мире — сгорели.

Самое отвратительное в агрессии Японии состоит в том, что через два часа после предъявления ультиматума мэру Шанхая, на который они получили полностью удовлетворяющий их ответ, японцы открыли огонь».

2 февраля 1932 года

«Письмо все еще здесь, поскольку нет смысла его отправлять, так как почта полностью парализована. Сеттльмент находится в осадном положении. После десяти часов вечера никто не имеет права выйти на улицу. Наш дом переполнен. Повар привел свою дочь и сестру своей жены, затем прибыла Амма с тремя детьми; все ночуют у нас…

Тысячный лоток людей — пешком, на тележках, в колясках рикш, на автомобилях — течет из китайской части Города, в том числе женщины с детьми, со свертками и одеялами. Многие сидят на улицах. Пустующие дома переполнены беженцами».

Семь родственников повара и Аммы жили в это время у нас. Типично, что английская компания, которой принадлежал наш дом, обратилась к нам с письмом, в котором говорилось, что, согласно договору, дома по могут сдаваться китайцам и что ими получена жалоба о нарушении нами этого пункта договора. Встречи товарищей в нашем доме не прерывались. В течение дня все китайцы находились во дворе. Тем не менее Рихард мне впервые сделал замечание, сказал, что моя готовность оказать помощь слугам разительно отличается от поведения других иностранцев и потому бросается в глаза.

Для нашей группы эти недели были периодом активной работы. Наряду со всеми военными вопросами, касающимися Японии, Рихарда интересовало положение дел в китайском квартале, в японском квартале Хонкен, настроение китайского населения, поведение европейцев, моральное состояние 19-й армии, ее состав, ее поведение по отношению к японцам, а также к китайской Красной армии, с которой она раньше сражалась.

Мои письма отражают впечатления этих дней.

2 февраля 1932 года

«Нам стало известно, что один наш китайский друг, проживающий в японском квартале, арестован. Мы начали его разыскивать. Японский квартал выглядит ужасно. Улицы словно вымерли, людей не видно, лишь валяются трупы да проезжают автомашины с тяжелым вооружением. У большинства домов оконные стекла разбиты, двери выломаны. К счастью, у нас была с собой визитная карточка одного японца. Все посты нас пропускали. Наш друг жил вместе со своим шурином — зубным врачом. Мы нашли зубного врача, но его сведения были неутешительными. Китайцы, проживающие в домах, где стреляли, были убиты. Когда родственник нашего друга услышал, как в дом ворвались солдаты, он пробрался на чердак и спрятался в большой корзине вместе со своим девятилетним сыном. Наш друг говорил, что если прячешься, то вызываешь у японцев подозрение. Он был интеллигентным молодым человеком, который прошел курс обучения в Америке и много читал. Наверное, у него были книги и о России Когда зубной врач решился спуститься вниз, то он увидел, что письменный стол был перерыт, а наш друг исчез».

Я посетила японский квартал по просьбе Рихарда. Визитная карточка японца, о которой я упоминала в письме к матери, принадлежала Хоцуми Одзаки. Лау — наш исчезнувший друг — был постоянным посетителей его книжного магазина. Рихард одобрил наше предложение выполнить эту опасную миссию вдвоем — лучше всего это могли сделать женщины-европейки.

8 февраля 1932 года

«К стрельбе уже так привыкли, что не обращаем на нее внимания. Пропали без вести два наших китайских друга. Разыскивая их, я смотрела вчера на колонну пленных в составе 117 человек — единственно оставшиеся в живых после ареста и переданные японцами англичанам, то есть англичане обнаружили эту группу и спасли ее. Состояние, в котором находились пленные, описать невозможно. Большинство из них было арестовано на улице или дома. Среди них мирные жители, рабочие, кули и студенты. Все время они находились со связанными за спиной руками. Их тела были покрыты ранами от побоев и штыков. Одному из них не давали спать четверо суток.

Ну да хватит о войне. Конечно, японцы в своей жестокости не оригинальны. Китайцы относятся к коммунистам не лучше, а что было в период мировой войны!»

Через шанхайские городские власти Рольф раздобыл мне разрешение на посещение полицейского участка и лагеря беженцев.

13 февраля 1932 года

«Вчера у Миши был день рождения, ему исполнился год. Амма и повар сложились и купили ему костюм и ботиночки — блузу, штанишки из ярко-оранжевого шелка и розовый галстук. Выглядел он во всем этом невероятно комично. Я надеялась, что до прихода гостей он основательно обмочится и тогда мы сможем переодеть его в голубой костюмчик, однако, опасаясь именно этого, Амма каждые полчаса держала бедного ребенка над горшком. Рост Миши сейчас — 71 сантиметр, и он упирается головой и ногами в края кроватки. О большой кровати я еще не позаботилась, поскольку беженцы заняли одну комнату, а я с Мишей сплю в другой, радуясь про себя тому, что наше совместное пребывание затянулось.

Вечером так стреляли, что невозможно было заснуть…»

20 февраля 1932 года

«Военные действия все еще продолжаются. 19-я армия китайцев сражается храбро и оказывает неожиданно упорное сопротивление. Она борется почти без всякой поддержки со стороны правительства, которое, если бы хотело, уже давно могло бы одержать победу над японцами. К сожалению, оно этого не желает, в особенности сам Чан Кайши. Положительным моментом является то, что впервые китайские массы выступают ныне единым фронтом, а именно против Чан Кайши. Самый простой китаец понимает теперь, что собой представляет этот человек.

Обо всех этих событиях я пишу не очень много, поскольку я недавно беседовала со здешними корреспондентами немецких газет (Босхард — от издательства „Ульштейн“, доктор Фогель — от мюнхенских, гамбургских и кёльнских газет) и у меня создалось впечатление, что их информация носит подробный характер. Официально здесь объявлено о прекращении военных действий. Методы японцев можно проследить по следующим фактам: убито от двух до четырех тысяч китайских солдат, около десяти тысяч гражданского населения, число беженцев из китайской части города составляет более 600 тысяч жителей. Само собой разумеется, что прекратили работу фабрики в китайском квартале Чапэй. К тому же в результате закрытия в Шанхае японских фабрик 300 тысяч китайских рабочих потеряли работу. Какого-либо пособия они не получают. Массовая нищета достигла предела. Какие меры предпринимаются для нормализации положения? Европейский волонтерский корпус отозван с границы сеттльмента и заменен регулярными войсками, поскольку волонтеры должны теперь охранять внутренние районы поселений иностранцев от возможных волнений и бунтов китайских беженцев и рабочих. Наши беженцы (китайские беженцы, жившие у нас) несколько дней назад разошлись по домам, однако семь мужчин вновь вернулись. Повсюду бродят японские солдаты. Мне не хочется описывать методы убийства и многое другое, что я слышала от надежных людей».

Вскоре представилась возможность установить контакт с 19-й китайской армией. Под флагом благотворительности можно было посещать раненых солдат в госпиталях, В качестве переводчика нас сопровождал Хан.

Большого риска здесь не было. Трудно было лишь определить, сколь далеко я могу зайти в своих вопросах, не вызывая подозрений медсестер и китайских дам из благотворительных организаций своими дружескими контактами с солдатами. После двух посещений Рихард решил, что мы должны прекратить визиты в больницу.

Я расспрашивала солдат об их настроениях, социальном происхождении, причинах, побудивших вступить в армию, впечатлениях о Красной армии и о японской армии в Шанхае, а также о том, что их лично заставило столь мужественно сражаться. Подробно я побеседовала с семью или восемью легкоранеными. Рихард был удивлен, что мне удалось так откровенно поговорить с солдатами. Вообще-то подобраться к армии было нелегко. Сбор информации в стране, где 96 процентов населения неграмотно и где средства информации развиты слабо, значительно отличался от возможностей, имеющихся в европейских странах.

В те дни я нарисовала Рихарду достаточно яркую картину настроений европейцев, поскольку агрессия Японии была главной темой разговоров. Большую помощь в сборе информации для Рихарда мне оказал Вальтер. Меня радовало, что в ходе наших дискуссий, длившихся часами, Вальтер все чаще соглашался со мной. Переворот в сознании, вызванный политическими событиями, в нем был особенно заметен.

Вальтер был одним из наиболее крупных коммерсантов-европейцев в Шанхае, имевших связи с представителями китайских деловых кругов и нанкинским правительством. Он часто совершал поездки в разные концы Китая, Я понимала, какое значение он может иметь для нас. Настал день, когда я сказала Рихарду, что хотела бы попытаться привлечь его к нашей работе. Разумеется, я не могла предсказать, каков будет ответ Вальтера, но в случае отказа я рисковала лишь тем, что он узнал бы о моей активной политической деятельности. Я была уверена, что он будет молчать и его уважительное отношение ко мне не изменится. Рихард согласился. С большим внутренним волнением, осторожно развивая данную тему, я переговорила с Вальтером. Я сказала ему только то, что речь идет о поддержке китайских коммунистов. Все остальное должен был сказать Рихард. Вальтер заявил о своей готовности сотрудничать. Впоследствии Рихард сказал мне, что беседа была позитивной и очень интересной. В их дальнейших контактах я участия не принимала. Думаю, что Вальтер был очень полезен для Рихарда. Сотрудничество между ними продолжалось многие годы. У меня сложилось впечатление, что Рихард как личность произвел огромное впечатление на Вальтера, что и вовлекло его в нашу работу. В дальнейшем он отошел от нас, но нашим противником не стал и вреда кому-либо из нас не нанес. В последний раз я видела его в мае 1936 года. Умер он несколько лет назад.

Постепенно положение в Китае стало спокойнее. 11 апреля 1932 года я писала брату:

«…В настоящий момент Япония активности не проявляет, но мы ожидаем, что все снова начнется, никто не верит, что мир наконец наступит. Возможно, что в следующий раз это начнется не в Шанхае, а где-либо еще».

Это предположение оказалось правильным. Военное вторжение Японии в Китай продолжалось, можно сказать, безнаказанно более шести лет, пока наконец не удалось создать в 1937 году единый антияпонский фронт. В него вошли сторонники Чан Кайши, который не мог более игнорировать требование всего народа о создании такого фронта. Объединенными усилиями наступление Японии было остановлено.

В Шанхае положение иностранцев нормализовалось в апреле 1932 года. Итогом событий были сожженные жилища, миллионы безработных и убитых.

Из письма родителям:

«…Мы оба живем в ужасных условиях. Вы не можете себе представить, какая здесь грязь, нищета и бедствия. Не видно, чтобы с этим как-то боролись. Недавно я нашла на улице мертвого ребенка в мокрых пеленках…»

Составной частью моей жизни в Китае и лучшим отдыхом были поездки во внутренние районы страны. Правда, в редкие свободные дни мы выезжали не очень далеко, но «внутренние районы» начинались для нас сразу же за пределами Шанхая.

Из письма родителям:

«…Пасха прошла интересно. Как и принято здесь, мы провели ее в одном буддийском монастыре. Во второй половине дня в четверг мы на теплоходе добрались из Шанхая в Минпо, и на следующий день в пять часов утра мы туда прибыли. К югу от Минпо находится храм «Сын неба». Мы сели в маленький моторный катер. Поездка, длившаяся два о половиной часа, прошла очень весело. Уже сам по себе катер вызывает улыбку. Это был маленький буксир. Первый класс — это сам катер, на крыше которого мы лежали. Второй класс — это многочисленные привязанные к нему весельные лодки, переполненные оживленными китайцами… В одной лодке сидел певец с барабаном и бубном, читавший стихи. В его лодке царила тишина — все слушали и щедро одаряли певца медяками. Местонахождение храма — великолепное. За первым храмом расположен пруд с карпами, за ним еще два пруда с золотыми рыбками. В больших дворах храмов, вымощенных булыжником, просушивается рис, который монахи ворошат бамбуковыми граблями. Мы спали в китайских постелях и ели китайскую еду. Кровати очень широкие с пологом и матерчатыми занавесками, вместо матрацев — соломенные тюфяки. Еда буддийская. Монахи все спрашивали, откуда я знаю китайский язык. Рольфу они такой вопрос не задавали, поскольку для них было непостижимо, как я, женщина, могу знать что-то лучше, чем мужчина. Однако затем авторитет Рольфа и восхищение им неожиданно возросли после того, как он нарисовал храм и портреты двух монахов».

На троицу мы с Вальтером и Эрихом Ландауэром совершили длительную прогулку. Рольф с его широкой натурой радовался возможности выбраться из Шанхая, даже если он сам не участвовал в таких вылазках.

Эрих Ландауэр, молодой химик, племянник Густава Ландауэра[23], приехал в Китай. Я о нем писала домой:

«…Он относится к типу людей, которых здесь обычно не хватает — увлекающийся, интеллигентный, остроумней человек, ученый».

Ландауэр придерживался прогрессивных взглядов, и я надеялась привлечь его к нашей работе, однако он женился на китаянке из мелкобуржуазной среды, попал под ее сильное влияние, и я отказалась от своих намерений.

19 мая 1932 года

«Путешествие было восхитительным. Мы выехали в субботу в полдень, проехали шесть часов по железной дороге до Нанхинхиа и за Ханькоу остановились в китайской гостинице…

В воскресенье был день моего рождения. Первую из адресованных мне телеграмм принес бой из отеля. Я сразу же догадалась, что ее послал Вальтер. Потом мы перебрались на пароме на другую сторону реки. Оттуда железная дорога идет до Ланьци. Поездка длится десять часов и проходит по изумительной по своей красоте местности. Миниатюрную узкоколейку построил китайцам наш хороший друг Бернштейн (фирма „Оренштейн и Коппель“). Это предмет его гордости и радости. Большую часть дороги мы сидели на открытой платформе, болтая ногами. Бежать рядом с вагонами нам не хотелось, дабы поездка «не потеряла лица». По обе стороны колеи располагались в форме террас рисовые поля.

Посреди полей высились похожие на кегельный шар надгробные холмы или чудесные старые деревья, посаженные в честь предков. Посадка этих деревьев имеет и хозяйственное значение. В период уборки озимого ячменя, когда рисовые поля залиты водой и нет места для просушки урожая, ячмень собирают порядно в снопы и вывешивают их на деревья. Картина такова, как будто деревья одеты в желтые платья. За рисовыми полями возвышаются зеленые горы.

Ланьци расположен на реке.

Вечером в день приезда мы посетили бургомистра Ланьци, передали ему рекомендательное письмо Бернштейна. На следующий день мы должны были отправиться на лодке вниз по течению реки. Бургомистр настаивал, чтобы нас сопровождала охрана — двое полицейских. Ночью, когда мы были еще в постелях, появились старший полицейский и два его помощника, от которых нам с трудом удалось избавиться. На следующее утро мы наняли джонку. Такой красивой природы, как во время этой поездки по реке, я до этого не видела. Мы все были очень довольны. Экипаж лодки — три гребца, по течению она шла быстро. Лодку покрывала полукруглая крыша из бамбука, состоящая из трех частей, ее можно раздвинуть или уменьшить. До полудня мы сделали остановку, чтобы искупаться. Я, конечно, была счастлива. Во второй половине дня мы пристали к дикому берегу и поднялись на гору. Природа здесь буйная, настоящая южная. Вскоре мы сбились с дороги и пробивались сквозь джунгли по гальке, через колючий тростник, но вскоре вынуждены были отказаться от своих намерений. Привал мы сделали, не добравшись до вершины, но зато были вознаграждены чудесным видом на реку и окружающие горы. Влюбленный в природу, Эрих был восхищен раскрашенными черно-желтыми многоножками, бабочками и тропическими растениями, я его восторгов не разделяла. Измученные и исцарапанные, мы спустились вниз, уверенные, что были первыми европейцами, ступившими на эту гору. Испытание физических сил мне всегда доставляло радость. Гребцы приготовили ужин. Мы сразу же после ужина улеглись спать, расстелили наши одеяла под бамбуковой крышей на голом полу… Взошла луна, гребцы тихо пели песню, горы казались еще более высокими. Сон не шел…»

Строка из этого же письма:

«В последнюю субботу с нами снова были Киш и Агнес».

В одном из предыдущих писем я писала, что на ужин к нам пришел Эгон Эрвин Киш и задержался до двух часов ночи. Поначалу я с ним заспорила, сказала ему, что он тщеславен. Две недели: мы не виделись. Затем помирились, и я написала домой, какой он интересный человек.

4 мая 1932 года

«Теперь мы очень мило относимся друг к другу. Он звонит:

«Детка, это твой добрый дядюшка Киш. В воскресенье я хотел бы к вам зайти».

В последний раз он пришел усталым, прилег на кушетку в рубахе без галстука, с засученными рукавами. В этой позе мы его сфотографировали. Надеюсь, что снимок получился.

Этот снимок мы ему вручили с надписью «Неистовый репортер».

Утром он уехал в Пекин.

Киш был в восхищении от одной статьи, опубликованной в «Роте фане» под названием «В руках у японцев», но не знал ее автора[24].

«…Еще одна звезда на шанхайском небосклоне — Рози Грефенберг-Ульштейн. Я «вкушала» ее за ленчем в доме Бернштейна, Киш назвал ее «капиталистическим болотным цветком», о чем она сама нам с возмущением рассказала…»

Я очень ценила книги Киша. Некоторое предубеждение возникло лишь после того, когда я узнала, что он намерен пробыть в Китае всего три месяца и затем написать книгу об этой стране. Агнес и я были возмущены таким поверхностным, как нам казалось, подходом к делу. Кто мог решиться даже приблизительно познать эту страну в столь короткое время! Мы не знали, какой исключительной работоспособностью обладает Киш. Он имел основательную подготовку, обладал талантом быстро схватывать новое и тщательно все перепроверял.

Летом 1932 года Агнес и я планировали провести самое жаркое время в Гуйлине, расположенном в провинции Шанси на высоте тысяча двести метров над уровнем моря. Агнес выехала заранее и сняла для нас бунгало. Поначалу с нами собиралась также ехать Сун Цинлин. Я знала ее уже давно как жену умершего президента Китая Сунь Ятсена.

После его смерти ее политические взгляды еще более полевели. В тот период Сун Цинлин поняла значение сотрудничества с Советским Союзом. Я часто посещала ее вместе с Агнес, бывала у нее и одна. Это была хрупкая, грациозная женщина. Ее жизнь не была легкой. Одна из ее сестер была замужем за Чан Кайши. Другая — за министром финансов правительства Чан Кайши. Сама она из-за своих политических взглядов была в немилости в кругах влиятельной семьи. Как-то она подарила мне шелковый ишан, который я носила многие годы. Все же она не поехала с нами в Гуйлинь. Рихард был против того, чтобы я появлялась с ней в обществе. Я писала своим родителям о путешествии, прибытии и жизни в Гуйлине.

Июль 1932 года

«Позавчера мы благополучно прибыли в Гуйлинь. Нас сердечно встретила Агнес. Поездка вверх по течению реки Янцзы (пять дней) проходила вдоль красивых берегов, но была печальной. На остановках к нам подплывали в корытах для стирки белья нищие и беженцы. Здесь в прошлом году было наводнение — Янцзы вновь вышла из берегов. Повсюду видны полузатопленные хижины и поля. Наше дальнейшее путешествие проходило в открытой коляске рикши под проливным дождем по размокшей от грязи, ухабистой дороге. Затем час мы тряслись в громыхающем автобусе до подножия горы. Оттуда на вершину ведут крутые дороги, которые мы преодолели за три часа на раскачивающихся носилках. Проходит пять минут, кули кладут носилки на землю, говорят, что клиент слишком тяжелый, и просят дополнительные чаевые. С этим надо соглашаться, иначе до темноты до Гуйлиня не доберешься.

На крутых участках дороги кули вдруг заявляют, что дальше надо идти самому, хотя в условиях оговорено, что они должны нести клиентов всю дорогу. С Мишей на руках мне пришлось пройти пешком часть крутой каменистой дороги. С ухмылкой на лице за нами следовали кули; многие жалуются на китайцев, иные даже приходят в ярость, но что можно требовать от кули, получающих нищенскую зарплату за свой каторжный труд?

На пароходе мне представилась возможность познакомиться с миссионерами, многие из них выглядят ужасно. Еще хуже их жены, особенно американки. Сладкоглазые, высушенные пугала. Одна жена миссионера впервые приехала в Гуйлинь в 1907 году. Ее дочурка не выдержала палящую жару Ханькоу. Врач заявил, что надо убираться отсюда. Женщина уехала с ребенком в горы, с помощью китайцев построила за три недели дом из камня и глины. Через несколько дней ее ребенок был здоров и весел. Этот же ребенок был с ней и сейчас — 39-летняя женщина, высохшая до костей, на голове замысловатая шляпа, в руках сумка с рукоделием».

Письмо родителям. 5 июля 1932 года, Гуйлинь

«Каждый день после обеда мы вместе с Агнес долго ходим пешком, любуемся прекрасными видами долины реки Янцзы и горной цепью Хубей, где находятся красные. Здесь наверху их тактика хорошо понятна, поскольку повсюду горы, покрытые густой, как в джунглях, растительностью. Если тропинки в гору обрываются, то никакие части противника пройти не могут, только местные красные, то есть Красная армия с помощью местных крестьян. К сожалению, леса здесь нет, только густой кустарник. Китайские крестьяне слишком бедны, чтобы дожидаться когда дерево вырастет. Они рубят кустарник и небольшие деревья, сжигают их на уголь или делают веники и продают. В условиях Китая может сохраниться, лишь бамбук, вырастающий за шесть недель».

27 июля 1932 года

«Агнес вернулась в Шанхай за шесть недель до моего отъезда отсюда. Здесь сейчас доктор Фогель из немецкой торговой палаты, с которым мы иногда вместе совершаем прогулки. Неделю назад мы с ним и профессором Отмаром совершили вылазку. Отмар говорит по-китайски. Мы пошли к храму, и он прочитал и бегло перевел все надписи, в том числе на древнекитайском языке, которого не знают сами китайцы. Его считают лучшим иностранным знатоком китайских диалектов. В остальном он не очень симпатичный человек».

По моим письмам домой никогда нельзя было заметить, что у меня подчас было тяжело на душе. Матери хватало своих проблем с шестью детьми. Мне, правда, и не хотелось изливать ей свою душу. Последние две недели в Гуйлине я провела в подавленном настроении. Уже давно в Китае были арестованы два товарища — супруги Ноленс-Руг. Я лично их не знала, однако судьба этих людей волновала нас всех. Китайский суд должен был приговорить их к смертной казни. В книге «Доктор Зорге радирует из Токио» описывается, как с помощью добытых Рихардом денег удалось заменить смертный приговор пожизненной каторгой.

У Ноленсов был пятилетний сын, которого Агнес после ареста родителей засыпала подарками. Мне казалось неправильным обращаться с ним как с принцем, о чем я ей и сказала. Возник вопрос, не возьму ли я мальчика к себе. Мне очень хотелось это сделать. Я постаралась бы стать ему второй матерью, да и у Миши был бы старший брат. Однако Рихард не одобрил мое намерение. Мне пришлось бы оставить нелегальную работу. Этого не хотели ни он, ни я.

В Гуйлине нам стало известно, что супруги Ноленс-Руг объявили голодовку. В этот день за обедом Агнес вдруг сказала, что она не притронется к еде. Я заметила, возможно чересчур резко, что этим она Ноленсам не поможет, Агнес встала и вышла из-за стола. После обеда я пошла одна гулять. Когда я возвратилась, то обнаружила письмо, в котором она писала, что в этих условиях не может остаться и уезжает в Шанхай. Далее она писала, что я-де слишком забочусь о своем личном счастье, о своей семье, личные обстоятельства для меня превыше всего и что я совсем не тот человек, каким должен быть революционер.

Я никак не могла постичь его содержания. Две вещи не укладывались в моем сознании. Зная меня, Агнес должна была понимать, что я готова пойти на любой риск ради возможности помочь арестованному товарищу. Почти наверняка меня ожидала аналогичная судьба.

Может быть, мне следовало рассказать Агнес, как часто я думала о них, в особенности о матери пятилетнего мальчика, поделиться с ней своими чувствами, чтобы убедить ее в этом?

Большим ударом для меня было то, что столь тесная дружба дала из-за этого трещину. Я ломала себе голову, пытаясь понять, как у Агнес могло сложиться такое мнение обо мне. Может быть, она права в одном. Я любила жизнь и могла восторгаться самыми повседневными вещами. Может быть, я придавала этим мелочам слишком большое значение? Я любила каждый вздох моего сына и твердо решила иметь еще детей, хотя и не верила в то, что мой брак выдержит существующие между нами конфликты.

Как-то Агнес с грустью заметила: «Я принесла своих детей в жертву борьбе».

Конечно, со своей привязанностью к Мише я не смогла бы столь же хладнокровно, как Агнес, пережить тюрьму, но разве это могло стать причиной предательству товарища? Я всегда считалась с возможностью ареста, сознательно закаляла себя физически, чтобы обладать необходимой стойкостью, не курила и не пила ни кофе, ни алкогольных напитков, чтобы не сталкиваться с необходимостью отвыкать от этих привычек в случае возможного ареста.

Внезапный разрыв дружбы, которая была важной составной частью моей жизни и, как я думала, жизни Агнес, явился для меня тяжелым ударом. Позднее, в Шанхае, мы иной раз встречались. Агнес даже приходила к нам, но прежние отношения не восстановились. Я чувствовала, что мнение Агнес обо мне, сложившееся в Гуйлине, не меняется и при ее бескомпромиссном характере ее отношение ко мне определяется этим мнением. В этих условиях беседы с Рихардом приобрели для меня еще большее значение, В промежутках между встречами я с нетерпением ожидала бесед с Рихардом, и мне всегда было что ему рассказать. Об охлаждении наших отношений с Агнес я упомянула лишь однажды. Рихард оценил это как женскую ссору, которая его не касалась. Для меня это имело важное значение. Если бы и Рихард утратил доверие ко мне, то не знаю, что бы со мной стало. Люди, которых я ценила, могли легко подорвать мою уверенность в себе, Я по-прежнему часто встречалась с Изой. Из гостей, принадлежащих к буржуазной среде, мы наиболее охотно встречались с учителем Фрицем Куком, который с пониманием относился к китайскому народу, чем вызывал нашу симпатию. После 1933 года Кук вступил в нацистскую партию. От него мы этого не ожидали. Он много путешествовал, обладал кругозором, значительно превышавшим средний уровень европейцев в Шанхае. Он давно любил одну китайскую девушку, которая была обручена с другим.

В середине декабря 1932 года позвонил Гриша и сообщил, что во второй половине дня я должна прийти к нему домой — Рихард хотел бы со мной поговорить. Я очень редко бывала у Гриши и понимала, что он должен предварительно еще раз позвонить. Впоследствии он мне сказал, что они условились о том, что он мне позвонит лишь в случае непредвиденных обстоятельств. Правда, один раз возникло недоразумение, и я не пошла к нему, недоразумение, которое я долго переживала.

В этот вечер мы принимали гостей. К нам пришли сыновья профессора Рихарда Вильгельма, в прошлом миссионера в Китае, а затем руководителя Института Китая во Франкфурте-на-Майне. Профессор Вильгельм умер в 1930 году. Один из его сыновей был китаистом, как и отец, и длительное время жил в Пекине. Другой сын был архитектором и пришел к Рольфу с рекомендательным письмом.

В своем письме родителям я писала об этом визите:

17 декабря 1932 года

«…Братья Вильгельм нас разочаровали. Пекинский Вильгельм еще терпим, однако абсолютный книжный червь. Друг Китая, но на старый манер: влюблен в Китай трехтысячелетней давности и мало интересуется Китаем наших дней. Он выступал в Восточно-Азиатском обществе с рассказом о деятельности Института Китая, после чего учитель Кук демонстрировал диапозитивы о своем путешествии в Шанси и Ганьсу. Потом я пригласила их к себе на ужин, что было рискованной затеей, поскольку, за исключением Кука, все остальные были скучны и неразговорчивы. Архитектор и его жена вообще молчали, хотя только что приехали из Германии, что вызывало с нашей стороны массу вопросов…»

Неожиданно зазвонил телефон. Мы сидели за столом в нашем вестибюле, из которого на верхний этаж вела лестница. Она была отделена от жилой комнаты бамбуковой занавеской, расписанной различными картинками. Я зашла за занавеску. Телефонный аппарат стоял на письменном столе, расположенном в нише. Рядом с телефоном висела картина с видом ландшафта на Шлахтензее. Я все точно помню, даже где и кто из гостей сидел за столом.

Я сняла трубку. Раздался голос Рихарда Зорге. Рихард сказал, что до полудня он два часа меня дожидался и неоднократно звонил, однако никто не отвечал. Он хотел со мной попрощаться. Я схватилась за стул, стоящий рядом с письменным столом, и опустилась на него. Рихард спросил, слушаю ли я. Он хочет поблагодарить меня за товарищескую заботу о нем и о других. Это лишь начало, сказал он, мне еще многое предстоит сделать. Я должна обещать ему, что и в дальнейшем буду держать ушки на макушке. И все, всего хорошего, до свидания.

В соседней комнате меня ожидали гости. Я посмотрела на стул и не могла себе представить, что Рихард просто уехал, что он больше не будет сидеть на этом стуле, говорить со мной, слушать меня, давать советы и смеяться вместе со мной. Как же я заблуждалась! Только теперь мне стало понятно, как дорог он мне был. Если бы у меня было хотя бы десять минут времени, чтобы взять себя в руки. Однако это относилось уже к области «держать ушки на макушке». Я вернулась в комнату. По моему виду никто из гостей ни о чем не догадался. В последующие годы я встречалась с другими товарищами: с Изой, Паулем, Гришей, Максом, Францем, но с Рихардом никогда.

Уже давно я намеревалась провести весной 1933 года — спустя три года после отъезда из Германии — отпуск с семьей в Берлине. Я заранее радовалась свиданию с родителями, братьями и сестрами, озеру, у которого я выросла. Особенно я радовалась предстоящей поездке из-за сына, которому необходимо было хотя бы ненадолго сменить влажный шанхайский климат, на чем настаивал врач.

Однако весна принесла из Германии страшные вести. С 1930 года я не была в Германии и не могла понять, как мог немецкий рабочий класс допустить захват власти нацистами. Тяжелым грузом легла на нас забота о судьбах Германии и о нашей семье. В письмах домой об этом почти не говорилось.

«…С ужасом мы наблюдаем за тем, что происходит в Германии. Об этом в газетах пишется немногое, но и того, что пишется, достаточно, чтобы постоянно об этом думать. Мысль о том, что лишь часть подлинных событий попадает здесь в прессу, придает вашей телеграмме особенно радостное значение. Когда сердце переполнено, уста молчат.

Пишите, насколько это для вас возможно…»

«Германия — это, естественно, первое, о чем мы читаем в газетах. На здании консульства здесь развевается знамя со свастикой с черно-бело-красными полосами. Хорошо, что Рольф работает в английской фирме. Каждый день в Шанхай приезжают немецкие безработные. У Рольфа уже наверняка побывало десять архитекторов, ищущих работу. Здесь также становится все труднее».

Мне вскоре стало ясно, что запланированную поездку надо «отложить».

В Китае также были свои политические заботы.

19 февраля 1933 года

«Китайско-японский конфликт разрастается. Вероятно, Япония очень скоро захватит провинцию Жэхэ без сопротивления с китайской стороны. Китайское правительство по-прежнему не намерено посылать войска против японцев — солдаты ей нужны для борьбы против Красной армии, сейчас, в частности, в Цзянси. Япония вначале не будет наступать на Тяньцзинь или Пекин. Решится ли она — и когда — на войну против России, сказать трудно.

Если девять месяцев тому назад Чан Кайши и нанкинское правительство не имели твердой почвы под ногами, то теперь их положение вновь стабилизировалось. Чан Кайши добился частичного успеха в борьбе с красными, что восстановило его престиж, утраченный в период японского нападения на Шанхай. Т. В. Суонг человек очень одаренный, хотя и не привел в порядок финансы правительства, но, во всяком случае, спас их от краха. Лидеры отколовшихся южных провинций и кантонского правительства ослаблены и частично эмигрировали за границу. Нанкинское правительство предприняло серьезные попытки обезопасить путем строительства плотин на реке Янцзы прилегающие провинции от наводнений, что позволило ему усилить свое влияние в этих областях, которым оно прежде не располагало. При всем том нельзя говорить о каком-то самостоятельном нанкинском правительстве, поскольку им распоряжается Америка, от которой оно зависит также в финансовом отношении…»

21 мая 1933 года[25]

«Война на Севере затягивается… Правители южных провинций во главе с Кантоном объединяют свои силы. Планируется поход на Нанкин с целью свержения правительства. Об этом говорят уже давно, однако, состоится ли такой поход, пока не ясно. Политическая обстановка здесь часто меняется… В остальном я занималась изучением Китая. Столь часто, насколько это было возможно, я выезжала за пределы Шанхая. Здесь так много чудесных деревень, могильных курганов и храмов, а также улиц и людей! Думается, если я останусь здесь еще несколько лет, Китай поглотит меня и у меня не возникнет желания расстаться с ним. В особенности в наше время большим утешением для меня является то обстоятельство, что эта страна мне так нравится. Надо бы вас всех сюда вытащить!»

ЧАСТЬ III

Вернувшись в Советский Союз, Рихард, видимо, подробно обо всем информировал Центр; во всяком случае, Пауль и Гриша переговорили со мной о моем будущем. Они задали мне вопрос, готова ли я на полгода или более длительный срок поехать в Москву на учебу. Правда, сказали они, нет гарантии, что я вернусь в Шанхай. Одно из условий — на этот период я должна куда-либо устроить моего маленького сына. Он не может ехать со мной в Советский Союз, поскольку нежелательно, чтобы он знал русский язык.

Это предложение было абсолютно неожиданным и означало коренной поворот в моей жизни.

Я согласилась.

Мысль о том, чтобы оставить работу и зажить «нормальной» жизнью, никогда не приходила мне в голову. К тому же учеба могла бы мне помочь еще лучше делать то, чем я уже занималась. На мое немедленное решение повлияли военные действия Японии, свидетельницей которых я повседневно была, а также высказывания товарищей о том, что «Гитлер — это война», понимание того, против кого в один прекрасный день обратятся оба агрессора.

Возможно, сегодня это кажется мало реальным или пропагандистски приукрашенным, что я приняла такие решения в своей личной жизни исходя из международного положения. Я отвечу на это следующим вопросом: почему спустя три года тысячи товарищей поехали в Испанию, чтобы бороться там против фашизма и войны? И сколько юношей ГДР в наше время с таким же воодушевлением поехало бы во Вьетнам? В какой бы стране я ни была, я занималась бы одним: испанскими, вьетнамскими или чилийскими проблемами. Я знала, что буду очень страдать вдали от Миши, и не знала, где он будет жить без меня. Мои родители не могли взять его к себе. Наш дом на Шлахтензее уже много раз подвергался обыску. Мать готовилась эмигрировать вместе с детьми. Отец уже тайно покинул Германию с помощью родителей Рольфа, которые имели маленький домик на чехословацкой стороне Ризенгебирге, неподалеку от германской границы. Они в любом случае были готовы взять к себе Мишу. Причины моей просьбы они не знали. Достаточно было сказать, что Мише очень полезно сменить климат и что Рольф тоже выражает такое пожелание. Для иностранцев считалось обычный посылать в период отпусков своих жен и детей на длительный срок на родину.

Прощание с шанхайскими товарищами было для меня очень тяжким. Они оставались в опасности. Большой дорожный чемодан, заполненный почтой, много лет стоял наготове в боксе нашей спальни. Пауль или Гриша организовали дело так, что меня должен был доставить во Владивосток один норвежский грузовоз, который обычно пассажиров не перевозит. Грузовоз находится, видимо, во владении Восточно-китайской железной дороги, являющейся совместной собственностью Советского Союза и Китая. Гриша доставил меня в порт, где околачивался известный нам шпик по имени Бернхард.

Мы решили, что чемодан с почтой Гриша доставит позднее на джонке. Корабль стоял в некотором удалении от причала. С Мишей и багажом я перебралась на грузовоз и долго ждала на палубе в темноте, пока наконец не услышала тихий оклик Гриши. Мы затащили чемодан на корабельной лестнице наверх и простились друг с другом. Я последний раз взглянула на Гришу, затем до меня донесся всплеск весел джонки.

На пароходе меня приняли не очень дружелюбно. Первый офицер был вынужден уступить мне свою каюту. Когда Миша заснул и я включила свет, на его лице сидело множество комаров. Кто-то открыл иллюминатор. Команда меня сторонилась. Я жила изолированно, и даже еду, мне подавали отдельно. Мише это не мешало. Чудеснее было целиком посвятить Мише несколько дней, и мальчик радовался тому, что у меня так много свободного времени. Каждый день я рассказывала ему выдуманные истории. Он упивался ими. Мише было два года четыре месяца. Он любил свою книжку с картинками и стихами и знал наизусть много стихотворений. Порой мы вместе рассматривали канарейку, жившую в клетке на палубе. Погода была прекрасная, и чудесно пахло лесом, которым был нагружен грузовоз.

Новая ситуация вызывает порой подъем духа, ведь человек питает страсть к приключениям. Меня ждало нечто новое. Как-то сложится теперь моя судьба? Меня удручала лишь предстоящая разлука с ребенком. Полгода я буду в отъезде и не смогу наблюдать за его развитием, именно в том возрасте, когда каждый день приносит что-то новое. Когда я думала о разлуке, у меня внутри все сжималось. Правда, Миша будет у любящей бабушки, да и климат в горах для него идеальный.

Гриша сказал мне, что во Владивостоке меня встретят. Корабль причалил. Порт с его четко очерченной бухтой выглядел как на картинке.

Меня никто не встречал. Багаж сгрузили. Деловитые советские таможенники хотели открыть все чемоданы. Итого нельзя было допустить даже на территории Советского Союза, так как со мной была почта. Я заявила, что еду транзитом, после чего все чемоданы были опечатаны. Итак, я сидела со своим добром на набережной, не зная ни слова по-русски, и отказывалась от предложений доставить мои вещи в отель или на железнодорожную станцию. Но и дальше ехать я не могла. Не знала, по какому адресу мне обратиться в Москве или во Владивостоке. Недоумевающие чиновники оставили меня на набережной. Было жарко, булыжник раскалился. Прошел час — никто не пришел. Ребенок захотел пить, да и я никогда не отличалась терпением. Какой-то лоцман, крупный рыжебородый мужчина, не спускал с нас глаз. Он знал немного английский язык и заговорил со мной. Я ответила, что за мной придут. Он заметил мое нетерпение, подошел, положил руку мне на плечо. «Посмотрите на небо, — сказал он, — видите, как высоко взошло солнце и как далеки звезды, по сравнению с вечностью два часа — это мгновение».

Возможно, при других обстоятельствах слова лоцмана показались бы мне банальными, но они звучали мудро, и к успокоилась.

Мудрец был прав: пришел морской офицер с золотыми галунами на рукаве и доставил нас к другому офицеру, у которого была дочь, немного младше Миши.

Товарищи позаботились обо мне. Они доказали мне город, который мне понравился, повезли за город. Я с теплотой вспоминаю это первое общение с советскими гражданами на их родине. Товарищи привезли меня на станцию и сказали, что в Москве меня встретят и заберут мои чемоданы. Мне же надо будет сразу ехать в Прагу и затем в приграничную турбазу в горах.

Мы ехали поездом около девяти дней. В первый день Миша не отрывал глаз от окна, не хотел спать. Его тревожил громкий стук колес. Я легла рядом с ним на полку, и он заснул на руках, а я думала о том, как тяжка будет разлука с сыном. В поезде я наблюдала, с какой любовью русские относятся к детям. Все проявляли заботу о Мише, баловали его. Его желудок выдержал смесь соленых огурцов со сладостями, которыми его все время угощали. На верхней полке спал директор одной фабрики по переработке рыбы. Когда он простудился, пассажиры соседнего вагона решили, что Мишу надо уберечь от гриппа. Пассажир-красноармеец поменялся местами с больным. Во время этой поездки я подчас думала о моей первой поездке по этой же дороге на Дальний Восток. Сколько же событий произошло за эти годы!

В Москве меня никто не встречал. В поезде ехала одна немецкая коммунистка, муж которой работал в Сибири. Она дала мне адрес своей подруги из Гамбурга, которая жила с мужем в Сокольниках. После долгого и напрасного ожидания на вокзале я наняла извозчика, отправилась на авось по этому адресу и рассказала этой немецкой коммунистке какую-то вымышленную историю о себе. Не вдаваясь в расспросы, она взяла мои чемоданы. Товарищеская взаимопомощь — таков наш закон.

Через несколько дней я уехала в Чехословакию. Родителям Рольфа я сказала, что мы думаем переселиться в Советский Союз, поскольку о Германии не может быть и речи, а в Советском Союзе нужны архитекторы. Я также сказала, что хочу изучать русский язык и преподавать английский и что у меня есть договоренность на этот счет с одной школой.

В своих политических взглядах Рольф продвинулся столь далеко, что мы с ним серьезно обсуждали такую возможность. Наш план не очень понравился родителям Рольфа, однако, как всегда, они отнеслись к нам дружески и предупредительно. Моя мать также приехала в горное убежище, чтобы повидаться с нами. Я была очень рада этой встрече и в особенности возможности показать ей внука. Однако мать, жившая в то время еще в Германии, ничему уже не могла радоваться. Прощание с Мишей было очень тяжким. Ведь я даже не знала, когда снова увижу его. Миша, казалось, чувствовал, что расстается надолго со мной. Он жалобно плакал, повторяя: «Мамочка, останься, прошу, прошу тебя остаться».

Когда я вернулась в Москву, на вокзале меня встречал один товарищ. Он привез меня в гостиницу «Новомосковская», что у Москвы-реки на набережной. Мои чемоданы из Сокольников тоже были перевезены в гостиницу.

Немецкие рабочие из Гамбурга стали моими друзьями. Жену одного из них звали Лиза. Когда Советскому Союзу потребовались квалифицированные рабочие и специалисты, супруги, следуя своим убеждениям, приехали в Москву. Насколько я помню, эти немцы работали на меховой фабрике. Они жили в старом районе напротив парка Сокольники. Деревянные домики имели обветшалый вид, дороги не были замощены. Когда шел дождь или таял снег, вокруг стояли лужи, но в самом доме было уютно.

У Лизы было двое детей: мальчик — ровесник Миши — и девочка постарше. В доме у друзей из Гамбурга я чувствовала себя уютно. Я часто их навещала. Тарелка супа меня всегда ждала. Их образ жизни не изменился и после того, когда мужа Лизы назначили руководителем одного предприятия.

Вскоре после моего приезда в Москву меня привезли на Арбат, где тогда находилось наше учреждение. Со мной говорили два офицера. Они осведомились о моем здоровье и моих личных желаниях. Называли они меня Соня. Из их высказываний я поняла, что этот псевдоним для меня выбрал Рихард. Может быть, именно поэтому он мне и понравился. Во всяком случае, я сразу же привыкла к тому, что отныне меня называли Соня.

Товарищи предложили мне отдохнуть, прежде чем я приступлю к учебе, спросили, не хотела бы я поехать на четыре недели в дом отдыха на Черном море, неподалеку от Одессы. Четыре недели отпуска означали, что на этот срок отодвигается мое свидание с Мишей.

Поездка в Одессу длилась три или четыре дня. Я наслаждалась морем, жарким и сухим климатом, столь отличным от китайского, и прежде всего контактами с русскими людьми. Помимо меня, в доме отдыха немцев не было. Но неожиданно приехали Макс и Франц. Вместе с женами они осели в Москве. Жена Франца очень боялась ехать в Советский Союз, однако быстро освоилась со здешней жизнью. В Одессе Макс и Франц были без жен. Я часто ходила гулять с одним болгарским товарищем, в прошлом сотрудником Димитрова, а затем военнослужащим Красной Армии. Мы знакомились с достопримечательностями города, со знаменитой лестницей, запечатленной в фильме «Броненосец „Потемкин“». Посетили мы с ним и болгарское поселение в Одессе.

Я восхищалась одним советским товарищем, носившим на груди высший военный орден того времени — орден Красного Знамени. Мне очень хотелось узнать, за что он его получил, но спросить его я не решилась.

После моего возвращения в Москву в лифте гостиницы кто-то тронул меня за плечо. Это была Агнес Смедли. Она не знала, что я в Москве. Мы обнялись, и все плохое в наших отношениях было забыто.

В те месяцы в Москве мы часто бывали вместе, и, как в прежние времена, благодаря ей моя жизнь стала значительно богаче. Агнес приехала в Москву с целью публикации здесь своей книги. Советский Союз выступал за единый фронт всех антияпонских сил и считал нецелесообразным публиковать в этот момент книгу, столь резко направленную против Чан Кайши и его партии.

Школа размещалась в большом здании из красного кирпича. Перед воротами стоял часовой. Здесь работали и, как мне думается, жили советские военнослужащие. Здание находилось неподалеку от одной русской деревни, название которой я забыла. Автобус ехал в Москву мимо Ленинских гор и парка Горького. Ныне деревня исчезла и стала частью города.

В одном крыле дома жила группа иностранцев. Нас было семь или восемь слушателей, обучавшихся на радистов. Я вспоминаю о немецкой коммунистке Герте, жившей со мной в одной комнате, и о Кэт — умной, очаровательной француженке, с которой я подружилась. Не думаю, что ей было больше восемнадцати лет. Вспоминаю также немецкого моряка Лутца, чеха Марека и грека Нико, Позже к нам присоединилась еще одна француженка — Герта. Всем нам было по двадцать — двадцать пять лет. Только Марек был старше, Преподавал нам один немецкий товарищ, с которым у нас личные контакты не наладились. Ему помогал Франц, которого я знала еще по Шанхаю. У нас были хорошие отношения с Карлошем, который был старше нас и с юношеских лет принимал участие в коммунистическом движении. Карлош занимался организационными вопросами жизни и быта слушателей, однако свою собственную жизнь он устроить не мог. Десятки раз он должен был получить квартиру, но каждый раз уступал ее кому-либо другому, оставаясь на кухне, где он и спал и жил.

Я быстро освоилась с новой жизнью. Монтажом аппаратов я занималась с удовольствием, в передачах по азбуке Морзе добилась хорошей скорости, только теория мне в целом не нравилась. Мне кажется, что в этой области я была старательным, но неспособным учеником. Я собирала приемники, передатчики, переключатели постоянного тока, механизм настройки волн и изучала русский язык. С удовольствием я занималась политучебой.

После шанхайского периода для меня было радостью находиться вместе с товарищами, наконец-то избавиться от бремени ответственности. Дни проходили в соответствии с установленным планом, не надо было ни о чем заботиться, только учиться.

Я расцвела, мои щеки все больше округлялись и покрывались румянцем, и мой вес достиг небывалой ранее величины — сто тридцать фунтов. Советские товарищи предлагали изобразить мой портрет на плакате в целях агитации в пользу Советского Союза. Если бы не моя тоска по Мише, я была бы счастлива. Раз в месяц мне было разрешено писать родителям Рольфа, и через такой же интервал я получала письмо по условленному адресу.

Моей соседкой по комнате была Герта. Она страдала отсутствием аппетита и, кроме того, не переносила холода. Герта была очень мила, тщательно следила за собой, отличалась бледностью лица и казалась не совсем здоровой. Возможно, это объясняется моими сектантскими взглядами времен пребывания в Коммунистическом союзе молодежи, но мне было непонятно, как можно быть хорошим коммунистом и одновременно придавать такое значение элегантной одежде, губной помаде и парфюмерии. Герта казалась мне личностью поверхностной, но не лишенной чувства товарищества. Мы уживались между собой без какой-либо особой близости. Один русский сержант влюбился в нее и подарил ей маленький револьвер с перламутровой отделкой. Карлош, старый большевик, потерял из-за нее голову. Я ему выговаривала в своей обычной прямой, подчас не совсем тактичной манере, что в своих оценках он должен быть объективным даже в том случае, если речь идет о красивой женщине. Впоследствии он сказал мне, что я, видимо, права.

Француженка Кэт была по своему уровню значительно выше Герты. Умная, мыслящая, с ясным классовым сознанием, она была среди нас, пожалуй, самым ценным кадром. Кэт была небольшого роста, несколько полновата, с черными волосами, которые блестели, будто покрытые лаком; ее лицо овальной формы украшали черные глаза и красивые брови. Кэт бегло говорила по-немецки, энергичнее и быстрее, чем мы, изучала русский язык.

Лутц был немецким матросом; красивым парнем. От поклонниц ему не было отбоя. Мы все немного заботились о греке Нико, поскольку он ни с кем не мог объясниться, так как говорил только по-гречески. Марек — рабочий из Чехословакии, был старше нас. Учеба давалась ему нелегко, тем упорнее он занимался.

Марек был хороший, надежный человек, к которому все питали доверие. Он хорошо относился ко мне, и я частично его поддразнивала. Если он еще намеревался работать, а я свою уже закончила, то принималась вокруг него танцевать, напевая при этом «образцовый ученик, образцовый ученик». Это были первые немецкие слова, которые он выучил. Я почти не говорила по-русски и совсем не знала чешского языка. Как мы с ним беседовали — не знаю, но беседовали.

Когда Агнес вскоре поселилась в квартире уехавших журналистов, я почти каждую субботу после окончания занятий ездила к ней. Она готовила для нас ужин, мы вместе отправлялись гулять или беседовали дома, если она чувствовала себя усталой. По воскресеньям мы регулярно шли завтракать к Михаилу Бородину.

В двадцатые годы товарищ Бородин был советником буржуазного революционера, президента Китая Сунь Ятсена, который выступал, за сотрудничество с Советским Союзом. Бородин руководил группой политических советников, в то время как генерал Блюхер был военным советником.

Советский автор, опубликовавший книгу о Китае двадцатых годов, писал, что выдающимися личностями были Блюхер и Бородин. Знакомство с Бородиным производило огромное впечатление и надолго оставалось в памяти. Он был большого роста, широкоплечий, говорил басом. Его необыкновенный талант оратора, почти магическая способность захватывать своих слушателей и влиять на их сознание обеспечивали ему успех и непререкаемый авторитет… Каждое его слово было весомым и глубоко продуманным, каждый его жест наполнен силой и значением.

Когда я познакомилась с Бородиным, он работал главным редактором выходящего на английском языке еженедельника «Москоу ньюс» и охотно встречался с американскими журналистами, много знавшими о Китае. Беседы с ним, продолжавшиеся зачастую во время завтрака часами, представляли для меня исключительный интерес. О своем пребывании в Китае Бородин говорил сдержанно, а Агнес задавала много вопросов, разговор постоянно вращался вокруг нашей темы: Китай и возможность создания единого фронта, оценка роли рабочего класса в отношении крестьянства, опасность, возникающая в связи со слишком слабым знанием марксизма, дополняемая произвольно принимаемыми решениями.

Продуманные слова Бородина оказывали положительное влияние на Агнес.

Порой на завтрак собирались его сыновья, невестки или другие гости. Жена Бородина отлично готовила, и стол томился от вкусных блюд. В этот день обедать нам уже не было необходимости. Бородин и его жена очень хорошо говорили по-английски, что облегчало мне и Агнес беседу с ними. Особенно хорошо Михаил Бородин относился ко мне. Возможно, это объяснялось моим энтузиазмом, с которым я воспринимала мои первые впечатления о Советской России. Бородин организовывал для нас прогулки на пароходе и осмотры достопримечательностей. Если он сам не мог принять в этом участие, то всякий раз просил меня рассказать, что нового я обнаружила. Когда Агнес получила на 7 Ноября пригласительный билет на трибуну Красной площади, он позаботился о том, чтобы я тоже получила билет.

Агнес познакомила меня с венгерским товарищем, которому мы передали рукопись о Китае. Рихард разрешил мне перепечатать один экземпляр для Агнес. Я знала о нем лишь то, что он был сотрудником «Инпрекора». Его имя я забыла. Он был старше нас и имел маленького сына. Мой подарок его очень обрадовал, так как у него самого не было ни одного экземпляра.

Агнес встречалась со многими журналистами. Среди них был умный, темпераментный корреспондент «Правды» Михаил Кольцов, с которым я познакомилась. По мнению многих товарищей, его вышедшая несколько лет спустя книга «Крылья Испании» является лучшей книгой о гражданской войне в Испании.

Из Ленинграда приехал также Чатто, бывший муж Агнес, которому я в Берлине на выставке хотела продать книгу Агнес «Одинокая женщина». В Ленинграде он работал в Академии наук.

Агнес и я навещали китайского товарища Лю. Он был женат на работнице из одного промышленного города в Южной Германии. У супругов был чудесный мальчик, примерно в возрасте шести лет. В переводе на немецкий язык его звали «молодой сокол». Жили они на первом этаже в комнате с прихожей.

Мы не переставали удивляться, сколько гостей перебывало в их доме и как умела молодая немецкая коммунистка так всех принимать, что каждый чувствовал себя как дома.

Самыми интересными в гостях у Лю были те дни, когда у него бывал Ван Мин — один из руководителей Центрального Комитета Коммунистической партии Китая и представитель КПК в Коминтерне. Всю свою жизнь Ван Мин боролся за то, чтобы отстоять в Китае марксистско-ленинскую линию. Он произвел на меня сильное впечатление. К сожалению, я не могу припомнить детали разговоров с ним — симпатии или антипатии остаются дольше в памяти, чем слова. Ван Мин умер в 1974 году. Примерно пятнадцать лет тому назад я узнала, что Лю живет со своей семьей в Пекине. Он был парализован и тяжело болен. Его жена преподавала в высшем учебном заведении. Сын работал инженером. Издательство МОПР попросило Агнес написать что-нибудь о детях в красных провинциях. Она была очень занята и попросила меня выполнить это задание, познакомив с одним офицером китайской Красной армии, который только что приехал из этих провинций. Моя работа понравилась издательству и вскоре была опубликована с фотографиями, которые были сделаны в Китае Агнес и мной. Один экземпляр рукописи я послала Михаилу Гольду, который работал в США сотрудником «Нью мессес». Она была переведена и опубликована. Как мне помнится, ее публиковала по частям с продолжением одна прогрессивная газета для детей. Ни американское, ни русское издание не сохранились. Немецкую рукопись «Пионеры в Советских районах Китая» и фотографии к ней я сохранила.

В нашей школе было не принято встречаться со многими людьми, не имеющими отношения к нашему коллективу. Мое начальство знало, с кем я провожу время, — я никогда ничего не делала за их спиной. Мне было разрешено видеться с Агнес. Мои руководители знали, что я посещаю Бородина и пишу брошюру для МОПРа. Я была благодарна им за это. Время, проведенное в Советском Союзе, люди, с которыми я здесь встречалась, оказали огромное влияние на мое развитие. Наряду с большим объемом учебной работы мы занимались в школе также общественной деятельностью. Я отвечала, в частности, за стенную газету. Особое одобрение получил на выставке в доме на Арбате, в котором находился наш отдел Генерального штаба Красной Армии, номер стенгазеты, рассказывающий о фашизме в Германии. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, сколь яркой и заполненной была моя жизнь. Порой, правда, мне было тяжело находиться день и ночь на людях. В минуты такого настроения я отправлялась на длительную прогулку и возвращалась домой вновь в хорошем настроении. Мне очень нравилась московская зима с ее морозами.

В феврале 1934 года меня вызвали на Арбат. Со мной беседовал один майор. Он не владел иностранными языками, поэтому я должна была рассказать ему свою биографию по-русски. Это мне удалось — как-никак я уже шесть месяцев изучала язык. Он сказал, что в ближайшие недели я должна особенно напряженно работать, поскольку меня вскоре должны направить на работу, а именно в Мукден, в Маньчжурию.

Впоследствии я узнала, что среди сотрудников направление в Мукден считается своего рода наказанием, «ссылкой в пустыню» и что мое безоговорочное согласие подняло меня в глазах начальства. Мне думается, что так судить могли только те товарищи, которые не знали Китая. Мукден был, конечно, дырой, но политическая ситуация в Маньчжурии была очень сложной, и Мукден находился в центре событий. Вернувшись в школу, я занималась непрерывно, как перед экзаменами. В ходе второй беседы майор сказал мне, что я должна ехать в Мукден с одним немецким товарищем, лучше всего в качестве его жены. Соответствующий паспорт мне выдадут. Этот товарищ будет одновременно моим руководителем. Я пыталась убедить майора в том, что это невозможно. Рольфа и меня в Шанхае все знали. Шанхайцы приезжают в Мукден, да и я сама встречалась с некоторыми семьями, проживающими в Мукдене. Невозможно, говорила я, появиться вдруг с фальшивым паспортом в качестве чьей-то жены после того, как официально считалось, что я провожу свой отпуск в Европе, тем более что в немецком консульстве в Шанхае я зарегистрирована как жена Рольфа. Без развода с Рольфом этот план осуществить невозможно, а для этого требуется время. Товарищ майор попросил меня назвать имена моих знакомых в Мукдене. Я не могла их вспомнить и почувствовала, что он не верит моим доводам. Тогда я вспомнила о Вальтере Фуксе, синологе из Мукдена, с которым мы познакомились в период отпуска в Паитайхо на Желтом море.

Вскоре после посещения майора меня в третий раз вызвали в отдел. Теперь со мной беседовал товарищ, с которым у меня сразу же установился контакт. Долгие годы он оставался моим руководителем. Это был товарищ Андрей, армянин по национальности, с узким продолговатым лицом, темными вьющимися волосами и черными глазами. Очень скоро мне стало ясно, что я имею дело с умным человеком, который знает свое дело и относится ко мне с доверием. Он проявил понимание моей ситуации. Его тон носил товарищеский характер, хотя он и сохранял дистанцию начальника. Он хорошо информировался теми, кто возвращался из-за границы. Впоследствии я познакомилась с его семьей и один или два раза подолгу жила у него в период моих приездов в Москву. Андрей сказал мне, что моя ситуация внимательно изучена. Как я и предлагала, мне следует, жить в Мукдене по моему старому паспорту. Мысль о моем замужестве отпала, как бы это ни было огорчительно для товарища, который едет со мной. Андрей так искренне при этом смеялся, что вместе с ним рассмеялась и я. Через посредство Андрея в доме на Арбате я познакомилась с очень симпатичной сотрудницей. Наташа обладала большим умом и горячим сердцем. У нее были удивительно большие, темные глаза и такая прямота во взоре, что уклониться от этого взгляда было невозможно. Ее лицо было резким и по-своему красивым. Я страдала от того, что мы не могли чаще встречаться. Думаю, что и она переживала из-за этого. Впоследствии мы встречались чаще.

Мы с Андреем обсудили возможности легализации в Мукдене. Я была уверена, что найду что-либо подходящее, и попросила разрешить мне прежде всего разыскать в Шанхае Рольфа. Меня занимал и беспокоил вопрос о моем будущем начальнике в Мукдене. Длительное время мы должны были жить вместе в изоляции, в условиях подполья. А что, если все же проявится несовместимость характеров? Наша жизнь и работа могли стать пыткой. Андрей сказал мне, что Эрнст — таков был псевдоним товарища — выходец из рабочего класса, по профессии моряк. Это меня несколько успокоило. Как правило, с моряками у меня отношения складывались хорошо. Они отличались закаленностью и стойкостью, многое в жизни испытали и быстро ориентировались в непривычных ситуациях.

Эрнст прошел ту же подготовку, что и я. Я надеялась, что он лучше, чем я, ориентировался в передатчике, так как мои познания в этой области были недостаточны. Само собой разумеется, что никому из своих товарищей по школе я не сказала о новом задании.

Последний вопрос, который я задала Андрею, — знает ли Эрнст, что у меня есть сын. Ведь никто об этом не подумал. Андрей предложил, чтобы я сама сказала об этом Эрнсту.

Этого мне еще не хватало. Ехать с совершенно незнакомым мне человеком в неизвестность, не зная даже, согласен ли он на то, что со мной будет сын.

Машина привезла меня и Франца к школе, где обучался Эрнст. Меня провели в комнату, пальто я повесила в прихожей и осталась ждать в насквозь промерзшем помещении. Возможно, в нем и не было очень холодно, дрожала я больше от волнения. Дверь отворилась, первым в комнату вошел Франц, за ним следовал товарищ на голову выше его. «Это Эрнст, это Соня, знакомьтесь». Франц вышел. Я решила молчать, ждать, когда заговорит Эрнст — он ведь был моим начальником. У Эрнста были совершенно светлые волосы, узкие голубые глаза, большой нос и тонкие губы. Он был широкоплеч, строен и силен. «Ты дрожишь, — сказал он. — Хочешь надеть мое пальто?» Не дожидаясь ответа, он снял с себя пальто и набросил его на меня. Пальто было длинное и тяжелое, но мне сразу же стало лучше.

Потом я вспомнила, что самое главное еще необходимо выяснить:

— У меня маленький ребенок, которого я не могу оставить.

— Кто у тебя?

— Мальчик, ему три года. Он должен ехать со мной.

В отношении ребенка я уже давно приняла решение. Добровольно я могла бы с ним расстаться лишь в том случае, если бы дело шло о революции или о вооруженной борьбе в рядах партизан. Если бы Эрнст не дал согласия на поездку с нами ребенка, я бы с ним не поехала.

Эрнст молчал, а я думала: сейчас я верну ему его пальто и пойду к Андрею.

— Почему я должен быть против ребенка, — сказал он, — новое поколение нам нужно.

Мы с Францем уехали. Через несколько дней я получила задание собрать свои вещи и в течение четырнадцати дней пройти курс обучения совместно с Эрнстом. Школа, состоящая из отдельных домиков, находилась в лесу, неподалеку от деревни.

Нам оставалось немного времени для завершения подготовки, но достаточно, чтобы понять, что в технических вопросах Эрнст был намного способней меня, он занимался с огромной настойчивостью и основательностью. Он терзал вопросами Франца, который был хорошим практиком, но вовсе не теоретиком, и не успокаивался до тех пор, пока до конца не уяснял себе того или иного вопроса. Он никогда не смотрел на часы, почти не делал перерывов и продолжал работать после ужина. По сравнению с ним я чувствовала себя слабаком и полностью подчинилась его системе работы. В работе по азбуке Морзе я была быстрей его: меня утешало, что хотя бы в этом я выше его.

За четырнадцать дней, которые мы провели вместе, мне удалось, как это бывало и раньше с моими друзьями и товарищами, создать товарищескую атмосферу, которая исключала для Эрнста возможность ожидать от наших отношений большего.

Эрнст был доволен, что я основательно тружусь. Он не знал, что меня стимулировал его пример. Ему явно стало легче на душе, когда он увидел, что я не отличаюсь избалованностью и капризностью. Со своей стороны я старалась произвести на него впечатление бывалой закаленной личности — пусть знает, что навстречу будущей опасности с ним отправляется боевой товарищ.

Перед отъездом со мной попрощался генерал разведывательного управления Давыдов. Свои партийные взносы я уплатила еще как немецкая коммунистка. В Шанхае я просила товарищей предоставить мне эту возможность, и Рихард урегулировал этот вопрос. Агнес я больше не видела.

В 1948 или в 1949 году я могла с ней встретиться. Она жила в Оксфорде, а я в деревне неподалеку, однако в том критическом положении, в котором я тогда находилась, было бы политически безответственно подвергать ее опасности. К тому же я не знала, какое развитие претерпели ее политические взгляды. Я слышала только, что Агнес была озлоблена и ни с кем не общалась. В тот период ее книги были очень популярны. Умерла она в марте 1950 года после операции. Известие о ее смерти наполнило мое сердце печалью.

Мы с Эрнстом выехали в Прагу раздельно и жили там в различных отелях. Мой паспорт выглядел таким образом, как будто бы я все время жила в Европе. Мы приобрели билеты второго класса на итальянский пароход под названием «Конто Россо» или «Конто Верди», отплывающий из Триеста. Я отказалась ехать первым классом, как это было принято у разведчиков. Наконец-то я могла забрать Мишу, который жил в приграничном поселке у родителей мужа в чехословацких горах Ризенгебирге. Затем мы выехали из Праги в Триест. Более семи месяцев я находилась в разлуке с Мишей и не могла думать ни о чем другом, как о свидании с ним. Длительная разлука вызвала во мне «голод на детей». На улице я шла за ними, наблюдая их поведение, заглядывала в каждую детскую коляску.

Вечером, накануне моего отъезда к сыну, Эрнст, которого в Праге я видела лишь в случае крайней необходимости, предложил пойти вместе в кино. Это не было предусмотрено, но, коль скоро он как начальник это предлагал, отказаться я не могла. Мы смотрели «Маттернеле» и «Детский очаг» — чудесный французский фильм, в котором главные роли играют дети. Для меня это было подлинной катастрофой. Я так разволновалась, что уже через десять минут заливалась слезами. Эрнст не мог положиться на сотрудницу, которая ревет в кинозале. Поначалу я не вытирала слез и изо всех сил пыталась их сдержать. Напрасно — они лились ручьем. Мне было очень неловко, и я пробормотала: «Я обычно не такая».

Эрнст положил руку мне на плечо и заметил: «Я рад, что ты такая».

В этот вечер мне не хотелось идти заплаканной в кафе, но Эрнст настоял и впервые рассказал мне о себе. О своем отце — гамбургском рыбаке, пропивавшем все деньги, о матери, которая кормила своим заработком четверых детей, голодала и вырастила детей порядочными людьми, Эрнст порвал с отцом, который плохо относился к матери, покинул родительский дом и стал моряком. Вскоре вступил в Коммунистическую партию Германии, но путь к познанию был нелегок. Он стал изучать теорию. Его коллеги играли в карты, проводили свой отпуск на берегу или отдыхали, а он сидел над книгами и мучительно пытался понять иностранные слова и длинные сложные фразы. Но он не сдавался, пока наконец не мог сказать — я овладел марксистским мировоззрением.

Эрнст долго рассказывал мне о своей жизни.

На следующий день я выехала в приграничный поселок. Многое выветрилось из моей памяти, но эту поездку в поезде я помню, потому что была счастлива.

Каждая минута приближала меня к сыну. Я пыталась унять свое волнение и радость. Мальчик вряд ли бросится мне, ликуя, в объятия, возможно, он меня вообще не узнает. С вокзала меня увезла мать Рольфа. Я была горько разочарована, что она не захватила с собой Мишу. Последний час дороги до домика на окраине леса длился бесконечно.

Я не могла сосредоточиться на беседе и с самого утра ничего не ела. Мы вошли в дом — незнакомый маленький мальчик подбежал к бабушке и спрятался за ее юбку. Мой сын не хотел даже протянуть мне руку. Три дня он меня избегал, проявляя невоспитанность, был замкнутым и упрямым. На третий день я его увезла практически против его воли. Потребовалось время, чтобы отношения между нами нормализовались.

Из Праги в Триест мы с Эрнстом и сыном ехали тем же поездом в разных купе. Позднее на пароходе мы должны были официально встретиться как пассажиры. Пароход стоял уже у причала. Его путь пролегал через Суэцкий канал и Индию с остановками в Каире, Бомбее, Сингапуре и Гонконге.

На пароходе Миша заболел коклюшем, и ему было запрещено играть с другими детьми. Мне много пришлось заниматься с сыном, заботиться о моем худеньком воробышке. Эрнст полюбил Мишу, был с ним дружелюбен и терпелив и находил, что я хорошая мать.

В Советском Союзе еще лежал снег. На пароходе я разгуливала в белом платье без рукавов и вместе с Эрнстом плавала в бассейне. Длительное путешествие с его теплыми днями и ясными ночами, солнцем и звездным небом над головой создавало атмосферу, которой трудно было противостоять. У меня и Эрнста было много времени для того, чтобы ближе познакомиться и рассказать друг другу о себе. Мне было двадцать четыре года, а Эрнсту двадцать семь. Когда вечерами в темноте мы, склонившись над бортом, смотрели на волны, перешептывались или подолгу молчали, я далеко не была уверена в том, что желаю лишь «товарищеских отношений» между нами, и Эрнст это чувствовал. Я знала, что он не придавал этому большого значения. Но я не хотела уступать, связывать себя воспоминаниями о сказочном путешествии, тем более что предстоящие будни могли стать совершенно иными. Мы не могли бы расстаться в случае, если бы в дальнейшем охладели друг к другу.

В ходе этого путешествия были и другие обстоятельства, которые неизбежно возникли. Я поступила правильно, отказавшись ехать в первом классе. И в дальнейшем я всегда возражала против того, чтобы сразу ставить в подобную среду немецких рабочих-коммунистов, проявивших мужество и преданность. По их манере поведения любому пассажиру первого класса стало бы понятно, что здесь что-то не так. К тому же следовало вести себя на первых порах за границей скромней, научиться вначале вести себя в буржуазном обществе. Я была также против того, чтобы снабжать сотрудников большими средствами. Подчас случалось, что товарищ, который до этого жил просто или даже на грани нужды, не мог противостоять искушению жить на широкую ногу, начинал пить, заводить любовные интрижки, становился сибаритом и оказывался в тупике. Эрнст почти не пил. В противном случае я не согласилась бы работать под его началом.

Впоследствии в Мукдене он легализовался Как представитель фирмы «Рейнметалл» по сбыту пишущих машинок. Как он этого добился, я сейчас не могу вспомнить. Он разъезжал как «деловой представитель с ограниченными средствами». Эрнст говорил абсолютно грамотно по-немецки, отличался примитивными вкусами и манерами, не свойственными владельцу собственного дела. Порой он закладывал за ухо недокуренную сигарету, чтобы позднее докурить ее до конца. Я пыталась говорить с ним об этом, но как бы тонко я ни подходила к этому вопросу, он обижался, проявлял запальчивость, обвинял меня в заносчивости, мещанстве или барстве.

Как-то он показал мне открытку, которую хотел послать своей матери. На ней в цвете был изображен закон с башенками и зубцами на фоне заходящего солнца. Я промолчала. Он почувствовал мое неодобрение и спросил:

— Не правда ли, красивая открытка?

Лгать мне не хотелось, и я ответила:

— Я нахожу ее неестественной и безвкусной.

— Ах вот как. Конечно, мне, рабочему, не дано понимать таких вещей.

Эрнст должен был знать, что я его считаю более сильной личностью, чем себя. Я ценила его энергию и его характер коммуниста. Я восхищалась его трудолюбием, его несгибаемой волей и большим опытом. Долгое время он работал курьером и уже дважды проходил подготовку в Советском Союзе. Все прочее — хорошие манеры — не было для меня главным, просто это требовалось для конспиративной работы. Я безоговорочно подчинялась его авторитету как руководителя, поскольку в моих глазах он его действительно имел. Но и в том случае, если я хотела избежать споров, я вынуждена была высказывать ему свое мнение о книгах, искусстве и людях. Казалось, однако, что его раздражало все, что мне было свойственно: мое образование, свободное владение английским языком, умение общаться с людьми.

В начале апреля 1934 года, пробыв три недели в пути, мы приехали в Шанхай.

Рольф встретил сына и меня с большой радостью. Не было возможности сообщить ему предварительно, что мы приезжаем только в гости. Мне было нелегко сказать ему об этом сразу же по приезде. Когда же я все-таки это сделала, он был очень удручен. Как обычно, он оставался спокоен, однако ни в коем случае не хотел идти на окончательный разрыв. Рольф обладал особым упорством, которое трудно было предположить в этом внешне мягком человеке. Он ни в чем меня не упрекал, не чинил препятствий, пережил и мое сообщение о том, что в Мукдене я, вероятно, буду жить не одна. Он настаивал только на том, что ни в коем случае не хочет терять меня и Мишу навсегда.

Я считала, что Рольфу и так достаточно тяжело и что право на сына он сохранил при любых обстоятельствах. Если он этого хотел, то так и должно было быть. Тем более что он относился не просто к сочувствующим, стоящим в стороне от конкретных дел, а был коммунистом, готовым к сотрудничеству. К этому его привели японская агрессия в Шанхае и фашизм в Германии. В силу этого обстоятельства разрыв с ним давался мне особенно тяжело.

Поскольку мы не разводились официально, то мне надо было найти убедительное легальное основание для моего пребывания в Мукдене. Я посетила книжные магазины в Шанхае, и мне удалось найти работу в качестве представителя шанхайской книготорговой фирмы «Эванс и К°», Я закупила по ценам фирмы небольшую библиотечку, взяла с собой каталог и получила самое главное для меня — документ, подтверждающий, что я представляю данную фирму в Маньчжурии. Моими будущими покупателями должны были стать представители японской администрации, персонал больниц, студенты и японские промышленники.

Я заказала визитную карточку и фирменный конверт. В моем положении «представителя фирмы» я могла легально совершать поездки по Маньчжурии, как это подчас требовалось по работе.

Гриша узнал (вероятно, через Вальтера), что я в Шанхае, и мы с ним встретились. Я не считала эту встречу серьезным нарушением конспирации, поскольку шанхайское общество знало о нашем знакомстве. Это было радостное свидание. Я рассказала Грише о жизни его брата в Москве, с которым встречалась. Перед отъездом из Шанхая мы с Эрнстом закупили части, необходимые для сборки передатчика — не приходилось рассчитывать, что это удастся сделать в Мукдене, — и рассовали их по чемоданам.

В книге «Доктор Зорге радирует из Токио» Отто Браун описывает свое путешествие из Маньчжурии в Шанхай с двадцатью тысячами долларов наличными на руках, предназначенными для оказания помощи товарищам Ноленс-Руг. Он описывает, как белогвардейские и японские шпики вели постоянную слежку за пассажирами.

Мы с Эрнстом предприняли поездку в обратном направлении. Мой сын Миша был, конечно, с нами. На протяжении тысячи восьмисот километров пути нам приходилось следить за нашим багажом. На маньчжурской границе чемоданы вскрыли. Части передатчика состояли из мелких деталей и двух трубок, размер которых в то время был равен размеру брикетной плитки. Подобный контроль на пограничной станции был столь частым явлением в нашей жизни, что я и не стала бы упоминать о провозимых нами частях, если бы не вспомнила об этом под влиянием рассказа Отто Брауна о проделанном им путешествии.

Мы надеялись раздобыть в Мукдене трансформатор, необходимый для включения выпрямителя. Этот трансформатор из единого куска железа представлял собой очень тяжелую болванку, каждая сторона которой равнялась примерно двадцати сантиметрам. Вопреки, однако, нашим ожиданиям в Мукдене вообще не было каких-либо частей, и Эрнст отправился в Шанхай, чтобы достать там трансформатор. Тяньцзинь был значительно ближе, и, возможно, трансформатор можно было достать там. Однако необходимо было тщательно замаскировать трансформатор, а это было легче сделать в Шанхае. Эрнст обратился за помощью к Рольфу, который охотно откликнулся на его просьбу. Мы купили и привезли в нашу шанхайскую квартиру большое клубное кресло. Рольф и Эрнст осторожно извлекли набивку сиденья и закрепили трансформатор проволокой между пружинами.

Эрнст и Рольф всегда серьезно подходили к любому делу. В последний момент кто-то из них решил дополнительно укрепить трансформатор крепким шпагатом. Затем они вновь прибили набивку и послали кресло по моему или Эрнста адресу. Думается, что именно по моему адресу, поскольку естественно было предположить, что я распорядилась выслать мне мебель из Шанхая. Кресло прибыло, однако проволока была разорвана. Удерживаемый лишь шпагатом, трансформатор опустился вниз и был едва прикрыт обивкой. Одно-два лишних движения при транспортировке — и он бы выпал, прорвав острой железной окантовкой обивку. В условиях шпиономании, характерной для японцев в Маньчжурии, этого было бы более чем достаточно, чтобы взять нас под подозрение, что послужило нам еще одним уроком работать не только вдвойне, но втройне осторожно.

В мае 1934 года мы прибыли в Мукден и остановились в отеле Ямато. Пишущую машинку фирмы «Рейнметалл», некоторые рекомендации, которые раздобыл Эрнст, а также мое удостоверение, полученное от книжной фирмы Эванса, мы оставили на видном месте в номере, дабы облегчить шпикам работу. В отеле мы никогда не говорили о нашей работе.

Наши задачи в Мукдене вытекали из специфической ситуации в Маньчжурии. С момента японской агрессии прогрессивные силы Китая начали активное сопротивление. В горах Маньчжурии, а также в небольших городах и деревнях возникли партизанские отряды, в которые входили рабочие, крестьяне, студенты и солдаты. Во главе многих отрядов стояли коммунисты. В промышленно развитой Маньчжурии имелся многочисленный рабочий класс.

Партизанское движение в Китае имело свою историю и традиции. VI съезд Коммунистической партии Китая принял решение о создании партизанских отрядов, составивших впоследствии ядро китайской Красной армии. Присутствовавшие на этом партийном съезде представители Коммунистического Интернационала встретили это решение аплодисментами. Еще до этого Исполком Коминтерна — его высший орган — обязал партии всех входящих в него стран всеми возможными средствами поддерживать китайскую компартию. Само собой разумеется, что Советский Союз принимал наиболее действенное участие в этой интернациональной помощи, и не удивительно, что товарищи в оккупированной японцами Маньчжурии рассчитывали на помощь Советского Союза, которая им действительно оказывалась. Китайские товарищи обучались в Советском Союзе методам партизанской войны и очень гордились тем, что выбор пал именно на них. Мы располагали кличками и конспиративными пунктами для встреч с рядом партизан, которые должны были создать, обучить отряд и повести его на борьбу. Возникающие в мое время партизанские отряды еще не вели бои с японскими войсками. Они действовали на транспорте и в промышленных центрах, совершали нападения на японские штабы. Наш передатчик должен был установить связь между партизанами и Советским Союзом, передавать информацию и запросы отрядов, а также рекомендации советских товарищей, если их не в состоянии был дать Эрнст, который обладал такой же подготовкой, как и я.

Эрнст и я имели дело с тремя партизанскими руководителями. Как это обычно бывает при решении больших задач, наша работа состояла из отдельных действий, связанных с текущими делами, причем успехи чередовались с неудачами. К сожалению, наша работа началась с неудачи.

По приезде мы должны были прежде всего согласовать условия наших встреч с партизанами и найти подходящую квартиру, где бы мы могли смонтировать передатчик и начать на нем работать.

Каждый вечер после моего отъезда из Москвы я восстанавливала в памяти место и время встреч, а также схему кода моих передач. В соответствии с принципом оберегать руководящих товарищей, несущих на своих плечах большую долю ответственности, было решено, что встречаться с партизанами и работать на передатчике буду я. Это не набрасывало на Эрнста тень подозрения, что он избегает любого риска. Он был человеком мужественным, склонным скорее брать на себя больше, чем положено.

Спустя несколько дней после нашего приезда в Мукден наступал срок моей встречи с китайцем Ли в Харбине. После длительного путешествия из Шанхая в Мукден я не хотела еще раз подвергать испытанию Мишу, взяв его в длительную поездку. Заболевание коклюшем его очень ослабило, и я делала все, чтобы поправить его здоровье. Эрнст, который был готов ухаживать за Мишей, был снабжен обширным списком рекомендаций, вплоть до уловки, с помощью которой ему, возможно, удалось бы заставить Мишу пить рыбий жир.

Из всех городов, в которых мне когда-либо пришлось побывать, Харбин тех лет был самый ужасный, Помимо китайцев и японцев, там жили главным образом русские эмигранты. Все они были отмечены печатью Каина. Они никак не могли смириться с тем, что в России произошла Октябрьская революция, и были полностью деморализованы. Многие из них выпрашивали подаяние на уличных перекрестках. Вид этих нищих в китайском городе производил еще более жалкое впечатление, чем в Европе. Лицо города определяли нищие, воры-наркоманы, проститутки. Было опасно ходить вечерами одной по улицам.

Кто-то предложил, чтобы я встретилась с Ли поздно вечером у входа одного отдаленного кладбища. Я отправилась на пустынную окраину города, где лишь изредка можно было увидеть спотыкающегося пьяницу. Страх овладел мной — не столько из-за мертвых, сколько из-за живых. Прошло десять минут, напряжение росло. Дважды ко мне пытались приставать. Я прождала двадцать пять минут. Ли не пришел. На следующий вечер я вновь пришла на кладбище. И снова прождала двадцать минут. Ли не пришел. Расстроенная, я вернулась в Мукден. Эрнст и мой сын как раз ужинали в отеле. Эрнст кормил Мишу с ложки кашей. Я была растрогана, а Эрнст обрадован свиданием со мной. Мое затянувшееся путешествие встревожило его. Когда же я рассказала ему подробно о моей поездке, то лицо его омрачилось и он спросил меня, действительно ли я была на месте встречи и достаточно ли долго там ждала. Неудачи в работе он не переносил.

Необходимо было переждать время, помнится — четырнадцать дней, для проведения резервной встречи. Поначалу поиски квартиры были безуспешными. Раздутый японский чиновничий аппарат конфисковал все свободные квартиры. Свободными остались лишь богатые виллы сбежавших китайских генералов. Чан Кайши никогда не обладал влиянием в Маньчжурии. До японской агрессии в стране правил Чжан Сюэлян, а до него — его отец, генерал Чжан Цзолин.

В конце концов Эрнст нашел комнату у одной немецкой супружеской пары, которая вечно бранилась между собой: материальные дела их шли неважно. Многие предприниматели-европейцы испытывали гнет японской конкуренции.

Для установки передатчика мне необходима была отдельная квартира. Я еще раз осмотрела одну богатую виллу. Она принадлежала родственнику генерала Чжан Сюэляна и была для нас слишком велика. Показывал нам виллу бывший слуга генерала. На участке стоял садовый домик, сложенный из камня. Слуга заулыбался, объяснил, что там жила любовница хозяина-генерала. Подземный ход соединял виллу с домиком. Я спросила, могу ли я осмотреть его. Слуга долго разыскивал нужный ключ; я поднялась вверх по каменным ступенькам и обнаружила за входной дверью три маленькие комнаты, обшитые деревянными панелями. Под домом были расположены кухня, помещение для слуг и выход в подземный коридор. Отопления, ванны и туалета не было, тем не менее дом казался мне подходящим для нашей работы, хотя потолок был низок для устройства антенны.

Слуга сказал, что он должен написать генералу в Пекин. Вскоре пришел ответ. За тридцать марок в месяц я могла располагать этим домиком. Мебель я имела право выбрать на вилле. Там была тахта, предназначенная, видимо, для генеральских визитов к своей любовнице. Теперь эта тахта стала мне кроватью. Для Миши я купила плетеную мебель, приобрели мы и железную печурку. На письменном столе из тикового дерева, как всегда, я поставила фотографию озера.

Было удачно, что помещения слуг располагались под домиком. Я закрывала дверь, и войти ко мне никто не мог. Комнаты находились над подвальным этажом, так что никто не мог заглянуть вовнутрь. На ночь окна изнутри закрывались жалюзи. Туалет, который предназначался для слуг, находился во дворе в пятидесяти метрах от нашего домика и представлял собой деревянную будку сельского типа, без слива воды, в которой не хватало разве что сердца, вырезанного в двери. Я и Миша «купались» в чане, который мы зимой ставили возле железной печурки в моей комнате. Два каменных изваяния зверей украшали входную дверь и, как я надеялась, охраняли меня, когда я в одиночестве работала по ночам. Наш участок отделялся стеной от немецкого клуба, ветви высоких тополей нависали над нашим двором.

Еще до того, как мы нашли квартиру, у нас с Эрнстом вышла размолвка. Он полагал, что я поселюсь в доме вместе с ним, и был уязвлен, когда я отказалась, не понимая того, что он мне не менее дорог, чем я ему. Мы хорошо понимали друг друга, однако он принадлежал к тем людям, которым во всем надо подчиняться. Когда дело касалось работы, я с этим соглашалась, хотя он был безжалостен по отношению к себе и слишком много требовал от других, в том числе от меня — больше, чем я могла выдержать. И во многих личных вопросах я также ориентировалась на него, однако оставалась самостоятельной личностью, которая не может жить в атмосфере, определяемой исключительно партнером. Эрнсту нужна была простая хорошая женщина, которая бы следовала за ним во всем и жила с ним одной жизнью. Изменить его натуру было почти невозможно. Бороться за это в тех условиях я не хотела.

До того как был установлен передатчик, я встретилась с сотрудником одной советской организации. Он был небольшого роста и горбат, с прической ежиком. Я передала ему зашифрованную информацию и получила зашифрованный ответ. Это был тот товарищ, которого до моего отъезда в Центре расспрашивали, есть ли в Мукдене синолог по имени Фукс.

В то время наш шифр отличался от системы, которую Описывает Макс Кристиан Клаузен в книге «Доктор Зорге радирует из Токио».

В качестве второго ряда складываемых цифр мы использовали фразы из одной книги, буквы которой мы переводили в цифры в заранее обусловленном порядке. Итак, я должна была в качестве «информации № 1» сообщить советскому товарищу о неудаче с организацией встречи с Ли. Центр выразил недовольство. По его мнению, это было наше первое самостоятельное задание, и мы его не выполнили. Как только мы въехали в квартиру и прибыло кресло с трансформатором, мы собрали передатчик. Собирал его, собственно, Эрнст, который умел это девать значительно лучше меня. Мы использовали тот же тип передатчика, что и Макс. Его можно было собрать из частей приемника, правда наиболее важных. Насколько я помню, это был передатчик марки «Хартлей» с тремя шкалами переключений. Однако мы не отказались от переключателя постоянного тока, как это сделал три года спустя Макс, хотя он нам и создавал немало трудностей, в особенности приданный к нему трансформатор.

Передатчик, которым мы пользовались в Мукдене, был громоздким. Возможно, что в то время Макс собрал его более компактно. Нечего было и думать о том, чтобы каждой раз его заново разбирать.

Кроме выпрямителя и больших радиоламп, мы использовали толстую медную трубу, которую согнули вокруг пивной бутылки.

В то время одни катушки занимали больше места, чем весь передатчик десять лет спустя. Я использовала 2 линейки: одну (нижнюю) из бронзы с китайскими иероглифами и верхнюю деревянную с катушкой из-под ниток. В отверстие катушки был ввернут винт, и она служила ключом. При работе ключом винт касался бронзовой линейки. Один провод присоединялся к ключу, а другой — к бронзовой линейке. Каждые две-три минуты ключ к шифру менялся. Вырезанная на металлической линейке китайская надпись гласила: «Кто познает мудрость понятий «смысл» и «жизнь» во всей их глубине — проживет пятьсот лет».

Большой письменный стол, который я перенесла в наш дом из виллы, был очень тяжелый. Из Шанхая я привезла с собой старый сундук. По своим размерам он помещался под столом. В этом сундуке мы поместили передатчик и выпрямитель, а на крышку положили доску, на которой зимой лежали старые зимние вещи, а летом — летние. Сундук был большой и тяжелый, так что положенный в него дополнительный груз не бросался в глаза. Он был окован металлическими обручами и имел надежный замок. В моей маленькой квартире сундук — принадлежность каждой семьи — не привлекал внимания. При основательном обыске передатчик, конечно, обнаружили бы. Но мы надеялись, что этих мер достаточно, чтобы обезопасить себя от царившей тогда в Мукдене шпионской слежки за квартирами европейцев. Учитывая размеры и вес установки, лучше спрятать мы не могли.

В Шанхае мы купили американский учебник для специалистов и любителей радио. Эрнст изучал его денно и нощно. Поскольку он, однако, почти не знал английского языка, я должна была переводить. Технические термины я зачастую не могла ни перевести, ни объяснить. В этом случае он выходил из себя, но в конце концов он одолел всю книгу. Думается, что он ее выучил почти наизусть.

В Мукдене из нашей квартиры я радировала дважды в неделю. Информацию я передавала не каждый раз, но должна была выходить в эфир в случае передачи для нас сообщений из Центра. Если возникали помехи, то в следующую ночь я снова пыталась установить связь.

Хотя впоследствии я и сама, без посторонней помощи, успешно собирала передатчики, я никогда не была таким специалистом в этой области, как Эрнст. В то же время работа по азбуке Морзе у меня шла лучше.

Впоследствии я узнала, что вела передачу в хорошем темпе и безошибочно. Ночами, когда все шло гладко, работа доставляла мне радость. Однако с нашим слабым передатчиком такое случалось редко. Сколько раз я прерывала передачу, чтобы спросить: «Ты меня хорошо слышишь?», и сколь часто ответ был отрицательным, и мне приходилось все повторять. Зачастую и передачу нашего партнера из Владивостока перебивали на нашем обычном приемнике другие станции, и их невозможно было понять. Все это приводило к тому, что даже при передаче небольших телеграмм ночная работа затягивалась на многие часы и превращалась в мучение, причем особенно трудно было принимать информацию, поскольку это требовало максимальной концентрации. Возникала своеобразная ситуация: безобидное слушание требовало большей затраты нервной энергии, чем сопряженные с опасностью передачи информации в эфир. Я восхищалась Максом Кристианом Клаузеном, который передавал до пятисот групп в час на бо́льшие, чем мы, расстояния. Передача пятисот групп затягивалась у меня до полуночи из-за частых повторов. Подчас две ночи подряд я билась над приемом информации. После этого в три или четыре часа утра начиналась дешифровка — долго хранить зашифрованную записку было запрещено. А в семь утра начинались обычные домашние заботы — меня будил Миша. Информация, которую мы принимали или передавали, занимала от шестидесяти до пятисот групп, в каждой из которых было пять цифр. Более обширная информация встречалась редко. Мы работали в различное время, но всегда ночью. Передачи велись лишь на двух волнах, поскольку наша антенна была рассчитана на определенный диапазон. Это была так называемая «лисья антенна». При работе два, а в случае повторов три-четыре раза в неделю возникала большая опасность того, что противник нас запеленгует. Просто чудо, что передатчик не был обнаружен. Мне некогда было каждый раз переживать опасную ситуацию, в которой я находилась, — больше забот доставляли помехи в работе. Если работа шла гладко, настроение у меня было хорошее. Мой дом с закрытыми окнами походил на крепость. Свет в комнатах был затемнен, лишь узкая его полоса, достаточная для чтения и письма, падала на стол — все остальное погружалось в тьму. В соседней комнате крепко спал Миша. Город спал, и лишь я бодрствовала и посылала в эфир сообщения партизан, а во Владивостоке их принимал красноармеец.

Часто бывали и такие ночи, когда я проклинала печь и царящий в комнате холод. Я сидела за столом в тренировочном костюме, закутанная в одеяло и в перчатках, срезанных на концах пальцев, передавала в эфир сообщения по азбуке Морзе. Над домом пролетали самолеты. Когда-то они меня засекут? Какое-то мгновение я надеялась, что партнер не выйдет на связь — так хотелось забраться в теплую постель. Но ведь все равно в следующую ночь все должно повториться.

Вторая встреча с Ли также не состоялась — я прождала его напрасно. В третий раз, насколько я помню, вместо меня поехал Эрнст, и тоже напрасно. Впоследствии Центр или мы через одного партизана узнали, что Ли испугался задания, которое ему было поручено. Поскольку он должен был возглавить уже существующую группу, вся группа оказалась для нас потерянной. Хорошо еще, что он никого не выдал. Как бы он себя повел в случае ареста? Центр рекомендовал нам Ли как особенно ценного сотрудника. Разумеется, у Центра были на то основания. Трудно в нашем деле абсолютно правильно оценить человека, в особенности если он только начинает работу. Надежность проверяется только в условиях опасности, и даже надежный товарищ может измениться после нескольких лет работы. Разумеется, нужно доверять сотрудникам, в противном случае невозможно работать, но необходимо не поверхностно, а основательно знать, чем они дышат. Следует поддерживать с ними, если это возможно, постоянные контакты, в том числе и личные. Для сотрудников, работающих в опасной и изолированной обстановке, какой бы закалкой они ни обладали, важной является моральная поддержка товарищей.

Ни в коем случае нельзя отступать от принципов уважения его работы, признания его заслуг, понимания его личных проблем. И еще одно соображение. Как много лишнего знал Ли о своих товарищах, с которыми он вместе учился! Подлинные имена, провинции, откуда они родом, их семейное положение, место будущей работы. Самое надежное средство против предательства — максимально сократить круг лиц, пользующихся информацией.

Конечно, это банальная истина, однако конкретные примеры наиболее действенны и подтверждают основные принципы. Похоже, что наши партизаны сконцентрировали свои действия на принадлежащих японцам железнодорожных линиях на территории Маньчжурии. Они действовали успешно и неоднократно разрушали железнодорожную сеть, блокируя транспортные перевозки, пускали под откос главным образом военные составы; партизанские группы множились, пополнялись новыми бойцами, росла их боевая мощь. Их деятельность доставляла японцам, как свидетельствовала пресса, много забот. Японцы усиливали репрессии. Мы сообщали Центру о планах боевых групп и результатах их работы, передавали отчеты о фактическом положении дел и настроениях, информировали о новых интересных личностях в партизанском движении.

Наши партизанские группы не являлись, собственно, постоянными соединениями. Рабочие, крестьяне или служащие — члены этих групп вели обычную жизнь, собираясь лишь на несколько часов или дней вместе для военной подготовки или организованной антияпонской борьбы. Но и в этом случае собиралась не вся группа, подлинная сила которой была известна только командиру. Эти форма партизанской деятельности была в то время очень распространенной.

Наряду с руководством деятельностью групп, одна из главных наших задач заключалась в снабжении их необходимой взрывчаткой. Эрнст и я обходили в Мукдене аптеки и магазины и покупали различные химические вещества, каждое из которых само по себе не представляло опасности, а в соединении образовывало взрывчатое вещество.

Особенно мне запомнилось, как мы покупали аммониумнитрат. Как и зачастую раньше, мы спросили о нем в одном из магазинов. Эрнст не говорил по-китайски, поэтому я пошла с ним, взяв с собой Мишу, чтобы придать всему возможно более безобидный характер. Аммониумнитрат в продаже был. Я заколебалась, брать мне килограмм или больше. В конце концов речь шла о препарате, который в больших количествах употребляется в сельском хозяйстве. Я попросила десять фунтов. Торговец понял меня неправильно и принес центнер. Довольные мы отвезли покупку домой на подводе.

Если я не ошибаюсь, то одного килограмма аммониумнитрата с добавлением двадцати процентов сахара, алюминиевого порошка или перманганата достаточно, чтобы заложить его под рельсы как взрывчатку. Возможно, что эти препараты служили добавлением к другим взрывчатым веществам, которые также было несложно купить. Мы раздобывали также серу, соляную кислоту и другие химикалии. Приготовлением взрывчатки и ее упаковкой занимались партизаны. Требовалась большая предосторожность, чтобы передать химикалии партизанам. Еще сложнее была их транспортировка.

Наиболее близким и важным для нас сотрудником являлся Фэн. Как и многие выходцы из Северного Китая, он был высокого роста и крепкого телосложения, отличался чувством собственного достоинства. Он запомнился мне как спокойный, серьезный и дружески расположенный к нам человек. Серьезность сочеталась в нем с сердечностью и уважительным отношением к нам. Я встретила Фэна в Мукдене или Андонге — большом городе неподалеку от границы с Кореей, где он жил с женой и двумя маленькими детьми. Он всегда носил китайское платье. Пожалуй, кроме шляпы, на нем ничего европейского не было. Самая большая трудность для меня была в том, что как Фэн, так и другие товарищи, с которыми мы имели дело, говорили только по-китайски. В последние годы в Шанхае я перестала заниматься китайским языком и многое позабыла. Чтение и письмо мне давались с трудом. Не могла я и говорить по-китайски. Как тут было руководить партизанами и передавать их сообщения?

Я должна была как можно быстрее выучить слова и выражения. Чтобы иметь возможность договориться с китайскими товарищами, я передавала им тетрадь со словами, которые понимала, и в своих информациях они могли пользоваться только этими словами. Пользуясь моим скудным словарным запасом, я вынуждена была формулировать для них указания Центра или Эрнста. Разумеется, это заставляло меня всерьез взяться за изучение языка. При каждой встрече с товарищами они получали от меня записку со словами, которые я заучила.

Из письма родителям от 28 сентября 1934 года:

«Я ежедневно занимаюсь китайским языком и соревнуюсь с одним парнем в быстроте написания иероглифов. Каждый день после обеда он посещает школу. Это симпатичный, интеллигентный парень, с которым я охотно провожу время и немного его подкармливаю. За это он превосходно готовит нам различные блюда. Чем больше изучаешь язык, тем больше радости от этого испытываешь. Сейчас я уже могу написать и прочитать шестьсот иероглифов. Произнести же могу еще больше. Те, кто знает больше двух тысяч иероглифов, слывут синологами и немного чокнутыми. Окружающие полагают, что я уже подошла к этой черте».

Как и большинство китайцев, мой учитель в Мукдене ненавидел японских захватчиков. Когда он меня лучше узнал, то признался, что только бедность семьи заставила его давать мне уроки, так как на конверте моей фирмы стояло «Маньчжоу-Го». Это название дали стране японцы, и все китайцы его ненавидят. Далее он сказал, что чувствует мое хорошее, теплое отношение к Китаю, но с таким фирменным конвертом я никогда не приобрету друзей среди китайцев. Я ответила ему, что меня также нужда заставила употреблять название «Маньчжоу-Го», поскольку покупатели моих книг — японцы. Когда весной 1939 года я уезжала из Китая, я могла прочесть и написать примерно тысячу слов, произнести же еще больше. Миша, у которого было много китайских друзей, владел всеми словами, имеющимися в лексиконе четырехлетнего ребенка.

Китайский язык основан не на алфавите, а на иероглифах. Очень затруднительным, почти не поддающимся для изучения является для европейца то, что различные иероглифы произносятся одинаково, только лишь с разной интонацией.

Чтобы избежать недопонимания, мы вынуждены были вопреки общепринятым нормам работы в условиях подполья переносить информацию на бумагу и передавать ее в таком виде товарищам. Полиция японских оккупационных войск часто обыскивала китайцев, но другой возможности для нас в то время не существовало. Каждый раз я радовалась, когда на наших встречах появлялся Фэн. Мы встречались на какой-либо улице. С ним и другими я могла обменяться лишь парой слов. Мы почти ничего не знали друг о друге. И поэтому постороннему человеку трудно понять, что нас связывало. Мы работали в условиях одинаковой опасности и во имя общего дела. Однако для китайцев опасность была большей, чем для нас. Как-то раз после встречи с Фэном полицейские блокировали улицу. Все китайцы должны были стоять на месте с поднятыми руками. Наши взоры встретились, и я особенно остро почувствовала не только грозящую ему опасность, но и унизительный характер подобного обращения.

Полицейские не нашли записку — они искали оружие. Если бы они ее нашли, то сразу бы обнаружили, что написана она не китайцем. В тот день Фэн забрал из моей квартиры центнер аммониумнитрата. С той поры он знал мой адрес.

Встреча с другим руководителем группы состоялась в Гирине, расположенном в пятистах километрах от Мукдена. Уверена, что это предложение исходило от китайских партизан. Могу лишь сказать, что проклятое мною кладбище в Харбине могло показаться идеальным вариантом по сравнению с условиями этой встречи. Гирин — железнодорожная станция, не очень оживленная. Кроме меня, с поезда не сошел ни один иностранец. Как и было договорено, я молча последовала за ожидавшим меня китайским товарищем. Он нанял рикшу, я последовала его примеру. Обе коляски примерно сорок минут катились по ухабистой песчаной дороге. Тучи пыли обволакивали нас, но не могли, к сожалению, спрятать нас от чужих взглядов. Судя по всему, здесь уже много лет не проезжало ни одного европейца, не говоря уже о европейской женщине. Все головы поворачивались в нашу сторону. Наконец мы остановились перед бедной лачугой. Вокруг нас столпились люди, их удивлению не было предела. Принесли чай, который нам подала жена партизана. Надо было проявить немало изворотливости, чтобы в этих условиях передать ее супругу взрывчатку. Партизан был смелым и надежным товарищем, но ничего не понимал в деле организации нелегальных встреч.

Как и в Шанхае, в Мукдене я жила обычной жизнью рядового обывателя. Весной 1934 года фашизм еще не проник глубоко в жизнь немецкой колонии, хотя уже появились первые беженцы из Германии, бежавшие от расовых преследований. В глазах японцев никак не вызывали подозрения лица, поддерживающие отношения с консульством и немецкой общиной. Именно так я и поступала. Я приглашалась на прием к германскому консулу и имела возможность посещать немецкий клуб. Среди близких знакомых я выискивала людей, которые не благоволили к нацистам и проявляли интерес к Китаю. Само собой разумеется, что мой статус подруги представителя фирмы по сбыту пишущих машин не шел ни в какое сравнение с теми временами, когда в Шанхае я была женой пользующегося уважением архитектора управления английского сеттльмента.

Из письма родителям, весна 1934 года

«Повсюду меня принимают очень сердечно, в частности в немецком клубе и других местах. Я часто провожу время с доктором Фуксом, с которым мы познакомились еще три года тому назад в Паитайхо и который нам тогда очень понравился. Он преподает здесь в японской школе и во время каникул совершает чудесные путешествия. Он говорит на двенадцати языках, это спокойный, выдержанный человек, 30 лет от роду, всегда готовый рассказать о чем-либо новом и интересном…

…Я часто встречаю одного бельгийского архитектора, недавно приехавшего в Мукден из Женевы. До этого он долго жил в Париже и восемь лет в Лондоне. По стилю жизни и образу мыслей он близок к нам и представляет собой отрадное явление на местном фоне. В этой же компании один милый, картинно красивый японец (Мацумото), друг Бернштейна, которого я знаю еще по Шанхаю и который теперь работает здесь. Здесь есть и новый врач. Писала ли я уже о нем (пожилой еврей — эмигрант из Германии)? С архитектором я играю в теннис и танцую. С Фуксом мы едим китайские блюда и совершаем совместные вылазки за город. С Мацумото я хожу в кино. Врач со своей супругой бывают у меня в гостях. Для всех самое большое удовольствие — это бывать у меня, поскольку я живу в милом смешном домике, располагаю чудесным набором грампластинок и хорошим молодым поваром. Мое счастье, что женское общество я вкушаю, так сказать, в суммарном виде, то есть за чаепитием или в клубе, где я скромно и терпеливо улыбаюсь два часа кряду, которые на это отводятся».

Я бы с удовольствием отказалась от общества жен моих знакомых, а вот Изы и Агнес мне не хватало.

Имя бельгийского архитектора я забыла, называла его Шлипсом и проявляла к нему интерес, поскольку у меня складывалось впечатление, что по своим политическим взглядам он близок к нам. Я бы с удовольствием привлекла его к нашей работе, хотя бы на второстепенных ролях. Однако настораживало его прошлое и пребывание в Мукдене в течение многих месяцев без какого-либо определенного занятия.

Другу Бернштейна Мацумото мы не доверяли еще в Шанхае. В Мукдене я была уверена в том, что он занимался не только продажей пленки фирмы «Уфо». Его пребывание здесь было для меня еще более опасным, чем в Шанхае. Когда он как-то неожиданно меня посетил, я была одета в ишан, подаренный мне мадам Сунь Ятсен. Он сказал, что ишан так мне идет, что он хотел бы просить разрешения сфотографировать меня в этом платье. В любом случае у Бернштейна были фотографии, на которых мы были изображены вместе, к тому же Мацумото, видимо, не составляло труда сфотографировать меня без моего ведома.

Я приняла Мацумото дружески. Любая попытка избежать его общества или сдержанность в поведении могли вызвать у него подозрение. Я воспринимала ситуацию как необходимую тренировку: быть в его присутствии настороже, но так, чтобы он этого не заметил. Для такой манеры поведения я внутренне была подготовлена.

Само собой разумеется, что мои письма домой были значительно более осторожными, чем в шанхайский период. В одном из писем я как-то заметила: «Сейчас много работы по учету поступающих перечислений». Все это было выдумкой. Я продавала немного книг, но, чтобы успокоить родителей, напуганных моим разрывом с Рольфом, надо было демонстрировать деловую активность. О положении в Маньчжурии я писала отцу:

20 июля 1934 года

«Страна в высшей степени интересная. Японцы осуществляют большую программу строительства. В Мукдене возникают новые кварталы. В центральной части города строятся гигантские правительственные здания. Авиационные и вновь проложенные железнодорожные линии пересекают всю Маньчжоу-Го. Японские товары заполоняют города и деревни. Европейские фирмы не выдерживают их конкуренции. 60 процентов владельцев европейских магазинов потерпели в последние два года банкротство. Часть территории Маньчжоу-Го была затоплена наводнением, а другая — поражена засухой. В результате народ голодает. За последний месяц только в одной из провинций Маньчжоу-Го было зарегистрировано 650 нападений бандитов или антияпонских групп».

В горах Маньчжурии всегда водились банды, совершавшие нападения на богатые деревни. С ростом партизанского движения — японцы называли партизан бандитами — стало трудно приводить статистику этих нападений.

Разумеется, я изучала и более отдаленные от Мукдена районы.

«В конце недели мы совершили чудесную вылазку с племянницей консула и доктором Фуксом. Затратив два часа на поездку в поезде, можно попасть в необыкновенно красивые места, о которых никто в Мукдене и не догадывается. Пейзаж с глубокой голубой рекой, скалистыми, покрытыми зеленью горами, внезапно возникающими перед взором долинами, реликтовыми деревьями и маленькими чистыми деревушками — все это выглядит очень красиво! К тому же японская пища, купание и крепкий сон».

В другом письме я жаловалась на «тупых людей, поглощающую меня работу и провинциальную атмосферу Мукдена».

Ни разу я не упомянула о существовании Эрнста, с которым всегда была вместе.

Два или три раза я ездила с книгами в Фушун — индустриальный центр Маньчжурии, где добывались уголь и нефть. Там я поначалу осваивалась, посещала ответственных руководителей промышленности, продавала им некоторые книги, фотографировала природу и людей.

Я не стремилась использовать в работе моих наиболее интересных покупателей в Мукдене и в Маньчжурии. Лишь от случая к случаю я посещала чиновников, военных или представителей промышленных кругов. Перед нами не ставилась задача устанавливать также контакты с японцами. Со своей стороны ни Эрнст, ни я не высказывали таких предложений Центру. Тем не менее время от времени возникала возможность получить доступ к таким введениям, о которых мы давали информацию в Центр. Во время одной поездки за город мы повстречались и побеседовали с китайскими солдатами, находящимися на службе у японцев. Под впечатлением этой встречи я написала большое письмо своей семье, которое сохранилось по сей день.

«Мы оказались в Маньчжурии вблизи Мукдена. Шел дождь, и мы зашли в маленькую лавку на краю деревни. В деревне около двадцати домов. В лавке торгуют сигаретами, соевыми конфетами и жестяными канистрами. В глубине комнаты, на большой супружеское кровати, сидят три солдата. Один из них играет на скрипке. Облокотившись на прилавок, стоит старый хозяин, два низкорослых парня расположились на полу.

Иностранцы столь редкие здесь гости, что нас приглашают присесть на кровать. Солдаты — китайцы, находящиеся на службе Маньчжоу-Го. «Ты русская или англичанка?» — спрашивают они. Отвечаю: «Я немка».

Каждый из трех присутствующих комментирует мои слова. «Немцы — люди умные. У немцев самые хорошие винтовки». «Китайцы могут только есть и спать, читать и писать они не умеют».

Я спрашиваю: «Есть ли в этой местности бандиты?»

«Нет, сейчас идет уборка маиса, так что «хунхузам»[26] негде прятаться. А ты знаешь, что Чжан Цзолин[27] в свое время также был бандитом?» Старший по возрасту солдат, игравший на скрипке, смеется и говорит: «Чжан Цзолин был краснобородым еще в те времена, когда был маленький и не имел бороды. Когда она у него выросла, он стал большим генералом».

Я спрашиваю: «Почему вы работаете на японцев? Нравятся они вам?»

Всеобщий смех; и, перебивая друг друга, все начинают говорить: «Японцы очень плохие. У нас одна нашивка на рукаве, и мы получаем одиннадцать маньчжурских долларов в месяц[28], а японцы с такой же нашивкой — шестьдесят. Если японец с двумя нашивками говорит: «Принеси это, сделай то», то китаец с двумя нашивками должен сломя голову выполнять приказание. Японцы толстые и жирные и ходят так». Старый солдат поставил криво свои ноги, выпятил челюсть и уперся кулаками в бедра. «Китаец же делает так». Он согнулся и сложил ладони перед лицом. Молодой двадцатилетний солдат сказал: «Надеюсь, что вскоре начнется война. Мы выступим не на стороне японцев, а против них».

«Много в Германии бандитов?» — спросил старый солдат. «Там, где умеют читать и писать, — ответил молодой солдат, — там не может быть много бандитов. Маньчжоу-Го, — продолжал он, — походит ныне на Индию под английским господством».

Третий солдат сказал: «Как хорошо ты, женщина, говоришь по-китайски. Поздравляю». Все прочие согласно закивали. За стенами дома бушевала гроза, блестели молнии и гремел гром. Старый солдат спросил: «Бывает такое в Германии?» Я ответила:

— Да, бывает, как, впрочем, и дождь, и солнце.

— И солнце такое же, как у нас, такое же желтое и круглое?

— Да, солнце такое же, и луна тоже.

Молодой солдат кивнул: «И мы все живем на круглой Земле».

Вскоре я с ужасом узнала, что один недавно приехавший нацист, представитель военной металлургической компании из Рейнской области, намерен снять большую виллу, на территории которой был расположен мой домик. Воду и электроэнергию я получала из этой виллы. И то и другое он мог отрезать, или ему достаточно было сказать, что мое соседство ему не подходит, чтобы хозяин расторгнул с нами договор. Даже если бы он этого не сделал, соседство с ним представлялось мне нежелательным. Он занял виллу и, видимо, не видел основания для того, чтобы нанести мне визит, но я сама должна была знать свое место и отправилась к нему.

Новый арендатор сидел в одной из больших холодных комнат — на вилле было примерно двенадцать комнат — и принял меня с вежливостью кавалера старой школы. Он принадлежал к дворянскому сословию, ему было около 55 лет. Жену и четверых детей он оставил в Германии. Имя его я забыла, так что будем называть его «господин фон». Уже при первом разговоре я констатировала, что в прошлом он германский националист, а ныне нацист, кайзера Вильгельма II он предпочитал Гитлеру. «Господин фон» гордился своей древней родословной и ее военными традициями. В тактичной и импонирующей манере он дал понять, что он против антисемитизма, и высказал желание, чтобы я непременно осталась жить в домике.

«Пусть вас не смущает мое присутствие. Мне будет больно, если вы оставите эту квартиру». «Господин фон» не пожелал обсуждать вопрос о порядке пользования электроэнергией. «Стоит ли говорить о каких-то пфеннигах». Тем не менее я на этом настояла, хотя это и выглядело смешно, если бы немецкий дворянин-националист оплачивал ночной расход электроэнергии, идущей на связь с Красной армией. В течение всего времени нашего соседства «господин фон» и я поддерживали между собой хорошие отношения. Он часто повторял: «Я ценю ум и люблю темперамент. Поэтому мне намного приятнее беседовать с вами, чем с местными немецкими обывателями».

«Господин фон» много пил. «Соседка, — попросил он меня, — если вы где-либо меня встретите и решите, что я хватил через край, доставьте меня домой. Ладно?»

Как-то он пригласил меня в немецкий клуб, но мне не хотелось больше туда ходить. Он настаивал, чтобы я пошла. Затем он положил свои неаристократические жирные руки мне на плечи и сказал: «Если кто-либо из немцев посмеет хоть чем-то вас обидеть, скажите об этом мне».

«Господин фон» обладал определенным влиянием в немецкой колонии. Кроме того, он много пил, создавал вокруг себя непринужденную обстановку и был в своем роде личностью. Без особых стараний с моей стороны я узнала от него кое-какие сведения о немецких дельцах и японцах, с которыми он имел дела.

То, что я так подробно о нем пишу, а значительно более важные подробности, связанные с действиями партизанских групп, опускаю, объясняется сохранившимися у меня письмами. Я писала домой о «господине фон»:

«…Итак, этот человек связан с князем Внутренней Монголии, которого зовут доктор Ван и который пользуется очень большим влиянием. Этот князь — мой сосед посетил его недавно в Монголии — хочет назначить его своим главным советником. Видимо, он отойдет от дел своей металлургической фирмы и будет работать только с князем. У князя есть следующий план: он хочет через государственную сеть покупать и продавать шерсть, которую сейчас покупают в Монголии частные торговцы. Мой сосед станет его посредником и будет предлагать эту шерсть по очень дешевой цене Германии. Девяносто процентов шерсти подлежит оплате товарами. Интересное и громкое дело. Пикантная сторона состоит в том, что моему соседу нужна секретарша… которая, разумеется, поедет с ним к князю, объедет вместе с ним всю Монголию и будет заниматься всей интересующей его корреспонденцией. Заманчивое предложение… Но пусть вас это не беспокоит. С бродяжничеством когда-то надо кончать. Для меня это предложение неприемлемо».

Я была уверена, что дело было не только в шерсти. Я бы с удовольствием поехала с ним на два-три месяца. Уверена, что поездка была бы интересной. Помнится, что я даже Центр запрашивала по этому поводу — Внутренняя Монголия и такой князь могли бы представлять интерес и для Центра. Дело, однако, заглохло.

В это время много радости доставлял мне Миша. Нельзя было не радоваться, глядя на этого умного мальчика с его вдумчивыми, логичными вопросами и его наблюдательностью.

Когда в январе 1935 года он некоторое время находился у Рольфа в Шанхае, я писала родителям:

«Несмотря на то что я занята с утра до вечера, мне очень не хватает маленького и вместе с тем большого стержня всей моей жизни. Вместо того чтобы наслаждаться сознанием, что мне не надо вставать в половине седьмого утра, быть к обеду и ужину дома, печатать с ребенком на коленях, я пребываю в сентиментальных раздумьях и мечтаю о том, чтобы все это вернулось снова».

Рольф привез Мишу в Мукден. Он снова посетил нас, привозил части передатчика, которые нам были крайне необходимы. Помнится, что один раз он привозил даже химикалии.

Родители Рольфа и моя мать не одобряли моего образа жизни. Я писала матери:

«Тебе не следует ни в коем случае беспокоиться обо мне. Во всех отношениях это излишне. Я живу такой жизнью, которая мне нравится, и очень довольна. Я признаю, что в качестве только жены Рольфа моя жизнь была бы более обеспеченной, спокойной и беззаботной, но это только в теории. На практике я была бы несчастной… Твоя непослушная, но счастливая дочь».

Я была уверена, что после моего длительного пребывания в Советском Союзе и разрыва с Рольфом по крайней мере мои родители догадываются о политических мотивах, играющих роль в моей жизни.

После длительного пользования передатчиком вышли из строя лампы. Эрнст был очень рассержен. Возможно, в этом была виновата я. Мне пришлось ехать за семьсот километров в Тяньцзинь, с тем чтобы попытаться купить новые лампы. Мишу и его игрушечных медвежат я взяла с собой. Поскольку предстоял пограничный контроль, я намеревалась положить лампы вовнутрь медвежат, наполненных хлопчатобумажной тканью. В Мукдене мне не удалось найти подходящую по окраске нить. Свои поиски я продолжила в Тяньцзине. Отщипнув в качестве образца кусочек шерсти медвежонка, я отправилась с ним в магазин мелочей.

Впереди меня у прилавка стояла дородная, полная женщина. Она неторопливо выбирала какие-то покрывала. Уже в те времена я не выносила очередей в магазинах. Когда Миша стал проявлять нетерпение, дама обернулась. Это была Луиза, жена Пауля! Мы обе застыли от волнения и радости.

Пауль жил и работал теперь в Тяньцзине. Луиза пригласила меня к себе. С какой радостью я отправилась к ней и как чудесно прошел вечер. Дома у нее был еще один гость — радист Пауля моряк Лунц, мой приятель по школе в Москве. Об этих проведенных вместе часах (Миша спал в постели Луизы до той поры, пока мы не вернулись в отель) я потом долго вспоминала. После Мукдена эти дни в Тяньцзине показались мне раем. Трудно передать атмосферу, царившую в Мукдене. Самым отвратительным там была мелкая, глупая, однако опасная в силу своего широкого характера слежка, организованная оккупационными войсками. Даже китайцы поступали на службу к японцам, навлекая тем самым на себя презрение соотечественников. Они обыскивали дома иностранцев или вызывали их в полицейские участки. Я вспоминаю одну «беседу» в полиции, в ходе которой японский офицер, разговаривавший со мной по-английски, сказал как бы между прочим по-русски: «Садитесь». Поскольку при этих разговорах я была очень настороже, я ответила по-немецки: «Простите, что вы сказали?»

Мне кажется, что оккупационная власть ведет себя поначалу нервозно, однако у японцев эта нервозность была постоянной. Правда, происходило немало такого, что заставляло их волноваться. Мы-то это хорошо знали!

Постоянными источниками опасности для нас оставались работа на передатчике, покупка химикалиев, их хранение, встречи с партизанами, слежка за всеми иностранцами и прямо-таки истерический страх властей перед коммунистами. В Мукдене не было даже надежды на подкуп — японцы не соглашались ни на что. К опасности, однако, привыкаешь, как и к климату страны. Трезвая оценка нашего положения мною и Эрнстом не превращала нас в каких-то особых людей. Я не потеряла способности радоваться новому платью и злиться из-за потерянных перчаток. Я с удовольствием танцевала со Шлипсом, который был прекрасным кавалером, а Эрнст в это время ревновал. В свою очередь я страдала, когда он флиртовал с очень красивой русской из белоэмигрантской среды, соседкой по его дому.

Итак, мы жили «нормально». Правда, в эти годы я усвоила урок на всю жизнь: надо не переоценивать повседневных неприятностей и стараться быстрее с ними справиться — нам было что противопоставить опасности. Мы работали в интересах единственной страны, где победил рабочий класс, и мы не только теоретически ненавидели капитализм, угнетение и войну. Мы повседневно своими глазами видели последствия капиталистического господства и с любовью относились к китайскому народу — к кули и крестьянам, к детям и матерям — жертвам эксплуатации.

В апреле 1935 года — мы уже почти год работали в Мукдене — я отправилась на встречу с Фэном. Впервые мне пришлось его ждать. Прошло пять минут, десять, двадцать. Я убеждала себя — его поезд мог опоздать, он мог заболеть или спутать обусловленное время встречи. Кружным путем я пошла к Эрнсту. Никогда раньше после встречи я не возвращалась сразу домой.

Два дня спустя Фэн также не пришел.

В третий раз я не взяла с собой записку с информацией, передатчик мы также спрятали вне стен дома. Мне показалось, что я вижу Фэна. От облегчения у меня навернулись слезы на глаза. Оказалось, однако, что это не Фэн.

Я заметила японца, который уже раньше крутился возле места встречи. Как и я, он прождал ровно пятнадцать минут. Попалась, решила я.

Японец не пошел за мной.

Я все еще пыталась подавить в себе тревогу о Фэне. Если он болен, то болезнь может длиться больше шести дней.

Передатчик я установила на старом месте и сообщила в Центр об исчезновении Фэна. Вскоре после этого мы узнали, что он арестован и при нем нашли взрывчатку. Мы знали — арест означает пытки и смерть. Фэн никого не выдал. Если бы он это сделал, то некоторые товарищи, в том числе и я, распростились бы с жизнью. От Центра последовало указание прекратить все связи с партизанами, покинуть Мукден, перебраться в Пекин и установить там наш передатчик.

Я думала о жене Фэна и его детях. Мы не могли им даже оказать материальную помощь. С ужасом я думала об этом, считала недопустимым бросать в беде работавших на нас товарищей. Руководители подпольной группы пришли на встречу, но меня там не было. Мы радировали в Центр, но товарищи настаивали на своем. Лишь позднее я узнала, что в замену нам в Мукден были направлены другие товарищи. Вечером я приняла снотворное и несколько часов не могла заснуть в своей постели. Мой отъезд из Мукдена носил не поспешный, а легальный, обычный характер. «Господин фон» настоял на организации большого прощального вечера, от которого нельзя было отказаться. Эрнст вмонтировал отдельные части — две лампы и один выпрямитель — в обычный радиоприемник. Сам передатчик я засунула в граммофон, из которого был вынут механизм. Я выезжала со всем своим имуществом, тем естественней выглядели среди прочего радиоприемник и граммофон.

На маньчжурской границе все прошло гладко. Наконец мы на китайской пограничной станции. И здесь чемоданы подверглись в поезде контролю без каких-либо претензий. Неожиданно один таможенный чиновник сказал: «Приемник брать с собой не разрешается, на это требуется разрешение правительства». Я потребовала начальника таможенного отделения. Таможенник и один полицейский повели меня на перрон. Мой умненький Миша остался ждать в поезде вместе с чемоданами и граммофоном. Пришел еще один чиновник, с которым я продолжила спор. Вокруг нас собралась толпа, как это всегда бывает в Китае, когда что-нибудь происходит. На другой стороне платформы прибыл еще один поезд, и круг любопытных увеличился за счет выходящих пассажиров. Чиновник предложил, чтобы я оставила свой адрес, направила им разрешение, и они бесплатно доставят приемник в Пекин. Я не хотела называть свое имя и оставлять адрес, поскольку в приемнике были спрятаны части, не имеющие к нему никакого отношения. Спор разгорался. Я грозилась германским консулом, американской фирмой, в которой работала, говорила, что буду жаловаться китайскому правительству на плохое обращение с иностранцами. Толпа продолжала расти.

Раздался гудок нашего паровоза. Подошел машинист и сердито сказал, что должен трогаться, поскольку поезд и так опаздывает. Миша стоял у окна и ревел. В этот момент раздался гудок поезда, стоящего на противоположной стороне платформы. Я бросила на него взгляд и не поверила своим глазам — из окна одного вагона высунулся Нико — мой греческий товарищ по учебе в Москве — и с беспокойством наблюдал за случившимся. Мы не подали и вида, что знаем друг друга. Его поезд отошел. Я поднялась в свой вагон и поехала без радиоприемника в Пекин.

Я остановилась в отеле, где обычно останавливались все иностранцы. Поначалу мне было не до красот города. Мой первый визит был в таможенное управление. Выяснилось, что разрешение на провоз радиоприемников должны иметь только китайцы. Я получила соответствующую бумагу с печатью, и мне посоветовали отправить ее по почте на границу. Через неделю аппарат должен поступить.

Могла ли я взять на себя ответственность оставить на границе приемник с его содержимым? Мы договорились с Эрнстом, что я сразу же свяжусь с ним по радио. Я отправилась за сотни километров к границе. Вновь мне пришлось взять с собой Мишу. Да и где я должна была его оставить? В этот раз я поступала так очень неохотно, поскольку на границе могли возникнуть осложнения.

На границе я предъявила свои бумаги. Начальник таможни извинился за ошибку. Части передатчика, запрятанные в приемник, не были обнаружены.

Первая телеграмма, поступившая в мае из Центра в Пекин, содержала взволнованный запрос о том, что со мной случилось на границе. Теперь я точно знала, что появление Нико не было галлюцинацией и что он прибыл на определенную, мне неизвестную работу.

Еще до этой поездки к границе у меня разболелись зубы. Теперь боль стала невыносимой. В отеле мне порекомендовали хорошего врача-японца. Я разыскала его, со мной был Миша. Надо было рвать коренной зуб. Корни зуба были искривлены, пришлось долбить челюсть. Миша с большим интересом наблюдал эту процедуру. Я не издала ни звука, но была вся мокрая от пота, зубной врач тоже.

Когда перестал действовать наркоз, начались боли в искалеченной челюсти. Предыдущую ночь я не спала, так как была в дороге и болел зуб. В эту вторую ночь был оговорен срок моего выхода в эфир на связь с Эрнстом.

Сегодня я задаю себе вопрос: откуда мы должны были знать, что связь Мукден — Пекин, которой мы никогда не пользовались, действует. Было легкомысленно передавать в двадцать два часа тридцать минут информацию по азбуке Морзе из комнаты отеля, полного гостей. Из страха заснуть я не решилась прилечь. Ставить будильник мне не хотелось из-за Миши. Всю правую половину лица пронизывала боль, страшно болела голова. Эрнст не мог и допустить мысли о том, что из-за бессонной ночи и боли можно не выйти в эфир.

Наконец настало время. Я собрала передатчик, воткнула вилку в штепсель электросети — и весь отель погрузился в темноту. Я поспешно начала шарить вокруг, чтобы спрятать в темноте все детали. К счастью, не обнаружилось, что короткое замыкание произошло в моей комнате. Предохранитель заменили, но у меня не хватило духа пойти на риск еще одного короткого замыкания. Электросеть отеля работала либо на постоянном токе, либо имела слишком высокое напряжение — во всяком случае, мне надо было искать новое местопребывание, хотя я и забронировала уже номер на неделю, чтобы связаться с Эрнстом, который уже две ночи ждал моего сигнала.

Я вновь упаковала вещи, хотя переезд был делом рискованным, однако я никогда не ставила под сомнение принятые Эрнстом решения, а выполняла их. Мы переселились в пансионат, хозяйкой которого была вдова, немка по происхождению. Две ночи подряд я радировала из своей крохотной комнатки, но связаться с Эрнстом не смогла. Когда он позднее приехал в Пекин, то высказал сомнение в том, что я вообще выходила на связь. Он хорошо знал, что я выполняла его указания, никогда не трусила и, главное, никогда ему не лгала. Его упреки были для меня оскорбительными, хотя я и знала, что они были вызваны скорее раздражением в связи с неудачей.

Вскоре я нашла более подходящее жилье. Один из братьев Вильгельмов — синолог по специальности, последователь в этой области своего отца — жил в Пекине и выражал готовность сдать мне свою квартиру на период своей многомесячной поездки в отпуск в Европу. После того как эта проблема была решена, я поехала в гости в Шанхай. Там я вновь увидела Вальтера. Встречалась ли я с Гришей или Изой — не могу сейчас припомнить. Во всяком случае, мне сообщили — возможно, это сделал Вальтер, — что одна женщина-коммунистка, которую я знаю, хотела бы со мной поговорить. Это была Кэт — моя хорошая подруга по курсам в Москве. Она жила в Шанхае в качестве сотрудницы и супруги одного товарища. Кэт ожидала ребенка и чувствовала себя неважно. По соображениям конспирации наша встреча была ошибкой, но мы были рады видеть друг друга. Я дала ей некоторые полезные советы, касающиеся работы и будущего ребенка.

В мае я устроилась в Пекине в доме Вильгельма, в 4 комнатах, каждая из которых по китайской архитектуре образовывала свой флигель, выходивший во внутренний дворик. Вместо стекол в деревянных оконных рамах была похожая на пергамент бумага, поэтому ни из дому, ни с улицы ничего нельзя было увидеть.

Из письма родителям:

Июнь 1935 года

«Пекин великолепен. Можно было бы остаться здесь на всю жизнь. Это город необычный — такого я еще никогда не видела. Прогулка через городские ворота или в запретный квартал города доставляет мне радость. Здесь все по-другому, чем в Италии, Германии, Америке или в других странах. Это неповторимо. Обедаем мы, к Мишиному восторгу, по-китайски. Вчера за два доллара я купила 140 цветущих кустов астры, львиного зева, садовой желтофиоли и сразу же высадила их в грунт. Теперь мы в полном смысле слова живем в небольшом цветочном дворике. У Миши своя грядка, цветы на которой, видимо, погибнут из-за его слишком нежной заботы о них. Недавно он был со мной в Летнем дворце у озера в горах. Около часа нас катали на лодке. С лодки я бросала Мишу в воду (пока еще со спасательным кругом). Он плавал по водной глади, окруженной цветущим лотосом».

Прибыл Эрнст. Едва ли я могу вспомнить подробности нашей работы в Пекине. Знаю только одно, что довольно редко выходила на связь с Центром, принимала и отсылала донесения. Может, в то время мы почти и не работали. Такая тихая жизнь наступала, если временно прекращала работу какая-либо группа. Не могу забыть провал связи с партизанами. У Эрнста было такое же состояние. Я чувствовала, что мы не сумели уйти от этого, хотя все время говорила себе, что во имя дела решение Центра было необходимым. Позже жизненный опыт научил меня, что в подобных случаях связь категорически прекращалась и возобновлялась через недели или месяцы «ничегонеделания». Гибель Фэна долго не давала мне покоя.

Относительно спокойная атмосфера в Пекине была нам на пользу. Эрнст стал раскованнее и спокойней. Я показала ему красоты города. В августе мы даже взяли отпуск и уехали на десять дней в Паитайхо, на Желтое море. Мы собирались насладиться каждым часом этих редких дней, которые сулили нам безопасность. К сожалению, мне это не удалось. Я чувствовала себя скверно, не было желания плавать и бродить. Скоро мне стало ясно, что я жду ребенка. Прежде чем сказать об этом Эрнсту или другим, я хотела сама принять решение. В Китае было просто прервать беременность. Все свидетельствовало в пользу этого, особенно наша работа. Но Мише было теперь уже четыре года, а мне очень хотелось иметь второго ребенка. При моей работе у меня уже не будет времени для этого. Может быть, после разлуки с Эрнстом мне не придется быть вместе с кем-либо и не захочется иметь ребенка. А теперь, когда я ждала ребенка, мне хотелось его сохранить.

Время было очень неблагоприятным. Рольф уже пять лет работал в Шанхае и вскоре должен был отправиться в отпуск в Европу. Путешествие для всей семьи было оплачено его английским бюро. Центр хотел, чтобы я использовала удобный случай переговорить с ними в Москве о работе, а я была очень рада возможности повидать свою семью, эмигрировавшую в Англию. Оставалось неясным, нужно ли будет Рольфу продлить еще на пять лет контракт с шанхайским отделением «Мунисипал коунсил». Рольф ведь был убежденным коммунистом и не хотел более оставаться политически бездеятельным. Я информировала об этом Центр.

Конечно, моя жизнь, если появится второй ребенок, осложнилась бы еще больше, но пока я из-за этого не прекратила работу и меня никто не мог упрекнуть. Младенец создал бы прекрасную возможность для перехода на легальное положение.

Еще до отпуска в Европе произошло нечто, что сделало необходимым мой внезапный отъезд из Китая и что ставило под вопрос мое возвращение в Китай. В Шанхае был арестован иностранный товарищ, продолживший работу Рихарда. На всех допросах он молчал, не назвав даже своего имени. Его абсолютное молчание стало сенсацией. Мировая печать рассказывала о нем как о мистере «X».

Этот товарищ был шефом и спутником жизни Кэт. Я его лично не знала, никогда не имела с ним дела, но Центр предупредил Эрнста и меня, что номер пишущей машинки «Рейнметалл», принадлежащей арестованному, может навлечь подозрение на Эрнста. Ни он, ни я не продавали пишущую машинку ему или Кэт. Во всяком случае, я должна была срочно уехать, а если Эрнста привлекут по делу, он мог все свалить на меня, как только я пересеку границу и буду в Советском Союзе. Он, мол, продал мне машинку и более ничего не знает. Мы составили на меня счет. Эрнст должен был попытаться продержаться в Пекине.

Итак, мое будущее было полно неизвестности, ясно было одно — оно означало разлуку с Эрнстом. Мне трудно было расставаться с ним. Мы были близки не потому, что случайно выполняли одну и ту же работу, а потому, что любили друг друга.

Китай я покидала с тяжелым сердцем.

Я прожила здесь пять лет.

Когда в 1949 году пришел день освобождения Китая, я считала это самым важным событием в истории международного рабочего движения после Октябрьской революции 1917 года. Для меня лично это было самой большой радостью в моей жизни.

В пятидесятые годы появилась возможность туристских поездок в Китай, и я намеревалась посетить эту страну. Затем в Китае наступили перемены. Я не могла решиться поехать в страну, политические события в которой так угнетали меня.

Перед поспешным отъездом из Китая в 1935 году Рольф, так же как и Эрнст, безуспешно пытался уговорить меня прервать беременность. Затем Рольф заявил, что в таком положении он не может оставить меня одну, я должна встретить его в Европе и промолчать о том, что не он отец ребенка. Эрнст высоко оценил его за это и сказал мне: «Если уж я не могу быть с тобой, то лучше Рольфа нет другого, для меня это будет утешением». Я молчала, когда они оба решали мое будущее. Мне не хотелось лгать из-за ребенка, а о работе, в какой стране и с кем мне предстоит работать, решали так или иначе не мы сами.

В Харбине я должна была получить визу на въезд в СССР. С Эрнстом был точно условлен день моего перехода границы. Однако консульский отдел в Харбине был закрыт. Я спрашивала себя, неужели мне не повезет в самый последний момент.

Но все обошлось хорошо. Эрнста не допрашивали. Мистер «X» позднее был освобожден. Кэт, вероятно, держалась хорошо. По возвращении в СССР она получила высокую награду. К сожалению, в то время она потеряла своего восьмимесячного ребенка. Я встретила ее в 1937 году в Москве, там познакомилась и с ее мужем, мистером «X».

Во время многодневного переезда в поезде я чувствовала себя так плохо, что испугалась за будущего ребенка. Миша, напротив, любил путешествия и всюду быстро осваивался. Однако во время этой поездки он сильно грустил, потому что ни с кем не мог объясниться. Он пытался говорить по-немецки, английски, китайски — напрасно. Когда однажды поезд остановился и по перрону пробежала, мяукая, кошка, мой четырехлетний сын тихо сказал: «Кошки умнее людей. Они все говорят на одном языке».

Первый орден Красного знамени Рут Вернер вручил Михаил Иванович Калинин

Второй орден Красного знамени Рут Вернер

Мама

Папа

13 мая 1927 года. Послезавтра мне 20 лет

Рихард Зорге

Отсюда она радировала в центр

Рут и Миша. Он родился 12 февраля 1931 года

Устала

И отсюда она радировала в Центр

Этот дом был вполне подходящим для моей работы

Михаил Бородин (Грузенберг), старый большевик, по поручению В. И. Ленина он на верблюдах пересек пустыню Гоби и прибыл к Сунь Ятсену

Миша с сестренкой

Лен, здесь ему 25 лет

Юрген

Из этой «часовни» передачи в Центр тоже шли

Рут Вернер восстанавливает разрушенный Берлин

ЧАСТЬ IV

По прибытии в Москву меня встречали. Товарищ Андрей сердечно приветствовал меня в разведцентре. Он заметил, как плохо я выгляжу; за полтора года, прошедшие с момента моего отъезда из Москвы, я похудела на двадцать фунтов. Он хотел направить меня к врачу, но я отказалась. Мы говорили о работе в Мукдене, и мой собеседник подробно расспрашивал меня о Рольфе. Затем он кое-что предложил. Не соглашусь ли я отправиться в Польшу — с Рольфом? Андрей ничего не знал о моих близких отношениях с Эрнстом; о ребенке я никому не обмолвилась ни словом. Только что я говорила о Рольфе в самых теплых выражениях, а тут еще Андрей вспомнил, что раньше я была против развода. Следовательно, с его точки зрения, предложение было как нельзя более гуманным и логичным.

Хотя физически я чувствовала себя неважно и мое состояние могло остаться таким же на протяжении всех девяти месяцев, беременность и на этот раз не делала меня беспомощной и зависимой от других. Я не боялась того, что мне, возможно, придется в одиночку справляться с порученным делом. Немецких эмигрантов, влачивших голодное существование в чужих странах, а также разделенные по милости гитлеровского фашизма семьи можно было теперь встретить повсюду. Я могла поехать в Польшу и одна. При сложившихся обстоятельствах мне не хотелось требовать от Рольфа, чтобы он жил со мной под одной крышей; да я и сама этого не хотела. С другой стороны, я знала, что Рольф с его профессией в состоянии предложить мне гораздо более солидное легальное положение, а для него, впервые работающего по заданию Центра, было бы лучше, если бы я была поблизости. Две вещи беспокоили меня. В некоторых отношениях Рольф был наивен и легко исходил из ложных представлений, упорно беря их за основу для всего последующего. Кроме того, был он мягкосердечен и не умел добиваться своего, отпихивая, так сказать, локтями все, что ему мешало. Эта вторая тревога оказалась необоснованной. Мягкость Рольфа никоим образом не отражалась на его мировоззрении. Он устраивал опасные дела спокойно, без нервозности и суеты, не теряя головы там, где начинали паниковать люди, казалось бы, более крепкие и закаленные. Появляясь в буржуазном обществе, он импонировал всем своим обаянием и безукоризненной вежливостью, особенно по отношению к женщинам. В результате перед ним радушно распахивались многие двери.

Я согласилась с планом Центра насчет поездки в Польшу. Рольф должен был решать этот вопрос сам. Сейчас уже не помню, встретился ли он впервые с друзьями в Москве, отправившись в Европу несколько позже меня, или проследовал прямо в Лондон, а уж я передала ему там сделанные нам предложения. Он остался верен своему решению не оставлять меня одну до тех пор, пока ребенок не появится на свет.

Я никогда ничего не говорила Рольфу о своей работе в Шанхае, хотя он доставлял Эрнсту и мне детали для радиопередатчика еще в Мукден и с годами зарекомендовал себя полезным разведчиком, не теряясь даже в трудных ситуациях. Имя Рихарда Зорге он впервые услышал только после его убийства — и не от меня. О том, что владелец оборудованного им фотомагазина был связан со мной нелегальной работой, Рольф узнал только из посвященных Зорге книг, вышедших десятилетия спустя.

Во время пребывания в Москве последним моим визитом было посещение радиошколы, где я также вновь увидела Марека, единственного из моей группы, остававшегося в этом городе. Затем мы с Мишей отправились в Ленинград, а оттуда пароходом за пять дней добрались до Лондона. На второй день плавания в зале ресторана были надежно закреплены все цветочные горшки: начинался шторм. Нам с сынишкой следовало бы точно так же поступить с Мишиным ночным горшком. Проклятая посудина, словно заводная, моталась из одного угла кабины в другой, пока не разлетелась на куски: Впрочем, я слишком страдала от морской болезни, чтобы беспокоиться об этом.

Мои родители встречали нас в лондонском порту; с отцом, братом и сестрами я не виделась пять лет. Теперь все они были вместе со мной, и сразу же между нами установились прежние сердечные отношения. Рената, моя самая младшая сестренка, в свои двенадцать лет уже казалась настоящей коммунисткой. Сабина, которой уже исполнилось семнадцать, в отличие от нас выглядела кроткой. Она одна из всех нас унаследовала мамину красоту, в то время как мне в этом смысле особенно не повезло. Бывшая Рева в двадцатитрехлетнем возрасте была честолюбивой умницей, преисполненной сознания долга. Бригитта, которая была моложе меня на три года, получила в Швейцарии степень доктора исторических наук и, как всегда, с величайшим прилежанием и энтузиазмом относилась к своей работе. Юрген с женой и ребенком также жили теперь в Лондоне.

Итак, вот она, моя теперешняя «родина». По сравнению с виллой на Шлахтензее с множеством комнат и большим спускающимся к озеру садом три не бог весть какие комнаты родителей в северо-западном районе Лондона выглядели убого. Разумеется, все мы тосковали по дому, в котором выросли, и по привычному ландшафту, но мои родные не переоценивали материальные блага. Впрочем, и эта лондонская квартира приобрела особую атмосферу благодаря отцовской научной работе: на его письменном столе навалом лежали тысячи белых листов бумаги, исписанные папиным мелким ровным почерком.

На стенах, свободных от отцовских книжных полок, висели мамины картины и рисунки, небезынтересные с художественной точки зрения. Каждое воскресенье собиралась вся семья, увеличившаяся за счет зятьев и внуков. Иногда за обеденным столом собиралось двенадцать человек. Мама кулинарничала, хотя по-прежнему не бросала свою живопись, и кухня своим богемным беспорядком напоминала ее студию в доме на Шлахтензее.

Будущие мужья моих сестер, вероятно, не сразу привыкли к нашим воскресным трапезам. Чужак-зять наталкивался на тесно сплоченный семейный клан, который вдруг расступался, принимая его в свои ряды. Шутки и остроты носились в воздухе как стрелы. Быть может, и зять хотел изречь что-нибудь остроумное и таким образом добиться признания. Но куда там! Разве были у бедняги шансы вставить хоть словечко при таких бешеных темпах? Пока он еще смеялся над последним каламбуром, остальные уже слушали отцовские умные слова, вокруг которых завязывался оживленный спор. Его также наверняка потрясала непочтительность этих шестерых детей к своей матери, пока до него не доходило, что непочтительность эта была любовной и уважительной. Только мама пыталась предложить зятю нормальную застольную беседу. Мы же считали, что новичок быстрее всего научится плавать, если бесцеремонно бросить его в водоворот семейного общения. Вскоре он привыкал к этому, и все мы прекрасно ладили с новыми родственниками; так дело обстоит и сейчас. Только от Ревы с ее супругом мы отдалились. Стремление обоих занять положение в буржуазном обществе затемнило их прогрессивные взгляды и отравило отношения с нами. Что же касается остальных, то все мы очень дружны.

К семейному кругу, как всегда и везде, принадлежала также Олло (Ольга Мут). Олло — это не псевдоним: я называла ее так с тех пор, как мне исполнилось три года. После рождения Бригитты она появилась в нашем доме в качестве няни, и скоро без нее уже никто не мог обойтись. Мама, счастливая в браке с моим отцом, была жизнерадостной красавицей, имевшей уйму интересов и широкий круг знакомств. Когда с детьми приключалось что-нибудь серьезное, мама нежно и самоотверженно заботилась о них; при столь большом потомстве у нее хватало и мелких повседневных забот, но всеми практическими бытовыми делами ведала Олло. Она мыла, одевала и кормила малышей, следила за тем, чтобы старшие не опаздывали в школу, выхаживала нас во время болезней, бинтовала разбитые коленки, улаживала ссоры, пела своим прелестным голосом детские песенки, шила и вязала нам одежки. Родители ее умерли, когда она была еще ребенком. Отец был матросом в кайзеровском флоте, и Олло приняли в приют для сирот — детей военных, где она и выросла. Приют этот находился в Прецше. Олло не вышла замуж, и главный смысл и содержание ее жизни составляли мы, шестеро детей. Больше всего на свете ей хотелось бы не делить нас ни с кем. С мамой она, бывало, ссорилась, укладывала свои вещи и уезжала. Нам отчаянно не хватало налаженного распорядка нашей жизни и твердой руки Олло, пока в один прекрасный день она не появлялась снова: «Не могу без ребятишек!»

Когда к власти пришел гитлеровский фашизм и на Шлахтензее начались обыски, она держалась мужественно и сохранила верность нашей семье. Наши родители эмигрировали. Олло не могла примириться с мыслью о разлуке и последовала за ними. Так что в Англии я вновь встретилась с нею. В политическом отношении она, будучи теоретически совершенно не подкованной, разделяла наши взгляды.

Когда я рассказала родным, что ожидаю второго ребенка, они все пришли в восторг. Лгать не было необходимости, поскольку каждый считал отцом ребенка Рольфа. Только Юргену я рассказала правду: он нашел меня «просто невозможной», но это никоим образом не оттолкнуло его от меня.

Из детей дома оставалась лишь Рената, самая младшая. Олло, хотя она была глубоко привязана к Рени, сочла, что ее миссия в доме нашей матери выполнена, и попросила меня взять ее с собой в Польшу, она заранее безмерно радовалась моему будущему ребенку. Рольф и я охотно приняли ее предложение.

В год нашего прибытия в Варшаву умер Пилсудский, который в 1926 году установил в Польше архиреакционную диктатуру. После его смерти мало что изменилось. Правительство оставалось антисоветским, коммунистическая партия была запрещена или находилась на полулегальном положении, Пилсудский заключил в свое время договор, направленный против Советского Союза. Экономика находилась в плачевном состоянии.

Если я подробно останавливаюсь на опасностях, грозивших нам в той стране, то делаю это не для того, чтобы порисоваться, и не из любви к драматическим эффектам. Само собой подразумевалось, что мы должны по возможности скорее сориентироваться и действовать с учетом этих опасностей.

Окажись наша деятельность в качестве разведчиков раскрытой, и нас ожидала бы выдача гитлеровской Германии, то есть нечто худшее, нежели просто суровый приговор. В том же году, когда мы приехали в Польшу, гестапо добилось от бразильского правительства выдачи товарища Ольги Бенарио-Престес. Во время многочисленных обысков на Шлахтензее после 1933 года неоднократно спрашивали насчет меня, присовокупляя к этим вопросам угрозу: «Мы до нее еще доберемся».

Задания, полученные от Центра, когда мы уезжали в Польшу, не требовали многого, так что у нас было время осмотреться в чужой стране, получить разрешение на пребывание в ней, подыскать работу, обеспечивающую легальный статус, собрать передатчик и наладить связь с Советским Союзом.

Последнее казалось нам самым простым.

Получить вид на жительство и работу было в те времена очень сложно, так как во многие страны мира хлынули эмигранты из нацистского рейха, и Польша практически закрыла для них свои границы.

Мы начали с поисков хороших знакомых, по возможности коллег Рольфа по профессии. Первыми оказались Зиркусы, состоятельная и прогрессивно настроенная чета архитекторов. Они по-товарищески поддержали нас, даже не подозревая, как важна была нам эта помощь. Мне особенно запомнилась фрау Зиркус, женщина умная и оригинальная.

Несколько лет назад я случайно услышала о них. После 1945 года Зиркусы сыграли большую роль в деле восстановления Варшавы.

На тот случай, если нам удастся остаться в стране, Зиркус сосватал Рольфу партнера-архитектора. Из Польши нас не выставили, но каждый раз выдавали визу только на десять дней. Мы решили не трепать себе из-за этого нервы, а начать нормальную жизнь, то есть найти подходящее жилье и смонтировать передатчик.

27 февраля 1936 года мы въехали в дом на две семьи в варшавском предместье Анин. Верхний этаж в летние месяцы занимала пожилая супружеская пара. Муж был армейским капитаном, что нам не очень подходило.

И вот я впервые одна собрала свой передатчик, с тревогой думая, удастся ли мне наладить связь. Устанавливать контакт с кем-либо из официальных советских представителей нам было запрещено. Вспомнив, как действовал Эрнст, я поместила передатчик в пустой патефонный ящик.

В памяти живо встает та ночь, когда впервые в этой квартире я при тусклом свете вновь взялась за ключ, нижней частью которого служила все та же старая добрая китайская линейка с выведенным на ней чудесным изречением. Эта вещица путешествовала со мной по белому свету, а сейчас используется для вычеркивания длиннот — надеюсь, всех! — в моей рукописи.

Я посылала вызов в течение двух минут, настроила приемник, и — о блаженное чувство облегчения! — сразу же пришел ответ. Я настолько обрадовалась, что, подтверждая получение ответа, поспешила и напутала: прежде со мною такого никогда не случалось.

Само собой разумеется, как только мы оказались в Польше, я заинтересовалась ее экономикой и политикой. Я сочла бы неестественным нежелание поближе познакомиться со страной, где я жила, не говоря уже о том, что такое знакомство было важно для нашей работы. Кроме того, не заинтересуйся я всем этим, мне было бы просто скучно. Я изучала польский язык и позабыла свой китайский, доставшийся мне так нелегко. Еще в Мукдене и Шанхае меня поразило, как много можно узнать от отдельных людей, если не пренебрегать таким источником информации, да и основательное изучение различных газет позволяло сделать интересные выводы. Впрочем, на первых порах мы почти не понимали польскую прессу.

Лиха беда начало! В нашем распоряжении были подходящий для работы дом, хорошая радиосвязь с Центром и сосватанный нам Зиркусом архитектор, который при условии внесения небольшой суммы был готов взять Рольфа в партнеры. Естественно, он тоже ничего не знал о том, чем мы занимались. Но оставалась одна трудная проблема: у нас по-прежнему не было постоянного вида на жительство. Вновь и вновь нам приходилось обивать пороги, просить, доказывать, сносить издевательское обращение, вежливо и терпеливо вымаливать продление срока визы.

Из письма родителям:

«…Годичной визы еще нет. Снова мы получили лишь временную. Рольф должен почти ежедневно наведываться в управление по выдаче виз и уже обзавелся прекрасными связями, например послал туда в качестве поручителя нашего знакомца Зиркуса. Все твердят нам, как это трудно, а без визы Рольф не может как следует работать».

Четыре недели спустя:

«…Наше дело — в который раз — должно решиться на днях. Рольф наверняка раз сорок, я не преувеличиваю, побывал во всех мыслимых инстанциях».

Рольф в этой ситуации вел себя замечательно. Не знаю, смогла ли бы я держаться так спокойно и умно, имея дело с полуфашистскими властями.

Так или иначе, промаявшись несколько месяцев, мы наконец получили визу сроком на год. Таким образом, Рольф успешно решил две стоявшие перед нами трудные задачи: получение визы и обретение легального статуса.

Кроме меня, в Польшу отправился еще болгарский товарищ, которого я встречала в Москве. Он обосновался в Катовице или Познани и должен был установить связи в Силезии, а также создать в самой стране разведывательную группу. Его жена и дети остались в Москве, и он с трудом обживался в Польше. Я встречалась с ним раз в месяц, должна была помогать ему советами и передавать его донесения в Центр. Его работа тогда только начиналась, подробностей я сейчас уже не помню.

О другом контакте, который мне было приказано установить, как только мы устроимся, я дока еще почти ничего не знала.

Я и сама нелегко привыкала к новой обстановке. Из письма домой: «…Варшава нам нравится, но по сравнению с Китаем Европа скучна».

Я жила оторванная от всего, что в течение пяти лет занимало все мои мысли и чувства, а полноценной замены не было. С Рольфом мы жили как два товарища, ни разу не поссорились, у нас был наш сын и общие интересы, но я чувствовала себя подавленной, а Рольфу наверняка приходилось еще тяжелее.

Незадолго до рождения ребенка мне пришлось поехать в Краков, чтобы увидеться с болгарским товарищем. Краков — прекрасный город, и меня всегда радовали такие поездки. Я посещала замок, церкви и… магазины тканей. Однако я быстро уставала. Мне не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в маленький нетопленый номер на третьем этаже гостиницы. Я пыталась справиться с плохим настроением и думала, как жаль, что рождения моего ребенка не ожидают с радостью два человека. Из моего номера я могла видеть дом напротив. Какой-то мужчина стоял у окна, повернувшись в профиль. Внезапно в его объятия скользнула девушка… Счастливые!

27 апреля 1936 года в клинике «Опека» по адресу: Варшава, Хмельна, 35, родилась моя Янина. Это был здоровый, прелестный ребенок. 1 мая, когда Нине исполнилось четыре дня и ее принесли ко мне в комнату для кормления, с улицы внезапно донеслась музыка. «Интернационал»! Незаконная демонстрация! Я встала и с ребенком на руках подбежала к окну.

Вдруг на плечо мне легла чья-то рука. Это была главврач, доктор Украинчик. Она посмотрела вниз, на улицу, и тихо сказала: «Там мои дочери».

В последующие годы я иногда спрашивала себя, не нашли ли ее девочки свой конец в Варшавском гетто?

Рождение Нины обошлось благополучно. В день очередного выхода в эфир я смогла покинуть клинику и добавила к своей ночной радиограмме короткое известие о том, что у меня родилась дочка.

Из письма родителям, 14 мая 1936 года

«…Вы просто не можете себе представить, какое это блаженство: вернуться из города и увидеть в лесу перед домом детскую колясочку…

…Миша в восторге от сестренки и радуется, когда я с ним. Сегодня я ему говорю: «Ладно, давай полентяйничаем». А он: «Что такое лентяй, я знаю, но при чем здесь чай?» Олло — чудесная помощница и без ума от Янины.

Рольф по горло занят конкурсной работой, которую он делает для другого архитектора. Так что славы тут не предвидится, но, во всяком случае, будут какие-то деньги».

Присутствие Олло избавило меня от огромного нервного напряжения. Как часто во время моей работы в Китае жила я в тревоге и волнении за Мишу, а ведь теперь у меня на руках было двое. Однако на этот раз вспыхнул конфликт, масштабов которого я тогда еще не сознавала.

Вот что писала я родителям:

Май 1936 года

«…Миша привык исключительно ко мне и ни в какую не желает признавать Олло. Нередко он предлагает ей вернуться назад, в Лондон, так как теперь Олло часто возится с ним вместо меня. Он ревет, грубит, но моментально начинает сиять, как только я вхожу в комнату. Дело дошло до того, что Олло в конце концов ударилась в слезы. Еще бы: она нарадоваться не могла на этого ребенка, а сейчас не может завоевать его любовь».

Как выяснилось, в Польше свидетельство о рождении выдается только крещеным детям, так что пришлось нам с Яниной отправиться в церковь. Юргена, навестившего нас в июле 1936 года, я упросила быть крестным отцом, а крестной матерью стала Олло. Мы смеялись до упаду, когда обнаружили, что в церкви переврали профессию Юргена: вместо «статистик» написали «статист».

В день моего возвращения с Яниной из клиники домой нас ожидала еще одна большая радость. В гости к нам приехал Вальтер из Шанхая. У него был отпуск, который он проводил в Европе, и несколько дней Вальтер прожил у нас. Я не расспрашивала его о подробностях работы, да и он не задавал мне вопросов. Мы говорили о политическом положении в Шанхае и Польше, он рассказывал о знакомых. Приятная была встреча. После этого я его больше не видела.

В случае со вторым «контактом», установленным мною по поручению Центра (это было еще до рождения Янины), речь шла о группе товарищей в Данциге. Я несколько раз ездила к ним, а зимой 1936 года получила задание на несколько месяцев перебраться в Данциг, чтобы лучше помогать группе. Сообщения от группы Центру и наоборот я передавала и раньше.

В конце 1936 года Данциг официально еще был «вольным городом».

Практически, однако, эта «вольность» весьма отличалась от теоретической. Здесь, на крошечном пространстве, нацисты повторили все учиненное ими в Германии. «Приобщение» Данцига к господствующей идеологии в качестве прелюдии к кампании под девизом «Домой, в рейх» входило в военные планы Гитлера, и обстановка в польском коридоре была особенно опасна для Советского Союза. Это «приобщение» претворялось в жизнь с методичностью и варварской жестокостью.

Данцигский сенат возглавлял нацист Грайзер, подчиненный нацистскому гауляйтеру Форстеру. Представителям нескольких партий в данцигском фолькстаге — Немецкой национальной и партии Центра — сначала заткнули рот, а потом окончательно прижали к ногтю и упрятали за решетку. КПГ была запрещена еще в 1934 году, и сотни коммунистов томились в тюрьмах; в 1936 году запретили Социалистическую партию Германии (СПГ), и в 1937 ликвидировали партию Центра. На общественных зданиях появились флаги со свастикой, в учреждениях красовались портреты Гитлера, поляков терроризировали, евреев запугивали, преследовали, арестовывали, если они не проявляли готовности «добровольно» покинуть Данциг. Перед тем как сесть на скамейку в чудесном парке Олива или войти в магазин, я должна была убедиться, что поблизости нет надписи, запрещающей мне это. Некое кафе в Лангфуре поставило дело на особо солидную основу, вывесив объявление: «Здесь не желают видеть евреев, поляков и собак».

Польское правительство, которое, согласно конституции, тоже имело право голоса в Данциге, мало что делало для защиты польского меньшинства, в то время как польские почтовые служащие, железнодорожники, учителя и рабочие боролись в этом городе за свои права и не сдавались, несмотря на нацистские преследования.

Лига Наций, когда в нее поступили жалобы в связи с неслыханными посягательствами нацистов на данцигскую конституцию, сочла «целесообразным не вмешиваться во внутренние дела Данцига». Руки у Гитлера оказались развязанными окончательно. СС, СА, полиция и союзы бывших фронтовиков систематически готовились к предстоящей войне. Немецкие и польские коммунисты действовали в подполье, оказывая активное сопротивление. Мало кто из них остался в живых.

В 1949 году, к моменту основания ГДР, были живы лишь примерно 65 немецких коммунистов из Данцига; они обитали главным образом в наших старых городах на побережье: Ростоке, Грейфсвальде, Штральзунде и Гревесмюлене.

Само собой разумеется, у меня была связь только с нашей группой в составе приблизительно шести человек. Все они были рабочие и проживали в Данциге. Члены группы собирали разведывательные сведения и готовились к практической борьбе против нацистов. На данцигской верфи строились подлодки, и из Данцига же военные грузы отправлялись в Испанию. Промышленные предприятия работали на фашистов. Тут было важно сунуть хоть какую-нибудь палку в колеса. В то время работа только начиналась. Мне известна лишь одна успешная акция на небольшом объекте, где удалось устроить пожар.

Руководитель группы был членом Коммунистического союза молодежи. Этот человек, лет тридцати с небольшим, с тонкими чертами лица, карими глазами и каштановыми волосами, уже давно страдал туберкулезом и в описываемое время жил с женой и дочерью в садовом поселке, где семья занимала скромный домишко. Кроме него, я встречалась еще с супругами, тоже членами КСМГ. Его я запомнила, ибо он спасовал перед трудностями. Вернее, его жена испугалась все усложнявшейся обстановки в Данциге. Она настаивала, чтобы муж бросил нелегальную работу. Оказавшись не в состоянии уладить этот конфликт в собственной семье, он попросил разрешения выйти из группы. Личных встреч с другими членами организации у меня не было.

В Данциге я должна была помогать группе советами и обеспечивать ей радиосвязь. В январе Рольф отправился в Данциг, чтобы снять там жилье. Официально жилье нанималось для целой семьи, ибо из-за передатчика нам нужен был отдельный дом. Сам он, однако, собирался остаться в своей варшавской архитектурной фирме, чтобы не потерять легального положения.

В начале 1937 года я писала Юргену из Данцига:

«Мы нашли прелестный домик. Очень удобно расположен, восхитительно выстроен, с большим садом вокруг и в 15 минутах езды на автобусе от Данцига. Адрес теперь у нас такой: Данциг-Олива, ул. Гумбольдта, 7».

Странно, что у меня сохранилось упоминание именно об этом адресе, так как спустя всего неделю наше местожительство изменилось. Стоило нам приступить к опробованию аппаратуры на новом месте, как выяснилось, что сильный гул глушит и передачу и прием. Оказалось, что поблизости находится электростанция. Я должна была бы подумать об этом перед переездом. Новый дом найти оказалось очень трудно, и я въехала в жилой дом-новостройку в том же городском районе Олива.

По сравнению с другими трудностями, ожидавшими нас в Данциге, это были мелочи. Однако каждый, кому приходилось переезжать, может представить себе, что означало перебраться с семьей — Янине было девять месяцев, а Мише шесть лет — из Варшавы в Данциг, подыскать дом, устроиться в нем и, когда все мытарства были позади, вновь искать жилье, укладывать пожитки и снова переезжать. Неудобно получилось также с домовладельцем. Мы никоим образом не хотели привлекать к себе внимание, радовались, что он заключил с нами подходящий договор об аренде, — и вот спустя неделю мы объявили, что отказываемся от дома! Чем, скажите на милость, могли мы это объяснить? Мы ведь оставались в городе и к тому же теряли квартирную плату, внесенную авансом за несколько недель. Договорились, что Рольф свалит все на свою капризную жену, которая, видите ли, вдруг решила, что с домом слишком много возни и лучше снять квартиру. После этого Рольф вернулся в Варшаву, а я устроилась с Олло и детьми в новом жилище, собрала свой «патефон»-передатчик и начала выходить на связь дважды в неделю.

Нам досталась солнечная квартира, где в большой комнате было окно с двойными рамами, между которыми оставалось широкое пустое пространство — для цветов. Мы же вместо горшков с цветами задвигали туда коляску с Яниной. Там она часами спала или играла. Миша встретил в Данциге свое шестилетие, и мы отпраздновали этот знаменательный день первым в его жизни посещением театра: помню, давали «Госпожу Метелицу».

Я постаралась выяснить что-нибудь о других жильцах. Этажом выше жил какой-то чинуша из нацистской партии. Его жена, пропадавшая от скуки, почему-то любила именно со мной болтать о том о сем — в частности, и о том, кто живет в доме, интересовалась жильцами.

Однажды ночью я расшифровала только что принятое сообщение и решила, что получила радиограмму, адресованную кому-то другому. Разве не могло такого случиться? Но как раз эта радиограмма начиналась с личного обращения «Дорогая Соня» и гласила (цитирую по памяти): «Народный Комиссариат обороны постановил наградить Вас орденом Красного Знамени. Сердечно поздравляем Вас и желаем дальнейших успехов в работе. Директор».

Я считала, что этим боевым орденом награждают за особое мужество, проявленное во время революции или гражданской войны на фронте, и не могла понять, почему наградили меня. Потом на смену смущению пришло чувство радости, смешанное с тревогой, вызванной мыслью, а не переоценивают ли мою скромную особу.

Утром, выйдя за покупками, встретилась с супругой нациста. Ее муж был в командировке. Мы поболтали о холодной погоде и — неисчерпаемая тема — перешли на милых соседей. Между прочим она спросила меня: «Ваш радиоприемник тоже так часто барахлит? Прошлой ночью опять ничего не было слышно!»

«Я ничего такого не заметила, — ответила я. — А в каком часу это было?» Соседка назвала время. «Ну, так поздно я никогда не слушаю радио. В этот час я давно уже сплю».

«Мой муж говорит, кто-то тайком работает с передатчиком где-то совсем недалеко от нас. Он позаботится, чтобы в пятницу оцепили и обыскали наш квартал. К тому времени он как раз вернется», — продолжала дама.

До пятницы еще оставалось время на один сеанс связи. Я выяснила ситуацию. Мужа соседки, судя по всему, действительно не было дома. С точностью до секунды я высчитала, как быстро мне удастся спрятать патефон и сжечь бумагу. Впрочем, что толку? Помехи от моего передатчика все равно выдали бы меня с головой.

Время сеанса приближалось. У нациста наверху темно. Дом не был оцеплен. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: вероятнее всего, запеленговали и оцепили бы квартал, а не отдельный дом. Прием был отчетливый, так что времени ушло мало. Я сообщила, что по такой-то причине не смогу больше вести передачи, но что в четверг или субботу еще готова к сеансу связи. На следующий день я отнесла «патефон»-передатчик к одному товарищу из нашей группы.

Сейчас мне кажется, что я тогда допустила ошибку и действовала в Данциге весьма легкомысленно. До переезда, как бы трудно ни было найти квартиру, я должна была сообразить, что при политическом положении в городе в новых жилых кварталах селятся, главным образом, нацисты.

Кроме того, если уж меня угораздило выбрать этот район, передачи нужно было бы вести поздно ночью, когда никто уже не слушает радио. И почему мне в сложившихся обстоятельствах понадобилось еще раз радировать из собственной квартиры? Разумеется, я не хотела ставить под удар других. Но разве не было бы правильнее немедленно доставить аппаратуру к кому-нибудь из нашей группы, позаботиться об антенне и там провести этот сеанс? Мне нужно было бы сделать только одно: не допустить, чтобы меня выследили по пути к этому товарищу. Я могла бы также вернуться в Варшаву и в дальнейшем радировать оттуда. Ведь один раз я уже провезла передатчик в Данциг через польскую границу. Правда, контроль существовал, но он был менее опасен, чем то, что делала я, а, кроме того, мне так и так когда-нибудь пришлось бы везти с собой аппаратуру назад, в Польшу. Вероятнее всего, мне просто не хотелось покидать Данциг без разрешения Центра.

В то время я не предавалась подобным размышлениям и считала, что делаю все наилучшим образом. Мои теперешние осторожность и опыт здорово помогли бы мне в тогдашней работе, но зато сегодня, увы, у меня уже далеко не те нервы, что прежде, и не та быстрота реакции.

Ответ Центра пришел в четверг и был повторен несколько раз подряд, так что я ничего не передавала и даже не смогла подтвердить прием. Центр приказал мне вернуться в Польшу.

Я снова разметала свое домашнее гнездо.

В Данциге я пробыла примерно четыре месяца. Вернувшись в марте 1937 года в Польшу, мы поселились в другом предместье, в сорока минутах езды на автобусе от Варшавы, по адресу: почтовое отделение Сколимов, вилла «Йоаська». Это был дом в лесу на две семьи с садом, причем верхний этаж пустовал.

Здесь, по-моему, это было в мае, я получила из Центра известие, что некий товарищ будет ждать меня в Варшаве на главной улице Новы Свят в такое-то время на таком-то углу. Никаких внешних условных примет не нужно.

Как всегда, я была на месте минута в минуту. Никогда не приходила я на встречу с хотя бы крохотным опозданием. По моему убеждению, пунктуальность — одно из необходимых условий нелегальной работы.

Некоторое время я прогуливалась взад и вперед, а потом… потом с трудом удержалась от того, чтобы радостно поздороваться с подходившим ко мне человеком. Еще бы, ведь это был товарищ Андрей, мой начальник! Он приехал, чтобы на месте проверить нашу работу. Прекрасный метод, к которому следовало бы прибегать почаще.

Товарищ Андрей провел в Варшаве несколько дней. Ему понравилось наше жилье и то, как мы устроились. Он сказал, что теперь понимает, почему меблировка обошлась, нам так дешево. Не зная, как долго разрешат нам оставаться в Польше, мы приобрели мебель не в магазине, а в столярной мастерской, так сказать, в виде полуфабриката, и Рольф сам покрасил ее в прелестные тона.

Визит Андрея я восприняла как приезд друга. Чуть не лопаясь от гордости, показала ему Янину и на этот раз сказала, что отец девочки — Эрнст.

Мы обсудили мою работу и вместе съездили в Данциг. Во время поездки товарищ Андрей выразил желание поговорить со мной не только как начальник, но и как друг и просил меня относиться к нему именно как к другу. Ему кажется, что я уже не излучаю ту веселость, которая отличала меня в московской школе и так всем нравилась. Переживаю ли я разлуку с Эрнстом и как обстоят у меня дела с Рольфом? Я отвечала, что очень ценю Эрнста и все еще тоскую по нему, но вернуться к нему… нет, этого мне, пожалуй, не хочется. Кроме того, я рассказала ему о наших с Рольфом отношениях. С таким человеком, как Андрей, можно было говорить на подобные темы. Я добавила, что все у меня обстоит не так уж плохо. Просто мне в этом отношении не везет, как и всем прочим жизнерадостным людям, в отличие от людей тихих и спокойных: стоит им хоть чуточку приуныть, и это моментально всем бросается в глаза.

Он засмеялся, взял мои руки в свои и сказал: «Соня, Соня». Затем одобрительно отозвался о моей работе и сообщил, что Директор тоже доволен мною.

Я же постаралась дать ему понять, насколько неумелой я чувствую себя в профессиональном отношении, как трудно мне следить за новшествами в радиоделе и как мне хотелось бы еще поучиться в Советском Союзе.

К моему изумлению, Андрей согласился. Я на несколько месяцев поеду в СССР, а затем вернусь в Польшу.

На такие вот случаи пребывание с нами Олло было двойным благом: Миша и Нина на время моего отсутствия останутся в надежных руках.

Товарищ Андрей хотел, чтобы я радировала в Центр о сроке его возвращения. Сообщение было совсем коротенькое. В Варшаве я, кажется, работала со сдвоенными батареями на 220 вольт. Когда я в тот вечер налаживала передатчик, Рольф был в комнате. Теперь уж не припомню, что во что я воткнула, но только получила такой удар электрическим током, что громко закричала и никак не могла оторвать руку от контактов. Рольф, сразу же выключивший ток, побелел как полотно. Пахло горелым, большой и указательный пальцы были обожжены до черноты. В конце концов я подготовила аппаратуру, но та злополучная ночь была как заколдованная. В приемнике что-то без конца гудело, шуршало и трещало, я но понимала партнера, он никак не мог принять мое сообщение. А ведь мне надо было передать всего-навсего не то сорок, не то пятьдесят групп знаков. Я промучилась несколько часов, но без толку. Можно себе представить, как стыдно и неприятно было мне на следующий день рассказывать о случившемся товарищу Андрею. Он сердито спросил, что произошло бы, касайся дело по-настоящему важного сообщения.

В ближайшую ночь мне, хотя и не без труда, удалось протолкнуть злосчастную радиограмму.

Перед тем как проститься со мною, Андрей сказал, что, как писали газеты, пятна на солнце вызвали помехи в атмосфере, а это повсюду отразилось на работе радиоаппаратуры.

В июне 1937 года мне предстояло отправиться в Москву. Олло с детьми мы отправили к родителям Рольфа на туристскую базу близ границы. Они сняли там для жилья соседний дом. Когда я думала о свекрови и ее мнимой внучке Янине, все это представлялось мне столь отвратительным обманом, что я уже не находила в себе сил молчать. Рольф, однако, просил меня не доставлять его матери новых огорчений в эти и без того трудные гитлеровские времена.

Письма свидетельствуют, что я тогда уехала в Лондон, где и получила советскую визу, проставленную то ли в чужом паспорте, то ли на вкладыше в паспорт.

В Советском Союзе я пробыла три месяца.

Поскольку год спустя, летом 1938 года, перед тем, как меня послали в новую страну, мне пришлось вновь провести в Москве примерно столько же времени, нелегко отделить события, происшедшие в ходе этих двух визитов. Буду поэтому излагать их не в хронологическом порядке, а как придется. Как-то вскоре после приезда в Москву мне пришлось довольно долго ждать Андрея в доме на Арбате. Там я встретила немецкого товарища, которого Андрей тоже вызвал к себе. Беседовали мы друг с другом сдержанно, как принято среди нелегалов, но я тем не менее узнала, что этот человек был мужем моей бывшей соседки по комнате, Герты. Я встретилась с ним еще и на сей раз узнала всю его историю. Его и Герту послали для совместной работы за океан, в одну из колоний. На пароходе Герта по уши влюбилась в какого-то сержанта английской полиции, объявила, что не может без него жить, и пыталась покончить самоубийством. При таких обстоятельствах ее мужу оставалось только одно: вернуться назад.

Да, в нашей работе бывали и такие вот, казалось бы, немыслимые коллизии, отдающие дешевой бульварщиной.

Как только я приехала, Андрей немедленно послал меня на отдых в Алупку, на Черноморском побережье. Карлош теперь работал непосредственно с Андреем; он также улаживал все формальности с отъездом иностранных сотрудников, и именно он доставил меня на вокзал. Был Карлош человеком спокойным и скромным, не переоценивал своих способностей, но нельзя было не чувствовать, какой это надежный старый большевик.

Четыре недели я пробыла в одном из алупкинских санаториев. В спальне нас было двадцать женщин. Там я познакомилась со многими милыми советскими женщинами. Из Алупки я проехала к писательнице Берте Ласк, которая жила то ли в Севастополе, то ли в Ялте. Ее муж там работал врачом. В период с 1924 по 1928 год мне вместе с Габо Левином и Гейнцем Альтманом нередко доводилось бывать в ее квартире в Берлине-Лихтерфельде. Берта рассказала мне, что ее старший сын Лютц, а также Габо с женой Хертой — и ее я знала по Берлину — живут в Москве. В Коммунистическом союзе молодежи Германии Гейнц Альтман и Габо относились к числу моих лучших друзей. С неизменно веселым Габо я, в свои восемнадцать лет, однажды целую неделю странствовала по Рюгену. В 1924 году он на мое скудное ученическое жалованье купил мне где-то парабеллум. В Грюневальде Габо и его друг Гейнц Альтман учили меня стрелять. Когда нацисты принялись за обыски, оружие было спрятано под стропилами на чердаке нашего большого дома.

Габо очень обрадовался, увидев меня в Москве, так как слышал от кого-то, что я, судя по моим письмам из Китая, безнадежно обуржуазилась и потеряна для общего дела.

В тот год Херта и Габо возились со своим крошечным сынишкой. Этот сынишка давно уже сам стал папой и является партийным деятелем.

Но возвращении из Алупки я сначала жила в Москве в гостинице. Среди навещавших меня там товарищей был Бруно Кюн. Я знала его по КСМГ; в Москве я его случайно встретила на улице. Его рыжеватая шевелюра, веснушчатое лицо и удивительные синие глаза выделяли его из толпы. В Берлине мы встречались на собраниях, демонстрациях и во время воскресных загородных поездок, но до более близкого знакомства дело не дошло. Но какая радость встретиться на московской улице с товарищем-комсомольцем, о котором было известно, что он был в лапах нацистов. Бруно вырвался на свободу и участвовал в гражданской войне в Испании в качестве комиссара Первого партизанского батальона. Мы без устали говорили об Испании, о положении в Германии и о работе с детьми, которая его всегда особенно интересовала.

В 1941 году Бруно сражался в фашистском тылу и там погиб.

Когда я однажды проходила по коридору дома на Арбате, из какой-то комнаты вышел молодой солдат, и в приоткрытую дверь я увидела сидящего за письменным столом Пауля из Шанхая! Несказанно обрадовавшись этой встрече, я ворвалась в комнату и обняла его — потрясающее нарушение обычаев этого строгого учреждения. Судя по форме, Пауль был в высоком офицерском звании. Он обрадовался не меньше, чем я, пригласил меня в гости в тот же вечер.

Вскоре после возвращения из Алупки Андрей сообщил, что мне будет вручен орден Красного Знамени. Я надела свой лучший серый костюм, до блеска начистила туфли, необычайно долго расчесывала волосы и, уже не помню где, села в открытый грузовик с советскими военнослужащими. Мы сидели на необструганных скамьях без спинок и глотали пыль. Ветер превратил мои тщательно причесанные волосы в спутанную гриву. В Кремле мы проследовали мимо часовых, миновали множество коридоров и очутились в небольшом зале. После нескольких минут ожидания вошел пожилой седой человек. Это был Калинин. Для меня было особенно большой радостью получить орден из его рук. Я много читала об этом человеке и глубоко чтила его. До революции Калинин четырнадцать раз сидел в тюрьме. Позднее он стал первым Председателем Центрального Исполнительного Комитета Советского Союза. Хотя процедура вручения орденов наверняка была для него чем-то привычным, он вносил в нее трогательную теплоту и сердечность. Нас вызывали в алфавитном порядке. Калинин долго и крепко пожимал мне руку, и столь же долго аплодировали красноармейцы — вероятно, потому, что среди них я была единственной женщиной. Еще и сейчас я живо помню доброту Калинина, выражение его лица.

Мой орден был за номером 944. Орденских планок тогда еще не существовало. Чтобы прикрепить орден, мне пришлось просверлить в лацкане жакета дырочку и навинтить на штифт двухсантиметровую плоскую гайку.

В тот же день я встретила Фриду Рубинер. Наше знакомство началось еще в Германии. Она была старой революционеркой и замечательным пропагандистом теории марксизма. Фрида лично знала Ленина и перевела на немецкий некоторые из его работ. Увидев орден, она заключила меня в объятия. Свою награду я носила только один день. Когда я вновь уехала за границу, орден остался в СССР.

В Москве я вновь встретилась с Эрихом Куником, товарищем, который оказал на меня известное влияние в 1924—1928 годах, когда я делала свои первые шаги в рабочем движении. В Берлине он работал в Центральном Комитете и, должно быть, жил в Берлине-Целендорфе, поскольку был мне знаком по партработе в 10-м районе. Эрих был умницей, обладал весьма симпатичной внешностью, любил и понимал молодежь. Я бывала в его московской квартире, где он жил с женой и сыном. С ним я моментально почувствовала себя так же хорошо и свободно, как в Германии.

В Польше я попробовала написать… роман — в нарушение всех правил нелегальной работы. С тех пор как мне исполнилось четырнадцать, меня не оставляла мысль стать писательницей. В дни детства и ранней юности множество своих «произведений» сложила я в ящики письменного стола.

На мысль написать роман, о котором я веду речь сейчас, натолкнули меня события и переживания, связанные с Францем. Сюжет был такой: русская белоэмигрантка знакомится в Шанхае с немцем. Она влюбляется в него и становится его женой, не зная, что он — активный коммунист, работающий в подполье. Об этом она узнает только на пути якобы в Европу. В дороге муж открывает ей правду и говорит, что они останутся в Советском Союзе. Женщину пугает неведомое, быть может, страшное будущее. Однако все увиденное и пережитое в СССР плюс влияние супруга превращают ее в другого человека. К концу книги она уже коммунистка.

Рукопись я, мучаясь угрызениями совести, привезла с собой в Москву. Ни писание романа, ни его перевозка не отвечали принципам нелегальности. Но уж очень мне хотелось заинтересовать своим опусом какое-нибудь издательство.

11 октября 1937 года, после отъезда из Советского Союза, я писала обо всей этой истории Юргену:

«Рукопись мою постигла самая печальная судьба. Ее читали шесть человек, пятеро пришли к выводу, что сам материал очень интересен, но многое написано шероховато, а самое главное — надо решительно изменить конец, приведя его в соответствие с теперешними условиями.

Женщина, видите ли, не может проникнуться взглядами мужа, а, напротив, должна стать причиной его гибели!

После основательной переработки есть возможность опубликовать роман. Это решение было принято незадолго до отъезда, а на переделку потребовалось бы три месяца. Шестым из читателей был Эрих К.[29], у которого я несколько раз бывала. Прочтя половину, он сказал, что я спокойно могу швырнуть рукопись в печку, ибо все это ни к черту не годится. Его супруга (об этом мне рассказал кто-то другой) назвала роман «детективной халтурой». С пятью первыми я согласна. Эриха нахожу слишком резким, а суждение его жены — глупым».

Самый благосклонный прием рукопись встретила у Фриды Рубинер. Она предложила роман одному издательству, которое соглашалось выпустить его в свет после внесения некоторых изменений. Но у меня не было времени что-нибудь менять, да и вообще мои надежды обнаружить у себя какой-либо литературный талант полностью испарились. Факт есть факт: эта рукопись и ломаного гроша не стоила. Уезжая, я оставила ее в Москве.

Для тех лет, когда недоверие вспыхивало так легко и просто, характерно требование всех шести читателей: коммунист и первая страна социализма не могут перевоспитать белоэмигрантку, она должна остаться врагом, увлекающим своего мужа в пучину гибели!

Это было время культа личности и нарушений социалистической законности. Было бы ошибкой обходить молчанием этот период, обернувшийся трагедией для множества людей.

Навестив своих старых друзей в Сокольниках, я нашла там только Лизу и ребятишек, глава семьи был арестован. Лиза спокойно и уверенно сказала мне, что никогда ее муж не совершал никакого преступления против партии или Советского Союза.

Обе мы одинаково объясняли происшедшее. Могло случиться, что он допустил какую-то серьезную ошибку по работе. В момент, когда империалисты, яростно боровшиеся против СССР, не скупились на засылку своих агентов, ответственным инстанциям не всегда было легко провести грань между ошибками честных товарищей и преступными деяниями врагов. При таком множестве виновных кое-кто мог пострадать и безвинно, но со временем все это выяснится. Озверевший капитализм защищался особенно отчаянно и умело. Он пускал в ход все, чтобы повредить Советскому Союзу и уничтожить страну изнутри.

Последствия того времени затронули друзей, которым я верила, как самой себе, и, естественно, это было для меня глубоким потрясением. Я не потеряла уверенности в том, что они коммунисты, а никакие не враги, но они могли допустить ошибки, навлекшие на них подозрение. Я сама тайно работала в военном аппарате, где одна-единственная ошибка могла поставить под удар многих сотрудников, и, безусловно, виновного нужно было привлекать к ответственности.

Прошли годы, прежде чем я узнала, что эти приговоры означали серьезное нарушение социалистических правовых норм и бороться с этим было нелегко.

У Карлоша тоже были свои заботы. Однажды, прощаясь со мной, он сказал: «Ах, Соня, по крайней мере у тебя можно побыть в хорошем настроении». Больше я его не видела.

Часть этого времени я провела с семьей товарища Андрея и с ним самим, многое почерпнув из бесед с этим умным человеком. Затем мне дали квартиру в доме для семей военнослужащих. Оттуда я ездила в радиошколу и училась собирать сложный передатчик. Он назывался пушпульным. Моим инструктором был корректный американец по имени Джордж: хороший учитель и такой же хороший товарищ. Позднее в Москву приехали его жена и двое детей. Я часто бывала у них во время моего второго визита туда в 1938 году.

В Москве я вновь встретила Гришу из Шанхая, и мы нередко виделись друг с другом. Незадолго до этого был открыт канал Москва — Волга с речным вокзалом в Химках. Желая доставить мне удовольствие, Гриша пригласил меня в плавание по каналу, продолжавшееся несколько дней. Он пришел в восторг, узнав, что меня наградили орденом Красного Знамени, и просил, если это дозволяется правилами конспирации, рассказать, за что именно. Я была смущена тем, что не могла поведать ему ничего героического, хотя, разумеется, так и так ничего не сказала бы. Он не знал даже, что я жила на его родине, в Польше.

Вспоминаю, как он смеялся надо мной однажды, когда мы были в кино. Корабль терпит бедствие в море; радист пытается передать сигнал SOS, но передатчик выходит из строя. Тогда он, во власти смертельного страха, хватает аппарат и начинает бешено трясти его. Я шепнула Грише: «Я тоже так делаю, когда мой начинает дурить».

Это был последний раз, когда я видела Гришу. В связи с новыми поездками за границу приходилось рвать контакты даже с самыми лучшими друзьями.

Началась война, и все стало еще труднее.

Останься Гриша в живых, он попытался бы разыскать меня, и это ему удалось бы. Такие возможности были. Он знал мою девичью фамилию и настоящее имя. Он мог бы связаться с моим отцом или Юргеном, книги которых были известны товарищам. Ведь другие поступали именно так.

Особенно большую радость доставила мне встреча с Изой. Мы сразу же стали прежними старыми и добрыми подругами. Иза была хорошо знакома и с Фридой Рубинер. Покидая страну, я простилась с Изой навсегда. В пятидесятых годах она направила Юргену письмо в ГДР:

«Глубокоуважаемый профессор!

Некоторое время назад я приобрела Вашу книгу «К истории германского империализма». Из предисловия к ней (на русском языке) я узнала, что Вы работаете в Берлинском университете. Обращаюсь к вам с просьбой: сообщите мне, пожалуйста, адрес Вашей сестры. Много лет мы были очень дружны, но в трудные военные и послевоенные годы потеряли друг друга из виду. Я была бы счастлива наконец снова установить контакт со старой подругой».

Я смогла написать Изе только несколько недель спустя и ответа не получила. После этого я навестила Фриду Рубинер, которая, вернувшись в ГДР, жила в Кляйн-Махнове и списалась со мной; Фрида очень обрадовалась моему визиту. Об Изе она слышала, но ее адреса не знала.

Насчет семьи Лизы мне также не удалось ничего разузнать. В 1959 году, приехав в Москву, чтобы собрать материал для моей книги об Ольге Бенарио, я побывала в парке Сокольники. Старые рубленые дома еще стояли на месте, но я уже не могла припомнить, в котором из них они жили. Почти не оставалось надежды разыскать семью по прошествии столь долгого времени.

В 1938 году я также вновь встретила в СССР Кэт из школы радистов и познакомилась с ее мужем. Каждая беседа с этим опытным товарищем и признанным ученым давала многое. Кэт снова ожидала ребенка. Я была рада, что у нее все благополучно.

Примерно в то время мой начальник и друг Андрей был переведен на другую работу — какую именно, мне неизвестно. Я очень сожалела об этом. Его преемник товарищ Хаджи был по национальности осетин. Он принимал участие в гражданской войне в Испании и был женат на иностранке. У Хаджи были коренастая фигура, коротко остриженные волосы, темные глаза и круглое лицо, часто принимавшее лукавое выражение.

Гораздо лучше, чем это могла бы сделать я, его описывает весьма способный разведчик Иван Винаров в своей книге «Солдаты бесшумного фронта», вышедшей в издательстве «Милитэрферлаг», ГДР.

«…Умар Джиорович Мамсуров-Хаджи набирался опыта еще в революционной борьбе против бандитов-белогвардейцев на Кавказе. Умара «открыл» Михаил Иванович Калинин. Во время одной из его поездок по еще неспокойной стране в 1922 году на Калинина в какой-то кавказской деревне напала банда. Среди красноармейцев, давших отпор бандитам, был и Умар. Возвращаясь в Москву, Калинин взял с собой молодого раненого коммуниста, которому и всего-то было лет двадцать, и рекомендовал его Берзину[30]. Так началась карьера этого замечательного советского разведчика».

В своей книге Винаров рассказывает забавный эпизод из тех времен, когда он вновь увиделся со своим другом в Испании. Там Хаджи успешно работал с партизанами, а позднее был советником Дурутти, анархиста, командира колонны республиканской армии Испании. На него «нацелился» писатель Хемингуэй, пожелавший познакомиться с кем-нибудь из партизанских вожаков, но Хаджи всячески уклонялся от этого знакомства.

Михаил Кольцов и Илья Эренбург, друзья Хемингуэя, тем не менее устроили их первую встречу. Хаджи ни в какую не желал говорить. «Он слишком много пьет, я не доверяю таким людям», — категорически заявлял он. «Когда он вообще пишет?» — спрашивал Хаджи у Кольцова, который заклинал его быть на сей раз дипломатом и рассказать Хемингуэю хоть что-нибудь из своей жизни. «Хемингуэй пишет хорошо, его испанские репортажи честнее и лучше всего, что появляется на эту тему в западных газетах. Нельзя же оскорблять такого человека», — доказывал Кольцов.

Хаджи, ценивший Кольцова, после долгих уговоров наконец согласился и терпеливо отвечал Хемингуэю на уйму вопросов насчет партизанской борьбы, подрыва мостов и пуска поездов под откос.

А я теперь знаю, почему Хемингуэю удалась посвященная Испании книга «По ком звонит колокол».

Я знала Хаджи не так хорошо, как Андрея, но тоже весьма ценила его. Эти глубоко порядочные и мужественные люди были дельными начальниками и хорошими товарищами в нелегкое время. Думаю, они были и моими «ангелами-хранителями».

Как часто я с самыми добрыми чувствами думала о них, ничего не зная об их судьбе. Позднее я услышала, что во время второй мировой войны Хаджи, будучи уже генералом, участвовал в Отечественной войне и скончался всего несколько лет назад. Андрей в годы войны также был генералом и умер в 1972-м. А мне так хотелось бы еще раз увидеться с ними!

В 1937 или 1938 году, когда я была в Москве, меня вызвал к себе тогдашний начальник военной разведки. Он расспрашивал о моем пребывании в Польше. Особенно его интересовали наши попытки получить вид на жительство: какие вопросы нам задавали, что мы на них отвечали, с чиновниками какого ранга приходилось нам иметь дело, каковы в Польше возможности для легализации, как лучше всего действовать подпольщикам, какие из их «легенд» способны внушить доверие? Пока я отвечала, начальник держал в руках мой паспорт со множеством отметок о продлении разрешения на пребывание в стране, а потом сказал: «…Соня, я знаю, чего вам стоило уже хотя бы одно это».

Я была рада случаю упомянуть в этой связи о заслугах Рольфа. Человек, с которым я беседовала, произвел на меня весьма глубокое впечатление, но больше я его не видела. Товарищи на руководящих постах тогда, к сожалению, менялись очень часто.

Мне предстояло посещать школу под Москвой, которая, помимо разведчиков, готовила и партизан. Перед началом занятий меня разыскал товарищ Хаджи и сообщил: «Один твой хороший друг в Москве, он хочет тебя видеть, если ты согласна».

Этим другом оказался Эрнст.

Его привел ко мне Хаджи. Эрнст, этот профессиональный революционер, сказал: «Как здорово, что ты такая же тоненькая, как прежде». Я же, не говоря ни слова, просто бросилась ему на шею.

Эрнст учился в той же школе, и на эти три месяца, подаренные нам судьбой, мы, не ссорясь и не задумываясь о будущем, вернулись к нашим прежним отношениям. Только один раз, после того как Эрнст рассказал мне обо всем случившемся с ним за это время, он спросил меня, не хочу ли я остаться с ним.

Его нервозность, жесткость и нетерпимость, хотя у него были и другие, ценные качества характера, не только не смягчились, а наоборот, пожалуй, стали еще заметнее. Я вновь ответила на его вопрос отрицательно, хотя во время нашего пребывания в Советском Союзе лично мне не приходилось страдать из-за этих свойств его натуры.

Эрнст и я проходили один и тот же курс обучения. Я сохранила за собой квартиру в Москве; в школе мне выделили раскладушку, так что, когда работа затягивалась, я могла там переночевать. Другие курсанты, включая Эрнста, жили в школе. Кроме меня и его, там было еще пять товарищей — бывших участников боев в Испании.

Одного из них я помню особенно живо. Это был крупный, сильный мужчина по имени Феликс. Поляк по национальности, он говорил по-немецки, был в Испании ранен и не мог двигать рукой, и болезнь прогрессировала. Этого умного человека отличало большое мужество. Второй «испанец» запомнился мне своим добродушием и некоторой ограниченностью.

Инструктором, готовившим из нас партизан, был капитан Красной Армии. Он тоже принимал участие в гражданской войне в Испании и был награжден орденом Красного Знамени. Вместе с женой и двумя детьми капитан жил при школе. Нас обучали всему, что должен знать партизан, оказавшийся среди врагов, особенно обращению со взрывчаткой. Мне химия давалась несколько легче, чем теория радиодела, быть может, потому что еще в Мукдене мне приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Я познакомилась со всеми смесями с так называемыми безопасными (при хранении) взрывчатыми веществами — нитрат аммония и хлорат калия, а также с различными добавками к ним, такими, как сахар, марганцовокислая соль, алюминиевый порошок и окись железа. Сейчас я уже забыла большую часть этой премудрости и, возможно, что-то путаю. Мы сушили влажный нитрат аммония над огнем в больших сковородах и, надо сказать, обращались с химическими веществами довольно беспечно. Так, например, мы изготовляли взрывчатую крайне чувствительную смесь из ацетона, серы и соляной кислоты (возможно, я в чем-то ошибаюсь, говоря о составе), которая выделяла едкие опасные пары. Всякий раз мы быстро выбегали из комнаты и ждали за дверью, когда эти пары улетучатся. Оставшиеся в виде слоя чувствительные ко всякому воздействию хлопья мы без особой осторожности заталкивали в капсюль-детонатор. Предварительно к пустым капсюлям приваривались электрические взрыватели. Во дворе мы клали взрывчатую массу рядом с куском рельса; я училась нарезать детонирующие шнуры на куски требуемой длины и поджигать их. Помимо электрических, мы делали взрыватели и для производства взрывов огневым способом. В таких случаях мы своевременно отбегали прочь от своих творений и бросались на землю.

Взрывчатку воспламенял зажигательный состав, который за определенное время разъедал резиновую прокладку.

Мы делали взрывные устройства с часовым механизмом в качестве детонатора замедленного действия и другие — с нажимным взрывателем, которые предназначались для подрыва движущихся поездов. Ящики брались деревянные, чтобы избежать намагничивания. Все это было много десятилетий назад и не идет ни в какое сравнение с теперешней техникой.

Я охотно занималась в этой шкале. Меня тревожило лишь то, что Эрнст был невысокого мнения о нашем инструкторе и не скрывал этого. Он уже во второй раз проходил обучение и, если учесть его неимоверные основательность и дотошность, безусловно, знал и умел многое. Возможно, по знаниям инструктор действительно уступал ему. В отношениях между ними то и дело возникала напряженность. Я вновь и вновь пыталась успокаивать Эрнста, чтобы не дошло до открытого конфликта. Позднее, когда я уже уехала, Эрнст из-за этих осложнений покинул школу.

Школа, должно быть, находилась поблизости от недавно выстроенного канала, поскольку я припоминаю, что наша группа часто ходила туда купаться. Лето было очень сухим. Сначала мы радовались солнечным дням, но, когда трава начала рыжеть, забеспокоились, думая о том, как эта сушь отразится на урожае.

Другим было известно, что мы с Эрнстом — старые знакомые, но в их присутствии мы вели себя сдержанно, и никто не знал, что у нас есть дочь.

Судя по почтовой открытке, посланной мною родителям 24 сентября 1937 года, в Польшу я возвращалась из Москвы кружным путем, через Скандинавские страны. Перелет продолжался двенадцать часов. Расставаться с Эрнстом было трудно.

Дом, в котором мы до сих пор жили, владелец продал. Поскольку Рольфу по работе часто приходилось бывать в Кракове, а мне предстояло по-прежнему встречаться с болгарским коллегой, было решено уехать из Варшавы. Мы перебрались в Закопане и сняли деревянный дом, очень нам понравившийся. Вилла «Майя» лежала на высоте 900 метров над уровнем моря, и оттуда можно было любоваться горами, возвышавшимися на две тысячи метров. Природа там удивительно красивая. В Закопане мы ходили в дальние лыжные прогулки.

В моих письмах родным больше не говорилось о политике, а только о семейных делах, и, как всегда, эти письма отличали радостные нотки.

Зима 1937 года

«Янина обворожительна… Она словно прелестная песенка, но, увы… без слов. Девчурка абсолютно ничего не говорит — пока. Миша сейчас очень забавляет меня неожиданно вспыхнувшей страстью к статистике. Ежедневно сыплются вопросы: «Сколько ребят в мире ходят в школу, едят сегодня шпинат?» А потом вдруг: «Что такое наш дом для блохи?» Однажды я застала его за обмером печи. Вывод: «Печка для блохи то же, что для нас дом в 98 этажей. Что такое наш дом для блохи, я могу сосчитать, только когда выучу большую таблицу умножения».

…Я тут слегла с небольшим гриппом и почти не спала, хотя усердно пила воду, подслащенную сахаром. В газете прямо сказано, что это — великолепное снотворное. Вообще наша газета — уникум! Сейчас, например, в ней печатается роман «Я была уродливой девушкой». Упомянутая девица отправляется в парикмахерскую, где ее завивают и красят, после чего она мигом становится красавицей.

Попробуй и ты сходить к косметичке, сказал Рольф. Я отправилась в парикмахерскую. Там мне наклеили под глазами клочки тонкой бумаги, а ресницы и брови вымазали чем-то черным и жидким. Жгло немилосердно, но я мужественно держала глаза закрытыми. Все было как в романе об уродливой девушке, и, естественно, я тоже рассчитывала превратиться в красотку. Когда мне было дозволено взглянуть на себя, из моих обожженных до красноты глаз закапали черные от краски, но самые настоящие слезы; я не стала ни чуточки красивее. Не знаю, как у меня хватило смелости вернуться домой. Не успела я войти в комнату, как Рольф, взглянув на меня, повалился от смеха на диван: «Ну, прямо гетера!» Я потратила два вечера, чтобы с помощью пемзы и какого-то жира снова придать себе нормальный вид».

Вскоре после того, как мы осели в Закопане, я получила задание еще раз съездить в Данциг, где у одного товарища не ладилась сборка передатчика. Там я встретила всю старую группу и нового радиста. Это был молодой парень из нашей школы, соображавший настолько медленно, что меня это беспокоило еще во время пребывания в СССР.

Приехал он с женой, выросшей в деревне, политические проблемы были ей чужды, что отнюдь не облегчало его положения как радиста-подпольщика. Я помогла ему собрать передатчик. Мы опробовали его, и, когда связь наладилась, я уехала, мрачно размышляя в дороге о том, почему при стольких замечательных товарищах, сражавшихся в Испании, выбрали именно этого человека. Наверняка ему нельзя было отказать в смелости, но одного этого недостаточно для выполнения того, что от него требовалось.

Я считала, что делаю в Польше слишком мало, и поэтому была рада, когда год спустя, в июне 1938 года, нас отозвали. У данцигской группы был собственный радист, от болгарина сообщений поступало негусто, я выходила на связь только раз в две недели.

Мне было трудно, однако, расставаться с домом и всем, что его окружало. Здесь маленький философ Миша познал соотношение большого и малого, здесь я приобщила шестилетнего человека к чуду чтения. Здесь Нина росла здоровым и беспечным ребенком.

Тридцать восемь лет спустя я вновь увидела Закопане. Такие места, как Каспровы и Гевонт, сохранились, и я обрадовалась им, словно старым друзьям, но из-за появившейся за это время тысячи новых домов все вокруг казалось мне чужим. Найти здесь наш старый дом не было никакой надежды. У меня было фото, сделанное в те давние времена, и я двинулась по направлению к горам, добрела по неизвестному мне шоссе до автобусной остановки, прошла еще несколько шагов — и замерла на месте.

Вот он, наш дом!

Да, но раньше тут был только луг и никакой мощеной улицы. Я вновь и вновь пересчитывала стойки и доски на балконе, когда увидела вырезанное на дереве название: вилла «Майя». У меня заколотилось сердце. Я позвонила. Вышел очень старый человек, нацепил очки и пробормотал: «Фотография нашего дома… Да, вот балкон…» А там, на крыше, мы когда-то натянули антенну.

ЧАСТЬ V

Перед тем как в июне 1938 года отправиться в СССР, я отвезла Олло с детьми в Англию и подыскала для них комнату в Фелпхэме, местечке на английском побережье. Они оставались там все лето. О своем трехмесячном пребывании в Советском Союзе я уже писала.

К концу моего пребывания в Москве, в августе 1938 года, Центр сделал мне два предложения: Финляндия или Швейцария. Финляндия соблазняла меня больше, поскольку казалась мне интереснее Швейцарии, но зато в Швейцарии было бы легче установить полезные контакты: у моего отца были там знакомые в кругах Лиги Наций, да и языковые трудности отпадали. Я предоставила решение Центру, и он сделал выбор в пользу Швейцарии.

Находясь в Москве, я случайно узнала, какое у меня воинское звание. В Китае я была капитаном, а теперь, оказывается, дослужилась уже до майора. Я знаю, что спустя несколько лет меня еще дважды повышали в звании, и, кажется, я стала полковником, хотя, насколько я помню, официально мне об этом не сообщали. Мне было все равно. Я не носила формы и не смогла бы придерживаться устава, не говоря уже о том, что была полнейшим профаном в деле строевой подготовки. Впрочем, я неплохо стреляла из винтовки и револьвера. Несмотря на мое равнодушие к чинам и уставам, сознание того, что я — солдат Красной Армии, наполняло меня чувством гордости.

Перед отъездом из Москвы в августе 1938 года я встретилась со своим будущим напарником Германом, немецким партийцем и участником боев в Испании, который только что прошел курс подготовки и стал военным разведчиком.

Наша работа в Швейцарии была направлена против нацистской Германии. Герман должен был приехать в Швейцарию, как только я закреплюсь там, и попытаться установить связь с авиационными заводами «Дорнье» во Фридрихсхафене. Безотносительно к Герману мне поручалось самостоятельно сколотить группу, по возможности из людей, которых я могла бы послать в Германию или нашла бы там. Рольфу предстояло оставаться с нами только до тех пор, пока я не устроюсь в Швейцарии. Он и сам понимал, что при сложившихся обстоятельствах мы не сможем дольше быть вместе. Ему хотелось вернуться в Китай, и Центр одобрил его желание.

Я предложила проехать из Москвы сначала в Англию, чтобы там подготовиться к предстоящей работе. В мои намерения входило попытаться установить контакт с английскими участниками испанских событий, чтобы потом направить их в Германию. Несмотря на грозные тирады Гитлера насчет «коварного Альбиона», англичане как таковые пользовались в нацистской Германии перед началом войны известным уважением. Состоятельные английские граждане часто разъезжали по всему миру и подчас на долгий срок оседали в приглянувшемся им месте. Если бы такому путешественнику взбрело в голову выбрать для этой цели Германию, это никоим образом не противоречило бы устоявшимся представлениям об англичанах с их эксцентричностью. Центр согласился с моим планом.

В Лондон я добиралась из Москвы кружными путями. Вообще мне трудно припомнить, какими маршрутами и с какими паспортами я годами колесила по Европе. Знаю, что дважды мне довелось проезжать через нацистскую Германию: один раз, имея при себе фальшивый паспорт, я пересаживалась с одного самолета на другой в Нюрнберге, а потом делала пересадку на железнодорожных вокзалах в Берлине и Кёльне. Кроме того, я несколько раз бывала проездом в Париже, а во время какой-то другой поездки — в Финляндии. В Хельсинки я тогда получила шведский паспорт.

В Лондоне я вновь свиделась с Мишей и Яниной, о которых Олло заботилась выше всяких похвал. Мои ребятки переезжали из страны в страну и никогда не жили по-настоящему спокойной жизнью. Миша в свои семь лет уже успел пожить в Шанхае, Пекине, Мукдене, Варшаве, Данциге, Закопане, Чехословакии и Англии и за это время учил немецкий, английский, китайский и польский. Теперь, по приезде в Швейцарию, ему придется взяться за французский. Для его развития было бы лучше иметь постоянное местожительство, где он мог бы пустить корни. Я поэтому всегда старалась — по мере возможности — сделать так, чтобы дети росли в здоровой обстановке. Они долго пробыли в польских Высоких Татрах, а в этот раз провели три месяца на побережье Англии; я мечтала создать им хороший домашний очаг и в Швейцарии.

В Лондоне, после нескольких неудач, я установила контакт с известным мне еще по Германии товарищем, который в свое время воевал в Испании; сам он был родом то ли из Австрии, то ли из Чехословакии. Я сообщила ему только самое необходимое: моя политическая работа направлена против германского фашизма; мне нужны два или три смелых и надежных человека, зарекомендовавших себя в Испании и готовых поехать в Германию для опасной нелегальной деятельности. О Советском Союзе я вообще не упоминала.

Этот товарищ знал видных коммунистов из английского батальона Интернациональных бригад. Посоветовавшись с ними, он рекомендовал мне Аллена Фута. Я запросила его биографию, направила ее в Центр и получила разрешение привлечь Фута к работе. Было договорено, что я встречусь с ним еще в Лондоне, но тут он как раз заболел. Я уехала в Швейцарию, оставив для него указания насчет встречи в будущем.

Незадолго до нашего прибытия в сентябре западные державы заключили мюнхенское соглашение, которое было предательством по отношению к Чехословакии и позволило Гитлеру претворить в жизнь свои захватнические планы.

Из письма домой: «Настроение у нас, естественно, такое же, как у вас, то есть ниже нулевой отметки».

В начале октября, после пребывания в одном из лозаннских пансионов, мы нашли дом вроде того, что был у нас в Закопане, в горах французской Швейцарии на высоте 1200 метров, поблизости от Ко. Далеко внизу на равнине мы видели Монтрё и Женевское озеро с голубой лентой Роны; напротив были французские Альпы, а позади вершина Роше-де-Нэ. Наш новый дом, модернизированная крестьянская усадебка, стоял на холме. Он так и назывался «Кротовый холм». В задней половине дома был хлев с десятком коров, а над ним сеновал. Коровы паслись на сочных лугах повыше дома. Они принадлежали крестьянину Франсуа, который жил в десяти минутах ходьбы от нас. Скоро мы знали каждую корову в лицо, вернее сказать, в морду, и дети дали им имена. Ночами в наши сны врывались то звяканье колокольчика, подвязанного к шее коровы, то сонное мычанье.

В передней части строения было три комнаты. Весной люди приезжали и приходили издалека, чтобы полюбоваться знаменитым полем нарциссов позади нашего дома. Аромат цветов был такой густой, что ночью приходилось закрывать окна. Зимой начинающие лыжники из отелей в Ко практиковались на пологих склонах нашего холма. Тот, кого томила жажда, находил у нас, чем утолить ее, уставшие отдыхали на скамье перед нашим домишком. В прочие времена года здесь, наверху, было как в пустыне. Автомашине приходилось останавливаться в полкилометре от дома, к Кротовому холму вела лишь узенькая, заросшая травой, еле видная тропинка.

По соседству был детский пансион со школьной программой. Я определила туда Мишу. На протяжении двух лет, проведенных в Польше, я занималась с ним сама и теперь преисполнилась гордости, когда оказалось, что по знаниям он намного превосходит своих сверстников. Новый для него французский язык Миша усваивал быстро. В зимнее время он добирался в школу на лыжах через луга, перед уходом я прикрепляла к его куртке карманный фонарь, чтобы он не заблудился в темноте.

На Кротовом холме я установила свой передатчик, которому теперь предстояло перебросить в эфире мост между мною и теми, кто был от меня на расстоянии свыше двух тысяч километров. В комнате имелся встроенный бельевой шкаф. Под самой нижней полкой было пустое пространство, закрытое досками. Мы с Рольфом вытащили нижнюю, доску, на которой стояли мои туфли, и задвинули туда передатчик. Во время работы мне не нужно было вытаскивать его. Оба отверстия для штепсельной вилки, так называемого бананового штепселя, мы замаскировали деревянными затычками, так что они казались просто древесными втулками.

Мне удалось сравнительно быстро приступить к работе, и связь с Москвой была неплохая. Вероятно, к тому времени я и технически кое в чем поднаторела.

Дверь из сеней во втором этаже вела прямо на сеновал. Крестьянин брал сено с краю и никогда не добирался до нашей двери, ключ от которой хранился у меня. Здесь, в сене, я прятала материалы.

Из-письма родителям:

«После чопорного пансиона, где их то и дело одергивали, дети наслаждаются свободой и как сумасшедшие носятся по лугам. Ландшафт у нас здесь такой, каким, собственно говоря, можно наслаждаться только в отпуске или на каникулах, причем не из окна гостиницы, а забравшись куда-нибудь повыше да еще выбрав удачное место для обзора. В повседневной обстановке, когда, скажем, моешь посуду или вытряхиваешь тряпку, которой только что стирала пыль с мебели, этот пейзаж кажется просто нереальным. Па, спасибо за письмо к Б. С визитом подожду до прибытия большого багажа, ибо в нем приедет шикарная шляпа, завернутая в папиросную бумагу».

Под Б. подразумевается некий англичанин, мистер Блеллох, занимавший видное положение в Женеве в Международном бюро труда при Лиге Наций, — полезное для меня знакомство. Познакомилась я и с его женой. Она навещала меня на Кротовом холме, а я заглядывала к ней, когда бывала по делам в Женеве. Впрочем, я охотнее беседовала с ее отцом Робертом Деллом, левобуржуазным журналистом, который, несмотря на почтенный возраст, сохранил темперамент, острый ум и цельность характера. Он писал для «Манчестер гардиан».

Затеряйся строки, в которых говорится об отцовском «письме к Б.», и эта семья не фигурировала бы в моих записках. Я абсолютно забыла о ее существовании и, даже прочтя свое письмо, сначала не могла сообразить, кто такие эти «Б.». Вспомнила я их только, когда в другом письме они были названы полностью.

К сожалению, воспоминаний о других людях, о которых в письмах не говорится, у меня так и не сохранилось.

Среди моих швейцарских знакомых была, в частности, Мари, старший библиотекарь Лиги Наций. Она была словоохотлива, имела массу знакомых, и я кое-что узнавала через нее. Мари дружила с журналистами из разных стран, которые тоже были не прочь поговорить. Именно она познакомила меня с Катей, журналисткой, придерживавшейся левых взглядов. С ней мы подружились. И она и я интересовались политикой и часто спорили по поводу полученных ею известий. Разумеется, она и понятия не имела о том, чем я занимаюсь. Часто, бывая в Женеве, я ночевала у нее, что избавляло меня от необходимости регистрироваться в гостиницах. Типичная для Мари и ее окружения черточка: узнав о моих случайных ночевках у Кати, Мари лукаво спросила: «Так ли уж это безобидно? Ведь у Кати, кажется, всего одна комната с двуспальной кроватью?» Сколь ни была мне противна такая вздорная болтовня, такое истолкование моих визитов в Женеву представлялось мне менее опасным, чем подозрение, больше соответствующее действительности. Справедливости ради, надо отметить, что Мари всегда была готова прийти нам на помощь. Когда понадобилось, она помогла мне получить в Швейцарии гондурасский паспорт, а позднее Лен при ее же содействии обзавелся боливийским паспортом — впрочем, за солидную мзду, выплаченную соответствующим консульствам. Такими возможностями Мари располагала благодаря сотрудничеству в некой еврейской эмигрантской организации, которая находилась под американским влиянием и тяготела к сионизму.

Поздней осенью 1938 года я встретилась в Женеве с Алленом Футом, подпольное имя Джим. Тогда он еще не знал, что ему предстоит поехать в Германию. Его спросили только, готов ли он поработать за границей в условиях, не менее опасных, чем те, в каких он находился, сражаясь в Испании.

В Женеве я виделась с Джимом два или три раза, и каждая встреча продолжалась несколько часов. Такие длительные и насыщенные беседы имели большое значение. Я брала на заметку все: каждое слово, интонацию, движение рук, выражение лица, а после встречи еще долго раздумывала надо всем, что увидела и услышала.

Джим легко схватывал мысль собеседника и задавал дельные вопросы. Он казался находчивым и сообразительным, а для нашей работы это необходимо: значит, не растеряется в необычной ситуации. Свое мужество в борьбе он, должно быть, доказал в Испании, в противном случае его не рекомендовали бы мне для этой новой работы.

Рассказывая об этом человеке, я постараюсь, чтобы на мое тогдашнее представление о нем не повлияли известные мне сегодня факты, касающиеся Джима-предателя, Джима — автора позорного «Справочника для шпионов». Джим произвел на меня хорошее впечатление, и, если не считать некоторых мелочей, оно оставалось таким на протяжении всей нашей совместной работы.

Уже при первых встречах мне стало ясно, что он не прочь пожить комфортабельно, любит хорошо поесть и выпить. В ходе первой же беседы от моего внимания не ускользнул некоторый налет цинизма, но, поскольку этот цинизм относился к нашим врагам, я не сочла его предосудительным. Джиму было тогда лет тридцать с чем-то. У этого высокого, несколько полноватого мужчины были белокурые волосы с рыжеватым оттенком, светлые ресницы, белая кожа и голубые глаза. По его произношению англичанин сразу распознал бы, что он «из мещан», но в Германии это не играло бы роли. Джиму предстояло жить в Мюнхене, приглядываться и прислушиваться, стараться завести знакомства с наци и, если представится возможность, найти ход на авиационные заводы «Мессершмитт». Уже не припомню, поддерживали мы связь по почте или нет. Ни моего имени, ни моего адреса он не знал.

Вскоре после этого в Швейцарию прибыл второй английский товарищ, которого я привлекла к работе таким же способом. Конечно, Джим и Лен знали друг друга по Испании. Впервые мы встретились с Леном в январе или феврале 1939 года в Веве, перед магазином стандартных цен. У 25-летнего Лена были густая каштановая шевелюра, сросшиеся брови и каре-зеленые ясные глаза. Был он тонок, по-спортивному подобран, силен и мускулист. То застенчивый, то задиристый, Лен производил впечатление человека, пока не «отлившегося» в окончательную форму, в котором еще порядочно оставалось от мальчишки. В отличие от Джима, Лен был неприхотлив в материальном плане и, тоже в противоположность Джиму, в высшей степени деликатен.

Услышав, что его отобрали для опасной работы в Германии, Лен просиял. Я объяснила ему, как трудно приходится товарищам в той стране и какими преимуществами для такой работы обладает англичанин. Он отнесся к новой деятельности как к продолжению своей борьбы в Испании, бывшей в его жизни точкой наивысшего взлета. Тревожило его только одно: годится ли он для выполнения столь почетного задания? Я была убеждена, что он не пожалеет усилий ради этого. Умный, начитанный и весьма наблюдательный, Лен был несколько слабее в организационных вопросах, да и держался не так самоуверенно, как Джим. На окружающих он производил впечатление симпатичного и скромного молодого человека.

Лен должен был осесть во Франкфурте-на-Майне и постараться установить контакт с «И. Г. Фарбениндустри». Тогда я приписала восторженную готовность взяться за опасную работу, помимо политических убеждений, его молодости. Позднее мне стало ясно, что такой энтузиазм был врожденной чертой характера Лена и не убавился с годами.

Когда в 1959 году английские и американские участники войны в Испании впервые приехали в ГДР, я узнала от них о его отчаянном бесстрашии. Это его качество побудило в Испании некоего американского психолога пригласить Лена на «профессиональную беседу»; случай так заинтересовал его потому, что до сих пор он еще не встречал человека, свободного от чувства физического страха. Однако из-за той же безграничной способности идти на риск повседневность не удовлетворяла Лена. Было бы, впрочем, ошибкой считать его авантюристом. На протяжении двадцати лет он самоотверженно и добросовестно выполнял в ГДР важную работу, приковывавшую его к письменному столу.

Еще в Испании Лен был членом коммунистической партии этой страны, а тотчас по возвращении вступил в ряды английской компартии. Теперь ему было очень тяжело уничтожить свой членский билет и без всяких объяснений выйти из партии.

Он уехал во Франкфурт-на-Майне. Там он поселился в доме вдовы тайного советника на положении «постояльце, принятого в семью». Сын вдовы был агентом по продаже во Франкфурте пианино фирмы «Блютнер» и вместе со своей молодой женой жил у матери.

Лен придумал себе следующую легенду: его отец погиб на войне. Дядя и крестный, состоятельный человек, высоко ценит немцев и захотел, чтобы племянник осмотрелся в этой стране, изучил язык.

Семейство радушно приняло молодого англичанина; его водили в театры и на выставки, старались научить его немецкому языку.

Последним из группы прибыл в конце апреля 1939 года Герман. Я ждала его раньше, но химический опыт, проводившийся кем-то в школе, где он проходил подготовку, неожиданно закончился взрывом, и осколки оконного стекла здорово поранили Герману лицо. На подбородке был глубокой порез, но он мог считать, что ему еще повезло, ибо все могло окончиться гораздо хуже.

Кроваво-красный шрам на лице — неподходящее украшение для подпольщика. Поэтому ему пришлось подождать, пока рана как следует затянется. Герман посещал школу вместе с пятью немцами. Всех их послали с заданиями за границу, но, по словам Германа, только он один добрался до места. Трудно приходилось нашим нелегалам в напряженной атмосфере предвоенных месяцев. К моменту приезда Германа Австрия и Чехословакия уже были оккупированы Гитлером.

Герман осел в городе Фрибуре на западе Швейцарии. В первые месяцы он должен был вести себя тихо, подыскать подходящую квартиру и собрать передатчик. Его судьба схожа с судьбой других немецких коммунистов. С юности активный член партии, он был арестован нацистами, а позже сражался в Испании. В нем я была абсолютно уверена, меньшую уверенность внушал мне его финляндский паспорт: Герман не знал ни одного финского слова.

Наш идиллический домик, «молодая мать с двумя маленькими детьми»; «старая няня, в свое время вырастившая и мать»; создавали видимость чего-то респектабельного и чинно-буржуазного.

Спустя три месяца после приезда, на рождество 1938 года, я пригласила к себе двух моих сестер с их мужьями-англичанами. Отец тоже приехал в Ко. Не говоря уже о том, что мне было очень приятно принимать их всех у себя, эти визиты также способствовали моей легализации.

Швейцарские власти выдали мне разрешение на пребывание в стране до 30 сентября 1939 года. Рольф наметил свой отъезд на начало того же года. Он осмотрелся во Франции и обнаружил в Марселе радиошколу, в которой хотел позаниматься перед тем, как уехать в Китай. Ему предстояло выступать в роли эмигранта, вынужденного приобрести вторую профессию. Это не должно было бросаться в глаза: чем только не приходилось в те времена заниматься эмигрантам, чтобы не умереть с голоду! Проучившись сколько надо, он вновь исчез бы.

Жизнь в одиночестве на самых дальних задворках Ко лишала меня возможностей развлекаться или общаться о людьми. Я читала даже больше обычного и старалась совершенствовать знание языка. Вскоре я бегло говорила по-французски; английским я владела в совершенстве, а когда говорила по-русски, польски или китайски, меня, во всяком случае, можно было понять. Сейчас я почти все перезабыла, за исключением английского.

Еще до отъезда Рольфа мы свели знакомство с одной немецкой супружеской парой. Не могу припомнить, чтобы у меня еще когда-нибудь были такие хорошие друзья из буржуазного круга, как Мириам и Вернер. Они жили в Швейцарии на положении эмигрантов, дожидаясь визы в Южную Америку. По возрасту они были моими ровесниками и имели двоих детей. Вернер был добродушный человек, чуточку рохля; его живая и очаровательная жена во многом расширила кругозор этого коммерсанта. Мы с ними были неразлучны.

Во время двух или трех визитов моего отца в Швейцарию Мириам обворожила и его. Я писала в Лондон:

«Мириам очень обрадовалась папиному посланию. Хотя меня вполне удовлетворяет положение его дочери, должна, однако, констатировать, что его письма моим подругам гораздо занятнее писем ко мне». Вернер и Мириам жили в Монтрё. Мы часто виделись, а нередко проводили вместе целый день. Конечно, они абсолютно ничего не знали о моей работе как разведчицы. Я, как и они, жила на «свое все уменьшающееся состояние». Впрочем, в наших частых беседах я давала понять, что придерживаюсь весьма левых взглядов. Мириам политически была радикальнее своего супруга.

Уже не помню как, быть может через своих родных, я познакомилась также с Ирэн Форбс-Моссе. В возрасте далеко за семьдесят, она, со своей стройной фигурой, синими глазами и белоснежными волосами, была исполнена достоинства и в то же время прелести и грации. Она была родственницей Беттины фон Арним, почитательницы и современницы Гёте. В числе ее родственников и близких друзей был также скончавшийся в 1931 году известный экономист Луи Брентано. В Швейцарии она занимала дом в Шебре, где все было устроено с отменным вкусом.

Образованная, стоящая выше пустой болтовни и сплетен, с разнообразными интересами и прогрессивно-либеральная в своих политических воззрениях, она напоминала Беттину фон Арним. Для Ирэн Форбс-Моссе я в свой тридцать один год была еще совсем молодой женщиной. Вероятно, она мало общалась с молодежью; во всяком случае, меня, а позднее и Лена она всегда принимала очень охотно, трогательно радовалась нашим визитам и баловала нас так, словно приходилась нам бабушкой. Когда я однажды сказала ей об этом, у нее на глазах выступили слезы и она ответила: «Вы оба для меня действительно вроде внуков».

Я упоминаю о сердечных отношениях с семьей Мириам и с Ирэн Форбс-Моссе, потому что они вошли в мою жизнь в Швейцарии и еще по одной причине. Я действительно старалась заводить и поддерживать знакомства в буржуазном обществе, но мои отношения с людьми, о которых я рассказываю сейчас, диктовались не этим холодным расчетом. Мы относились друг к другу с уважением, и позже, когда я нуждалась в помощи, они помогли мне. Это же можно сказать о моих отношениях с женой крестьянина Франсуа. Она много и тяжко трудилась, живя в несчастливом браке с человеком, который ее не стоил. Мы с ней ценили друг друга, и у нее, когда это понадобилось, я тоже нашла поддержку.

В каждом из этих случаев речь шла о людях, ненавидевших войну и фашизм, иначе они не могли бы стать моими друзьями.

Должно быть, уже в феврале 1939 года я вновь встретилась с Джимом, а в марте или апреле — с Леном. После этого я увиделась с ними обоими в июне. Оба знали, что, помимо их донесений, отражавших в основном настроения окружающих (некоторые немцы высказывали свои мнения откровеннее в беседах с англичанами), Центр интересовали и возможности для диверсий. Хозяева Лена как-то взяли его с собой на аэродром, где в огромном ангаре был выставлен для обозрения дирижабль, перелетевший через Атлантический океан (?). Посетители непрерывным потоком проходили через длинную, разделенную на несколько отсеков гондолу. Лен примечал все: подушки на сиденьях, занавески, оболочку из пропитанной специальным составом газонепроницаемой материи. Он не поленился сходить туда еще раз в будни, когда кругом было меньше народу. По-видимому, подбросить пакетик или что-то вроде этого с зажигательной смесью было не так уж трудно. Свой план Лен изложил мне. Я сочла целесообразным — в том случае, конечно, если Центр вообще даст свое согласие, — подключить к этому делу и Джима. Лен побывал у него в Мюнхене. Джим отнесся к задуманному без всякого энтузиазма. По его мнению, поскольку дирижабль стоит в ангаре, доступ воздуха будет слишком слабым для того, чтобы пламя разгорелось. Лен и я думали иначе. Джим был не склонен идти на подобный риск в нацистской Германии. А для нас было важно хоть чем-нибудь повредить и насолить врагу.

В Мюнхене с ними произошел случай, о котором они сообщили мне. Сейчас Лен так вспоминает об этом: они приближались к Одеон-платц и случайно стали свидетелями заканчивавшегося там парада эсэсовцев. Это была церемония в память убитых из германо-фашистского легиона «Кондор». Гитлер послал этот легион в Испанию, чтобы помочь Франко. Одеон-платц была переименована в площадь Мучеников. Эсэсовцы стояли по всем ее четырем сторонам, и у каждого был в руках плакат в выведенным на нем именем павшего.

Лен и Джим тем временем решили перекусить и двинулись вниз по Леопольдштрассе. По правой стороне был ресторан, по виду из средненьких, куда они и зашли. Недалеко от них сидела красивая темноволосая молодая девушка; через какое-то время в ресторан вошла крупная блондинка, женщины довольно холодно поздоровались и, хотя сидели бок о бок, в беседу друг с другом не вступали. Вновь распахнулась дверь. Появились два великана-эсэсовца, а вслед за ними Гитлер. Хозяин ресторана почтительно приветствовал Гитлера, который со своей свитой проследовал в соседнюю комнату. Джима и Лена попросили загасить сигареты, поскольку «фюрер» не курит. В ресторане появился адъютант, который склонился перед двумя дамами и провел их к Гитлеру. У Джима был учитель немецкого языка из числа не бог весть каких ревностных нацистов, который рассказал ему, что хозяин этого ресторана поддерживал Гитлера еще до прихода того к власти и что с тех пор «фюрер» время от времени заглядывает к нему. Что же касается дам, то одна из них была Ева Браун, а другая — Юнити Митфорд. Последняя происходила из известной английской аристократической семьи. Она прониклась нацистскими взглядами и подружилась с Гитлером.

Позднее, после подробных бесед с Леном, я доложила Центру об этой возможности приблизиться к Гитлеру и уничтожить его. Еще до того, как мы могли получить ответ, ход политических событий перечеркнул эту возможность. Лен был разочарован. Его и мои взгляды относительно бесполезности индивидуального террора согласовались с теорией нашей партии. Однако некоторые типы казались нам столь отвратительными, что в отношении их мы были готовы отступить от теории.

Донесение о дирижабле заинтересовало Центр. Поэтому в июне 1939 года я попросила Лена и Джима вместе приехать в Швейцарию. Предварительно я приобрела все необходимые химикалии и показала им, как ими пользоваться. Мы изготовили зажигательную смесь и испытали ее: через определенное время раствор разъедал прокладку из резины, а затем следовало воспламенение. Готовый пакетик был по размеру не больше пачки сигарет. Лен и Джим уехали, получив задание самостоятельно изготовить и испытать «зажигалки». С этим делом они успешно справились.

В начале лета 1939 года, когда опасность войны возрастала почти с каждым днем, просроченный немецкий паспорт в руках эмигранта был всего-навсего бесполезной бумажкой. Да и бывший у меня гондурасский паспорт не мог служить надежной гарантией. Центр запросил насчет возможности снабдить меня другим паспортом. Возник план: перед тем, как Рольф покинет Европу, начать наше с ним дело о разводе, а потом мне вступить в фиктивный брак с англичанином. И Джим и Лен были холостяками. По возрасту Джим подходил мне больше, и было решено, что я сочетаюсь законным браком с ним. Это вовсе не означало, что наши жизни будут навечно связаны: развестись можно в любой момент. Джим дал согласие.

Рольф еще раз приехал к нам летом 1939 года. Когда было твердо решено, что он возвращается в Китай, Центр запросил через меня, не будет ли он возражать, если его начальником по работе станет Эрнст. Рольф, далекий от всякой мелочности и ценивший Эрнста, согласился.

Сам Эрнст, проездом из Советского Союза, оставался в Европе очень недолго. Он собирался навестить свою мать, которую не видел несколько лет, но в последнюю минуту передумал и, поскольку на оба визита времени не хватало, приехал ко мне. Тут он в первый и последний раз увидел свою дочь. Трехлетняя Нина была очень красива, грациозна и донельзя проказлива. Я поддерживала контакт с Эрнстом и после этого, но он никогда не спрашивал о девочке и не проявлял к ней ни малейшего интереса. Я не держала на него за это зла, но и понять его не могла. Я была очень рада вновь увидеться с Эрнстом, но в то же время меня огорчало, что он не поехал к матери. У меня у самой были дети, и мне было грустно при мысли, что он лишил ее такой большой радости.

Тот, кто не знает тогдашней ситуации в Швейцарии, вряд ли поймет, почему мне было так трудно расставаться с Эрнстом и Рольфом. Надежды на то, что удастся избежать войны, почти не оставалось. Гитлер оккупировал Австрию и Чехословакию, не наступит ли вслед за этим очередь Швейцарии? Не начнется ли война из нашего уголка земли? Сегодня, когда известно, что этого не произошло, Швейцария, по сравнению с остальным тогдашним миром, может показаться островком спокойствия. В действительности же обстановка была ужасной. Каждый эмигрант с немецким паспортом делал все возможное и невозможное, чтобы поскорее выбраться из страны. Ходили слухи, что эмигрантов, которым не продлили срок действия вида на жительство, включая евреев, доставят на границу с Германией: Насколько мне известно, в отдельных случаях эти слухи соответствовали истине. Швейцарский Федеральный совет потребовал «вернуть беженцев в страну, откуда они прибыли». Был издан указ, запрещавший эмигрантам-евреям работать в Швейцарии и грозивший им высылкой из страны за малейший намек на политическую деятельность.

Было крайне важно получить английский паспорт. Однако, когда я провожала Эрнста и Рольфа на маленькую железнодорожную станцию, где они должны были сесть на поезд, идущий из Ко в Монтрё, получение вожделенного документа представлялось делом далекого будущего. Хотя я сама решила расстаться о ними обоими и не раскаивалась в принятом решении, в тот момент меня охватило отчаяние: вот-вот начнется война, а единственные люди, которые сделали бы все, чтобы помочь мне и детям, уезжают навсегда. Я стояла на перроне и смотрела вслед небольшому составу из голубых вагонов, пока он не скрылся за поворотом.

В августе 1939 года меня еще раз навестили сестры. 15 августа мы послали открытку родителям по адресу: Лондон, СЗ-3, Аппер Парк-роуд, 25а; после этого положение стало настолько угрожающим, что мои гости поспешно отбыли.

23 августа, в день заключения пакта о ненападении между Советским Союзом и нацистской Германией, я встретилась в Цюрихе с Германом. Бурный разговор продолжался несколько часов; беседа с опытным товарищем явно пошла мне на пользу. Много, ох как много было нами передумано в связи с пактом о ненападении между СССР и Германией. Мы понимали: западные державы надеялись, что коммунистический Советский Союз и нацистская Германия уничтожат друг друга, а они, те, что, посмеиваясь, держались в стороне, останутся в выигрыше. Такого допустить было нельзя, но для того, чтобы правильно реагировать на случившееся, нужно было начисто отрешиться от всех эмоций и руководствоваться только разумом.

Примерно в то же время я ожидала Джима. Лен за две недели до этого окончательно распрощался со своими хозяевами во Франкфурте-на-Майне, якобы отправившись на длительные каникулы в Лондон. На самом же деле он поехал на Тегернзее. Лен намеревался еще раз вернуться во Франкфурт, но лишь для того, чтобы подбросить «зажигалку». Он хотел подсунуть пакетик под подушку в одном из отсеков дирижабля; когда вспыхнет пожар, его уже и след простынет. Теперь он ожидал на Тегернзее возвращения Джима и моих последних инструкций.

Я с крайней тревогой наблюдала за ходом политических событий, да и Лен начал побаиваться, как бы война не застала его в Германии. Гостиница, в которой он жил, пустела на глазах. Лен был там уже единственным иностранцем. Во Франкфурте наверняка было бы то же самое. У него было задание дождаться Джима и провернуть дело с дирижаблем. Я тем временем запросила Центр, оставаться ли англичанам в Германии при сложившейся ситуации, и даже прежде, чем Джим успел уехать, получила ответа вызвать обоих в Швейцарию и подготовить на радистов. Мы тотчас послали телеграмму Лену, и он прибыл в Монтрё как раз перед тем, как разразилась война.

27 августа была мобилизована швейцарская армия. Последние туристы в страшной спешке покидали Ко; отели стояли пустые, торговые заведения закрылись, если не считать маленького бакалейного магазина для крестьян. Мы закупили в нем продуктов на два месяца, следуя примеру всех швейцарцев, которым в свою очередь поступить так порекомендовали власти ввиду опасности войны.

1 сентября гитлеровские войска оккупировали Данциг. Я думала о моих друзьях: что-то их ждет там? Какой важной стала теперь их работа! Хорошо, что мы успели вовремя подготовить передатчик.

За этим последовало вступление нацистских полчищ Гитлера в Польшу, а 3 сентября 1939 года началась вторая мировая война.

Из письма родителям, 5 сентября 1939 года

«Вот, значит, какие дела. Пока все происшедшее не укладывается в сознании. Поскорее напишите, в какой степени это затрагивает вас. Мы сможем по-прежнему пользоваться гостеприимством этой страны. Я останусь здесь, в северной Швейцарии. Срок выданного мне разрешения скоро истекает, но его наверняка возобновят, потому что мне все равно некуда деваться. Здесь очень одиноко. Поезда ходят гораздо реже, чем раньше, так что лишь изредка можно отлучиться отсюда… Странно, что закаты остались такими же прекрасными и мирными: даже дети в своей ничем не омраченной веселости кажутся чужими».

Октябрь 1939 года, из письма в Лондон

«Я теперь редко получаю весточки от вас, письма идут так медленно. Буду время от времени посылать открытки, написанные по-английски, они, безусловно, дойдут быстрее. Я абсолютно ничего не делаю, разве что помогаю крестьянину на уборке сена. Эмигрантов не допускают к оказанию помощи. У нас наверху Красный Крест что-то организует. Но мне в лучшем случае позволят пришивать тесемки к наволочкам. Поистине в такое время чувствуешь себя паразитом. Я записалась в доноры, может, появится какой-нибудь раненый. На прошлой неделе была в Женеве. Блеллохи пригласили меня переночевать у них. Они, как всегда, в высшей степени милы. Роберт Делл тоже был там. По обыкновению бодр и жизнерадостен. Поразительно энергичен для своего возраста. Беседа была весьма оживленной».

Сенокос у крестьян был моей «дневной работой». Дважды в неделю ночами я выходила на связь. За визитами к Блеллохам часто следовало радиодонесение Центру.

Не занималась ли я исподтишка выуживанием вестей в собственных интересах у людей, которые радушно меня принимали, относились ко мне с симпатией и доверием? Думать так было бы ошибкой. Я интересовалась событиями международной жизни, внимательно следила за их ходом и могла обсуждать их на уровне, приемлемом для такого осведомленного журналиста, как, скажем, Роберт Делл. Даже не будь у меня моей особой цели, я вряд ли могла бы беседовать с ним на какие-то другие темы. Разумеется, по мере накопления опыта у меня развивалась способность наводить разговор на темы, способные представить интерес для Советского Союза. В таких беседах я, например, могла узнать об истолковании пакта о ненападении или о реакции на начало войны в кругах Лиги Наций гораздо больше, чем об этом писалось в газетах стран-членов. Военной информации тогда в моем распоряжении не было, но информация политическая также имела значение для Центра. Бывая в Женеве, я всегда старалась поговорить с возможно большим числом знакомых и возвращалась хотя и с пустыми руками, но отнюдь не с пустой головой.

Лен и Джим поселились в Монтрё в пансионе «Элизабет». В каком-то магазине я углядела забавную детскую игрушку, стоившую в пересчете на немецкую валюту марок семь, и немедленно купила ее: телеграфный аппарат Морзе с ключом, зуммером, батарейкой от карманного фонаря и таблицей морзянки. По вечерам игрушкой забавлялся Миша; когда же он был в школе, она попадала в руки Лена и Джима, регулярно приходивших на занятия.

В конце сентября или начале октября Герман пожелал воспользоваться моим несколько более солидным, чем у него, опытом и с моей помощью собрать свой передатчик. У меня он прожил несколько дней. Однажды, когда он возился на втором этаже с передатчиком, в доме появились два сотрудника швейцарской секретной службы. С помощью Олло я успела предупредить Германа. Он поспешно собрал и спрятал детали передатчика, но о присутствии его самого я никак не могла умолчать. Ему пришлось показаться, я притворилась смущенной тем, что у меня, женщины, ведущей бракоразводный процесс, обнаружили молодого мужчину. Не помню, чтобы незваные гости задавали какие-то специальные вопросы, касающиеся нашего радио. Мы надеялись, что этот визит — простая формальность, одна из тех, что были порождены обострением обстановки с начала войны.

Атмосфера в Швейцарии явно была предгрозовой. Органы контрразведки трудились день и ночь. Женева, местопребывание Лиги Наций, бывшая в силу этого своеобразным международным «местом свиданий», словно магнит притягивала к себе агентов всех стран и множество загадочных иностранцев. В городе циркулировало множество слухов.

С началом войны выход радиолюбителей в эфир был запрещен. Следовательно, одинокий передатчик вроде моего обнаружить было просто. В Швейцарии пользовались более совершенными пеленгаторами, чем в Польше.

После мобилизации отряд швейцарских солдат численностью человек тридцать расположился в заброшенном бараке над нашим домом. Расстояние между нами составляло что-то около двухсот метров: незавидное соседство при нашей работе.

После того как в доме побывали агенты секретной службы, мы с Германом, дождавшись темноты, зарыли наши передатчики в густом лесу ниже Кротового холма. Мы располагали хорошим тайником в лесу справа от дома, но там нас мог бы увидеть или услышать караульный солдат из барака. Вниз пришлось спускаться по круче, и мы старались производить как можно меньше шума. Зарыть в темноте, путаясь в корнях и мелкой поросли, два передатчика, каждый размером с патефон, было делом нелегким. Обливаясь потом, с промокшими ногами и расцарапанными руками, мы поползли назад, наверх, хватаясь за кусты, чтобы не свалиться. Внезапно Герман остановился и отчаянно закашлялся. «Тише, Герман, тише», — зашептала я. Герман, когда он вновь смог заговорить, пробормотал: «С одним-то легким это трудновато». Только тогда я узнала, что в Испании он потерял легкое.

Мы не могли быть уверены в том, что визит агентов обойдется без всяких последствий, встревожились — особенно из-за паспорта Германа — и точно условились, как и что будем отвечать в случае возможного ареста.

На следующее утро по тропе, которая вела только к нашему дому, спустились двое неизвестных. Мы заметили их еще издали. Передатчики мы успели спрятать, материалов в доме не держали, а следовательно, Олло и ребятишек должны были оставить в покое. Герман спокойно ждал приближавшихся людей; думаю, что спокойной была и я.

Незнакомцы оказались солдатами. Они несколько раз обошли вокруг дома, то здесь, то там задерживаясь, а затем скрылись. Их появление трудно было объяснить.

Спустя несколько дней меня «попросили» встретиться в одном из лозаннских кафе с неким представителем швейцарской службы безопасности.

Моим собеседником оказался чиновник, который вежливо расспрашивал меня об обстоятельствах моей жизни. Наконец он заявил, что, по имеющимся у властей сведениям, у меня, возможно, есть радиопередатчик и я им пользуюсь. На меня донесла посыльная из бакалейного магазинчика в Ко. Он так и сказал «донесла». Когда она однажды доставила нам покупки, до ее слуха донесся стук ключа Морзе. Я засмеялась и предложила пройти в ближайший магазин игрушек, чтобы увидеть, а еще лучше купить этот криминальный предмет и предъявить его девушке. Если же игрушки там не найдется, мы можем немедленно вместе подняться ко мне, наверх. Впрочем, не могу ручаться за то, что она находится хоть в мало-мальски приличном состоянии, поскольку принадлежит моему девятилетнему сыну. Чиновник жестом отклонил мое предложение, хотя я повторила его. Больше я на эту тему не заговаривала, чтобы не придавать делу большего значения, чем мой собеседник. В ответ на его вопросы я рассказала, что мы эмигранты, что мой отец занимает профессорскую кафедру в Англии и что я живу за счет моего вложенного в английский банк состояния и на деньги, присылаемые мне мужем, с которым мы разъехались.

Я была готова услышать вопрос о Германе, но его не последовало. Перед тем как чиновник распрощался со мной, я сказала, что мне больно и обидно видеть, как в нейтральной демократической Швейцарии в чем-то подозревают лиц, преследуемых Гитлером, вместо того чтобы вплотную заняться нацистами, которых в стране хоть отбавляй. Я говорила искренне, и он, кажется, ответил мне столь же честно: «Я сделал бы это во сто раз охотнее».

Сказанное мною о деньгах в Англии соответствовало действительности. Я всегда держала на банковском счету сэкономленную сумму в размере трехмесячного содержания в качестве обеспечения для детей на тот случай, если со мной что-нибудь случится или мне придется внезапно уехать. Банковский счет в Англии был полезен во многих отношениях. Центр использовал его для посылки денег мне и моей группе. Вскоре после начала войны Англия блокировала операции по переводу фунтов стерлингов, и у нас возникли финансовые трудности.

Насколько я могла установить, за мной не следили, и после короткого перерыва я вновь стала выходить на связь. На этот раз выкапывать передатчик помогал мне Лен.

Тайник в лесу был сравнительно надежен, но наведываться туда можно было только в темноте, причем это требовало труда и времени. Поэтому мы решили подыскать в доме местечко на случай возникновения обстоятельств «средней степени серьезности». Для этой цели мы облюбовали сарай, где хранился уголь. Джим заказал у столяра ящик, соответствующий по размерам передатчику. Под предлогом отправки ценных домашних вещей в Америку он попросил столяра потрудиться на совесть и снабдить ящик водонепроницаемой обшивкой для предстоящего далекого путешествия (тогда все требовало объяснений). В результате мы стали обладателями шедевра, вышедшего из рук опытного мастера. Нам было просто жаль опускать его в дыру глубиной полтора метра, которую Джим и Лен выкопали под полом сарая, предварительно сняв доски. Потом доски уложили на место, а сверху набросали угля. В сарай мы могли войти в любой момент, не вызывая ни у кого подозрений; и действительно, в опасные моменты ящик, куда мы прятали передатчик, выручал нас. При нынешних средствах обнаружения в глубокой дыре под горой угля вряд ли удалось бы нам скрыть передатчик, но по тем временам тайник был вполне приличный.

Джим и Лен регулярно приходили ко мне, усердно тренировались на игрушке и делали большие успехи. Иногда они проводили наверху целый день. Англичане не только учились передавать и принимать радиограммы, но также занимались теорией и практиковались в сборке и разборке аппаратуры. Я старалась передать им все то, что сама узнала за месяцы учебы в школах в Советском Союзе. Придать этим визитам безобидный вид помогал тот известный всей округе факт, что мой муж оставил меня и я подумываю о новом браке.

Джим неизменно пребывал в хорошем настроении, но умеющий глубоко и тонко чувствовать Лен, любивший природу и интересовавшийся моими детьми, нравился мне больше этого бывшего себе на уме здоровяка. Впрочем, находчивость Джима, его организаторский талант и умение быстро сходиться с людьми сулили многое. Между делом он затеял флирт с жившей в Монтрё сестрой румынского министра иностранных дел. Она влюбилась в Джима и рассказывала ему все, что он хотел знать.

Мне бросилось в глаза, что отношение Лена к Джиму изменилось в худшую сторону за то время, что они прожили вместе в пансионе в Монтрё. Отвечая на вопрос о причинах, Лен сказал, что у Джима проявились черты, которых в Испании просто не могло бы быть. Он эгоист и очень уж стремится к жизни легкой и приятной. Тогда ни Лен, ни я даже отдаленнейшим образом не связывали это с политической нечестностью или двуличием. Да, по моему мнению, в то время он до этого еще и не докатился.

Уже с весны я начала добиваться развода. Рольф, уезжая, оставил письмо, которое должно было облегчить дело. Однако только после множества визитов к адвокату и в разные учреждения наметился успех. Но когда возможность фиктивного брака стала более реальной, Джим заколебался. Он признался мне, что перед тем, как отправиться в Испанию, дал какой-то девушке в Англии обещание жениться на ней, так что Испания пришлась ему как нельзя более кстати. В случае женитьбы на мне это дельце могло бы всплыть снова. Не взять ли мне лучше Лена, который так застенчив, что сам никогда и не помыслит о женитьбе? Лен был на несколько лет моложе меня, а в остальном мне было безразлично, кто сделает меня английской гражданкой.

Однако слова Джима меня насторожили. Либо он поехал в Испанию не по политическим мотивам, а из-за обещания жениться (позднее я узнала, что та девушка была беременна), либо выдумал эту причину, чтобы увильнуть от фиктивного брака, имевшего значение для моей безопасности и желательного Центру.

Лен согласился на мнимый брак. Я заверила его, что, как только это ему понадобится, я тут же разведусь с ним, в этом он может не сомневаться. Мне было непонятно, почему он столь запальчиво парировал мое замечание, сказав, что и без моих пояснений прекрасно понимает смысл фиктивного брака.

Когда мы спустя тридцать пять лет, гуляя рука об руку по берегу Шпрее, пытались, имея в виду эти заметки, вспомнить те прошедшие времена, я спросила Лена:

— А когда, собственно, ты понял, что любишь меня?

— В романе написали бы, что это любовь с первого взгляда. Это случилось сразу же, в нашу первую нелегальную встречу в Веве перед магазином стандартных цен.

Я была крайне изумлена:

— До сегодняшнего дня понятия не имела, что это произошло еще тогда.

Он ответил:

— Да я и сам долго не позволял себе заметить это.

Мы вместе посмеялись над этой историей.

Только когда Джим и Лен жили в Монтрё и регулярно являлись ко мне для занятий, я узнала Лена лучше. В то время, как и сейчас, для меня не было большего счастья, чем вырваться на природу, и я увлекалась далекими прогулками. Джим был физически ленив и предпочитал оставаться на лужайке перед домом, но Лен охотно присоединялся ко мне. Тогда, ранней осенью 1939 года, он начал подробнее рассказывать о себе. Лен был сиротой. Отец, погибший на войне, никогда не видел сына. Матери он был не нужен. Семья железнодорожника за определенную плату взяла ребенка к себе. Мать навестила его несколько раз, а потом сказала шестилетнему мальчугану: «Я снова приеду на каникулах». Малыш считал дни. Когда наступили каникулы, он каждое утро стоял перед домом железнодорожника, глядя на проносившиеся мимо поезда. Он слушал, как они подкатывали к станции, вновь, уже в который раз, уверенный в том, что уж сегодня-то мама приедет непременно. Но она не приехала: ни в те каникулы, ни в следующие. Она вообще больше не показывалась и перестала платить за его содержание. Мальчишка чувствовал, что его подло предали.

Я рассказываю это не из любви к сентиментальным историям. Мне хочется объяснить, почему поведение матери, которую он никогда больше не видел, на всю жизнь омрачило отношение Лена к окружающему миру. Замкнутый и чрезмерно чувствительный, он по временам впадает в глубокую депрессию, когда ему кажется, что все люди предают и обманывают его.

В четырнадцатилетнем возрасте Лен начал работать: сначала в деревне, потом в каменоломне в качестве шофера грузовика и, наконец, автомеханика.

В каменоломне на английском острове Джерси в проливе Ла-Манш работал бывший матрос Мориарти, который в свое время плавал по всем морям и океанам на парусниках. Широкоплечий 70-летний ирландец двухметрового роста часто бывал в американском порту Сиэтле, который в истории рабочего движения Америки играл примерно ту же роль, что в Германии Гамбург. Там Мориарти вступил в революционную анархистскую организацию «ИРМ»[31]. Он рассказывал Лену, по возрасту годившемуся ему во внуки, о матросских бунтах на китобойных парусниках, о забастовках в портах, об убитом врагами революционере Джо Хилле, демонстрациях в Сиэтле и собраниях, на которых выступал Джек Лондон, чьи книги для Лена были одними из самых любимых. Классовое сознание старика, его революционный пыл, рассказы о мощи и романтике борьбы рабочего класса оказали на Лена решающее влияние.

В Ко я с осени и до весны ходила на лыжах. Еще в Польше я много практиковалась в этом виде спорта, а в Швейцарии часто бывала в горах с Вернером. Мы поднимались по узкоколейке почти до вершины Роше-де-Нэ — а это как-никак в общей сложности свыше двух тысяч метров, — чтобы оттуда вихрем снестись вниз по склонам. Я была уверена, что Лену это тоже страшно понравится. Он действительно пришел в восторг и настоял на том, чтобы предпринять со мной большую лыжную вылазку, но его смелость на этот раз не привела к добру. Лен ринулся вниз с крутого склона, налетел на ледяную глыбу, расшибся и сломал лыжи. Поблизости не было ни души. Нам пришлось в сильный мороз преодолевать трудный спуск — опасная затея, если делать это не на лыжах, а на своих двоих. В этом лыжном походе я поняла, как дорог мне Лен.

С высоты моего возраста, когда я теперь, в феврале 1974 года, пишу эти строки, мною овладели сомнения. Не слишком ли много сугубо личного в этом рассказе о жизни? Ну, кому, в самом деле, интересно, что я увлекалась лыжами и как складывались мои отношения с Леном?

Я отложила рукопись и, как почти каждый вечер, взялась за чтение, обратилась к книге «Рождество в Сорренто» Мариэтты Шагинян. Автор пишет о дружбе и конфликтах между Лениным и Горьким. Читала я с увлечением: ведь на меня, как и на многих других товарищей, Горький в годы моей юности оказал влияние, способное определить всю жизнь человека. Его рассказы пробудили во мне, тогда пятнадцатилетней девчонке, чувства, со временем приведшие меня в ряды коммунистов. Года два спустя ленинские труды, дав богатую пищу уму, сделали эти чувства более осознанными и прочными. Ленину обязана я тем, что оставалась коммунисткой на всех крутых поворотах моей жизни.

В своей книге Шагинян, которой тогда было уже за восемьдесят, вспоминает молодость.

«Лето в Швейцарии. Мы с еще молодой моей матерью поднялись из Montreux или Glion’а на самую вершину Rocher de Naye, шли целый день…

Спустя десять лет, в декабре 1916 года, Ленин писал Инессе Арманд в Кларан: «А на лыжах катаетесь? Непременно катайтесь! Научитесь, заведите лыжи и по горам — обязательно».

Я перестала читать и задумалась.

Каждый знает, что Ленин работал неслыханно много и интенсивно. Но как чудесно, что он тоже катался на лыжах и советует это делать молодой женщине: по горам на лыжах — обязательно.

А я-то чуть было не вычеркнула из рукописи фразы о том, как сама увлекалась лыжами!

В этом споре с самой собой мне помог не только Ленин, но и его жена. Шагинян описывает, как ей стало известно, что как-то «Надежда Константиновна Крупская просто не выдержала», потому что время, проведенное ею с Лениным в Шушенском, неизменно изображали так, будто они «только и делали, что Веббов переводили». Какой вздор, ведь они были молоды и любили друг друга!

Я словно вижу Мариэтту Шагинян в 1906 году, слежу взглядом за тем, как она в потоках солнечного света взбирается по «нашей дороге» к Роше-де-Нэ, узнаю из ее рассказа, как Ленин спустя десять лет жил в Швейцарии, работал и готовил свою страну к революции.

Я нечасто говорю о моем прошлом, но ей, словно старому другу и товарищу, охотно рассказала бы, как спустя двадцать три года я сидела перед моим передатчиком в швейцарском крестьянском доме под Роше-де-Нэ и держала по радио связь с родиной Ленина, над которой собирались грозовые тучи.

В конце 1939 года Центр запросил, не найду ли я возможности передать деньги Розе Тельман.

Мне было ясно, что ни она, ни Эрнст Тельман не имели никакого отношения к Красной Армии. Да и сам характер запроса свидетельствовал о том, что речь идет об акте помощи и солидарности, требовавшем использования имеющихся у нас возможностей.

Мне пришла в голову мысль послать с этим поручением Олло. У нее был в Германии брат, к которому она могла поехать в отпуск. Немцам разрешалось уезжать и приезжать. Олло, невысокой, седой и неприметной женщине, было под шестьдесят. Ни швейцарцы, ни нацисты не могли заинтересоваться ею. Она выразила готовность поехать и выполнить просьбу.

У нас в хозяйстве была одежная щетка. В деревянной ее части имелась закрытая сверху выемка, уже до этого часто служившая для тайной перевозки денег. Олло со щеткой благополучно добралась до Германии. Роза Тельман была глубоко тронута. Ведь ни один из товарищей, находившихся в Германии на нелегальной работе, не мог приблизиться к ней — и вдруг этот знак поддержки, из Советского Союза. Впрочем, по словам Розы, было бы трудно воспользоваться присланными деньгами, поскольку все ее деньги строго учитываются, а номера банкнот регистрируются. Но само проявление такой заботы со стороны товарищей из СССР морально помогло ей гораздо больше, чем эта порядочная сумма.

Зимой 1939 года Центр дал мне новое задание: встретиться с одним товарищем. Расшифровав радиограмму, я пришла к выводу, что либо незнакомец в скором времени покидает Швейцарию, либо предусматривается более тесное сотрудничество. Иначе мне не сообщили быт таких подробностей. Я отправилась в Женеву, пошла на рю Лозанны, бросила письмо в почтовый ящик дома № 13 и спустя несколько дней наведалась в Женеву во второй раз, чтобы повидаться с коллегой.

По распоряжению Центра я должна была получить ответ на ряд вопросов: работает ли еще его бюро, как у него с деньгами, можно ли направлять донесения в Центр через Италию или ему нужна радиосвязь, в состоянии ли он установить такую связь самостоятельно?

Товарищ, когда я посетила его, держался сдержанно. Он явно был не в восторге от того, что кто-то заявился к нему на квартиру, многое знает, о многом расспрашивает.

В разговоре наступила пауза. Мы молча рассматривали друг друга. Альберт был приземист, расположен к полноте, его движения казались несколько неуклюжими. У него были темные волосы и темные глаза с меланхоличным выражением. Мне понравился его кабинет, полный книг и географических карт, с письменным столом, заваленным журналами и записями. Альберт произвел на меня впечатление суховатого ученого. Он хотел знать, как скоро удастся передать его ответ и когда можно ждать нового сообщения из Центра.

Я колебалась. Центр, правда, просил меня помочь этому человеку, но о моем передатчике речи не было. Кроме того, Альберт еще не дал ответа ни на один вопрос.

Только когда я сказала ему, что все можно устроить очень быстро, он начал обрисовывать свое положение.

Путь через Италию закрыт, но связь с Центром нужна ему как можно скорее. С начала войны он лишен контактов, и важные донесения лежат без толку. Наверняка у Центра были основания прервать связь, но для него это катастрофа. Его передатчик вышел из строя, а радиста нет.

Теперь и я ответила ему без обиняков: возможности для связи есть, я предложу Центру предоставить их в его распоряжение, пока мы не найдем каких-то иных путей.

Вот так я познакомилась с товарищем Шандором Радо, который уже девятнадцати лет от роду был политкомиссаром в венгерской Красной армии и чью жизнь целиком заполняли две страсти: активная коммунистическая деятельность и одержимость наукой, а именно картографией. Его картографическое «Гео-прессбюро» в Женеве было превосходной «крышей». Впрочем, сам товарищ Радо гораздо лучше описывает все это в своей книге, изданной в Венгрии, ГДР, а также в Советском Союзе[32].

Во время моего следующего визита я познакомилась и с женой Радо, немецкой коммунисткой, с которой мы сразу сблизились. Лени, в отличие от Альберта, была темпераментной, остроумной и общительной, насколько это позволяла конспирация. У нее были сыновья, десяти и четырнадцати лет, и мать.

Для меня было просто благом встретить такого товарища, как Лени, и время от времени бывать у них, отдыхать душой в атмосфере гармоничного брака ученого и этой поражающей своей жизнерадостностью женщины.

Думая о Лени, я и сейчас вижу ее такой, какой она была, когда мы с ней вспоминали себя молодыми коммунистками, говорили о книгах, но чаще всего просто смеялись. Мы так много болтали о пустяках, что Альберт, не склонный к легкомыслию и фривольности, не скупился на неодобрительные взгляды. Это только подзадоривало нас.

Лени интересовалась литературой и не была лишена писательского дара. Родом из рабочей семьи, она хлебнула немало горя в юности и всего добивалась самостоятельно.

В 1959 году, когда Лени уже не было в живых, я писала о ней в моей книге «Ольга Бенарио». Будучи еще совсем молодым членом партии, Лени работала в нашем Центральном Комитете в Берлине секретаршей. Там Сабо, жена Артура Эверта, коммуниста, депутата рейхстага, однажды застала ее в слезах. В чем дело? Оказывается. Лени безутешно рыдала, потому что кто-то продиктовал ей текст на плохом немецком языке, а ее собственных знаний не хватало, чтобы выправить ошибки. Сабо позаботилась о том, чтобы Лени поступила в вечернюю школу и подучила там немецкий. В 1936 году Лени сыграла важную роль при попытке освободить во Франции Ольгу и Сабо, которых на немецком судне доставили из Бразилии и собирались выдать гестапо. Попытка не удалась, так как пароход не пришел в намеченный порт. Эти подробности сообщила мне в 1959 году Минна Эверт, сестра Артура Эверта и близкая подруга Сабо. Она присутствовала при этих событиях. Когда я встретилась с ней, Минна Эверт жила близ Потсдама в Доме ветеранов имени Ольги Бенарио.

Центр распорядился, чтобы я начала передавать донесения Альберта. Это обрадовало меня. Теперь мой передатчик был загружен полностью. В первые три месяца Альберт передавал мне свои радиограммы, написанные открытым текстом, так что от меня требовалась немалая расторопность. Мне приходилось забирать у него тексты, шифровать их, по ночам передавать в эфир, а потом еще расшифровывать полученное из Центра для него или для меня самой. Я доставляла Альберту ответы и получала от него новые донесения. Дорога из Ко в Женеву занимала примерно три часа. При всем том продолжались занятия с Леном и Джимом.

Лен придумал приспособить для доставки Альбертовых текстов карманный фонарь. Он выпотрошил одну из двух батареек, залил на донышко немного свинца, чтобы не изменился вес, а в оставшееся пустое пространство мы закладывали свернутую в трубочку папиросную бумагу с текстом, после чего вновь закрывали батарейку. После такой операции внешне она ничем не отличалась от любой другой. Мы пользовались лампочкой, которой требовалось несколько меньше вольт, и, питаясь всего от одной батарейки, она все же светила нормально.

Дорога к нашему дому не была освещена, так что, возвращаясь по вечерам, мы пользовались своим карманным фонарем. Позднее, когда швейцарцам пришлось ввести затемнение, фонарь стал необходимым спутником каждого.

Нацистская Германия потребовала, чтобы нейтральная Швейцария ввела затемнение, так как огни городов указывают английским бомбардировщикам путь на Германию и Италию. Швейцария подчинилась; кроме того, Швейцария изготовляла для Германии оружие; крупные партии немецких военных грузов перебрасывались через Швейцарию в Италию. При этом оговорюсь, что швейцарский народ в большинстве своем не признавал фашистскую Германию и ненавидел Гитлера.

При таком обилии работы я чувствовала бы себя превосходно, будь у меня поменьше других забот. Я не знала, как мне дальше содержать Германа, Лена, Джима, собственную семью и Олло. Все пути для перевода денег из других стран были тем временем блокированы. Я поэтому вздохнула с огромным облегчением, когда Центр через меня уведомил Альберта о приезде сотрудника, который должен был привезти деньги для моей группы. Этот человек приехал в марте, доставил Альберту передатчик, но, увы, никаких денег для меня. Уже не помню, как я тогда вышла из положения, но эта тревога омрачала нашу жизнь, и мы старались всячески экономить.

Однако забегаю вперед. В декабре 1939 года, на нас обрушился удар похуже, чем отсутствие средств.

После того, как полиция нас, по-видимому, оставила в покое, Герман забрал у меня свой передатчик и намеревался начать связь из своей квартиры в замке «Розье», кантон Фрибур. Я никогда там у него не бывала. Примерно через месяц мы встретились в Цюрихе — или это было в Берне? У него было для меня несколько донесений, которые я передала в Центр. С этого момента должен был начать работать его собственный передатчик.

На следующую встречу в декабре 1939 года Герман не явился. Не пришел он и на повторную встречу. Подождав две недели, я в нарушение нашей договоренности позвонила ему из какой-то женевской лавчонки. Чужой голос ответил, что он там не проживает.

Германа арестовали 11 декабря 1939 года. В то время я этого еще не знала, но не исключала такой возможности и поделилась своими предположениями с Центром. Разумеется, я также сообщила о встрече Германа с агентами службы безопасности.

Чем я могла помочь товарищу? Прежде всего я побывала у адвоката. У меня не было никакой связи со швейцарской партией или личного контакта с кем-либо из ее членов. Адвоката я знала еще по Шанхаю. Он приезжал туда в связи с арестом товарищей Ноленс-Ругов. Адрес его юридической конторы значился в телефонном справочнике. Я напомнила ему о нашей встрече в Китае. К счастью, он узнал меня, и я рассказала ему о Германе, не упоминая о нашей работе и о Советском Союзе. Он пообещал навести справки и по прошествии довольно длительного времени подтвердил мне факт ареста, а также порекомендовал другого юриста, который должен был попытаться помочь Герману.

Позднее, когда на следствии выяснилось, что Герман — немец, гестапо потребовало его выдачи. На процессе по делу о государственной измене нацисты приговорили его к смертной казни. Швейцарские власти, однако, тут не пошли нацистам навстречу, поскольку уже сами возбудили против Германа судебное дело.

Следовало предположить, что властям было известно о его визите ко мне на Кротовый холм в сентябре 1939 года. Я на время перестала выходить в эфир, но по-прежнему занималась с Леном и Джимом. Было бы бессмысленно внезапно рвать этот контакт. Лен считался моим «женихом», и было вполне естественно, что он и его друг часто бывали у меня. Сама я заходила к ним в пансион очень редко.

Никто не приставал к нам с расспросами насчет Германа, и, как узнала я позднее, его обо мне тоже не спрашивали. Быть может, мы были правы, надеясь, что подобные дела рассматриваются на кантональном уровне (в судебном плане наш кантон никак не был связан с кантоном Фрибур). Возможно, что гибель в результате несчастного случая того чиновника из органов безопасности, который тогда вызывал меня в кафе — Герман был убежден, что это именно тот чиновник, — не имела никакого отношения к упущению властей. Наверняка должны были остаться какие-то документы. Впрочем, чиновник мог действительно не записать мой адрес. В странах, где мне приходилось работать, служба безопасности наряду с основательностью столь часто проявляла нерасторопность и некомпетентность, что я в конце концов перестала ломать над этим голову.

На первых порах Герману пришлось трудно. Физическим истязаниям его не подвергали, но тем не менее помучили изрядно. Оставляли постоянно включенным слепящий электрический свет, доводили до полнейшего изнеможения допросами и грозили выдачей в Германию. Однако кончилось все тем, что его осудили только за нарушение паспортного режима и приговорили к не очень высокому штрафу. Он оставался интернированным до конца войны, но пользовался известной свободой, которая, например, летом 1941 года, когда меня уже не было в Швейцарии, дала ему возможность встретиться однажды с Леном, а позднее — с Джимом. Эти встречи устроил юрист, с которым я так и не познакомилась лично.

Перед встречей с Леном удалось заранее сообщить Герману, что по прибытии на женевский вокзал он должен высматривать там молодого человека с пластырем на щеке, как после пореза при бритье. Тот же товарищ встретится с ним позже вечером. Лен, в частности, поинтересовался от имени Центра, не может ли Герман что-либо сделать для интернированных в Швейцарии советских офицеров, вывезенных из Германии. Насколько мне известно, Герман потом очень помог в организации их возвращения на родину всякими сложными путями.

Кстати, интересно отметить, что Джим в своей книге утверждает, будто он часто снабжал Германа деньгами. Герман получил от Лена сто долларов. Джим при встрече о ним не дал ему ни гроша. По словам самого Германа, он с течением времени получил из других источников три тысячи долларов. Офицерам перед побегом нужны были одежда, деньги и продовольствие. В конце войны Центр возместил эту сумму.

Последнее, что было известно о немецком товарище, это его встреча с Леном летом 1941 года.

Война продолжалась еще четыре года. Я с тревогой думала о том, как-то Герман перенесет интернирование. Трудно объяснить теперешнему молодому поколению не только то, как мы были преданы своему делу, но и то, каких жертв оно требовало и с каким высоким чувством долга выполнялось. Что за жизнь была у Германа! Подпольная работа в Германии под угрозой обвинения в государственной измене, вооруженная борьба в Испании, год обучения на разведчика в Советском Союзе, снова подполье — на этот раз в Швейцарии. Герману, когда мы работали с ним вместе, был тридцать один год. Разве у него не было стремления полюбить, жениться, иметь детей? Он отказался от всего. Герман очень переживал, что его арестовали в Швейцарии еще до начала работы, но, даже будучи интернирован, он сумел многое сделать. И после этого Фут лжет в своей книжонке, что Герман якобы был бесполезен и оказался финансовой обузой.

Когда нам с Леном осенью 1958 года вручали в Берлине медаль «Борцы против фашизма», мы взяли с собой на торжество нашего пятнадцатилетнего сына Петера.

Вдруг позади меня кто-то тихо произнес: «Соня». Я обернулась и увидела Германа.

Мы долго смотрели друг на друга, а потом, плача, обнялись. Петер, который никогда не видел меня такой, смущенно отвернулся. Я сказала ему: «Этот товарищ был арестован в те годы, когда мы боролись с фашизмом. Его мучили, но он никого не выдал. Иначе я, быть может, не была бы здесь, а тебя и вообще не было бы на свете».

У Петера заблестели глаза. «Пригласи его к нам, ладно?» — попросил он меня.

Герман побывал у нас дома, и то, что он рассказал, доставило мне большую радость. Он женат, у него пятеро детей. Вскоре мы познакомились с милой женой Германа.

В конце 1939 года я официально получила развод. Первым делом я принялась за долгие и утомительные хлопоты, сопровождавшие все, связанное с браком между двумя людьми, чьи страны воюют друг с другом. Дело оказалось сложным. Мой немецкий паспорт был давно просрочен. Если английские власти не признают его, значит, у меня нет никаких документов. Могут ли англичане жениться на беспаспортных? Если власти признают старый паспорт действительным, то мое германское гражданство вызовет возражения. Отнесут меня англичане к категории эмигрантов и жертв Гитлера — я все равно останусь нежелательной личностью, ибо многие одинокие эмигрантки отдавали последние гроши, чтобы с помощью фиктивного брака попасть в Англию.

Олло знала о задуманном браке. Она надеялась, что после этого у меня будет меньше забот. С Джимом и Леном она прекрасно ладила и, когда они приходили к нам, всячески заботилась о них. Отношения же ее с Мишей становились все хуже, а Нину она по-прежнему баловала.

Из письма родителям:

29 ноября 1939 года

«…Стоит кому-нибудь сказать что-то хорошее о Мише, Олло тотчас возражает и заводит разговор о Нине. Вернер рассказал мне, что он как-то спросил Мишу:

— Как мама?

— У мамы все в порядке.

— А Олло? Она здорова?

— Слишком здорова».

Трудно понять, как в то нелегкое время старая самоотверженная женщина и мальчуган, которому было всего-навсего девять лет и который не был трудным или невоспитанным, доводили дело до таких конфликтов. Я вновь и вновь старалась их примирить и начала уже тревожиться за Мишу, поскольку такая напряженная атмосфера могла легко повредить ребенку.

В феврале 1940 года у меня наконец были собраны все документы, необходимые для заключения брака. Хотя это был всего лишь «брак на бумаге», нам все-таки хотелось выбрать хорошую дату. Мы остановились на 23 февраля, дне рождения Красной Армии.

Наши обручальные кольца были тоже почти что из бумаги. Мы купили их по одной марке за штуку в магазине стандартных цен в Веве. Читатели, склонные к романтике, вспомнят, возможно, что именно там произошла наша первая встреча. К вопросу о свидетелях я была не готова: нас выручили швейцар и служащий из бюро регистрации браков. Олло в тот день испекла в нашу честь пирог.

Когда я явилась в английское консульство в Женеве и, предъявив свидетельство о браке, подала заявление о выдаче мне английского паспорта, встретили меня недружелюбно. Тем не менее спустя десять недель, 2 мая 1940 года я, к зависти других немецких эмигрантов, держала в руках драгоценный документ.

Лен перебрался на Кротовый холм. Человеком он оказался заботливым и чутким. Для него самого было чем-то абсолютно новым и, безусловно, очень важным стать частью семьи, ощущать ласку и заботу и жить в бодрой, спокойной атмосфере — если, разумеется, Олло в этот момент не цапалась с Мишей. Мы с Леном были товарищами, связанными общей работой и опасностью. Мы одинаково судили о людях и книгах. Мы каждый день наслаждались прелестью окружающей природы. Лен с удивительным пониманием относился к детям, особенно, к Мише, и так было всегда. Его отношение к ним не изменилось и потом, когда они уже выросли.

Хотя в столь многом мы были, так сказать, созвучны, без трудностей не обошлось. Не понимая тогда, какой сложный человек Лен, я выбрала неправильный подход к нему. Я недооценивала его эмоциональность и ранимость, его неоправданную недоверчивость и была беспомощна перед частой сменой его настроений, необъяснимыми для меня приступами подавленности. Нетерпение, вызываемое у меня его обстоятельностью в делах, которые казались мне неважными, мои быстрые, иногда слишком энергичные решения, воспринимаемые им как «диктаторство», только усиливали нервозность Лена.

Весной 1940 года фашистский вермахт захватил Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию и Люксембург. Каждое из этих событий было страшным ударом, увеличивающим опасность того, что и Швейцарию постигнет такая же участь. Школу, где учился Миша, пришлось закрыть, родители разобрали детей по домам. Другой школы в Ко не было. Мне очень не хотелось отпускать от себя девятилетнего сынишку, но я все же решилась послать его в английский интернат в Глионе, следующем за Ко городе, пониже в горах. Школа была дорогая, но директор, проверив способности и знания Миши, заинтересовался им и предложил скидку. Я теперь была англичанкой, и он полагал, что воспитание ребенка будет продолжено в Англии.

Мириам и Вернер наконец получили свою визу и весной 1940 года уехали из Швейцарии. Я писала домой:

«В последние месяцы мы оставались столь же добрыми друзьями, как и всегда, они оба такая прелесть. Просто чудо, что здесь оказались именно такие люди, как они. Никакая тень не омрачала наших отношений»[33].

Мать Мириам пока оставалась в Монтрё. У нее визы еще не было. Я обещала позаботиться о ней. В свое время она приехала из Польши и в семнадцатилетнем возрасте был выдана замуж за раввина, которого ненавидела и с которым позднее разошлась. Теперь это была старая болезненная женщина, вечно дрожавшая за дочь и внуков.

Перед отъездом Мириам и Вернер, которых тревожила мысль о моем будущем, заговорили со мной на эту тему. Ничего не зная о моей работе, они не могли понять, почему мы остаемся в Швейцарии, которая в любой день может быть оккупирована немцами. Друзья настоятельно советовали нам теперь, поскольку это для меня теперь возможно, отправиться в Англию. Уж не воображаю ли я, будто английский паспорт защитит меня от нацистов?

Сейчас я уже не помню, присутствовала ли Олло при одной из таких бесед или сама додумалась до того, что мы, пожалуй, переселимся в Англию, куда ей с ее немецким паспортом путь закрыт. Так или иначе, эта мысль все крепла в ее мозгу, превращаясь в болезненное наваждение. Она почти не ела, не спала и, плача, беспрестанно твердила, что не может жить без Нины. Несколько раз мне удавалось успокоить ее, но, когда я предложила ей взять отпуск, Олло наотрез отказалась и заявила: «Нет уж, я с вас глаз не спущу». Атмосфера в доме стала невыносимой. Наступил день, когда Олло собрала свои вещи и перебралась к жене крестьянина Франсуа, с которой была дружна. Она привела в исполнение свою угрозу, часами сидела на скамье над нашим домиком и наблюдала за нами в бинокль.

У Олло зародился чудовищный замысел, о котором мы, хотя и догадывались, что ее болезненное состояние может оказаться опасным, сначала ничего не знали. Она решила предать нас в надежде, что, если со мной что-нибудь случится, ей удастся оставить при себе ребенка и увезти его в Германию.

Выполняя этот план, она отправилась к представителю английского консульства в Монтрё. Ее взволнованный рассказ на ломаном английском был настолько бессвязным и непонятным, что ему не придали значения. Слухов и доносов тогда было хоть пруд пруди. Олло собиралась пойти в консульство снова, но на этот раз заручившись помощью. Она побежала к матери Мириам и рассказала ей все. Старая, страдавшая болезнью желудка женщина, которая жила лишь надеждой на встречу с родными и понятия не имела о наших делах, повела себя замечательно. Она постаралась успокоить Олло, объяснить ей, что после такого она навсегда лишится радости и что, донеся на нас в консульство, Олло осудит и казнит не кого-нибудь, а только самое себя. Затем она известила обо всем меня и обещала по возможности чаще видеться с Олло и как-то повлиять на нее. Когда мы прощались, она, неожиданно блеснув глазами, сказала: «Пожалуйста, не смейтесь надо мной. Я восхищаюсь вами. Мне всегда казалось, что в вас есть что-то от Розы Люксембург».

Хотя это сравнение страшно смутило меня, я привожу его здесь, так как оно характеризует неожиданную реакцию этой женщины. Будучи совсем юной, она взбунтовалась против своего мужа, вырастила двоих детей, люто ненавидела Гитлера. Нетерпеливо ожидая визы, мать Мириам тем не менее взялась за небезопасное дело: извещать меня о действиях Олло и попытаться образумить ее.

Что, собственно говоря, знала Олло? Она наверняка знала, что я работаю с передатчиком, хотя мы никогда об этом не говорили. Ей ничего не было известно о тех, с кем я работала в Данциге и Польше. В Швейцарии она знала Джима, Лена и Германа, но имя и адрес последнего были ей неизвестны. Не знала она также и о его аресте.

Когда Олло рассказала ту же историю жене Франсуа, у которой теперь жила, наше положение стало почти отчаянным. Но и крестьянка заявила мне, что я пришлась ей по душе, что она считает меня не способной ни на что дурное и что она сама уже давно против Гитлера. Ни в коем случае она не хочет, чтобы со мной стряслась какая-то беда. Само собой разумеется, она будет молчать. Жена Франсуа была возмущена поведением Олло и не хотела больше держать ее у себя.

Так помогли мне эти две женщины, такие различные по духу.

Я повторила крестьянке все сказанное матери Мириам, а именно что большая часть россказней Олло — плод ее фантазии. Впрочем, я не скрыла своего желания что-то делать для борьбы с фашизмом.

Мать Мириам получила визу и уехала. Она пообещала мне никогда и нигде не упоминать об этом инциденте, даже в разговорах со своими детьми. Милая и заботливая Мириам еще годами отправляла мне посылки на адрес отца. Зимой 1946 года, сочтя, что мое положение позволяет мне сделать это, я наконец написала ей и получила ответ. Привожу слова из этого ответа, повторенные мною уже в письме к моей матери:

«…Ты просто не можешь себе представить, что я почувствовала, когда увидела на конверте твой почерк». И Вернер пишет: «Твое письмо было одной из самых больших радостей за долгое время. После такого перерыва, через все расстояния вновь заверяю тебя в моей неизменной дружбе».

Больше написать им я не смогла, потому что мое положение ухудшилось и мое письмо могло, пожалуй, повредить друзьям.

Мне приходилось часто ездить в Женеву. Альберт отнесся к делу с Олло не так уж серьезно, но я очень боялась, как бы во время моего отсутствия та не забрала Нину и не увезла ее с собой в Германию. В этом случае ребенок был бы для меня потерян. Лен, чья смелость в сочетании с рассудительностью очень помогли мне тогда, не отпускал Нину ни на шаг от себя, когда я бывала в отлучке, жена Франсуа обещала мне приглядывать за Олло. Однако что-нибудь да должно было случиться. Олло тем временем доложила о нас своему парикмахеру, но тот оказался антигитлеровцем и не захотел связываться с этим делом. Я искала какое-нибудь безопасное место, где Олло не могла бы добраться до девочки, и нашла в соседнем кантоне немецкий интернат под названием «Ди зонненштрален» («Солнечные лучи»). Там были приняты современные методы обучения, разработанные в известной школе-интернате в замке «Залем», директор которой после захвата власти Гитлером перебрался в Англию. Атмосфера в интернате была здоровой.

Мы с Леном решили оставить Ко и подыскать жилье в Женеве. Это было необходимо еще и потому, что на Альберта мне приходилось работать все больше и больше.

Миша прекрасно освоился в своей английской школе. Учителя считали его способным, уделяли ему много внимания, но оставить его там я не могла. Олло вполне могла нагрянуть в школу и натворить там что угодно, узнав, что Нину увезли. Кроме того, мне хотелось, чтобы после внезапной разлуки с нами около Нины находился хоть братишка, к которому она была нежно привязана. Так что мальчику снова нужно было менять обстановку.

Никто в Ко не знал, куда мы отвезли детей. Оказавшись в чужой для нее обстановке, Нина при расставании цеплялась за меня и заходилась в крике. Миша, сам близкий к тому, чтобы разреветься, обнимал и утешал ее. Я пережила редкий для меня момент отчаяния. Что же это я делаю с детьми? Окруженная Швейцария, арест Германа, предательство Олло — увижу ли я еще своих ребятишек?

Только после того, как мы уже упаковали наши вещи в Ко, я поговорила с Олло. Она постарела и была настроена еще более истерично, чем раньше. Я объявила ей, что отослала Мишу и Нину и что ей придется привыкать к разлуке. Дети в надежном месте, а что случится со мной, мне абсолютно все равно. Она знает меня и знает, что я не из трусливых. Тем самым я впервые намекнула, что мне кое-что известно о ее предательстве. Олло словно окаменела и с посиневшими губами рухнула на пол. Такой припадок у нее уже был несколько месяцев назад. Спустя несколько дней она, горько плача и раскаиваясь во всем, что натворила, уехала к брату в Германию.

Я много раздумывала над тем, как такое могло произойти и не лежит ли вина на мне самой, так как я доверилась ненадежному человеку.

Политические убеждения Олло, не имевшей ни теоретических знаний, ни классового сознания, основывались только на привязанности к нашей семье. Когда она решилась порвать эту связь из-за чрезмерной, болезненной любви к моему младшему ребенку, наступил, если можно так выразиться, моральный и политический распад личности.

Вернувшись в Германию, Олло по собственной инициативе разыскала одну старую знакомую нашей семьи, и та помогла ей устроиться на работу в детский пансион. Его заведующая, в частности, давала приют и детям, которым грозила опасность из-за их расовой принадлежности или из-за политических убеждений их родственников. Когда Олло не понравилось какое-то распоряжение заведующей, она попыталась и тут пустить в ход донос, но сразу же выдала себя. Заведующая вовремя узнала об опасности и успела переправить детей в другое место. Мне об этом стало известно лишь после 1945 года.

Мы покинули Кротовый холм. Горный ландшафт стал частью моей жизни. Я знала его во все времена года, во всех настроениях: благоухание весной, солнечные закаты на фоне заснеженных французских Альп, Женевское озеро, огни Монтрё, еловый лес на ближних склонах и покрытые цветами луга вокруг дома. Пейзаж никогда не приедался, он был моей ежедневной радостью, и отрывалась я от него с болью в сердце.

Альберт был доволен нашим переселением из Ко в Женеву, поскольку, помимо передачи донесений, я должна была еще подготовить для него радиста.

Речь шла о швейцарце по имени Эдмунд Хамель, у которого был в Женеве небольшой радиомагазин — ремонтная мастерская. Над магазином помещалась скромная квартира. Эдмунд был порядочный, добродушный человек, его жена Ольга — темпераментная красавица с густыми черными как смоль волосами и такими же черными глазами. Трудно было поверить, что она может быть довольна такой жизнью. Когда мы лучше узнали друг друга, она рассказала мне, что сама родом из деревни, работала в городе в баре и там повадки мужчин очень скоро стали ей поперек горла. Тут появился Эдмунд, порядочный, солидный, спокойный и застенчивый; это ей понравилось.

Оба были коммунистами, Ольга обслуживала магазин, Эдмунд был радиотехником. Из-за профессиональных обязанностей свободного времени для учебы у него оставалось мало. Мы решили сделать радистку и из Ольги. О, эта работала с азартом! Занятия проводились по вечерам. Случалось, что заспанный Эдмунд в пижаме и ночных туфлях заглядывала кухню, где мы практиковались, и жалобно вопрошал: «Еще не кончили? Когда же наконец ты пойдешь спать?» Ольга нетерпеливо отмахивалась. Однако поднимать Эдмунда на смех не было никаких причин. Он взялся за очень опасную тогда работу радиста и позднее, оказавшись в трудном положении, вел себя мужественно и умно.

Я провела много вечеров в этой всегда заботливо убранной, чистой квартирке и охотно занималась с обоими. Иногда меня заменял Лен. Хамели не знали ни наших имен, ни нашего адреса.

В Женеве я по желанию Альберта радировала не из нашей двухкомнатной меблированной квартиры, а из кухни Хамелей или из других предложенных им мест. Запомнилась мне, например, одинокая дачка в лесу близ Женевы. Я выходила в эфир примерно дважды в неделю и передавала свои и его донесения: донесения Альберта имели большее значение.

Поздней осенью 1940 года Центр предложил Лену и мне перебраться в Англию. Альберт был против. Мне кажется, он счел мое согласие своего рода дезертирством. Но тогда это было «дезертирство» в страну, которая воевала и которую жестоко бомбила фашистская авиация, еще имевшая в то время превосходство. Альберт вел важную работу и поэтому хотел удержать при себе Лена и меня. С другой стороны, Джим уже прошел обучение, Ольга и Эдмунд должны были скоро стать опытными радистами, да и Лен на какое-то время оставался в распоряжении Альберта. Как бывший интербригадовец, Лен не мог ехать через Испанию и должен был оставаться в Женеве, пока мы не разработаем для него подходящий маршрут.

В Англию в то время добирались немыслимо кружными путями. Во Франции была открыта одна-единственная узкая дорога; она вела к испанской границе через территорию, где «правил» гитлеровский вассал генерал Петэн. Оттуда надо было ехать через Испанию и Португалию, а из Лиссабона предстояло добираться в Англию по воздуху или по морю.

Я решила отправиться в Англию в конце декабря.

Когда я в последний раз пришла, к Ольге и Эдмунду, Эдмунд слонялся по комнате очень расстроенный, Ольга бросала на него укоризненные взгляды, потом вдруг села, закрыла, как это делают крестьянки, лицо фартуком и зарыдала.

Дальнейшие занятия с ними взял на себя Лен. Позднее Хамели получили «выход» на Джима. Оба они стали хорошими радистами. Альберт заваливал их важными материалами, и они работали не за страх, а за совесть в течение трех лет, пока в октябре 1943 года их не запеленговали во время сеанса и не арестовали.

Альберт, то есть Шандор Радо, описывает в своей книге «Под псевдонимом Дора», как в ходе операции под личным руководством начальника швейцарской политической полиции, в которой принимали участие 70 (семьдесят!) полицейских с розыскными собаками, был произведен этот арест. Чтобы дать читателю представление о том, как пеленгаторы «ловят» радиопередатчик, привожу выдержки из доклада швейцарской полиции, процитированного в «Под псевдонимом Дора» (речь идет о передатчике Джима):

«Во время наблюдения в Женеве (за Хамелями) мы засекли… третью станцию…

9.10.43 — мы уверены, что она в Лозанне.

20.10.43 — установили, какой квартал города.

25.10.43 — в каком доме».

Полиция посадила специальных «слухачей» и на протяжении нескольких дней записывала радиограммы Джима.

19 ноября 1943 года его тоже арестовали во время передачи.

В декабре 1940 года я рассталась с Джимом, которого позднее, когда он стал предателем, приняла с распростертыми объятиями англо-американская секретная служба. Я мало что могу добавить к его истории. Не думаю, чтобы он с самого начала вел двойную игру. По моему мнению, кое-что из того, что в 1947 году он столь цинично описывал в «Справочнике для шпионов», в свое время представлялось ему совсем в ином свете. Во всяком случае, после своего предательства он не был тем суперменом, за которого тщился себя выдать. Австрийский товарищ, знавший Джима в то время, когда мы привлекали его к работе, в 1947 году попросил меня о немедленной встрече и сообщил следующее: у двери позвонили. Он открыл и увидел перед собой трясущегося человека, которого не сразу узнал и принял за нищего или больного. Это был Джим. Он отказался войти, весь дрожал и несвязно бормотал: «Лен и Соня. Большая опасность. Не работать. Все уничтожить». Потом убежал. Вид и поведение Джима ужаснули этого товарища даже больше, чем его слова.

Мы тогда ничего не знали о его предательстве, и этот инцидент стал нам понятен лишь позднее. Итак, при всем, что он учинил, у него что-то осталось от своеобразного английского буржуазного «чувства порядочности». Против нас лично он ничего не имел и поэтому рискнул тайком предупредить нас еще до того, как к нам успели наведаться агенты органов безопасности.

Джима освободили из-под ареста в сентябре 1944 года, когда Швейцария была уверена в поражении фашизма. Возможно, что Джим начал колебаться, сидя под замком у швейцарцев, и стал изменником именно с этого времени. Лично я считаю вероятным, что он принял это решение в 1945 году в Советском Союзе, куда приехал с помощью Радо. Джим стал членом партии только после своего возвращения из Испании и идеологически был очень слаб. В Советском Союзе он в 1944—1945 годах увидел, как годы недоверия отразились на других товарищах, и, будучи снова послан за границу, при первой же представившейся возможности решил дать тягу.

По контрасту со столь постыдным образом действий, многие настоящие члены партии, такие, как Габо, Рольф и сотни других, которым пришлось гораздо тяжелее, чем Джиму, в тот период отклонений и ошибок никогда не колебались и, став свободными, тотчас продолжили свою работу как коммунисты. Как мне хотелось бы написать книгу об одном дне из жизни таких товарищей, как советских, так и немецких, чье поведение столь замечательно иллюстрирует мощь социализма.

Дезертирство Джима показывает, как мало он был внутренне связан с нами. Особенно отвратительно то, что он, помимо всего прочего, стал законченным предателем. Этот последний шаг был сделан им рассчитанно. Только лишь прекратить работу для Советского Союза означало столкнуться с неопределенным и ненадежным будущим. Но если переметнуться на службу к английским органам безопасности, власти будут вынуждены принять его как одного из своих и обеспечить ему приличное положение. Так и получилось. Последующее опубликование состряпанной с прицелом на сенсационность книги окончательно привело его финансы в порядок.

Декабрь 1940 года. Расставаться с людьми, которых любишь и уважаешь, особенно тяжко, если при этом не приходится рассчитывать на новую встречу с ними. Ирэн Форбс-Моссе была очень огорчена тем, что мне приходится уезжать. А она-то собиралась удивить нас на рождество визитом и подарить каждому из нас — Лену, Мише, Нине и мне — по велосипеду. Но теперь я должна принять от нее что-то другое. Я всячески отказывалась, но она все-таки вручила мне сорок английских фунтов. Она знала, как экономно мы жили. Эти деньги очень выручили меня. Еще больше я была тронута ее теплым дружеским отношением.

Я не знала, как будет проходить путешествие в Англию. При всех обстоятельствах я не могла тащить с собой много багажа и отослала свои книги в Шебре, к Ирэн Форбс-Моссе. В Шанхае мне уже пришлось бросить ценную библиотеку; за время жизни в Швейцарии я снова обросла множеством книг. Они помогали мне осваиваться в чужих странах, в то время как у меня на родине, в Германии, их сжигали.

Одиннадцать лет пролежали книги в Шебре. Потом подруга Ирэн Форбс-Моссе, жившая с ней с 1939 года, сообщила мне в начале 1951 года в ГДР, что Ирэн умерла несколько лет назад, и спросила, куда можно переслать ящики с книгами. Письмо пришло к брату, поскольку моего адреса эта женщина не знала. Тогда я заведовала отделом в нашем государственном аппарате, и положение было не таково, чтобы переписываться с капиталистической заграницей, а тем более получать оттуда посылки. Она прислала мне второе письмо, и было очень неприятно оставлять его без ответа, да и свои книги я охотно получила бы обратно.

Я рассталась с Альбертом и Лени.

С товарищем Радо я увиделась снова, когда он посетил ГДР в 60-х годах. Лени к этому времени уже умерла. Встречалась я с ним и в Венгрии. Было радостно узнать, как он счастлив вновь оказаться на родине и как он, оставаясь таким же хорошим коммунистом, поглощен своей научной работой.

ЧАСТЬ VI

Наше путешествие из Женевы в Англию началось 18 декабря 1940 года. В семь часов утра мы сели в автобус, Лен помог шоферу пристроить чемоданы. Машина тронулась, Лен остался на обочине. Мы и не догадывались, что до новой встречи пройдут двадцать долгих месяцев.

Из письма родителям, Лиссабон, январь 1941 года

«В восемь часов пересекли французскую границу. Валютный контроль строгий. Пришлось раздеться почти до полуголого состояния. Поездка обходится дорого, поэтому я взяла на детей всего одно место, и все 28 часов мне пришлось держать Нину на коленях. Автобус не отапливался, и уже через час мы промерзли до костей. Как раз перед нами сидел бывший министр финансов Литвы[34]. Он доброжелательно расспрашивал Нину, откуда и куда она едет. Путешествие через Францию было грустным. Страна кажется заброшенной. Продовольственные магазины пусты и закрыты. В одиннадцать часов вечера прибыли в Ним. В шесть часов утра снова отправление в путь, а вечером — остановка на французско-испанской границе в Пиренеях. Здесь нас заставили прождать три часа на ледяном ветру, в темноте и под открытым небом. Я все время заставляла ребят бегать взад и вперед, чтобы они не продрогли окончательно. Ни еды, ни туалета; маленькое помещение таможни, куда вызывали по одному.

Еще двести метров езды до испанской границы. Тут вновь застряли на три часа. Дети на протяжении всего пути вели себя замечательно.

Испанцы пропустили нас на свою сторону границы и дотошно просмотрели весь багаж. В Барселону мы прибыли вместо семи часов вечера в половине четвертого ночи. Но ночное автобусное путешествие по Испании — прелесть. Серебряный лунный свет, спящие городки, дома с висячими балконами, холмы, а рядом — Средиземное море. В Барселоне я поняла, чего мне так не хватало целых два года: народа, толпы. Бедность вопиющая. Нет хлеба, нет сахара. Люди кажутся голодными, но какую бодрую атмосферу создают их живые, интересные лица, их обаяние и разговоры. Я показала детям рыночные площади и погуляла с ними по узким улочкам.

Поездка по железной дороге из Барселоны в Мадрид прошла нормально. Поскольку у нас была лишь транзитная виза, мы должны были отбыть из Мадрида ближайшим поездом, отходившим в 23 часа — это было 23 декабря — дальше, в Португалию. Тысячи людей теснились перед пятью закрытыми проходами на перрон. Мне удалось просунуть детей через окно в вагон и забросить туда же мой ручной багаж. Но сама я никак не могла попасть внутрь. Какой-то мужчина сбросил меня с подножки. Я боялась, что дети застрянут в поезде. Кто-то вновь передал их мне на перрон. Вещи так и остались в вагоне. Начался настоящий кулачный бой. Появились солдаты и, вытащив револьверы, оттеснили толпу от поезда. Я попробовала проникнуть в какой-нибудь из международных спальных купированных вагонов. Но их охраняли, и попасть туда без билета было невозможно. Я сделала вид, будто лишь сажаю детей, а родители с билетами идут сзади. Мне поверили. Мы промчались через полные купе и нашли литовского министра финансов. Он спрятал Мишу в своей постели. Его супруга взяла к себе в постель Нину. Сама я спряталась и показалась лишь к утру. Пока дети еще спали, супруги поведали мне, что они — почти «единственные счастливцы», которым удалось бежать от большевиков».

24 декабря мы прибыли в Лиссабон, все трое больные. У Нины была высокая температура. Я вызвала врача в гостиницу и, перед тем как прилечь самой, еще купила куклу для нее и «конструктор» для Миши. Ведь наступило рождество!

Как разъяснили мне в английском консульстве в Лиссабоне, пассажиры будут вылетать отсюда не в зависимости от времени ожидания, а с учетом того, насколько важны они сами. Я же была, пожалуй, самым маловажным лицом в этом длинном списке. Недостатка в безденежных гражданах, которых нужно было переправить на родину, не наблюдалось, поскольку Англия запретила всякий перевод своей валюты, в том числе и своим подданным.

Я поселилась недалеко от города, на побережье близ Эшторила. Климат настолько мягкий, что мы могли загорать, лежа в шезлонгах на пляже, словно нет никакой войны, никаких тревог… Дети в этой обстановке буквально расцвели. Было радостно видеть их все время рядом с собой, вот только мне не хватало их беззаботности.

Жить приходилось весьма экономно, поскольку мы не знали, как долго нам предстоит ждать отъезда. Перевод валюты становился делом все более сложным, и поэтому, готовясь к путешествию, я постаралась снять со счета в Швейцарии небольшую сумму. Мои деньги испарялись с пугающей быстротой, и долго мы бы здесь не протянули.

Что ожидало меня в Англии? Судя по приему, оказанному мне в лиссабонском консульстве, нам придется довольствоваться там положением граждан второго сорта. Или Олло добилась-таки своего и на меня уже легла тень подозрения?

Находясь в Лиссабоне, я старалась найти маршрут для Лена. Франкистская Испания отказала ему в транзитной визе. Такое, впрочем, происходило и с другими англичанами в призывном возрасте. Это был дружественный жест Франко по отношению к Гитлеру. Французской транзитной визой Лен уже запасся. Но намеченный нами вначале путь через Африку тоже не сулил никаких возможностей. Я обивала пороги всех пароходных компаний, тщетно стараясь устроить Лену проезд на грузовом судне из Марселя.

Спустя примерно три недели консульство сообщило мне, что нас доставят в Англию морем.

Наш пароход, шедший в составе каравана с двенадцатью другими судами, сначала направился в противоположную сторону, к Гибралтару. Путь до Англии занял почти три недели. Каюты были затемнены, открывать окна не разрешалось. Каждому пассажиру был выдан спасательный круг, который полагалось постоянно иметь при себе. Эти штуки были только взрослых размеров, и у бедняжки Нины — не говоря уже о том, что крут был для нее слишком широк и ей приходилось все время придерживать его, — на виду остались лишь голова да ноги. Англичане на пароходе вели себя с нами сдержанно.

По прибытии в Ливерпуль лишь мне одной устроили допрос: где ваш муж? Почему он не приехал вместе о вами? Почему вы не остались с ним? Где собираетесь поселиться? На что вы намерены жить? На какие средства живет он?

Дети устали и замерзли, Нина расхныкалась. Когда допрос закончился, чиновник дал каждому из ребят по одному пенни (десять пфеннигов). Было уже поздно. С трудом удалось найти гостиницу. Не успели оба заснуть — завыли сирены, оповещая о воздушной тревоге. Я растолкала детишек, и мы, как нам посоветовали, побежали в подвал.

На следующее утро мы отправились в Оксфорд. Я писала Лену об этой поездке:

«В поезде Ливерпуль — Оксфорд нашим соседом по купе был английский солдат. Нина тотчас пленила его сердце. Он слепил из ее пластилина пушку и разрешил ей нахлобучивать на голову его фуражку. Потом он снял куртку — ребята завздыхали от восхищения, он был весь татуирован. Нина не могла оторвать взора от обнаженной женщины, вокруг которой обвилась змея, и задавала щекотливейшие вопросы. Миша, мальчик с большим чувством приличия, предпочел двух голубков, клюющих сердце. Нина так умоляла сделать и ей «хоть чуточку этого», что солдат плюнул ей на сгиб кисти и химическим карандашом нарисовал чудную картинку, доходившую до локтя. Мне пришлось поклясться, что я ни в коем случае не смою это произведение. С Мишей солдат часами играл в карты…»

Как я была рада, что детям после столь недружелюбного приема встретился в чужой стране кто-то, кто был добр к ним.

Бо́льшую часть жителей Лондона эвакуировали из-за налетов, и моих родителей пока приютили их друзья в Оксфорде. Мы пытались найти пристанище в этом городе, но поиски жилья там, где в какой-то степени можно было не опасаться бомбежек, стали делом безнадежным. В городах же, которые бомбили, тоже ничего нельзя было найти из-за разрушений. Наконец я подыскала меблированную комнату, достаточно большую для нас троих, но хозяйка соглашалась сдать ее только одному человеку. Так что у меня не оставалось иного выбора, кроме как снова отдать Мишу и Нину в интернат. Нашлась и подходящая маленькая лесная школа недалеко от Оксфорда с довольно прогрессивным директором. Нина ни слова не знала по-английски. Первые две фразы, которые четырехлетняя крошка выучила на чужом языке и в окружении чужих людей, были: «Прекрати это» и «Убирайся».

Спустя несколько дней хозяйка попросила меня съехать, так как никак не могла привыкнуть к моему иностранному облику. Я присмотрела другую комнату, но хозяйка не разрешала детям навещать меня.

Письмо Лену:

«Вчера провела с детьми один час. Им обоим так меня не хватает. Школьному начальству визиты родителей не по душе, и оно дает понять это. Моя хозяйка тоже не разрешает мне принимать детей у себя. Тут, в школе, по-видимому, считают носовые платки вещью греховной и думают, что детям так и полагается ходить сопливыми. Но учителя и директор — милые люди, и еда неплохая. Миша чувствует себя здесь недурно. А вот Нина утратила свою веселость и добавила к собственной невоспитанности всю шкодливость окружающих ее детей. Как мне хотелось бы, чтобы она жила со мной.

Странно, что люди, еще не пережившие трудностей, черствее и нетерпимее тех, кто уже испытал на себе, что такое война».

Моя хозяйка передумала и решила сдать комнату «джентльмену». Я подыскала другое жилье, в семье священника в сельском приходе Глимптон близ Вудстока. Супруга священника допросила меня основательно: «Принадлежите ли вы к нашей церкви?.. Не правда ли, Чемберлен изумительный человек? Возносите ли вы молитвы господу? Будете по вечерам играть с нами в карты?»

Выдержав удовлетворительно этот экзамен, я получила дозволение перебраться в очаровательный дом с садом, даже, скорее, парком, через который протекает крохотная речушка.

Раз в две недели я регулярно ездила в Лондон и описывала потом Лену свои впечатления:

«Естественно, я ненавижу шум самолетов и свист бомб; но (быть может, это потому, что у меня недостаточно силы воображения) я чувствую себя совершенно спокойной во время воздушных тревог. Мне не страшно за собственную жизнь.

А станции метро ночью! Сотни людей спят на специально сооруженных для этого деревянных нарах. Они приходят сюда уже месяцами, и тут сложился свой быт. Люди достают из объемистых узлов еду к ужину, термосы с чаем, вязанье и газеты. Отец курит, мать болтает с соседями, дети играют в прятки. Влюбленные сидят по углам, прижавшись друг к другу. С шумом подкатывают поезда. Пассажиры устремляются из дверей, стараясь не наступить на тех, кто, не найдя свободного местечка на нарах, растянулся прямо на полу…

Вчера я долго бродила по Лондону. Вид превращенных в развалины, скажем, больших магазинов надрывает мне сердце меньше, чем зрелище разбомбленной квартирки — на веревке над плитой еще висит белье…

Видела Чарли Чаплина в фильме «Диктатор» и с трудом досидела до конца. У Чаплина одна цель — рассмешить зрителей. Правда, в конце он произносит очень красивую и трогательную речь».

Я была на «Диктаторе» с отцом и не могла понять, почему ему фильм понравился. Сама я уже не могла смеяться над нацистами, даже если в карикатурном виде их изображает такой гений, как Чаплин. Но в Англии это было можно. Ситуация в стране сложилась своеобразная. С начала войны английская армия терпела одно поражение за другим. Ее выгнали из Норвегии и из Франции. В ставшей потом знаменитой маленькой гавани Дюнкерк собралось триста тысяч отступавших английских и французских солдат, которых надо было эвакуировать оттуда в Англию. Ценой потери всего их оружия и снаряжения удалось осуществить эту операцию, которая потом была названа «чудом в Дюнкерке».

После этих ударов островная Англия слабо была подготовлена к грозящему гитлеровскому вторжению. В сентябре 1940 года начались страшные, продолжавшиеся месяцами бомбардировки английских городов.

В чем была, причина столь недостаточной подготовленности? Господствующий класс и его партия, консерваторы-тори, до 1939 года благодушно позволяли Гитлеру хватать все, до чего тот мог дотянуться, в надежде, что он пойдет войной не на западные державы, а на Советский Союз. Только когда вместо этого их самих взяли за глотку, они решились действовать. Военному производству была отдана пальма первенства перед всем прочим; консервативный премьер-министр Черчилль потребовал от народа «крови, работы, пота и слез», и народ пошел на жертвы, ибо ненавидел Гитлера и фашизм. Благодаря тому, что оборонялась вся Англия, атмосфера в стране была менее удручающей, нежели в «нейтральной», окруженной и во многом податливой Швейцарии. Гитлеровской авиации не удалось сломить моральную стойкость и боевой дух народа. Совсем наоборот.

Позже, когда военное производство было запущено в Англии на полный ход, у англичан появились первоклассные отечественные самолеты, превосходившие машины люфтваффе. Английских пилотов, отличавшихся смелостью и летным мастерством, не просто любила, а боготворила вся страна. Потери среди них были во время войны велики.

Я, хотя у меня еще не было собственного жилья, с нетерпением ждала, когда снова примусь за дело.

Инструкции о первой — и о повторной, если первая почему-либо не состоится, — встрече были переданы мне по радио еще в Швейцарии. По прибытии в Лондон мне предстояло встретиться с одним советским товарищем неподалеку от Гайд-парка и по соседству с Марбл-Арч. Естественно, как и положено, когда речь идет о встречах с незнакомыми людьми, мы условились насчет примет и пароля. Просто я считаю излишним всякий раз подробно описывать эти детали.

Первая встреча в новой стране всегда волнует. Придет ли кто-нибудь? Какое конкретное задание даст на этот раз Центр? Смогу ли я его выполнить? А что, если никто не явится?

Один или два из предусмотренных сроков уже прошли, поскольку я не рассчитывала на такую задержку в Португалии и на путешествие по морю, занявшее несколько недель. Вероятно, и партнер будет рад, что на этот раз пришел не напрасно.

Я ждала долго сверх условленного времени, но никого не было. Во второй вечер — опять неудача. Спустя две недели ожидание вновь оказалось тщетным. Сейчас уже не могу припомнить, сколько раз я ездила в Лондон, как часто прогуливалась по улице взад и вперед. К тому же место было выбрано крайне неудачно: это был квартал, где промышляли проститутки, которые косились на мои частые появления там. Меня охватывала все большая тревога. Какое-нибудь недоразумение с местом встречи? Быть может, я что-то перепутала? Наведываться в советское посольство не разрешалось, да я бы так никогда и не поступила.

Не исключалось, что я неумышленно допустила какую-то ошибку, что в Швейцарии произошло что-то в связи с арестом Германа или с предательством Олло. Наконец, что-то могло случиться в аппарате Альберта, совершенно безотносительно ко мне. Я знала, что контакт с агентами, способными поставить под угрозу работу, прекращается, и, случись такое, не обиделась бы. В нелегальных условиях самое важное — обезопасить работу. Я собиралась, если не смогу продолжать свою прежнюю деятельность, подыскать себе какой-нибудь заработок, вступить в английскую партию и по-прежнему работать как коммунистка.

Вскоре не осталось почти никакой надежды на встречу с посланцем Центра.

Мы приехали в Англию без всего, если не считать небольшого запаса одежды; у меня не было мебели, я не могла претендовать на жилье и должна была платить за двоих детей в интернат. Деньги подходили к концу. Родных я в свои финансовые трудности не посвящала. Никто из них не был особо состоятелен, и поселиться у них я тоже не могла. Родители теснились у друзей в Оксфорде, Рева сама искала жилье, Бригитта жила в одной комнате, Сабина собиралась замуж и бегала в поисках квартиры. Рени училась в Кембридже. Юргеновой квартиры только-только хватало для его семьи из четырех человек. Я не видела никакой возможности продолжать платить в школу за детей, найти кров над головой, встретить кого-нибудь из Центра или добиться возвращения Лена в Англию.

Кроме того, я тревожилась за Рольфа. Из Китая он пусть редко, но писал мне в Швейцарию или на адрес моих брата и сестер, а также не забывал о днях рождения ребятишек. Потом он сообщил, что уезжает в глубь страны; писем не было много месяцев. Наконец, мне стадо известно, что Рольф арестован китайцами. Я знала, что его жизнь в опасности.

Впоследствии до меня дошли подробности. Эрнсту и Рольфу не удалось наладить работу в Шанхае. Рольф надеялся связаться с кем-нибудь в городе Чунцине, где тогда находилось правительство. Там его и арестовали, когда он налаживал радиосвязь или впервые вышел в эфир. Насколько мне известно, на свободе он оказался благодаря усилиям Советского Союза.

В апреле 1941 года мне наконец повезло, и я нашла меблированный домишко. Он находился в предместье, на расстоянии четырех километров от Оксфорда. За аренду запросили очень дорого. Я проживала последние сбережения. Но какое это было счастье — не иметь больше дела с хозяйками и, самое главное, получить возможность вновь забрать к себе детей.

В мае я снова отправилась в Лондон, уже почти не смея на что-нибудь надеяться. Какой-то мужчина подошел ко мне — не первый на этой окаянной улице, но на этот раз именно тот, кого я ждала. Он приветствовал меня паролем, и я как на крыльях пролетела еще две улицы, до окончательного места нашей встречи. Советский товарищ Сергей (так называла его я) передал мне приветы и поздравления с приездом, а также вручил деньги — сумму достаточную, чтобы избавить меня от всех финансовых забот. Оказалось, что он попал в автокатастрофу и поэтому не мог встретиться со мной раньше.

Спокойный и неторопливый, как это свойственно вообще русским, он наверняка не понял бы, какими мучительными были для меня эти месяцы. Я же на будущее решила не переживать из-за таких случаев, а, памятуя о словах владивостокского лоцмана, сравнивать время каждого ожидания с колоссальным расстоянием между Землей и Солнцем.

Сергей пояснил мне важность работы в стране, которая воюет с нацистами, но в которой влиятельные реакционные круги способны в любой момент пойти на сделку с Гитлером за счет СССР. Центру были нужны разведданные. Какие связи могу я установить? С военными? С политическими кругами? Я должна постараться создать сеть для сбора таких сведений. Когда сможет начать работу моя рация?

Как всегда, времени давалось достаточно. Вообще Центр никогда не торопил меня со сроками. Впрочем, я сама по характеру нетерпелива и склонна скорее спешить, нежели медлить. Так что у меня уже были куплены все необходимые радиодетали, и я возилась с ними в промежутках между молитвами и игрой в карты в доме священника. За двадцать четыре часа аппаратуру можно было привести в состояние полной готовности.

Я надеялась, что Юрген и, быть может, отец помогут мне при сборе информации. Отец, отличавшийся редкой тактичностью, никогда не спрашивал меня о моей деятельности. Теперь мне казалось уместным кое-что сообщить ему, не упоминая о моей профессии и месте работы. Ему, единственному из всей семьи, я рассказала о своем ордене. Он ничего не понимал в орденах и не связал эту награду ни с какими военными делами, но был растроган, узнав, что мне вручил ее в Кремле Михаил Иванович Калинин.

Было вполне достаточно сказать ему, какой интерес для меня с моей работой представляют факты политического и научного характера. Он кивнул, и это было все. По сравнению с прошлым наши беседы почти не изменились: они всегда в значительной мере сводились к обсуждению политических тем. Отец общался главным образом с учеными-экономистами левой ориентации и политическими деятелями из лейбористской партии. В то время многие из них занимались делами, связанными с войной, и он рассказывал мне об этом.

Нападение Гитлера на Советский Союз в июне 1941 года произвело в Англии сильнейшее впечатление. Излишне описывать, как потрясло это событие меня. Впрочем, времени на размышления оставалось мало.

Я прослушала речь премьер-министра Черчилля, пообещавшего СССР, полную поддержку, сделала кое-какие заметки и попыталась оценить ее. Как и большинство речей Черчилля, это был блестящий по стилю образец риторики. Приехав в Лондон, чтобы поговорить с отцом, я узнала от него, что, по мнению ведущих политических и военных кругов Англии, Советский Союз потерпит поражение не позднее чем через три месяца. Эту точку зрения в беседе с отцом подтвердил видный деятель лейбористской партии сэр Стаффорд Криппс, который с 1940 по 1942 год был послом в СССР.

«Германский вермахт пройдет сквозь Россию, как горячий нож проходит сквозь масло», — добавил Криппс. Позднее это выражение стало повсеместно известным, но, когда я сообщила о нем, Центр и, я думаю, Советский Союз вообще услышали его впервые. Я получила от Директора радиограмму с выражением благодарности. Такое случалось редко. Возможно, поэтому, забыв многое другое, я помню об этом сообщении.

Правительства капиталистических стран долго допускали ошибку, недооценивая СССР.

У них не укладывалось в голове, что рабочее государство, где у власти стоят коммунисты, может «выстоять». Это их заблуждение началось с попыток военной интервенции после Октябрьской революции, нашло свое продолжение в многолетнем непризнании СССР и, как о том свидетельствуют слова Криппса, существовало еще в начале второй мировой войны.

Гитлер бросил против Советского Союза всю мощь своих сухопутных войск и авиации. Англичанам сразу стало значительно легче: была устранена опасность вторжения и даже воздушные налеты пошли на убыль.

После нападения Гитлера на Советский Союз мой передатчик несколько дней тщетно вызывал партнера, а потом станция заработала вновь. Я выходила на связь дважды в неделю; два раза в месяц ездила в Лондон, сначала только для того, чтобы поговорить с Юргеном или отцом. Юрген готовил для Советского Союза экономические обзоры. Он также сообщал мне о фактах, не входивших в сферу его деятельности, но представлявших интерес для меня. Беседы с отцом и Юргеном давали материал на четыре — шесть донесений ежемесячно.

Согласно правилам, я держалась абсолютно в стороне от английской партии и не устанавливала никаких контактов с партийной группой немецких эмигрантов в Англии, если не считать Юргена, который сначала возглавлял там политический отдел, а потом из-за перегруженности другой работой был только членом руководства. Я обсудила с ним возможность получения дополнительной информации, главным образом военного характера, и он свел меня с немецким товарищем Гансом Кале, сыгравшим в Испании видную роль в Интернациональных бригадах как командир дивизии. В Испании его особенно уважали за смелость и быстроту принятия решений. Кале, помимо всего прочего, работал в Англии военным корреспондентом буржуазных журналов «Тайм» и «Форчун», которые принадлежали знаменитому американскому концерну Люса. Подоплека этой его деятельности мне была неизвестна. Так или иначе, она позволяла ему получать кое-какие сведения. Центр согласился на мой контакт с Гансом Кале. С ним я тоже виделась примерно дважды в месяц и получала полезные данные. Для Ганса приходили запросы, по которым мы могли судить, что именно важно для Центра. С Гансом Кале я работала охотно. Его ранняя смерть — потеря для нашей страны.

Бывая в Лондоне, я останавливалась у родителей или у сестер. Там время от времени и происходили встречи с Гансом Кале. Сестры работали, дома днем не бывали, и об этом никто не знал. Если не считать отца и Юргена, я ни с кем не говорила о своей работе: ни тогда, ни потом. Даже мои уже давно ставшие взрослыми дети узнали, например, о моем ордене Красного Знамени лишь спустя тридцать лет после того, как я его получила: советский генерал посетил меня в ГДР и вновь вручил мне его. (Да, это был мой собственный орден за номером 944, и к нему была приложена орденская книжка. Подумать только, как заботливо его сохраняли в водовороте военных лет!)

Помимо поддержания радиосвязи с СССР, я продолжала встречаться с Сергеем. После того как мне удалось установить контакт и с военными, я получала материалы, которые нельзя было передавать по радио. На одной из встреч Сергей вручил мне коробочку длиною сантиметров в двадцать и высотою в пятнадцать. Это был мини-передатчик. Хотя я по-прежнему не увлекалась теорией, мне понравился этот удобный, надежный в работе и технически гораздо более совершенный аппарат. Я разобрала на составные части мой передатчик, который по габаритам был в шесть раз больше, и припрятала их: вдруг еще пригодятся. Пять или шесть раз радировала я из Англии, где так же, как в Швейцарии, любительская радиосвязь была в годы войны запрещена.

За время, проведенное мною в Англии, Сергеи менялись два или три раза. Я радовалась нашим встречам, которые после злополучных первых случаев теперь выдерживались по срокам с точностью до минуты. Эти люди вели себя по-товарищески, были опытны и деловиты. Мы встречались на улице, когда действовало затемнение, по возможности так, чтобы нас не застигла воздушная тревога, и проводили вместе самое большее четверть часа.

Не раз я говорила, что ничего не боялась, занимаясь нелегальной работой, но должна признаться: оказавшись в огромном затемненном городе без света уличных фонарей и со слепыми окнами, я начинала трусить. На улицах было почти пусто, а если кто и проходил мимо, его не было видно. Я стояла в кромешной тьме и ждала, что вот-вот кто-то коснется моего лица или схватит меня за горло. Услышав тихие шаги, я обмирала от страха и вздыхала с огромным облегчением, если это оказывались шаги «нашего человека».

Нам было хорошо в нашем домике, и мне не хватало лишь Лена. В письмах в Женеву я описывала ему нашу жизнь.

Весна 1941 года

«Завтра приезжают родители. Особенно я дружу с папой. Впрочем, каждый из нас лучше всего ладит именно с ним. Ему исполнилось 65 лет, и поэтому он должен уйти из университета. Почти никаких сбережений у него нет, а следовательно, ему придется искать другую работу. Он слишком скромен и слишком горд, чтобы проявлять в таких поисках настойчивость и настырность. Научное значение его деятельности несомненно. Повсюду отца встречают как почетного гостя. В своей области[35] он пользуется мировой известностью. Всю свою жизнь он трудился и внес ценный вклад в науку. Сейчас, в 65 лет, он не знает, сможет ли найти работу, которая даст ему кусок хлеба! Правительственные и научные учреждения заваливают его заданиями, но это все на общественных началах, бесплатно. Просто позор… В мире положение сейчас мрачное, а от этого и вообще грустно. То, что произошло на Крите, вызывает резкое осуждение. Но хорошо хоть, что этот инцидент выявил слабости Англии и доказал необходимость усилить оборону на случай вторжения. Без Крита, вероятно, не было бы столь четким понимание трудностей обороны островной страны[36]… Прочла биографию Ноэля Коуарда. Его реакция как солдата первой мировой войны характерна для либерального интеллектуала, неспособного вести себя дисциплинированно, отрешиться от своего индивидуализма, подчиняться и выносить физические тяготы. Я презираю его не за неприспособленность к солдатской жизни, а за причины этой неприспособленности. Однако меня восхищает его честность…

Только что прочла книгу о Китае. Неужели эта страна будет всю жизнь тянуть меня к себе?..

Реакция Нины[37] на первую в ее жизни[38] близкую бомбежку: «Как дом качнулся! И какой страшный шум в стенах, под кроватью, у меня в ушах». С тех пор она вновь и вновь заговаривает о смерти. Каждый день требует уверений, что я не умру, пока она не вырастет. Все хорошее связано для нее со словами: когда война кончится… «тогда я буду есть каждый день яйцо, тогда мне не нужно будет ходить в подготовительную школу, тогда самолеты будут летать так высоко, что я их больше не услышу». Миша переносит переселение в Англию лучше…

У меня здесь еще нет друзей. Правда, я в очень хороших отношениях с соседкой из ближнего коттеджа. Ее муж каменщик. Эта простая, ровная в обращении, дружелюбная женщина обладает той мудростью, которая идет не от ума, а от доброго сердца. Она ждет четвертого ребенка. Как я ей завидую…

Хотя рассказывать, в общем-то, нечего, мне хотелось бы писать тебе каждый день — так много всяких мелочей, о которых ты должен знать… Сегодня, например, прихватив детскую коляску, я бросилась за мешком угля: вовремя услышала, что можно кое-где получить. Это означает первую ванну за несколько недель…

В воскресенье долгая прогулка с детьми. Нина перед цветущим кустом с поющей птицей на нем. Сколько грации в Нининых движениях! Странно, что у одних это от рождения, а другие этого начисто лишены.

У меня новое платье: первое, которого ты не знаешь: красное в мелкий белый горошек, с белым поясом и белым воротником…

Напиши мне длинное письмо. Хочется знать, что ты делаешь. Занимаешься чем-нибудь? Языком, математикой? Хорошо бы тебе знать побольше всяких вещей…

Полночь. Завыли сирены, и через несколько минут люди вроде нас, которые растят своих детей и радуются природе, угодят под бомбы и погибнут».

Лен, должно быть, сообщил мне, что работа задерживает его в Швейцарии и он не может приехать в Англию, Я писала ему:

«…Только теперь, когда уже нечего ждать, я понимаю, как твердо настроилась на твой приезд. Сотни повседневных вещей: «Эту прогулку мы должны совершить вместе». «Эту книгу мы обсудим». «Если я буду тащить что-нибудь тяжелое, встреть меня на автобусной остановке», «Никогда больше не будут мои вечера одинокими». Сейчас мне приходится привыкать к тому, что все это не для нас».

Вскоре после этого я узнала от Лена, что он все-таки пытается приехать в Англию. Подробности стали мне известны лишь позже. Товарищ Радо хотел удержать Лена в Швейцарии. Это вполне понятно, если учесть, сколько донесений нужно было передавать. Товарищ Радо заявил, что Англия не представляет интереса, а вот канал Германия — Швейцария имеет огромное значение.

Лен, как и я, получил от Центра задание переселиться в Англию, но аргументы товарища Радо подействовали на него. Он счел себя обязанным остаться, хотя и его мучила наша долгая разлука. В распоряжении Лена был наш старый код (для передачи собственных донесений, помимо тех, что он передавал от имени Альберта). Он решился и запросил Центр:

«Что мне делать: попытаться попасть в Англию, согласно инструкциям Сони, или остаться в Швейцарии, как хочет Альберт?»

Ответ гласил: «Делай, что приказала Соня».

Лен не больше меня помнит о донесениях, которые он посылал из Швейцарии в Советский Союз. Впрочем, одно сообщение запало ему в память. Мы как-то познакомились с аккредитованным при Лиге Наций китайским журналистом по имени Ван, женатым на голландке. Генерал фон Фалькенхаузен, бывший военный советник Чан Кайши, а во время нацистской войны командующий вооруженными силами в Голландии, часто бывал в Швейцарии. Он был хорошо знаком с Ваном и его женой. Через Вана до Лена время от времени доходили высказывания и мнения генерала.

Лен вновь попытался попасть в Англию с помощью английского консульства, но безуспешно. Там все были сверх головы заняты доставкой на родину — с фальшивыми паспортами и под всевозможными предлогами — англичан призывного возраста, которые уже не могли ездить через оккупированную Францию. В первую очередь речь шла об английских пленных, бежавших из Германии и Италии. Возможно, Лену припомнили жену-немку; его прошлое в Интернациональных бригадах в Испании тоже не было лестной рекомендацией в глазах консульства. Так или иначе, ему, как в Лиссабоне мне, дали понять, что он не бог весть какая важная птица и что прежде, чем заняться им, надо уладить много дел более срочных.

Я тем временем посоветовалась с Гансом Кале и Джеком Брентом из Испанского комитета в Англии. Джек сам сражался в Испании, был там тяжело ранен, но до самой своей ранней кончины не пасовал перед физическими страданиями и много работал. Он и Испанский комитет ничего не знали о деятельности Лена и вступились за него лишь как за одного из тех, кто воевал в Испании. В конце концов я при поддержке комитета обратилась с письмом к Эллен Рэтбоун, левому парламентарию от лейбористской партии. Дело дошло до парламента. Эллен Рэтбоун сделала запрос в нижней палате. Чтобы ознакомиться с его текстом, нужно обратиться к бюллетеню «Хэнсард» за 1942 год, который освещал все парламентские дебаты. Суть его сводилась к следующему: почему английский гражданин и антифашист, приобретший военный опыт во время гражданской войны в Испании, находящийся сейчас за границей и желающий добровольно вступить в армию, не может получить поддержки правительства Его Величества в своих попытках вернуться на родину?

Миссис Рэтбоун было обещано, что этим вопросом займутся. Действительно, постоянный секретарь министерства иностранных дел (в ранге статс-секретаря) связался с генеральным консулом в Женеве, который сразу же пригласил к себе Лена и вообще расшибался в лепешку, чтобы помочь ему. Лен получил от консульства паспорт на имя Джона Миллера, а также заверенное врачом свидетельство, что он болен туберкулезом и, следовательно, «непригоден к военной службе».

Лен приехал в Англию в конце лета 1942 года, спустя двадцать месяцев после моего отъезда из Швейцарии. На первых порах он действительно не годился для службы в армии. На нервной почве у него развилась болезнь желудка, и он страшно похудел.

Однако мы ни в чем не обманули Эллен Рэтбоун: все сказанное ею в полной мере относилось к Лену.

Не успел Лен пробыть на родине и трех дней, как уже получил официальное письмо из министерства финансов, напоминавшее ему о необходимости погасить должок правительству четырехлетней давности (1938 год). Дело касалось оплаты его проезда от испанской границы в Лондон как бойца Интернациональных бригад. В то время созданный западными державами Комитет по невмешательству в испанские дела договорился с Франко и с республиканским правительством о выводе из боев как Интернациональных бригад, так и фашистского легиона «Кондор». Республиканцы сдержали данное ими обещание, в то время как Франко свое нарушил, и легион «Кондор» продолжал активно действовать.

Этот счет свидетельствовал о деловитости и оперативности британского финансового ведомства. И мы теперь знали, что власти — по всей вероятности, не только министерство финансов — не оставили возвращение Лена без внимания.

Армия раскачивалась медленнее, и Лена призвали лишь через год, после того как он сам обратился с просьбой зачислить его на военную службу. Не исключено, что и тут сыграло роль его прошлое как участника испанских событий.

Осенью 1942 года владельцы коттеджа отказали нам в дальнейшей аренде, так как дом понадобился им самим. Учитывая специфический характер моей работы, мы вновь принялись за поиски отдельного жилья. В оксфордском квартале Саммертаун по адресу: Джордж-стрит, 50, нам приглянулся коттедж «Авеню», старое здание, пережившее несколько поколений обитателей, с небольшим, заросшим травой задним двором и множеством сараев. Коттедж как-то отличался от остальных, довольно мещанистых домов на этой улочке.

Раньше сараи были конюшнями, принадлежавшими большой вилле на гораздо более фешенебельной параллельной улице. В нашем доме жил когда-то кучер. Отношения по принципу кучер — господский дом в известной степени сохранились, поскольку теперь на вилле жила весьма обеспеченная и влиятельная семья судьи Невилла Ласки. Он был братом известного лейбористского деятеля профессора Гарольда Ласки. Сараи принадлежали к его вилле.

Миссис Ласки была благодушная красивая женщина. Я как-то зашла к ней в десять часов утра и словно перенеслась в фильм из жизни богачей: облаченная в кружевную ночную сорочку хозяйка дома возлежала в постели и вкушала завтрак с отливавшего серебряным блеском подноса. Миссис Ласки не чуралась общественной деятельности и была активным членом благотворительных организаций. Между прочим, она приютила у себя ребенка из еврейской семьи, жившей в Германии, которому грозила беда.

Мой визит к ней преследовал определенную цель. Я просила ее разрешения протянуть от нашего дома антенну к одному из сараев. Она ответила согласием, да и в других случаях относилась к нам по-дружески.

Я была довольна тем, что на этот раз антенной мог заняться Лен. В киддлингтонском коттедже мне пришлось самой в одиночку ползать по крыше.

Поблизости от дома была толстая стена из серого естественного камня, которая более полутора сотен лет огораживала двор. Мы извлекли один и так уж неплотно державшийся камень, вынули другой, сзади, вложили туда наш крохотный передатчик и поставили на место замшелый каменный «замок». Снаружи абсолютно ничего нельзя было заметить.

В нашем доме было четыре комнаты и винтовая лестница. Самой большой комнатой пользоваться было нельзя, ибо ее заполняло так называемое «моррисоновское убежище». Герберт Моррисон был одним из руководителей лейбористской партии и занимал в коалиционном правительстве пост министра внутренних дел. Это семейное бомбоубежище выглядело как огромная проволочная клетка, прикрытая чугунной плитой. Власти предоставляли их бесплатно, но Оксфорд так и не бомбили.

Клетка помнится мне в другой связи. Сразу по приезде в Англию я задешево купила старый велосипед. Лен, увидевший его двадцать месяцев спустя, немедленно объявил, что эта штука опасна для жизни. Как-то, вернувшись из Лондона, я нашла дверь запертой. Пришлось позвонить. За дверью послышалось взволнованное перешептывание детей, которые впустили меня в дом и велели закрыть глаза. Через две минуты мне разрешили войти в большую комнату. Там, на крыше клетки-убежища, украшенный флажками и освещенный всеми имевшимися в доме настольными лампами и карманными фонарями, стоял новый, сказочно великолепный велосипед. Я много пользовалась им, в частности он доставлял меня и на нелегальные встречи. Когда позднее я перебиралась в ГДР, Лен разобрал велосипед, и он тоже совершил со мной воздушное путешествие. В первое время в Берлине Нина еще ездила на нем в школу. Сейчас он стоит в подвале. Ни у кого не хватает духу сдать его в утиль.

В 1942 году, еще до того, как Лен приехал в Англию, я завязала важное знакомство с офицером ВВС, чьи жена и ребенок эвакуировались в Оксфорд. Сварщик по профессии, он был одним из немногих офицеров — выходцев из рабочего класса. Он сохранил свои прогрессивные политические взгляды, усвоенные им еще в шестнадцатилетнем возрасте. С Джеймсом я познакомилась через его жену. Он интересовался международной политикой и увлеченно беседовал со мной на эту тему. Было ясно, что он уважает Советский Союз и возмущен тем, как неудовлетворительно выполняет Англия свое обещание активно поддержать СССР в борьбе против Гитлера, открыв второй фронт. Джеймс приезжал в Оксфорд нечасто, и потребовалось довольно много времени, прежде чем я узнала о нем достаточно, чтобы предложить Центру его сотрудничество. Центр согласился. Я была уверена, что Джеймс не выдаст меня, если откажется от работы, испугавшись связанного с ней риска. Мы беседовали часами; я все ближе подбиралась к решающему вопросу, так что под конец он сам смог почти догадаться, куда я клоню, — и ответил согласием.

По роду своей службы Джеймс имел отношение к авиастроению и пользовался доступом к какой-то части новшеств в этой области. Он снабжал нас точными данными, например сведениями о весе, габаритах, грузоподъемности, особых характеристиках, и даже скалькированными чертежами машин, которые еще и не поднимались в воздух. Припоминаю одно изобретение, небольшую конструкцию, которую он притащил мне в оригинале. Вещи такого рода были пронумерованы и хранились под замком. Исчезновение этой штуки вызвало огромный переполох.

Джеймс был человеком скромным и веселым. Он стал нашим другом. Я встречалась с ним один-два раза в месяц в нескольких стах километрах от Оксфорда (к тому времени его семья покинула город) и всегда получала что-нибудь стоящее. Джеймс не брал у нас денег, он не считал себя «шпионом». Он помогал стране-союзнице, которая вела с фашизмом титаническую борьбу и приносила при этом большие жертвы, чем кто-либо другой.

Любительская радиосвязь была запрещена; мой передатчик мог быть засечен и обнаружен в любой момент. Центр высказал пожелание, чтобы я подобрала еще одного сотрудника и выучила его на радиста. Я нашла Тома. Его не призвали в армию из-за дефекта зрения.

С этим человеком можно было смело пойти на все. Он работал слесарем в автомастерской. Без колебаний и ненужных размышлений делал он то, что требовалось. Том обладал тактом, чувством юмора и чуткостью, был надежен, а когда того требовали обстоятельства, тверд и даже суров. Чтобы подготовить из него радиста, Лену или мне приходилось бывать у него дома или он приходил к нам. Том тоже отказался брать деньги. Ему хотелось иметь больше времени для занятий, и он подыскал себе работу, отнимавшую не весь день: стал расклейщиком афиш и плакатов.

Вскоре после своего возвращения Лен также установил связи, о которых я не знала. Случайно он встретил одного из знакомых ему бывших сочувствовавших, специалиста по водному танковому десантированию. От него мы, помимо сведений о средствах высадки танковых десантов, получили важный инструмент, использовавшийся в радиолокационных устройствах на подводных лодках. Тогда радиолокаторы еще были новинкой, и Центр очень интересовался ими. Подобного рода ценности мы прятали, зарывая их в землю, до следующей встречи с Сергеем или, если дело казалось нам особенно важным, устраивали внеочередное свидание. Делалось это так: я отправлялась в Лондон, роняла в определенное время на определенном месте кусочек мела и наступала на него. Такая меловая отметка означала, что мы должны встретиться в этот же вечер.

Лен установил контакт с одним химиком, от которого тоже получал сведения.

Хотя я столь коротко рассказываю о моих и Лена новых связях, практически это было делом гораздо более медленным. Само собой разумеется, Лен тоже должен был встречаться со своими знакомыми и постепенно настроить их желательным для нас образом. Конечно, и я в случае с Томом не рубила с плеча. После нескольких собеседований мы посылали те подробные сведения о товарищах, которые нам удавалось получить, Центру, а уж он отвечал согласием или отказом. Джеймс и Том знали, о работе на какую страну идет речь. Друзья Лена, возможно, догадывались. До самого конца войны нам было не так уж трудно вербовать людей, поскольку работа для Советского Союза была в то время работой на союзника Англии в войне с Гитлером.

Английский народ относился к СССР с глубокой симпатией. Если на военных предприятиях становилось известно, что их продукция идет в Мурманск, производительность заметно повышалась, иногда вдвое. Даже «дамы из высшего общества» не могли не поддаться общему настроению и вязали варежки для красноармейцев!

Проволо́чки Англии и США с открытием второго фронта на континенте вызывали у многих возмущение или по крайней мере чувство какой-то вины. Несмотря на все посулы, обе страны в течение долгого времени предоставляли своему союзнику — СССР сражаться и истекать кровью почти в одиночку, да и позднее не особенно расщедрились. (Число убитых по второй мировой войне: Советский Союз — 20 миллионов, Англия — 386 тысяч, США, включая потери, понесенные на Дальнем Востоке, — 259 тысяч[39].).

В 1942 году на стенах зданий в английских городах можно было видеть выведенную красной краской надпись: «Откройте второй фронт — и немедленно!» Это было требование английского народа.

Не остались в стороне даже дети. Миша в том же году нарисовал для какого-то журнала картинку: будни английского солдата — он чистит ботинки. Будни русского солдата — он обороняет аэродром.

О том, насколько оправданными были требование народных масс о помощи Советскому Союзу и наша работа в этом плане, свидетельствуют сейчас, спустя 35 лет, высказывания одного из виднейших знатоков военной науки в США Хэнсона У. Болдуина. В своей недавно опубликованной книге он пишет:

«Вторжение немцев в Россию позволило США избежать тотальной войны. Как показали послевоенные десятилетия, отнюдь не в интересах США и всего мира было заменять одну опасность (нацистскую Германию. — Р. В.) другой (Советским Союзом. — Р. В.). Уничтожение обоих принесло бы не вред, а только пользу»[40].

Нет нужды описывать здесь, как сами мы изо дня в день с напряженным вниманием следили за ходом боев в Советском Союзе, переживали за Москву и Ленинград, восхищались силой сопротивления их граждан, скорбели о погибших. Каждый успех в нашей работе казался нам теперь вдвойне важным. Мысль, будто тем самым мы или наши соратники предавали Англию, мы тогда отвергли бы столь же энергично, как отвергаем ее сейчас.

Лен добивался зачисления в ВВС, желая стать летчиком. Мне хотелось, прежде чем он окажется в опасности, иметь от него ребенка. Я стремилась к этому всем сердцем, и у меня по-прежнему был наготове тот довод, что грудные дети — великолепная маскировка для подпольщицы. Нине было уже шесть лет. Я настояла на своем, когда в конце 1942 года началось окружение немецкой армии под Сталинградом и на этом важном фронте наметилась победа. Лен наконец согласился, считая, что решение в подобном вопросе должно быть предоставлено мне. Со временем он стал гордым и безумно любящим свое чадо отцом.

Как-то в августе, в день встречи в Лондоне, за месяц до рождения Петера разразилась страшной силы гроза. Сергей был на условленном месте, хотя вряд ли ожидал моего появления при таких обстоятельствах. Он передал мне похвалу Директора за донесение, которое я отправила перед этим. Уж не знаю, то ли Сергей за это время побывал в Москве, то ли получил распоряжение пересказать мне все дословно. Директор сказал: «Имей мы в Англии пять Сонь, война кончилась бы раньше». Я не считала себя столь уж замечательным работником, но, услышав такую похвалу, почувствовала себя донельзя счастливой. Никто не мог бы лучше выразить смысл нашей деятельности: уничтожить фашизм и тем самым добиться конца войны для всех людей. Тут имел значение каждый час.

Из письма матери, 8 сентября 1943 года, 17.00

«…В 12.45 я была еще занята покупками, а сейчас ребенку уже два часа. Из этого ты мажешь понять, что он дался мне легко. Это мальчик, и он весит всего шесть с половиной фунтов. На свет он появился на две-три недели раньше срока».

Следующая встреча с Сергеем приходилась как раз на тот день, когда родился Петер. Вместо меня в Лондон отправился Лен. Поздно вечером, сразу после возвращения, он пришел в клинику, увидел меня и сказал: «Такой счастливой я тебя еще не видывал. Ты выглядишь как добрых две Сони». Потом он приблизился к колыбели и долго смотрел на своего сына, которому, шутка сказать, было уже целых шесть часов.

Родители в то время уже снова жили в Лондоне, но у отца были дела в Оксфорде, и он поселился у меня. Когда он на следующий день после рождения Петера навестил меня в больнице, я прежде всего спросила: «Ну, что скажешь об Италии?» 8 сентября было заключено перемирие, закрепившее окончательное поражение Италии.

Отец расплылся в улыбке. «Как хорошо, что ты начинаешь с этого, а я-то думал, что беседы на политические темы с роженицей неуместны». Мы разговаривали о последствиях этого поражения и о ходе войны вообще, а Петер в это время спал у меня под боком, просыпался, похныкивал и снова засыпал.

Лен был призван в армию вскоре после рождения Петера.

В январе 1943 года я писала матери:

«От Лена приходят невеселые письма. После рождественского отпуска все кажется ему особенно удручающим. Его настроение поддерживает только намек начальства на скорый переход от наземной подготовки к лётной. Лен, никогда не ставивший высоко мелких буржуа, тем не менее поражен полным отсутствием интересов у людей, с которыми свела его судьба. Вот уже шесть недель он постоянно общается с 25 товарищами по казарме, но за все это время ими не было произнесено ни единого слова насчет Черчилля, России, Италии, Тегерана, Гитлера или вообще о чем-нибудь, относящемся к ходу войны».

Несмотря на рекомендацию его командира и полученную Леном наивысшую оценку за наземную подготовку (А 1), ему было отказано в прохождении лётной практики. Участники испанских событий в большинстве своем оставались простыми солдатами, особенно если они были из рабочих. Лен подал заявление на курсы радистов, все еще надеясь попасть на действительную службу. Когда и в этом ему было отказано, он попросил о переводе в действующую армию. К нашему изумлению, его зачислили в один из старейших и престижнейших полков Англии — Колдстримский гвардейский. Эта гвардейская часть была приписана к дворцовому ведомству. Там он прошел подготовку как пехотинец, а затем еще и как танкист. Так же, как и в ВВС, он в обоих случаях получил наивысшие оценки.

Юргену:

«Слушай и удивляйся! Лен превращается в образцового солдата. Ему предоставлен дополнительный недельный отпуск как лучшему солдату из 800 человек. Кроме того, он побил все лагерные рекорды в беге на длинные дистанции».

Обо всем, что было интересного в обучении и окружении Лена, естественно, узнавал Центр. Во время пребывания в ВВС он находился всего в сорока километрах от Оксфорда, и я несколько раз ездила к нему на велосипеде. Когда закончилась подготовка Лена на танкиста, его незадолго до окончания войны отправили в Европу на фронт.

Танковое подразделение Лена входило в состав дозорных частей первого танкового батальона Колдстримского гвардейского полка.

С увеличением объема работы в 1942—1943 годах участились и нелегальные встречи. Я не знала, на чье попечение оставлять детей во время моих поездок. Мама, иногда приезжавшая из Лондона в Оксфорд, чтобы подменить меня, заболела.

«Впервые я жалею, что среди твоих пяти дочерей нет ни одной старой девы, которой не о чем думать, кроме как о домашних обязанностях, и которая сняла бы с тебя все заботы. А все старые девы в Лондоне более чем заняты. Ты сама совершенно отвратительно воспитала отца, а теперь тебя тревожит его беспомощность. В любом случае ты останешься в больнице столько, сколько сочтут нужным врачи».

Нужно было как-то выкручиваться. А тут еще добавились новые заботы: становилось все труднее скрывать ночную работу с передатчиком от Миши. Я решила отдать сына в школу-интернат, тем более что за свои успехи в учебе он получил нужную для этого стипендию. Шестилетнюю Нину я тоже вновь отослала в пансион, расположенный в очаровательной лесной местности в районе Эппинг Форест.

Вскоре после этого пришла телеграмма: у Нины перитонит, ее жизнь в опасности. Я бросилась туда и провела в больнице три дня и три ночи. Когда я через несколько недель смогла взять ее домой, то поклялась, что никогда больше не отпущу дочь от себя. Сдержать эту клятву я не смогла. От последствий операции Нина страдает до сих пор.

Спустя шесть недель после рождения Петера должна была состояться встреча в Лондоне. Мне не на кого было оставить ребенка, и пришлось взять его с собой. Разъезды в военное время были делом непростым, и мама просто из себя выходила при мысли, что я путешествую с грудничком.

Как только ей стало лучше, она снова начала приезжать в Оксфорд, когда мне нужно было отлучиться. Много раз она таким образом выручала меня. О моей работе мы с ней никогда не говорили.

В 1943 году английский король Георг VI послал Сталину в виде почетного подарка драгоценный меч в честь решающей победы Советской Армии под Сталинградом, но второй фронт так и не был открыт.

На первой, Тегеранской конференции Советский Союз потребовал наступления на Гитлера из Франции. Черчиллю больше улыбался марш на Балканы! Рузвельт поддержал Сталина.

Только 6 июня 1944 года, когда победа Советской Армии была уже несомненной, открылся давно обещанный второй фронт: началась высадка английских и американских войск в Нормандии. Спустя семь недель во Франции против Гитлера сражались тридцать семь дивизий.

Лоуренс Томпсон, английский буржуазный журналист, писал в «Пикчер пост»: «Впервые с момента вторжения в Россию немцы были вынуждены отвести с русского фронта значительные контингенты вооруженных сил».

В июле 1944 года англичане познакомились с немецким «чудо-оружием»: на Лондон посыпались первые самолеты-снаряды «Фау-1». За три месяца их было примерно девять тысяч; в сентябре за ними последовали ракеты «Фау-2». Лондонцев пришлось снова эвакуировать.

К 7 ноября 1944 года Сергей передал мне от Директора поздравления с праздником русской революции. Я припасла для Сергея маленький подарок — книгу. Красных роз не было: слишком «неконспиративно». Лен отсутствовал, больше я ни с кем не могла отпраздновать этот день и много думала о прошлом.

Спустя годы я узнала, что Рихард Зорге, приговоренный японцами к смерти, был убит именно 7 ноября 1944 года.

Осенью 1944 года армия США решила воспользоваться детальным знакомством Юргена с экономическим положением Германии (он много писал на эту тему) и предложила ему пост у себя. Он должен был работать в звании полковника в Бюро по американской стратегии бомбовых ударов. Юрген попросил время на размышление, чтобы я могла послать запрос в Центр.

Эта направленная против нацистской Германии работа в организации американской секретной службы имела смысл лишь в том случае, если бы Центр счел ее полезной и дал соответствующее задание. Ответ пришел быстро: Центр заинтересовался. Отныне я регулярно получала от Юргена ценные данные. Он, так же как я, уже не помнит подробностей. Запомнилась только одна вещь: профессор Гарвардского университета Дик Рагглз, работавший во время войны в Бюро по стратегии бомбовых ударов, занимался методологией шпионажа и разработал систему, позволявшую путем тщательной регистрации серийных номеров всех выведенных из строя немецких танков, самолетов и т. д. делать выводы о состоянии производства вооружений у врага в данный конкретный момент. Соответствующий расчет делался регулярно раз в две недели и доводился до сведения крайне узкого круга лиц: Рузвельта, Эйзенхауэра, Черчилля, начальника английского генерального штаба Исмея, руководителя Бюро стратегических служб (БСС) и главы Бюро по американской стратегии бомбовых ударов. Кроме того, один-единственный экземпляр распространялся среди приблизительно пятерых сотрудников этого последнего бюро, занимавшихся составлением обзоров. Юрген аккуратно передавал мне эти обзоры, а я направляла их в Центр. Насколько я знаю, Верховный главнокомандующий Вооруженных Сил СССР тоже регулярно узнавал об их содержании. Этот в высшей степени секретный документ, отражавший расчеты, сделанные Рагглзом, назывался «Обзор стратегии бомбовых ударов Соединенных Штатов».

Юрген познакомился в БСС (предшественнике Центрального разведывательного управления), с которым приходилось иметь дело его организации, с неким американским старшим лейтенантом Максом. Тому было поручено вербовать немецких эмигрантов для шпионажа в Германии. Их надлежало соответствующим образом подготовить и высадить в Германии на парашютах. Макс попросил Юргена о помощи.

Центр заинтересовался таким использованием немцев в БСС и ответил на запрос; работайте с Максом, но будьте осторожны. Я передала этот ответ Юргену, и он свел меня и Макса с немецким товарищем, который должен был взять на себя все дела, связанные с БСС. Это был Эрих Хеншке из руководства лондонской партийной группы. Я получила от Центра согласие на привлечение его к работе.

Эрих в свое время сражался в Испании, а я знала его еще по КСМГ. В 1928—1929 годах берлинское окружное руководство партии поручило мне организовать Марксистскую рабочую библиотеку. Денег у нас не было. Мы арендовали в Берлине на Гренадирштрассе подвал, где раньше держали голубей, и чтобы разжиться деньгами на аренду, взимали с читателей абонементную плату в размере десять пфеннигов. Книги для библиотеки мы, вооружившись ручной тележкой, собирали у товарищей и в издательствах. Эрих Хеншке, Макс Кахане и Герд Дегенхардт были первыми добровольными помощниками по выдаче книг читателям. О создании библиотеки, которая позднее была присоединена к Марксистской рабочей школе, я рассказываю в книге «Необыкновенная девушка».

Теперь я снова встретилась с Эрихом. Он привык все делать обстоятельно, неторопливо, и принятие решений давалось ему нелегко. Эрих вел себя очень осторожно и неохотно шел на риск, но трусом он не был. Он обладал опытом партийной работы, отличался надежностью и высоким сознанием долга.

С американцем Максом я не встречалась, и он тоже ничего не знал о моем существовании. Макс согласился сделать Эриха своим сотрудником и принял его предложение набрать агентов из числа коммунистов. Они действительно были самыми надежными людьми в антифашистской борьбе. Вообще при правительстве Рузвельта и во время войны с нацистской Германией в военном и разведывательном аппаратах был целый ряд прогрессивно настроенных американцев. Потом положение изменилось. Все нижеследующее я рассказываю со слов Эриха Хеншке, с которым я беседовала в 1968 году и который лучше помнит эти вещи.

Использовать наших товарищей для выполнения такого рода заданий можно было только с согласия немецкого партийного руководства в Англии. Эрих поговорил с Вильгельмом Кёненом. Если Эрих, как это и требовалось, выполнил обет молчания, о моем существовании не было даже упомянуто. Партийное руководство поручило Эриху Хеншке, Гансу Кале и Вильгельму Кёнену составить список подходящих товарищей. Эрих Хеншке на время отошел от партийной работы, чтобы целиком отдаться выполнению этого задания, то есть сотрудничеству с БСС и передаче материалов мне. БСС был предложен ряд товарищей, после того как Эрих снабдил меня их фото и биографиями. Я отправила все это в Центр и получила одобрение. Эти люди знали, что использование их санкционировано Советским Союзом. Кандидатуры двоих из них были отклонены БСС, после чего остались: Адольф, Вальтер, Петер, Пауль Линднер, Вернер Фишер, Курт Грубер, Антон Ру.

Эрих не был штатным сотрудником БСС. Он еженедельно получал по пять английских фунтов на расходы от БСС и еще пять фунтов — от Центра. Фактически же работа с семью товарищами, передача их донесений мне и поддержание связей между ними и БСС на протяжении двух-трех месяцев стоили любой штатной должности.

Вышеназванные товарищи заключили контракт с БСС, им хорошо платили, и их жизнь была застрахована на порядочные суммы. За этим последовало интенсивнее обучение в Англии в течение приблизительно десяти недель. Они осваивали парашютное дело и учились обращаться с «уоки-токи», портативными рациями, своего рода радиотелефоном, которые тогда были еще новинкой. Они вызубрили наизусть цифровой код. Их паспорта, одежда, биографии — все было подготовлено самым тщательным образом. Прыгая с парашютом, они должны были иметь при себе невидимые чернила, пилюли с ядом и небольшой запас особо питательной еды. Сведения обо всем этом я передала в Центр. Директор подтвердил, что наш материал представляет интерес, особенно цифровой код.

Каждый из товарищей должен был в оговоренный день и в определенный момент спрыгнуть с самолета с парашютом в выбранном заранее месте и, приземлившись, первым делом настроить свою портативную рацию. Американский самолет появится над районом выброски и установит с парашютистами связь через эти рации.

БСС дало Эриху задание раздобыть адреса противников нацизма в Германии, с которых наши люди могли бы начать, пока не установят контактов. Для этого Эрих, с согласия Центра, вылетел с Максом на борту американского самолета в Париж; организация «Свободное немецкое движение»[41] была там больше, да и географически Париж ближе к Германии. Назад он привез достаточное количество адресов.

Макс также был заинтересован в прямых связях со «Свободным немецким движением» в Париже. Центр был не против, и Эрих устроил ему такие контакты. В работе с американской шпионской организацией БСС я ни шагу не делала без Центра, поскольку мне было сложно оценивать ситуацию. Полагаю, Центр через своих людей в Париже имел возможность направлять ход событий там.

У меня не было прямого выхода ни на одного из наших парашютистов; связь поддерживалась только через Эриха.

По его воспоминаниям, Адольф прыгал первым или вторым. Тонн Ру и Пауль Линднер совершили свои прыжки с борта одного и того же самолета. Очутившись на земле, они установили связь с американцами и с советскими друзьями. Насколько я знаю, Тони начал со своей сестры, фрау Тредуп, мужественно поддержавшей его. Он закопал свою «уоки-токи», которую, по имеющимся у меня сведениям, позднее, после окончания войны, передал людям из Центра. Тони Ру, скончавшийся несколько лет назад посол ГДР в Румынии, бывший до этого руководителем Управления таможенных пошлин и контроля над товарным обращением, наверняка неукоснительно придерживался разработанной для него легенды.

Выполнив задание, он вернулся в Англию. Его донесения я передала в Центр.

С Тони я лично познакомилась уже в ГДР через общих друзей, мы нередко вместе обедали в правительственной гостинице на Тельман-платц. Но я ни разу не упомянула о том, что наши пути уже пересекались в другое время и при других обстоятельствах.

Петер и Вальтер выбросились с парашютами, вероятно, над Баварией. От Петера донесений поступило немного. Сведения, сообщенные по возвращении Вальтером, были содержательны и интересны.

Курт Грубер, уроженец Вестфалии и горняк по профессии, с 1933 по 1936 год находился на нелегальной партработе в Берлине, после чего эмигрировал. Он работал на шахтах в Шотландии и там женился на шотландке. Курт стал членом шотландского профсоюза горняков и выпустил в свет брошюру под названием «Я — немецкий рабочий».

Самолет, с которого он должен был прыгать, взорвался в воздухе. Курт погиб вместе с экипажем. Его жена, узнав о смерти мужа, вела себя мужественно, не раскисла и не пала духом. О нашей работе семьи парашютистов ничего не знали.

Вернер Фишер, насколько Эрих помнит, выбросился с парашютом, имея при себе нацистские документы на имя Лаутербаха. Его почти наверняка нет в живых. Я тщетно запрашивала о нем Центр, немецкое партийное руководство наводило справки со своей стороны, английский адвокат Притт пытался напасть на его след. Все напрасно: Вернер Фишер словно сквозь землю провалился.

Я считаю: пришло время воздать должное заслугам и этих товарищей.

Незадолго до конца войны Тони Ру передал Эриху небольшую самолетную деталь. Эрих и я поместили ее вместе с моим сынишкой Петером в его детскую коляску, отправились на опушку леса близ Грейт-Роллрайта и там зарыли детальку.

По каким-то причинам у меня несколько недель не было связи с Центром, а когда я наконец хотела достать деталь, я ее не нашла. Я потратила на поиски много времени, но так и не напала на нужное место. Такое произошло со мной один-единственный раз за двадцать лет работы — на один раз больше, чем допустимо.

Работа с БСС прекратилась через несколько недель после окончания войны, когда американцы демобилизовали наших товарищей. Другие мои контакты остались в силе. Для СССР были важны данные о послевоенной политике союзников.

В мае 1945 года повсюду устраивались торжества в честь победы. Прямо на улицах были составлены вместе и накрыты столы. Каждый вносил в общий котел все, что мог, из скудного рациона: муку, жир, а то и яйцо — в неделю полагалось одно яйцо на человека. Были испечены кексы, выставлены чай и лимонад.

На нашей улице организацию пиршества взяла на себя миссис Ласки. У меня еще сохранилось фото того кофепития. Я вместе со всеми радовалась победному окончанию войны, испытывала то же чувство облегчения при мысли, что уже не надо волноваться за близких, сражающихся на фронте. Все дружно надеялись на лучший по сравнению с прежним мир, но тут наши представления расходились.

Еще до того, как вместе с окончанием работы Эриха на БСС после конца войны оборвался и мой контакт с ним, он заимообразно передал мне нечто интересное: досье на некоего американского сержанта, подозреваемого в склонности к коммунизму. Это был один из случаев, требовавших срочной внеочередной встречи с Сергеем. Он организовал немедленное перефотографирование примерно двухсот страниц, и они, безусловно, стоили того.

Сиди я в Центре в Москве, я распорядилась бы перевести эти документы и обязала бы всех разведчиков прочесть их. Это заменило бы любой курс лекций о необходимости строжайшей конспирации. Подчеркиваю, речь шла о простом человеке, которого нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме довольно расплывчатых коммунистических симпатий, о сержанте, не игравшем особой роли ни в армии, ни в гражданской жизни. Но одного лишь подозрения, что он, не дай бог, коммунист, оказалось достаточно, чтобы буквально препарировать сержанта и завести на него подробнейшее дело объемом в двести страниц. Не было упущено ничего. Начиналось досье со сведений о его родителях, остальных родственниках, школьных годах и дальнейшей учебе. Были перечислены все адреса, по которым он жил, присоединены отзывы домохозяев и многих соседей. Его товарищи по работе, его друзья, круг его чтения, переписка, флирт, жена — одним словом, было тщательно изучено и зафиксировано буквально все. Я сама, при всем моем опыте, сочла бы такое просто невозможным.

После войны лейбористская партия одержала победу на выборах и сформировала правительство. Гарольд Ласки, брат Невилла, был тогда председателем этой партии.

Экономическое положение Англии в послевоенное время было катастрофическим. Спасение мыслилось в виде огромных займов от США. Эти займы закрепили уже существующую зависимость Британии от Америки. Началась «холодная война» Соединенных Штатов и Англии против Советского Союза. Те, кто еще сомневались в этой систематически направляемой акции, расстались с последними иллюзиями после речи Черчилля в Фултоне, Миссури. Лейбористская партия, как это, к прискорбию, случалось нередко, следовала антисоветскому курсу консерваторов.

В мае 1945 года владелица коттеджа «Авеню» решила вернуться в него. Нам снова предстоял вынужденный переезд. Лен еще оставался в Германии, в английской армии. Его демобилизовали лишь через двадцать один месяц после конца войны.

Я была по горло сыта меблированными квартирами с инспекционными налетами хозяек, которые поднимали скандал из-за каждого пятнышка на ковре и неукоснительно требовали возмещения убытков. Однако было по-прежнему невозможно снять даже какие-нибудь меблирашки, а уж о немеблированном жилье не приходилось и мечтать. Случайно одна из соседок упомянула о принадлежащем ей в отдаленной деревушке Грейт-Роллрайт на возвышенности Котсуолд деревенском доме «Сосны», который она хотела бы сдать внаем. Котсуолд со своими холмами находится примерно в тридцати километрах от Оксфорда. Я осмотрела дом: двухэтажное строение с семью комнатами, огромной кухней и уймой подсобных помещений. Всего этого было для нас слишком много. Электричество отсутствовало, мусор не вывозился, автобус в ближайший город ходил раз в сутки. Но окрестности были прелестны, а выстроенный двести пятьдесят лет назад дом с толстенными деревянными балками и низкими потолками, к которому полагались еще двор, амбар и одичавший сад, сразу пришелся мне по сердцу. К тому же арендная плата составляла только треть того, что мы платили до сих пор. Я сняла дом, решив: будь что будет. Быть может, удастся сдать комнату, чтобы кто-то оставался с детьми, если мне придется уехать. Впрочем, с точки зрения моей работы радистки-подпольщицы присутствие посторонних было явно нежелательным.

Я приобрела подержанную мебель, а сестры пожертвовали из своего хозяйства что у них было лишнего. В длинном коридоре я развесила китайские картинки эпохи Минской династии. Просто удивительно, как удачно вписались эти рисунки на шелке в интерьер старого крестьянского дома.

В деревне было трудно подружиться с соседями. Напротив нас лежала усадьба богатого помещика Лонсдейла. Когда-то он был известным флотоводцем. Принц Филипп в молодости служил под его началом. Когда мы там жили, Филипп со своей женой, будущей королевой Елизаветой, еще навещал владельца поместья. Что касается других жителей, то это были сельскохозяйственные рабочие и мелкие фермеры, не особенно расположенные к «иностранцам» вроде меня.

Следовательно, общаться мне было не с кем, но у меня была моя работа, были Нина и Петер, да и Миша приезжал из своего интерната домой на праздники и каникулы. В конце концов, и Лен будет же наезжать из Германии в отпуск! Я знала, что ему нравится Котсуолд. Мы еще раньше исколесили эти места на велосипедах. Я заранее радовалась, предвкушая, как буду показывать Лену наш первый настоящий семейный дом. Перед тем как он приехал в отпуск, десятилетняя Нина говорила:

«Держу пари, он не спит всю ночь от волнения, не может лежать спокойно в постели. Ему хочется спрыгнуть с корабля и поплыть к нам».

Однако Лен, прибыв наконец из Травемюнде, еле взглянул на наш дом и идиллическую деревню. Ведь позади у него была Германия с ее бедами, острыми конфликтами, напряженностью и трудностями.

Я тоже загрустила и после его отъезда старалась хотя бы своими письмами внушить ему чувство связи с семьей.

Лето 1946 года

«…С девяти утра до семи вечера пробыла с ребятами в Стратфорд-он-Эйвон. Это была давно обещанная грандиозная летняя прогулка, и они кутили вовсю. По четыре раза лимонад, по три порции мороженого с вафлями, двойной обход всего «Вулворта»[42] и вещи более возвышенные: дом, где родился Шекспир, знакомство с театральными залами. А потом поездка по реке на моторке и несколько часов в прекрасно расположенном плавательном бассейне».

Февраль 1946 года[43]

«Ко дню рождения купила Мише галстук, который он до этого жадно и долго пожирал глазами, увидев его на витрине. Вопиюще желтый, с изображениями лошадиных морд. Жуткая штука, просто для гардероба какого-нибудь наемного танцора. Если захочешь послать ему что-то, пусть это будет пестрый шелковый носовой платок, и чем вульгарнее, тем лучше…»

Декабрь 1946 года

«…Рождество получилось очень своеобразное. Я пригласила к нам на праздник двух немецких военнопленных, которые работают здесь на большой ферме у Лонсдейла. Они прошли через «лагерь демократического воспитания» для пленных. Не успели мы сесть за кофе с настоящей коврижкой — стук в дверь. Появились восемь «звонарей» и повели себя согласно старому обычаю: у них в руках было четырнадцать колокольчиков, каждый со своим звучанием, и они изумительно исполнили рождественские мелодии. Селяне опешили, увидев моих гостей, и я сочла уместным произнести небольшую речь насчет рождества, мира на земле и преодоления вражды военных лет».

В тот же год я впервые получила вновь весточку от Эрнста, у которого все сложилось крайне неудачно. Он хотел вернуться на родину, в Германию, и спрашивал, не могу ли я помочь ему в этом. Для немецкой эмигрантской организации ему было нужно подтверждение того, что он был вынужден покинуть нацистскую Германию из-за преследований. Я, зная все обстоятельства, могла бы быть ему полезной. По подсчетам врача, Эрнст на протяжении последних тридцати месяцев существовал за счет четырехсот калорий в сутки; тем не менее он еще жив.

Воспользовавшись в качестве обратного адреса адресом Маргариты, я написала в организацию немецких эмигрантов: Шанхай, Доншан-роуд, 696.

Эрнсту не удалось уехать в Германию. Я по-прежнему убеждена, что, посчастливься ему тогда, у нас в ГДР было бы одним честным, дельным, самоотверженным товарищем больше.

Я снова долго ничего не слышала о нем, а в 1966 году из Южной Америки пришло письмо на адрес Юргена. Это было спустя двадцать лет после первого известия. Эрнст писал, что стосковался по Европе и охотно приехал бы. Взгляды его остались прежними. Поздней осенью он сообщил мне, что хочет увидеться со мной, если я не против.

Эрнст приехал в начале января 1967 года. С момента нашей последней встречи прошло двадцать восемь лет. Я открыла дверь и увидела, что он буквально на пределе. Говорить он не мог, да и я, впрочем, тоже. Я провела его к креслу. Он дрожал и жаловался на холод. Я сварила кофе, принесла ему свитер и попросила Лена не входить в комнату, пока Эрнст не возьмет себя в руки. По-настоящему он, однако, так и не смог успокоиться. Он был до крайности измучен, а о состоянии его нервов лучше и не говорить. Наконец он рассказал мне свою историю.

Вскоре после ареста Рольфа в Китае связь с Центром частично из-за упрямства самого Эрнста была прервана. Работу ему найти не удалось. В 1949 году, когда Китай был освобожден, правительство предложило всем иностранцам покинуть страну. Эрнст отправился в Аргентину, зарабатывал там себе на жизнь, устроившись механиком, и женился на аргентинке. Теперь тоска по Европе погнала его назад. Пока он приехал один, жена должна последовать за ним, как только он скопит денег на проезд.

По словам Эрнста, ему хотелось бы жить в ГДР, но если из этого ничего не выйдет, он сумеет заработать себе на хлеб и в Западной Германии. Человек он неприхотливый. Где бы он ни был, он всегда будет жить как коммунист. Эрнст говорил долго, и я его не прерывала. Слушая, я не учла, как он слаб здоровьем.

Только когда Эрнст выговорился, я поинтересовалась, как он относится к событиям в Китае. Оказалось, он одобряет то, что там происходит. Он заверил, что готов честно работать для ГДР и не ввязываться ни в какую полемику, но добавил, что должен будет отвечать, если его начнут расспрашивать или если он услышит «нападки на Китай».

Лен и я долго спорили с Эрнстом, оставшимся таким же упрямым и неуступчивым, как прежде.

Естественно, взгляд на мир из ГДР отличается от взгляда на тот же мир из Южной Америки. Мы с Леном так и предполагали. В споре мы подходили к его воззрениям объективно, стараясь переубедить собеседника, но Эрнст отметал все аргументы. Ни к какому другому мнению он прислушиваться не желал. Все доводы отскакивали от него как от стенки горох.

Изменись Эрнст как человек, растеряй он то, что было в нем хорошего, я и Лен, только сейчас познакомившийся с ним, не были бы так расстроены. По всей вероятности, в этом случае мы быстро расстались бы с ним. Но все его ценные качества остались при нем; сила воли, готовность идти на жертвы, сердечное сочувствие к угнетенным, чья нищенская жизнь ежедневно была у него перед глазами.

На следующий день мы взяли Эрнста с собой на демонстрацию, посвященную памяти Карла Либкнехта и Розы Люксембург. В таких демонстрациях он участвовал в молодости. Красные знамена, лозунги, людские толпы — все это взволновало его. Когда мы приблизились к мемориалу на Фридрихс-фельде и он увидел, как демонстранты дружески приветствуют руководителей на трибуне, а те столь же дружелюбно отвечают им, его глаза просветлели. «Это здорово», — сказал Эрнст.

Вернувшись домой, мы вновь заспорили с ним, но так ничего и не добились. Вечером наш гость уехал. Лен был подавлен не меньше, чем я. Позже пришло письмо из Западной Германии. Эрнст писал, что от рабочего класса Европы ждать нечего и что ГДР тоже обуржуазивается. Поэтому он решил вернуться в Южную Америку.

С тех пор я больше ничего о нем не слышала.

Летом или осенью 1946 года Центр прекратил работу со мной. Причиной не мог быть Фут, ставший предателем позже. Быть может, в какой-то другой стране произошло что-то, о чем я и понятия не имела. Юрген тогда жил уже в Берлине, там же была расквартирована и армейская часть, в которой служил Лен. Я попросила его сообщить брату о нашем положении. Юрген дал мне знать, что ему стало известно о разрыве и других контактов, это, по-видимому, было в тот момент общим явлением.

На случай потери связи у нас была особая договоренность. По дороге между Оксфордом и Банбери, в нескольких километрах от Грейт-Роллрайта, под полотно железной дороги уходил туннель. С другого его конца, под выступающими наружу корнями четвертого дерева слева по первой тропинке, отходящей от шоссе, полагалось положить записку. Для того чтобы взять ее из тайника, отводился определенный день месяца. Каждый месяц я отправлялась туда на велосипеде, но под корнями никогда ничего не лежало.

О времени прекращения работы приблизительно можно судить хотя бы по упоминанию в письмах о финансовых трудностях.

Маргарите, сентябрь 1946 года

«Я теперь мало что могу покупать… Хочешь взять мои талоны на одежду?..[44] Когда Лен демобилизуется, его шинель можно будет перекрасить и отдать Мише, ему срочно нужно что-нибудь… С середины февраля я буду сдавать комнаты столовникам. Если ты знаешь кого-нибудь подходящего, порекомендуй меня как «превосходную хозяйку» с „овощами из собственного огорода“».

Лена наконец демобилизовали, и он, по совету Маргариты, поступил в Лондоне на работу в фирму, где был изобретен способ изготовления литой узорчатой пластмассы. Там же работал Тони Ру, и они познакомились.

В наших местах ни у меня, ни у Лена не было никаких шансов на работу, да и куда мне было девать трехлетнего Петера? От дома я тоже не могла отказаться: за такую дешевую плату мы нигде ничего бы не нашли. В Лондоне свободных квартир не было. Лен жил поочередно у какой-нибудь из моих сестер.

Зима 1946/47 года была в Англии самой суровой за последнее столетие. Снег валил неделями, пронзительно холодные ветры наметали огромные сугробы, угля не хватало, транспорт почти по всей стране был парализован. Число безработных перешагнуло за два с половиной миллиона человек.

В нашем доме, где были только открытые камины, мы с трудом отапливали лишь две из семи превратившихся в настоящие ледники комнат. Электричества в то время в деревне еще не было. Мне осточертели чадящие керосиновые лампы, готовка на угле и глажение с помощью допотопного чугунного утюга. Вода в цистерне замерзла, а вслед за этим полопались трубы.

Из письма родителям; зима 1946/47 года

«Похоже, завтра мне снова придется три часа откапывать нас из-под снега. Автобусы не ходят. Чувствуешь себя одинокой и заброшенной. У крестьян настроение мрачное. Год будет плохим в смысле продовольствия и не лучше в политическом отношении. Американская внешняя политика катастрофична. Разумеется, их курс ни для кого не секрет, но я не ожидала столь грубой и открытой акции. Они даже не пытаются скрыть, что хотят везде, где только можно, задушить левое движение других стран, что они создают военные базы против России и стремятся господствовать в возможно большем числе стратегических пунктов. Случай с Грецией и Турцией, а также то, как они об этом объявили, и выбор момента — большой шаг навстречу следующей войне. Я удручена и испугана. Пока прочла лишь ответ в «Ньюс кроникл», нечто несусветно слабоумное и легкомысленное. Примерно так: «Это приведет к появлению в Греции более демократического правительства, ибо Америка настоит на этом!!!»

P. S.

Теперь мы полностью отрезаны от мира. Самый большой сугроб в деревне прислонился к нашему дому и доходит до гребня крыши.

P. P. S.

Трижды ура потребительскому кооперативу! Четверо дюжих мужчин пешком пришли в деревню. У каждого в заплечном мешке по 80 фунтов хлеба. Отправляю это письмо с ними».

Февраль 1947 года

«Моя первая постоялица снова уехала. Мне казалось забавным тащить поднос, нагруженный всякими вкусностями, в комнату к молодой даме и подавать ей «завтрак в постель». Но что поделаешь — деньги».

Я решила по возможности перейти на самообеспечение. Наш сад был для этого достаточно велик.

Юргену; май 1947 года

«К моему величайшему изумлению, все посеянное мною в саду бурно пошло в рост, хотя и не в таких масштабах, как сорняки, которые я считала основательно выкорчеванными».

Действительно, вскоре мы имели довольно рентабельный огород. В отличие от работы по дому, которую я всю свою жизнь ненавидела, возня с огородом доставляла мне радость. Мою цветную капусту восхваляли даже знатоки. Я завела кур и уговорила несушек нестись. Приобрела пятинедельного поросенка. Дети так полюбили его, что пришлось пообещать ни за что не забивать скотинку.

О Лене и его делах я писала Юргену в 1947 году:

«Лена на работе ценят. Но изматывается он так, что после работы ему бы только добраться до постели. Так что мы оба пребываем в моральном болоте, еще более ужасном, оттого что его болото в Лондоне, а мое — на расстоянии 120 километров. Когда любишь, не так-то весело после трех лет армии видеться дважды в месяц. Маргарита, теперь моя постель — мой университет: каждый вечер я читаю в ней по одной из Юргеновых лекций. Его стиль доставляет мне истинное удовольствие».

В июне 1947 года родители во время папиного отпуска приехали ко мне. Незадолго до их отъезда, как-то ночью, около двух часов, я услышала доносившиеся из их комнаты стоны. У мамы был сердечный приступ. Лекарство не помогало. Единственный телефон, установленный на деревенской площади, не работал. Я, торопясь изо всех сил, бросилась на велосипеде к врачу в ближайший город. Он привез меня назад на своей машине. Но было слишком поздно: мама лежала при смерти. Даже если бы врач приехал раньше, он все равно уже не смог бы ничего сделать. Перед тем, как я оставила мать, страдавшую от невыносимых болей, и кинулась за врачом, она произнесла: «Ах, боже мой, мальчик». Она думала о Юргене, своем первенце, которого любила больше всех остальных детей.

Маму похоронили в нашей деревне на красивом старом кладбище. На могильном камне высечено ее имя, а за ним — имена оплакивающих ее кончину мужа и шестерых детей.

Родители счастливо прожили сорок пять лет. Отца пугала мысль об одиноком возвращении в опустевшую квартиру. Он остался у меня и работал над своей книгой о демографическом положении в колониях. Когда он выходил на прогулку, я всякий раз старалась сопровождать его. Он часто бывал на кладбище. Человек передовой, отец сам смущенно посмеивался над этой своей привычкой, но ходил туда вновь и вновь. Я как-то сказала ему, что как раз с кладбища открывается самый красивый вид на окружающую сельскую местность, и он был мне благодарен.

У фирмы, где работал Лен, заказов было мало, пластик тогда еще считали не более чем плохим заменителем кожи. Жить на два дома было слишком дорого, и я уговорила его приехать в Роллрайт. Летом 1947 года Лен поступил на алюминиевый завод в Банбери, в двадцати километрах от нас. Для ежедневных поездок он купил подержанный мотоцикл.

От Центра не было никаких известий вот уже более девяти месяцев. Еще раз подчеркиваю, что я не обижалась и не сердилась. Я всегда относилась к своей работе не как к средству заработать, а как к деятельности члена коммунистической партии. Наверняка были какие-то причины для такого поведения Центра. Впоследствии так оно и оказалось. Тем не менее чувствовала я себя подавленной. Столько лет отдала я этой работе, а теперь дни стали какими-то пустыми. Мне также было нелегко сообщить Джеймсу и Тому, что связи с Центром больше не существует. Том прошел курс обучения и мог бы приступить к работе радиста. Джеймс снабжал меня информацией, которой у меня накопилось порядочно, но которую я уже не могла передать дальше. Кстати, Джеймс мог бы уйти из авиации и вернуться к своей гражданской профессии, но по нашему желанию остался на военной службе еще на какое-то время. О нем и о Томе я слишком мало рассказала на этих страницах, но, когда я думаю о лучшей части английского рабочего класса, именно они встают перед моими глазами.

Джеймс умер от лейкемии. Он был еще молод; есть люди, с представлением о которых мысль о смерти просто не вяжется, и не только потому, что они были тебе близки и дороги. Джеймс был таким чистым, жизнерадостным, неунывающим человеком! С Томом — даже после того, как Центр прекратил работу с нами, — мы не хотели расставаться окончательно. Но и эту радость мы не могли позволить себе надолго, поскольку скоро выяснилось, что и без всякой работы мы можем поставить его под удар.

Мы с Леном не желали дольше оставаться политически пассивными, а потому решили вступить в английскую коммунистическую партию. Но особых контактов с партией у меня не получилось, так как я принадлежала к отдаленной первичной организации в Банбери. У Лена дела обстояли не намного лучше. На его предприятии было восемь членов партии, работавших в разные смены, так что вместе сходилось, самое большее, три человека, да и то лишь зимой.

Как уже упоминалось, в августе или сентябре 1947 года я услышала от австрийского товарища, как к нему явился Джим, чтобы предостеречь нас от дальнейшей работы. Увы, мы в это время и так уже не работали.

Тогда же, в августе или сентябре (во всяком случае, когда отец жил еще с нами, а уехал он в октябре), однажды раздался стук в дверь. Я открыла. Два джентльмена поклонились, и один из них, даже не успев переступить порог, выпалил с ходу: «Вы несколько лет были русской агенткой, пока финская война не заставила вас разочароваться в коммунизме. Как нам известно, в Англии вы уже не работали, и мы пришли не с целью арестовать вас, а чтобы просить вашего сотрудничества».

Этот «психологический» натиск был настолько комичен и столь мало способен вывести меня из равновесия и заставить ляпнуть что-нибудь необдуманное, что я с трудом удержалась от улыбки. Вместо этого я спросила: «Как насчет чашечки чая?»

Джентльмены согласились, правда несколько кисло, и по моей просьбе предъявили свои документы.

Лен был чем-то занят в саду позади двора. Отец сидел в комнате над нами и работал. «Гости» перечислили несколько фактов из швейцарского периода, и мое подозрение, что Фут нас предал, еще более усилилось. Они вновь и вновь подчеркивали, что им известно о моем разочаровании в коммунизме после «нападения Советского Союза на Финляндию», что они знают, сколь лояльной английской гражданкой, не совершившей здесь ничего предосудительного, я являюсь. Следовательно, мне абсолютно нечего опасаться, так почему же мне не пойти им навстречу и не рассказать о времени, проведенном в Швейцарии?

Я подтвердила свою лояльность, но дала понять, что она отнюдь не обязывает меня рассказывать о периоде, когда я еще не имела чести быть гражданкой Великобритании. Что же касается моего пребывания в Англии, то об этом я охотно расскажу.

Они продолжали талдычить свое: им известно, что в Англии я не совершила ничего такого, что можно было бы поставить мне в вину. Джентльменов крайне удивляло, что я отказываюсь говорить, ведь я, дескать, поняла, чего он стоит, этот коммунизм.

Я быстро соображала: мы выписывали английскую партийную газету и состояли в партии. Мой отец был председателем левого Свободного немецкого движения. Политические труды Юргена пользовались известностью. Наконец я ответила: пусть даже у меня были свои разочарования, но я не могу назвать себя антикоммунисткой. Кроме того, с моей точки зрения, лояльность, приличествующая английской гражданке, и левые взгляды не противоречат друг другу.

Чиновники пожелали побеседовать с Леном. Я позвала его и спросила, не выйти ли мне из комнаты? Нет, в этом нет необходимости. Первое, что они сказали Лену, было: «Нам известно, что вы были хорошим знакомым Аллена Фута». Лен в свою очередь спросил: «Фути?[45] Да. А что он сейчас поделывает?» Они обозлились, а я налила им свежего чаю. Само собой разумеется, Лен тоже отказался говорить о швейцарском периоде своей жизни. И с ним они на первых порах обращались так, словно он — антикоммунист. Мы не могли ни о чем условиться заранее, но Лен вел себя так же, как я, и заявил, что, несмотря на разочарования — мне кажется, он даже употребил те же самые слова «несмотря на разочарования», — он вовсе не ненавистник коммунистов.

Они отбыли не солоно хлебавши, но простились с нами миролюбиво. Уже уходя, один из джентльменов сказал: «А у вас здесь очень мило. Я и сам не прочь бы пожить так». Я ответила: «За чем же дело стало? У меня как раз сдается комната».

Этот визит дал нам пищу для размышлений. Неужели предатель Фут действительно «защитил» нас и подсунул MI 5 (пятый отдел военной секретной службы: контрразведка) версию насчет нашего «разочарования» из-за финской войны? (Насколько я помню, в своей книге, с которой мы тогда еще не были знакомы, он упоминает в качестве причины нашей разочарованности пакт о ненападении между Советским Союзом и фашистской Германией.).

Поверила MI 5 Футу или пустила в ход этот трюк, чтобы усыпить нашу бдительность и заманить нас в ловушку? Слежки за нами не было ни до этого посещения, ни после него. Мы прошли достаточно хорошую школу, чтобы быть в состоянии судить об этом.

Уже не помню, когда опус Фута попал к нам в руки. При всех обстоятельствах с момента визита джентльменов из MI 5 мы исходили из того, что в Англии на Центр нам больше не работать. Но, судя по всему, к этому времени сам Центр уже принял такое решение.

В октябре отец почувствовал себя плохо, вернулся в Лондон и лег в больницу. У него оказался рак.

Юргену, ноябрь 1947 года

«Вам уже сообщили о смерти папы. В последние недели я писала вам редко, мне казалось бессмысленным рисовать вам во всех трагических подробностях картину его постепенного угасания…

Отец до самого конца держался замечательно, иногда даже неожиданно замечательно. Ведь раньше он никогда по-настоящему не болел и теперь вел себя мужественно и терпеливо. Почти никогда не жаловался, был трогательно благодарен за каждое наше посещение и даже в последние дни улыбался, когда приходил кто-нибудь из нас. Еще за три дня до смерти он вовсю говорил на актуальные темы: новый бюджет, отставка Дальтона[46] и т. п.

Он успел порадоваться: подержать в руках первый том своего труда о демографических проблемах в колониях. Твое письмо о праздновании 7 Ноября ему прочла Бригитта, когда мы вместе были у него. Вечером в понедельник он еще разговаривал обо всем, почти весь вторник проспал и бодрствовал только между шестью и восемью часами вечера. Потом снова заснул и больше не проснулся. Мы задолго до этого знали, что предстоит, и в последние две недели можно было лишь желать, чтобы конец наступил поскорее. Но все равно это тяжелый удар».

Юрген получил много писем по случаю смерти отца. В письме с выражением соболезнования от Социалистической единой партии Германии, подписанном Вильгельмом Пиком и Отто Гротеволем, говорилось:

Берлин, 12 декабря 1947 года

«…Его кончина — тяжкая утрата для немецкого народа, ибо профессор Кучинский не только воплощал современную прогрессивную науку и исследовательскую работу, которые он сознательно поставил на службу рабочему классу, но и, даже находясь в эмиграции в Англии, чувствовал себя крепко связанным со своей немецкой родиной, страдал вместе с нею и боролся за нее. Всей силой своей личности он ратовал за единство немецких антигитлеровских сил. Его безупречная объективность и неизменная терпимость по отношению к инакомыслящим сделали его центром притяжения для передовых, демократически настроенных немцев в Британии…»

Товарищи Тюльпанов и Абрамов, в частности, писали от имени Советской администрации:

«…Вся его жизнь являет собой пример бескорыстного служения своему народу и высоким целям всего прогрессивного человечества».

Мое письмо Юргену, 29 января 1948 года

«Читая письма, я была глубоко тронута. Как хотелось бы, чтобы папа и мамочка могли при жизни ощутить хоть какую-то долю такого уважения и симпатии».

Ведь Юрген тогда намеревался организовать возвращение родителей в Германию.

С моей стороны было ошибкой уговорить Лена приехать в Роллрайт. Он ненавидел монотонную и физически тяжелую работу в Банбери, а шансов на перемены не было никаких. Лен не бросил бы меня в беде, но чувствовать себя прикованным к этой фабричной каторге, быть обязанным содержать жену и троих детей и не видеть никакого выхода из этого положения — нет, не так он представлял себе свою жизнь. Вспоминая бурное время, проведенное в Испании, он тосковал по прошлому.

От того периода, когда Лен был водителем танка, ему остался на память травмированный грохотом орудия ушной нерв, вызывавший шум в ушах и головные боли. Работа выматывала Лена, а поскольку работать приходилось посменно, это еще усиливало хроническую бессонницу. Все чаще у него случались приступы упадка духа. Целыми днями он молчал, целиком уйдя в себя. У меня сердце обливалось кровью, но чем я могла ему помочь? Моя собственная жизнь тоже зашла в какой-то тупик. Дальше так продолжаться не могло.

Юргену (без даты)

«Обо мне самой просто нечего рассказывать. Если не считать того, что я создаю семейный очаг детям и мужу, мое существование сейчас следует расценить как совершенно бесполезное. Не такая я уж важная персона, чтобы это было большим несчастьем, но для подобного прозябания каждый человек слишком хорош и слишком важен.

…Писать? Ах, с каким удовольствием я бы это сделала! Как часто я подумывала, не смогу ли написать для вас статьи. Что-нибудь о думах и настроениях немецких военнопленных здесь, об отношении рядовых членов лейбористской партии к кризису или о США? Можешь предложить мне какие-нибудь темы? Я тут написала статейку по-английски. Лен находит ее хорошей, а мой стиль — «живым и привлекательным». Я мечтаю, чтобы ее приняли, и тогда я смогу предложить им серию статей».

Моя статья была мне возвращена.

Пусть читатель не думает, однако, что мы жили в атмосфере вечного уныния и подавленности. Дети вносили в наше существование разнообразие и веселье, а кроме того, нас радовало общение с природой. Когда мне становилось тоскливо, я бежала к тому месту, откуда открывался особенно любимый мною вид на луга, поля и гряды холмов.

Я использовала свободное время — а при наличии семьи, большого дома, сада, постояльцев и всякой домашней живности у меня его было не так уж много — для того, чтобы поштудировать работы классиков марксизма-ленинизма, до которых у меня долго не доходили руки. Кроме того, я посещала Общество рабочего просвещения в соседнем городке Чиппинг Нортон. Общество было близко к лейбористской партии.

Я всячески пыталась по возможности заполнить свою жизнь. Но с того момента, когда я убедилась, что Центр больше не возобновит контакта со мной, мною владело желание вернуться в Германию. На эту тему я должна была прежде всего поговорить с Юргеном. В январе 1948 года одна из попыток увидеться с ним сорвалась.

Юргену:

«Американское военное управление отказало мне в разрешении навестить вас. Они говорят, что поездки в Австрию и Германию дозволены только в чрезвычайных случаях.

Секретарша, типичная верноподданная, лишила меня всякой надежды: сунула меня, т. е. мое заявление, в папку и сказала, что я могу наведаться как-нибудь летом. Хотя я не очень-то твердо рассчитывала на удачу, все равно страшно расстроена. Тут я как рыба, вытащенная из воды. В Германии я бы могла что-нибудь делать. Рвусь туда всем сердцем…

В политическом смысле мир выглядит каким-то взбудораженным. Я вполне верю в будущее и часто чувствую себя радостно взволнованной. Многие сейчас допускают ошибку, смешивая активность реакции (а будет еще хуже) с ее силой. Впрочем, с другой стороны, меня нередко угнетает мысль о том, сколько же эта реакция натворит в мире бед, прежде чем ее уничтожат».

Проблемы новой Германии интересовали меня с первого дня строительства у нас. Брат присылал мне текущие материалы.

Юргену (без даты):

«Стихи, которые вы прислали, я большей частью не поняла. Кто тут виноват: я или поэт? Вчера получила «Страну радостной уверенности»[47]. Прочла ее в тот же день, вернее, в ту же ночь, и она мне так понравилась, что хочу порекомендовать тебе целиком переключиться на литературу для детей. Это заполняет пробел, который мне так хотелось бы заполнить самой. Однако твоя книга настолько лучше, чем была бы моя, что я вздохнула с полным облегчением: ты написал ее…

Большое спасибо за присланное, особенно за номер «Виртшафт». В Обществе рабочего просвещения меня как раз просили сделать доклад о послевоенной немецкой экономике по сравнению с экономикой Европы вообще, так что последние цифровые данные о производстве мне весьма кстати…

Впрочем, самой интересной показалась мне твоя статья «Инвестиции и немецкие внешнеэкономические связи» в «Арбайт». После нее мне по крайней мере многое стало ясно, и вообще она действует освежающе после лавины монотонных статей нашей прессы во всех странах, состоящих только из трескучих фраз.

Твою идею написать семейную хронику я нахожу просто дикой. Но, может быть, я взгляну на это дело благосклоннее, если ты сообщишь мне подробности. Кроме папы и тебя, у нас в семье нет никого, кем мы могли бы чваниться. Один дед был богатым банкиром, другой растранжирил половину состояния. Один прадедушка торговал в Галиции шнурками для ботинок с тележки, другой был, как это тогда называлось, политически свободомыслящим, что ли? Но, может, ты придашь всему этому более историко-социальный оттенок?[48] Четверть одиннадцатого вечера. Пора готовить ужин Лену, он сейчас придет после поздней смены».

В январе 1949 года мне наконец удалось встретиться с Юргеном в Праге. Он устроил меня у гостеприимных чешских друзей. Наверное, я слишком обрадовалась, увидев брата, но, так или иначе, меня в этот миг прямо-таки затопили мысли о положении в Англии: прекращение связи с Центром, неудовлетворенность Лена своей жизнью; денежные заботы, неопределенное будущее. Какое огромное облегчение: хоть раз поделиться всем этим с другим человеком и получить совет. С повлажневшими глазами я обнимала Юргена и повторяла: «Я так счастлива, теперь все будет хорошо». При этом у меня совсем вылетело из головы, что Юрген терпеть не может сердечных излияний и изъявлений чувств. Он хотел услышать от меня короткое изложение моих планов и выяснить, может ли он мне чем-либо помочь, а в остальном брат был в Праге все время занят и только дважды сумел урвать для меня по полчаса. Как сказал мне Юрген, без согласия Центра мое пребывание в Германии очень осложняется.

После этого я решила пойти в советское посольство в Праге и оставить там письмо для Центра. На конверте стояло «Военному атташе». На самом письме был адрес: «Директору армейской военной разведки, Москва, Арбат». Отправитель: «Соня, Бразилия».

Письмо было зашифровано. Я упоминала о прекращении связи и просила разрешения вернуться в Германию. Еще раз описывалось местонахождение нашего тайника на случай утери контактов.

Маргарите, 6 июня 1949 года

«От инцидента с Герхардом Эйслером[49] здесь поистине повеяло свежим ветром. Как раз в тот день, когда от Юргена пришла последняя посылка с книгами, в газете появился призыв посылать Эйслеру книги, для чего я и воспользовалась полученной посылкой, включая книгу самого Юргена, вышедшую в серии «Воля и познание».

Книги в то время играли в моей жизни еще большую роль, чем обычно.

Юргену, зима 1949 года

«Началась повторяющаяся из года в год борьба с окнами, из которых дует, и с водопроводными трубами, которые лопаются. Замерзла даже Нинина пара мышей — удар тем более тягостный, что мама-мышь ожидала прибавления семейства и Нина уже заготовила список имен в ожидании счастливого события.

Читала «Встречи» Шеера, из которых две главы мне очень понравились, прочла том воспоминаний Кольвиц. Насколько же больше живет она в своих картинах, чем в своих дневниках.

Один из коротких рассказов из жизни Арктики можно смело назвать выдающимся (Горбатов, «Роды на Огуречной земле»). Без единого слова пропаганды, без сентиментальности и красивых фраз в нем выражено то, что авторы многих других русских новелл пытаются вбить в голову читателя, буквально насилуя его. Впрочем, «выдающийся», пожалуй, не то слово. Лен, которому я сразу перевела рассказ на английский, сказал: «Трогает и пленяет». И это действительно так. Вы должны прочесть еще одну вещь: «Город призраков на Йеллоустоне» Эллиота Поля. Меня она страшно захватила. Сравните с «Заблудившимся автобусом» Стейнбека. Тогда видишь, в какого жалкого, вульгарного, лишенного связи с людьми жонглера словами превратился Стейнбек. Поль выбирает почти такие же типы и прибегает к столь же ядреному языку, но как совсем иначе действуют его произведения, как он любит и знает людей.

Редкие, но очень бодрые письма от Миши. На своих экзаменах в университете он был пятым из 120 студентов. Новая жизнь поглощает его целиком».

Миша получил стипендию в Эбердинском университете и изучал философию. Был он очень одарен, но к практическим вещам равнодушен и в этом отношении ненадежен.

Осенью 1949 года Лен попал в аварию, когда ехал на мотоцикле. Администрация предприятия, узнав, что он долго не сможет работать, уволила его.

Юргену, 17 октября 1949 года

«…Лен лежит в больнице в Банбери. Рука сломана в двух местах, на ноге два сложных перелома. По мнению врача, ногу придется держать в гипсе месяцев восемь…»

28 января 1950 года

«…Петер, конечно, в восторге от того, что Лен теперь целыми днями дома. Они мастерят что-нибудь из деталей стального «конструктора», а по вечерам Петеру даются полчаса, именуемые «все на свете». Под этим подразумеваются ответы на любые вопросы, которые придут ему в голову, и рассматривание книг с картинками о зверях, изобретениях, географии и машинах. У Лена великий дар объяснять вещи очень просто, часто его с интересом слушает Нина и даже я. Так что и сломанная нога имеет свои выгоды».

Как только Лен смог вставать и двигаться со своей гипсовой повязкой, я вновь навела справки насчет визы в Германию. Теперь возможность представилась быстрее. Что делать: рискнуть и поехать без разрешения Центра? Он не ответил на мое письмо, посланное через посольство в Чехословакии. Я не желала больше сидеть без дела, и к тому же у меня почти не осталось денег.

Вновь отправилась я на велосипеде к туннелю и наконец-то нашла под нашим деревом записку. Моя поездка в Германию была одобрена. И сам факт получения известия, и его содержание сделали меня счастливой.

Перед отъездом мы закопали в землю мой партийный билет и передатчик и купили на складах старого американского армейского имущества четыре водонепроницаемых мешка из плотной ткани с застежками-молниями вроде тех, в которых солдаты перевозят свои вещи. В них должны были уместиться все наши пожитки. Мешки были практичны, прочны и почти невесомы, мы и сейчас еще пользуемся ими во время отпуска и на каникулах.

Я пробовала уговорить Лена перебраться к какой-нибудь из моих сестер: его приняла бы любая. Он, однако, пожелал остаться в Грейт-Роллрайте до полного выздоровления.

При сложившихся обстоятельствах Лен не мог принять никакого твердого решения о своем будущем. Он хотел, когда снова сможет работать, переехать в какой-нибудь промышленный город, где он мог бы принести пользу партии, и дожидаться там вестей от меня и от Центра. Это было какое-то смутное расставание, быть может, расставание навсегда. Восемнадцатилетнему Мише пока тоже приходилось оставаться в Англии. Нина и Петер, как несовершеннолетние, вписанные в мой паспорт, могли ехать со мной.

Официально я ехала в Германию в гости. Мы прилетели из Лондона через Гамбург в Западный Берлин, а оттуда добрались до вокзала Фридрихштрассе. Я позвонила Юргену, который жил на Шлахтензее. Было десять часов вечера, замерзшие дети сидели на наших мешках в здании вокзала, где гуляли сквозняки. Маргарита приехала на трамвайную остановку Фридрихштрассе. Она сообщила нам, что они как раз переезжают и Юрген живет у друзей. Вот тебе и на! Куда же нам приткнуться хотя бы на одну ночь? Мы и Маргарита тщетно бегали из гостиницы в гостиницу. Около полуночи швейцар теперешнего отеля «София» сказал нам, что пожилая супружеская чета на улице, носящей теперь имя Вильгельма Пика, недалеко от Розенталер-платц, сдает комнаты приезжим.

Мы разбудили хозяйку длинным звонком, Она приняла нас.

Дети спали вместе в одной постели, застеленной влажными и холодными простынями, я — в другой.

Было начало марта. Комнату топили через два дня на третий тремя-четырьмя кусками угля. Вокруг все тогда еще выглядело довольно безрадостно: много пьяных, пивных и разбомбленных домов. Только Петер находил комнату замечательной, потому что мог плевать с четвертого этажа на улицу.

Юрген сообщил кому-то в посольстве или в СССР о моем приезде. Без Центра я не могла, как мне того хотелось, снова стать членом партии. На первых порах я ни с кем не общалась. Юрген договорился, чтобы нас кормили обедами в Культурбунде и еженедельно снабжал нас деньгами. Продовольственных карточек у нас не было. Завтракали мы экономно, но зато по возможности долго в кафе на Розенталер-платц. Сколько-нибудь длительное пребывание в нашей холоднющей комнате было немыслимо. В середине дня мы уходили из дома о большим запасов времени, останавливались на мосту напротив вокзала Фридрихштрассе, смотрели на чаек, а потом бежали в Культурбунд на теперешней Отто-Нушкештрассе. Знакомых у нас там не было. Единственным, кто дружески заговаривал с нами, услышав, что дети говорят только по-английски, был Бодо Узе. После обеда мы чаще всего шли в Дом германо-советской дружбы, чтобы побыть в тепле, и смотрели там какой-нибудь фильм.

Детям нужно было срочно учиться немецкому языку. Я должна была послать их в школу, но еще не знала, как все обернется у меня. Немецких документов у меня не было. Поэтому я решила вновь расстаться с детьми, пока ситуация не прояснится.

В Финкенкруге еще существовал получастный то ли детский дом, то ли пансион, тот самый, на заведующую которого пыталась донести Олло. Моих ребят начальница приняла с распростертыми объятиями. От нее я услышала и об опасном поведении Олло. Нина включилась в школьные занятия и овладевала немецким гораздо быстрее, чем мечтательный, застенчивый Петер. Я осталась жить в нашей комнате.

Известие от Центра я получила только в конце апреля. Ответственный товарищ приехал ради этой встречи из Москвы и пригласил меня на праздничный обед в чей-то дом.

Я подробно рассказала ему о последних годах в Англии. Он отнесся к делу с полным пониманием и вникал во все подробности. По его словам, Центру пришлось надолго прервать связь, но деньги и уведомление для меня были положены под дерево: под четвертое дерево за туннелем — и никакой тропинки, ведущей в лес! Только мое сообщение из ЧССР позволило разобраться с вопросом о местоположении тайника. Кто-то — либо они, либо я — допустил ошибку.

Товарищ спросил меня, как я представляю себе свое будущее: у них есть для меня различные варианты в смысле работы. Я не поверила своим ушам. После инцидента с Футом и долгого перерыва я вообще уже не думала о работе для Центра. Сама я хотела бы жить в своей стране как ее гражданка и член ее партии. Мой собеседник тоже был изумлен: он твердо рассчитывал, что я и впредь буду работать для Центра, и по-товарищески пытался убедить меня согласиться. Я сказала ему, что связь с Советским Союзом и моей прежней работой навсегда останется частью моей жизни, но нервы и способность сосредоточиваться у меня уже не те, что прежде, я считаю двадцать лет достаточным сроком и предпочла бы теперь жить в ГДР. Он должен понять, что после столь долгого отсутствия мне хочется остаться на родине и вернуться в партию. Надо думать, партия найдет для меня работу.

Беседовали мы долго. Товарищ просил меня взвесить все еще раз. Я осталась при своем мнении.

В действительности я, несмотря на мое еще неясное положение, с первого дня была счастлива. Когда ко мне обращались со словом «товарищ», у меня перехватывало дыхание; мужчина на улице говорил на берлинском диалекте, и я расплывалась в радостной улыбке.

Из письма сестрам; весна 1950 года

«Разумеется, моя жизнь здесь совсем иная, нежели в очаровательном, но оторванном от мира Грейт-Роллрайте. Я буквально впиваю в себя все. Театры, кино, трудности, успехи, людей хороших и неважных; каждый день я от первой до последней страницы читаю три газеты. Как пиявка, присасываюсь к каждому, кто готов разговаривать со мной, и выжимаю его как лимон. Я бываю на собраниях, постепенно вхожу в курс дела и готова приступить к работе. Что это будет за работа, еще не решено. Мне хотелось бы чего-нибудь серьезного, профессионального с общественной нагрузкой по вечерам. Но тут примешиваются семейные проблемы — дети! Юрген, варвар, предлагает, чтобы я оставила их в пансионе, где они сейчас. Ну уж нет! Довольно и того, что семья расколота, быть может, на годы. Хочу иметь при себе хотя бы двоих младших…»

Советские товарищи предоставили мне квартиру в своем городке Карлсхорсте, а во второй половине мая — другую, вне Карлсхорста. Квартира мне не очень нравилась: темная, с огромной грудой строительного мусора перед дверью, да еще пивная под боком. Почти весь день я проводила в парке, теперь это зоосад, и читала.

Примерно в середине мая исполнилось мое желание: Центр связал меня с немецкой партией. Я была принята товарищем Вилли Клингом из отдела кадров ЦК. С первого дня и до его смерти в 1973 году нас с ним связывала особенно дорогая для нас обоих дружба. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из множества его друзей, знавших его дольше, чем я, описал жизнь этого бесстрашного и непоколебимого немецкого большевика.

Летом 1950 года я, посоветовавшись с Вилли Клингом, приступила к работе в тогдашнем ведомстве информации как руководитель группы в отделе печати. Работа была незнакомой, но тут мне вновь повезло. Ведомство возглавлял Герхарт Эйслер, начальником моего отдела был товарищ Альберт Норден. Деба Виланд стояла во главе группы, реферирующей материалы из Советского Союза, а позднее вошла в состав руководства ведомства. Спустя приблизительно полчаса после начала работы руководители групп собирались в кабинете Герхарта. К этому времени он и товарищ Норден (тогда для нас Конни, имя, сохранившееся от периода подполья) уже успевали просмотреть прессу Англии, Франции и США. Они оценивали ситуацию и нередко с ошеломляющей быстротой высказывали свои мысли, так что перед нами наглядно представала картина классовых боев в мире. Деба Виланд к этому моменту прочитывала советскую периодику и спокойно излагала свои продуманные мнения.

Герхарт Эйслер был в высшей степени дисциплинированным работником. Он никогда не опаздывал. Вернувшись из командировки, скажем, часам к пяти утра, он, как всегда, в восемь часов был уже на своем месте в ведомстве. Во время беседы он, улучив момент, доставал из портфеля погнутую алюминиевую коробку, извлекал свои два бутерброда — иногда к этому добавлялось еще яблоко — и, не прерывая работы, приступал к завтраку.

С Конни Норденом, моим непосредственным начальником, мне приходилось иметь дело ежедневно. Руководящие указания и критику он сдабривал шуткой и иронией. Я была приучена к подобному стилю Юргеном, и меня вполне устраивало такого рода в высшей степени полезное для меня сотрудничество. Деба учила меня подходить к новому методически и основательно. Для меня много значила ее товарищеская помощь. Скоро я уже отвечала за выходивший дважды в месяц бюллетень против американского империализма, а позднее — за шедшие во все газеты ежедневные правительственные сообщения для печати.

Мы получили квартиру получше, и я забрала к себе детей. Петер пошел в первый класс; вторую половину дня он проводил в тогда еще тесном и переполненном детском очаге. Мальчишка сначала выучил берлинский диалект и только потом — немецкий как таковой. Осваивался он в новой обстановке с трудом и очень радовался, если вечером я приходила домой вовремя. В жизни не забуду, как однажды он, когда я вошла, повис у меня на шее и, пользуясь своим новым словарным запасом, радостно воскликнул: «Приветик, старая хавронья!»

Четырнадцатилетняя Нина быстрее почувствовала себя дома, забросила коллекцию фотографий английской королевской семьи и стала активным членом организации Свободной немецкой молодежи.

Центр согласился на переезд Лена в ГДР. Было договорено, что Социалистическая единая партия Германии найдет ему работу по способностям и проявит по отношению к нему солидарность, которой он заслуживает, как партиец и участник Сопротивления. Я передала Лену это предложение, и он приехал.

При поддержке Вилли Клинга Лен начал работать в информационном агентстве АДН и оставался там двадцать лет. Руководители, сначала Георг Ганзен и Макс Кахане, а с 1953 года Деба Виланд, ценили его как сотрудника и с пониманием относились к трудностям, которые ему приходилось преодолевать. Честность Лена по отношению к окружающим, его высокая порядочность, добросовестная и весьма квалифицированная работа по политическому анализу английской и американской прессы принесли ему уважение всех его коллег. Если по временам настроение у Лена бывало неровным, они не были за это на него в претензии.

Через год после приезда Лена Миша тоже принял решение перебраться в ГДР, я была счастлива, видя всю свою семью снова вместе.

Контактам с Центром был положен конец. Я не получала никаких вестей из Советского Союза, да и не ждала их. Считала, что с прошлым покончено, и занималась работой, порученной мне в ГДР. Только Вилли Клинг знал кое-что из моей жизни. Он считал, что я должна получить мою награду — друзья в СССР упомянули о ней, — и, к моему великому изумлению, она действительно была мне вручена. Но об этом я уже писала.

В 1953 году у нашего ведомства сменились название, функции и руководство. С новым начальством я ладила хуже, чем с прежним. Когда я однажды забыла запереть сейф (в нем, кстати сказать, не было никаких секретных материалов), на меня наложили партийное взыскание за «недостаток бдительности» и даже намекнули на увольнение. Мне дали плохую характеристику, в частности упрекнув меня в «мелкобуржуазных тенденциях». Отмахнуться от всего этого, как от «иронии судьбы», я не смогла, это было не в моем характере. Я начала работать во Внешнеторговой палате.

Еще в ведомстве информации я пользовалась каждым случаем заняться журналистикой или литературой. После моих первых публикаций в печати Герхарт Эйслер и Копии Норден поощряли меня на этом пути. Во Внешнеторговой палате, где я начинала с помощью Вилли Клинга, я наряду с выполнением своих прямых служебных обязанностей как заведующей отделом печати писала рекламные брошюры для наших предприятий, работающих на экспорт. Отклики читателей и позитивная критика со стороны Ф. Вайскопфа упрочили мою уверенность в себе. А это мне было ох как нужно, чтобы решиться в почти пятидесятилетнем возрасте вновь сменить профессию во имя давнишней мечты.

В 1956 году я оставила постоянную работу, чтобы заняться работой над своей первой книгой. С тех пор я была занята непрерывной литературной деятельностью, если не считать времени работы над этими воспоминаниями, которую я не считаю работой чисто литературной.

Просто замечательно и в старости иметь профессию, требующую столь многого. Возможно, испытываемая при мысли об этом радость способствует тому, что я не живу прошлым, а вовсю занята сегодняшним днем. Однако совсем уйти от этого прошлого невозможно.

Если меня ночью мучает кошмар, то это всегда сон, в котором враг гонится за мною по пятам, и у меня не остается времени уничтожить донесение.

Если я оказываюсь в новой местности, то инстинктивно приглядываю местечко для тайника.

А прощания детей с родителями на вокзалах я просто не в состоянии видеть.

Прошлое! Семь лет назад, во время поездки ветеранов на один из приемов в Москву, я встретила старую советскую приятельницу. Обменявшись несколькими словами, мы, счастливые, бросились друг другу в объятия. Наташа, коллега по тому времени, когда моим начальником был Андрей!

Быть может, только старики в состоянии понять, как взволновала нас эта встреча. Я пригласила Наташу к нам, в Берлин. Между прочим, она поинтересовалась, не знаю ли я случайно в ГДР автора книги «Ольга Бенарио», ей во время визита туда очень хотелось бы встретиться с ним. Когда я сказала, что автор стоит перед нею, Наташа снова обняла меня. Сейчас Наташе семьдесят шесть лет. Она воевала — и теперь полковник в отставке. Мы часто видимся. Иногда мы смотрим друг на друга, и нам кажется чудом, что мы обе живы.

Прошлое воскресло, когда меня попросили описать эти двадцать лет моей жизни. Хотя было нелегко преодолевать давно сложившийся у меня «комплекс молчания», я сочла правильным, что партия обратилась к старым товарищам — я была не единственной — с просьбой написать свои воспоминания.

В 1969 году на дом неожиданно прислали приглашение. Как и тридцать два года назад, оно означало, что я должна приодеться. На этот раз на мне был не серый костюм, а черный.

Меня наградили вторым орденом Красного Знамени.

Безмолвно стояла я перед товарищами и думала о Михаиле Ивановиче Калинине, о грузовике, полном молодых красноармейцев, и о том, сколько из них приняли участие в уничтожении фашистской армии. Я думала о других товарищах, которые заслуживали бы трех таких орденов, но которых уже не было в живых.

И вот мне дано задание подготовить мои воспоминания для печати.

Посвящаю их всем тем, кто отдал свою жизнь борьбе, приносил жертвы и делал это с радостью во имя нашего сегодня, основы для лучшего, социалистического мира!

Примечания

1

Перу Рут Вернер принадлежат художественные произведения «Ольга Бенарио (история одной мужественной жизни)», «Необычная девушка», «Через сотни гор» (роман), «В клинике» (рассказы), «Летний день», «Рыбки и рыбины», «Гонг торговца фарфором» (рассказы), а также ряд очерков и репортажей.

2

Один доллар стоил тогда 3 миллиона марок.

3

Мой брат писал в то время свою первую книгу — «Назад к Марксу».

4

Тетя Алиса, сестра отца, была убита вместе со своим мужем в концлагере Терезиенштадт незадолго до окончания второй мировой воины.

5

«Локаль-анцейгер» — реакционная газета, издававшаяся концерном Гугенберга.

6

Буржуазная газета, издававшаяся концерном Ульштейна.

7

Рени, которой в то время было 3 года, родилась, когда мне было 16 лет. Я ее очень любила.

8

Георг Теодор Ледебур (1850—1947) — один из основателен Независимой социал-демократической партии. С 1924 года занимал руководящие посты в Международном союзе рабочей взаимопомощи.

9

Друг из банка — Герхард Дегенхардт, был подлинным коммунистом. В годы нацизма он был арестован. После освобождения был на нелегальной работе. Погиб в войну в штрафном батальоне № 999.

10

Рольф, мой друг, старше меня на четыре года, выходец из буржуазно-либеральной семьи, изучал архитектуру в Берлине.

11

Бригитте было тогда 16 лет.

12

Речь идет о фильме «Броненосец „Потемкин“», который имел огромный успех в Германии. — Прим. ред.

13

«Арбейтер иллюстрирте цейтунг» — популярная рабочая газета.

14

Леворадикальный писатель. Друг Советского Союза. Посещал отца в доме на Шлахтензее. Умер в 1941 году.

15

Фамилия Зеебом известна в Западной Германии. Ее члены и сегодня связаны с «ИГ Фарбен».

16

Значительно большая часть японцев жила в районе, за чертой иностранных кварталов.

17

Китайская одежда.

18

Мои сестры.

19

Партнер по договору.

20

Немецкий коммунист с юных лет. Получил в СССР военное образование. Семь лет был советником китайской Красной армии. Умер в 1974 году.

21

Японский писатель и журналист, родился в 1901 году, ближайший соратник Рихарда Зорге, работавший с ним в Шанхае и Японии, казнен вместе с Зорге 7 ноября 1944 года.

22

Артур и Элиза (Сабо) Эверт — коммунисты. Артур был депутатом рейхстага от Коммунистической партии Германии, впоследствии — представитель в Коминтерне. Арестован в Бразилии, его пытали, и он сошел с ума. Сабо была выдана нацистам, погибла в концлагере Равенсбрюк.

23

Деятель Баварской советской республики, убит в 1919 году.

24

Речь идет о репортаже в «Роте фане» от 24 апреля 1932 года, который я опубликовала под псевдонимом.

25

Это последнее сохранившееся у меня письмо в Германию из Шанхая, адресованное: Берлин, Шлахтензее, Террассенштрассе, 17.

26

Краснобородые — так звали бандитов в Маньчжурии.

27

В прошлом правящий генерал в Мукдене.

28

Равноценно одной марке.

29

Эрих Куник.

30

Генерал Я. К. Берзин, начальник Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР, руководитель и близкий друг Рихарда Зорге.

31

«Индустриальные рабочие мира» — профсоюзная организация США.

32

Ш. Радо. Под псевдонимом Дора. Воспоминания советского разведчика. М., Воениздат, 1978. — Прим. ред.

33

Отныне большинство писем написано по-английски.

34

Капиталистической Литвы.

35

Отец занимался проблемами демографии.

36

В мае 1941 года после поражения в Греции Англия имела на острове Крит 45 тысяч солдат, которых пришлось эвакуировать с огромным трудом.

37

В пятилетнем возрасте.

38

В пансионе.

39

«Обсервер», 24.9.1972.

40

Х. У. Болдуин. Решающие годы. 1939—1941. Лондон, «Уэйденфелд», 1977.

41

Организация немецких антифашистов во Франции.

42

Магазин стандартных цен.

43

Мише исполнилось 15 лет.

44

Текстиль был тогда еще нормирован.

45

Уменьшительное от Фут.

46

Английский министр финансов.

47

Ю. Кучинский. Берлин, «Культур унд Фортшритт», 1949.

48

«Воспоминания. Становление Ю. К. Кучинского как коммуниста и ученого», «Ауфбау-ферлаг», 1973. Беру назад мои слова, сказанные в 1949 году.

49

Г. Эйслер, подвергшийся преследованиям в Америке и бежавший оттуда, был арестован в Англии, но освобожден под давлением массовой кампании протеста.

Content

Соня рапортует

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ VI

Примечания