Игорь Матвеев

Пепел сгоревшей любви

Пролог

Перед тем как позвонить матери, я долго колебался: сказать ей правду или что-нибудь придумать? В конце концов, я решил, что прямой путь — всегда самый короткий, набрал код города и ее номер.

Она долго не снимала трубку. После пятого или шестого гудка послышался слабый больной голос:

— Да.

— Здравствуй, мама. Это я.

— Здравствуй. Саша.

— Ну как ты?

— Скриплю помаленьку. Суставы совсем замучили.

Я не знал, что сказать, и лишь сочувственно прищелкнул языком.

— Н-да. Проблема, — я помолчал. — Я уезжаю в командировку, мама.

— И куда же?

— В Ирак.

Она то ли охнула, то ли просто глубоко вздохнула. С этой страной у нее были связаны неприятные воспоминания. Я с юности знал эту историю, хотя в застойные годы в нашей семье о ней, по понятным причинам, предпочитали помалкивать. Лена, моя двоюродная сестра, еще в середине 70-х влюбилась в араба, с большим скандалом уехала в Ирак, где и вышла за него замуж. Прожив в Багдаде много лет и потеряв мужа, она решила вернуться на родину.

…И умерла в самолете от сердечного приступа. Дело было в начале 2000 года. Тетя Клава, сестра матери, прислала ей потом вырезку из районной газеты с большой статьей под названием «Прощай, Багдад…», в которой излагалась душещипательная история отношений студентки Елены Кондратьевой и аспиранта-иракца Ахмеда Аззави, прибывшего на стажировку в Советский Союз. Пару лет назад, когда я последний раз навещал мать, она показала статью мне; помнится, прочитав ее, я решил, что этот материал в руках опытного сценариста мог бы стать основой для потрясающего сериала.

— Там же война, сынок, вон по телевизору сколько показывают. И что ты там забыл? — горестно поинтересовалась мать.

Я точно знал, что в Ираке я не забыл ничего — по той простой причине, что там никогда и не был. Поэтому я проигнорировал вопрос и сказал:

— Заехал бы к тебе, но уже просто нет времени.

— Ну, конечно, — проговорила она и с горечью добавила: — Деточки…

— Да не начинай ты, мама!

Наверное, все люди, достигнув пожилого возраста, начинают охать и ахать по поводу эгоизма собственных детей, хотя чей эгоизм сильнее — еще вопрос.

— И надолго ты? — уныло поинтересовалась мать.

Вопрос, конечно, интересный…

Который я боялся задавать себе и сам. Потому что тут же возникал другой: а к чему мне возвращаться? Чтобы снова и снова бередить и без того незаживающую рану?

Но об этом я промолчал.

— Как получится. До свиданья, мама…

Часть первая

Саша

— Как хоть его зовут?

— Не все ли равно?

— Вообще-то да, — согласился я.

— Тогда что спрашиваешь? Ну, Виктор.

— Витек, значит. И чем же он лучше меня, этот Витек?

Света пожала плечами.

Я поцеловал ее теплую ладонь.

— Тогда все. Прощай.

— Но мы… но мы же останемся друзьями? — спросила она.

— Нет, не останемся. Друзей у меня хватает и без тебя. А у тебя — без меня. Вежливой дружбы не будет. Тренируйся вон на кошечках.

Она взглянула на меня, как на придурка.

— На каких кошечках?

— Это из «Операции «Ы».

— А… — она помолчала. — Ты прости меня, Саша. Так получилось… я сама не ожидала.

— Ясное дело. «Любовь нечаянно нагрянет…» Как расстройство желудка.

Я допил стакан апельсинового сока, даже не почувствовав его вкуса. Света машинально складывала салфетку — вдвое, вдвое, еще раз вдвое — до тех пор, пока в руках у нее не остался маленький белый квадратик размером с почтовую марку. Я видел, что она хочет сказать еще что-то, но понимал, что все дальнейшие разговоры станут пустой тратой времени — главное было уже сказано и умещалось в двух словах: «Я ухожу». Я подозвал официантку.

Мы поднялись из-за стола.

Прощаться — больно. Особенно когда понял, что это не просто женщина, с которой ты проводишь время от скуки, а женщина, которую ты любишь. Еще больней осознавать, что и она тебя когда-то любила. Но, как известно, сердцу не прикажешь. Если ей стало лучше с другим, какое ты имеешь право навязывать себя?

Своему сердцу я тоже приказать не мог. И оно болело.

Три дня я смотрел на ее фотографию, как на икону, три дня почти ничего не ел, три дня не включал телевизор и не подходил к окну. Я только позвонил на работу и сказал, что заболел, хотя, по большому счету, мне было уже все равно, уволят меня за прогулы или нет. Как ни странно, я не мог позволить себе напиться, потому что алкоголь является универсальным растворителем, который разгоняет и самые черные краски. Надравшемуся человеку все видится совершенно под другим углом: я немедленно взялся бы звонить Свете, с пьяным оптимизмом уверяя себя, что между нами произошло лишь досадное недоразумение и что стоит ей после нашей трехдневной размолвки вновь услышать мой голос, как она воспылает ко мне прежними чувствами. Только этого быть не могло: я понял, что ее намерение бросить меня и начать все заново с неизвестным, но ненавистным мне Витьком было самым серьезным.

Смысл ушел из моей жизни, даже не пообещав вернуться. Трезвый, осунувшийся и мрачный, я лежал на кровати прямо в одежде, тупо созерцая потолок своей комнаты. За эти дни я изучил на нем каждую щербинку, трещинку и царапинку, наверное, не хуже, чем прославленный путешественник Федор Конюхов изучает карту своего очередного маршрута. Кажется, это называется нервный срыв. Или что-то около.

И это состояние, эта боль и безысходность привели меня к мысли о самоубийстве.

Для этого было вовсе не обязательно лезть в петлю или включать все газовые конфорки на кухне: не желая показывать окружающим свою слабость, я решил обставить собственный уход из жизни совсем по-другому.

Поехать на «Юсифию».

Света

Звонок раздался ровно в двенадцать часов ночи, — как она поняла потом, время было выбрано совсем не случайно: они давили на ее психику.

Она включила прикроватную лампу и взглянула на телефонный аппарат. Определитель номера высвечивал лишь штриховые линии: звонили либо с мобильника, либо из другого города.

— Светлана Сергеевна? — раздался вежливый и вкрадчивый голос, которым обычно и разговаривают в кино злодеи.

— Да. Кто это?

— Я друг вашего Славы. Он вам ничего не рассказывал?

— О чем? — с трудом сдерживая раздражение, проговорила Света. Какие, к черту, друзья и разговоры в первом часу ночи!

— О своих проблемах.

Она почувствовала на спине неприятный холодок.

— Проблемах? Каких проблемах?

— Он задолжал крупную сумму денег.

— Какую крупную? Кому?

— Кому? Серьезным людям, — продолжал вкрадчивый голос. — И поверьте, Светлана Сергеевна, это действительно серьезные люди. Ну а что касается суммы… на данный момент это три «тонны» баксов с небольшим.

«Тонна» — это у бандитов, кажется, тысяча, — пронеслось в ее мозгу. — Три тысячи?!»

— С-сколько?

— Меня плохо слышно? — учтиво осведомился ее собеседник. — Три тысячи двести долларов. Он проиграл на автоматах. Знаете, раньше их называли «однорукими бандитами», — мужчина хмыкнул. — На мой взгляд, это неправильно. Ведь бандит забирает деньги силой, а на автоматах ты можешь играть, можешь не играть. Ваш Слава играл исключительно добровольно. Проиграл, взял в долг, потом выиграл немного, потом проиграл все, опять взял в долг. Ну, вам это, наверное, неинтересно, Светлана Сергеевна, да и время позднее. Так вот, перейдем сразу к сути дела: он доигрался до того, что задолжал три тысячи двести долларов.

Трубка чуть не выпала из вдруг ослабевшей руки Светы. Кажется, теперь она начала понимать причину странного поведения своего сына в последнее время, когда он приезжал на выходные домой. Слава был задумчив, часто отвечал невпопад, раздражался безо всякого повода. Она-то считала, что причиной всему его первая юношеская любовь.

— И знаете что? — продолжал незнакомец. — Сумма растет. Понятие «счетчик» еще никто не отменял. Я уже сказал вам, что он занимал у очень серьезных людей.

— Серьезных? Если они действительно серьезные, зачем же тогда связались с мальчишкой, восемнадцатилетним студентом, у которого и денег-то никогда не водилось? — раздраженно проговорила женщина.

— Давайте не будем лицемерить, Светлана Сергеевна. Вы возмущаетесь, потому что он проиграл. А если бы выиграл и купил себе на эти деньги, скажем, компьютер, какой-нибудь крутой мобильник, приоделся да и нам что-нибудь подкинул — вы бы запели совсем по-другому!

— Где же я могу взять такие деньги? — растерянно пробормотала она. — Я сама сейчас без работы, у нас на комбинате половина людей в неоплачиваемых отпусках…

— Это, как говорится, ваши проблемы. Я — действительно друг Славы, поэтому и звоню вам. Хочу предупредить: если он не отдаст деньги, убивать его эти люди не будут. Они просто силой посадят его на иглу — помните, как Садальского в фильме «Палач»? А когда он станет наркоманом, за дозу заставят выполнять любые свои поручения и таким образом отрабатывать свой долг — до последнего цента. Вам это надо, Светлана Сергеевна? Так что думайте. У вас ведь двухкомнатная квартира? Обменяете, к примеру, на однокомнатную с доплатой. Расплатитесь с ними — глядишь, еще и останется.

«Друг Славы!» Сволочь, шантажист!»

— Я не могу ни продать, ни обменять эту квартиру, у меня нет на нее никаких прав. Она записана на бывшего мужа. Да, он оставил ее мне, но юридически ничего не оформлено, все только на словах. Он даже не выписан. К тому же он сейчас в Казахстане, на заработках.

— Жаль, конечно, — мягко произнес мужчина. — Ну что ж, тогда ищите другие варианты.

«Скоты! Тоже мне, нашли объект шантажа — сорокалетнюю безработную женщину без сбережений, без перспектив, без богатого любовника. Что же это за бандиты нынче пошли?!»

Ей захотелось громко и грязно обругать своего невидимого собеседника, но она понимала, что усугублять ситуацию не стоит.

— Сколько… сколько у меня времени?

— Вот это, Светлана Сергеевна, уже деловой разговор, — похвалил мужчина, похоже, позабыв о том, что он — «друг» ее сына. — У вас… э… три недели. Ровно двадцать один день. А через две я вам перезвоню, поинтересуюсь, как идет, так сказать, сбор средств, ну и сообщу окончательную сумму. Не думаю, что она превысит три с половиной тысячи.

— Но вы же только что сказали, что это три тысячи двести? — пробормотала она.

— Верно, Светлана Сергеевна, — согласился ее собеседник. — На сегодняшний день, вернее, ночь, — он хихикнул, — это три тысячи двести. Но у деловых людей существует понятие «утраченная прибыль». Деньги, не полученные вовремя, не могут быть вложены в какой-то очередной бизнес и, следовательно, не могут принести новую прибыль. Так что поверьте, понятие «счетчик» введено не от хорошей жизни.

Телефонная трубка была неприятно влажной от ее липкого пота. Света переложила ее в другую руку и вытерла ладонь о пододеяльник.

— Ну, всего хорошего. Да, еще вот что, — спохватившись, добавил мужчина. — По-дружески советую: никакой милиции. Помочь они вам не помогут, а вот дополнительные неприятности у вас могут возникнуть. Спокойной ночи, Светлана Сергеевна.

В трубке послышались гудки отбоя.

Саша

— …и на кореша бабу позарился, про нее стал фуфло ей толкать!

Серега Шульгин, мой сосед по «калабуче», сидя на продавленной койке, меланхолично перебирал струны треснутой, перетянутой скотчем гитары. (Название «калабуча», означающее в переводе с фарси «тюремная камера», уж не знаю по каким причинам, намертво приклеилось к домикам, в которых жили спецы на «Юсифии».) Он начинал одну песню — что-нибудь блатное из Круга или Новикова, — допевал ее до середины, бросал и переходил на следующую. Я давно понял, что он знает не более трех-четырех аккордов, но Серега и не отказывался и ссылался на Окуджаву, который знал их примерно столько же. Он называл такую игру «бацать в ля-минорчике». Я уже притерпелся к его пению, философски рассудив, что в жизни бывают неприятности и похуже.

— Слышь, Сашок, у меня день рождения намечается. — Шульгин, наконец, отложил многострадальный инструмент.

— Прими поздравления, — равнодушно отозвался я.

— Приму. Надо только это… горючего купить, хошь не хошь, а проставляться придется.

— Купи.

— Только вот что… — он замялся. — Короче, ты не составишь мне компанию в «Марьяну»?

В большом торговом центре Багдада со странным, вовсе не арабским названием «Марьяна», работавшие на «Юсифии» специалисты традиционно отоваривались еще до начала второй войны. Неподалеку от него находились и винные магазины: алкоголь в Ираке продавался вполне легально, его просто не разрешалось распивать в общественных местах. Вообще-то, в случае крайней необходимости, можно было разжиться и самогоном, который вовсю гнали в поселке, но, вероятно, Шульгин решил отгрохать свой день рождения «как в лучших домах».

Я пожал плечами.

— Шеф разрешит?

— Его беру на себя. Он что, не человек, не поймет? Одного, конечно, вряд ли отпустит, но вдвоем…

— А машина?

— С Филимоновым договорился, — сообщил Сергей. — Во время первой командировки мы с ним в отпуск вместе летели. Он какой-то ковер домой пёр, весом в полтонны, ну а я — только сувениры. Так я ему свой вес отдал. Теперь он мне вроде как обязан.

Мне было все равно: боль от разрыва со Светой не проходила. Я полагал, что смена обстановки поможет мне забыть свое горе, — увы, Света даже на расстоянии в несколько тысяч километров по-прежнему оставалась для меня любимой женщиной. И я вполне сознательно продолжал желать смерти. По ночам вокруг поселка слышались автоматные очереди, когда ближе, когда — дальше, а однажды неподалеку подорвался на мине бронетранспортер коалиционных сил. Но мне было не страшно.

Все индивидуальные выезды в Багдад были строго-настрого запрещены, и я был не очень-то уверен, что Дмитрий Савельевич Самохин, гендиректор «Юсифии», отпустит нас.

Мы отправились к домику шефа, над которым вяло трепыхался на ветру выцветший флаг «Зарубежэнергостроя».

Самохин долго не открывал.

— Во, блин, неудачно пришли, — пробормотал Шульгин, посмотрев на часы. — Уже пять, а он, вроде, еще дрыхнет.

Сиеста, то бишь послеобеденный отдых, была для российских спецов лучшим способом переждать сорокаградусную парилку.

Наконец, за дверью послышались шаги, щелкнула задвижка замка.

— Ну, чё вам? — буркнул Самохин, уставившись на нас заспанными глазами.

— Мы это, хотели попросить, Дмитрий Савельевич… — начал упавшим голосом Серега.

«Не мы, а ты», — мысленно поправил я.

— Зайдите, — бросил шеф.

Убеждать его действительно пришлось долго.

— А если что случится, мне за тебя под суд идти? — кричал он на Шульгина. — У «Энергосервиса» на прошлой неделе средь бела дня сколько спецов постреляли! По дороге на работу! Итальянцев вчера похитили, прямо из отеля! И это тех людей, которые носа никуда не высовывают! А ты ищешь на жопу приключений сам!

Он был прав на все сто: американцы, на свою беду, разворошили в Ираке самый настоящий гадюшник — сунниты взрывали шиитов, шииты стреляли суннитов, «Аль-Каида» активно била войска коалиции и расправлялась со сторонниками нового режима, курды под шумок взялись то ли самоопределяться, то ли вообще отделяться, короче, от происходящего в стране и у самого опытного политолога вполне могла «поехать крыша».

— Ты что, пятницы дождаться не можешь, когда все поедут — как положено, под охраной?

— Так Дмитрий Савельевич, у меня же день рождения как раз в пятницу! — в отчаянии воскликнул Шульгин. — Тогда уже поздно будет!

— А раньше ты об этом подумать не мог? Нет-нет, Сергей, никаких одиночных выездов…

— Так я не один, — Серега кивком головы указал на меня. — Я с ним. Он и английский знает.

Насчет моего английского Шульгин, конечно, загнул, но я промолчал.

— Там же всю дорогу американские патрули контролируют! — продолжал он.

— Хрена с два они что контролируют, порядка в стране навести не могут, — пробурчал гендиректор, но по тону слышалось, что он уже готов сдаться. — На чем ехать хочешь?

— Я с главным инженером договорился, — с готовностью сообщил Шульгин. — Он мне свой джип даст.

Гендиректор долго молчал. Потом вздохнул.

— Ну, ладно. Черт с вами. Только никому не говорите: дурной пример заразителен. Разреши одному — завтра другой просить начнет, потом третий. По-быстрому смотайтесь в «Марьяну», никуда больше не заезжайте, вернетесь — доложите. Даю вам два часа времени.

— Спасибо, Дмитрий Савельевич, — поблагодарил Сергей и поспешно потянул меня за рукав, вероятно, опасаясь, что начальник может и передумать.

В половине шестого мы отправились в Багдад. Жара немного спала, и дышать стало легче.

— Посмотри, что там у Фили из музыки есть, — попросил Серега, закуривая.

Я открыл бардачок, вытащил несколько поцарапанных коробок с дисками.

— Сердючка, Агутин, Цыганова, «Лесоповал»… — начал перечислять я.

— Во, давай «Лесоповал».

Я сунул диск в щель проигрывателя, и салон наполнился блатными ритмами. Но дослушать его до конца нам не удалось…

Вам приходилось когда-нибудь видеть, как падает подбитый вертолет?

Может быть — если вы были на чеченской войне или, скажем, в Афгане. Я не был ни там, ни там, и подобное зрелище было мне в новинку.

Мы проехали километров тридцать, когда это случилось. Я не заметил, как летела к цели ракета, выпущенная из редкого пыльного кустарника, который рос вдоль шоссе, — только услышал сухой хлопок, и из голубого брюха летевшего на небольшой высоте вертолета, украшенного буквами UN[1], повалили клубы грязного дыма. Лопасти еще некоторое время вращались, замедляя движение, потом остановились, напоминая раскинутые руки. Мне показалось, что на какой-то миг машина застыла в воздухе неподвижно, словно раздумывая, как бы помягче приземлиться и не покалечить своих пассажиров, потом рухнула на поле метрах в пятидесяти от дороги. Послышался скрежет металла и звонкий раскатистый удар, как если бы о землю стукнулась большая кастрюля, наполненная железяками.

Шульгин, сбросивший до этого скорость, вновь переключил передачу.

— Сейчас рванет!

— Но там же люди! Может, кто-то живой! — закричал я.

Сергей смерил меня злым взглядом.

— Ты чё, Александр Матросов, в натуре? Какой там, на хрен, живой?! В самую середку попало! Дуем отсюда!

— Подожди, тебе говорят!

Он неохотно затормозил. Я распахнул дверцу, выскочил из джипа, сбежал по насыпи и бросился к вертолету, зачерпывая носками кроссовок рыжую землю. Мне и в голову не пришло, что тот или те, кто стрелял из кустов, никуда не испарились, а так и остались в засаде и наблюдают за происходящим.

Вертолетчик с окровавленным лицом лежал метрах в пяти от машины, выброшенный ударом о землю. Его шлем был расколот пополам, а синий комбинезон истерзан осколками разорвавшейся ракеты. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он мертв.

Из лежавшей на боку машины послышался слабый стон. В две секунды преодолев оставшееся расстояние, я сунул голову внутрь горящего вертолета и увидел молодого парня, сгорбившегося в неестественной позе на пассажирском сиденье. Кроме него в салоне находился еще один человек. Одежда на нем тлела, но он не шевелился. Из его разорванной шеи толчками вытекала кровь, словно кто-то небольшими порциями выталкивал ее насосом.

Парень снова застонал. Мне пришла в голову запоздалая мысль, что если баки вертолета полны горючего, машина действительно может взорваться в любой момент. Впрочем, нет, еще не запоздалая — в противном случае я не рассказывал бы вам сейчас все это. Я подхватил парня под руки и потащил из кабины. В его рту, полуоткрытом и вялом, пузырилась и капала мне на рубашку кровавая слюна, глаза закатились.

Надо было как можно быстрее уходить от вертолета. Медленно пятясь, я шаг за шагом удалялся от опасного места, волоча парня под мышки. В нем было килограммов восемьдесят веса. Его голова бессильно моталась из стороны в сторону, ноги в армейских ботинках чертили по земле две кривые борозды.

Как назло, поблизости не оказалось ни одного из автомобилей коалиционных войск. По шоссе проезжали лишь редкие арабские машины; чуть-чуть притормозив, они затем вновь прибавляли скорость и уносились прочь от места трагедии. Шульгин стоял у джипа, наблюдая за происходящим, но помогать, похоже, не собирался.

— Сергей, так твою мать! — заорал я. — Что ты стоишь как пень?!

Он крикнул что-то, вытянул руку и указал на кусты. Я заметил голову человека, замотанную пестрым арабским платком. Последним, что я увидел, был ствол автомата, направленный в мою сторону.

Автоматная очередь и взрыв раздались одновременно. Разлетавшихся по воздуху обломков вертолета я уже не увидел.

Света

Этот звонок разделил ее жизнь на до и после. В жизни до был Виктор и был Славка. Правда, сын поступил на журфак и стал приезжать домой довольно редко. И хотя она скучала по нему, зато теперь могла отдавать всю себя — и в прямом, и в переносном смысле — Виктору, который часто оставался ночевать у нее. Со звонком вымогателя началась жизнь после: с неотступной мучительной тревогой за сына.

Проведя бессонную ночь и едва дождавшись утра, она позвонила Виктору.

— Света! А я сам только что хотел звонить тебе, да боялся разбудить, — услышала она его радостный голос. — Как насчет сегодняшнего вечера? Я заеду, ага?

— Подожди, Витя. У меня неприятности.

— Что такое?

— Мне нужны деньги. Довольно большие.

— Насколько большие, Света?

— Около трех с половиной тысяч долларов.

Виктор присвистнул.

— Ух ты! А что случилось?

— Ну… долго объяснять. Просто срочно нужны деньги. Ты мне поможешь?

В трубке воцарилось молчание.

— Ты мне поможешь?

— Как, Света? У меня нет таких денег.

— Ты же недавно купил машину.

— И ты хочешь, чтоб я ее продал?! Ну, знаешь!.. — с некоторым раздражением произнес Виктор, потом, стараясь придать своему голосу более мягкие интонации, продолжил: — Света, ты же знаешь, как я к тебе отношусь, как я тебя люблю, но машина, это… понимаешь, я копил на нее несколько лет. Я не бизнесмен, деньгами не ворочаю, я простой инженер, которому и зарплату-то часто задерживают. Потом алименты — мне их выплачивать еще четыре года. Ты пойми, Света…

— Я понимаю, — ровным голосом произнесла она и положила трубку.

Она прошла в гостиную, взяла лист бумаги и ручку. Надо спокойно, очень спокойно рассмотреть все варианты. Времени мало — но все же оно пока есть.

Итак, Виктор. Не чужой человек. Позвонить ему еще раз, чуть позже? Господи, как же это унизительно, что-то объяснять, упрашивать — но жизнь сына дороже самолюбия. Если Виктор действительно любит ее, если она что-то значит для него — он не может бросить ее, оставить вот так, один на один с бедой.

Она записала: «Дорофеев В.». Поставила рядом вопросительный знак.

Потом Сергей, бывший муж. Если бы она рассказала ему все, как есть, он не остался бы равнодушным к судьбе сына. Другое дело, что денег у него не водилось даже когда они были женаты: друзья, компании на стороне, женщины — и ей в один прекрасный день надоело все это. Муж не очень переживал развод, года три назад завербовался в какую-то шарашкину контору, уехал в Казахстан на строительство то ли газо- то ли нефтепровода и с тех пор не подавал признаков жизни. Вряд ли его можно было отыскать в ближайшее время. Алиментов он не платил, оставив взамен этого квартиру — кооператив был построен на деньги его родителей.

Она все равно записала: «Тихонович С.» — может, родители Сергея знают, как с ним связаться?

Теперь мать. Нет, это исключено. Та сама-то еле сводит концы с концами да еще помогает парализованной сестре.

Дальше. Николай. Правда, встречались они недолго, но расстались вполне нормально, без обид, и он до сих пор иногда звонит ей. Это были ни к чему не обязывающие отношения. Николай и не скрывал, что ему нужна разрядка, небольшое романтическое приключение. Любовником он оказался средненьким, но она ни словом, ни жестом никогда не показала ему этого. Как говорится, главное, чтоб человек был хороший. А он водил в кафе, иногда в ресторан и денег не жалел. Вот деньги сейчас для нее — главное. Большие, маленькие — любые.

Она записала «Ходкевич Н.».

Да, раз уж речь зашла о любовниках, был еще Вадим, как его, э?.. фамилия вылетела из головы. Нестеров? Нестеренко? Нестерук? Какой-то командировочный из Питера. Они встречались недели полторы. Потом он уехал, не оставив никаких координатов. Она не могла не запомнить его: он был первым — с ним она изменила Сергею, когда была еще замужем. И чего она его вспомнила? Не поедет же она искать его в Питер!

Кто дальше? Саша Лемешонок. Совсем недавно он приглашал ее в Чехию или в Болгарию. Значит, какие-то деньги у него есть. Сначала у них была любовь. Вроде бы. Но потом она охладела к нему. Почему? Да черт его знает. Конечно, он встретился, когда ей было так плохо и одиноко, но… Если бы потом не появился Виктор, может быть, их отношения и продолжались, а так… Сашка — резкий, колючий, насмешливый, мужику далеко за сорок, а одевается, как хиппарь-переросток, слушает какие-то древние записи «Роллинг стоунз» и этого, как его?.. Пресли. Виктор — аккуратный, вежливый и пахнет от него всегда приятным мужским лосьоном. С Сашкой трудно разговаривать, какой-то он перпендикулярный, нервный, а Виктор слова грубого не скажет, во всем с ней соглашается. Правда, в постели Сашка… Тьфу ты, о чем она только думает!

Кто еще? Подруги? Ну, это не серьезно: ни у одной никогда не водилось денег, а Наташка до сих пор двадцать баксов отдать не может: занимала месяца три назад на какую-то косметику — и с концами. Даже не звонит.

Она все-таки записала фамилию Наташки. Двадцать долларов все-таки лучше, чем ничего.

Итак, с кого начать?

Позвонить сначала Лемешонку? Она со всеми своими любовниками старалась расставаться по-дружески и даже сохранять какие-то отношения, но Сашка во время их последней встречи в кафе сказал, что вежливой дружбы не будет. Но она и не собирается навязываться ему: не хочет — не надо. Разговор будет чисто деловой.

Света прошла в спальню, набрала номер Сашки, который до сих пор помнила наизусть. В трубке долго слышались длинные гудки. Ну, разумеется, он же на работе!

Она нашла в записной книжке номер офиса «Дорпромстроя» на «олимпийке» — дороге, наспех построенной для Московской Олимпиады далекого 80-го года. Трубку подняла какая-то девушка.

— Кого? Инженера Лемешонка? Здесь такого нет.

— Как это нет, девушка? — чуть повысив голос, проговорила Света. — Он там давно работает.

— Я здесь вторую неделю только, — сообщила ее собеседница чуть извиняющимся тоном. — Подождите, сейчас спрошу.

Света услышала на том конце провода приглушенный разговор.

— Уволился Лемешонок.

— Уволился? — удивленно переспросила Света.

Сашка всегда хвастался ей, что работа у него — не бей лежачего, и что вряд ли ему удастся найти что-нибудь лучше.

— Девушка, спросите, пожалуйста, он не говорил, куда пойдет? Ну, где будет искать новую работу?

В трубке вновь послышались неясные голоса, после чего юная секретарша — или кем там она числилась? — коротко ответила:

— Не говорил.

— Хорошо. Спасибо, — и Света повесила трубку.

Может быть, Сашка увидел на определителе своего телефона ее номер и просто не захотел разговаривать с ней? Или действительно устроился на другую работу?

Она решила позвонить вечером еще раз и, если он опять не возьмет трубку, подойти к нему на квартиру и попробовать поговорить лично.

Саша

Строить электростанцию с поэтическим названием «Юсифия» в шестидесяти километрах от Багдада начинал в девяностые годы еще Советский Союз, однако первая война в Персидском заливе заморозила проект на десять долгих лет. Лишь в 2001 году небольшая группа специалистов «Зарубежэнергостроя», или сокращенно ЗЭСа, в числе которых был и мой институтский товарищ Николай Ефремов, вернулась в Ирак, чтобы продолжить начатое — и основательно разграбленное за прошедшие годы.

Но очевидно некий злой рок преследовал эту стройку: не прошло и полутора лет, как над Ираком начали сгущаться тучи новой войны. «Юсифия» была заморожена во второй раз. Около двух месяцев шли активные боевые действия. Многочисленные российские и прочие зарубежные организации, имевшие проекты в Ираке, терпеливо ждали, теряя миллионы долларов. Очень быстро вялое сопротивление иракской армии было подавлено американцами и их союзниками.

Но едва президент Буш объявил на борту авианосца «Авраам Линкольн» об окончании военных действий, как в стране началась другая война — партизанская. Поначалу она носила характер разрозненных террористических актов, типа одиночных убийств из-за угла солдат коалиционных войск или подрыва нашпигованных взрывчаткой легковушек, потом приобрела черты вполне организованного сопротивления. Тем не менее, некоторые российские компании начали вновь засылать в Ирак своих специалистов, вероятно, полагая, что сопротивление носит временный характер и скоро американцы наведут порядок. Пока же повстанцы стреляли и похищали всех без разбора — болгар и турок, японцев и пакистанцев, корейцев и русских, — так что ехать в этот гадюшник мог лишь человек, по каким-то причинам возненавидевший жизнь.

Историю злополучной станции мне рассказал Ефремов, вместе с остальными эвакуированный из Ирака весной 2003 года. За два дня до моего решающего разговора со Светой он позвонил мне и заявил, что возвращается на «Юсифию».

— Хочешь со мной? — спросил он.

— Колька, ты что — самоубийца? — ответил я вопросом на вопрос. — Ты вообще телевизор-то смотришь?

— Война окончилась, русских в Ираке не трогают: мы ведь не посылали туда свои войска во время войны, — уверенно заявил мой бывший однокурсник. — И сейчас там наших военных нет. Я звонил в ЗЭС, они сказали, что все налаживается. Туда, кстати, недавно ездило ихнее руководство. Поселок, ну, где мы жили, местные жители немного распотрошили, а так все нормально, саму станцию американцы даже не бомбили. Так что готовится первая группа для отправки. Вылет через две недели. Они спешат, свели формальности до минимума. Что скажешь?

— Я никуда не поеду! — отрезал я.

«До войны бы еще куда ни шло, — подумал я тогда. — А сейчас…»

Но до войны случился мой большой роман со Светой, и «Юсифия», равно как и все остальные стройки в развивающихся странах, была мне исключительно до лампочки: мне вполне хватало двухсот пятидесяти баксов, которые я получал от «Дорпромстроя», работая на реконструкции старой «олимпийки» Я жил тогда своей любовью — как ни высокопарно это звучит. Кто же мог предполагать, что у нас со Светой — вернее, у нее со мной — все окончится так внезапно?

На четвертый день моего затворничества я позвонил Ефремову и заявил, что согласен.

— Ты же сказал, что никуда не поедешь?

— Передумал, значит.

— Ну, не знаю. За эту неделю они уже могли найти кого-то, — заметил Николай. — Я же тебе говорил, что они спешат. Я дам тебе их телефон, звони в отдел кадров. Представься, скажи, кто ты и что, где работал. В случае чего сошлись на меня. Скажи, вместе учились. Паспорт у тебя в порядке? В смысле, разрешительный штамп на выезд за границу есть?

— Есть, — со вздохом проговорил я, потому что поставил этот штамп совсем недавно, планируя пригласить Свету провести отпуск вместе со мной где-нибудь в не очень далеком и не слишком дорогом зарубежье.

— Записывай, — он продиктовал телефон «Зарубежэнергостроя».

Пять минут спустя я набирал номер отдела кадров московской компании. А еще через пять уже копался в бумагах, отыскивая свою анкету, чтобы отправить ее по факсу.

Утром следующего дня мне сообщили, что моя кандидатура вполне устраивает руководство ЗЭС.

Самое смешное, что сам Ефремов так и не поехал: за три дня до вылета он сломал ногу, и ему пришлось задержаться на неопределенное время.

Уволиться с прежнего места работы за один день невозможно. Если только не поставить кому надо бутылку. И не какую-нибудь, а литровую. И не чего-нибудь, а греческого коньяка «Метакса». Именно с помощью этого универсального средства я и решил в «Дорпромстрое» все вопросы. Начальник отдела кадров, Владимир Григорьевич Янушко, тут же простил мне четыре дня прогулов и шлепнул круглую печать под стандартной надписью «Уволен по собственному желанию».

Потом я заехал к бывшей жене, проживавшей после развода на противоположном конце города в доме своих умерших родителей, и, оставив ей триста долларов, попросил присматривать за квартирой и оплачивать коммунальные услуги. Сын Денис уехал в Америку на три месяца по молодежной программе «Отдыхай, путешествуй, работай», да так и остался там; как я подозревал, на не совсем легальном положении. Я решил, что напишу ему из Ирака — если там будет электронная почта.

Свете я звонить не стал.

Света

Прошел ровно день.

Три любовника, бывший муж, подруга… Список оказался коротковатым, к тому же один из пятерых «кандидатов» находился в дальнем зарубежье, другой — в так называемом ближнем, хотя до Казахстана наверняка не меньше, чем до Ирака.

Она позвонила всем.

Родители бывшего мужа сообщили, что Сергей жив-здоров, хотя здоров ее бывший супруг был с некоторыми оговорками: он подхватил какую-то кишечную инфекцию и уже несколько недель лежал в больнице в Астане. Деньги? Нет, он ни разу не присылал им никаких денег, наоборот, говорил, что жизнь там очень дорогая. Его телефона они не знали, он всегда звонил сам. Они поинтересовались, как там Славка, и Света соврала, что стипендии он не получает и вынужден подрабатывать в ущерб учебе: она знала, что старики очень любят внука. В результате бывший тесть, пообещал завтра же выслать энную сумму.

Ходкевич, выслушав ее просьбу, предложил пятьдесят долларов. Чтобы не пугать его, она не стала упоминать о трех тысячах — просто сказала, что нужна довольно приличная сумма.

— Отдашь, когда будут, — великодушно разрешил он, заехав к ней в обед.

Наташке она выдвинула ультиматум: или та возвращает двадцать баксов в течение недели, или они больше не подруги. Та извинилась и сказала, что отдаст послезавтра.

Виктор, которому она позвонила вторично, вздохнув, пообещал ей сотню, не преминув заметить, что эту сумму он отложил на «зимнюю резину».

— Я приеду сегодня? — спросил он, но ей было не до любви.

Итак, первый день принес ей сто семьдесят долларов, плюс некую сумму от родителей Сергея в белорусских рублях, которая явно не могла превышать тридцати — сорока баксов. Света знала, что больше ждать помощи неоткуда.

Из своих сбережений у нее было что-то около двухсот долларов. Но из них надо платить за квартиру, свет, телефон. Ладно, квартира подождет: у них в кооперативе кое-кто по полгода не платит. Свет — тоже. Вот телефон сразу отключат, а ей он сейчас ой как нужен! Поэтому за него придется рассчитаться. Значит, останется долларов сто восемьдесят. С теми — около четырехсот. Где взять еще три тысячи?

Продать что-либо из мебели она не могла: кому нужно такое старье? Видик давно сломался, да никто и не купил бы, все на «ди-ви-ди» переходят. Фамильного серебра или картин великих художников прошлого в доме не водилось, антикварных книг тоже.

Саша

Главных героев не убивают. Их ранят, причем легко — в мякоть руки или ноги, не задев костей или жизненно важных органов. Пуля проходит в нескольких миллиметрах от их сердца, и они скоро поправляются. Но это в кино.

Вот я тоже являюсь главным героем, но меня почему-то покалечило порядком. Хороший все-таки автомат придумал этот Калашников! Кучность стрельбы — лучше не бывает. Как я потом узнал, одна пуля раздробила мне кисть левой руки. Другая продырявила желудок. Третья — легкое. Четвертая зацепила что-то там еще. Ну, прямо целый букет. Другое дело, что если самоубийство после разрыва со Светой и входило в мои планы, то продолжение жизни инвалидом — точно нет.

Около недели я пролежал в коме. В те первые несколько дней никто не дал бы за мою жизнь и ломаного гроша, точнее, филса[2]. Но, как я думаю, такое запредельное состояние было не самым плохим вариантом моего существования: во-первых, ничего не болело, во-вторых, я ни о чем не думал и ничего не помнил. Потом мне стало немного лучше, и понимание того, кто я такой и как попал в Ирак, вернулось. Вместе с воспоминаниями о Свете и болью — физической и душевной. Так что когда мне стало лучше, мне на самом деле стало хуже — такой вот парадокс.

Постепенно ко мне начали пускать посетителей. Первыми были гендиректор «Юсифии» Дмитрий Савельевич Самохин и главный инженер Филимонов — тот самый, что одолжил нам с Шульгиным свой джип. Перед их приходом медсестра придала мне более-менее сидячее, точнее, полулежачее положение, подперев меня со спины подушкой.

Они принесли мне апельсинов, бананов, печенья и еще чего-то, но дежурный врач-араб тут же отобрал все продукты и на ломаном английском языке объяснил, что с такими ранениями требуется особая диета.

Посмотрев на меня, Самохин горестно покачал головой, но сказал вовсе не то, что положено говорить при первой встрече с тяжело больным или раненым:

— Ну что, доездились, б…?

Несомненно, то же самое он не раз говорил и Шульгину. Что ж, он был прав — доездились. И его, конечно, подставили, говнюки: утаить инцидент такого масштаба от руководства ЗЭСа и посольских было вряд ли возможно.

— Извините, Дмитрий Савельевич, — с трудом шевеля потрескавшимися губами, проговорил я. — Так получилось.

— Как получилось — вижу, — с досадой бросил он. — Ладно. Как хоть себя чувствуешь?

Чувствовал я себя плохо.

— Все… болит. Как я попал сюда?

Они, усевшись возле кровати на стульях, которые принесла медсестра, стали рассказывать.

Шульгин, увидев, как меня подстрелили, бросился на выручку, рискуя сам получить очередь в спину. Но тот араб почему-то больше не стрелял. Может, понял, что после взрыва вертолета ему пора рвать когти с места преступления, пока на шум не примчались американцы или кто-то из их союзников.

Сергей по очереди доволок до джипа меня, потом парня из вертолета. Выжимая из машины все, что только можно было выжать, доехал до ближайшего американского патруля и кое-как объяснил, что случилось. Впрочем, вид двух окровавленных тел говорил сам за себя, правда, потом оказалось, что кровь на парне была в основном моя. Американцы вызвали по рации санитарную машину, и нас повезли в ближайший госпиталь.

Как выяснилось позднее, тот парень отделался лишь сотрясением мозга, несколькими выбитыми зубами и ушибами, а потому покинул госпиталь буквально через несколько дней.

— Значит, это Серега Шульгин спас меня?

— Выходит, что так. Кстати, он передает тебе привет, — Самохин встал. — Ну, нам пора, Саша. Поправляйся. Сейчас решается вопрос о том, чтобы отправить тебя в Москву. Когда, конечно, это позволит твое состояние. А здесь тебе еще предстоит операция — насколько мы поняли из объяснений доктора. Так что держись.

Самохин и Филимонов по очереди пожали мою вялую руку и вышли из палаты.

Эх, Сергей! Какой кайф ты мне сломал, вмешавшись не вовремя! Ведь сказал же кто-то про упоение «бездны мрачной на краю»! А я стоял на краю бездны — и черный зрачок автоматного ствола призывно подмигивал мне. Я бы погиб героем, как Чапаев или тот же Александр Матросов, и, может быть, моим именем назвали бы какой-нибудь убогий переулочек на родине. А сейчас — я превратился в беспомощного жалкого калеку.

«Впрочем, — криво усмехнулся я, вспоминая тот последний миг, — не я ли обматерил тогда Шульгина, не я ли крикнул ему: «Что ты стоишь как пень?!»

Света

Прошло три дня.

В субботу вечером приехал сын. Днем она купила фарш, сделала котлеты — только для него, потому что теперь надо было экономить, как никогда.

Слава осунулся, был мрачен и молчалив. Под его глазами появились синие круги. Он даже не включил свой плеер, который боялся брать в общагу и который всегда слушал дома. Когда он, приняв душ, выходил в майке из ванной, Света со страхом бросила взгляд на его руки: вдруг те, кто ей звонил, уже посадили его на иглу?

Сын молча сел за стол. Обычно, приезжая домой, он набрасывался на еду как волк. Сегодня же равнодушно тыкал вилкой в котлету, погруженный в свои мысли. Она догадывалась — в какие.

Она все не могла заставить себя приступить к разговору, бесцельно открывая и закрывая дверцу посудного шкафчика, переставляя в нем тарелки и блюдца.

С чего начать? Знает ли он, что они звонили ей?

Наконец, глядя в напряженно приподнятые плечи сына, она спросила:

— Слава, как учеба?

— Что учеба? — буркнул он, продолжая ковырять котлету. — Учеба как учеба.

— А… вообще — ну, как дела?

— Нормально.

— Слава, нам надо поговорить, — решилась она. — Серьезно.

Его коротко стриженный затылок дрогнул. Сын повернулся и смерил мать тяжелым, угрюмо-враждебным взглядом. Словно перед ним стоял совершенно чужой, неприятный ему человек. Процедил:

— Ну, говори. Что там у тебя?

— У тебя. Мне звонили они.

Он вздрогнул, как от удара. Прекратил жевать.

— Кто — они?

— Перестань, Слава. Почему ты не рассказал, что залез в долги?

— Почему? Почему? Ты что — дура? Сама не понимаешь? — его голос сорвался на визгливый крик.

Такой грубости она от него еще не слышала. Никогда.

— Что толку рассказывать? У тебя нет таких денег! Откуда у тебя такие деньги?! Тебя саму вышвырнули с комбината в неоплачиваемый отпуск, забыла?! Даже если бы и нет — откуда ты взяла бы три с лишним тысячи баксов?

Он со злостью бросил вилку, и она со звоном упала на пол.

— Сынок, — она мягко коснулась его плеча, чувствуя подступивший к горлу комок. — Надо что-то делать… Может, обратиться в милицию? Есть же у них этот УБЭП или УБОП — как его там? Вон по телевизору показывают…

— Забудь. Если еще хочешь видеть меня живым…

Она похолодела.

— Кто они? Кто эти люди?

— А ты сама не догадываешься?

— Догадываюсь, — глухо проговорила она.

— Чего тогда спрашиваешь! — раздраженно произнес он. Отодвинул тарелку и уже более спокойным тоном продолжил: — Короче, я пошел с приятелем в зал игральных автоматов. Проиграл немного, захотелось отыграть хотя бы свое… Тут подходит один мужик. У меня, говорит, сын студентом был, как ты. Разбился на машине. Ты, мол, мне его напоминаешь. Предложил в долг. Выиграешь, говорит, отдашь. Дал пятьдесят долларов. Я поменял, стал играть. Выиграл немного, потом еще — короче, свое вернул и еще осталось. Отдал ему долг… Хотел уже уходить. Он говорит: а вдруг сегодня твой день? Если что, ты не бойся, я еще одолжу, парень ты порядочный. Я и подумал — а вдруг и правда мой день? Что, так не бывает, что ли? Взял у него сотню… Витька, ну, приятель мой, не будь дурак, слинял. А я остался. Ну и пошло-поехало… Я теперь думаю, что они многих лохов типа меня так разводят, — он помолчал. — Наркотиками, наверное, тоже торгуют: подходил ко мне однажды после лекций один из ихних, дерганый такой, глаза стеклянные.

— И он тебе… предлагал наркотики? — со страхом спросила она.

— Не, про долг напоминал.

Она облегченно вздохнула. Положила руку ему на плечо.

— Ладно, Слава. Время еще есть. Придумаем что-нибудь.

Как ей самой хотелось бы верить в это!

Сын дернул плечом, встал.

— Я пошел спать.

Она просидела на кухне до двенадцати ночи, продумывая все варианты. Наконец, пришла к выводу, что надо срочно дать объявление в местную газету. Что-нибудь типа «ищу любую высокооплачиваемую работу, можно круглосуточной сиделки…» Кто-то на работе рассказывал, что платил сиделке, которая ухаживала за его парализованной матерью, сто пятьдесят баксов. К примеру, если она нашла бы такую работу и попросила выплатить авансом, за десять месяцев вперед? Есть же у них в городе пожилые, прикованные к постели люди, которым нужен круглосуточный уход? Хотя, конечно, маловероятно, что кто-то вот так запросто даст ей полторы тысячи долларов вперед… Это во-первых. А во-вторых, все равно будет не хватать еще полторы. Но, по крайней мере, может быть, они, получив половину, согласятся немного подождать, отсрочить выплату всей суммы?

Света уронила голову на руки и разрыдалась.

Саша

Итак, моя командировка, похоже, заканчивалась. Я пробыл в Ираке чуть больше двух недель. «Прощай, Багдад…» Заголовок из той газетной статьи о моей несчастливой двоюродной сестре как нельзя лучше подходил к ситуации. Я вспомнил газетный снимок: молодая красивая женщина с большими печальными глазами на скамейке под пальмой, рядом с ней — смуглый, на мой взгляд, ничем не примечательный араб. Что ж, любовь зла…

Странным образом ее судьба как-то повторилась в моей: ее, эту Лену, которую я и видел-то всего пару раз еще когда был школьником, любовь погнала за тридевять земель. Меня — тоже. И тоже в Ирак. Ни в том, ни в другом случае ничем хорошим это не кончилось. А впрочем, чего я ною? Сам нарывался…

Что ожидало меня в будущем? Инвалидная коляска? Или вообще постель, с которой я даже не смогу подниматься? Или все же они сумеют поставить меня на ноги?

Через день после визита гендиректора и главного инженера пришел посетитель, которого я ожидал увидеть меньше всего. Еще точнее — не ожидал увидеть вовсе. Это был тот самый парень, которого я вытащил из вертолета.

— Хай, Алекс! — бодро приветствовал меня он — откуда только разузнал мое имя?

Гостю не доставало традиционной голливудской улыбки, но я догадался, что для последней ему не хватает нескольких зубов, потерянных при падении вертолета. Он был чуть бледен, на скуле красовался большой синяк, левая рука была в гипсе, но в целом выглядел неплохо — раз в десять лучше, чем ваш покорный.

— Ду ю спик инглиш? — осведомился он, пожимая мне руку и присаживаясь.

— Йес, я ду бат херово[3], — ответил я старой институтской шуткой.

Он, конечно, не понял.

— «Хир»… «ове»… уот ду ю мин?[4]

— Да ладно, — я махнул рукой. — Игра слов.

Повернувшись к приоткрытой двери, парень крикнул что-то, и полминуты спустя в палату вошел лысый мужчина лет сорока с еврейской внешностью.

— Здравствуйте, — приветствовал он меня, слегка картавя, как и положено людям его национальности. — А господин э… Шульгин сказал мне, что вы знаете английский. Думал, вы тут сами пообщаетесь, пока я говорю с врачом. Я переводчик. Илья Литвинов. Бывший русский, между прочим. Мои родители эмигрировали в США из Киева в середине семидесятых.

В его речи действительно не слышалось ни малейшего акцента.

Парень быстро и неразборчиво заговорил, и бывший русский, стоя за его спиной, начал переводить:

— Это мистер Джон Хэкетт. Он работает в Ираке с миссией ООН. Гуманитарная помощь местному населению, пострадавшему в результате военных действий, и все такое.

«За это благодарное население сбивает ООНовские вертолеты», — подумал я.

— А его отец — в компьютерном бизнесе. Очень влиятельная фигура. Начинал с самим Биллом Гейтсом. Стивен Хэкетт, может, слышали?

Я не слышал.

— Джон хочет поблагодарить вас за то, что вы спасли ему жизнь.

— Не преувеличивайте.

— Нет, нет, это действительно так, — заверил Литвинов. — Ведь если бы вы не вытащили его из вертолета за пару минут до взрыва, он сейчас не сидел бы перед вами.

— На моем месте так поступил бы каждый советский человек, — сострил я.

Шутка не дошла до переводчика, я понял это по его лицу: слово «советский» было уже основательно позабыто. Переводить ее американцу было тем более бесполезно.

— Между прочим, вы даже попали в интернетовские новости, — сообщил Литвинов, доставая из кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. — Хотите взглянуть? Ах, да, вам же будет трудно читать по-английски, — деликатно заметил он. — Вот, послушайте. «Рейтер. 14 июля. Сегодня во второй половине дня примерно в двадцати пяти километрах к юго-востоку от Багдада неизвестными лицами был сбит вертолет, принадлежащий миссии ООН. На его борту находилось трое сотрудников миссии и пилот».

«Значит, еще одного я не заметил», — отметил я про себя.

— «Двое российских специалистов с тепловой электростанции «Юсифия», проезжавших в районе падения вертолета, поспешили на помощь сотрудникам ООН. Один из русских, господин Лемешоный, сумел вытащить из вертолета сотрудника миссии Джона Хэкетта за несколько минут до взрыва машины и тем самым спас ему жизнь. При этом сам Лемешоный получил тяжелые ранения, поскольку скрывавшиеся неподалеку террористы открыли по нему огонь…» Ну, дальше не так интересно…

— Моя фамилия Лемешонок, а не Лемешоный. А в остальном — весьма польщен. Фото там, случайно, нет?

— Нет.

— Жаль. А то, глядишь, меня и на улицах начали бы узнавать.

— Это хорошо, что вы шутите, — похвалил Литвинов. — Значит, все не так уж плохо…

«Есть ведь и юмор висельника, — мысленно возразил ему я. — Пли его разновидность — юмор изрешеченного автоматными очередями индивида».

— Если хотите, я оставлю вам эту распечатку, — предложил переводчик. — На память.

— Оставьте, — равнодушно кивнул я.

Еще несколько минут разговор шел ни о чем, потом они стали прощаться.

— Врач сказал, вам скоро предстоит операция, — заметил переводчик. — Так вот, мы с Джоном желаем, чтобы она прошла успешно и вы как можно скорее… — тут он слегка запнулся.

Я готов был биться об заклад, что он собирался сказать «встали на ноги». Однако в последний миг мудрый и дипломатичный еврей Илья Литвинов почему-то заменил это на более расплывчатое «поправились».

Мне это показалось нехорошим знаком.

— Да, желаем, чтобы вы как можно скорее поправились.

Джон что-то негромко произнес, и Литвинов спохватился:

— Может быть, вам надо что-нибудь? Есть какие-то просьбы? Передать что-то кому-то в Союзе… э, в России? Мистер Хэкетт, я имею в виду отца Джона, часто бывает там по делам. Мы могли бы связаться с ним…

«Мистер Хэкетт не сможет вернуть мне любимую женщину. А больше мне ничего не надо».

Я покачал головой.

— Я очень хорошо знаю Хэкетта-старшего, — продолжал переводчик. — Джон — его единственный сын. Если бы вы знали, как они с женой трясутся над ним! Когда Джон объявил, что летит в Ирак с гуманитарной миссией, — это был целый скандал планетарного масштаба! Но ни запретить ему, ни отговорить его от этой поездки они не смогли. Думаю, отцу уже доложили о случившемся, теперь он, наверное, с ума там сходит! — Литвинов помолчал. — Вы все-таки подумайте, не нужно ли вам чего. Поверьте, господин Хэкетт умеет быть благодарным.

Как оказалось, это были не просто слова. Но тогда я не знал об этом.

Света

На следующий день она дала в одну из местных газет срочное объявление: «Ищу любую в/о работу на полный день, включая выходные. Можно сиделкой, няней».

Через два дня газета вышла, и Света стала ждать звонков.

Звонков не было — ни в этот день, ни на следующий.

Она догадалась пойти в читальный зал и посмотреть подшивки за прошлые месяцы. Ей сразу стало все ясно: объявлений типа «ищу работу сиделки» было довольно много — и ни в одном из них не было упоминания о том, что работа должна быть «в/о». Люди искали хотя бы какую-то.

Прошла неделя. Еще через неделю они будут звонить. Что ей сказать им? Что за неделю она ни на доллар не смогла продвинуться далее жалких четырехсот баксов?

Еще раз позвонить Виктору? Он — единственный, кто мог бы дать ей деньги. Объяснить все, как есть? Неужели он не поймет, что ее сын в беде?

Понять-то поймет — но все равно вряд ли расстанется со своей машиной. И вообще продать ее за такой короткий срок невозможно — разве что по бросовой цене или на запчасти. Он никогда на это не пойдет. Он рассудительный, трезвый, спокойный — посоветует, скорее всего, обратиться в милицию.

Она набрала его номер.

— Света? — она не услышала в его голосе особой радости.

— Виктор, послушай…

Она рассказала ему все. Полминуты он молчал, обдумывая услышанное. Потом проговорил:

— Знаешь, Света, не мудри. Обратись в милицию…

Саша

Потом действительно была сложная и многочасовая операция под общим наркозом, после которого я отходил долго и мучительно — блевал на серый пододеяльник. Результатов ее мне не сообщили, но ухаживающая за мной сестра-арабка в ответ на мой вопросительный взгляд неизменно улыбалась и с профессиональным оптимизмом говорила «о'кей». Не исключено, что это было единственное английское слово, которое она знала.

Я потерял счет времени, дни и ночи слились в один бесконечный черно-белый коридор, которым я шел — куда? Снова и снова я спрашивал себя: чего ты добился, поехав в Ирак? Искал смерти — а нашел несколько тяжелых ранений, из которых самым неприятным казалось мне почему-то самое легкое — в кисть руки: я понимал, что даже после того, как раздробленные кости срастутся, я уже вряд ли смогу взять хоть один аккорд на гитаре.

Но, видимо, операция и вправду прошла неплохо, потому что вскоре мне стало намного лучше, и черно-белый коридор окончился: меня стали готовить к отправке в Россию — вместе с несколькими другими пациентами российского и украинского происхождения, раненными в ходе непрерывных операций иракских повстанцев. В двадцатых числах августа нас отправили спецрейсом в Москву.

Последним, что я увидел на иракской земле, было ослепительно-синее безоблачное небо, которое я созерцал из-под бинтов одним глазом, пока санитары несли меня на носилках к эмчеэсовскому самолету.

Столица встретила нас моросящим дождем — и полудюжиной телерепортеров, не нашедших в мертвый летний сезон более достойных новостей. «Вам бы туда, ребята, вот тогда ваши репортажи вышли бы и правда незабываемыми!» — с сарказмом подумал я. Одному из журналюг удалось как-то прорваться прямо на взлетную полосу, и я, скосив глаз, видел, как он мечется с диктофоном между ожидавшими раненых санитарными машинами. Меньше всего мне хотелось появиться на голубом экране кого-нибудь из своих знакомых в таком жалком виде, и я мысленно взмолился, чтобы этот вурдалак телеэфира обошел меня своим вниманием: для таких чем страшнее изуродован пациент, тем выигрышнее картинка. К счастью, он нашел себе другую жертву.

Знаете, что поразило меня больше всего, когда я очутился в московской больнице? Палата! Огромная, светлая, с высоким потолком, с голубыми шторами на окне. Нет, до сих пор я сам не испытывал на себе прелести родной медицины, но срабатывал стереотип не раз виденного по телевизору: койки, выставленные прямо в коридор, палаты с втиснутыми в них десятками больных, мятые одеяла, страждущие глаза пациентов.

А здесь я оказался один в большом помещении, рассчитанном не более чем на двоих — судя по пустой, аккуратно застеленной кровати у противоположной стены. В углу палаты на тумбочке возвышался внушительных размеров телевизор «Самсунг», на столике у большого окна стояла ваза с цветами. На тумбочке рядом с моей кроватью лежали пачка свежих российских газет и телевизионный пульт. На стене над кроватью висел телефонный аппарат.

— Это частная клиника? — спросил я у доктора, появившегося часов в девять утра в сопровождении медсестры.

— Я бы не сказал, — неопределенно ответил тот.

— Тогда что же?

— НИИ хирургии и травматологии.

— А почему отдельная палата?

— Вы против? — насмешливо поинтересовался он.

… В тот день мне сменили постельное белье, повесили чистое полотенце, провели в палате внеочередную влажную уборку.

— Не иначе, моим здоровьем решил поинтересоваться Путин? — шутливо спросил я у сестры.

Девушка лишь загадочно улыбнулась.

Но российский президент почему-то не приехал. Зато около двенадцати часов дня в палату вошел седовласый господин лет шестидесяти в безукоризненном сером костюме. Он поразительно напоминал состарившегося Джона Хэкетта, и я сразу понял, что это его отец. За ним в комнату вошел молодой мужчина.

Хэкетт чуть поддернул брюки и опустился на стул, услужливо подвинутый его сопровождающим к моей койке. Не сел, а именно опустился — настолько веско и внушительно выглядело это простое действие. Прокашлялся, что-то тихо сказал.

— Господин Стивен Хэкетт занимается компьютерным бизнесом. Возможно, слышали — «Эс-Эйч электроникс»? — перевел молодой мужчина и пояснил: — Я — Берт Хиггинс, личный секретарь и переводчик господина Хэкетта.

— Очень приятно. Александр Лемешонок.

— Джон передает вам привет. Он сейчас у матери в Балтиморе.

— Спасибо, — поблагодарил я и почему-то подумал: «Интересно, вставил ли он себе зубы?»

Какое-то время Хэкетт молчал, видимо, собираясь с мыслями.

— Вы спасли моего единственного сына, — проговорил он наконец.

«Ну что ж, раз они все об этом говорят, так оно, видно, и есть», — решил я. Теперь я начал догадываться, кому обязан такой роскошной палатой.

— Знаете, у нас долго не было детей, — продолжал гость. — К каким только специалистам ни обращались я и моя супруга! Ничего не помогало. С ней все в порядке, со мной тоже — а детей нет! Потом вдруг — раз, в один прекрасный день, она обнаруживает, что забеременела! Когда ей было уже тридцать пять, представляете? Поневоле поверишь в Господа Бога!

Он вдруг виновато улыбнулся.

— Простите, мне следовало сначала спросить о том, как вы себя чувствуете…

Чтобы не огорчать его, я заверил, что мне значительно лучше. Господин Хэкетт удовлетворенно кивнул.

— Я говорил с врачами. Вам придется полежать еще некоторое время. Я так понял, вы не из Москвы?

— Не только не из Москвы, но даже не из России, — сообщил я. — Из Белоруссии — если вы, конечно, слышали о нашей республике.

Он кивнул.

— Слышал. От Джорджа Сороса. Ему приходилось бывать в вашей республике.

— Это который миллионер, что ли?

Хэкетт снисходительно усмехнулся.

— Он бы, наверное, обиделся, если бы услышал, как вы его обозвали. Миллиардер.

«Сорос! Во, блин, с какими людьми водит дружбу Хэкетт-старший! И какого черта понесло его сына в этот Ирак?! Может, его тоже бросила любимая женщина?»

— Знаете, мистер Алекс, — словно догадавшись, о чем я думаю, вновь заговорил Стивен. — Это, наверное, у Джона мои гены. В шестьдесят седьмом я сбежал из дому, поселился в колонии хиппи в Сан-Франциско. Наркотики, музыка, свободная любовь… и так полтора года. Наверное, я так и умер бы там где-нибудь от передозировки, как многие мои приятели. Меня вытащил отец, разыскал на Хейт-Эшбери — это, знаете, район, где впервые поселились «дети-цветы»[5]. Как видите, история повторяется: тогда чуть не погиб я, сейчас — мой сын. Эх, скольких проблем можно было бы избежать в этой жизни, если бы только дети слушались своих родителей! — вздохнул он.

Я тут же вспомнил свой последний разговор с матерью. Право слово, ей нашлось бы о чем поговорить с господином Хэкеттом.

— Мне трудно выразить словами, как я благодарен вам. Если бы что случилось, не знаю, как я — мы с супругой… — его глаза подозрительно заблестели, но он совладал с собой и через минуту продолжил:

— Я знаю, что у вас, русских, есть поговорка: «Из «спасибо» э… пальто не сошьешь» (очевидно, когда-то Берт или кто-то другой неправильно перевел шефу слово «шуба», и тот козырял ей теперь в слегка модифицированном виде). Но кроме «спасибо» вы получите еще кое-что. Только давайте дождемся, пока ваше состояние станет еще более стабильным.

Он помолчал.

— Как вам здесь?

— Нормально. Спасибо.

Мой гость поднялся.

— Ну, не буду больше утомлять вас, господин э… Лемо… Леми…

— Лемешонок. Можно Александр. Или просто Алекс.

— Хорошо, Алекс. Рад был познакомиться. Я еще зайду.

Он пожал мне руку, кивнул и вышел.

Света

Со времени разговора с неизвестными вымогателями она со страхом ждала нового звонка, с трудом подавляя в себе желание вообще отключить телефон. Но здравый смысл подсказывал ей, что это приведет лишь к обострению отношений с ними, к тому же она должна быть в курсе их планов.

Они позвонили ровно через две недели. И снова в полночь.

— Светлана Сергеевна? Здравствуйте, это опять я. Простите, что опять так поздно. Надеюсь, узнали? — послышался тот же вкрадчивый ненавистный голос. — Ну как вы?

— Послушайте, как вас там, «друг Славы», давайте сразу к делу, — с трудом сдерживаясь, проговорила она. — Вас ведь интересует не как я, а как ваши деньги!

— Ну, где-то так, Светлана Сергеевна. Так как наши деньги?

— Я собрала уже половину суммы, — соврала Света. Скажи она, что за две недели ей удалось наскрести всего четыреста, — кто знает, как бы стал реагировать этот тип? — Полторы тысячи. Но за оставшуюся неделю я вряд ли смогу собрать еще столько же. Дайте мне хотя бы месяц.

— Нет, — голос ее собеседника потерял вкрадчивые нотки. — Мы же с вами договорились: три недели и ни дня больше! И, позволю заметить, что полторы тысячи — не половина суммы, несколько меньше.

Как ей не хотелось унижаться перед этой сволочью, боже мой! Но на карту была поставлена жизнь Славы, жизнь ее единственного сына!

— Ну пожалуйста, — ее голос дрогнул, — дайте еще хоть несколько лишних дней. Ну, давайте, я сама отработаю, сделаю все, что хотите…

Мужчина хихикнул.

— Эх, Светлана Сергеевна. Простите меня, но в вашем возрасте уже невозможно заниматься тем, за что быстро и безболезненно можно получить кучу баксов. Вам ведь уже за сорок, если не ошибаюсь? Ну, вот, а все туда же — «отработаю»! Ладно, только из уважения к вам: срок заканчивается через неделю, но мы добавим к нему три дополнительных дня. Итого: через десять дней вся сумма должна быть готова, после чего я сообщу вам, как ее передать. Три тысячи пятьсот долларов. Ясно?

— Ясно, — пролепетала женщина.

Всего три лишних дня! Они же ничего не дают! Но десять дней все же лучше, чем семь.

— Всего хорошего, Светлана Сергеевна. Кстати, каждый день вижу Славу, когда он идет в университет. Хороший у вас парень…

Света побледнела от злости. Если бы этот сукин сын оказался сейчас рядом, она бы бросилась на него и зубами вцепилась бы ему в глотку!

Но она даже не знала, откуда он звонит.

Саша

Через двенадцать дней две медсестры, Нина и Люда, вкатили в палату инвалидную коляску, вынули мое беспомощное тело из кровати и усадили в это чудо техники, сверкающее хромированными деталями. Мои худые ноги в пижамных брюках болтались, как две лианы. Девушки придали мне наиболее удобную с их точки зрения позу, потом Нина пояснила:

— Саша, все управление здесь, в правом подлокотнике. Эта кнопка — поехали, красная — стоп, вот переключение скоростей, повороты — налево, направо. Задний ход. Можно регулировать наклон спинки, высоту подлокотников. Мотор электрический. Коляска американская, наши попроще. Подарок господина Стивена.

Ах, вот на что он намекал, когда говорил, что я получу «еще кое-что»! Черт его побери, этого жадюгу: мог бы и «тойоту» подарить — с управлением для инвалидов!

Люда сказала:

— Вы научитесь садиться в нее и сами, со временем. У нас был похожий пациент, парализованный э… частично парализованный. У него это получалось очень даже неплохо. Получится и у вас.

Во время первого урока «вождения» я врезался в стену, не успев затормозить, и едва не выпал из кресла, один раз наехал резиновым колесом на ногу зазевавшейся Нины, но потом все пошло лучше.

Теперь у меня появилось хоть какое-то развлечение. Я гонял по просторной палате, лавировал между кроватью и тумбочкой с телевизором, иногда выезжал даже в коридор. Я часто подъезжал к окну и с высоты седьмого этажа смотрел на оживленную московскую улицу, на спешащих людей — с горечью сознавая, что теперь мне такая жизнь заказана навсегда. Медсестры шутливо называли меня «Шумахером» и предлагали поучаствовать в гонках на первенство больницы.

Меня еще пичкали какими-то лекарствами, делали уколы, возили на томографию, но я чувствовал: период интенсивного лечения закончился.

Состоявшийся в конце третьей недели разговор с лечащим врачом подтвердил это.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, Саша, мы должны щадить пациентов, но вопрос все равно встанет — рано или поздно, — говорил доктор Сергеев, стоя возле моей кровати и рассматривая рентгеновские снимки, которые ему подала Нина.

Это был высокий крепкого сложения мужчина лет тридцати пяти, красивый какой-то очень киноэкранной красотой: густые волосы, длинные ресницы, правильный нос, тонкие чувственные губы. Будь я женщиной, я бы влюбился в него, честное слово. Но сейчас он говорил неприятные вещи.

— Вы находитесь здесь уже три недели. Я не вижу в вашем состоянии никаких улучшений. Хотя и ухудшений — тоже. Оно стабилизировалось. Теперь вашей жизни ничего не угрожает, другое дело, что… — он замялся. — Могу я быть откровенным с вами?

— Валяйте, — произнес я.

Может быть, внешне я выглядел спокойным и даже равнодушным, но внутри весь напрягся — как новичок-парашютист перед первым прыжком: когда задают такой вопрос — жди какой-нибудь гадости.

— Вы останетесь парализованным еще какое-то время. Какое — неизвестно. Это могут быть месяцы, могут 1 годы. Пуля повредила позвоночник, задела, как принято говорить, жизненно важные центры. Ситуация достаточно неприятная, но не безнадежная. Хотя бы потому, что вы парализованы частично. Руки работают — и то ладно. Ну, здесь надо бы сказать: остальное зависит от Господа Бога, но я неверующий.

Сергеев помолчал, собираясь приступить ко второй части разговора, как оказалось, столь же неприятной, как и первая.

— Мы не можем держать вас здесь бесконечно, все, зависящее от нас, мы сделали. Хорошо, что у вас нашелся, как это принято сейчас говорить, спонсор, Стивен Хэкетт. Это правда, что вы спасли его сына в Ираке?

— Говорят…

— Тогда понятно, — доктор кивнул. — На днях господин Хэкетт опять говорил со мной о вас. Так вот, он готов оплачивать ваше пребывание здесь еще хоть год, хоть два. Но оно не будет иметь смысла: в ближайшее время улучшения в вашем состоянии не произойдет — заявляю это вполне авторитетно. Значит — надо научиться жить с этим. Как говорят англичане, «Уот кант би кьюэд, маст би индьюэд» — чего нельзя вылечить, надо вытерпеть. С другой стороны, смена окружения, домашняя обстановка могут в какой-то мере способствовать… ну, не даром же говорится, что дома и стены помогают?

Я молчал. Что здесь было говорить? Он прав. Не в смысле домашней обстановки, потому что вернуться в город, где живет женщина, которую любишь ты и которая больше не любит тебя, — больно, а в смысле того, что лежать в больнице бесконечно — невозможно. Это же не дом престарелых.

— Сам Хэкетт, насколько я знаю, сейчас в Голландии, — продолжал Сергеев. — Но завтра сюда будет звонить его переводчик. — Нам передать ему, что вы готовы вернуться домой?

— Готов.

— Вам… у вас там есть кто-то, кто сможет обеспечить вам уход? Ну, присматривать за вами… все такое?

— Найдем, — равнодушно произнес я.

— Хорошо, — кивнул доктор и обратился к медсестре: — Нина, тогда начинайте готовить документы на выписку.

Девушка кивнула.

Сергеев ушел, а у меня возникло множество вопросов.

Света

Взять кредит в банке? Так, мол, я так: для выплаты рэкетирам срочно потребовались большие деньги, три тысячи баксов. Но ведь там не идиоты сидят, им справка с места работы нужна. И что она им предъявит, когда ее чертов комбинат простаивает уже бог знает сколько месяцев без какой-либо перспективы?! Поручитель? Даже смешно: какой ненормальный согласится поручиться за безработную?

Тут ей пришла в голову еще одна мысль.

Когда она листала подшивки газет, то обратила внимание на объявления типа: «Возьму деньги под процент…» Их было немного, но все-таки они были. А если кто-то брал деньги — значит, кто-то давал?

«Не попытаться ли и мне дать такое объявление? — подумала она. — Я пообещаю любой процент, который только с меня потребуют. Главное, найти нужную сумму и спасти Славу, а когда придет время выплачивать долг — пусть хоть режут ее на части! Да, пожалуй, стоит попробовать».

Света вновь отправилась в редакцию и заполнила бланк объявления.

«Срочно возьму крупную сумму в у.е. под процент».

Подумала и добавила к «проценту» слово «высокий»: «Срочно возьму крупную сумму в у.е. под высокий процент».

Еще минус два дня от отведенного ей срока — и объявление появилось в газете.

Она стала ждать звонки. Их не было — ни в первый день, ни во второй.

На третий позвонил какой-то мужчина.

— Я по объявлению. О какой сумме идет речь?

— Три тысячи долларов.

— Три тысячи долларов? — переспросил он. — Простите за беспокойство.

Послышались гудки отбоя.

Больше не позвонил никто.

Саша

Господин Хэкетт появился в следующий понедельник. Костюм на нем был другой, коричневый, но столь же безукоризненный, как и тот, первый. Сопровождал его тот же переводчик и секретарь, Берт Хиггинс. Я выключил телевизор, не досмотрев очередную часть бесконечного криминального сериала российского производства.

Стивен дружески улыбнулся, пожал мне руку и сел напротив. На лацкане его пиджака был приколот небольшой круглый значок с мудреным рисунком и надписью «СотрЕх-2003». Перехватив мой взгляд, он пояснил:

— Вчера вернулся с компьютерной выставки в Амстердаме. Подписал с южными корейцами один выгодный контракт, на той неделе полечу в Сеул. Ну, а сейчас к делу, — он прокашлялся. — Алекс, ваше ранение, говоря юридическим языком, повлекло длительную нетрудоспособность. Возможно, вы вообще никогда не сможете больше работать. Сколько вы можете пролежать парализованным, доктора не говорят. Извините, что я так прямо, но мы с вами — мужчины.

Я бесцельно вертел в руках телевизионный пульт, не зная, что сказать.

— Излишне говорить, как мне жаль, — продолжал Хэкетт. — Особенно неприятно, что это произошло из-за моего сына. И вот что я решил — решил давно, но время сказать об этом пришло только сейчас. Я знаю, что ваша компания выплатит вам какую-то компенсацию за это тяжелое ранение. Я также знаю, что эта сумма будет незначительной и никогда не покроет тех физических и моральных травм, которые вы получили. Так вот, со своей стороны я выплачу вам двести тысяч долларов в любой форме, какую вы посчитаете для себя наиболее удобной.

В палате воцарилась тишина.

Как я должен на это реагировать? Прыгать от радости на кровати, лобызать своего благодетеля или заорать на весь этаж?

Я положил пульт на тумбочку. Поправил стопку свежих газет. Смахнул с одеяла какую-то пушинку. Может, со стороны это выглядело как какие-то нервные подергивания, не знаю, но я должен был сделать хоть что-то. Потому что человек не может лежать, как бревно, когда ему сообщают о том, что он станет владельцем двухсот тысяч долларов.

— Не отказывайтесь, я все решил. Если вы не возьмете, я все равно открою счет на ваше имя.

— Я и не отказываюсь, — ответил я, с трудом сдерживая желание задать своему собеседнику один простой вопрос, возникший в моем мозгу, едва лишь Хэкетт объявил о своем решении.

Горький вопрос. Неприятный вопрос.

Что делать с такой кучей денег парализованному инвалиду?!

— Значит, откроем счет на ваше имя? — оживился мой собеседник. — Или вы предпочтете получить эту сумму как-то иначе?

— Я предпочту получить ее наличными.

Вот так, знай наших! Стану я возиться с какими-то там карточками или чеками!

Переводчик и Хэкетт переглянулись. Потом Стивен чуть заметно усмехнулся.

— Я заметил у вас, русских, одну любопытную черту. Вы не доверяете ни чековым книжкам, ни карточкам, ни банкам, ни ценным бумагам. Вот когда деньги у нас лежат в кармане, в портфеле, ну, или в вашем личном сейфе — вы счастливы.

— Национальная особенность, — пояснил я.

— Что ж, вы получите деньги наличными, — пообещал он. — Теперь перейдем к деталям. Поездка в Белоруссию поездом в вашем состоянии исключена. Я оплачу ваш проезд специальным реанимобилем со всем необходимым оборудованием па тот случай, если в дороге случится э… какой-нибудь неприятный инцидент. Вас будет сопровождать один из сотрудников московского филиала моей фирмы и, разумеется, врач.

Он встал.

— Ну что ж, Алекс, нам осталось только согласовать с врачом день выписки.

После того, как господин Хэкетт ушел, я попросил Нину узнать телефонный код Белоруссии и прямо из палаты позвонил Валентине, своей бывшей супруге.

— Саша? Ты откуда, из Ирака? — послышался ее удивленный голос.

— Почти. Слушай, Валя, я возвращаюсь. Меня немного ранили: бандитская пуля, как говорили в одном старом фильме. Поэтому мне будет нужен уход, по крайней мере, на то время, пока я не найду э… как это называется? Сиделка? Да, сиделку. Можно и стоялку — главное, чтобы была рядом.

— Я не смогу за тобой ухаживать, если ты на это намекаешь. У меня работа.

— Валя, это только на пару дней — пока я не найду человека. В магазин там сходить, мусор вынести, приготовить что-то. Ты же знаешь, я кроме жареной картошки ничего не могу соорудить.

— Ну, не знаю… — неуверенно проговорила моя бывшая супруга.

— Это ты пока не знаешь. А как узнаешь, сколько я заплачу тебе за это, так сразу и определишься.

— Ну и сколько?

— Вот это уже деловой разговор, — похвалил я. — Пятьдесят баксов в день.

— Сколько?

— Пятьдесят североамериканских долларов, — раздельно произнес я. — Пойдет?

— Да, — коротко ответила она.

— То-то же. Возьми отпуск за свой счет. Придумай там что-нибудь: любимая бабушка приезжает из Мариуполя или еще что. Короче, подготовь квартиру, купи продуктов, все такое. Я думаю, ты еще не истратила те триста баксов, что я тебе оставлял?

— Нет. Двести тридцать осталось.

— Вот их и трать. Да, вот еще что: посмотри мне какую-нибудь пижаму. Размер мой еще помнишь?

— Сорок шестой.

— В десятку! — похвалил я. — Только это, как говорится, было давно и неправда. Сейчас мне и сорок четвертый будет великоват.

Раньше я никогда не носил пижам — но ведь раньше мне и не приходилось проводить столько времени в постели! Я уже хотел было положить трубку, но вспомнил еще одну немаловажную деталь.

— Да, чуть не забыл: купи удлинитель для телефона, ну, чтобы рядом с кроватью аппарат поставить. Звонить-то мне придется, а я, как человек подстреленный, передвигаюсь с трудом. Пока с трудом, — подумав, добавил я.

— Может, лучше радиотелефон? Или мобильник? — предложила экс-супруга.

А, гулять, так гулять! Имея двести тысяч «зеленых», могу я себе позволить или нет?

— Давай мобильник.

— Только там при регистрации надо паспорт предъявлять, — заметила Валентина.

— Ну, зарегистрируй на свою фамилию, какие проблемы. Как там Денис? Не собирается еще домой?

— Да нет, вроде. Звонил неделю назад. У него все в порядке. Спрашивал о тебе. Сказала, что ты в Ираке.

— Ну а он что?

— Обозвал самоубийцей.

«Так оно и есть», — подумал я.

— Еще твоя мать звонила, — добавила Валентина. Как ни удивительно, со своей бывшей свекровью она сохранила неплохие отношения даже после нашего развода. — Жаловалась, что как уехал — ни слуху, ни духу.

— Ты смотри там — не ляпни ей, ну… насчет моего ранения, — предупредил я.

— Ладно. Когда ты приедешь?

— На днях. Короче, перед выездом я тебе позвоню. Ну, все. Пока.

Я повесил трубку.

Света

Она присела на диван.

Нет, надо отвлечься хоть ненадолго, так можно и свихнуться. Она нащупала пульт телевизора. «Пролистав» без остановки несколько каналов, остановилась на каком-то развлекательном.

Шла передача из мира шоу-бизнеса. Новоявленная «звезда» с четырехдневной небритостью на щеках распиналась о баснословных «бабках», которые приходится выкладывать за раскрутку в эфире своих безусловно талантливых произведений. Цифры минимум раза в три превышали сумму, которая нужна была ей — чтобы спасти сына.

«Бедняга, как же мне тебя жалко!» — со злостью подумала она, глядя на трясущего крашеными кудрями кумира сопливых девчонок. Вот уж действительно: у кого щи жидковаты, а у кого — бриллианты маловаты.

Она переключила канал. На этом шел какой-то боевик. Молодой парень был прикован наручниками к ржавой батарее отопления. Крупным планом — лицо с заклеенным скотчем ртом. Глаза, полные ужаса. Карие, как у Славы.

Нет, видно от этого не сбежать.

Ей захотелось грязно выругаться. Она выключила телевизор. Долго сидела, уставившись в серый экран невидящим взглядом.

Потом встала, подошла к серванту. Вытащила из нижнего ящика спрятанный под старыми журналами мод конверт с деньгами. Еще раз пересчитала.

Четыреста пятнадцать долларов. Это все, что ей удалось собрать.

Теперь оставалось надеяться только на чудо.

И оно произошло.

Когда до окончания срока, определенного вымогателями, оставалось три дня, в ее квартире раздался телефонный звонок.

Саша

Позавтракав в больнице последний раз, я попрощался с доктором Сергеевым, медсестрами Ниной и Людой, Стивеном Хэкеттом и его секретарем-переводчиком Бертом и отправился в Белоруссию.

Утром, за несколько часов до отъезда, в палате произошел следующий разговор.

— Я попросил медсестер и доктора не беспокоить нас некоторое время, — объявил Хэкетт, когда Берт плотно прикрыл дверь. — Вот. Как вы хотели, господин Алекс, — торжественно произнес Стивен и, положив на мою кровать «дипломат», щелкнул замком.

В портфеле, одна к одной, лежали пачки новеньких стодолларовых купюр. Их должно было быть двадцать, но пересчитывать было как-то несолидно: в конце концов, деньги, выражаясь нашей общепринятой лексикой, были халявными.

Как бы угадав мои мысли, Хэкетт произнес:

— Двадцать пачек. В каждой сто купюр по сто долларов. Итого, двести тысяч. Будете пересчитывать, Алекс?

Я укоризненно взглянул на него.

Он понял и сменил тему.

— Замок — кодовый. Выставьте на нем какое-нибудь шестизначное число и запомните его хорошенько. К примеру, число и год рождения вашей прабабушки. Берт покажет как. Теперь еще вот что, — он кашлянул. — О том, что я передаю вам эту сумму, не знает никто — кроме меня и Берта. Я это к тому, что если вы пожелаете декларировать ее налоговым органам — пожалуйста. Если нет, значит, нет. Меня это не касается.

Я пожал плечами.

— Разберемся.

— Ну, тогда все. Машина придет через час. Поездка займет э… примерно… — он вопросительно посмотрел на Хиггинса.

— Десять часов.

— Десять часов. Мне остается пожелать вам счастливого пути и скорейшего выздоровления, Алекс. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня, — его голос чуть дрогнул. — Если у вас когда-то возникнут проблемы, не раздумывая, связывайтесь со мной любым способом: по телефону, электронной почте, факсу, — он вынул из кармана синюю карточку, на которой золотом были отпечатаны его данные, и подал ее мне. — Да, и не забудьте коляску. Она вам еще пригодится. До тех пор, пока вы не встанете на ноги, Алекс, — дипломатично добавил он.

Я сильно сомневался, что в своем двухкомнатной кооперативной квартире площадью двадцать восемь с половиной квадратных метров я смогу ездить на коляске с той же легкостью, что и в просторной палате или больничном коридоре, длинном, как взлетная полоса, но не стал разочаровывать Хэкетта.

Берт показал мне, как выставить код на замке «дипломата», что я и сделал, набрав день, месяц и две последние цифры года рождения сына.

Потом Стивен Хэкетт крепко пожал мне руку. Хиггинс тоже. Они вышли.

Я взял с тумбочки листок бумаги, на котором был записан телефонный код Белоруссии, и стал набирать номер Валентины.

Она подняла трубку с шестого гудка, наверное, еще спала. Я с опозданием сообразил, что время у них, по сравнению с московским, отстает на час.

— Валя, я выезжаю. Буду ориентировочно в десять вечера. Короче, готовность номер один. Цветов и оркестра не надо.

— Ладно, Саша. Все сделаю. Я уже в отпуске. Взяла неделю.

— Хорошо. Ну, до встречи.

В дверях возникла фигура Люды с моими документами на выписку.

Часть вторая

Саша

Валентина встретила меня вежливо.

Вежливо поздоровалась. Вежливо поцеловала. Откуда было взяться иным чувствам: уже четыре года мы жили порознь, и ни я, ни она не испытывали ни малейшего желания начать все сначала.

Было около одиннадцати вечера. Мои сопровождающие помогли мне раздеться и уложили в кровать, застеленную свежим бельем, подкатили к ней коляску, сунули под кровать пластмассовое судно. Врач передал Валентине папку с моими медицинскими документами — рентгеновскими снимками, кардиограммами и прочими бумагами. «Здесь даже есть ваша энцефалограмма», — с непонятной гордостью сказал мне он. Я довольно смутно представлял себе, что это такое, а потому не мог разделить его чувств.

«Дипломат», по моей просьбе, они положили в нижнее отделение серванта. Я решил, что в ближайшее время найду портфелю с несметными сокровищами более надежное место. Перед отъездом из московской больницы я переложил одну пачку купюр в карман куртки — так сказать, на текущие расходы. Когда мы прибыли в Минск, я отсчитал из нее пятьсот долларов и попросил людей Хиггинса обменять их на белорусские деньги. По моим подсчетам, на первое время этого должно было хватить.

Потом они попрощались, поинтересовавшись, как проехать к ближайшей гостинице, не подозревая, что в нашем провинциальном городишке она — единственная. Валентина объяснила им, где находится наш «Горизонт», и мои сопровождающие ушли, пожелав мне на прощанье скорейшего выздоровления.

— Ты прости, но носить тебя так, как они, я не смогу, — с сомнением проговорила супруга, когда мы остались одни.

— Меня носить не надо, — успокоил ее я. — Ты будешь носить судно.

— Поешь что-нибудь? — спросила Валентина.

— Нет, мы поужинали в Минске, — сказал я.

— Чаю?

Я покачал головой.

Валентина придвинула к кровати стул, села.

— Как ты себя чувствуешь?

Ну, положено с вежливым интересом спрашивать о здоровье больного — что тут поделаешь! Тем более, что этот больной собирался платить по пятьдесят «зеленых» в день.

— Хорошо. В смысле, сейчас уже значительно лучше.

— Лучше? А это?.. — она кивком головы указала на коляску.

— Доктора говорят, по-всякому может обернуться. Со временем я, возможно, и смогу обходиться без нее. Но никто не гарантирует. Вовремя ты со мной развелась, — добавил я. — А то пришлось бы сейчас…

Бывшая супруга внимательно посмотрела на меня, и я впервые увидел в ее глазах что-то кроме вежливости. Но что — я определить не смог.

— Давай-ка лучше спать, — я зевнул.

— Хорошо. Сейчас принесу тебе пижаму.

Она поднялась, и как раз в этот момент в дверь позвонили. Валентина вопросительно посмотрела на меня:

— Ты что, звонил из Москвы еще кому-то? Приглашал?

— Нет.

— Тогда кого там принесло? — пробормотала она, направляясь в прихожую.

Может быть… Света? Но я тут же загасил эту сумасшедшую мысль, как гасят каблуком тлеющий окурок сигареты. Откуда она вообще может знать, что я приехал? Или что я уезжал?

В прихожей послышался мужской голос, и в следующую минуту в комнату ввалился не совсем трезвый сосед с первого этажа Толик Пинюта по кличке Пиня. Когда-то он работал водителем городского автобуса, но вот уже года четыре как был уволен за пьянку. Больше Пиню никуда не брали, и он регулярно стрелял на выпивку деньги у знакомых и соседей, не исключая и вашего покорного слугу. В целом это был глуповатый, но безобидный мужик.

— Привет славным иракским труженикам! — проговорил он, приближаясь к кровати и распространяя в воздухе аромат дешевого портвейна. — Эк тебя… разукрасило.

— Спасибо за комплимент, Пиня, — раздраженно проговорил я. — Ты за этим и пришел? И вообще, как ты узнал, что я приехал?

— А из окна увидел, как машина подъехала и тебя… выгружали. Просто зашел поздороваться, по-соседски. Да и сказать тебе кое-что, — он выразительно посмотрел на Валентину, — с глазу на глаз.

Экс-супруга пожала плечами и вышла.

— Ну?

Пиня приблизил ко мне свою небритую малиновую рожу и зашептал, обдавая меня перегаром:

— Ты как уехал, ну, буквально через несколько дней, твоя приходила.

— Валентина, что ли?

— Нет, Санек. Света.

Светлану Пиня знал: скрыть что-либо от соседей многоквартирного дома невозможно, да я не особо и маскировался. Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

— Света? Она не сказала, зачем?

— Нет.

Мое сердце заколотилось, словно у юного влюбленного. Может быть, она хотела вернуться, а я, дурак, поперся в этот чертов Ирак?!

— А что она вообще говорила?

— Тебя спрашивала.

— Зачем?

— Откуда я знаю? — Пиня поскреб щеку пятерней с грязными, довольно длинными ногтями. — Вы же с ней вроде как…

— И что ты ей сказал? — перебил я.

— Сказал, что ты уехал в Ирак. Надолго. И она ушла.

Я едва подавил желание позвонить Свете немедленно. Но время было позднее, а утро, как известно, вечера мудренее.

Пиня помялся и приступил, как я догадался, к основной цели своего визита:

— На бутылку дашь? За информацию.

— Валя! — позвал я.

Экс-супруга возникла на пороге.

— Дай ему на бутылку. Я тебе потом отдам.

Валентина достала кошелек, отсчитала несколько купюр и подала Пине.

— Ну, поправляйся, Санек, — пробормотал он и торопливо ретировался.

— Что он говорил?

— Да так, — я сделал неопределенный жест рукой. — Неси пижаму.

Через минуту она вернулась с темно-синим пижамным комплектом.

— Нравится? Болгарская.

— Пойдет.

— Сам переоденешься или помочь?

— Сам.

— Ну, тогда все. Я в той комнате, — зачем-то сообщила она — неужели считала, что я приглашу ее в свою постель?

— Принеси мне настольную лампу, — попросил я. — И придвинь сюда столик. Я встаю рано. Полежу… почитаю что-нибудь.

Валентина встала. Подвинула небольшой журнальный столик, стоявший у окна.

— Кстати о чтении. Я тут взяла тебе из библиотеки подшивку за третий квартал, завтра у них санитарный день. Можешь с утра начинать потихоньку просматривать. Но к субботе надо вернуть. Кое-кто предлагает услуги сиделок, нянь. Да, вот еще что, — она сходила в прихожую и вернулась со своей сумочкой. — Мобильник я тебе купила. «Нокиа».

Она протянула мне миниатюрный, в пол-ладони телефон серого цвета и буклет.

— Твой номер 801-00-41. Завтра научу пользоваться. Или сам почитай инструкцию, там есть и на русском. Сейчас дам газеты.

Через минуту она положила на столик слегка взлохмаченную подшивку «Нашего вестника», поставила лампу.

— Ну, вроде все? Во сколько будешь завтракать?

— Часов в девять.

Валентина постояла, потом, испытывая некоторую неловкость, спросила:

— А ты на ночь это… короче, по-малому?

— Как пить дать. Доставай, — я указал под кровать.

Она достала судно, подала мне и деликатно вышла из комнаты. Потом мы пожелали друг другу спокойной ночи, и Валентина погасила свет.

Но заснуть я не мог еще долго.

Света

Она взяла трубку.

Номер не определился, вероятно, звонили по мобильному. С того ночного звонка эти самые неопределенные номера стали пугать ее до дрожи в коленках.

— Доброе утро, — раздался мужской голос.

Слава богу, не тот.

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Я по объявлению.

— По какому? — спросила она, гадая, которое из двух — насчет сиделки или о «сумме под проценты» — вызвало интерес ее собеседника.

— А вы что, их пачками даете? Насчет сиделки.

— Да, я готова оказывать услуги сиделки. Круглосуточно, — она хотела добавить «за высокую плату», но не решилась. Потенциальный заказчик мог повесить трубку.

— Включая выходные?

— Включая выходные.

— Э… а когда же вы тогда отдыхать будете?

— Вы меня простите, — с некоторым раздражением проговорила она, — но это к делу не относится. Кто у вас? В смысле — за кем надо будет ухаживать?

— За мной, — вкрадчиво произнес ее собеседник.

«Кажется, какой-то сексуально озабоченный тип, — подумала она. — Боже ты мой, неужели и здесь надо было писать: «Интим не предлагать»?!»

— Вы инвалид?

— Стопроцентный. Лежачий. Беспомощный. Короче, классический.

Этот голос вдруг показался ей смутно знакомым. Гм… кто же это мог быть? Может, решил подшутить кто-то с работы? Точнее, с бывшей работы: вряд ли комбинат вообще сможет когда-то вновь начать функционировать. Но там у них в цеху работали одни женщины. Разве что кто из наладчиков? — но она их и по фамилиям-то не знала…

— И в чем будут заключаться мои обязанности? — поинтересовалась она.

— О, да у вас, похоже, опыта никакого. Вы никогда не работали сиделкой прежде?

Света обругала себя за свой дурацкий вопрос и торопливо проговорила:

— Почему? У меня большой опыт. Просто… просто это зависит… у каждого по-разному…

— Ладно. Значит так: магазины, завтрак, обед, ужин, стирка, уборка. Короче, все по полной программе.

Она хотела спросить об оплате, но решила оттянуть самый ответственный и щекотливый момент.

— Где вы живете?

Он назвал адрес — и трубка дрогнула в ее руке.

Саша

Проснувшись, я опять подавил импульс позвонить Свете немедленно. Вдруг она еще спит?

Моя бывшая тоже еще не поднялась: из спальни не доносилось ни звука.

Я по-быстрому ознакомился по инструкции с основными функциями мобильника. Потом уложил на одеяло газетную подшивку и стал просматривать рубрику «Услуги» с самых старых номеров. Пролистав несколько газет, я наткнулся на первое подходящее объявление: «Ищу любую в/о работу на полный или неполный день, включая выходные. Можно сиделкой, няней». Далее шел номер телефона.

Ее номер.

Однако…

Похоже, родина не скупилась на сюрпризы: вчера меня ошарашил своим сообщением Пиня, сегодня…

Хотя могло случиться, что оба связаны между собой. Я взглянул на дату и ощутил легкий укол разочарования: Светлана дала объявление примерно в те же дни, что заходила ко мне. А это значило, что, возможно, она просто хотела попросить денег.

Ладно, не будем спешить с выводами. Сначала надо все выяснить.

Я положил подшивку на стол и взял мобильник. Я помнил этот номер наизусть. Я столько раз звонил по нему. Я столько раз ощущал в груди радостное щекотание, когда слышал ее голос. В тот последний день я поклялся себе никогда больше не звонить ей, потому что не может быть дружбы с человеком, которого ты любил, это будет не дружба — фальшь, лицемерие.

Но вчера я услышал рассказ Пини о ее визите. Это давало какую-то надежду, правда, после того, как я обнаружил ее объявление, мои шансы уменьшились. Но совсем-то они не исчезли?

И еще мне ужасно захотелось услышать ее голос. Теперь у меня для этого есть предлог: я искал сиделку!

Чисто деловой звонок. Ищу сиделку.

Я набрал номер, и…

Когда я назвал адрес, она поняла, кто звонит.

— Ты? Уже приехал?

Как будто не было долгих недель одиночества, отчаяния, безысходности. Как будто мы снова договаривались о свидании. Как будто…

Вот именно, что как будто.

«Нет, — сказал я. — Не надо обманывать себя. Она ищет работу. Ты — сиделку. Ничего больше. Просто так совпало».

— Я не приехал. Меня привезли.

— Почему привезли? Что случилось?

— Меня ранили.

Света помолчала. Она должна была выразить сочувствие. Ну, так принято, сами знаете. Все-таки совсем не чужим я был для нее — когда-то. А теперь вообще являлся потенциальным работодателем.

Поэтому она искала какие-то слова.

— Да, конечно, Саша… э, неприятно. И сильно ранили?

— Не очень. Терпеть можно, — заверил я.

— Так тебе нужна сиделка?

— Да.

— Сколько будешь платить?

— Деловой подход, — насмешливо произнес я. — Договоримся. Ну, скажем, десятку в день. Или пятнадцать.

— Долларов?

— Нет, монгольских тугриков! Ну, конечно, баксов!

— А… — она поколебалась, потом выпалила: — А ты можешь выплатить авансом? Скажем — за три месяца вперед? Или даже за шесть?

— Ого! А если я помру через неделю? Или, наоборот, встану на ноги, и сиделка мне больше не понадобится? А?

Света долго молчала. Потом нерешительно кашлянула.

— Саша, мне очень нужны деньги. Очень.

— Это я уже понял по объявлению. Тебя что, сократили?

— Нет, у нас все сейчас в отпусках. Неоплачиваемых. Так что деньги…

— Ну, деньги, они всем нужны. И чем, кто в оплачиваемых отпусках, и тем, кто в неоплачиваемых. И остальным тоже.

— У тебя же, наверное, после Ирака…

— О да, у меня после Ирака масса чего есть. Это ты точно подметила.

Я почувствовал, как меня охватывает раздражение. После Ирака у меня вместо ног два пожарных шланга, которые подгибаются, едва я касаюсь ими пола и пробую хотя бы постоять. После Ирака у меня между этих шлангов висит какой-то вялый лоскуток, который, как у ребенка, годится лишь на то, чтобы пописать. После Ирака…

— А Витек? — зло бросил я. Просто не сдержался — вы уже поняли, почему. — Что ж ты не возьмешь у Витька?

— У Виктора? Он… у него нет. Он инженер, купил недавно машину…

— Что ты говоришь! Машину! Какое счастье! Теперь, небось, катаетесь вместе?

— Саша, мне не до шуток! Мне нужны деньги.

— Много?

— Три тысячи сто восемьдесят пять долларов.

— Ни больше, ни меньше? Как это ты точно подсчитала! Тоже хочешь покупать машину? Будете гонять с ним наперегонки? — меня уже понесло. — Ралли «Париж-Дакар»?

И тут она заплакала. Я никогда не мог видеть, как плачут женщины. Слышать, оказывается, тоже. А это была женщина, которую я любил. До сих пор любил. Пусть даже по вине которой я пребывал сейчас в таком незавидном положении. И я почувствовал себя последней сволочью. У нее, по-видимому, какие-то крупные неприятности, а я…

— Прости, Света. Приезжай, потолкуем. Адрес не забыла?

— Нет. Когда?

— А сейчас и приезжай, — проговорил я, чувствуя, как взволнованно начинает биться мое сердце.

Давным-давно, когда она тоже любила меня, я приглашал ее к себе, зная, что впереди нас ждет бессонная, полная страсти ночь. С влажными от пота мятыми простынями, сброшенными на пол подушками, торопливым жарким дыханием, сбивчивым шепотом. Мне было сорок пять с небольшим. Казалось, все уже познано, пройдено, прочитано, испытано, и я считал, что в жизни больше ничего не будет. Но появилась Света. И я помолодел — на целых двадцать лет. Или на двадцать пять — кто вычислит? А потом появился Витек. И моя помолодевшая было душа ссутулилась — даже больше, чем тело.

Я нажал кнопку, отключая мобильник.

— С кем это ты? — поинтересовалась появившаяся на пороге Валентина.

Она была в голубом халате, волосы распущены, на пухлой щеке — след от подушки. Эту женщину я тоже когда-то любил. Но — в другой жизни.

— Первая кандидатка, — ответил я, положив телефон на столик. — Скоро приедет.

— Матери-то звонить будешь? — поинтересовалась бывшая супруга.

Я чуть было не сказал: «Конечно», но вовремя спохватился — вдруг мать начнет просить меня заехать к ней? А то, глядишь, попытается приехать сама? И что она увидит?!

— Не сейчас, — уклончиво ответил я. — И вообще, если что, запомни: для нее я еще не вернулся. Сама понимаешь, в таком виде…

Она кивнула.

— Можно завтракать, — заметил я.

— Ой, еще не готово! — воскликнула Валентина и отправилась на кухню.

Через минуту она загремела посудой.

Я отсчитал из пачки тридцать две сотенные, переложил их в карман пижамной куртки. Потом уставился в потолок. Тот самый. Только мысли были теперь совсем другие.

Света

Она нажала кнопку звонка.

Обитая коричневым дерматином дверь открылась, и на пороге появилась женщина примерно ее возраста в голубом халате. Вопросительно посмотрела на Светлану.

— Здравствуйте. Я… э… мне позвонили. Я давала объявление…

— Проходите, — кивнула женщина. — Сюда. Обувь не снимайте.

Света прошла в так хорошо знакомую ей комнату. На кровати, той самой, где они часто занимались любовью, лежал Саша Лемешонок. Он был худ, бледен до какой-то странного оттенка зеленоватости, зарос седой щетиной, костлявые руки, похожие на птичьи лапы, были сложены на груди, как у покойника. Кисть левой была изуродована и покрыта белыми кривыми шрамами. Света лишь надеялась, что выражение ее лица ничем не выдало потрясения, которое она испытала.

— Здравствуйте, — проговорила она.

— Здравствуйте, — ответил он, принимая правила игры. В присутствии этой женщины в халате они — незнакомы. — Присаживайтесь.

Света села на стул.

— Валентина, ты сходи в магазин или еще чего там, — проговорил Саша. — Пока я поговорю. И дверь прикрой, пожалуйста.

Женщина пожала плечами и вышла, закрыв за собой дверь.

— Сестра?

— Бывшая жена.

Они помолчали. Лемешонок не сводил с нее глаз. Влюбленных глаз, она это видела. Все таких же, как тогда в кафе. А она не чувствовала к нему ничего, кроме жалости.

— Как ты? — спросила она.

— Великолепно, Света. Пожалуй, смогу даже работать скелетом на уроках анатомии в школе.

«Наверное, он приготовил эту шутку заранее», — подумала она. Выдавила из себя подобие улыбки.

— Ну, раз шутишь, значит, все не так плохо.

Некоторое время оба молчали. Ни он, ни она не знали, с чего начать. Кто бы мог подумать, что снова они встретятся при таких обстоятельствах?

Наконец Лемешонок прервал неловкую паузу.

— Света, я тогда по голосу понял, что у тебя какие-то неприятности…

Она колебалась. Рассказать ему? Не начнет ли он снова ехидничать, вспоминать Виктора, острить насчет его машины? Нет, он же извинился. И вообще — ради спасения сына все средства хороши.

Она начала рассказывать. Временами ее голос дрожал. Саша, чуть повернувшись на бок и опираясь на локоть правой руки, слушал, не перебивая.

— Я дам тебе эту сумму. Мне всегда нравился твой Славка, — проговорил он, когда она закончила рассказ. — Хороший парень. Ты, говоришь, осталось три дня?

— Уже даже меньше, — ответила она, чувствуя, как ее охватывает радостное волнение, и еще не до конца веря, что все может разрешиться благополучно. Неужели конец всему этому кошмару? Неужели она, наконец, сможет спать спокойно? Неужели на лицо се издерганного Славки вернется по-юношески беззаботное выражение?

— Но сначала ты ответишь на один вопрос.

Она знала — на какой. Вернее, догадывалась.

И угадала.

— Ты все еще с ним? С Витьком? — медленно проговорил он, стараясь не встречаться с ней взглядом.

«Как она должна ответить? Если скажет, что да — вдруг он психанет и заявит, что никаких денег не даст? А если он вообще поставит условие: вернуться к нему? Что ж, она даже не станет раздумывать. Сын — дороже».

Саша догадался, о чем она думала.

— Говори честно. Не бойся, я дам тебе денег — в любом случае.

В последнее время, особенно после ее звонков с просьбой о помощи, результатом которых явились с трудом выделенные им полторы сотни долларов, она чувствовала, что Виктор как-то отстранился, что ли, от нее. И в его взгляде появилось выражение некой затаенной настороженности — словно она сама была одним из вымогателей, а не их жертвой. И она впервые задала себе вопрос: а любит ли он ее так, как она его? Или она просто не хочет признаваться себе в том, что теперь их связывает только постель? И уже одно то, что такой вопрос возник, говорило: что-то у них пошло не так. Но… сказать сейчас Лемешонку об этом она не могла, потому что боялась: он расценит это как свой шанс и начнет звать ее к себе, а она — она не сможет полюбить его снова. Тем более теперь, когда он… Зачем давать ему напрасную надежду?

И она, не глядя на него, тихо проговорила:

— Да, я по-прежнему с ним.

Саша вздохнул. Его глаза потухли.

— Ну что ж… ладно, Света. А я — я по-прежнему люблю тебя. Уехал в Ирак, чтобы… забыть — не получилось. Хорошо, — уже другим тоном продолжал он, — эту сумму ты получишь в счет работы. Скажем, я плачу тебе двадцать долларов в день. Делим три тысячи сто восемьдесят долларов на двадцать — и получаем… — он прикинул в уме, сколько это может составить, и выдал результат: — Около ста шестидесяти дней. Так что придется тебе переквалифицироваться в профессиональные сиделки.

Он помолчал и добавил:

— При любом раскладе — умру я или выздоровею — деньги останутся у тебя. В первом случае там, надо полагать, они мне не понадобятся, а во втором… ну, будут считаться премией за твой ударный труд. Так что ничего возвращать тебе не придется.

Сашка полез в карман пижамы и достал оттуда пачку новеньких стодолларовых купюр. Протянул ей.

— Тридцать две. То есть три тысячи двести долларов.

— Но… Саша, а как же ты?

— Перебьюсь как-нибудь, — скромно ответил он.

Она уронила голову на ладони и заплакала — громко, навзрыд. Этот человек, который все еще любил ее, спасал ее сына и, может, отдавая такую внушительную сумму, надеялся, что и она… Но Света знала наверняка, что никогда уже не сможет почувствовать к нему что-то большее, чем просто благодарность.

— Перестань плакать. Бери баксы и иди. Договаривайся с этими уродами, как передать деньги. Когда все уладишь, приезжай и начинай работать. Короче, созвонимся. Запиши номер мобильника. А пока со мной побудет Валентина.

Она вытерла слезы. Встала, наклонилась над кроватью, поцеловала его в небритую щеку.

— Спасибо, Саша.

Саша

— Ну что? Договорились или будешь искать другую кандидатуру? — спросила Валентина, вернувшись из магазина.

— Нет, не буду, — ответил я, все еще чувствуя на щеке тепло губ Светы. — Хорошая женщина.

— И когда же она приступит? — с тайной тревогой поинтересовалась моя экс-супруга.

Я прекрасно понимал Валентину: она очень рассчитывала на мои пятьдесят баксов в день, и чем дольше она задержалась бы в моей квартире, тем больше я бы, так сказать, «отстегнул» ей.

— Не волнуйся. Сейчас у нее какие-то там проблемы, так что она начнет только дней через пять. Минимум. За эти пять дней, как мы и договаривались, ты получишь двести пятьдесят баксов. В своей библиотеке ты будешь работать за такую сумму месяца два.

Валентина не смогла сдержать вздох облегчения.

— Поешь что-нибудь? — даже предложила она от избытка чувств.

В пору нашей семейной жизни она часто уходила к подругам, просиживая там по много часов, а я, как кот по помойке, лазил по холодильнику, выуживая оттуда то кусок колбасы, то оставшиеся с позавчера котлеты. Вот если бы я мог платить ей по пятьдесят «зеленых» в день тогда…

— Давай, — согласился я.

Бывшая супруга ушла на кухню сооружать второй завтрак. Как в лучших домах.

А я стал думать о Свете. Я собирался купить, или даже уже купил, ее время. По двадцать баксов в сутки. Теперь с моими капиталами я — теоретически — мог держать ее возле себя и год, и два, и даже десять. Я, наверное, мог купить даже ее тело — но не любовь. Это была бы механическая кукла. Надувная женщина. Которая, послушно отпахивая «смену» у Лемешонка, все равно думала бы о нем — о своем Витьке. Так, наверное, токарь, механически бездумно выточив на заводе сколько там нужно по плану деталей, включает свои чувства лишь тогда, когда возвращается к семье, детям, телевизору, бокалу с пивом или заветной поллитре.

Вас это устраивало бы? Вот и меня тоже.

Видеть каждый день женщину, которую любишь и которая не любит тебя, а лишь выполняет свои обязанности, — больно. Не видеть ее, но постоянно думать о ней, особенно теперь, когда ты вернулся в свой город и знаешь, что она где-то рядом, — тоже больно. Какая боль сильнее? Время покажет. Проведем над самим собой эксперимент. Если станет невмоготу, я просто уволю ее, даже не заставляя отработать эти три тысячи долларов. Могу себе позволить, ведь я теперь Корейко[6], подпольный миллионер. Правда, того не изрешетили очередью из «Калашникова».

Повеселевшая Валентина вошла с двумя тарелками. На одной лежали ломтики мелко нарезанного сыра, на другой — поджаренный хлеб.

— Сейчас принесу кофе, — объявила она и даже улыбнулась.

«Ну вот, много ли женщине нужно для счастья? — подумал я. — Всего пятьдесят баксов в день».

Света

Она подала сыну конверт с долларами.

— Когда… ну, когда все пройдет, позвони мне, — попросила она. — Сразу же, слышишь?

Сын молча кивнул, сунул деньги в карман — и вдруг ткнулся ей лицом в плечо.

— Мама, ты — прости меня, пожалуйста.

Она погладила его по волосам, чувствуя подступающий к горлу комок. Стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорила:

— Иди уже, а то опоздаешь.

До звонка она не находила себе места. Бесцельно бродила по квартире, хватаясь то за одно, то за другое: принималась пылесосить истертый ковер, разбирать накопившееся на балконе барахло, мыть посуду. Но все валилось из рук.

Каждые двадцать — тридцать минут она бросала взгляд на часы: никогда в ее жизни время не тянулось так агонизирующе долго. Вот дизель прошел половину пути до Минска… вот он, наверное, где-то возле Дзержинска… вот, наконец, подходит к столице…

Слава позвонил около двух часов дня. Дрожащей рукой она взяла трубку и опустилась на диван, опасаясь, что ноги подведут ее.

По голосу сына она сразу поняла, что все в порядке. Сначала они назначили ему встречу на вокзале, у касс пригородного сообщения. Там к нему никто не подошел: видно, они проверяли, не привел ли он кого-нибудь. Потом перезвонили и велели идти на почтамт. Слава ждал долго: лишь полчаса спустя подошел тот самый «дерганый», которого сын видел раньше. Слава передал ему конверт. Тот даже не открыл его — видно, вымогатели был уверены, что обмануть их не осмелятся. Сунув деньги в карман и не сказав ни слова, он поспешно ретировался.

Кошмар окончился.

Она расплакалась — на этот раз от радости.

На следующее утро, неплохо выспавшись и более-менее придя в норму, она набрала номер Лемешонка.

— Саша, я готова.

— Хорошо. Сегодня у нас что, понедельник? Понедельник, как известно, день тяжелый. Давай начнем со среды. Послезавтра и приезжай. Надо так понимать, все проблемы улажены?

— Да. Еще раз спасибо.

— На здоровье.

— До свиданья, Саша.

— До среды. Жду тебя в восемь утра. Да, подожди, — спохватился он. — Валентина сделала дубликат ключа от входной двери. Сегодня она заедет к тебе после обеда и отдаст его. Будешь дома?

— Конечно, Саша.

Саша

Наступила среда.

— Ну, спасибо тебе, Валентина, — проговорил я, протягивая бывшей супруге три зеленые бумажки. — Все было очень вкусно.

— Ой, Саша, здесь же… триста, — растерянно сказала она.

— Где-то так, — согласился я.

— Но у меня не будет сдачи.

— Ладно, — я махнул рукой и великодушно объявил: — Премия.

Экс-жена просияла, сунула баксы в сумочку и поцеловала меня. Почти нежно.

— Ты, главное, когда менять будешь, смотри, где курс выше. А то побежишь в первый попавшийся обменник, — стараясь скрыть некоторое смущение от ее поступка, бросил я.

— Не побегу. Звони, если что, — добавила она с надеждой.

Увы, обрадовать ее я ничем не мог: вакансии сиделки в ближайшие полгода не предвиделось, и ей предстояло возвращаться в пыльный и скучный читальный зал центральной городской библиотеки. Но я все равно сказал:

— Само собой.

Когда она ушла, я задумался.

Мы прожили вместе почти пятнадцать лет. Была любовь, были жаркие объятья, страстные поцелуи… Был сын, который сблизил пас еще больше. С какого дня все пошло не так? Почему? С чего вдруг постель перестала быть для Валентины праздником, сделавшись обязанностью типа стирки или кухни, а поцелуи из страстных превратились в обычные? И с какой поры мелкие разногласия, заканчивавшиеся взаимными извинениями и раскаянием, начали становиться затяжными ссорами, сопровождавшимися угрюмым, напряженным молчанием? Откуда взялись упреки в нехватке денег, хотя человек может заработать лишь столько, сколько может?

Я ни разу не смог ответить себе на эти вопросы. Не смог и сейчас.

А через минуту послышался звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

Света

Прошли две недели ее работы сиделкой.

Она исправно ходила в магазин, готовила еду, делала влажную уборку, стирала, обмывала его тело. Сашка жмурился, как кот, когда ее нежные пальцы касались его кожи. Иногда он брал ее руку и целовал пальцы. Но она не чувствовала ничего из того, что испытывала при этих поцелуях прежде.

Кататься на инвалидной коляске по квартире получалось с трудом, она постоянно натыкалась то на стены, то на шкафы или стулья, и в конце концов Саша стал передвигаться на ней без мотора — просто вращая колеса руками. Чаще всего он выезжал на балкон и просматривал газеты или читал. Детективы, фантастика, любовные романы, свежие журналы, которые Света, обменяв очередную сотню, покупала в книжном киоске, проглатывались им с молниеносной быстротой. Своими впечатлениями о прочитанном он, как правило, не делился, только однажды, бросив на стол переводной романчик какой-то англичанки, проговорил: «Вот это о нас с тобой». Просыпался он рано и, приглушив звук телевизора, чтобы не разбудить ее, принимался щелкать пультом, выбирая подходящий канал.

От мысли о прогулках на свежем воздухе пришлось отказаться: лифта в пятиэтажке не было, а снести с четвертого этажа его, даже потерявшего немало веса, она физически не могла. Зато он научился доезжать на своей коляске до туалета, после чего она, подхватывая его под мышки, пересаживала на унитаз. Она деликатно уходила в это время в комнату или на кухню. Вообще он стал ужасно стесняться — тот Сашка, с которым они когда-то с удовольствием ходили голыми по квартире! — но она понимала, что он стесняется не наготы, а своего нынешнего изуродованного шрамами тела, своих бессильных, с исколотыми венами рук, белых и страшно тонких ног.

Слава теперь звонил ей на его номер и сообщал, что у него все в порядке. По тону сына она чувствовала, что это действительно так. Прошедшее можно было забыть как кошмарный сон.

«Он спас моего сына, — часто думала она, глядя в исхудавшее лицо Лемешонка. — Она должна, просто должна отблагодарить его. Как? А как может женщина отблагодарить мужчину иначе, чем любовью? Пусть с ее стороны это будет лишь физическим актом, но, может быть, он не заметит? Вопрос состоял в другом: а что если у него ничего не получится? Что если она лишь заставит его пережить минуты разочарования от собственного бессилия, нет, не разочарования — позора? Это даже хуже, чем плевок в лицо…»

И все же однажды она решилась.

Он рано ложился спать и в начале девятого погасил настольную лампу. Света прошла в ванную, сняла халат, лифчик, трусики и надела прозрачную ночную рубашку, которая ему так нравилась когда-то. Она специально принесла ее из дому несколько дней назад. Она причесала волосы, подушилась его любимыми духами и, бесшумно ступая босиком по прохладному полу, направилась в его комнату.

Саша лежал спиной к двери и, по-видимому, не спал. Конечно, он не мог заснуть так быстро, за пять минут. За окном послышался взрыв смеха какой-то пьяной компании, где-то залаяла собака. Света приблизилась к кровати Лемешонка и положила руку на его плечо.

Он вздрогнул.

Он не повернулся, когда она, откинув одеяло, юркнула в постель и прижалась к его спине, но она почувствовала, как участилось его дыхание. Она погладила его плечо. Очень осторожно стала поворачивать его лицом к себе.

— Саша…

Его слабая рука обняла ее, прижала к себе. Губы нашли ее губы. Он оперся на локоть, приподнялся, и его тело накрыло ее тело. Он стал целовать ее нос, глаза, шею, грудь в вырезе ночной рубашки.

— Господи, Света, как я ждал этого… если б ты только знала, как я мечтал об этом!

— Не говори ничего, Саша.

Она почувствовала, как крепнет, обретает силу его плоть, нетерпеливо толкает в шелк. Бледный, исхудавший инвалид опять становился тем самым Сашкой, каким она знала его прежде — агрессивным, требовательным, уверенным в себе. Вот только она уже не испытывала возбуждения их давних встреч…

Света потянула за край рубашки, поднимая ее выше талии.

Со страстным вздохом он вошел в нее.

Саша

Я не услышал звука шагов, лишь почувствовал ее руку на своем плече. В следующее мгновение она уже была в постели рядом со мной.

Как в тот раз, самый первый.

…После работы я вернулся с «олимпийки» и бесцельно шатался по центру города, не зная, как убить остаток времени до вечера. День выдался ветреный и промозглый, и я чувствовал легкий озноб, который позднее вполне мог перерасти в простуду. Решение напрашивалось само собой, и я заглянул в «стоячую» забегаловку, что открылась недавно на бульваре имени финского города-побратима Ювяскуля. Она называлась «На минутку», но название было обманчивым: как правило, посетители задерживались здесь куда дольше, упиваясь до свинячьего состояния. Моя же цель была чисто профилактической: я махнул стакан водки, закусил бутербродом и вышел на улицу. По телу разлилась приятная теплота, в голове слегка зашумело.

Я направился в парк.

Перефразировав известную поговорку — «Что у трезвого на душе, то у пьяного на языке», мне вдруг захотелось поговорить с кем-нибудь «за жизнь». Вдоль старой аллеи стояли в ряд скамейки, и на одной из них, словно по заказу, сидела одинокая грустная женщина лет сорока.

Я присел на другой край, осторожно взглянул на нее. Кашлянул. Она даже не подняла головы. «Простите…» Незнакомка вздрогнула и посмотрела на меня. «Да?» — «Простите еще раз. Могу я задать вам один вопрос?» Женщина несколько секунд смотрела на меня, вероятно, пытаясь определить, кто перед ней — обыкновенный забулдыга или вполне приличный, пусть и несколько странный человек. Я понял, что прошел фейс-контроль, потому что она слегка пожала плечами: «Задайте.» — «У вас бывает так, что… — я запнулся, но в следующую секунду выпалил: — Ну, что вам совсем не хочется идти домой?»

Разумеется, будучи трезвым, я никогда не задал бы совершенно незнакомому человеку такой вопрос. Да и любой другой — тоже. «Если честно — очень часто», — просто сказала она. «А муж?» Как ни удивительно, но и это нахальство сошло мне с рук. Она равнодушно проговорила: «Мужа нет».

Я пересел поближе и уже скоро знал о ней очень много. Ее звали Света. Разведенная, бывший муж работал по контракту где-то в Средней Азии, сын учился на факультете журналистики, сама она была мастером на текстильном комбинате, давно уже переживавшем не самые лучшие времена. Серая и унылая, как осенний день, жизнь.

Моя, наверное, была не лучше. Я тоже был разведен и тоже имел сына, который давно покинул отчий дом. И пусть у меня, в отличие от моей новой знакомой, была на «олимпийке» вполне приличная зарплата, радости мне это не приносило: деньги хороши, когда ими можно поделиться с близкими людьми.

«Ну, мне пора», — Света перекинула через плечо ремешок сумки, встала. «Можно, я провожу?» Я довел ее до остановки. Потом выяснилось, что нам нужен один и тот же номер автобуса, правда, ей в одну сторону, мне — в другую.

Потом…

Потом Света оказалась на моей остановке, и мы поехали ко мне. Наверное, это был тот самый день, когда ей не хотелось идти домой. По дороге я купил бутылку сухого вина, колбасы, пару каких-то салатов.

Около двенадцати ночи, когда все было выпито и съедено, она взглянула на часы и не очень решительно проговорила: «Мне надо идти». И я уловил эту нерешительность. «Оставайся, места хватит».

Любой мужчина может заниматься сексом и без любви. Я тоже. Но я почему-то не захотел воспользоваться ситуацией, просто тащиться ночью на такси почти через весь город и правда было бы не самым лучшим вариантом. «Постелю тебе в той комнате, а сам буду здесь, на диване. Разбужу утром, когда скажешь. Но могу прямо сейчас заказать такси. Твой выбор, Света…»

Она осталась.

Едва моя голова коснулась подушки, я заснул. И проснулся, лишь почувствовав ее руку на своем плече. Пару-тройку секунд я приходил в себя ото сна. «Света?» Она юркнула под одеяло и прижалась ко мне. Наверное, одиночество прищемило ее еще сильнее, чем меня.

А это было уже совсем другое дело. Мне было не до любовных прелюдий. Разом освободив все накапливавшееся во мне долгие недели и месяцы, я готов был растерзать ее нежное и податливое тело. Одеяло соскользнуло на пол, и хотя в комнате было прохладно, мы даже не заметили этого. Света только слабо постанывала под моим напором.

Лишь много дней спустя я понял, что люблю эту женщину. И подумал, что это — до конца.

Но появился Витек.

…Она повернула меня к себе. Я ощутил, как мое тело крепнет, наполняется энергией страсти.

Я оперся на локоть, приподнялся и накрыл ее своим телом. Она обвила меня ногами и крепко прижала к себе. Ее пальцы вдавили мое лицо в маленькую теплую ложбинку между ключицей и шеей. Я жадно вдыхал запах ее кожи, аромат моих любимых духов. За то время, что мы встречались с ней, я изучил каждый квадратный сантиметр ее тела, каждую родинку, морщинку, волосок, я знал ее тело, как любимое стихотворение — наизусть. Она мое — тоже. И мы давно научились доводить эту сумасшедшую радость близости до максимума, до апогея, до отчаянного крика, пробивающего потолки и стены… А потом, когда бешеное биение наших сердец чуть стихало, я, бывало, самодовольно спрашивал се: «Ну, как, по-твоему, я не самый худший любовник на планете?» — «Хвастунишка, — шептала она в ответ. — Насчет планеты не знаю, но в масштабах микрорайона — очень может быть».

На этот раз я не уловил звуков ее нарастающего экстаза, не ощутил, как она изгибается в сладостной судороге, как ее ногти впиваются в мою спину. «Она отвыкла от меня, — подумал я. — Мы так давно не были близки. Ничего, все вернется, все будет, как прежде».

Потом мы долго лежали молча.

— Света, мы — будем вместе? — наконец спросил я.

Вместо ответа она легонько сжала мои пальцы. Понимать это можно было как угодно.

— Света?..

— Не надо об этом, Саша, — прошептала она.

Я блаженно улыбался в темноте. Причин было две. Во-первых, любимая женщина лежала рядом. Во-вторых, я смог доказать себе — и ей, — что я по-прежнему мужчина.

И все же всего несколько дней назад она сказала: «Я по-прежнему с ним». С Витьком.

Но, может быть, после сегодняшней ночи все изменится?

Я взял ее руку, крепко прижал к своей груди и так незаметно уснул. Впервые за много месяцев это был спокойный, почти счастливый сон. Когда я проснулся под утро, Светы рядом не было.

Света

— Я поехал «а-а», — шутливо объявил Сашка, перелезая в свою коляску.

Она последовала за ним к туалету, помогла пересесть на унитаз, после чего развернула коляску, чтобы ему не пришлось возвращаться в комнату задним ходом, и отправилась в ванную.

— Пока ты здесь, я развешу белье и перестелю тебе постель, — сообщила она.

Она знала, что у нее в запасе минут пятнадцать, если не больше: последствием его ранения в желудок стали мучительные непрекращающиеся запоры, от которых зачастую не могло спасти даже импортное слабительное, которое она покупала в ближайшей аптеке.

Она стала доставать из стиральной машины простыни, наволочки и пододеяльники и относить их на балкон. Стоял солнечный день конца сентября. Внизу, под балконом дети с шумом гоняли мяч, несколько рабочих отбойными молотками вскрывали асфальт, частый металлический стук инструментов напоминал пулеметные очереди.

Она постояла несколько минут, опершись на перила и вдыхая еще теплый воздух, потом стала расправлять на веревке простыни, прихватывая их на всякий случай пластмассовыми прищепками, хотя ветра не было. Ей показалось, что из квартиры донесся звук спускаемой в туалете воды.

— Саша, ты — всё? — удивленно крикнула она, но ответа не последовало.

«Нет, конечно, он не мог завершить свои дела так быстро, — подумала она. — Я еще запросто успею перестелить ему постель».

Она достала из шкафа комплект чистого белья и бросила его в кресло. Потом, переложив на столик подушку и одеяло, стала вытягивать из-под матраца простыню, отметив несколько серых пятен на ткани — следы той ночи.

На пол с глухим шлепком упал какой-то предмет.

Это была тугая, перехваченная банковской ленточкой пачка долларов.

Она наклонилась, подняла ее, недоуменно повертела в руках. Здесь их наверняка сто штук. То есть десять тысяч долларов. Гм… До сих пор она удивлялась, почему Лемешонок не предпринимает каких-то действий, чтобы оформить пенсию по инвалидности, почему не звонит в собес. Теперь, кажется, она поняла, почему.

Она вспомнила, как он в первый день дал ей три тысячи двести долларов. Она мимоходом задала себе вопрос, откуда у него такие деньги, что он, не моргнув глазом, может запросто расстаться с тремя тысячами, но в то время ей было не до того, чтобы решать посторонние головоломки. И вот еще одна пачка. Сколько у него таких еще?

Она подняла угол матраца и увидела другие купюры, тоже «окольцованные» сплющенной банковской ленточкой. Правда, их было меньше. Света взяла банкноты и стала листать их, как страницы книги. Тридцать восемь. Еще три тысячи восемьсот… Итого тринадцать тысяч восемьсот. Лет семь-восемь безбедной жизни. Или пять — но с турпоездкой на Канары, Кипр или еще куда. Она никогда в жизни не видела столько денег. И не исключено, что у него есть еще — не может же он спрятать все свои сбережения под матрацем.

Почему она не заметила этих денег, когда перестилала постель в прошлый раз? Черт его знает, может, тогда они лежали в другом месте, и он переложил их недавно, возможно, планируя сделать какую-то значительную покупку. Что-то он говорил на днях о ноутбуке, но она не придала значения.

Она уложила деньги на место.

Стоя спиной к двери, она не видела, что Саша, который должен был сражаться сейчас в туалете со своим запором, внимательно наблюдал за ней.

Саша

Не знаю, почему на этот раз у меня в туалете все получилось так быстро.

Я спустил воду и уже хотел позвать Свету. Потом, вспомнив нашу недавнюю ночь любви, решил попробовать пересесть на коляску сам.

— Надо, надо возвращаться к активной жизни, — пробормотал я, поддергивая пижамные брюки. — Половой и вообще…

Я наклонил корпус вперед и ухватился правой рукой за дальний подлокотник. Левой оперся о сиденье унитаза и приподнялся. Очень медленно, напрягая мышцы рук изо всех сил и стараясь свести до минимума нагрузку на ноги, я понес свое тело к коляске. Ближний подлокотник был опущен до предела, чтобы облегчить Свете мою посадку в кресло. Теперь это облегчило задачу и мне.

Р-раз! — и мои иссохшие ягодицы коснулись края мягкого кожаного сиденья. Я уперся левой рукой в косяк туалетной двери и сдвинул свой тощий зад на середину коляски. Получилось!

«Представляю, как она удивится, — подумал я самодовольно. — Интересно, почему она не услышала шум спускаемой воды и не пришла пересаживать меня? Наверное, была на балконе».

Пальцы моих рук легли на резиновые колеса, и чудо американской техники бесшумно двинулось по покрытому зеленым линолеумом полу прихожей.

«Здравствуйте, я ваша тетя!» — уже хотел крикнуть я, остановив коляску у двери в комнату, но в следующий момент передумал.

Света стояла спиной ко мне и вертела в руках пачку долларов, которую я накануне переложил из «дипломата» под матрац: хотел попросить через нее Славку посмотреть мне в Минске хороший ноутбук. Потом она подняла угол матраца и увидела другую пачку. Вернее, не пачку, а те банкноты, которые остались от первой — сколько их там было я, честно говоря, не знал. Света взяла купюры, и они зашелестели под ее пальцами: вероятно, она считала их.

Я помедлил несколько секунд. Она положила доллары назад под матрац и взяла с кресла чистую простыню.

Стараясь двигаться так же бесшумно, я дал задний ход. Вновь пересесть на сиденье унитаза у меня получилось даже быстрее. Похоже, я действительно начал постепенно возвращаться к активной жизни.

— Света, я все! — крикнул я и вторично спустил воду.

Света

Может, это страховка, может — пособие по инвалидности или какая-то компенсация за тяжелое ранение — какая, черт возьми, разница? Важно, что это — деньги, большие деньги. По нашим меркам — сумасшедшие деньги.

Ей почему-то вспомнилось, как Виктор пригласил ее однажды в ресторан. Она пошла в туалетную комнату, разрешив ему заказывать по своему усмотрению. Но комната была закрыта по какой-то технической причине, и ей предложили воспользоваться другой — на противоположной стороне зала. Проходя мимо занятого ими столика, Света услышала, как Виктор говорил официанту: «Постарайтесь, пожалуйста, чтобы мы не вышли за пятьдесят тысяч, у меня при себе не так много наличных». Скрытая широкой спиной официанта, она так и прошла незамеченной Виктором, испытывая чувство ни с чем несравнимой неловкости. Потом он пригласил ее в ресторан еще раз, но она наотрез отказалась.

И все же она любила этого человека. К тому же его ли была вина, что инженер получает такой мизер?

Но это было тогда. Потом случилась эта история со Славкой, в которой Виктор, только-только купивший машину, проявил себя отнюдь не лучшим образом, и она впервые спросила себя: кто она для него? Действительно близкий человек или только средство удовлетворения его мужских нужд?

После того случая их отношения если и не расстроились совсем, то дали трещину.

Сашка оказался не таким беспомощным, каким выглядел сначала. Он научился самостоятельно садиться в коляску и ездить по квартире, был вполне в состоянии подогреть себе еду на кухне, сделать яичницу или сварить кофе. Поэтому по прошествии какого-то времени он стал отпускать ее на несколько часов: встретиться со Славкой, приезжавшим на выходные, сделать что-то в своей квартире, пройтись по магазинам. Теперь она могла бы даже видеться, хоть и короткое время, и с Виктором, но — ее больше не тянуло к нему.

Обнаружив под матрацем большую сумму денег, она серьезно задумалась. Может быть, все же вернуться к Сашке? Да, она больше не любит его, зато с ним обретет чувство надежности, стабильности, уверенности, которое могут дать деньги. Не надо будет думать о том, где взять лишних двадцать — тридцать тысяч для сильно похудевшего за время учебы сына, не надо будет читать по вечерам при свете маленькой настольной лампы, отключив люстру, чтобы уложиться в «плановые» шестьдесят киловатт в месяц, вздыхать, глядя на свои вышедшие из моды туфли, звонить на комбинат и слышать один и тот же ответ, экономить, выкраивать, выкручиваться…

А как же любовь? Грех жаловаться: у нее была любовь, и не одна — она любила мужа, она любила Сашку, потом — Виктора. С последним ей показалось, что это очень сильно и надолго, может быть, даже па до конца Видно, ошиблась.

Ей уже почти сорок один. Наверное, стоит остановиться. Она больше не сможет полюбить Сашку, ну и что? Как говорится, брак по расчету — это не страшно, главное, чтобы расчет был верным. Вот и у нее будет так.

После той ночи, когда она принесла ему утром завтрак, он поймал ее руку, поцеловал и, влюблено глядя на нее, спросил:

— Света, у нас будет — еще?

Она, конечно, поняла, что он имел в виду, но мягко высвободила руку и ничего не ответила.

— Света… — настойчиво повторил он.

— Нет, Саша.

— Тогда — тогда почему… — его глаза сделались больными, жалкими. — Значит… это только из… благодарности? За Славу, да? Или из жалости?

— Понимай, как хочешь, — сухо произнесла она и вышла из комнаты.

С тех пор прошла неделя. Сашка стал задумчивым, молчаливым и больше не возвращался к событиям той ночи.

Эх, если бы она нашла эти деньги чуть раньше!

Саша

— Саша, я решила вернуться. К тебе.

Господи боже мой! Еще совсем недавно я мечтал об этом признании, еще неделю назад я отдал бы за него все и, пожалуй, даже пришел бы к выводу, что оно стоит моих парализованных ног, продырявленных органов, жутких шрамов на теле.

Еще недавно — но не сейчас, после того, как я увидел ее, считающей баксы, обнаруженные под моим матрацем.

А сейчас — вы не поверите — мне захотелось настоящей любви! Мне, запертому в четырех стенах бледному и иссохшему инвалиду самой последней, самой худшей группы, с почти что нулевыми шансами на интерес со стороны прекрасного пола, — мне захотелось любви! Прекрасной, возвышенной, искренней! И мне страшно не хотелось верить, что у меня нынешнего осталось лишь одно достоинство — мешок долларов.

Говорят, от любви до ненависти…

Не в моем случае: у меня не было ненависти к Свете и не возникло после бессонной, полной размышлений ночи. Просто стало обидно — до жгучих, злых слез обидно, что все так вышло.

— Подойди сюда.

Она послушно подошла к кровати.

Я привлек ее к себе, зная, что сегодня мы распрощаемся, чтобы никогда больше не увидеться. Поцеловал ее. Это был прощальный поцелуй — так целуют покойника. Только в моем случае умерла любовь.

— А Витек?

— Я его больше не люблю.

— Вот так все просто: люблю — не люблю?

Света промолчала.

— А меня, значит, снова любишь?

Вместо ответа она обняла меня, прижалась теплой щекой к моему лицу.

Кто бы только знал, как я хотел поверить ей!

Но — не мог. Перед глазами снова вставала та картина: Света, стоя спиной к двери, торопливо считает зеленые бумажки…

— Ты не знаешь самого страшного, — произнес я.

Света с недоумением посмотрела на меня.

— Чего?

— Понимаешь, после ранения у меня наступило прогрессирующее расстройство психической функции коры головного мозга, — понес я невесть что. — Проще говоря, сдвиг по фазе. Даже энцефалограмма подтвердила.

Я все-таки нашел в словаре иностранных слов этот термин, а потому ввернул его сейчас вполне к месту.

— Да не наговаривай ты на себя, Саша, — мягко произнесла Света, прижимаясь ко мне. — Нормальный мужик. Как все. Уж я-то знаю, — кокетливо добавила она.

Это «нормальный мужик» в отношении прикованного к постели калеки прозвучало так откровенно фальшиво, что меня чуть не передернуло. Но я справился с собой.

— Не нормальный и не как все. Это и психиатр отметил. Просто ты не замечала, потому что это периодами. Л сейчас у меня как раз ухудшение, я чувствую. Сезонное. И от меня можно ожидать чего угодно.

Света внимательно посмотрела на меня, все еще не желая верить, что я говорю серьезно.

— К чему это ты?

— К тому, что я собираюсь сейчас сделать.

— И что же ты собираешься сделать?

— Проверить, выражаясь высоким слогом, глубину твоих чувств.

— Ну так проверяй, проверяй! — жарко зашептала она мне на ухо и, взяв мою руку, сунула ее в вырез блузки. — Это же проверяется совсем по-другому, причем здесь кора головного мозга, дурачок?

— У нормальных — да, — согласился я, отстраняясь. — А у психов…

Я запустил руку под матрац, пошарил там и достал нераспечатанную пачку долларов. Потом другую, начатую.

— Что это?

Она постаралась придать своему голосу и лицу надлежащее удивление, и, надо сказать, у нее это получилось. Почти.

— Деньги, как видишь. Баксы.

— О, как много… — с благоговением проговорила она, коснувшись пальчиком бесстрастного лица президента Франклина.

— Все, что у меня есть.

Света попыталась обнять меня.

— Саша, теперь мы…

— Нет, Света. Не теперь и не мы. Я вдруг стал не нужен тебе, когда был здоров, — а сейчас, когда я превратился в калеку, ну, наполовину калеку, ты ни с того ни с сего вновь полюбила меня? Только между тем Сашей Лемешонком и этим есть небольшая разница. Тот, с трудом скопив четыре сотни баксов, предлагал тебе съездить с ним куда-нибудь в отпуск. Тот любил тебя, тот готов был отдать тебе все. Ты ушла к другому. А этот Лемешонок, хоть и калека, как оказалось, имеет кучу «зеленых». Ведь я видел, как ты нашла их под матрацем и считала тогда, когда я должен был корчиться на унитазе. Почему бы не полюбить такого, да? Вот сейчас мы и проверим. Света, насколько это искренне…

Она покраснела, в глазах ее показались слезы.

— Не плачь, это совсем не больно. Иди на кухню.

Я перелез в свою коляску, бросил доллары на колени и покатил за Светой.

— Зажги конфорку.

Она открыла газ, машинально чиркнула спичкой, все еще не понимая, что я собираюсь делать. Потом до нее стало доходить…

— Саша, ты…

— Вот именно, — хладнокровно подтвердил я. — Я же сказал: стойкое расстройство психики. Неадекватное поведение.

Я подъехал к посудному шкафчику и достал большую кастрюлю, в которой Валентина когда-то готовила борщи. Света пользовалась другой, поменьше.

— Открой форточку. И сядь. Эта процедура займет какое-то время.

Она открыла форточку, потом опустилась на табуретку у кухонного стола.

Я взял первую купюру и поднес ее к пламени. Бумага весело вспыхнула зеленовато-желтым пламенем. Лицо американского президента искривилось от обиды. Света импульсивно подалась вперед, но я обжег ее жестким взглядом.

Я бросил горящую банкноту в кастрюлю, взял следующую. Потом следующую, следующую…

Через четверть часа кремация была закончена. Все Франклины превратились в горку пепла на дне кастрюли.

— Ну, вот и все, — объявил я. — Я же говорил, это совсем не больно.

— У тебя действительно больше… ничего нет?

— Ни гроша, — спокойно соврал я. — Точнее, ни цента. Теперь я, как говорили в старину, беден как церковная мышь. Завтра буду звонить в собес, узнавать, как оформляется пенсия по инвалидности: государство не может оставить в беде своего гражданина. Но тебе-то какая разница, а, Света? Ты ведь любишь меня — не мои деньги, да?

Несколько секунд она тупо смотрела на горку пепла, словно не понимая, что произошло. Потом подняла на меня глаза и выкрикнула:

— Ты… ты дурак! С жиру бесишься!

— Вот этого не смог бы при всем желании, — невозмутимо заметил я, — поскольку потерял почти пятнадцать килограммов. Откуда взяться жиру-то?

— Ну дурак! Придурок настоящий! — продолжала выкрикивать она. — Кретин! Да другой бы…

Боже, неужели эти дерьмовые зеленые бумажки могут изменить человека до такой степени?! Мне не хотелось в это верить.

— Света, — мягко проговорил я. — Я спас твоего сына.

Она вздрогнула, словно я ударил ее. Как звонкая пощечина приводит в чувство впавшего в истерику человека, так и мои слова вмиг остудили ее пыл. Света сразу притихла.

— Да. Прости меня, Саша. Прости.

В кухне воцарилась тишина, только капли из крана мерно стучали о дно раковины, словно секундная стрелка часов отсчитывала наши последние минуты вместе.

Я вдруг пожалел, что затеял этот спектакль. Зачем я унизил женщину, которую любил — пусть и когда-то.

«А она? — спросил меня внутренний голос. — Она не унизила тебя как мужчину, хоть и не намеренно, тем, что увидела в тебе нынешнем лишь мешок с деньгами?»

— У каждого своя правда, Света. Я понимаю, что ты чувствуешь. Я сжег зарплату, которую ты получила бы на комбинате — бог знает за сколько лет. А ты — ты не подумала, чем заплатил за это богатство я? Тем, что уже никогда не смогу быть таким, как прежде! Да я вернул бы все эти вонючие баксы, лишь бы вновь стать здоровым и сильным. Только здоровье, как известно, не купишь. Ты думаешь, я уехал в этот треклятый Ирак за деньгами? А я бежал, Света, — бежал от тебя, от нас, от памяти… — с горечью закончил я.

Кап-кап, кап-кап, тик-так, тик-так…

После долгой-долгой паузы Света подняла на меня вдруг ставшие больными глаза.

— В чем моя вина, Саша? В том, что я… хотела бы жить лучше?

— Нет, Света. В том, что ты предала меня… мою любовь. Второй раз.

Она встала. Ссутулившись, даже вроде став ниже ростом, не глядя больше на меня, повернулась и вышла из кухни.

Я развернулся на кресле и уставился в окно.

Я слышал, как она ходит из комнаты в комнату, собирая свои вещи. Потом в прихожей послышался звук шагов.

Щелкнул замок входной двери, и Света ушла из моей жизни.

Навсегда.

Эпилог. Саша

Я подъехал к зеркалу.

Темные круги под глазами, какие-то новые морщины, утомленный вид. Я плохо спал эту ночь, я все еще думал о Свете. Но теперь я знал, что все же научусь жить без мыслей о ней, без воспоминаний. Со временем.

— Я — не хороший, я — не плохой, я — такой, какой есть, — проговорил я, глядя на свое отражение. — Если я черный, полюбите меня черным, а беленьким меня всякий полюбит. Если я калека — полюбите меня калекой, потому что здорового и сильного полюбить нетрудно. Если я без денег, полюбите меня без денег. Потому что с деньгами меня полюбит каждый — только это будет не любовь. Это будет проституция.

Завтра мне исполняется сорок шесть. Сорок шесть — это ведь не конец, верно? Да, я парализован, но — теперь я знал это — не весь, не совсем. Еще лет двадцать я буду способен увлекаться женщинами, любить, страдать… Еще лет двадцать мне будут доставлять наслаждение прикосновения, поцелуи, объятия… Еще лет двадцать…

Жизнь — лотерея. А лотереи не бывает без счастливых билетов. Значит, у меня есть шанс.

И я поехал на своем кресле навстречу судьбе.

Примечания

1

ООН (англ.).

2

Мелкая монета Ирака и некоторых других арабских стран.

3

Слово «херово» созвучно английским словам «here» и «over», сочетание которых в данном случае не имеет никакого смысла.

4

Что вы имеете в виду? (англ.)

5

Распространенное название хиппи.

6

Герой романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок».

Content

Игорь Матвеев
Пепел сгоревшей любви

Пролог

Часть первая

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Часть вторая

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Света

Саша

Эпилог. Саша

Примечания