Игорь Матвеев

Любийца

1

Буквально за полтора месяца я высохла, как урюк, а мое лицо пошло морщинами пятидесятилетней женщины, хотя недавно мне исполнилось только тридцать шесть. Мои еще совсем недавно роскошные груди повисли сдувшимися воздушными шариками, будто у негритянки из каких-нибудь Либерии или Конго. Как можно было любить такую? Да еще после того, что случилось…

Пришел день, когда Вадим объявил мне: «Я больше не могу и не хочу быть с тобой».

И ушел.

Я осталась одна. Но я не плакала. Говорят, это признак сильной женщины. Я не была сильной женщиной, но я не плакала — все эти слезы, и стоны, и всхлипы провалились куда-то внутрь и, как потом оказалось, накапливались до критической массы.

Я продолжала жить по инерции, словно разогнавшаяся машина, которая еще какое-то время двигается с выключенным мотором — но все медленней. И наконец останавливается. Когда эта машина остановилась, я спросила у своего отражения в зеркале: «И что дальше?».

Отражение, глядя на меня сухими воспаленными глазами в темных кругах, молчало. Ответа на этот вопрос не было, потому что дальше я не видела ничего — так зачем было жить?

Тут главное не колебаться, иначе сомнения и нерешительность могут помешать осуществить задуманное. Я закрыла квартиру на ключ, добрела до гаража и вывела старенький «фольксваген-гольф» выпуска 90-х гэ-гэ прошлого столетия. Села за руль и отправилась в свой предпоследний путь. В последний тебя везут другие.

Километрах в пятнадцати от города, как раз перед въездом на мост, есть очень крутой поворот, и если как следует разогнаться, да не тормозить, а наоборот, поддать газку, то как пить дать в этот поворот не впишешься, на мост не попадешь, а вылетишь с дороги и, пролетев метров десять или двенадцать, вмажешься в наполовину ушедший под землю железобетонный дот, оставшийся то ли с Первой мировой, то ли с Отечественной войны.

А потом — все. Станет невыносимо больно, но терпеть эту невыносимую боль придется лишь крохотную долю секунды, после чего вечность заключит тебя в свои бархатные объятья.

Несколько лет назад в этот самый дот врезался «жигуль», и я до сих пор помнила эту картину: машина в гармошку, кругом осколки стекла, всякие железяки и какие-то тряпки, и два трупа — то ли муж и жена, то ли любовник с любовницей.

Нелогично ехать за столько километров, чтобы умереть, скажете вы. Можно найти что-нибудь типа одиноко стоящего дерева или кирпичного забора и поближе. Да и дома имеется масса всяческих средств для осуществления задуманного: снотворное, бельевая веревка, газ. Но не забывайте, что я в какой-то степени все еще оставалась женщиной, а про женскую логику, точнее, отсутствие оной, сказано воз и маленькая тележка.

Попетляв по улицам города, я выехала на трассу, вдавила педаль газа дальше некуда и помчалась с такой скоростью, будто хотела убежать от своего прошлого. Знак предписывал не более восьмидесяти кэмэ, но человек, решивший свести счеты с жизнью, на такие мелочи внимания обращать не будет. Пристегиваться ремнем безопасности я, разумеется, тоже не стала.

Через пару минут, как и положено по закону подлости, на быстро приближающемся горизонте показался сине-белый автомобиль ДПС. Стоявший на обочине мент в ядовито-желтом светоотражающем жилете из всех сил махал своей палкой, требуя остановиться.

— Жене своей махай, — процедила я сквозь зубы и пронеслась мимо, не удостоив его взглядом.

В зеркало заднего вида я успела заметить, как он поспешно садится в машину.

Гонка была неравной. Гаишник несся, как Безумный Макс из одноименного фильма Мэла Гибсона. Он обошел меня через каких-то два-три километра и прижал к обочине. Я заглушила мотор и сидела, тупо уставившись в приборную доску.

Мент выскочил из машины, быстрым шагом подошел ко мне, рванул дверцу и заорал:

— Жить надоело?!

— Да, — честно сказала я.

Подняв голову, я равнодушно взглянула на него. Невысокого роста, крепко сбит, белокур, как ариец, и довольно молод, по крайней мере лет на семь младше меня — это точно. Голубые глаза, широкие скулы, правильной формы нос.

Мент сердито смотрел на меня, и мне даже показалось, что он потянул этим самым носом, чтобы уловить запах спиртного.

— Выйдите из машины. И документики, пожалуйста.

«А ведь он не представился, — вяло подумала я, доставая из бардачка бумаги. — Сержант там, Тютюхин или генерал Нетудыхата. Ну и черт с ним, мне-то какая разница?»

Я вышла из машины и подала ему документы. Минуту он бегло просматривал их.

— И что мне с вами делать, гражданка э… Наталья Уличева? — произнес он чуть мягче.

— Что хотите. Штрафуйте, отбирайте права, сажайте в тюрьму. Расстреливайте.

Он опять перевел взгляд на меня и изучал значительно дольше, чем мои водительские права. Потом сказал совсем неожиданную вещь:

— Вам… плохо?

Не надо ему было делать этого. После этих слов все то, что копилось во мне последние недели, вдруг хлынуло наружу безудержным потоком.

Я упала к нему на грудь, даже не успев подумать, как это может выглядеть со стороны. Вот, оказывается, и все, что мне было надо: упасть на сильную мужскую грудь — и больше не держать себя в тисках. Меня била дрожь, а с губ срывались стоны и бессвязные слова, искаженные всхлипами:

— Дальше… не могу… больно… не могу… Господи… за что?

Он растерялся. Наверное, стоять так, при исполнении, с рыдающей женщиной на груди под взглядами проезжающих водителей, было ужасно глупо: Но и оттолкнуть меня он не мог. Он положил мне на спину руку, вроде как полуобнял, и пробормотал:

— Ну, ну… что вы, в конце концов… ну, успокойтесь же.

Через какое-то время мои рыдания начали стихать. Мне стало очень неловко.

— Простите, — оторвавшись от него, я отступила на шаг. — Бабья истерика.

— Кто сказал, что истерика плохо? — мягко произнес он. — Истерика — это разрядка. Ведь вам теперь легче, да?

Странные, совсем не ментовские были эти слова. И глаза у него при этом стали какими-то не ментовскими. Я не ответила, подумав про себя, что, наверное, мне и правда немного полегчало. Как ни удивительно, но, несмотря на разницу в возрасте, он утешал меня почти по-отцовски!

— Знаете что? — вдруг сказал он. — Боюсь, в таком состоянии вы далеко не уедете. Не стоит испытывать судьбу. Садитесь в мою машину, я отвезу вас домой.

Я нашла в джинсах платок, вытерла слезы и покорно пошла к «девятке», в которой громко шипела, трещала и разговаривала сама с собой рация. Мент последовал за мной, но остановился на полпути.

— А ваша машина?

Я безразлично повела плечом.

Он подумал немного и заявил:

— Знаете, сделаем так: я сейчас поставлю ее на заправку, здесь недалеко, а после работы пригоню вам.

Мне было все равно. Я даже не удивилась тому, что в обязанности гаишников стала входить транспортировка «на дом» машин нарушителей.

— Ключи там? — осведомился мент.

Я кивнула. Он залез в мою машину, и она слегка просела под его весом. Напоследок мужчина еще раз посмотрел на меня, умело вырулил на проезжую часть и рванул с места.

«И правда, Безумный Макс», — подумала я.

Я знала ту заправку. В далеком счастливом прошлом мы с Вадимом нередко заливали там бензин в наш «гольф». Когда Санька был маленький, он неизменно советовал: «Пап, ты только побольше лей, чтобы надолго хватило!». Когда стал постарше, внимательно смотрел на мелькающие цифры табло бензоколонки. Мы переглядывались с Вадимом и улыбались.

Теперь Саньки нет… Вадима нет… Ничего нет…

Я опять заплакала, но тут же спохватилась и принялась платком гасить свои слезы, как пожарный гасит начинающийся пожар, не давая ему разгореться вовсю.

2

По пути домой он молчал, а я, безучастно глядя на мелькавшие за окном опостылевшие картинки, думала: зачем он везет меня туда, откуда я только что сбежала? Туда, где все напоминает о том, что уже никогда не вернется? Как дожить до ночи? И как прожить следующий день? А потом еще один? И еще… и еще. Зачем он остановил меня?

Он свернул в переулок и, умело лавируя между запаркованными машинами, подъехал к нашему дому.

— Здесь?

Я кивнула.

Мент вышел из машины, зашел на мою сторону, распахнул дверцу.

Я вылезла, чувствуя, что ноги держат меня как-то не совсем надежно. Я сделала шаг к подъезду, покачнулась и ухватилась за его руку. Если мент и хотел уехать сразу, то теперь уже не мог не помочь беспомощной женщине.

— Я доведу вас до квартиры, — пробормотал он. — Какой код?

— Триста десять.

Мужчина ткнул пальцем в кнопки, замок двери щелкнул. Мент потянул меня за собой. Неуверенно переставляя непослушные ноги, я вошла в подъезд. Если некий любопытствующий сосед наблюдал за нами через щелку в занавеске, он мог решить, что непривычно галантный милиционер доставил домой нетрезвую даму.

Мы поднялись на лифте на четвертый этаж. Стоя перед дверью квартиры, я достала из кармана ключ. Рука дрожала, и он мягко забрал его у меня. Сам открыл дверь и отступил, пропуская меня.

Я вошла. Квартира дохнула на меня одиночеством и болью. Если бы хоть собака или кошка… но у Саньки была аллергия на шерсть, и мы с Вадимом не стали рисковать.

Мент нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Ну… я пойду?

Я не ответила. Что он хотел — чтобы я предложила ему остаться?

— Надеюсь… с вами все будет в порядке?

Не надейся. Со мной уже никогда не будет в порядке. Ничего и никогда в порядке уже не будет. Ничего и никогда…

Он все не уходил.

— А вечером я пригоню вам машину.

Я равнодушно кивнула. Зачем мне машина? Куда теперь на ней ехать? И с кем?

Он потоптался еще с полминуты, вроде бы хотел сказать что-то еще, но передумал и, наконец, неловко повернувшись, вышел. Я услышала, как на площадке хлопнули створки лифта, и мент поехал вниз.

Я сбросила кроссовки, даже не расшнуровывая их, прошла в комнату и упала на диван. Не знаю, сколько я пролежала так, уткнувшись в подушку и пребывая в неком безмысленном ступоре. Не бессмысленном, а именно безмысленном.

Потом мысли стали возвращаться. Злые колючие мысли.

Они заставили меня жить дальше — будто моя жизнь представляет особую ценность для общества. Как будто я незаменимый ученый, или певица с вокальным диапазоном в пять октав, или поэтесса, подарившая миру кучу нетленных стихов. Они не знают, что будет там, но почему-то уверены, что здесь лучше! Да кто они такие, чтобы решать за меня, с ихней вонючей трогательной заботой?! Они что, не понимают, что иногда жить становится больно — до невыносимости! И эта совсем другая боль, страшнее физической — с той бороться легче.

Олицетворением их стал этот мент с голубыми глазами.

Которого поставили ловить бандитов и охранять покой граждан. Хотя нет, он же гаишник. Но все равно, его вовсе не просили вмешиваться в личную жизнь кого бы то ни было…

Мысли постепенно притуплялись до безразличия и уходили. Какое-то время я висела между сумеречным бодрствованием и полусном, потом провалилась в некий анабиоз.

Не знаю, сколько я пребывала в этом состоянии, но когда очнулась, короткий осенний день уже угасал.

Я поднялась с дивана. Голова была тяжелая, словно я накурилась до одури или перепила. Наверное, давление. А ведь еще совсем недавно я и понятия не имела, что это такое!

Я прошла на кухню. Открыла банку «Нескафе», всыпала в стакан две ложечки, подогрела воду — все механически бездумно, как робот, выполняющий заданную программу. Хорошо было бы влить в себя чего-нибудь покрепче, чтобы вновь отключиться, на этот раз до утра, но остатки коньяка я допила пару дней назад, а идти в магазин была сейчас не в состоянии.

Я уже села за столик, подвинула к себе кофе и тупо уставилась в потемневшее окно, когда раздался телефонный звонок.

Я вернулась в комнату. На определителе высветился совершенно незнакомый номер.

— Добрый вечер. Это Вячеслав, милиционер. Ну, который вас…

Ясно. Который спас меня от неминуемой гибели. Откуда он узнал мой номер? А, ну да, он же видел мои документы, мог запомнить фамилию, а там — по компьютерной базе данных… Милиция все-таки.

— Да… Вячеслав.

— Вы дома?

«Нет, — мысленно ответила я ему. — Пошла на дискотеку с любовником».

— Дома.

— Я сейчас подгоню вашу машину.

«Подгони. В данный момент она мне во как нужна!»

— Давайте.

— В общем… ну, буду у вас минут через десять.

Я успела выпить кофе и сполоснуть чашку, потом послышался шум поднимающегося лифта, шаги на площадке — и звонок.

Я открыла дверь.

Вячеслав был уже в штатском — джинсах, замшевой куртке, кроссовках — и показался мне еще моложе.

— Добрый вечер, — проговорил он. — Я… машина под окном. Вот…

Он вытащил из кармана ключи от моего «фольксвагена», подал их мне.

— Спасибо, — равнодушно проговорила я.

Он потоптался на пороге, не зная, что добавить.

«Мне надо пригласить его зайти, — подумала я. — На чашку чая или кофе. Так положено. Он же все-таки старался, не пожалел своего личного времени, чтобы пригнать автомобиль, и вообще…»

Но сейчас я была не в состоянии устраивать приемы. Мне хотелось вновь упасть на диван, отвернуться к стене и никого не видеть и не слышать…

— Ну, я пойду?

— Да. Еще раз спасибо вам… Вячеслав, — я все же постаралась добавить в голос нотку благодарности, которой на самом деле не чувствовала, — так что сомневаюсь, что мне это удалось.

— До свиданья, — он повернулся и шагнул к лифту, потом повернулся и, внимательно посмотрев на меня, произнес: — Не делайте больше глупостей, хорошо? Жизнь — она всякая. И не всегда плохая.

Я закрыла дверь, вяло подумав: «Надо бы загнать машину в гараж. Да ладно, за ночь с ней ничего не случится».

3

Моя жизнь потекла дальше — плавно и бесцветно.

Перемены, произошедшие со мной после смерти сына, не мог заметить разве что слепой, и на работе я часто ловила сочувственные взгляды коллег. Когда к этому добавился разрыв с Вадимом, сочувствие переросло в какую-то брезгливую жалость, сродни той, которую испытывает человек, узнавший в небритом и грязном бомже вчерашнего кандидата наук. Или, может, мне это только казалось?

А ведь мы были счастливой, можно сказать, образцово-показательной семьей: имели двухкомнатную квартиру, не бог весть какую, но машину, оба неплохо зарабатывали, воспитывали сына. Наше счастье разбилось вдребезги в тот самый день, когда утренние водители обнаружили на обочине дороги, ведущей в город, тело Саньки и искореженный велосипед.

Виновник с места происшествия скрылся, свидетелей не оказалось. Вялое следствие вскоре зашло в тупик. Районная газета и местное тэвэ повозмущались немного — и забыли о происшествии.

Мы похоронили сына и уже не могли жить вместе. Вадим во всем винил меня: это я послала Саньку на дачу к матери. В тот роковой день она уехала заняться огородом, но уже через пару часов перезвонила мне и попросила подвезти ей лекарство от давления. Я не могла — из-за срочной работы. Откуда мне было знать, что сын поедет не автобусом, а возьмет велосипед, решив сэкономить деньги, выданные мною ему па билет? «Ничего бы не случилось с твоей драгоценной мамашей! — бросил мне потом Вадим. — А если она действительно плохо себя чувствовала, зачем было вообще переться на эту дачу!» Это были обидные, злые слова, но окажись это его мать, моя реакция вряд ли была бы другой.

Пару раз я вспомнила о милиционере по имени Вячеслав. Мы странно встретились и странно разойдемся — так, кажется, поется в старинном романсе? Только мы уже разошлись.

Постепенно досада на то, что он так некстати вмешался, прошла. Какое-то время спустя я даже обнаружила, что мне захотелось жить дальше — правда, скорее, как любому биологическому организму, которому необходимо поддерживать основные функции, чем как человеку разумному. Одним словом, на рефлекторном уровне, словно какой-нибудь инфузории. Я чистила зубы и причесывалась, принимала пищу, ходила на работу и делала покупки в магазинах, стирала белье и мыла полы, но все это — как-то э… машинально. Хотя в целом и создавалась вполне правдоподобная иллюзия жизни, слово «существование» применимо здесь больше.

Что же касается души, здесь все было сложнее. Душа онемела, или загрубела, как кожа на пятке, или назовите это, как хотите, — но она перестала желать, стремиться, даже болеть… А может, она вообще покинула тело?

Но однажды я вдруг с некоторой досадой подумала: «Хоть бы раз он позвонил, поинтересовался, как там спасенная им женщина. Конечно, это не входит в круг его обязанностей, но все-таки…»

Я удивилась этой неожиданной мысли.

Мне просто захотелось увидеть этого Вячеслава. Или, по крайней мере, услышать. А это означало, что душа то ли возвращается, то ли оттаивает и обретает способность чувствовать.

Могла ли я предположить, что наша следующая встреча произойдет в ситуации, не менее драматичной, чем та, первая?

4

В тот вечер я пришла с работы и, как обычно, растянувшись на диване, включила телевизор на малой громкости. Есть совсем не хотелось, я решила проигнорировать ужин и ограничиться лишь стаканом кефира перед сном.

На телике остался со вчера местный канал. Шли городские новости: что-то там о прошедшей сессии исполкома, неудовлетворительной работе одного из ЖЭКов и проблеме бродячих собак. Как раз в тот момент, когда я хотела переключиться, на экране возникла заставка: бегущие милиционеры на фоне силуэта здания ГОВД.

— С криминальными происшествиями, случившимися в нашем городе, мы познакомим вас в рубрике «Криминальная хроника», — объявила дикторша. — За минувшую неделю произошло одно убийство, четыре квартирные кражи, зафиксировано две драки с нанесением тяжких телесных повреждений, три угона личных транспортных средств. В двух ДТП пострадало три человека.

Услышав о ДТП, я подумала: «Может, и его покажут». Сами понимаете, чисто ассоциативно.

И накаркала.

На экране появилась милицейская машина, въехавшая передком в кювет и чуть накренившаяся. Сине-белая милицейская «девятка». Как та. Распахнутая дверца. Крупным планом — покрытое паутиной трещин лобовое стекло. Камера наезжала ближе и ближе, пока не стали видны аккуратные дырочки.

Пулевые отверстия. У меня екнуло сердце.

— Во вторник при попытке задержать преступников, угнавших автомобиль, был тяжело ранен инспектор дорожно-постовой службы Бондарев. Оказавшиеся свидетелями происшествия люди доставили милиционера в центральную больницу. Преступников, открывших огонь по машине инспектора, по горячим следам задержать не удалось.

«Мало ли в милиции «девяток», — сказала я себе. — Мало ли там служит инспекторов. Мало ли…»

— Состояние поступившего к нам пациента — стабильно тяжелое, — объявил с экрана пожилой доктор. — После операции, в ходе которой у него были извлечены две пули, он находится в реанимационном отделении. Делать какие-либо прогнозы еще рано, но мы надеемся…

«И я надеюсь», — подумала я.

Надеюсь, что этот бедняга Бондарев — не Вячеслав.

— При попытке совершить кражу из продуктового магазина по улице Промышленной был задержан нигде не работающий…

Я выключила телевизор.

А вдруг это он?

Но если и он — тебе-то какое дело? Ты ему не жена, не сестра, не любовница — так, случайная знакомая, о которой он наверняка и забыл уже.

«Не делайте больше глупостей. Жизнь — она всякая».

То, что всякая, — это уж точно. Вот до этой самой минуты она была уныло-бесцветной, но теперь… Я вдруг поняла, что не засну, если не выясню, как зовут раненого милиционера.

Пусть даже он мне никто.

Я потянулась к столу. Положила руку на трубку телефона — и задумалась. А куда, собственно говоря, звонить? В милицию? В больницу? На телестудию? И что им сказать? Не Вячеславом ли зовут раненого гаишника? «А кто вы такая?» — поинтересуются они — и что тогда? Резануть им правду-матку? Мол, я знакомая, но знаю только его имя и теперь, услышав сообщение по телевизору, беспокоюсь, не тот ли это самый? Н-да, ничего себе знакомая. Но если я даже выясню, что его зовут Вячеслав, разве не может оказаться, что пострадавший — другой Вячеслав, тоже инспектор ДПС?

Стоп!

Мне пришла в голову одна неплохая мысль. Надо же, а еще совсем недавно я сравнивала себя с инфузорией! Но инфузория никогда бы не додумалась до этого, даю слово.

Я достала с книжной полки городской справочник и раскрыла его на букве «Б». Бондаревых было четверо, одна женщина и трое мужчин. Инициала «В.» не было ни у одного, но это ничего не значило: телефон мог быть зарегистрирован на отца или брата. А также на мать или жену. Я взяла карандаш и обвела овалом все четыре номера, потом развернула к себе телефон и принялась нажимать на кнопку «Входящие звонки». Насколько я помнила, в последнее время я не стирала входящих номеров и надеялась, что электронные мозги аппарата сохранили тот звонок.

Мне не хотелось, чтобы номер совпал с теми, что я нашла в справочнике.

Звонков было всего ничего: несколько — с работы, один по ошибке, два от матери, еще один из горгаза, уточнявшего количество проживавших в квартире.

И, наконец, от мента.

Семнадцатого числа прошлого месяца. Вечером того дня, когда я…

Ладно, замнем для ясности.

Я взглянула на номер.

Мои опасения подтвердились: этот номер действительно числился за гражданином Н.А.Бондаревым. Сомнений не было — раненым милиционером оказался именно Вячеслав, а Н.А., скорее всего, был его отцом или братом.

Я поймала себя на мысли, что позвони он тогда не с домашнего, а с какого-нибудь другого телефона, я сейчас легла бы спать в полной уверенности, что с ним все в порядке.

Так что в какой-то степени мне повезло — как ни странно это звучит.

5

В офис постоянно заходили и выходили люди, и я едва улучила момент, когда в помещении никого не было. Мне не хотелось, чтобы разговор слышали чужие уши, и так сплетни роились вокруг моей особы, словно комары летним вечером.

Я набрала номер и стала ждать, с опаской глядя на дверь. Послышались короткие гудки. Я чертыхнулась и выждала полминуты. Вновь набрала номер — с тем же результатом.

С третьей попытки я дозвонилась.

— Больница, — ответил немолодой женский голос.

— Добрый день, — поздоровалась я, готовая в любой момент прижать рычаг аппарата. — Я хотела узнать, каково состояние Вячеслава Бондарева.

— Вы ему кто?

«Какое твое собачье дело», — подумала я.

— Сестра. Двоюродная.

— Он в реанимации.

— И как он?

После некоторой паузы женщина произнесла:

— Плохо, девушка.

— Плохо… насколько плохо?

— Большая потеря крови. Он без сознания. Да-да, сейчас… это я не вам, — проговорила она.

— Значит, к нему пока нельзя?

— Да вы что, девушка?! — возмутилась моя собеседница и разъединилась.

Едва я положила трубку, как появилась Люба из отдела маркетинга. Бухнула на мой стол пачку буклетов на английском языке.

— Это из «Туранлара». Выбери основное, переведи и распечатай. В первую очередь — данные по фуговальному и облицовочному станку, Виктор сказал к завтрашнему утру. Потом все остальное. Поедешь с ним в Турцию на переговоры.

Она помедлила, ожидая моей реакции.

Я стала листать первый буклет.

— Ты что, не рада?

— Рада, — ровно проговорила я.

Люба внимательно посмотрела на меня.

— А что ты какая-то — не такая?

— Какая?

— Ну, не… да ладно, — она махнула рукой.

«Я уже давно не такая», — подумала я, глядя ей вслед.

6

Прошло несколько дней.

К поездке надо было подготовить массу документов, заказать авиабилеты, дозвониться до турков и договориться о встрече. Я с головой ушла в работу и, честно говоря, была совсем не против: помогало отвлечься от других мыслей.

Но не думать о нем совсем я не могла. Я еще не очень ясно сознавала, зачем мне нужно увидеть Вячеслава Бондарева и что я скажу ему, но чувствовала, что это желание становится моей навязчивой идеей, а от таковых, как известно, избавиться не так просто.

Утром во вторник мы вылетели в Стамбул. Я действительно была рада этой поездке: время в офисе часто приобретало неприятное свойство вытягиваться подобно резине, и если раньше я могла как-то справляться с этим, то в последние дни мне стало просто невыносимо. Даже после звонка в больницу я твердо верила, что мент не умрет, но дождаться того, как он пойдет на поправку, было, конечно, лучше в другой обстановке — чтобы уж совсем не зациклиться на этом. Как ни крути, помочь на данном этапе я ему ничем не могла, ну а потом — потом будет видно.

Так что командировка подвернулась весьма кстати.

Виктор, запасшийся перед полетом десятком газет и журналов, углубился в чтение, а я, равнодушно созерцая клочья грязно-серых облаков в иллюминаторе самолета, вскоре задремала, а потом и вовсе проспала «воздушный» завтрак.

Лишь когда лайнер, сделав разворот, заходил на посадку, Виктор тронул меня за плечо.

Нас встретил бородатый толстый турок, похожий на певца Демисса Руссоса. В руках он держал листок с надписью «Turanlar» — так называлась производившая деревообрабатывающее оборудование компания, с которой Виктор планировал начать широкомасштабное сотрудничество.

Мы почему-то решили, что это и есть управляющий директор «Туранлара» Мустафа Сахин, но оказалось, что бородатый — лишь посланный им для встречи водитель. Действительно, наивно было полагать, что шеф лично поедет встречать представителей какой-то довольно заурядной компании.

Пока мы ехали до офиса, поминутно застревая в плотных пробках, шофер на вполне сносном английском развлекал нас рассказами о Стамбуле.

— Это город-чудовище, — увлеченно говорил новоиспеченный гид. — Он тянется на сто пятьдесят километров! Никто толком не знает, сколько здесь живет людей: цифры колеблются от десяти до двадцати миллионов. Туристы, мигранты, челноки. А транспорта! В городе более двух миллионов машин, можете себе представить? Вот, кстати, сейчас мы будем переезжать в азиатскую часть.

Я смутно припомнила из уроков географии, что Стамбул расположен одновременно в двух частях света — Европе и Азии.

За окном появились ажурные конструкции огромного моста.

— Пешеходов сюда уже давно не пускают, — продолжал водитель. — Слишком многие сводили счеты с жизнью. Шестьдесят метров вниз: бултых — и ты уже беседуешь с Аллахом, хе-хе…

Через сорок минут мы были в офисе. Господин Сахин оказался симпатичным улыбчивым турком лет тридцати пяти.

— Располагайтесь, — он жестом предложил нам сесть в глубокие кожаные кресла. — Кофе?

Виктор кивнул.

Мустафа крикнул что-то по-турецки в соседнюю комнату, и через пару минут секретарша внесла на подносе чашки с кофе и печенье.

За кофе наш хозяин вел светскую беседу, интересуясь, впервые ли мы в Турции, сколько занял наш полет и какая сейчас погода у нас дома.

— Ну, а теперь о делах, — сказал он, когда девушка унесла пустые чашки.

7

Дальше все закрутилось в неистовом темпе.

Переговоры, во время которых стороны выясняли намерения и возможности друг друга, продолжались часа два. Мустафа говорил по-английски великолепно, за моей спиной тоже была спецшкола и два курса иняза, так что трудностей с переводом не возникло. Господин Сахин сыпал цифрами, рисовал на доске черным фломастером схемы, выстраивал диаграммы. Было очевидно, что бизнес своей компании он знает великолепно.

Потом мы спустились в полуподвальное помещение, где находился демонстрационный зал с образцами деревообрабатывающего оборудования.

Мы ходили от станка к станку, Виктор внимательно слушал объяснения и делал пометки себе в блокнот. Он открывал тот или иной узел машины, внимательно рассматривал внутренности, задавал вопросы.

— Можно фотографировать? — поинтересовался он.

— Да ради бога, — улыбнулся Мустафа. — Секретов у нас нет: наши станки идут в шестьдесят стран мира.

Виктор достал из барсетки миниатюрный цифровой аппарат и принялся снимать.

— Посмотреть бы их в действии.

— Непременно посмотрим, — пообещал Мустафа. — Производство у нас, как я уже говорил, под Анкарой. Желаете выехать сегодня или отдохнете, поездку перенесем на завтра?

Виктор взглянул на меня.

— Как? Не устала?

— С чего уставать-то? — я небрежно махнула рукой.

Мы на скорую руку перекусили в ресторане и часов в пять пополудни отправились в Анкару. Мустафа сам сел за руль и, выехав за город, погнал свой «форд» так, словно уходил от погони. С заднего сиденья я видела, что стрелка спидометра постоянно болтается где-то около 180. При этом Мустафа умудрялся еще и отвечать кому-то по мобильнику. Правда, и дорога была великолепной, да и «гаишников» — или как там они называются в Турции? — не наблюдалось.

Когда въезжали в Анкару, начало смеркаться. Мустафа в очередной раз взял свою «раскладушку».

— Закажу сейчас отель, — пояснил он. — Вы — не супруги, я не ошибся?

Я заверила, что нет. Поговорив с кем-то пару минут, Мустафа объявил:

— Едем в «Эрдим». Я всегда там останавливаюсь.

Мы долго крутились в заставленных машинами улицах и, наконец, остановились у ярко освещенного входа отеля «Эрдим».

— Завтра в 9 утра жду вас здесь, в фойе. Если что — я в триста двадцать четвертом, — сказал напоследок Мустафа.

В номере я немедленно растянулась на кровати, только теперь почувствовав усталость. С четверть часа я лежала, созерцая белоснежный потолок и роскошную люстру, стилизованную под старину, потом пошла в душ смывать дорожную пыль.

Я ополоснулась, растерлась огромным, как парашют, полотенцем и решила включить телевизор. В дверь постучали. «Кого там несет?» — с досадой подумала я.

— Подождите! Уэйт э минит[1].

Я быстро оделась. Открыла дверь.

На пороге стоял Виктор.

— Ну, что, Наташа, сходим в ресторан?

Его глазки подозрительно блестели. Легкий запах алкоголя усиливал подозрения: видимо, он принял некоторую дозу — может, взял с собой, а может, угостился из минибара в номере.

Ну вот, мужика, похоже, потянуло на «приключения». Но есть вообще-то хотелось: наш «перекус» в Стамбуле сейчас, к вечеру, показался мне совсем неубедительным.

— Можно, — я кивнула. — Ты подожди, пожалуйста, у себя, я сейчас.

Я наскоро привела себя в порядок, расчесала волосы, подвела глаза. Через десять минут мы спустились в ресторан.

Помещение, утопавшее в уютном полумраке, было почти пустым: трое-четверо турков, молодой европеец с женщиной. В углу зала стоял большой телевизор с плоским экраном. Шла какая-то развлекательная передача, наверное, юмористическая, потому что па экране постоянно возникали смеющиеся лица. Но ее никто не смотрел.

Подошел официант, протянул меню, но Виктор отмахнулся.

— Давай по чикену[2], если не возражаешь?

Я не возражала.

— Что будем пить?

Все развивалось прямо-таки по классическому сценарию. Муж вырвался на свободу — тем более такой, который, как я знала, не пропускал ни одной юбки.

— Сухое красное, если можно, — сказала я.

— Почему нет? А я возьму коньячку.

Нам принесли курицу с каким-то мудреным сложным гарниром, овощной салат, теплый хлеб, раздутый, как воздушный шар, Виктору — двести граммов коньяка, мне высокий бокал вина.

— Ну, за успех нашей поездки.

Мы чокнулись.

…Через час с небольшим мы стояли в коридоре против двери моего номера. Виктор, несмотря на влитые в себя почти пол-литра коньяка, держался на ногах вполне твердо. Когда мы выходили из лифта, он как будто невзначай коснулся моего бедра.

Сейчас начнутся приставания. Ведь недаром же он ныл за столом о проблемах с женой. Сами понимаете, каких.

Он помялся, хотел что-то сказать, но, потоптавшись на месте, вдруг изрек:

— Ладно. Это… короче, спокойной ночи. Завтра не проспи.

Потом отвернулся и пошел к своему номеру. Я проводила его взглядом — не то чтобы разочарованным, но… Напрасно я вообразила, что его потянуло на «приключения»: Виктор просто проголодался. Не в сексуальном — в физическом смысле этого слова. Хотел выпить, посидеть «по-культурному», ничего больше. А меня пригласил из вежливости.

В номере я бросилась на кровать и уткнулась в подушку.

Нет, я отнюдь не собиралась спать с ним: найти предлог, чтобы отказать мужчине, можно всегда. Но то, что Виктор, совсем не примерный семьянин, об амурных похождениях которого ходили легенды и который в офисе не раз бросал на меня понятные каждой женщине взгляды, сейчас, в самых идеальных условиях, не сделал даже попытки, означало одно: как женщина я перестала котироваться окончательно.

8

В девять утра Мустафа встретил нас в вестибюле.

Мы поприветствовали друг друга дежурным «гуд монинг». Виктор был бодр и деловит и источал аромат дорогого лосьона после бритья, разве что чуть покрасневшие глаза напоминали о нашем походе в ресторан.

— Как спалось? — поинтересовался турок.

Я заверила, что неплохо. Не знаю, как Виктор, но я и правда спала крепко и проснулась лишь в половине девятого — даже несмотря на свои невеселые вчерашние размышления о потере женской привлекательности. Л впрочем, то, что это вновь стало небезразлично мне, означало: я действительно возвращалась к нормальной жизни.

— Завтракали? — спросил Мустафа.

Узнав, что нет, он предложил нам перекусить. Мы отправились в ресторан, где по утрам, как и в большинстве заграничных отелей, практиковался шведский стол.

Виктор залпом выпил два стакана апельсинового сока. Я перехватила понимающий и добродушный взгляд Мустафы. Он говорил нам вчера, что несколько лет работал в одной из строительных компаний в Москве, так что, безусловно, хорошо знал привычки русских.

Я ограничилась чашкой кофе и парой миниатюрных пирожных.

Всю первую половину дня мы знакомились с производством, осматривали деревообрабатывающие станки в действии, встречались с седыми важными турками, родители или родственники которых стояли, так сказать, у истоков ныне процветающей компании «Туранлар». Но в середине важных переговоров с главным инженером я вдруг вспомнила о Вячеславе Бондареве, боровшемся за свою жизнь где-то за тысячи километров отсюда. Хотя со времени моего звонка в больницу прошло около недели, мне показалось, что миновало уже никак не менее месяца. Так или иначе, за этот промежуток времени что-то должно было измениться. Может, его уже перевели из реанимации в обычную…

— Наташа!

Я подняла глаза на Виктора. Тот смотрел на меня с легкой досадой.

— Я спросил: какова процедура устранения неисправностей их станков в гарантийный период?

— Да-да, прости, — извинилась я и перевела вопрос.

После обеда мы выехали назад в Стамбул и прибыли туда где-то около восьми вечера. Здесь мы распрощались с Мустафой. Турок был очень доволен: Виктор в самое ближайшее время обещал заказать несколько фуговальных и облицовочных станков и к концу года, если с первой партией все пройдет нормально, намеревался прикупить еще.

Мустафа заказал нам номера в «Хамидие», отеле, располагавшемся в районе Лалели, где процветала активная челночная торговля.

— Если захотите приобрести какие-то сувениры, можете ходить смело: здесь не заблудитесь, — сказал он напоследок. — Большинство турок говорят по-русски. Да и ваших много.

Мы оставили вещи в номере и отправились за покупками. Вернее сказать, купить какие-то подарки хотел Виктор, я пошла с ним за компанию. «Наших» действительно было много: там и тут слышалась русская речь, часто то ли с узбекским, то ли с казахским акцентом. На дверях многих магазинов красовались надписи: «Только оптом». Челноки загружали в автобусы и фургоны огромные, перетянутые широкой клейкой лентой тюки или картонные коробки, на некоторых из них черным маркером были нанесены «опознавательные знаки» типа: «Смыслова Л., Барнаул» или «Сергей, Чебоксары». Похоже, здесь отваривалось все СНГ.

Мне было ничего не нужно, но уезжать совсем без сувенира тоже не хотелось. Я купила за пятнадцать евро симпатичную металлическую ящерицу, покрытую расписной эмалью с яркими, выполненными из имитации драгоценных камней глазами-бусинками.

Виктор же отоварился по полной: приобрел себе кожаную куртку с меховым воротником, два комплекта постельного белья, махровый женский халат — то ли для жены, то ли для любовницы — и кучу игрушек для двоих своих детей. При этом он так отчаянно торговался, словно за душой у него оставалась лишь мятая двадцатка «зелени».

Утром следующего дня мы вылетели домой.

9

— Ну, как слетали, Наташа? — поинтересовалась Люба, пытливо глядя мне в глаза. Я знала, что она дружит с женой шефа, и сейчас, наверное, хотела уловить в моем поведении что-то такое, что могло бы дать почву для размышлений о верности мужа своей подруги — чтобы поделиться ими с последней.

— Нормально, — коротко ответила я.

— А как шеф? — не отставала она.

— Тоже нормально, — проговорила я и демонстративно принялась протирать салфеткой монитор.

Люба обиженно хмыкнула и отвернулась.

Я дождалась, когда она выйдет из комнаты, и набрала номер больницы. На этот раз мне повезло: было не занято.

— Добрый день, — поздоровалась я и, не спуская глаз с двери, торопливо продолжила: — Я сестра пациента Бондарева. Вячеслава. Как он?

— Минутку, — послышался на том конце провода женский голос, потом шелест бумаги. — Э… так… вчера его перевели в общую палату.

Я чуть не подпрыгнула от радости на своем крутящемся компьютерном стуле.

— И… к нему уже можно?

— Можно, девушка. Он в восьмой.

— А когда у вас часы для посещения?

— С пяти до семи, ежедневно.

Я хотела еще спросить, что ему можно принести из продуктов, но дверь открылась, и вошел Виктор.

— Большое спасибо, — быстро проговорила я, положила трубку и вопросительно взглянула на шефа.

— Наташа, переведи это и отправь по «электронке» нашему общему другу Мустафе, — он подал мне лист бумаги, задержался. — А чё это ты цветешь, как майская роза?

«Вот черт, неужели по мне все видно?»

Я смущенно кашлянула, постаралась придать лицу обычное выражение и, указывая на листок, спросила:

— Это срочно?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил он и вышел.

Я, конечно, все перевела и отправила в «Туранлар», но мысли мои были уже далеко от всех этих деревообрабатывающих станков, накладных и счетов-фактур. Я вдруг очень отчетливо представила себе, как вспыхнут радостью глаза мента, когда он увидит меня входящей в его палату.

А потом меня охватили сомнения. «Ну, кто тебе сказал, что ему это нужно?» — спросил меня внутренний голос. Они, эти голоса, как известно, хоть и говорят часто дельные вещи, но делают это в весьма неприятной манере. Увы, заткнуть его не было ни малейшей возможности. «Ты уверена, что о нем действительно некому позаботиться? — продолжал этот сволочной голос. — Что у него нет жены? Или девушки?»

В конце концов, я решила, что ни Вячеслава, ни меня этот визит ни к чему обязывать не будет. Мало ли кого навещают в больнице! Коллег, соседей, дальних родственников, случайных знакомых, и вообще… «И вообще конституция не запрещает гражданам посещать в медучреждениях других граждан, — сказала я. — Съел?»

На это голос уже ничего не мог ответить.

Виктор слинял с работы где-то в начале шестого. Я деликатно выждала десять минут, подошла к окну и удостоверилась, что его синий «ниссан» действительно отсутствует. Ну, вот, имею полное право уйти пораньше: сколько раз я перерабатывала? Даже если Люба или Игорь и заложили бы меня шефу, я всегда могла напомнить ему, сколько раз оставалась после шести, когда срочно требовалось подготовить какие-то бумаги. Я оделась и побежала на торговый «пятачок», где купила несколько апельсинов и бананов, плитку пористого шоколада, пакет сока манго и два киви. Потом пересекла молодой парк и вышла на улицу Горького. Отсюда до больницы было рукой подать. Я заметила, что невольно ускоряю шаг, и одернула себя: «Куда летишь, голуба? Ждала столько дней — подождешь пять минут».

Сдав пальто и получив изрядно поношенный халат, я поднялась на третий этаж. Где восьмая палата? Я двинулась по коридору, читая на дверях коричневые цифры в пластмассовых белых ромбиках: «1», «3», «5», «7».

Так, теперь поворачиваем на противоположную сторону коридора, где четные номера, и…

«Что это я такое затеяла?!» — с запоздалым ужасом подумала я, постучала в номер «8» — мужская же, надо полагать, палата! — и, услышав «да!», нырнула в помещение, как в холодную прорубь.

Вдоль стен стояли четыре койки. На одной лежал пожилой человек с желтым, изборожденным глубокими морщинами лицом, другая была пуста, у третьей, спиной к двери сидела и тихо разговаривала с кем-то молодая женщина. Мое сердце екнуло. Но в следующий момент я увидела на угловой кровати того, кто был мне нужен. Хотя мент лежал вполоборота к стене, я узнала его по короткой прическе и квадратному затылку.

— Слава!

Не знаю, как это вырвалось у меня вместо «Вячеслав», но, как известно, вылетевшее слово имеет свойство обратно не возвращаться. Он повернулся, его глаза удивленно расширились.

Мои, наверное, тоже: так сильны были перемены, произошедшие в ладном гаишнике, что остановил меня тогда на дороге. Его лицо приобрело болезненный пепельно-серый оттенок, он сильно похудел, щеки впали и заросли многодневной щетиной. Под белой рубахой виднелся широкий бинт, наискось перепоясывавший грудь, словно пулеметная лента у матроса из революционных времен.

— Вы?! — выдохнул он.

Я шагнула к его кровати. Он попытался приподняться, опираясь на локоть, но локоть подломился, и Вячеслав упал обратно на подушку.

— Наташа…

«Откуда он знает мое имя?» — с изумлением подумала я. Ах, да, тогда на дороге, заглянув в мои документы, он обозвал меня «гражданкой Натальей Уличевой». Оказывается, не забыл…

Я придвинула к кровати стул, села, поставив рядом пакет с покупками. От волнения я даже забыла поздороваться и выпалила:

— Как ты?

Более глупый вопрос трудно было придумать: по нему и так было видно — как. Но он не ответил, а просто впился в меня воспаленным взглядом нездорового, очень нездорового человека. Его сухие потрескавшиеся губы сложились в улыбку — слабую и недоверчивую. И еще мне показалась, что в ней промелькнула искренняя радость.

С полминуты мы смотрели друг на друга, и я все не знала, как начать. Чтобы ликвидировать возникшую паузу, я потянулась к пакету и пробормотала:

— Я вот принесла тебе…

Тут заметила на его тумбочке стаканчик импортного йогурта, пару яблок и еще что-то в яркой упаковке. Ну, вот, я не первая. Значит, не единственная. «Что ты такое вообразила, дура?! — завозмущался внутренний голос. — Что до тебя у него не было никакой личной жизни? Что он монах, подрабатывающий на досуге в ДПС?»

Он перехватил мой взгляд.

— Это… ребята принесли. Из милиции. Но как вы узнали? Ну, о том, что я… что со мной?..

— По местным теленовостям.

Я достала апельсин, повертела его в руках и вдруг проговорила:

— Не знаю почему, но я… вспоминала о тебе еще до того… что с тобой случилось.

— Вспоминала или думала?

— Вспоминала… И думала.

— И я тоже.

Я попыталась пошутить:

— Наверное, жалел, что не оштрафовал меня тогда за превышение скорости?

Слава не принял шутку.

— Жалел, но совсем по другой причине, — серьезно ответил он. — Что не познакомился с вами… с тобой тогда ближе. Чем-то ты меня, ну…

— Очаровала?

— Зацепила, — он скосил глаза на соседнюю койку, возле которой сидела женщина. — Знаете… знаешь, больничная палата — не лучшее место для таких разговоров, — он помолчал. — У нас еще будет время все рассказать друг другу.

«У нас еще будет время…» Значит, он имеет в виду — что наши отношения будут иметь продолжение?

В этот момент дверь палаты открылась, и вошла медсестра — средних лет женщина, расплывшаяся телом почти до бесформенности. Вопрос: «Где талию будем делать?» из известного анекдота — как раз про таких. Шаркая ногами, она подошла к пустующей койке, взяла стоявшую там стойку для капельницы.

— Так, Бондарев, будем прокапываться, — она выразительно посмотрела на меня, извлекая из кармана халата бутылку с надписью «Рефортан».

Я встала, отодвинула стул, освобождая ей место. Начала доставать из пакета все, что купила на «пятачке», и выкладывать на тумбочку. Слава коснулся моей руки; его пальцы были сухими и горячими. Хотел о чем-то спросить, но я и так поняла — о чем.

— Конечно, Слава, я приду.

— Завтра?

Я покачала головой, и мне показалось, что на его серое лицо набежала тень.

— Завтра еду с шефом по делам, вернусь поздно. Так что увидимся послезавтра.

Я помедлила, но медсестра уже начала прилаживать бутылочку с лекарством на стойку.

Я возвращалась из больницы, размышляя о том, что мы почти ничего не сказали друг другу — и в то же время сказали очень много.

10

Через день я набралась смелости и поговорила по телефону с его лечащим врачом, Ильей Яковлевичем Достманом, представившись, по традиции, «двоюродной сестрой».

— А мне говорили, что у него нет близких родственников, — заметил тот. — Вроде, он жил только с отцом, но тот не так давно умер. Впрочем, это не мое дело. Здесь главное другое: теперь, когда кризис миновал, надо будет обеспечить Вячеславу постоянный уход. Не сейчас, разумеется, пока он еще в больнице, а когда мы выпишем его. Дело, конечно, пошло на поправку, но до окончательного возвращения к активной полноценной жизни еще не так близко. Вы могли бы… мм… ну, понимаете?

Я ответила, что что-нибудь придумаю.

После работы я вновь отправилась к нему.

На этот раз я была единственной посетительницей. Тот, с желтым лицом, полулежал, закрывшись «Комсомолкой»-толстушкой, а другой, к которому приходила женщина, уставившись в потолок, слушал через наушники плеер. Слава читал, судя по яркой обложке, какой-то детектив. Четвертая койка по-прежнему пустовала.

Увидев меня, он отложил книгу и улыбнулся — насколько это позволяли ему потрескавшиеся губы. И опять, как позавчера, произнес:

— Наташа…

Не знаю, возможно, я лишь хотела выдать желаемое за действительное, но мне показалось, что его щеки выглядят чуть более розовыми, чем накануне, а из глаз пропал воспаленный блеск. И еще он был выбрит. Не очень чисто, вероятно, вовсе не такой бритвой, что до тошноты рекламируют по телику, но все-таки…

Он готовился к этой встрече — встрече со мной.

Я подвинула стул, бросила взгляд на тумбочку и не обнаружила ничего, из принесенного мной в прошлый раз.

— Уже все съел?

— Половину. Остальное — в тумбочке.

— Ну, вот, а я тут тебе еще накупила…

Мне очень хотелось знать, чем же это я зацепила его — не меньше, чем причину, по которой и мне стал небезразличен этот случайный знакомый, но я и сама понимала, что больница была не самым подходящим местом для каких-либо объяснений.

Поэтому я выбрала почти нейтральную тему.

— Я говорила с твоим врачом.

— И что?

— И он сказал, что тебе будет нужен уход.

— Наверное, — согласился Слава.

Мужчина, читавший «Комсомолку», отложил газету и с некоторым усилием поднялся. Бросив на нас нелюбопытный взгляд, он подошел к тому, что слушал плеер.

— Перекурим?

— А? — переспросил тот, оттягивая дужку наушников.

— Перекурим, говорю?

— Можно.

И они вышли.

Мы остались в палате одни.

— Он сказал, что тебе будет нужен уход, — повторила я. — Тебя ведь некому будет смотреть, когда ты выпишешься?

Я надеялась, что он не уловит некоторые напряженные нотки в моем голосе.

— Почему это некому?

Мое сердце упало.

— И кому же?

— А разве ты сможешь… оставить меня? — тихо поинтересовался он.

Я не ответила, но все, наверное, и так было написано на моем лице. Он долго-долго смотрел на меня, кажется, впитывая взглядом каждую черточку, и мне чисто по-женски захотелось хоть на секунду взглянуть на себя в зеркало, чтобы убедиться, что у меня все в порядке. Но все, видимо, и так было в порядке, потому что его взгляд излучал лишь тепло и нежность. Когда-то, когда мы только познакомились с Вадимом, так смотрел на меня он.

— Можно мне взять твою руку? — проговорил Слава.

Я придвинула стул еще ближе, и Слава, осторожно и нежно, прижал мою ладонь к забинтованной груди. Мне даже показалось, что мои пальцы уловили стук его сердца. Так мы сидели минуту или две, без слов, потому что слова сейчас были не нужны. И мне хотелось, чтобы никто и ничто не помешало нам как можно дольше. Чтобы не спешили возвращаться те двое курильщиков, чтобы та медсестра с бедрами шириной с передок «хаммера» не заявилась сейчас «прокапывать» Славу, чтобы в палату не заглянул кто-то еще…

В коридоре послышались шаркающие шаги.

Я поспешно высвободила руку.

Дверь открылась.

— Так, Бондарев, будем прокапываться…

11

Через пару дней, когда я зашла в палату, обнаружила, что Слава стоит и держится за спинку кровати. Увидев меня, он чуть покраснел и смущенно пояснил:

— Мне уже разрешили вставать. Но ходить пока не очень… получается.

Он быстро шел на поправку. Был ли тому причиной, как принято говорить, «молодой крепкий организм» или мои ежедневные визиты, не знаю. Мне хотелось верить, что второе, точнее — и то, и другое.

Накануне он рассказал мне, что в больницу приезжал милицейский генерал с сопровождающими чинами вручить герою ценный подарок за проявленное мужество. Местное телевидение снимало церемонию — если здесь применимо это слово.

— Так что скоро опять увидишь меня по телику в новостях, — закончил Слава.

— Не опять, а в первый раз: тогда показали только твою машину, — поправила я. — И что же тебе подарили?

— Не догадываешься? Что всем, то и мне, — он выдвинул ящик тумбочки и достал оттуда темно-синюю продолговатую коробочку.

— Часы?

— Чего же еще? Но, если честно, мне непонятна сама формулировка «за проявленное мужество»: если я мужчина, то проявлять что-либо кроме мужества было бы нелогично, как ты думаешь?

«Н-да, непрост», — подумала я.

— Слава, я давно, еще тогда, ну, в самый первый день, заметила, что ты изъясняешься как-то не…

— Не шершавым языком инструкций? В смысле, не по-ментовски?

— Где-то так. Будто ты выпускник какого-нибудь гуманитарного вуза…

Мне показалось, что по его лицу пробежала какая-то тень.

— В общем-то так и было, — пробормотал он и, помолчав, грубовато добавил: — Давай что ли свои апельсины.

Я поняла, что ему не хочется говорить на эту тему.

— Что там Достман? Когда обещает выписать? — спросила я, выкладывая фрукты.

— Ты меня опередила. Я и сам хотел поговорить об этом. Илья Яковлевич сказал сегодня, что я вполне созрел: анализы в порядке, раны заживают нормально. Так что, скорее всего, в понедельник. Но дома полежать еще придется. Он говорит, минимум месяц.

12

И стали они жить да поживать…

«Они» — в смысле мы со Славой. Когда речь идет об отношениях между мужчиной и женщиной, женская интуиция подводит редко: еще с того, самого первого, визита в больницу я почувствовала, что небезразлична этому человеку. А он — мне. И вопрос о том, жить ли вместе двум неравнодушным друг к другу людям, решился почти без обсуждения. Зловредный внутренний голос, пытавшийся образумить меня и напоминавший о девятилетней, как оказалось, разнице в возрасте, я, как могла, снижала до минимальной громкости, хотя заглушить его совсем мне не удалось.

В день выписки Славы из больницы я, собрав все, что могло понадобиться мне на первое время, перебралась в его небольшую двухкомнатную квартиру в «хрущевке». Я решила, что займу спальню, а он будет спать на диване в гостиной. Пока.

Свой «гольф» я поставила в его пустовавший гараж в гаражном кооперативе, располагавшемся за два квартала от дома.

— А где твоя машина? — поинтересовалась как-то я.

— Отцовская машина, — поправил он. — Продал после его смерти. — Он махнул рукой и добавил: — Точнее, почти подарил — за триста баксов. Кому нужен двадцатилетний «Москвич»? А мне и служебного транспорта хватает.

Перед выпиской я еще раз поговорила с Достманом, на этот раз не по телефону, а лично.

— Что вы хотите знать? — Илья Яковлевич сплел пальцы рук, опустив локти на заваленный бумагами и рентгеновскими снимками стол, — классическая поза бюрократа из старых советских фильмов.

— Ну, насколько все это… серьезно.

— Одна из пуль повредила позвоночник. Мы сделали все, что было в наших силах. Теперь только время покажет, как быстро восстановится двигательная функция, — проговорил Илья Яковлевич. Потом осторожно добавил: — И восстановится ли она в полном объеме.

— Иными словами, сможет ли он ходить?

— Не совсем так. Передвигаться на костылях он сможет в любом случае. А вот ходить как все обычные люди… — Достман помолчал. — Здесь главное не переусердствовать, чтобы не нанести вреда. А то медсестры жалуются, что ваш э… брат просто истязает себя, пытаясь, так сказать, ускорить события. Дома старайтесь избегать этого. Нагрузки на позвоночник должны быть разумными. Пусть встает — но не более, скажем, двух раз в день. От силы, трех.

Он очень пристально посмотрел на меня и, чуть поколебавшись, добавил:

— Пока никакой интимной жизни: можно наделать беды. По крайней мере, мм… около месяца.

Я поблагодарила и торопливо вышла, надеясь, что у меня не порозовели щеки.

Вечером самого первого дня, собираясь ложиться спать, я поймала вопросительный взгляд Славы. Взяв его за руку, я мягко сказала:

— Не сейчас. Тебе надо как следует окрепнуть. У нас все будет — потом.

— Тогда просто посиди… рядом, — попросил он.

Я сбросила тапочки и с ногами залезла на диван. Он осторожно обнял меня, привлек к себе. Мы долго сидели молча. Мне давно не было так хорошо и спокойно — я даже не помнила, с каких пор. Слава протянул руку к столику и включил светильник — сову с горящими глазами, сидящую на стопке книг.

— Какая забавная, — проговорила я.

— Из ГДР. Отец служил срочную в Дрездене, купил, когда уходил на дембель.

По правде говоря, сова интересовала меня куда меньше, чем тот вопрос, что возник у меня еще во время первого визита в больницу.

— Ну, теперь можешь сказать, чем же я тебя… зацепила тогда? — шепнула я.

Слава очень серьезно посмотрел на меня. Некоторое время он собирался с мыслями, потом начал:

— Понимаешь, это все случилось… не так сразу. Когда я остановил тебя там, на дороге, и ты расплакалась у меня на груди, вдруг возникло такое… чувство, что я…

— Что? — спросила я, прижавшись к его шершавой щеке.

— Что я должен помочь тебе. Наверное, сначала сработал чисто мужской инстинкт — защитить, уберечь, пожалеть любую женщину, попавшую в беду. Не знаю, может, ты хочешь услышать, что меня поразили твои прекрасные глаза или… ну, там волосы, фигура… — он улыбнулся. — Где мне было разглядеть глаза и волосы, когда ты летела на своем «гольфе», как космическая ракета?! Нет, Наташа, все случилось потом, — он легонько поцеловал кончики моих пальцев. — Когда в тот вечер я пригнал твою машину и ушел, я решил: все, я выполнил свой мужской долг, сделал, что мог, пусть теперь разбирается в своих проблемах сама. Но пару дней спустя я вдруг поймал себя на том, что часто вспоминаю о тебе. Что хочу увидеть тебя, поговорить… или просто побыть рядом. Несколько раз даже хотел позвонить, но так и не решился.

— Почему?

— А кто я такой, чтобы вмешиваться в жизнь человека, которого и видел-то всего пять минут? У тебя могла быть семья — муж, дети…

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, Слава, у меня уже не было мужа. Он ушел. А мой ребенок… — я с трудом сглотнула подступивший к горлу комок, — умер. Когда ты остановил меня на дороге, у меня уже не было никого.

Он привлек меня к себе и стал покрывать поцелуями мой лоб, нос, щеки, ласково и огорченно шепча: «Наташенька, бедная моя девочка…» Его горячие губы спускались все ниже — к подбородку, шее, ямочке между ключицами, рука, проникнув в вырез халата, ласкала мою грудь. Мне вдруг захотелось, чтобы он накрыл меня своим телом, прижал к дивану… Мне хотелось ощутить его страсть и почувствовать себя желанной женщиной и, посопротивлявшись для приличия самую малость, отдаться на милость победителя.

У меня так давно не было этого с мужчиной.

Я почувствовала, что теряю над собой контроль. Нет, нет, Достман предупредил, что пока нельзя…

И я начала очень осторожно высвобождаться из его объятий.

— Нет, Слава, я же сказала… Пора спать, мне завтра рано вставать: надо еще успеть приготовить тебе поесть.

Я поднялась с дивана. Слава огорченно засопел.

— Спокойной ночи, — пожелала я и вышла.

13

Кажется, я вновь становилась женщиной.

Впервые за долгое время мой макияж занял куда больше пяти минут, не без труда отыскав среди своих вещей давно томившуюся без дела плойку, я сделала прическу, маникюр, сменила джинсы на импортный брючный костюм.

И в таком виде показалась утром перед только что проснувшимся Славой.

Увидев меня, он буквально обалдел.

— Я еще сплю… или это не ты?

Я не смогла скрыть довольной улыбки. Подошла к нему и потрепала по волосам.

— Не спишь, не спишь.

— Сядь, пожалуйста, — тихо попросил он.

Я аккуратно присела на краешек дивана и шутливо предупредила:

— Руками не трогать. И губами тоже. Времени наводить марафет заново у меня не будет.

Он не сводил с меня взгляда влюбленного мальчишки.

— Какая ты…

Боже мой, кто бы мог подумать, что два таких простых слова могут сделать женщину по-настоящему счастливой?!

— Совсем забыл сказать: вечером зайдут наши ребята, — произнес Слава, осторожно накрыв мою руку теплой ладонью. — Звонили вчера, когда ты ходила в магазин. Не возражаешь?

— Не говори глупостей, — я укоризненно посмотрела на него. — Приготовить им что-нибудь?

— Не надо, Наташа. Они же не наедаться сюда придут, а проведать меня. Хотели поискать мне сиделку, но я сказал, что у меня есть…

— Сиделка? — улыбнулась я.

— Нет. Женщина, которая будет заботиться обо мне лучше всякой сиделки.

— И что они сказали?

— Сказали, что я ловкач: не выходя из палаты сумел найти себе кого-то! А сегодня вечером увидят — кого!

Так вышло, что с сослуживцами Славы в больнице я не столкнулась ни разу. Но теперь знакомство было неизбежным. Не то чтобы мне этого очень уж хотелось, но я понимала, что рано или поздно это должно случиться.

Я взглянула на часы и поднялась с дивана.

— Мне пора, Слава. Позавтракаешь на кухне или принести сюда?

— Доковыляю, — он бросил взгляд на алюминиевые костыли, прислоненные к столу у изголовья дивана.

— Ну, тогда не скучай, — я поцеловала его в щеку. — Позвоню.

…Конечно, перемена во мне не осталась незамеченной ни для Любы, ни для шефа, ни даже для нашей бухгалтерши Зои Александровны, проводившей меня долгим недоверчивым взглядом.

— Я, между прочим, звонила тебе вчера вечером. Тебя не было дома, — объявила Люба, вопросительно посмотрев на меня.

«Не дождешься», — подумала я и согласно кивнула:

— Не было. Могла бы на мобильник. А что за срочность такая?

— Ты как-то говорила, что у тебя есть диск с курсом английского. Хотела попросить для своего оболтуса.

Ее сын Сева, насколько я помнила, учился в седьмом классе, и она часто жаловалась, что «инглиш» у него не идет совершенно.

— Принесу, — пообещала я, усаживаясь за своим компьютером.

Она оглядела мой костюм внимательно и ревниво, как это могут только женщины, потом проговорила:

— Тебе очень идет. Давно ты его не надевала.

Радости или сердечности в ее голосе я не уловила. Наоборот, фраза прозвучала так, будто Люба меня в чем-то упрекнула.

14

Возвращаясь с работы, я все же забежала в магазин и купила несколько пачек печенья: все равно чай гостям предложить придется.

У подъезда я заметила троих молодых крепких ребят. Один из них, в милицейской форме, держал большой полиэтиленовый пакет, и я поняла, что это и есть — они. Из домофона лилась бессмертная бетховенская «элиза»: они ждали, пока Слава доковыляет на костылях до прихожей и откроет.

С легкой растерянностью я подумала: «Ну и что теперь делать? Переждать и зайти чуть позже? Или вместе с ними? Или сделать вид, что я не из той квартиры и подняться на другой этаж? И что потом?..»

Я мысленно «махнула рукой» — а, была не была! — и шагнула вперед.

— Вы, наверное, к Славе, ребята?

Они обернулись и удивленно посмотрели на меня.

— А вы, наверное?.. — начал тот, что был в форме, но как раз в этот миг динамик домофона щелкнул, и раздался Славин голос:

— Да?

— Слава, это я, Наташа. Вместе с твоими ребятами.

Он удивленно хмыкнул и открыл дверь.

Менты вежливо пропустили меня вперед, и мы гуськом поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Ключ от квартиры у меня был, но я нажала кнопку звонка. В прихожей послышался приглушенный стук костылей о ковровую дорожку. Дверь распахнулась.

— О, сколько вас! — шутливо воскликнул Слава.

Мы «веселою гурьбой» ввалились в прихожую. Парни разделись, скинули обувь. Прошли в гостиную и по-хозяйски сложили диван: Славе с его поврежденной спиной это было, конечно, не под силу. Потом расселись, подвинули журнальный столик и извлекли на свет божий бутылку коньяка, копченый рулет, полбулки хлеба, какие-то консервы в пестрой банке. Я почувствовала легкий укол обиды. Они что, считают, будто со мной он голодает?

Слава опустился в кресло, отставил костыли и проговорил:

— Ребята, это Наташа. Моя хорошая знакомая. Наташа, а это, слева направо: Виктор, Сергей и Саша.

— Очень приятно, — сказала я.

— Взаимно, — произнес Сергей, мент в форме. — Ну, что, раненый, отметим твое э… выздоровление?

— Не совсем, чтобы выздоровление, — заметил Слава, кивнув на костыли. — Скажем так: возвращение.

— Пусть возвращение, — согласился Сергей.

Я забрала хлеб, консервы и рулет и пошла на кухню.

…После двух-трех порций коньяка некоторая взаимная неловкость пропала, и все пошло, как обычно и проходит на подобных «мероприятиях». Парни рассказывали анекдоты, новости милицейской жизни и забавные случаи из своей практики. Когда все было выпито и съедено, я отправилась готовить чай.

Пару раз до меня донеслись взрывы смеха: разумеется, в дело пошли анекдоты, не предназначенные для нежных женских ушей. Как все подвыпившие люди, гости Славы говорили громче обычного, и один раз я услышала: «А она ничего, Слава. Только…» Только «что» — я не уловила. Хорошо, если бы говоривший не имел в виду нашу разницу в возрасте. А за «ничего» — спасибо.

Когда чайник закипел, я бросила в каждую чашку по пакетику чая, залила кипятком. Составила чашки на поднос и вернулась в комнату.

Посидев еще с полчаса, ребята стали прощаться.

Слава подхватил свои костыли и заковылял за гостями в прихожую.

— Спасибо, парни. Заходите.

— Ну, теперь не так часто, — улыбнулся Виктор, а Саша, посмотрев на меня, шутливо добавил: — Ты в надежных руках.

15

Погода стояла теплая, но о прогулках на свежем воздухе Слава не хотел и слышать. Я понимала, почему: не очень-то приятно предстать перед соседями и знакомыми неуклюжим инвалидом на костылях.

— Ты мне еще коляску купи! И вози, как столетнего старика! — раздраженно бросил он мне однажды, но я не обиделась, хорошо понимая, что может чувствовать мужчина в подобном положении.

В конце концов, мне удалось убедить его выходить на балкон, правда, Слава старался поскорее сесть на низенькую табуреточку, так что из-за перил была видна лишь макушка его головы.

Вынужденное бездействие тяготило его, и я принесла ему свой ноутбук. Это был старенький «эйсер», но со встроенным модемом, и Слава нашел себе хоть какое-то занятие: выходил на одну из электронных библиотек Интернета, качал детективы и боевики отечественных авторов, а потом читал запоем.

— Колоссальная экономия средств! — говорил он. — А так пришлось бы покупать эти книжки в магазинах.

— Кормилец ты наш! — шутила я. — Ты еще начни их распечатывать и продавать соседям.

— Так принтера нету, — отвечал Слава. — Принесешь с работы — начну.

Его коллеги лишь деликатно позванивали, но больше не заходили. И правда, если даже третий — лишний, то что уж говорить о четвертом, пятом и так далее?!

Мы впервые стали близки через полторы недели после выписки — и к черту Достмана с его ограничениями!

…В тот вечер мы поужинали и, прижавшись друг к другу, сидели на диване и смотрели телевизор. Сова-ночник из ГДР не мигая созерцала нас в полутемной комнате своими огромными круглыми глазами. Я ощутила, как все возрастает напряжение Славы, как его руки блуждают по моему телу под халатом, выискивая самые чувствительные участки с целью возбудить и меня. Пальцы его левой руки проникли в чашечку моего бюстгальтера и принялись нежно покручивать сосок груди, правая рука гладила живот, спускаясь все ниже, до трусиков, в трусики…

Это могло плохо кончиться.

— Слава, пора спать, — пробормотала я. — Мне завтра на работу.

— Нет, — твердо проговорил он, не отпуская меня.

— Что нет?

— Я так больше не могу. И не хочу.

— Но Достман сказал… — неуверенно начала я.

— Достман сделал свое дело, Достман может уйти, — продекламировал Слава.

— Вильям Шекспир?

— Вячеслав Бондарев. Полное собрание сочинений, том первый, страница тоже первая…

В следующее мгновение он накрыл меня своим нетерпеливым телом, распахнул полы халата и потянул трусики вниз. Уже не раздумывая больше над разумностью своих поступков, я лихорадочно обхватила его за плечи и, облегчая ему задачу, приподняла бедра. От его сильного рывка тонкая ткань трусиков затрещала. Пульсирующая страстью плоть, освобожденная из его спортивных брюк, начала яростно и слепо тыкаться в низ моего живота, и я рукой помогла ей найти заветную цель.

— Наташенька, — выдохнул он, войдя в меня. — Наташенька… я люблю тебя.

Слившись в единое целое, мы словно падали в затяжном прыжке с огромной высоты. Звук телевизора утих где-то вдали, и теперь в ушах свистел то ли ветер, то ли горячее дыхание Славы. Или это был шум моей крови — не знаю. Я почувствовала, как по телу прокатилась теплая волна. Я знала, что за ней последует другая, выше и жарче, третья, потом последняя, самая сильная, самая горячая, которая принесет мне волшебный миг женского экстаза.

Через две или три минуты Слава громко застонал, его тело содрогнулось — раз, другой, третий — и обмякло.

Волшебный миг оказался таким коротким.

Слава и сам почувствовал это. Чуть отдышавшись, он прижался ко мне и виновато прошептал:

— Прости, Наташенька…

— За что?

— Все вышло так… быстро. Я знаю, у женщин это по-другому. Ну, им нужно больше времени. Но я просто не мог…

— Все хорошо, Слава, — я нежно поцеловала его в губы.

Мы долго лежали молча.

Моя жизнь вновь начинала обретать смысл, простой, заключающийся всего в двух словах — любимый человек. И не только любимый тобою, а тот, для которого и ты — любимая женщина. Пусть в первый раз у нас не получилось — не совсем получилось, — но у нас еще будет время, у нас вагон времени, целый товарный состав времени!

— У тебя когда-нибудь была девушка, Слава?

— Была.

— И что случилось?

— Ушла к другому. Ничего нового.

Я нашла его руку, легонько сжала ее.

— Если тебе неприятно…

— Да нет, — равнодушно отозвался он. — Все давно отболело.

Некоторое время он молчал.

— Вот ты спросила меня однажды, почему я изъясняюсь как-то… не по-ментовски. Наверное, потому, что в свое время отучился три года на филологическом. Она тоже. Там мы и познакомились. Встречались два с половиной года. Я познакомился с ее родителями, она — с моим отцом. Дело шло к свадьбе, мы строили планы на будущее. И вдруг — все, будто кто сглазил.

— Что «все»?

— Я же сказал: ушла к другому. К одному из наших преподавателей. Солидный был мужик и с перспективами. Впрочем, не буду наговаривать, может, и любовь у них. А у нас с ней тогда что было? Я бросил учебу, чтобы не встречаться с ней, никогда больше не видеть ее. Может, это и глупо, я же шел на диплом с отличием… Но тогда боль была сильнее рассудка. Почти год сидел дома, можно сказать, на шее отца: ничего не мог заставить себя делать… Потом немного отлегло. Увидел как-то объявление о наборе в школу милиции, поступил. И стал ментом с незаконченным филологическим образованием. Теперь сею на дорогах разумное, доброе, вечное…

Я решила отвлечь его от невеселых мыслей, которые сама по неосторожности и вызвала.

— Знаешь, когда я была студенткой, за мной тоже ухаживал один доцент. У него была такая смешная фамилия, Недайборщ. Украинская. Представляешь?

— Почему смешная?

— А почему «не дай борщ»? Кому «не дай борщ»? За что «не дай борщ»?

— Н-да, логично, — согласился Слава. — Но человек-то он был хороший? Выходишь ведь за человека, а не за фамилию?

— Может, и хороший. Но у нас с ним так ничего и не было. У меня с ним.

Неожиданно Слава повернулся ко мне и, прижав губы к моему уху, прошептал:

— А правильно я сделал, что стал ментом: иначе я не встретил бы тебя, Наташа. Знаешь, я потом, ну, когда мне немножко полегчало, подумал, что жизнь — она всякая, будет еще и у меня в ней хорошее. И я не ошибся.

16

После того вечера мы уже не спали врозь.

Я поудобней устраивалась в объятиях Славы, клала голову на его грудь и даже через майку чувствовала щекой свежий выпуклый шрам от пули. Под размеренный, как звук метронома, стук его сердца я засыпала.

Кажется, я вновь обретала то, что в народе называется женским, или бабским, счастьем. Вот только это самое бабское счастье не бывает полным без детей, и иногда на горизонте моей памяти мелькало воспоминание о погибшем Саньке. Я понимала, что сына не вернуть, но все чаще стала задумываться о том, что боль потери можно смягчить, если… завести другого ребенка. Тем более, что сейчас к этому были, как говорится, все предпосылки: мы жили со Славой уже недели три и ни разу не пользовались противозачаточными средствами.

Но что-то явно не получалось.

— Ты хочешь от меня ребенка? — спросил он однажды.

Этот вопрос вновь заставил меня почувствовать себя молодой и желанной женщиной.

— У-гу, — мурлыкнула я. — Я хочу от тебя ребенка.

Он крепче прижал меня к себе.

— Тогда почему… — он замялся. — Ну, может, у тебя там эта… спираль? Так это называется?

Я улыбнулась.

— Да, это называется спираль. У меня ее нет.

— Так, может, дело во мне? Ну, после ранения… мало ли что.

Я погладила его щеку.

— Не волнуйся. Не в тебе и не во мне. Просто так бывает. Когда я вышла замуж, у нас с Вадимом не было детей целых полтора года. Но это как раз было нам, ну, на руку, что ли, потому что мы жили у его родителей, достраивали кооператив… А как переехали, так я сразу забеременела — будто по заказу. И родился сын. Санька…

— Ты говорила… — Слава помедлил, — что он умер?

— Погиб. Как у вас говорится, в дэтэпэ.

Кажется, он хотел спросить что-то еще, но я попросила:

— Не надо больше об этом.

Я уткнулась носом в его шею и почувствовала, как дрогнул его кадык.

— Прости, — сокрушенно прошептал Слава. — Прости меня, Наташенька. Я знаю, каково это — терять близких людей. Мать умерла от рака, когда мне было двенадцать лет, отец — совсем недавно. Инфаркт.

Некоторое время он молчал.

— А знаешь, Наташа, ты так похорошела в последнее время.

Это была, конечно, неловкая попытка сменить тему, но я оценила ее.

— Спасибо за комплимент.

— Это вовсе не комплимент.

— Почему?

— Потому что комплимент зачастую — лишь дань вежливости и не соответствует действительности. А я говорю правду: ты похорошела.

Я и сама заметила это. Мои бедра округлились, груди налились соком (или чем там они наливаются?), из глаз исчез лихорадочный блеск затравленной обстоятельствами женщины. В душе моей воцарилось спокойствие и уверенность. Да, это был не комплимент.

Слава крепко прижал меня к себе и начал тереться о мою ночную рубашку. Прихватил зубами мое ухо и стал легонько покусывать его.

— Давай спать, — прошептала я.

— Завтра суббота.

— Ну и что?

— Успеем выспаться, — пояснил он. Нащупал мою руку, потянул ее к низу своего живота. — Видишь?

Сквозь ткань его плавок я почувствовала возбужденную мужскую плоть.

И мы занялись любовью.

17

Хотите верьте, хотите — нет, но я забеременела именно после той ночи.

Я, как и многие женщины, вела календарик своих критических дней. Подошли обведенные карандашным кружочком даты, но месячные не наступили. Я выждала еще пару дней, потом купила в аптеке два разных теста — наш и импортный, — и оба дали положительный результат.

Первым моим побуждением было немедленно поделиться радостной неожиданностью со Славой. Но… подумав немного, я решила преподнести ему это как подарок, благо его день рождения был на следующей неделе.

Я и не подозревала, что судьба готовит мне еще один, куда менее приятный сюрприз, который заставит меня посмотреть на любимого человека совсем другими глазами.

И то утро я решила выйти пораньше, чтобы успеть помыть свой «гольф»: накануне вечером, когда я возвращалась с работы, прошел сильный дождь, и на наших разбитых улицах машину заляпало грязью чуть не до окон.

— Чего это сегодня ты ни свет ни заря? — удивленно спросил Слава, провожая меня из комнаты сонным взглядом.

— Машину хочу помыть.

— А я, с твоего позволения, еще подремлю с полчасика… — пробормотал он и уткнулся в подушку.

— Лентяй, — улыбнулась я. — Тунеядец. Завтрак на столе. Разогреешь сам.

— Съем холодный: я же лентяй, — приглушенным подушкой голосом отозвался он.

Я выпила кофе, оделась и помедлила минуту на пороге: поискать здесь какое-нибудь старое тряпье или найдется в гараже? Ладно, вроде там лежало что-то в ящике. Я захлопнула дверь, спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Нетрудно догадаться, что мои мысли были отнюдь не о заляпанном грязью «гольфе» и не о работе, где накануне Виктор подкинул мне срочный перевод нового договора с турками — они были о моем изменившемся за один день, точнее, за одну ту ночь статусе. Пройдет несколько месяцев, и все всё увидят. Ухмылок, конечно, избежать не удастся («гляди ты, на старости лет!..»). И сплетен. И вытянутой физиономии шефа: секретаршу он найдет без труда, а вот секретаршу со знанием английского моего уровня вряд ли.

Но мне было плевать: это будет ребенок от любимого человека.

…Я поколдовала над хитрым замком, распахнула металлическую створку и вошла. Нутро гаража обдало меня холодом и сыростью. Я включила свет, открыла дверцу «гольфа», поставила на сиденье сумку.

В углу гаража, возле двух «лысых» покрышек, Стоял ящик с каким-то тряпьем. Чтобы не пачкать руки, я взяла из бардачка машины нитяные перчатки. Подошла к ящику, достала пару тряпок, одна из них оказалась бывшей фланелевой рубашкой с одним рукавом, происхождение другой мне установить не удалось. Под тряпьем лежало несколько разнокалиберных гаечных ключей. Очень хорошо. Мои остались в том гараже, и я все забывала забрать их оттуда. Возьму эти: нельзя же ездить совсем без инструментов, мало ли что может случиться в дороге?

В полутемном углу я не заметила, что за один из ключей зацепился какой-то предмет на цепочке, и обратила на него внимание лишь тогда, когда он с легким металлическим стуком упал под колесо «гольфа».

Я наклонилась и подняла его.

В глазах у меня потемнело, виски будто сжало тисками…

18

На моей ладони лежал забавный брелок.

Его подарила мне подруга, Валька Тимохович, которая когда-то два или три года прожила с мужем-инженером в Индии. Если надавить на спинку маленькой лягушечки-раскоряки, она издавала двойной щелчок, в котором человек с известной долей фантазии мог услышать «ква-ква». Я приспособила его на свои ключи, но потом Санька долго выпрашивал его у меня. После двух недель уговоров я сдалась. Сын даже не использовал его по назначению, а повесил на бегунок молнии джинсовой куртки и, как я знала, часто развлекал приятелей и девчонок. После его гибели лягушечки на месте происшествия не оказалось.

Как этот предмет мог появиться в гараже?

Откуда он сюда попал?!

Я судорожно сглотнула сразу пересохшим горлом: ответ напрашивался сам собой. В один миг любимый человек, Слава, нет, больше не Слава, а гражданин Вячеслав Бондарев, превратился в монстра, в чудовище, убивающее детей. Маленьких беззащитных детей на велосипедах.

Внезапная, подгибающая ноги слабость, как волна, накатила на меня, но я еще нашла в себе силы обойти машину, открыть переднюю дверь и опуститься на сиденье. Несколько минут я сидела неподвижно, уставившись невидящим взглядом в приборную панель. Потом мысли стали возвращаться.

Как доехать до его дома? Нет, это не проблема, дотащусь как-нибудь. Проблема в другом: как посмотреть ему в глаза? Что сказать? Что здесь вообще можно сказать?!

Я вылезла из машины и осторожно, как больной человек, долго не встававший с постели, сделала несколько шагов. Мои ноги, как принято говорить в таких случаях, стали ватными, коленки подгибались. Но ничего, вроде, иду.

Я вышла из гаража, открыла вторую створку.

Вывела свой так и не вымытый «гольф», вернула на место обе створки двери и, поджав их плечом, закрыла на ключ. Потом, разбрызгивая вчерашние мутные лужи, на второй передаче поехала к его дому.

— Любийца… — вдруг прошептали мои губы.

Из каких глубин памяти всплыло это странное и жуткое слово?! Где я его слышала? Не могла же я придумать его сама?

Минуту спустя я вспомнила, где. Тот самый доцент со смешной фамилией Недайборщ из моей студенческой юности, который пытался ухлестывать за мной, много рассказывал мне о русских поэтах начала 20-го века: сами понимаете, каждый мужчина пытается очаровать девушку по-своему. Этот был просто помешан на дореволюционной русской поэзии и развлекал меня всякими любопытными фактами из жизни и творчества тогдашних литераторов. Он-то, помнится, и говорил мне, что был такой поэт Велимир Хлебников, который, как и Маяковский, занимаясь словотворчеством, выдумывал много всяких новых слов.

Но я почему-то запомнила только это.

Не для такого ли именно человека и придумал этот Хлебников свое словечко: человека, который любит — и который убил? Разве не может одно соседствовать с другим?

Любийца.

Не доехав до его дома, я вдруг свернула в переулок, съехала на обочину и выключила мотор. Нет, я не поеду к нему. Я просто не могу больше видеть его. Что бы он там ни говорил, оправдать убийство вообще трудно, оправдать убийство ребенка — невозможно. А помимо всего прочего, этот филолог-недоучка оказался еще и подлецом, скрывшим преступление, пусть и непредумышленное!

Наверное, можно пойти в милицию, все рассказать, и тогда этот, как выражаются менты, висяк будет… Будет ли? Раз уж Бондарев такая сволочь, он заявит, что никакого брелка и в глаза не видел. Как теперь доказать, что я нашла его в гараже? И машины у него давно нет. (Кстати, не затем ли он и продал ее, чтобы замести следы?) Но самое главное: Саньки этим все равно не вернуть…

Бодрая трель мобильника заставила меня очнуться. «Неужели он?» — со страхом подумала я. Расстегивая молнию сумочки, заметила, как дрожат мои пальцы.

Но это была Люба. Я сбросила вызов. Взглянула на часы на приборной доске: двадцать минут десятого. Я опаздывала уже на пятьдесят минут…

И я заставила себя поехать на работу.

Как же мне не хотелось никого видеть! Увы, избежать этого было невозможно. Подъезжая к офису, мельком бросила взгляд в зеркало на свое серое лицо и мрачно подумала: «Косметика здесь бессильна».

Плевать. Меня тревожило другое: как дотянуть до конца рабочего дня, нет, как выдержать хотя бы до обеда? Как вообще вычеркнуть из памяти страшные события последнего часа?

Я столкнулась с Любой в коридоре.

— Ну, Наташка, ты… — начала она и осеклась. — Что с тобой?

— Отстань, — бросила я и прошла мимо.

Включила компьютер, подвинула к себе распечатку текста договора с карандашными правками Виктора. Тупо уставилась в прыгающие перед глазами строчки: «Настоящий договор между компанией «Мебсервис», именуемой в дальнейшем Заказчик, в лице ее Генерального директора Виктора Лицкевича, и компанией «Туранлар», именуемой в дальнейшем Поставщик, в лице ее…»

Прошло четверть часа, а я так и не продвинулась дальше преамбулы. Потому что на втором «hereinafter referred to as…»[3] поняла: я должна уехать из этого города. Хотя бы на время.

Но решать все надо быстро. Когда я не вернусь вечером, он начнет искать меня. Звонить на мобильный, домашний. Можно не отвечать, можно забить его номер в «черный список», но это не спасает положения: он обратится за помощью к своим коллегам. И те, несомненно, очень скоро найдут меня. Так что времени в обрез.

После смерти Саньки моя мать уехала к сестре в Самару, сдав квартиру какой-то бездетной паре и взяв оплату за год вперед: она чувствовала в случившемся и свою вину. Мы только перезванивались, и я знала, что у нее все в порядке — если можно назвать «порядком» состояние женщины, недавно потерявшей внука.

Теперь наступила и моя очередь бежать от своего прошлого. И от настоящего. Я поеду к ней.

Дверь открылась, и вошел Виктор. Наверное, Люба успела предупредить его, что со мной творится что-то непонятное, потому что он ни словом не обмолвился о моем опоздании, а осторожно спросил:

— Как там с договором, Наташа?

— Пока никак, — я подняла голову. — Вот что, Виктор. Дай мне отпуск за свой счет, хотя бы на неделю. С завтрашнего числа. А перевод я сегодня закончу.

Я специально сказала «на неделю», чтоб его не хватила кондрашка. Мне б только вырваться, а там фиг меня поймаешь…

Он ошарашенно посмотрел на меня.

— Ты что?! Где я найду тебе замену на неделю?

— Попроси пока Любу, — равнодушно произнесла я. Мне бы его заботы…

— Люба не знает английский так, как ты. И у нее своя работа.

— А у меня… семейные обстоятельства. В общем так: завтра я не выхожу. Хочешь — увольняй. Договор закончу к концу дня. Не успею, останусь после работы. Все.

Он потоптался, сердито глядя на меня, рявкнул: «Черт бы тебя побрал!» и вышел, громко хлопнув дверью.

Поставив себе задачу, я начала работать, как скоростной переводильный автомат, щелкая сложные юридические термины, как орехи. Я даже не слишком задержалась: все было готово к началу восьмого. Срочный перевод помог мне дожить до вечера и не свихнуться от переживаний. О том, что завтра будет новый день и не будет перевода, думать не хотелось. Жаль, что нельзя забить в «черный список» моей памяти то, что произошло сегодня утром…

Теперь надо было направить договор на согласование Мустафе в «Туранлар». Гм… а если тот что-то поменяет, внесет в него свои поправки? Кто разъяснит их шефу? А, плевать. Конечно, я поступаю с Виктором по-свински, но жизнь поступает со мной…

Я оборвала себя. Подключилась к Интернету и вышла на «mail.ru». Письмо с приложением, как назло, несколько раз зависало. Я уже была на грани того, чтобы изо всех сил врезать кулаком по клавиатуре, когда на мониторе появилась заветная надпись: «Письмо отправлено».

Я выключила компьютер, надела куртку. Погасила свет, прошла гулким пустым коридором. В вестибюле уже сидел ночной сторож — отставник, нанятый Виктором на полставки после того, как пару месяцев назад в наш офис попытались вломиться некие злоумышленники.

Он поднял голову от залистанного до лохмотьев «Спид-инфо» с полуобнаженной красоткой на обложке, улыбнулся.

— Что-то вы поздновато сегодня, Наталья Викторовна…

Мне удалось выдавить ответную улыбку.

— Дела, Николай Сергеевич. До свиданья.

19

Колеса вагона отстукивали: сов-сем-не-так, сов-сем-не-так, сов-сем-не-так…

Занавески окна были наполовину раздвинуты, и в просвете виднелись бежавшие навстречу столбы, деревья, какие-то редкие постройки. Пересекли реку — сквозь ажурные конструкции моста блеснула на пару секунд спокойная гладь воды с одинокой лодкой на середине.

Почему в моей жизни все выходит не так? Совсем не так? Почему одним — все, другим ничего? Почему одним дается, а у других забирается — даже то немногое, что у них было? Неужели тому, кто сотворил этот мир, было, как говорят в уголовной среде, западло создать в нем всеобщую гармонию, чтобы все были одинаково счастливы? Или одинаково несчастливы — тогда хоть было бы не так обидно?

В купе нас было всего двое. Напротив меня сидел средних лет мужчина, напоминающий стареющего хиппи — длинные неопрятные волосы, седая щетина. Нездоровый цвет лица наводил на мысль об известном пороке. Одет он был соответственно: замызганная куртка с вытертыми локтями, джинсы с парой вовсе не декоративных заплат, разбитые кроссовки. Правда, хиппи уже вымерли, как динозавры, оставалось предположить, что передо мной — бомж. Хотя, конечно, бомжи не разъезжают в купейных вагонах…

— А вообще я хороший, — вдруг проговорил он, и я вздрогнула от неожиданности.

— Почему вы думаете, что, ну… что я думаю, будто… э?.. — начала я, запуталась — и тут же поняла, что выдала себя.

— Да, ладно, — он улыбнулся. — Я что, первый год живу? По одежке, как известно, встречают — и плохо делают. Ну, да вам простительно: вы — женщина.

— И что с того?

— Женщины, извините, как сороки: их привлекает то, что блестит. Я блистаю другим: головой. Не лысиной, до этого еще не дошло, а умом.

Это было сказано не столько хвастливо, сколько грустно. Я внимательнее взглянула на своего попутчика и решила, что определение «замызганная», пожалуй, можно заменить на «затертая», а заплаты на джинсах, учитывая современную моду, выглядят где-то даже э… гармонично. Что до цвета лица — ну, почему человек не может просто болеть?

— Ну вот, уже лучше. Впрочем, речь не обо мне, — продолжал мужчина. — О вас.

— То есть?..

— То есть речь о вас, молодой красивой женщине, попавшей мм… как говорится, в переплет. Хотите выпить?

Право слово, если странный незнакомец взялся удивлять меня — то это ему удалось. Я имею в виду не столько предложение выпить — такое в поездах случается сплошь и рядом, — сколько упоминание о переплете.

— Н-нет, спасибо.

— Ясное дело: с незнакомыми мужчинами вы не пьете. Но я уже сказал: я хороший. Так что со мной можно. Чуть-чуть. Вам не помешает, — с легким нажимом выделил он.

Мой попутчик полез под столик, вытащил оттуда дипломат с затертыми пластмассовыми боками. Щелкнул замками и извлек плоскую бутылку коньяка. Я успела заметить, что еще там лежала пара книг и листы бумаги, покрытые неровным торопливым почерком.

— Если хотите записать меня в алкоголики, будете неправы. Никак нет. Скорее, я философ-практик. Или практик-философ. Давно замечено, что когда другие средства бессильны, проблему можно снять некоторой дозой алкоголя. Временно, конечно, но иногда важна и короткая передышка. Заметьте, некоторой дозой, а не лошадиной: последнее приводит к спиванию — гм… или спитию? — индивида. Так я иду за стаканами?

Я махнула рукой.

— Замечательно, — констатировал незнакомец и, отодвинув дверь купе, исчез в коридоре.

Через несколько минут он вернулся с двумя гранеными стаканами и плиткой шоколада. Усевшись, налил в стаканы коньяк на два пальца, поломал шоколад.

— Меня зовут Глеб.

— Меня — Наташа.

— Со знакомством, Наташа.

Мы чокнулись.

Глеб развернул обертку. Я взяла кусочек шоколада.

20

После второй порции я ощутила, как по телу разливается приятное тепло. Нет, мои неприятности не растворились в алкоголе, не пропали, но они отодвинулись и как-то потеряли свою остроту, словно в видоискателе старого фотоаппарата чуть-чуть сбили резкость. А минут через десять я почувствовала, что вполне созрела, чтобы рассказать ему все. Случайный попутчик сродни священнику, готовому выслушать твою исповедь: все твои тайны уйдут вместе с ним на каком-нибудь безымянном полустанке.

И я рассказала Глебу о гибели сына, предательстве мужа, о своей неудавшейся попытке самоубийства и знакомстве с ментом. О том, как случайно нашла в гараже брелок Саньки. Как ушла от Бондарева, чтобы никогда больше не вернуться к нему. Я даже, поколебавшись, упомянула о своей беременности.

В наступившей тишине лишь тихо поскрипывали перегородки вагона. По лицу моего попутчика нельзя было понять, какое впечатление произвел на него мой рассказ. Он машинально щелкал ногтем по пустому стакану и хмурился каким-то своим мыслям. Наконец он проговорил:

— Хотите совет?

— Не знаю. Наверное.

— А зачем? Я вижу, вы все решили и сами.

Действительно, зачем мне чьи-то советы, когда я решила все окончательно и бесповоротно?

— Ну, ладно, Глеб, тогда просто скажите, что сделали бы на моем месте вы?

— Посмотрел в глаза этому Бондареву. Поговорил бы с ним…

— С человеком, который?..

Мужчина нетерпеливо перебил:

— Осужденному всегда дается последнее слово, Наташа. А он, вроде бы, и не осужден пока, да? Конечно, вы сейчас скажете, что есть и человеческий суд или суд совести или еще что, но… Знаете, если честно, мне в этой истории не все понятно. В отличие от вас, — он с легким упреком взглянул на меня.

— Мне тоже не все понятно, но я знаю главное.

— Точно знаете?

Я не ответила.

— Прислушайтесь к своему сердцу, Наташа. Прошу прощения за пафос. Вы действительно верите, что он убил?

— Я верю фактам, — твердо сказала я.

— Скорее, не фактам, а факту. Одному-единственному.

— Двум. Брелок и продажа машины.

— Ну, продажа машины может оказаться ни при чем. Если Бондарев не пользовался ею, почему он не мог продать ее после смерти отца? И вообще, мне кажется, что вы чересчур спешите обвинить человека, которого любили! Или — не любили?

Проигнорировав его вопрос, я продолжила:

— Ладно. Продажа машины — случайность. Но откуда мог оказаться в его гараже брелок?

— Мм… здесь надо думать. Он точно был ваш, ну, то есть вашего сына?

— Вы, Глеб, наверное, полагаете, что в нашей провинции налажен массовый выпуск таких сувениров, и теперь они украшают каждую вторую связку ключей! — Я с досадой посмотрела на него. — Можно предположить и другое: кто-то привез из Индии точно такой же брелок и подарил его Бондареву. Только вероятность подобного совпадения примерно такая же, ну, как… — я на секунду задумалась. — Как если бы сейчас открылась дверь нашего купе, и вошел инопланетянин!

В дверь раздался тихий стук.

— Да-да, — проговорил Глеб и шепнул: — А вдруг?..

Дверь откатилась в сторону, и тучная, предпенсионного возраста проводница скучно поинтересовалась:

— Чай будете?

— Будем? — мой попутчик вопросительно посмотрел на меня.

— Нет.

— Нет, — продублировал он, и женщина двинулась к соседнему купе.

Поезд приближался к какой-то станции. «Со-о-всем-не-та-а-к, со-о-всем-не-та-а-к», — стучали колеса, замедляя ритм. В сгущавшихся сумерках проплыли станционные постройки, показался неярко освещенный перрон. Начинал накрапывать дождь, стекло окна покрылось мелкими косыми капельками.

Вагон слегка качнуло: поезд остановился.

— Покурю на свежем воздухе, — объявил Глеб, вставая.

— Так дождь.

— Не сахарный, не растаю.

Он вышел, а я задумалась над его словами. Теперь, когда первый шок, вызванный моей находкой в гараже, прошел, я действительно могла взвесить все за и против.

Впрочем, какие там «все»? В моем случае ни одного за невиновности Бондарева у меня не было. А против — два: брелок и продажа машины. Ну, ладно, насчет продажи машины Глеб мог оказаться прав, но брелок?.. И все же он заронил в мою душу первые сомнения.

В коридоре послышался шум голосов, дверь вновь откатилась, и в проеме возник мужчина.

— Простите, пятнадцатое здесь?

У меня было четырнадцатое место. Очевидно, пятнадцатое было надо мной. Я молча кивнула.

— Света, давай сюда, — крикнул мужчина в глубь коридора и принялся втягивать огромный черный чемодан на колесиках. Секунду спустя в проеме появилась молодая девушка в светлом плаще с недавно выполненной химией на голове.

— Подожди, сейчас я его пристрою, — мужчина не без усилий водрузил чемодан на верхнюю полку и грузно опустился напротив меня, тяжело дыша и вытирая лоб. Покосился на бутылку Глеба.

Девушка изящно впорхнула в купе.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответила я.

Все, поговорить с Глебом сегодня больше не удастся.

— Еле успели, — пробурчал мужчина. — Все твоя мать…

— Да ладно тебе, папа.

— В общем, так: приедешь — сразу позвони, что там и как. Тете Тане привет, — мужчина встал, девушка легко коснулась его щеки губами.

— Пока, папа.

Глеб вернулся через пару минут.

— О, нашего полку прибыло! — проговорил он, пятернями забрасывая за уши свои неопрятные волосы. — Одна очаровательная женщина — хорошо, но две, естественно, лучше. Жаль, мне скоро выходить.

У меня екнуло сердце. Этот человек, с которым я и познакомилась-то каких-то сорок минут назад, вдруг стал мне очень нужен: я подумала, что если бы наш разговор продолжился, мой странный попутчик, в конце концов, смог бы найти разумное объяснение появлению Санькиного брелка в гараже. Разумное — то есть по моему определению такое, которое сняло бы мои подозрения с Бондарева. Нет, не подозрения, обвинения. Он мог бы вернуть мне счастье любить и быть любимой. (Тьфу, черт, что-то я сбиваюсь на лексику мыльных сериалов.) Да, жаль…

Глеб внимательно посмотрел на меня и прочитал что-то в моих глазах. Слегка пожал плечами.

— Мне и правда скоро выходить, Наташа. А вы ложитесь спать. И — не рубите с плеча: топор — плохой инструмент для решения вопросов.

Девушка, листавшая женский журнал, подняла голову и с любопытством посмотрела на него.

— И знаете что? — неожиданно добавил он. — Дайте мне свой телефон. Так, на всякий случай…

Я вырвала из блокнота листок, написала свой номер и отдала ему. Потом, спохватившись, забрала листок назад и дописала код.

Я вдруг ощутила страшную усталость. Принялась застилать постель: мне больше не хотелось ни говорить, ни думать — просто упасть щекой на подушку и закрыть глаза.

Глеб взял свою бутылку, поболтал ею возле уха и сунул в дипломат. Потом сел и уставился в темное окно.

Стоя к нему спиной, я расстегнула сумку и достала халат. Украдкой взглянув на Глеба, потянула в сторону дверь, чтобы пойти в туалет переодеться. Не поворачивая головы, он проговорил:

— Так еще после станции не открыли. Переодевайтесь здесь, я выйду.

«Ко всему прочему, он еще и ясновидец», — подумала я, но тут же поняла, что он просто увидел мое отражение в стекле. Никакой мистики.

Он вышел в коридор, а я торопливо сняла джинсы, вязаную кофту и надела халат. Юркнула под одеяло.

Я отвернулась к перегородке. Ощущая щекой приятный холодок наволочки, задумалась. Кто он, этот Глеб? Откуда едет и куда? Есть ли у него родные, близкие? Дети? С этими вопросами, на которые мне никогда не суждено было узнать ответа, я заснула.

Спала я крепко, и даже не слышала, как он ушел в ночь.

21

У матери я пробыла чуть меньше недели — и то только потому, что позвонила и предупредила ее о своем приезде и желании погостить у нее, точнее у тети Нины, ее сестры. Не будь этого звонка, я бы, наверное, рванула домой с ближайшей станции, так и не доехав до Самары.

Тот короткий разговор с моим случайным попутчиком почти убедил меня в том, что Бондарев невиновен. Нет, не так: в том, что он может быть невиновен, и что стоило, по крайней мере, поговорить с ним. Глеб заразил меня своими сомнениями, и теперь я уже жалела о том, что уехала так поспешно.

Тетя Нина, которой было уже шестьдесят восемь, к несчастью, приболела и проводила большую часть времени в постели. Я рассказывала ей и матери о своей работе, новостях из жизни наших общих знакомых, о недавней командировке в Турцию. Моей личной жизни и гибели Саньки мы никогда не касались: по обоюдному молчаливому согласию эта тема стала табу. Мать и так сильно сдала после смерти внука, и хотя она была младше тети Нины на два года, выглядела лет на семьдесят с лишним. О своей беременности я тоже не упомянула, поскольку это могло повлечь за собой такие вопросы, ответить на которые я была не готова: как я решилась на такой шаг? кто он? собираюсь ли я выходить за него замуж?

Я так и не придумала, как мне поделикатней объявить матери о своем скором отъезде, и решила, что просто куплю обратный билет и поставлю женщин перед фактом, а для убедительности сошлюсь на срочный звонок шефа по мобильнику.

На шестой день я прощалась с матерью на перроне самарского вокзала.

— А ты, мама, долго еще здесь… собираешься?

Она вздохнула.

— Если честно, мне не хочется возвращаться совсем. Там же все будет напоминать… Ох, дочка, сколько я потом ругала себя…

— Не начинай опять. Ты не виновата. Просто так — вышло.

«И все же, мама, — ты жива, а Саньки нет. Если бы тогда, на даче, ты перетерпела свое давление…»

Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок, и одернула себя.

— Приеду — позвоню, — я поцеловала ее в сухую, морщинистую щеку, подхватила сумку и поднялась в тамбур. Повернувшись, махнула матери рукой и прошла вглубь вагона.

Купе было занято компанией из двух подвыпивших мужчин лет по сорок и их несколько более молодой спутницы. На столе стояла почти допитая бутылка водки, на одноразовых тарелках лежал хлеб и растерзанные куски курицы. Атмосфера тупого веселья и алкогольных паров висела здесь плотно, как лондонский смог. Хорошо хоть, что они не курили.

— Девушка, вы это… не составите компанию? — обратился ко мне один из мужчин.

«Всю жизнь мечтала», — подумала я, укладывая свои сумки на верхнюю полку. Мой багаж потяжелел почти вдвое: тетя Нина уговорила меня взять несколько закаток огурцов, помидоров и варенья из прежних запасов, одолжив мне и старую сумку.

— Спасибо, не хочется.

Я вышла в коридор, задвинув за собой дверь. Разумеется, мои спутники еще не скоро угомонятся. Можно, конечно, сразу залезть на вторую полку, но заснуть не удастся. Ну да ладно, мне ли не знать, что в жизни бывают и неприятности похуже.

Я вспомнила о Глебе. Вот было бы здорово, если бы я опять встретила его в поезде! И мы бы договорили до конца. И все равно я была благодарна ему: похоже, мне как раз и не хватало априорно положительного отношения к моей ситуации, которое проявил этот странный попутчик. В юриспруденции это называется презумпцией невиновности, а на простом, понятном языке звучит так: человек не может быть назван преступником, пока не доказано, что он преступник. А сейчас речь шла не об абстрактном любом человеке, а о том, который был мне совсем небезразличен. Как я могла позабыть об этом?

Из купе донесся взрыв пьяного смеха. Я с досадой подумала, что если бы мать с тетей Ниной не накормили меня перед отъездом до отвала, можно было хотя бы посидеть в вагоне-ресторане.

Тут я заметила в конце коридора долговязую фигуру проводника, копошившегося у нагревательного бачка. Я направилась к нему.

— Простите…

— Слушаю вас? — он поднял на меня покрасневшие глаза плохо выспавшегося человека.

— Может, у вас найдется свободное место в каком-нибудь купе? В моем шумная компания, а мне хотелось бы… ну, понимаете?..

— Покой нам только снится, — пробормотал он. Пожевал губами. — Мм… в восьмом едут две пожилые женщины. Они на нижних полках, и если вас устроит верхнее место…

— Вполне, — ответила я.

— Но учтите, если кто-то будет подсаживаться, вам придется вернуться к себе.

— Безусловно, — заверила я.

Эх, если бы все проблемы в жизни решались так просто!

22

Но по мере того, как поезд отсчитывал последние десятки километров до моего родного города, меня вновь начали одолевать неприятные мысли и сомнения. Теперь и странный пассажир по имени Глеб, сгинувший на далекой станции, казался мне лишь плодом моего взбудораженного рассудка. Беспокоило и другое: я чисто по-женски опасалась, что за эти семь дней в жизни Бондарева могли произойти какие-то нежелательные для меня перемены. Да чего уж там темнить, я боялась, что в его квартире появилась другая женщина — которая взяла на себя обязанности не только сиделки.

Я никогда не спрашивала его о подружках, но знала, что до меня они были: как-то, убираясь в его спальне, я обнаружила в ящике прикроватной тумбочки две пачки презервативов, причем, судя по дате изготовления, они были вполне свежими. Правда, при мне никто из женщин Бондареву не звонил, но это не значило, что он не мог общаться со своими знакомыми женского пола, пока я была на работе.

С такими невеселыми мыслями я ступила на перрон родного вокзала. Взяла такси и через четверть часа была дома.

Первым делом я «пролистала» список входящих звонков. Бондарев звонил трижды — если не считать звонка накануне моего отъезда, когда я просто не взяла трубку. Разумеется, кроме этих были и звонки на работу, но я предупредила, чтобы ему отвечали, что я уехала по срочному семейному делу в Питер.

Я распаковала сумки, приняла душ. Перекусила и выпила чашку растворимого кофе. Села перед зеркалом и некоторое время изучала свое отражение. На меня смотрела утомленная, издерганная женщина. К тому же, как мне показалось, поездка добавила к моему возрасту еще пяток лет. Или не поездка, а последние события? Я достала из косметички помаду, пудру, начала приводить себя в порядок. Мои пальцы чуть дрожали.

В какой-то момент я поняла, что подспудно оттягиваю момент встречи, встала, оделась и решительно направилась к двери.

Уже на пороге спохватилась, вернулась в комнату и взяла из ящика серванта брелок погибшего Саньки.

23

Перед дверью его квартиры мое волнение превратилось в настоящий мандраж.

Когда я нажала кнопку звонка, мое сердце едва не выпрыгивало из грудной клетки. Вот сейчас послышится женский голос: «Кто там?», и на пороге возникнет…

В коридоре раздались шаги. Вроде бы, чересчур легкие для мужских… Я почему-то не услышала стук костылей и перепугалась еще больше. Черт, надо было сначала позвонить ему по телефону, как это не пришло мне в голову?! Но теперь уже слишком поздно.

Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Наташа?!

В его глазах читалось изумление — и тревога, как будто он чувствовал…

— Здравствуй, — его имени я выговорить не смогла.

— Проходи, проходи и рассказывай, — засуетился он, неловко отодвигаясь на костылях в сторону. — Я не знал уже, что и думать, звонил домой, на работу… Что-нибудь случилось? Сказали, ты уехала в Питер…

— Случилось. Уехала, — подтвердила я.

Бондарев, уловив напряженность в моем голосе, пристально посмотрел на меня. И опять мне показалось, что в его глазах промелькнула какая-то тревога — или настороженность?

Мы прошли в гостиную. Он сел на разложенный диван, в изголовье которого лежало свернутое постельное белье. Я так и не отучила его от холостяцких замашек.

— Но позвонить, позвонить ты могла, Наташа?

Вместо ответа я достала из сумочки брелок и молча бросила ему на колени, не мигая глядя на него сверху вниз. «Господи, пусть это окажется случайным совпадением, — вдруг мысленно взмолилась я. — Пусть этот лягушонок действительно достался ему от кого-то, побывавшего в Индии. Или пусть он купил его в какой-то местной лавке, торгующей восточными сувенирами. Только не…»

— Что… это?

Он чуть побледнел. Его голос дрогнул, мне не могло это показаться.

И в тот же миг теория презумпции невиновности лопнула, будто мыльный пузырь. Разлетелась на сотню осколков, как стеклянная игрушка, оброненная на пол…

— А ты сам не знаешь?

Бондарев поднял на меня глаза. Взгляд его сделался тяжелым — и почти враждебным.

— Знаю, — выдавил он. — Но причем здесь ты?

— Притом. Этот брелок принадлежал одному мальчику. Которого сбила машина. Насмерть. Преступника не нашли. А этот мальчик был… моим сыном.

Он вздрогнул. Ошеломленно посмотрел на меня. Его изумление было искренним — если только он не взялся играть по-настоящему.

— Но — но его фамилия была, если не ошибаюсь, э… Ледовских?

— О, ты и это знаешь?! По мужу. Он настоял, чтобы у сына была его фамилия. А я сохранила девичью. Это что-то меняет?

— Значит, это был…

Он не закончил, взял брелок и положил его на ладонь. Лягушка не мигая смотрела на него блестящими глазами-бусинками, словно тоже желая услышать объяснения.

— Так вот почему, когда мы познакомились, мне показалось, что я как-то видел тебя в милиции, — словно разговаривая сам с собой, произнес он. — Но я решил, что ошибся, что это была просто похожая женщина…

Вот и все, Глеб. Ты был неправ, ты только зря заронил в меня надежду. Передо мной сидел убийца-любийца.

Бондарев не сводил глаз с брелка, будто играл с лягушкой в «кто кого переглядит». И меня прорвало:

— Ну что же ты? Отличник боевой и политической подготовки! Бесстрашный боец с преступностью! Филолог-недоучка! Расскажи мне, как ты… убил моего сына! И как сбежал потом. И как после этого продал машину! По-быстрому, за триста баксов, только чтобы поскорее замести следы! Ну, давай же!

Он еще больше побледнел — от злости. Если бы это брошенное ему в лицо страшное обвинение было неправдой, можно было бы сказать — от гнева. Благородного. А так — от злости. Бессильной злости, вызванной моим разоблачением.

Ему все же удалось взять себя в руки. Он молча встал, подхватил свои костыли и заковылял из комнаты. Плечи Бондарева опустились, как будто их пригнула невидимая ноша.

Через минуту в туалете послышался шум спускаемой воды. Ага, тянешь время! Соображаешь, как выкрутиться! Ну-ну.

Он вернулся. Лицо его как-то сразу, в один миг, осунулось, не очень глубокие морщины обрисовались так четко, словно кто-то прорисовал их шариковой ручкой.

— Сядь, Наташа.

— Я тебе больше не Наташа! — отрезала я.

— Ладно. Тогда просто сядь. Да сядь же! — Бондарев схватил меня за руку и силой усадил на стул.

Сам вновь опустился на диван. Две или три минуты он молчал. Я с ненавистью смотрела на него, ожидая, пока он заговорит, и в то же время недоумевая: неужели, ну неужели здесь можно что-то объяснить? Оправдать?!

— Я не рассказывал тебе, как умер мой отец.

«Зато я рассказала тебе, как умер мой сын. И причем здесь это?»

— Рассказывал. От инфаркта.

— Не так. Не совсем так. В тот день, вернее, в тот вечер я возвращался домой с дежурства где-то около одиннадцати. Но отец ложился поздно, так что в окнах должен был гореть свет. А окна были темные. Я решил, что он остался ночевать на даче, утром он собирался поехать туда. Но… возле подъезда стоял его «Москвич». А отец всегда ставил его в гараж. Я удивился и забеспокоился. Открыл дверь, включил свет. Отец лежал возле дивана, вот этого самого. Он был в сознании, но только хрипел, будто его душили. Пульс почти не прощупывался. Я сразу вызвал «скорую», и его забрали. Сказали, обширный инфаркт. Несколько дней меня к нему не пускали, его состояние было критическим…

— Но причем здесь твой отец?

— Да не перебивай ты! — с досадой произнес он. — Был бы ни причем, я бы не стал… Ладно. В тот, самый последний, день мне позвонили и сказали, что отец умирает. Я поменялся с напарником и помчался в больницу. Отец был уже совсем плох, никого не узнавал, бредил. Но меня узнал. И рассказал, что с ним случилось в тот вечер… — помолчав, Бондарев добавил: — Сразу после этого его не стало.

24

— Когда он выехал с дачи, было уже довольно темно. До города оставалось километров пять, и тут впереди этот мальчик на велосипеде… твой сын, — поправился Бондарев.

Я уронила голову и закрыла лицо руками — мне уже не хотелось слушать.

— Нет уж, теперь до конца! — жестко сказал он. — Отец хотел обогнать велосипедиста, приблизился к нему вплотную, и вдруг тот, совершенно неожиданно, вильнул влево, прямо под «Москвич»: то ли объезжал что-то на дороге, то ли попал колесом на камень. Не удержал равновесия и упал с велосипеда. Отец… ударил его капотом. В голову. Сразу же затормозил, выскочил из машины. Твой сын был еще жив, но когда отец начал укладывать его в свой «Москвич», на заднее сиденье, мальчик… умер.

«Черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью» — так было написано в заключении патологоанатома, вспомнила я.

— Несколько дней спустя я нашел под задним сиденьем «Москвича» брелок. Бросил его в ящик с инструментами в гараже и забыл. Лишь когда отец перед смертью все рассказал мне, я понял: это брелок того самого погибшего подростка. Но я не знал, что… это твой сын.

Боже, за что наказываешь? Ну чем я Тебя прогневила? Что я Тебе сделала, Господи?! Это же невыносимо… Пусть это окажется дурным сном, ночным кошмаром, бредом. Ну дай мне силы проснуться и прекратить пытку, Господи — иначе… иначе я перестану верить в Твою мудрость и справедливость: нельзя же вот так, наотмашь, бить слабую и беззащитную женщину в который раз!

Но Он не слышал…

— Поверь, если бы был хоть малейший шанс… а так… Отец уложил мальчика на обочину дороги — и уехал. «Сынок, — сказал он мне, — я испугался, просто испугался. Что же мне, на старости лет идти в тюрьму за то, в чем я невиновен? Кто мне поверил бы? Чтобы я мучился, как в «Зоне»? Как раз по телику этот жуткий сериал показывали. Потом он заплакал. Я никогда не видел отца плачущим — это был первый раз. И последний: через несколько минут он умер, у меня на руках.

В комнате воцарилась тишина. Тяжелая и густая, как туман. Но она не могла тянуться до бесконечности, один из нас должен был нарушить ее.

— Ладно, — наконец проговорила я холодным чужим голосом. — До сих пор понятно. Но почему молчал ты?

— Почему? Так трудно понять? — с горечью спросил Бондарев. — Хотел сохранить у людей добрую память об отце. Он тридцать два года отпахал в локомотивном депо — уважение, грамоты, благодарности, все такое… А после смерти матери уже не женился, всего себя посвятил мне, растил, воспитывал — как мог. Думаешь, мне так легко было пойти на сделку с совестью? Но это — единственное, чем я мог отплатить за все, что он сделал для меня…

Я медленно поднялась. Непослушными пальцами потянула вверх молнию куртки и, как слепая, двинулась к двери. Меня догнал его голос, тихий и печальный:

— Мой отец убил твоего сына, но твой сын убил моего отца, Наташа…

Я медленно повернулась.

В глазах Бондарева стояли слезы.

25

Только дома я вспомнила, что не вернула ему ключи. И что мой «эйсер» остался у него. Ну и черт с ним, мне компов и на работе хватает…

Я знала, что он больше не позвонит.

Не станет искать встречи со мной, пытаться что-то досказывать и доказывать. Он рассказал все — а я вынесла свой приговор. Но почему-то те последние его слова снова и снова звучали в моих ушах: «Мой отец убил твоего сына, но твой сын убил моего отца…» И они не давали мне покоя.

Мой сын убил его отца…

Я вспомнила фото на стене в его гостиной: улыбающийся седой мужчина с усталым лицом и мягким, чуть печальным взглядом. «Наверное, твой отец был очень добрым человеком, Слава», — заметила я как-то. Он кивнул. «Знаешь, по утрам у нашего подъезда его всегда ждали бездомные собаки, он их подкармливал».

Сбив моего сына, потрясенный старик слег с инфарктом.

Оказавшимся для него роковым.

У меня был единственный ребенок, у Бондарева — единственный отец. Я любила Саньку, Бондарев — отца. И мы, пойманные судьбой в сеть невероятных и злых совпадений, одновременно лишились этих очень близких нам людей и теперь были готовы возненавидеть друг друга. Но ненависть не конструктивна, ненависть разрушительна. И она оставит после себя холодную пустыню, взамен которой уже никогда не будет ничего. Но главное: она все равно не вернет тех, кого мы любили.

Во мне совсем недавно зародилась новая жизнь. И ему, этому маленькому, как стручок гороха, зародышу совершенно все равно, был ли его отец убийцей, или героем, смалодушничал ли, скрыв преступление, или рискнул жизнью, спасая другого. Через девять месяцев, нет, теперь уже быстрее, мой сын (я почему-то думала, что это обязательно будет мальчик) придет в этот мир чистым и наивным, с большими изумленными глазами. Он подрастет и спросит, кто его папа и где он. Что тогда сказать ему? Что я лишила его отца добровольно? Или придумать трагически погибшего героя-летчика? Конечно же мой сын научится обходиться без отца, но от того, что человек с ампутированной конечностью привыкает к протезу, он не становится счастливее.

Только от меня зависит, как сложится жизнь моего ребенка.

Только от меня зависит, как сложится дальше и моя жизнь.

Что мне делать, Глеб?

26

Прошло две недели.

Точнее, двенадцать дней: с того последнего разговора с Бондаревым в моем мозгу словно включился некий счетчик, отсчитывающий сутки за сутками. Утром кто-то невидимый напоминал мне: пятый день, шестой… восьмой… — от чего и до чего?

Возвращаясь с работы, я обязательно просматривала входящие звонки. Нет, я по-прежнему не ждала звонка от Бондарева — если бы он захотел, то всегда мог позвонить мне на мобильник, — но я втайне надеялась, что звонок будет от Глеба. Не зря же он взял мой номер?

В пятницу вечером, нажав кнопку «Входящие», я обнаружила на табло штриховую линию: номер был не определен. Это заставило мое сердце забиться взволнованно. С мобильника на домашний мне вообще никто не звонил, значит, звонок был междугородный. Вряд ли это мать: с ней мы пообщались буквально пару дней назад, и у них с тетей Ниной все было в порядке. Неужели Глеб? Я проверила время звонка и увидела, что опоздала всего минут на десять: заходила в продуктовый купить что-нибудь на ужин. Сдался же мне этот йогурт!

Я включила телик.

Сериалы уже давно и основательно оккупировали все без исключения каналы. Все были без конца и без начала, а потому мне было без разницы, на каком из них остановиться. Я выбрала какую-то мелодраму. Присев на диван, открыла злополучный йогурт и приступила к вечерней трапезе.

И в это время раздался звонок.

Я вздрогнула и едва не опрокинула на колени пластмассовый стакан.

— Номер не определен, — бесстрастно изрекла прятавшаяся в моей старенькой «Руси» женщина.

Я отключила звук телевизора, и герои на экране с их липовыми страстями враз онемели. Я торопливо взяла трубку.

— Добрый вечер, — послышался далекий голос, который я могла бы узнать из тысячи. — Наташа?

— Глеб!

— Он самый. He разбудил? У нас с вами приличная разница во времени.

Боже, о чем он говорит? При чем здесь разница во времени?! Даже если бы он собрался позвонить в три часа ночи, я бы села у аппарата и ждала этого звонка!

— Не разбудили.

— Как вы, Наташа? Скажите, я был прав… ну, насчет этого?

— Да, — коротко ответила я.

— Значит, это не он?

— Не он…

— Я опять прав. Всегда прав, — даже на расстоянии я услышала в его голосе грустные нотки. — Из-за этого и трагедия, как в театре все равно.

Кажется, это была реплика генерала Хлудова из булгаковского «Бега».

— И вы знаете, кто? — осторожно спросил Глеб.

— Да. Я знаю, кто. Этот человек… умер.

— Значит, вы снова вместе? — произнес Глеб. — Я рад за вас.

Воцарилась тишина. В трубке что-то пощелкивало, статическое электричество — или как там это называется?

— Мы… снова вместе, — с легкой запинкой подтвердила я.

Но даже стократно подтвержденная ложь правдой, увы, не становится.

— Рад за вас, — повторил мой собеседник. — Прощайте, Наташа…

Я не успела больше ничего сказать: он разъединился.

27

Я взглянула на часы. Начало одиннадцатого. Наверное, он уже спит, он всегда ложился рано. Но я не могла ждать и начала торопливо одеваться.

И шагнула в ночь, лунную и прохладную.

Я даже не знала, что скажу ему, и надеялась: сердце подскажет. И почему-то больше не боялась, что застану в его квартире другую женщину — может быть, потому, что в тот, последний перед расставанием миг увидела его глаза — страдающие и любящие — и верила, что он еще не преодолел тот короткий шаг, отделяющий любовь от ненависти?

Такси не было, и я пошла пешком, все время ускоряя шаг. Потом не выдержала и побежала, стук каблуков гулким эхом отражался от стен домов. В одном из дворов подвыпившая компания подростков заулюлюкала мне вслед: «Эй, девушка, можно и мы с тобой?». Спасибо за «девушку», ребята.

Спустя двадцать или двадцать пять минут я стояла у подъезда его дома, с трудом переводя дыхание. Достала из кармана брелок с ключами, выбрала чип. Приложила его к светящемуся кружку на металлической поверхности двери — и вошла в подъезд. Поднялась на его этаж. Прислушалась: из-за двери квартиры не раздавалось ни звука.

Я минуту помедлила.

Позвонить или открыть… самой?

А, будь что будет! Я вставила ключ в замочную скважину, повернула и осторожно, как ночной вор, вошла в прихожую.

В квартире было темно и тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне капает из крана вода. Где он теперь спит? Остался на диване в гостиной или вернулся в спальню?

Я на цыпочках подошла к двери в гостиную. Прислушалась. С дивана доносилось размеренное дыхание Славы Бондарева. Тусклый лунный свет, проникавший в комнату через окно, освещал его лицо. Наверное, ему снилось что-то не очень приятное, потому что во сне он хмурился.

Я опустилась на край дивана, коснулась его руки, лежащей на одеяле, и прошептала:

— Слава…

Он пошевелился. Что-то пробормотал во сне.

— Слава…

Он медленно открыл глаза.

— Ты…

В его голосе не было удивления — только бесконечная теплота и нежность.

Я наклонилась и поцеловала его. В следующее мгновение он полностью пришел в себя ото сна.

— Я знал, Наташа…

Его рука потянула молнию моей куртки. Я приподняла плечо, помогая ему и освобождаясь от верхней одежды. Потом сбросила полусапожки, сняла через голову свитер, расстегнула джинсы… Через полминуты я уже юркнула под одеяло и прильнула к его теплому сильному телу. Мы не говорили друг другу ни слова, они были сейчас не нужны.

Слава положил мою руку на свою ладонь, а другой молча перебирал мои пальцы. Я прижалась к его груди, вдохнула запах его кожи — такой мужской, знакомый, такой любимый. Его волосы щекотали мою щеку. Я вновь слышала приглушенный стук его сердца, под который засыпала прежде. Но сейчас нам обоим было не до сна, мы так давно не были вместе — долгих две недели, нет, даже больше. И мы наслаждались этими безмолвными минутами, жадно впитывая друг друга, чтобы вновь превратиться из двух отдельных, измученных недавними событиями половинок в одно счастливое целое.

Прошла вечность, прежде чем я вспомнила, что мне надо сказать ему…

…одну очень важную вещь.

— Слава, я не знаю, принято ли… ну, поздравлять с прошедшим днем рождения?

— Да я и сам не знаю. Валяй, что здесь плохого?

— Тогда поздравляю тебя.

— Спасибо, Наташенька, — он поцеловал мои волосы.

— И подарок.

— Не надо подарка. Ты — мой подарок. И другого мне не надо.

— Надо.

— Ладно. Давай.

Я взяла его руку и положила на свой живот.

— У нас будет ребенок.

Он чуть вздрогнул, и я почувствовала, как участилось биение его сердца.

— Что — что ты сказала?..

— У нас будет ребенок.

— Наташенька… — только и проговорил Слава.

Может ли передать все оттенки чувств одно слово? Наверное, да, потому что он не сказал больше ничего, но мне стало так хорошо, как очень давно не было в жизни. Или совсем никогда?

По моей щеке скатилась слеза и упала ему на грудь.

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось плакать. Может, эти слезы должны были смыть боль моих воспоминаний, как дождь смывает с оконного стекла пыль и вновь делает его хрустально-прозрачным?

— Ты… плачешь?

— Нет, это я… нет, ничего.

Я опять плакала на его груди, как тогда, на дороге, которая едва не увела меня в вечность, но сейчас все было по-другому: тогда у меня не было будущего.

Слава не утешал меня, а просто нежно гладил по волосам, понимая, что я должна очиститься от своего недавнего прошлого и распрощаться с ним навсегда.

Потом мы заснули — чтобы проснуться завтра в нашем новом чудесном мире.

Примечания

1

Минутку! (англ.).

2

Chicken (англ.) — цыпленок.

3

Именуемой в дальнейшем (англ.).

Content

Игорь Матвеев
Любийца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания