Елинек Эльфрида

Гора мертвецов

Съемки фильма должен осуществлять только режиссер (в крайнем случае вместе с оператором и ассистенткой). Для съемок режиссер должен подыскать подходящую гору: Маттерхорн, Монблан, Раке, Шнеберг, не важно. Фильм можно и даже нужно снимать по-дилетантски.

Сходство персонажа с Хайдеггером прошу обозначить едва заметным намеком, может быть, усами? То же касается и Ханны Арендт.

Действующие лица:

Пожилой мужчина

Женщина средних лет (Женщина)

Элегантная молодая дама

Молодая деревенская официантка

Профессиональный спортсмен

Двое мужчин в национальных костюмах и тирольских шляпах с кистями из волос серны (Сернокисточники)

Другие спортсмены, на лыжах

Старый крестьянин

Множество мертвых альпинистов (некоторые — уже разложившиеся)

Девушки из группы поддержки (Чирлидеры)

Охотники

Гости

Официанты и др.

На лоне природы

Пожилой мужчина в грубом лыжном костюме сидит в холле фешенебельного отеля. Он пристегнут к каркасу (своего рода муляжу человеческой фигуры), который в общих чертах повторяет форму его тела, но намного больше его. Он как бы удваивается за счет этого каркаса. На заднем плане киноэкран. На нем заснеженная вершина горы, альпийский луг или что-нибудь в этом роде. На скамейке перед горной хижиной женщина — горожанка в дорожной одежде, рядом с ней чемодан. Она собралась в дорогу.

Женщина (Она говорит с экрана пожилому мужчине. В какой-то момент во время следующего монолога она как будто сходит с экрана, то есть выходит из-за него. Она то произносит текст синхронно со своей экранной копией, то просто слушает ее.):

Теперь вы сидите тут. Почти целиком отражаясь в зеркале. Но вы больше не тот, каким были для своей мамы. А ваш отец… влажным пальцем он водит по лесным прогалинам. Солнце светит сквозь ветви, но ваш мужской пыл… Он стал безобидным. Однажды вы полюбили, и с тех пор женщины кидают палки, пытаясь сбить с деревьев другие колючие плоды. Больше им ничего не дается без труда. Женщины сидят на скамейках и вяжут, в их руках поселились спицы. А вас, вас вытолкали из этого жилища, где вы отдыхали душой и телом. Вокруг зданий толпится молодежь, и тела их светятся модой. В сердце входит музыка. Сладкозвучная. Сладко-бетонная. И вы еще жалуетесь, что над вами смеются! Студенты стали шелковыми под плетью безработного подмастерья кожевника, который пемзой резал белые спортивные майки, а потом дубил и сами шкуры. Повсюду яркая кровь! Какое расточительство — из уродливого снова вырезать родину! Давайте начнем с невидимого, с малого: разве оно не требует слов помельче, а не тех, что у вас вообще в наличии? Вы тоже своего рода картинка, изображение! Но вы не подходите к шикарному и фальшивому наряду этого фальшивого ландшафта. Музыка доставляет нам беспокойство. А ведь громкость — лишь одно из ее дурных свойств. Услышьте песню, пока вы, судя по всему невидимый, сидите перед своей хижиной и даете всего себя воспринимать жаждущим! Они хотят услышать одно-единственное слово, и что же получают? Весь мир и в придачу — явление некой фигуры в современном средстве передвижения, которая стремится куда-то переместиться.

И в очередной раз попасть в то же место, где становишься оседланным и оседлым — на родину! Вы медленно проезжали по обратным дорогам, которые уже были такими, еще до того, как вы прицепили сани к цепочке своего тела. Слишком долго вы принуждали себя к ложному пути современного существования! На вас же сэкономили! Но между тем, кожи вам хватает, даже чересчур, как я посмотрю. Морщится на краях. Уже играет по краям вашего лица. Ставка высока. Забудьте же о том, что проиграно! Молодые люди, охваченные ужасом униформы, к чьим ногам еще недавно липли детские спортивные трусы. Они все вдруг стали покорными, это покорность будущему. Раньше они существовали, и такое существование было возможно. Но природа их окончательно затянула. Эти болота, из которых их руки тянулись к чужим ландшафтам, но каждый раз они сами кому-то уже принадлежали! И так из них сделали тех, кем они стали. Таково воспитание. И этим они обязаны вам. Тем, что каждый день им позволено взывать к тому, кто способен наполнить их бытие ужасом.

Вы посмотрите, как нынешние люди устраивают войны, чтобы выпустить пар! И вы еще смеете говорить: «Природа покоится, бесстыдно раскинувшись перед нами, а мы ее получше одели, или лучше: раздели». Говорить это ей! Ведь техника не оставляет ее в покое! Она вырывает ручей из его ложа и опять направляет реку истории в русло, из которого она снова и снова вырывается. Мы — цель, центр защитного стекла. Но мы чувствуем даль. Она же давно принадлежит нам. Ведь мы занесены в нескончаемый поземельный кадастр!

У каждого своя мера страданий. Вот посмотрите: и мое лицо больше не пригодно для наслаждения! Я напомню вам, каким соблазнительным проектом вы были: Человек, оставленный в тишине. И он — основа своего бытия, он уже Бог, всего за десять уроков. Я уже вижу, как сейчас вы будете кланяться публике, что уже покупает билеты и скребет ногтями по мраморным стенам фойе. Они заплатили за вход и хотят познать страх, когда они, верхушки мироздания, несутся по дорогам земли навстречу одностороннему движению. То есть они трусят развернуться в нужную сторону. На горное болото! Записаться в гостевую книгу хижины, солдаты горного болота с тростями вместо заступов, оскаленные черепа, свалившиеся на штаны с завязками на коленях. Жир капает изо рта, солнце в глаза. Лес! Мышление — это торговля подержанными автомобилями! Пожалуйста, зарубите себе на носу: в одну и ту же эпоху существует множество марок. Уже перед одними Тойотами и Хондами и их разновидностями вы ведете себя, как Творец перед сотворением мира!

Теперь посмотрите на пешеходов, которые валят сюда, чтобы послушать вас! Посмотрите! Нет, вы все-таки посмотрите! Каждый второй избегает вашего взгляда! Он теперь и ушам своим больше не верит. Мало стать тем, что ты есть! Еда. Да, это же всегда было удовольствием, подходящим и для маленьких, и для больших лавочек, где нужно ждать, чтобы вам протянули руку с мелочью на сдачу. Если вы уже не можете творить мир, то вы можете его, по крайней мере, разрушить, а? Но единственное, что с вами случилось — это родители. Святой дедушка в яслях гёльдерлиновского хлева. Шварцвальд! Ясный свет! Горы, которые вы пересекаете, словно вздувшаяся артерия, укутавшись в свой возраст… как мило! Падать, как трава, ломать руки, как ветки. Да, предшественники — о них хотя бы точно известно, что они были. Они от вас окончательно оторвались, туда, к мосту, посмотрите, вон там впереди, возле креста на вершине! У них в руках шуршат обертки от бутербродов. Теперь они остановились, посмотрите!..Разговаривают, но они ждут не вас! Какая боль! Отец сейчас вскочит со своего места.

Они были посеяны, чтобы жить. Смерть вырвала их из взаимосвязи. Прочь! Внезапно вы становитесь не таким, как они. Нить перерезана. Смерть ваших родителей делает из вас кого-то другого. Да, это вы сами! Этот страх, что небесная даль спит! Гора служит вам, как денщик. Вообще, все, что здесь есть, служит тому, чтобы забыть обо всем. Ваше мышление слабеет в вас. Скамейка, чтобы присесть, нужна все чаще, да? Чтобы толпа могла пройти мимо вас. Но человек один. Его вредоносная порода беспокойно копошится в земле. Никто не хочет быть похожим на другого, и вы тоже защищаете только свои интересы.

Между тем, как часто вы, огрубев от ветра, возвращались назад из сельской гостиницы, где когда-то в детстве каждая мелочь приводила вас в восторг. Переводить с греческого. Но теперь — вы положили конец Великому, оно исчезло — исчезаете и вы сами рядом с детьми милых заботливых матерей, старательно кутавших их. О таком вы и не подумали бы, верно? Что однажды найдутся те, кто как будто повсюду таскают за собой дом?! Что гора станет группой продленного дня, гнездом? Что телефоны будут звонить так красиво, что больше не нужны будут потомки, потому что все что есть — СЕЙЧАС. Переводите дальше или садитесь на место! Великое сейчас еще под обстрелом или уже под вопросом?

Миновало. И все началось заново. И снова царит покой Радостного, и вы сидите здесь. Снова готовы стать владельцем недействительных билетов, которые вы должны будете прокомпостировать. Сколько же чужаков вам, наверное, запомнилось за все те годы, когда вы весело колесили по воспоминаниям? Кто еще вспомнит о вас сегодня, завтра? Ну а для меня вы — забавный узел, который другие вечно должны таскать за собой! Если угодно, несите себя сами! Вам, пожалуй, придется еще немножко подождать смерти, этого автобуса, что привезет вас обратно к вам самим, туда, где вы и без того все время усердно ждали. Туда, где вас поставили. На самом же деле вы никогда и не трогались с места. Вы!

Больше не ребенок. Теперь вам можно проникнуть туда, где раньше вам дарили подарки. Ведь никто не хочет оставаться там, где начинал. Но каждый неизбежно заканчивает именно там. Словно змеи, ваши близкие под вашим руководством стремятся по одиночке вырваться к взлетным полосам и в воздух. А там они заявят, что возвращаться не намерены. Птицы никогда не отважились бы сказать о себе такого. Где остался ваш язык, на котором вы научились противостоять природе? Да, тогда опоздания еще кое-чего стоили, ведь людей ждали! Собственное «Я» — это цена, это хозяин, нет, это Кто бытия.

Смерть — это Где бытия. Она делает из вас (и из нас тоже) беглых рабов, в которых еще можно увидеть судороги жизни, если встать перед их клетками и утешать их мыслью о том, что решетки ничтожны. А в клетках еще и прибрано. Они большие и ровные, как Боденское озеро. Но, увы, они находят дверь! Может быть, когда-нибудь потом, и вы станете безработным, начнете есть колбасу. Ведь они не слушают вас в своем страстном желании стать Собой. Они наступают вам на шиповки, которыми вы взрываете землю, пока она снова не стряхнет вас с себя. Или вы едете в вагоне-ресторане, стоите точно на своем месте, а пассажиры в итальянских ботинках в свою очередь коварно пытаются наступить вам на ногу. Единство покоя и движения.

Кстати, как часто вы рисковали чем-то, что могло бы стоить вам жизни? Честно говоря, вы были трусливы. Вы, друг семьи, струсили отвоевать себе место, когда студенческие корпорации бросились натягивать на себя форменные военные ползунки. Самое заметное в вашем взгляде — это та самая ярко сверкающая Аллея Каштанов, да-да, нагнитесь-ка вперед! Попытайтесь!

Пожилой мужчина уже долгое время предпринимает отчаянные попытки пошевелиться в своем каркасе.

Вам уже пора бы напрячься посильнее… «Я» в абсолютной изоляции бессмысленно. Да. Итак, та самая ярко сверкающая Аллея Каштанов, ничего страшного, ведь я могу описать ее вам… она идет слева и справа от вас, как огромные злые псы. Она ведет к светлой хижине. Люди думают, что за ней сад для гостей. Но там только вы! Огненно-красный памятник на коже земли.

Послушайте, как она звучит вдалеке! Перед лицом моря люди невольно хлопают по своим телам спортивными снарядами. Ландшафт звучит, кассы и кассеты поют. А здесь на вашем сидении? Вы ничего не слышите? Превратите человека в приставку, нет, в подставку, нет, в заставку, а еще лучше — в засаду на дереве, откуда мы сможем влепить так, что от зверей останется только мокрое место, где листья гнутся под тяжестью сока смерти.

Другие снова вылетают пулями[1] из лыжных станций. Вы только посмотрите в зеркало! Вы такой же! Вперед, пли! На вершине скрипят края снежной шапки. Проделать трюк, чтобы быть содержательным. Сегодня самому пора бы уже содержать в себе что-нибудь такое, чего никто из подобных вам никогда не узнал бы. Были бы вы ребенком, у вас на плечах еще висели бы крылья-плавники — остатки маминого тела. Болезнью Господь вытирает пыль с вашего отражения, в котором вы хотели уподобиться ему. То, что вы не такой, как он, делает вас отходами. Повернитесь! Я могла бы высказаться о вас, как об отходах, но я молчу. Наслаждаюсь воспоминанием, до блеска вычистившим луга моего сознания. Лицо за оградой, прекраснейшая пора для катания на лыжах и позднее зимнее солнце.

Теперь время тоже тянет вашу раму, которая, между тем, совсем перекосилась. Из-за того, что когда-то вы были вместе с самыми близкими людьми, в том числе со мной, теперь время объявило вас окончательно готовым. Вы свободны. Ходите своими жалкими ногами по чердаку для сушки белья, неистовый бездомный, то есть, у вас была бы крыша над головой, но вам под ноги капает вода с белья. Сидите же, наконец, смирно! Другой тоже хочет отдохнуть, быть прижатым к стулу рядом с вашим, с жалким напитком в руке. Вы никому не нужны, когда рука грубо дергает вас за рукав, пока вы еще повергаете к своим ногам презренно малое.

Позвольте познакомить вас со смертью, чтобы утащить вас, наконец, с этого света, из этого опасного пьяного хохота шварцвальдцев. Это ничего, что загробный мир тоже оторван от земли своей «левой» работой. Там лежат разные люди. Однако они стали такими разными только после смерти. Сейчас восемь часов тридцать одна минута. Ваш доклад начнется прямо сейчас, и больше никто ничего не увидит. Теперь говорите, после сигнала! Беззвучного сигнала. Говорите!

На экране приятный пейзаж, не кричащий! Окаймленный камышом пруд, излучающий что-то угрожающее, но в то же время спокойный. Пожилому мужчине удалось вырваться из своего каркаса, и теперь он ковыляет туда-сюда, шатаясь и волоча за собой обломки. Элегантные официанты подают напитки ему и женщине, а также нескольким дамам и господам, пришедшим послушать его доклад. Женщина пьет кофе одна, в стороне за маленьким столиком.

Пожилой мужчина:

Природа покоится. Гроза разворачивается и снова обращается против нас, а ведь мы только что попрощались с ней и надеялись не увидеться так скоро. Неприятная встреча, отраженная на поверхности исхлестанного пруда. Ведь этот покой в лесах и в облаках — не конец движения. Скорее, оно только начинается. Природа возникает в движении. Мы — ее середина. Мы — ее средство заставить померкнуть свечение вокруг. Мы вооружены намеками на нашу экзистенцию. Она распыляет нас, как аэрозоль, на волосы и ботинки, чтобы мы, пьяные от самих себя, все-таки были под защитой. В то же время мы разрываем воздух, мы — такой крупный скот, что не можем спастись от собственного дыхания. В движении яд. Мы включаемся в познание, а познанное материализуется, и мы собираем его в свои сети, метр за метром, минута за минутой. Наши походы в гости были заменены кино-, видео- и фотоаппаратами. Лишь благодаря этому возникаем мы, приходим в гости ранним утром, ведь мы же хотим провести день с пользой, а в это время наши соски уже теребят. Мы как толпа! Мы сбиваемся в кучу! В народной музыке, или как там еще ее называют, старухи вытряхивают себя из подарочных мешков своих тел, до тех пор, пока не растекутся лужами под своими сиденьями, а потом, раскачиваясь, подтанцовывают к циллертальским бабникам. Наши экскурсии становятся все более организованными, только для того чтобы мы могли дезорганизовать собой природу. К образу каждый из нас подходит человеком цельным, а отходит — образованным. Однако всегда подразумевается отражение так называемой реальности, мы воображаем ее и кажется, что мы вывели ее на свет. Мы — это Здесь. Ужас нашего внезапного появления уже давно готовился в якобы успокоенном мире. И теперь все рушится. Мы жалуемся на дыры в слоях атмосферы, но мы все еще безжалостно запихиваем в себя бывшее — то, что раньше было Природой. Сок стекает у нас по подбородку, по подборке домашнего видео. Ведь мы верим, что так вносим в наш род животное начало, войну. Отростками этого рода мы колотим своих партнеров. И тем глубже загоняем себя в отчужденность. Слепое пятно[2] животной природы должно одним ударом выбить нас из пресного бытия. Мы приспосабливаем природу к себе, мы превращаем ее в себя, чтобы она соответствовала нам. Мы приносим в дом свежесть, закупоренную в бутылке. Присоседиться на халяву — вот наша истинная ценность! Природа обязана нам своим приходом, мы же обязаны ей тем, что нам позволено прийти, чтобы перепрыгнуть с одного берега ручья на другой. Пойдемте же туда и будем скорбеть в речных долинах, где они строят электростанции! Им нельзя делать этого. И только в нашей скорби возникает она — Природа, она по-настоящему просыпается только при мысли о том, что скоро наступит конец. Мы, юные пионеры природы, уладим с ней все наши дела. Только после смерти она начинает жить. А что, разве подобное еще никому не удавалось? Разве сама Его смерть не стала началом нашей жизни? Что говорит Бог? И почему? Потребность в природе — стремление к бесполезному? Эта скорбь увлекает нас в потерянное, присвоенное нами: в нашу давно обреченную землю? В таком состоянии она принадлежит нам больше, чем целой и невредимой. В ней мы потеряем себя, но все-таки это будет большее везение, чем в тот раз, когда мы купались, а нас приберегли на потом, и мы выплыли — смогли без страха раскинуться на солнышке. Мы хорошо приспособились к потере, потому что нужда объединяет. В наших стенаниях растет Чувство Собственности, и для чужой нужды нет места. Эти деревья, этот засохший кустарник, эти мертвые жабы — они нужны нам! Будь они в безопасности, их бы и видно не было, и мы не обращали бы на них никакого внимания! Мы больше не одни, мы чувствуем себя частью Большего — нам это нравится. Мы можем спасать и придавать Разрушенному новый облик. Наш облик! Мы не отходим далеко, чтобы ничего больше не менялось. Теперь мы лучше следим за собой. Мы — защитники реки. Мы — речные стрелки! Мы — в процессе прибытия, но мы никогда не прибудем. Потому что наше прибытие должно всегда ожидаться. Мы — спасители, желающие быть во всем одновременно. Уютно укутавшись в свою причастность, они сидят здесь, под бронебайковыми одеялами против разрушителей, их выколачивают палками, от них поднимается пыль, и они поют под гитару. Нарушают своими голосами тишину в эфире. У них никогда не возникает необходимости перевести дыхание. А потом приказанное появляется на экране, которым они заслоняют природу, чехлы природы. Словно резинки, они вдевают себя в Величие ландшафта и не отпускают его от себя. Повисли мертвые трусы. Они встречаются друг с другом: «Свет, камера, мотор!», — чтобы явить себя во всей красе и славе и взять у себя интервью. Когда становится достаточно светло, включается камера, с помощью которой они вписывают себя в жизнь. Перед ними, как торбы, держат микрофоны, и они жалуются в свет и в пустоту — туда, где им лучше бы исчезнуть. Прежде чем свет ослабнет и скорбно вернется в самого себя. Вот они уже снова появляются перед домашним банком, мясным прилавком телевизора. Потому что Природа не хочет видеть ИХ! Поэтому им приходится смотреть на самих себя. Но сейчас светает. И познанное становится чувством. Каждому свое, не так ли? И каждый скрывает от соседей свой счет чувств, с которого уже давно снимает проценты. Каждый делает это по-своему, закрывает листом белой бумаги, запятнанным позором, но заметным уже издалека. Мы громко возвещаем о себе: мы, в центре Европы. На самом деле наши познания не доросли до реальности, но мы можем выполнять функции ее палачей.

А они все еще сидят на земле, как растения, и ни от чего не изолируются, там, у своих лагерных костров, при своих лагерных вождях, которых они превозносят. Они зажигают перед собой маленький огонек, и только это освещение позволяет телекамерам увидеть их. Или нет, кругом марш! Без этого освещения, что они сами себе сделали, они вообще не увидели бы света! Он не мог бы на них упасть. И они не смогли бы осветить комнаты. Собственно, разве не должна страна открывать себя тихо, без огласки? Разве должно слово поднимать вокруг себя столько шума? Они созидают лишь тогда, когда сокрушаются о потерянном, но созидают они всегда лишь себя. Их пробуждение ужасно! Тяжелые шаги по болоту. Какого воодушевления они полны! К победе движения за окружающую среду, вперед! Они снова одержали маленькую победу, а Природа побеждает время, что старше ее. Что за короли-покровители! Всё — к ним! Но, в конце концов, и Природа должна прийти к самой себе. Она кое-что начала, и, если она все-таки что-то чувствует, то она должна чувствовать себя обновленной. Они заботятся об этом! Когда они оплакивают Умирающее, им кажется, что они сделали себя бессмертными. Все вместе. Все вместе.

На экране мужчина и женщина. На мужчине народный костюм, на женщине — современные юбка и блузка. Они поднимаются к хижине, чтобы укрыться. На сцене остается пожилой мужчина среди обломков своего каркаса. Они лежат, накрыв его наполовину. Два элегантных официанта и один-два элегантных посетителя пытаются его вызволить, но он все время снова падает.

Пожилой мужчина

(вполоборота к полу):

Всех объединяет ужас. Они милостиво снисходят к земле. Слюна брызжет с их узды, которую они никогда не хотели надевать. Они постоянно разговаривают. Каждому свой божий угол, где они с плясками и песнями смешиваются с народом, растворяются в этой гуще. Они становятся коренными жителями. Телятами, неуклюжими, как коровы. Свой приплод они подставляют под дубинки жандармов, с которыми они, как у нас заведено, тоже хотят хорошенько смешаться. Эта порода идет дальше, чем мы. Процессы, затмевающие планеты, не могут быть результатом деятельности отдельных людей. Люди — это всего лишь исполнительные органы, которые потом должны расхлебывать заваренную кашу. Эти защитники природы никогда не смогут просто отбросить свое бытие, они всегда крепко цепляются только за себя. Да. Они швартуются к самим себе и видят в других только себя. А говорят за всех. Никогда за себя. Всегда за всех. Ужасно, но факт! Они не дают Природе прийти к самой себе, они будят ее. Они поднимают страшный шум. Они обгоняют любое явление, даже не успев разглядеть его. И эта дыра в стратосфере — для них она реальнее всего, что они видят. Их туристические ботинки ступают по следам других. Природа всегда начинает сначала, но для этих людей она должна навеки остаться прошлым. Чем больше они приближаются к ней, тем бесполезнее это становится. Этим они и живут. Природа ускользает, но они жадно хватаются за нее вместе с озорниками, по чьим стопам они идут, чтобы потом надуться от гордости. Они хватают ее, как в построенном ими магазине, это принадлежит им навечно! Природа — это ужас, но они готовят ее на своих походных примусах, каждому — своя доля, вырезанная из пустоты. Предвидение грядущего — ничто, потому что они давно уже знают, что грядет. И в своей печали они уже рассчитали: вот проснется Природа, и они выйдут на свет вместе с ней. Они заставляют Природу проливать на них свой указующий свет. Камеры светятся, как утренние зори. Каждый взгляд будет записан. Они никогда не выходят из себя и все же полагают, что они завоевывают, и даже если сами они уже давно завоеваны — ничто не может разубедить их в этом. Взглядов посетителей становится все больше. А на отравленную землю нагромождаются мнения, как на тарелку еда, задыхающаяся от обилия гарнира. Как их самих заменили изображения на экране, так же и они, наверное, хотят заменить собой ландшафт. Чем больше они настраиваются на лад увиденного, тем фальшивее будет звук. Они мешают не тем, что искажают каждое мгновенье ока, каждый взгляд, нет, увиденное обесценивается, потому что становится всего лишь опытом. То, что было лесом, становится отображением. То, что было горой, становится отображением. Природа становится предметом. Она становится чем-то, что можно выбрать в меню, но все же продолжает существовать. Она больше не угрожает. Она теперь заметка в блокноте официанта — приготовлена, украшена гарниром, гарантирована, сервирована. Да, они хотят, чтобы перед ними была расчищена дистанция, на которую они бросили свое существование. Они что, думают, что кто-то побежит перед ними со щеточкой, как при игре в кёрлинг? Чтобы ледяная дорожка становилась все более гладкой, они швыряют перед собой себя самих. Или лыжный трамплин, устремленный высоко в небо, чтобы они смогли хорошенько оторваться.

Официант и элегантная молодая дама в вечернем платье стараются помочь пожилому мужчине. Элегантная молодая дама обращается к нему утешающим тоном.

Элегантная молодая дама:

Дровосеки готовы. Они считают, что их работа — это работа над природой. Но впереди, среди деревьев сидят какие-то люди, чтобы помешать этой работе. И работа сидящих охранников важнее. Только сейчас она открывает нам пространство, для того, чтобы луговой ландшафт стал реальностью. О, да! Они еще только создают ландшафт, эти второгодники современности. В их многосемейных хижинах можно жить хорошо и спокойно. Они распростерлись над землей, и небо тоже заволокло. В конце концов, в этом небе собрались усопшие. А внизу — те, кто делят выхлопные газы на хорошие и плохие. Как же мне избежать дорог, по которым идут другие путешественники? Разве мы сумели бы когда-нибудь познать оседлость без этих защитников земли, стоящих, как вкопанные, на всем, что им принадлежит? Мы уже и для наших здоровых детей требуем того, чего нельзя требовать слишком настойчиво: природы! леса после дождя! болота! заливных лугов! девственных и реликтовых лесов! лакомых кусков туфа или торфа! Разве это не туристы создают чужие края, без которых мы постоянно сидели бы дома? Только в движении по дорогам, всегда открывающим нам одно и то же, мы снова возвращаемся домой. Мы хотим быть на чужбине и возвыситься над самими собой, продлить себя в неизвестность. Любое место, куда мы идем, заслуживает вдумчивого взгляда. Если мы избегаем близости, тут же заявляет о себе даль. Ведь каждый мог бы остаться дома, и там создать себе чужбину, но нет, нам нужно уйти, чтобы создать себе родной дом. Но я спрашиваю себя: мы что, оплакиваем кончину Природы, чтобы заставить ее стать для нас чужбиной здесь, на родине? Двум уединенным крестьянским дворам, пока они еще есть, соседство хорошо известно, в городе же, дверь к двери, может царить чрезвычайная отчужденность. Близость соседства основана не на пространстве и времени, напротив, пространство и время даже препятствуют этой близости. Если мы хотим близости, то она должна быть, прежде всего, в нас самих. Но мы раздираем друг другу бока тупыми зубами и уничтожаем родину в другом. И всегда дикость слишком дика, а равенство слишком равно. Земля подает нам знаки в виде зданий, маяков, замков, монастырей, но мы понимаем их лишь потому, что знаем их еще по дому и претендуем на них на чужбине, как на родине. И все чужое пространство выметает нас. Поэтому мы строим себе чужбину в собственных владениях и восходим над ней, как солнце — последний контроль над Землей извне. Техника полета способствует тому, что везде можно проникнуться, наполниться, дозаправиться в воздухе. Цемент-пушки для колеблющейся почвы. Не на родине, но все же дома. Мы и есть наше присутствие. Кто может нам в чем-либо помешать? Откуда у Природы такая мощь? Почему у нее всегда больше силы, чем у ее обитателей? Почему она здоровее, красивее их? Она вокруг нас. Она служит тому, чтобы возвысить нас над ней как более сильных. Но наша сила сотворена. Природа — это все, что создает само себя. Что же нам тогда остается? Ведь она — это уже всё. Она исключает споры, потому что она во всем. Почему случайно живущие именно сегодня борются за ее неприкосновенность, хотя и эта борьба бесследно растворяется в природе? Теперь под грушевым деревом, где мы отдыхали, больше места, потому что мы освободили его. А если бы этого ландшафта больше не было? Все равно, даже результат полного уничтожения все еще оставался бы природой, поскольку нет ничего другого, кроме нее. И как раз единство величайших противоположностей в ней снова извлекает нас из нее, ведь мы хотим ускользнуть. Тем не менее, издалека все выглядит куда лучше. Так почему мы печалимся о разрушениях? Потому что мы хотим сидеть снаружи, на наших выбитых, выщербленных местах, чтобы нам не нужно было быть Природой. Мы хотим быть умиротворенными, удовлетворенными — ВНУТРИ Природы. Он хочет показаться иллюзией. Посетитель. Я говорю «показаться иллюзией», но все же Природа должна быть наиреальнейшей. Чтобы посетитель смог оказаться охваченным чем-то настоящим, что сделает его самого всего лишь иллюзией. А все, что кажется, уже предопределено тем, что мы знаем. Мы не смотрим, мы знаем! Мы знаем! Это что, эгоизм заставляет нас все еще стремиться в лес? Там снаружи высокое необъятное звездное небо и гроза. А может нам стоит отказаться от всех исследований и узреть мир как он есть во всем его образцовом величии?

Тотенауберг (Будьте здоровы!)

На экране горнолыжники в разноцветных костюмах зигзагами катаются по склону горы. Пожилой мужчина сидит на полу и обматывает свое тело бесконечным эластичным бинтом. Появляется молодая женщина в летнем платье, этакая румяная официантка, у нее на руках младенец-кукла. К тому же, она кормит его детским питанием, роняя его с ложки на лицо ребенка, до тех пор, пока перед ней не оказывается неаппетитная жижа, капающая с нее и куклы на пол.

Молодая женщина

(нагибается и слизывает языком немного стекающего пюре):

Я здорова. Воспоминание посреди леса. Я — уверенное в себе существо! Только тот, кто далеко видит, в состоянии сделать ребенка. Но нынешнее поколение чувствует на языке разве что вкус позавчерашнего и обоняет только послезавтрашнее. Но я стремлюсь не только к собственному Я, но и к своей цельности. Я — целостна. Я — целиком Я. Я рассудительно опорожняюсь в траву и сразу же снова насыщаюсь. Передо мной лес не обнажает своих пустот, потому что их я тоже заполняю собой и себе подобными. Природа в нашем распоряжении, и теперь мы хотим обставить ее в лучшем виде. Путешествие, которое уже с самого начала завершено. Я пользуюсь привилегией рода рассудительно спариваться. Ничего не оставлено на волю случая. Только желанные дети и их старшие братья, деревья! Нужно быть не топором, а деревом! Я планирую развить себя и своего ребенка до высшей точки, чтобы обращаться с миром рассудительнее, чем стрелка с часами. Так, пойдем дальше, я на дружеской ноге с земным миром! Мой потомок должен делать все так же хорошо, как я! Лучше! Что было, того больше нет. Воспоминания я вырываю из своего тела, потому что я вся сегодня, я уже скрыта в прошлом и отдана в долг будущему. Я всегда есть, я всегда обеспечена товарами. Теперь я не буду цитировать Гёльдерлина, по меньшей мере, ближайшие лет пять. У Природы есть основания бояться нас, мы же ее не боимся. Мы понимаем ее, погружаем ее в наши неудобренные, неорошенные тела! Мы соответствуем тому, что мы говорим! Животное не разговаривает, но оно соответствует нам. Вообще-то, всем, кому дана речь, дано и знание о своей смерти. Разве я не права? С землей мы потеряли бы почву, на которой стоим. Я никогда не мечтаю тайно, я говорю открыто: Я не позволяю себе пренебрегать своим собственным Я. Этот ребенок рожден не из прихоти, он — то, чем я живу. Этот ребенок был запланирован, я тщательно выбирала отца для него, это, наверное, самое меньшее, что я для него сделала. Ответственность перед Природой! Только полноценные женщины могут что-то подарить миру. Я в хорошем настроении, я хороших кровей! Ценность наших личностей постоянно растет, мы расчищаем наше пространство! Мы славно себя чувствуем! Тогда наша сущность говорит в окружающую тишину на своем языке, что стоит ей величайших усилий. Но оно того стоит! Я кое-чего хочу от будущего, однако я уже не боюсь вступить и во владение настоящим. Пока у моего ребенка все в порядке, ему можно жить. Подождите только, пока он повиснет на лямке своего портфеля и каждому предоставит возможность заглянуть в себя! Фирмы уже делают на него заказы, все движется само собой. Пока дитя мечтает о будущем, ему можно быть здесь и сейчас. Оно может снова проснуться, быть громче любых событий, заполнять мою жизнь. Так, в конце концов, исполняются наши надежды. Дитя имеет полное право требовать от меня пропитания, я отдала бы ему еще и самое сокровенное — мой подвижный язык. Он так звучен, что любое пространство знает — я иду — и освобождает само себя. Этого ребенка я искусно сделала для крепости спорта, для твердыни погоды. Он может подняться, словно легкий ветерок, и стать сильнее. Он здоров. Я — его. Я — его Я. Ему можно стоять вплотную ко мне, как к стене и, напиваясь языком из цветных бутылок, весело набираться опыта. Этот ребенок всегда сможет сказать, почему мир принадлежит ему и как он должен быть перекроен по его плану. Он пожелает стать клиентом, покупающим только доброкачественный товар. Я основательно обдумала свое отношение к нему. Под этой крышей есть место только для тех, кто хочет продаваться за полную цену! Оставаться здоровым! Этим мы обязаны миру, чтобы он не остался в долгу перед нами. Я хочу, чтобы этот ребенок был мной. Это называется любовь? Я хочу, чтобы этот ребенок был мной! Мир может думать, что покончил с нами, но это лишь означает, что мы готовы! Если убить улитку или новорожденного младенца щепоткой морфия, то этим не перечеркнуть их желаний. Ведь у этих животных нет желаний. Если бы этот ребенок был больным, несформировавшейся личностью, ничего не знающей о себе, то он тоже больше не нуждался бы в утешении. Он же ничего не понял бы. Эти новорожденные инвалиды пытаются найти свое Я, хотя бы позаимствовать его. Оно не может ни удивиться себе, ни испугаться себя. Они просто стоят возле дороги. Форма, не приспособленная к жизни и жизнью не так уж желанная. К счастью, они стали рождаться реже. Медицина мне очень нравится. Если бы у моего ребенка не было желания однажды застыть перед кинорекламой, с едой в руках, с криво намотанными на ноги спортивными бинтами, без интереса к человечеству, я бы уже давно его перечеркнула. Я же купила его в себе. Здоровье — это его и мое право. Я же не случайна! Я не просто так запихиваю грубую, веселую пищу в это чужое существо, что неистово бьется о мою опору! Подмывает ее. Да! Я бы убила его! Ведь это существо не извлекло бы пользы из своего благородного происхождения, то есть из меня! Оно не было бы священным, потому что, несмотря на мою огромную любовь к нему, я не смогла бы узнать в нем свое собственное Я. Только в этом скрывается благословение. Как я! Точно, как я! Он разговаривает с будущим точно так же, как я. Ваше здоровье! Будь по-другому, я не дала бы ему ни гроша за его верность. Если бы ему не было комфортно дома у себя и у моего честолюбивого сознания, в том смысле, что он захотел бы оказаться как можно скорее где-то в другом месте, например, улететь на самолете, я оборвала бы его путь еще до того, как он бы начал бегать по спортивной площадке и петь национальные гимны. Так как он был бы слишком занят своим Не-Бытием. Это ничего не принесет. Ведь он даже не распознал бы эмблему значимости на своем спортивном костюме! В этом не было бы никакого смысла. Он не узнавал бы и дорожные знаки, мелькающие на табло. Он не смог бы прочитать их, вывески остающихся, невыросших вещей — они селятся в человеке, как в гостинице, и растут в нем дольше, чем он сам. Товар поддерживает порядок на земном шаре. У меня было на это право, потому что я здорова! Я требую здоровья и для ребенка. Я хочу подчинить его порядку. Каждый сегодняшний плодовосочный идиот имеет право слышать разумный язык! Ребенок должен учиться понимать меня уже в своих околоплодных водах! Был бы он тупой, это было бы другое дело. Теперь в дремучем лесу моей сущности появляется любовь. Она просыпается, как Природа.

Типичный профессиональный спортсмен

(входит и говорит, сквозь телевизионный экран):

В случае убийства человека ущемление его интересов, конечно, налицо. Но совсем другое дело, если я, например, путешествую по засушливой местности, останавливаюсь, чтобы утолить жажду, и вынужден констатировать, что в моей фляжке дыра. В этом случае, я испытываю желание, которое я не могу исполнить, и чувствую фрустрацию и дискомфорт, поскольку неудовлетворенное желание сохраняется. Напротив, если меня убьют, то мои желания после смерти не сохранятся в будущем, и я не буду страдать от того, что они не исполнятся.

(Прим.: Благодарю за этику Петера Зингера![3])

Спортсмен уходит. Ставит экран на место.

Молодая женщина

(продолжает кормить ребенка, а на экране теперь прыгают лыжники-экстремалы, их трюки становятся все сложнее и зрелищнее):

Без путешествий нет жизни! Нет. Этот ребенок спокоен и уверен в себе, настолько уверен, что он, если бы только захотел, смог бы переплыть океан по волнам, которые я бессмысленно гоню. Он в любой момент может стать хозяином чужой страны. К порядку, как и к чужбине, нужно приспособиться, потом выступить вперед, ответить свой урок, получить отметку и спеть победную песню. Иначе человек будет наказан! Только это — жизнь! Переживание! Досужее приключение! У него есть желание. Никогда боязливо не озираться! Мы — Самые Интересные. Время от времени мы что-нибудь упускаем. Никто не посмотрит на нас за это холодным взглядом. Этот ребенок принадлежит мне. Я хочу услышать мое собственное существо! Оно кричит. Я могу упаковать его и взять с собой — вонючую мягкую сосиску для моей булочки. Отлично! Усердию, с которым я заворачиваю его в себя, дивятся остальные туристы. Я вознесла сама себя до простоты, до кажущейся простоты — до спокойного блеска, с которым мы оба становимся важными. Этот ребенок однажды захочет уйти из моей жизни. Я могу предложить ему послеполуденное солнце и теплый дольный ветер, но все же — это дойдет до чужих ушей! И это хорошо. Не было бы у него себя, он весь был бы МОЙ. Я ловлю его и увеличиваю его счастье. Таким маленьким ребенок еще не уйдет из моего жилища! Я уже стою перед дверью и преданно сопровождаю его, я преграждаю ему дорогу. Скатерть уже постелена, сейчас появится и столовый прибор, с помощью которого ребенок сможет поглощать свою жизнь из жестяных банок и пенополистирола, под воинственное бряцание гербов, товарных знаков. Я здесь, я хотела бы быть рядом с ним каждое мгновенье, но — на днях я наконец-то приобрела себе новую мебель! — оставаться с собой. Только бы он не убежал от меня до того, как я исполню в отношении него свои служебные обязанности! Точно! Только бы он сохранил для кассы свой чек на все, что перед ним. Иначе я развернусь за его спиной и, задрав юбку выше колен, дам такого пинка, что он вылетит из своего существования. Это дитя должно держать наготове свой входной билет для мест, где хранятся святыни: священное лыжное снаряжение, священное снаряжение для серфинга, священное снаряжение для сафари, священное снаряжение для опыта. Оно должно научиться защищаться на своей территории, потому что я могу убить любую личность, которую я сделала сама! Эта личность даже не поняла бы еще, что ей нужно знать о себе. Это просто полный стеллаж, захватывающий спуск на лыжах, бессознательно расплывающаяся белизна на страстном влечении к большему! Больше! Так же бессознательно, как зима покрывает все вокруг. Я — пастушка своего ребенка, я его мегаслужанка. Но вместе с тем, я вырастаю с ним до величия. Может быть, не нужно было дарить его мне? Теперь я добавляю его к себе. Довольствуюсь наибольшим, что есть, тем, что виляет по склонам, дует в руки, и смотришь, появляются знаки собственности — печать дискотеки, где могут арестовывать людей. Или билет на лифт, жалкий сверток на нашей груди. В желе. Пейзаж отражается в этом фантике-билетике, дающем нам право входа. Так же, как ночное небо — это, в общем-то, ничто. Только отражаясь в воде, ночь становится осязаемой. Я добавляю к себе этого ребенка. Я дополняю себя им. С ним я становлюсь больше. Все реальное теперь помещено в эту морозильную камеру и одновременно — хорошо описано снаружи на ее крышке. Только в том, что на ней изображено, проявляется его и наше настоящее лицо: маленькая цветная картинка, на которой человек в отличной форме видит, что поднимается внутри — нечто ужасное, без четких очертаний, во мгле, и это напрочь сносит ему крышу.

Входят двое мужчин в национальных костюмах и тирольских шляпах. Они приклеивают к полу изоленту и таким образом устраивают некое подобие лыжни. Через некоторое время появляются один-два спортсмена на беговых лыжах. Они бегут по наклеенной ленте. Мужчины в национальных костюмах стараются успеть наклеить ленту перед ними. Когда спортсмены едут по лыжне, они исчезают с экрана. Теперь на нем показывают старый документальный фильм, но показ часто прерывается. Люди еврейской национальности собираются у эшелона. Для этой сцены нужно выбрать какое-нибудь очень ухоженное место. Зрители долго видят просто черно-белые кадры со старомодно одетыми людьми, которые постепенно собираются на одном месте. Никакого насилия! Все должно выглядеть очень просто, или даже вообще, как нечто само собой разумеющееся! Это может казаться совершенно безобидным, но зрителя все же должно что-то смущать.

Двое сернокисточников

(делят между собой текст в произвольном порядке, говорят с легким сельским акцентом. Закончив клеить изоленту, они начинают надраивать лыжню):

Время от времени мы теряем себя. И в то же время, возрастают сохраняющиеся у нас потребности. Нам, радушным хозяевам, нам Вайнхеберам,[4] хлебосолам, начинает нравиться, когда разрешают иметь свои личные интересы. Это жилище, что мы предлагаем чужим, никак не может вместить всех. Мы прячемся под нашим собственным зонтиком. Природа защищает, и она же — орудие. Она угрожает, но вместе с тем, она швыряет нас в открытое пространство, чтобы повредить наши внешние органы, и тогда их подберет вертолет, ведь он — прелестнейший разбойник[5] природы. Жестокая мать — Природа! Ничего не прощает — стоит всего на шаг отклониться от дороги, и она тут же возвращает нас к действительности — Смерти! Но каждому из нас положено как минимум одно явление смерти. Оно кровью сочится из рукояток лыжных палок и устрашающе таращится на нас. За ним кое-кто скрывается! Разумеется: с помощью современного спорта мы появляемся в гораздо большем количестве мест! Природа — наш дом, в котором хранится ужас. Никто из тех, кто падает, не думает о нас, когда проваливается в сумрак. Нет никакой тайны в этой беспомощной дикой местности, которую мы будем перекраивать до тех пор, пока она не станет в пору нам и нашим гостям. И пока я защищаю ее, она принадлежит мне, как спокойно раскинувшееся море. А с помощью билета я радостно выезжаю из нее, к себе. Природа хочет победить! За нашими резными балконами скрываются ухоженные квартирки. Для других мы — чужбина. Они едут к нам, берут нас к себе и становятся своими на наших дорогах. Мы же, наоборот, следуем по их путям, по их воле, на закат! Они хотят нашей смерти. И мы следуем за ними в их смерти. Следуем и сразу же расстаемся с ними, нашими любимыми, они становятся для нас другими. Один сезон — и мы больше не узнаем их на бурлящих верандах гостиниц, в пенящихся прихожих горных хижин, на бьющих ключом выступлениях наших народных ансамблей. В каждое мгновенье Природа хочет быть рядом, она не переносит нашего отсутствия. Боится пустоты! Она предоставляет помещения для наших собраний, во время которых мы боязливо озираемся и гладим зверей по шерстке, а они не прочь полакомиться нами. Она же нам желает только здоровья! Неприкосновенности! Неустыдимости! Природа! Любое существо в ней есть лишь то, что оно делает. И каждый может делать лишь то, что он есть, то есть либо умереть и жить в своей могиле, либо сойти с ума и жить вне себя. Сумасшедшего можно узнать по тому, что он идет в стороне от нас, но в том же направлении. Но не вы, не вы! Вы же идете к нам, не так ли! Уж мы-то здесь будем лелеять ваше вечное детство, пока вы не начнете разлагаться!

Один из лыжников падает и остается лежать. Сернокисточники прерывают свою работу, приносят мешок с известью и засыпают ею упавшего. Молодая женщина с ребенком снимает свое летнее платье, надевает дирндль[6] и приносит поднос с пивными кружками. Ребенка она тоже кладет на поднос, а сверху наваливает собранную грязную посуду.

Молодая женщина

(выполняя действия, описанные выше):

Этот ребенок — Нечто. Если бы он однажды стал ничем, у меня были бы возражения против его будущего, но невозможного счастья. Прежде всего, я не дала бы министерству транспорта выдать ему разрешение. Я могу радоваться тому, что мне можно не беспокоиться за него. Он имеет право жить! Я тоже имею право! Он здоров! В его теле замерли маленькие косточки, готовые к прыжку, чтобы воскреснуть карьеристом, гимнастом и прыгуном. Я спокойна, и я успокаиваю его. Я ведь угасну. Какой был бы смысл экономить? Мои шаги основательны. Весело и вечно в думах о завтрашнем дне я наталкиваюсь на себя, забрасываю свою удочку, и мелкое животное на моем крючке светится тусклым светом. Тонкая леска передо мной становится дорогой. Я нахожусь в самом центре работы, я — созидательница. Свободную автобусную остановку умелому! Я — вмешательство в чужую жизнь после долгих лет духовной полноценности или, по меньшей мере, посредственности. Мне нужно вмешаться, вы слышите?! Есть два вида отупения, потому что есть и такие, которые достигли какого-то уровня, в конце-то концов! Они носили головные уборы, тщательно надетые на них учителями. Обратите внимание на разницу в состоянии духовного инвентаря у этих двух видов! Разница примерно такая же, как между беспорядочно валяющейся кучей камней, которых еще не касалась рука ни одного скульптора, и руинами разрушенного здания! Последнее хранит память о меркнущей синеве духовной ночи. Этих предпоследних людей мы можем сохранить как вечный вопрос памяти: чего еще нам будет стоить их отопление, их освещение и вентиляция? Других же — абсолютных полноценных идиотов — их мы поедаем, эту скверную, сырую пищу, заваленную ломтями действительности. Мы — гурманы сырой жизни. По крайней мере, мы избавляем их от необходимости умирать еще до рождения! Мы, плодовитые матери, можем это. Мы вырываем их, не осознающих себя, но сознательно сделанных, из себя. Им нельзя стоять на нашем полу. Иначе они всё закапают собой, весь ковер до самого пола! Под их мохнатыми шапками могло бы быть что-нибудь получше огромных, но мертвых курчавых голов! Целые поколения воспитателей рядом с этими никчемными существами действительно устарели! Потому что нельзя покидать зал ожидания своего Я. Здорово быть с собой и оставаться там! Это просто никуда не годится, что эти люди могут смотреть телевизор в каждом бывшем соборе! А рядом медсестры надувают губки и отключают дыхательный аппарат. Мой ребенок здесь — вот взгляните — духовно жив, как свежерасщепленный атом, он не обременяет собой человечество. Только меня! Этот ребенок не должен учиться отказываться. У него есть будущее, которое я отмечаю крестиком в торговом каталоге и, мелко нашинковав, тащу ему. Простое стало еще проще. Ребенка, который ничего о себе не знает, можно прикончить. Этот отказ от жизни ничего не требует! Наоборот, этот отказ кое-что дает! Вместо него сейчас может жить другой. Мы должны научиться защищать ландшафт от себя. Оставаться здоровыми! Оставаться здоровыми! Расти, как ели! Запрещать себе нездоровое! Хранить себя в сберегательной кассе! Снег! В городе он становится грязью, усиливая иллюзию бесприродности. А покрытое росой утро хранит нас. Что может принести день? Экскурсию — это повторение того, что отпугивает других? Путешествие — подражание тому, что заставляет нас смотреть, не замечая других? Туда, где мы садимся и заедаем наши разочарования, а вид на что-нибудь может снова нас исцелить? Прибытие длится долго. Мы — домашний скот для самих себя, потому что в себе мы дома. Бытие есть товар жизни. Мы погашаем на кассе свои талоны на скидки. Печати погашения глубоко отпечатываются в нашем сознании. Нас можно узнать по тому, что нас окружает, сияющие белые стада, чье молоко охотно раскупают. Мы не можем быть реальнее, чем настоящие знаки прошлого по телевизору. Они всегда предшествуют нашему приходу. Мы хотим наполнить бак свежестью! Струю, льющуюся из нас, охватывает наша собственная большая рука. Наше вымя набухает. Нашу продукцию можно переносить. Сами мы непереносимы. Мы пьем из себя. Мы хватаем товар только с нашего собственного склада, который упрекаем: он мог бы наполняться не ядовитыми отходами, а чувствами. Но чем мы забиваем его вместо этого? Людьми, которых мы не заказывали и не хотим иметь. В нас живет душа, она познает себя в автомобиле среднего класса, но никогда нас не догоняет. Там, где мы когда-то жили, мы подставляем под себя целое ведро света, чтобы светиться самим. И вот: на этот раз нас не заметили вовремя при обгоне, особо отличились любезные встречные. И тогда даже ярлыка с инструкцией по стирке не останется от белых мягких изделий наших тел. Но сейчас день. Мы знаем о наших счетах. Мы покоряем Природу, требуя дать нам то, что мы хотим, хотя она отдает это добровольно. Мне, как деве, нужен этот ребенок. Я — бездна, посмотрите, как я выхожу из своих берегов! Я — самка дракона, я развернула крылья. Я полна честолюбия и говорю, как мать, устанавливающая своим взглядом и своей рукой пределы видимого. Я создала кое-что, что было мыслимо и теперь мыслит само. Едва ребенок отправится в путь, его берега тут же останутся позади. Я машу ему вслед, но он удаляется от меня. Мне кажется, будто еще недавно я кормила его. Ребенок знает о себе и имеет право. В отношениях со мной ребенок незавершен, но он может себя ощупать и постичь. Он беспрестанно хватается за себя, проверяя, висит ли еще на нем новая спортивная сумка с теннисной ракеткой, эта рубашка новорожденного. Он живой. Но как сегодня дела у Природы? Она уже почти дотащилась до нас по подъему. А здесь ее ждем мы с транспарантами и транспортными средствами, чтобы объявить ей о перенаправлении в природный парк, где она должна стать ручной — мы, люди, спящие в палатках, и находящиеся в сознании лишь отчасти. В данный момент у нас нет никаких желаний. Мы идем наилучшей дорогой, чтобы основательно и быстро выбраться из забвения. Однако заказанные министром внутренних дел жандармы, которых устанавливают на маленькие машинки и таким образом оставляют в шатком положении, так долго стреляют в нас резиновыми пулями, что мы радостно спрыгиваем с экранов, как мячики, и поднимаемся как раз на восходе солнца. Мы — происшествие, и мы происходим. Мы — занавес, и нас задергивают перед нашими собственными глазами.

Двое сернокисточников

Теперь уселись на сделанной ими лыжне. Они отрезают маленькие кусочки от спортсмена, засыпанного известью, и с аппетитом жуют их. Пьют пиво из кружек, взятых с подноса матери, утирают рты рукавами своих курток. На экране унижают людей в старомодной одежде.

(Они говорят по очереди, то с набитым ртом, так, что многое нельзя разобрать, то уже проглотив кусок. Говорят с заметным деревенским акцентом, точнее — по-деревенски звучно и сочно):

В природе всегда что-то стремится к пропитанию. Это значит, что она жива и дородна. Мы, те, кто только что говорили, вот как это толкуем: это движет всеми народами. Границы открыты. Их бросает друг на друга, как будто они — в их собственной картинной галерее. Их ничего не удерживает. Даже с балконов они смотрят вниз и вступают в ряды идущих. Солнце освещает их автомобили. Отваги им хватит на все! Быть личностями, выходящими из себя! Они хотят пожать урожай, посеянный другими. Каждый сам себе Ганс-счастливчик.[7] Даже когда он просто смотрит на солнце, он уже проигрывает. С мрачным терпением они все еще носят свои истины, но эти плоды уже точат черви. Ни один магазин не дает им пропустить своих полок, своих полковых оркестров. Они хотят новых товаров еще безудержнее, чем лакомились ими и ластились к ним раньше. Они распродают себя с машины, но их драндулет уже настолько погрузился в воду, что их жалкое создание качается на волнах, как бумажный кораблик. Действительность журчит и пенится вокруг них. Но они хотят, например, сидеть на скамейке на высоте 1150 метров над уровнем моря. Чтобы сэкономить на это, им приходится отказаться от ежедневных поездок в заповедник. В то время, как их надзиратели заняли места в сельской местности ровно на полметра выше. За наш счет они прошлой ночью обернулись куницами и полностью изгрызли наши автомобили изнутри! У нас, хищников, тоже свои заботы, но гораздо более разнообразные. Теперь эти люди просто обессилены. Они устали от этого длительного состояния обладания ничем. И даже ночное превращение ничего не может к нему прибавить, кроме елок и ямок, оставшихся после их падений в снег. Они слишком долго были отделены от нас. Они переходят через границы, которыми они сами и являются. Как же это убого, когда бедность хочет чем-то обладать! Между тем, мы с криком бросились через заваленную снегом равнину. Лыжи на наших ногах — это мир. Мы его сами себе построили! Это самый маленький тайник, который можно тайком умыкнуть у Природы. И это работает! Чужаки идут мимо нас нескончаемым потоком. Вот что еще им нужно запомнить: хочешь быть богатым — сумей превзойти самого себя. Но ведь их автобусы всегда припаркованы где-то в другом месте. Сегодня они еще могут ограбить свою историю и рассчитывать на наше сочувствие, но зато завтра мы рассчитаемся с ними! По большому счету мы точно так же украли свою историю! И намного раньше! Мы, живущие здесь, вообще никогда не любуемся ландшафтом, мы познаём его через ценность, которую ему назначают другие. Однажды эти чужаки должны будут сами стать хозяевами нового, и только тогда они обретут себя. Если у них будет что налить. Их нищета так долго стояла в загоне и терпеливо терлась спиной об ограду. Но мы, мы удовлетворяем себя. Нам нет никакой нужды разрушать их пейзажи, чужаки должны заплатить нам за них твердой валютой. Мы печатаем наши собственные пейзажи, а потом — открытки с ними. Мы сами удовлетворяем себя, но нас можно удовлетворить и еще больше. Однако те, кому теперь ни одна душа больше не оказывает гостеприимства, приходят к нам — они знали лишь нищету, которая хочет ИМЕТЬ. Мы же — напротив, мы ничего не хотим, потому что мы ЕСТЬ! Мы присутствуем здесь для наших гостей, безмолвно наблюдающих за самовозгоранием горы. Этого хочет Природа, а мы хотим этого от нее. Мы простираемся в нашем богатстве, которое мы даровали исключительно сами себе. Люди приходят издалека, чтобы увидеть зрелище. Они хотят преподнести себя тому Единственному, с которым там что-то происходит. Они все выкладывают совершенно открыто. Кто не может заплатить — тот ничего не услышит. Для него камень останется замкнутым, как вчерашний день, когда он был бессилен. Он лишен бодрости, живет без радости. Он нажимает на кнопку, но картинка не появляется. Ведь его ящик пуст, как и его голова.

Входит старый крестьянин с длинной трубкой, некоторое время слушает говорящих, затем выразительно качает головой и уходит.

Этот хор скоро должен зазвучать вживую! С кинопленки, с киноэкрана это совсем не то. Процветает только то, что растет на почве отсутствия желаний. Они никогда этого не поймут! Чем больше они хотят иметь, тем меньше будет гора трупов, которую они смогут навалить в свое Я. Им мало воздуха, от которого день наполняется синевой. Они хотят обладать, не имея понятия о сути богатства. Богатство скрывается в собственном Я. Оно лежит под большой свисающей крышей. Другие стоят на ней и стреляют в воздух. Что ни выстрел, то в цель. И чем выше заберешься, тем краше становится пейзаж. Нас так долго распаляли в воздухе, что в один прекрасный день мы снизойдем на них огнем. Но эти интуристы, у них нету глаз, чтобы увидеть, что мы пылаем, словно сучья, под нашими суконными пальто.[8] Их молчание не было молчанием одиночества. Оно было полно жажды узнать нас! Ничего такого мы и не ведали, наше детство было спокойнее. Наше присутствие было выброшено, как местное месиво, которого вдоволь наваливали нам в детские кроватки. Так мы пришли к нашему высшему существу. Оно слишком похоже на нас, чтобы хоть что-то могло нас напугать. Мы озираемся. Мы застраиваемся. Мы — настоящие гостиничные номера, в нас хорошо жить. При нашей разобщенности мы собираемся, только чтобы предложить различные виды жилья! С извинениями и удобствами или без них. Только братское не должно прорываться. Ведь они должны оставаться чужими и платить за это! Мы открываем для них наши дороги, мы — отмеченный на карте туристический маршрут, истина и жизнь. Мы еще не так стары, чтобы им от нас что-нибудь перепало. А еще мы — путешествие, во время которого мы посылаем их по ложному пути. Цеха, которым доверяют здоровые плоды, и из нас уже бежит сок, напоминающий о родине. Нас можно взять с собой прямо к телевизору. С нами не нужно выходить во двор, чтобы выдернуть ниткой молочные зубы наших желаний. Между тем, все, что окружает, остается там же, где было. Оно же не убежит от Вас! Мы даем Вам газу, еще немного газу! Сумерки опускаются, как будто они обессилели. Мы открываем гостиницы, как будто мы сильны. Вокруг нас громоздятся кладбища автомобилей, где резине становится все жарче. С ее помощью мы хотим уберечься друг от друга, только для того чтобы все яростнее проникать друг в друга. Да, этот презерватив, он натягивается на наши колонны и звенья! Мы сгораем от себя! Вереницы людей уже двадцать пять часов выстраиваются на границе. Раскаленная от ожидания порода людей собирает ягоды в утреннем свете. Солнце и сейчас еще светит. Эти вереницы машин именно на восточных границах! В них сидят созерцающие люди. На этот раз они заставляют нас показаться новыми. Они слишком долго были чужими самим себе. Так что они больше не хотят быть чужими где-то еще. Они требуют от нас, чтобы мы укрыли их в нашем собственном детстве. Они требуют от нас абсолютно новой памяти. Оказавшись внизу, они тут же снова забираются наверх и опять скачут вниз на своем жадном звере. Но привязанность к земле нельзя заменить ничем, кроме новой земли, куски которой до сих пор смущенно ожидают в прихожей, чтобы их заново уложили. Тише едешь — дальше будешь! Они еще перестанут понимать самих себя! У них есть высочайшие требования, но нет времени ждать чего-то, что требует этого времени. Ведь мы тоже ждали тысячи лет, пока горы станут настолько потаенными, чтобы поместится в наших сумках. Они вынуждены покупать всякую видеотехнику, чтобы просветиться. Они не могут появляться просто тьмой, удовлетворяющей саму себя. Им придется еще долго приходить и проверять, не украл ли нас вдруг кто, прежде чем они смогут нас унести. Нет. Неумолимо нет! Они висят на нас и надеются, что так будет продолжаться, пока мы не обратимся к ним. Они никогда не осмеливаются спать, чтобы никогда больше не отсутствовать. Шум поднялся в нашем спокойном детстве! Но мы больше не их валюта, мы сами хотим продолжаться намного дольше. У нас еще есть фотографии, на которых только мы. Собственно, это мы в настоящей изоляции, и поэтому хорошо живем. Крестьянину нужны наши традиции! Нам навстречу гонят плетью прогулочные дорожки. Это стадо ничего не стоит там, где их осторожно подвешивают за огузок. Но если за ними хотят наблюдать другие, те, на чьи закрома мы посягаем, то возникает пенящаяся масса желания,[9] граничащая с подчинением. Мы имеем право кое-чего требовать! И не стесняться при этом! Для этого мы поем под аккомпанемент трепетной музыки, пока снежная буря не накроет вечер. Задержаться, распределиться, вот чего они хотят, услышать, что уготовано миру, который они образуют. Посылки с одеждой и едой. Мы прощаем им высказывание желания, пока то, чего они хотят, это мы сами. Из этого аппарата звучит голос Природы. Прислушайтесь-ка скорее к этому птичьему голоску! Возможно, Вы сразу же захотите заполучить его. Мы прощаем Вам еще и этот опасный приезд, потому что в конце пути Вас ждет полный комплект антиревматического белья и четыре поддонника для тех, кто окончательно остался сидеть на нашей шее.

Домашний мир

Временами на экране появляется очень крупный план горы. На ее склоне истерзанные трупы в пестрой спортивной одежде, рядом с ними альпинистское снаряжение, тросы, mixed Pickles[10] и т. д. Некоторые трупы уже почти истлели, от них остались только скелеты. Пожилой мужчина, частично обмотанный бинтом, строит перед горой игрушечную железную дорогу и прилегающие к ней деревеньки…

Пожилой мужчина:

Вижу ли я отсюда, как карабкаются вверх другие? Забрался ли я сам со всем своим весом в чистоту пространства? Подо мной пропасть, перед которой люди теряют самостоятельность. Пропасть. Она соединяет в себе пространство и время. Она делает людей завершенными, это значит, они не могут больше радоваться, что, наконец, поднялись наверх, потому что перед ними уже снова зияет пропасть, отделяющая их от этой пустой горной истории. Они падают, и время и пространство смыкаются для них, добавляясь к смерти. Многим из них хорошо бы спрятаться, они оскорбляют взгляды наблюдателей. Они должны бы научиться отказываться от себя. Родные земли выплюнули их, потому что больше не могли их выносить и уже давно не приносили им никакого урожая. Они думают, что если они сделают наши многочисленные игрушки своими, будут безгранично уважать и передавать по наследству наши товары, красть наши риски и, преодолевая препятствия, въедут в реку по монорельсовой железной дороге, то это что-то даст им. Как бы не так, мы лишь усилим их изоляцию. Они должны вернуться в свои бедные комнаты! Они ждут, что им что-то останется в наследство от нас — там, в тумане возвышаются новостройки Европы. Восточное искусство в галереях. Зрелищное. Чудовищное! Мы требуем обследования здоровых, от которого заболеваем сами, но все-таки… Но они… Они беспомощны в этом строю, и ждут разрешения снова присоединиться к жизни. Колонна продвигается вперед. В дымке елового леса. Но они сидят в собственных испарениях, в своей прогрессирующей автоконцентрации отрешенных. Они больше не могут коснеть в своей памяти. Долгое самоотречение бросает их вперед, прочь из времени. Им больше нечего добывать, они должны все скрывать. Пожалуй, им следовало бы повернуть назад раньше, этим альпинистам-дилетантам! Но они не могли смириться с мыслью о возвращении на родину. Они хотели подружиться с нами. Наша земля не отодвигается в сторонку. Не уступает места. Эта жажда высоты, где растут только самые настойчивые — изувеченные деревья, горные сосны, чахлые горные травы! Однако именно поврежденное пробуждает в нас страх. Мы пытаемся это обнять. Но они, они вдруг повсюду чувствуют себя дома, потому что они всегда были лишены чувства отсутствия родины. Теперь они стали сами себе турфирмами! Эти посредственности без средств думают, что могут нас купить, когда вступают в наше настоящее, как армия, идущая во мрак. Рекруты сумерек непрестанно втаскивают свои обозные сани в гору и, доверху нагрузив их, тотчас же отправляют в опасный спуск к своим складам, где оба они исчезают — и сани, и их едва уцелевший пассажир. Мы стали безвредными для них. Мы окружаем их, как пастухи. Мы лаем на них, как только они решаются высказать свои осторожные пожелания. Они никогда не подходят к нам ближе, чем к ближайшей пятой колонне обоза. Ею они пытаются вонзиться в плоть наших плотно уложенных витрин. Они так колеблются внутри самих себя — кричащие чирлидеры,[11] подбадривающие свою команду, одновременно сами должны быть командой. Громкоговорители надрываются. Нет ни одного из тех, кто был бы в состоянии выговорить название своего клуба. Друзья своих собственных игр, ведь здесь они остаются чужаками, идущими вслед за нами. Но они ничего нам не принесли, кроме вкуса на своих языках. Сейчас солнце взойдет над склоном — над кромкой их привлекательной цели, которую время грызет, как разъяренный пес.

Гора медленно светлеет под лучами восходящего солнца.

Сегодня мне так хочется более спокойных из них, заметных в своем времени, потому что они приходят на работу слишком рано. Рассудительно позволяют собой манипулировать. Ведь они должны радоваться! Тем временем, следом за этими чужаками уже идут туристы, думающие, что будут у нас своими. Они слишком далеко заброшены, как мячи. Но они у нас не пройдут! Производить нечто Великое из человеческой кожи! И где это кончается? Возле ширмы из пособия по безработице. Но земля не привлекает нас для нашей защиты! И уж тем более — для их. Особого удовольствия ей это тоже, наверное, не доставляет. Из нее выкорчевывают деревья. Мышление проводит в нас свои борозды. Например, этот чужак во время игры в мяч на стадионе пытается стать местным, железно и несокрушимо сохраняя верность нам и нашим достижениям, которыми мы обклеили стены наших спортивных арсеналов! Мы выметем всю эту шушеру! Чужак избегает своих близких. Они еще долго слышат его шаги, когда он уходит, и больше ничего не слышат о нем, после того как он ушел. Он получил маленькую должность на какой-то обувной фабрике. И они еще долго видят в телефонной трубке его забытое лицо. Прислушиваются к его исчезнувшему птичьему голосу за окном. Остающиеся — они навсегда оторваны от этих путешественников, как гангренозные конечности. А их род, который решается есть пластиковыми ложками из пластиковых тарелок, как приросший, остается сидеть на зеленой плесени.

Со склона горы валится всякий мусор — консервные банки, упаковки и т. д. Все это остается лежать на мертвецах.

Мы смотрим на этих людей глазами гостя, хотя гости — все-таки они! Мы — это штаны с завязками на коленях, гетры, туристские ботинки. Мы хорошо оснащены. Рядом с нами другие праздничные гости, сраженные Чуждым, с которым им пришлось познакомиться слишком рано — Природой, к которой их притянуло. Никакой свет не сделает этих чужаков родственниками. Ни один звук не заставит нас понять их. Да и смысл наших назиданий совсем в другом — здания приближают к себе землю, но одновременно люди отдаляются от себя, потому что едва они прибывают, жилье тут же снова выбрасывает их под открытое небо. Лицами к солнцу, с кремом на лицах и в шлемах с опущенными солнечными очками. Каким образом? Друг и недруг издеваются над радио, то есть над рацио, но и те, и другие — уже давно одно и то же. Так как нечто столь же Большое, как бутылка колы, и еще большая бутылка алчности взяли за руку и заботливо привели их. И вот они стоят здесь, удержанные жизнью, как залог, который им не дозволено выкупить самим. Их девиз — лотерея и тотализатор. Да-да, попробуйте, рискните! Все слилось воедино. Жить без плоти было бы для них хорошим наказанием. Пиво льется рекой, люди тоже струятся мимо, и я не верю, что их нерожденные дети будут так хорошо выглядеть, что им позволят стать местными уроженцами, для которых городская община Вены когда-нибудь добьется законодательного утверждения льгот на летние курорты.

Один из мертвых альпинистов встает. С него спадают окровавленные бинты, они открывают взгляду частично почерневшие раны.

Альпинист:

Извините, пожалуйста, за некоторое беспокойство, но… Нас загнали сюда, как животных, мы даже не успели как следует изучить ассортимент по каталогу. Загнали прямо в глубь чужого переживания. И мы еще должны быть довольны тем, что у нас было всегда. Но ведь наша невзыскательность давно притуплена этим богатым ассортиментом в ваших витринах, на колбасных прилавках, треугольниками сыра. Есть что-то ошеломляющее в той ловкости, с которой вы предлагаете разные виды моющих средств, ведь оно должно было препятствовать нашему приезду, но наоборот — оно привлекает. Оно привлекает нас! В окнах появляются наши большие изображения, нас привлекает наша собственная красота, то есть предложение при необходимости сделать нас еще красивее. Все эти изобретения на благо человека! Наши лица оберегает пенящаяся вода и краски, а самих нас защищает модная одежда. Нас загнали прямо в глубь чужой жизни, причем мы не смогли бы затормозить на этом пути. Словно беспокойное стадо, почуявшее волю, мы покинули своих близких, слишком долго предоставлявших нам дом, то есть изоляцию, откуда просто нельзя было никуда уехать. Мы едва успели проститься с любимыми. Вперед, в современную холодность! Мы не должны больше остерегаться сказанного! Оно, как и наши покинутые родичи, больше не может быть использовано против нас. Мы стали послушными на автобанах. Теперь мы терпеливо говорим им: «Вы должны перенести на себе еще и нас!». Мы — чужаки — теперь выходим из темного холода детства, слишком долго царившего в наших краях. Еще слишком рано, магазины закрыты, кто бы нас слушал? Итак, теперь новый стол и дом. Угрожающе смотрят лики крестьянских домов. Резные изделия, двери которых выплевывают нас прежде, чем мы успеваем до конца дослушать их наглые речи. Мы остаемся неповторимыми, посмотрите только! Таких, как мы, вы никогда больше не найдете! Разве это не любо-дорого? Дорого? Наш взгляд — разрыв. Даже наши покупки — расставание с крепкими парнями и девками, отталкивающими нас. Они уже износили свои одежды, в то время как мы не можем выносить даже самих себя. Мы должны были бросить все это, как убойная скотина, ритуально зарезанная негодованием Природы, которая ничего не прощает. Зачем нам понадобилось защищать водоемы? Они же только ждут возможности, чтобы захлестнуть нас! С того, чем мы были, никак нельзя что-нибудь начинать. Вы же не признаете этого! Так как нам больше нельзя проживать свою историю, то мы уж возьмем себе вашу! Мы не потерпим, чтобы наши любимые воспоминания, эти мадонны в снегу, эти олени у озера, это прорицание из гипса были забыты при нашем новом начале. Как будто мы можем снова все пережить в одно мгновение, просто для того, чтобы никогда ничего не оставалось в прошлом. Нас сделали совершенно новыми, но той заботы, с которой обращаются с детьми, с их одеждой, спортом и транспортом, нам никогда не достанется. Позвольте мне, пожалуйста, взять этот инструмент!

Он хватает ледоруб и начинает рубить им своих собратьев мертвецов. При этом говорит, тяжело дыша.

Спасибо, что вы хотя бы открыли нам вашу Природу! Но почему же вы ее так быстро снова заперли? Нам показали что-то, что считается Величайшим и Прекраснейшим во всей округе, но зачем в его склонах выкопаны могилы? Хотя нет, я уже знаю: в конце концов, гора не открывается сама по себе! А что мы можем от нее принять? Опять же, только единственную известную нам форму: мы съежились, стали укромными местечками в тени, Природа успешно подорвала нас, и мы по капле стекали в землю. Место пустоты. Горе мы, кажется, не нужны. Мы не справляемся с ее пейзажем. С самого начала вы хотели продавать нам только открытки, но не входные билеты. Это не делает нас послушнее! Вы же давно в сговоре с Природой! К какому округу относится это местечко? Мы больше не довольствуемся шагами! Мы хотим догнать! Мы хотим купить это место и сложить его в наши авоськи! А через ячейки наших продуктовых сеток светится его манящая сущность. Лишь ей единственной мы хотели довериться. И что же нам это принесло? На бумаге это место было бы не таким, оно осталось бы непроизнесенным. Какая-то карта местности, вместе с которой мы можем сложить и взять с собой нашу родину. Мы — человек столетия, эмигрант, не однажды за свою жизнь стоявший на краю несчастья. Наша сущность в том, что мы отодвинули себя, чтобы нам показали нечто Новое, что послужит образцом для наших капающих тел. А потом мы это заказываем или мастерим. Прицепляем это себе между ног. Однако Новое навсегда скрыто от нас. Какое счастье, что люди так тщательно оберегают от нас свою собственность! Они, конечно же, правы — они потеряли бы ее, если бы не препятствовали нашему приходу! Потому что охватить простор взглядом, значит и захотеть обладать им, от начала до конца. Посмотрите же, чем я кончил!

Он, тяжело дыша, опирается на свою кирку.

Но и вам не принесет счастья то, что вы что-то запланировали и потом осуществили. Вы перечеркнули не только нас! Эта трансформаторная подстанция[12] — это признание того, что вы вынуждены немедленно закрыть любой доступ к осмотру. И этим отвратительным занавесом, этой дамбой, этой плотиной в 300 километров длиной вы и оградили от нашего грядущего прибытия ранее увиденное, свободный вид на реку, на долину. Разве я не прав? Вы закрыли это, чтобы мы увидели это однажды и все же никогда не увидели снова. Чтобы мы увидели это в том, что уже было. И по сей день в доме пастора, рядом с министерством иностранных дел, вы держите за докладами со слайдами наши диалоги с вашим потерянным ландшафтом. Сами вы не говорите. Вы заставляете говорить вместо вас цветы и флаконы духов!

Он кладет голову на землю и умолкает.

Входят девушки из группы поддержки Горы в пестрых платьях цвета легких альпийских цветов, но выглядящих все же очень по-американски. Они подбадривают публику, как во время спортивных соревнований.

Пожилой мужчина:

Вы думаете, вы нашли бы в Природе свое окончательное убежище?! Такое большое жилище вам не полагается. Наоборот! Вы — оболочка для нашей Природы. Вы сохраняете ее для нас на будущее. Природа ровно настолько велика, насколько вы можете воспринять ее как свое жилище. Только из ваших уст это звучит так, что мы наконец-то можем поспать!

Другая полуразложившаяся жертва горы говорит лежа.

Жертва:

Я говорю сейчас от имени всех жертв, подобных мне. Во-первых, нужно сдаться, поверьте! Если не можешь дать легко и нежно обнять себя, то сразу же спрашивают о твоей состоятельности. Они заглядывают нам в бумажники, и приходится задаваться вопросом, соответствуют ли наши намерения нашему выбору. Что за рожу мы корчим! Однажды я встал, согрел снег, положил свои шоколадные бумаги на вечное хранение на землю, рядом с ними — свою нужду, показал себя с шоколадной стороны, но потом я стал решительно чужим на этой земле. При этом я хотел всего лишь двухкомнатную квартиру в надежде стать чем-то большим, чем я стал. Припасенные на полдник бутерброды остались завернутыми в бумагу. У моего бытия был свой дом, у моей чувственности — свое чувство. То есть, я не был настоящим. Годами я с большим трудом разлагался в этом холоде. Меня никогда не было. Посреди яблочных очисток, сердцевин, ядрышек, расщепленных ядер, вместо моего колбасного сегодня и фирменных изделий на моих грязных ногах я сейчас наступил сам на себя. Ай! Меня спонсировал популярный производитель, и теперь я отвечаю своим присутствием здесь за что-то, что откусило от меня большой кусок, хотя сам я никогда этого не пробовал и не оценивал. Мой товар — это я. Я — этикетка на самом себе. Осмеливаюсь быть разноцветным! Дайте же мне быть радостным! Этот чудовищный горный склон покрыт мной, как брезентом. Я уже стою вплотную к забвению. Моя семья больше не зажигает на окне огней для меня усопшего и для всех покойников, которые, несмотря на их нынешнюю смерть, от случая к случаю и раньше бывали одинокими и ничтожными. Мы — развалившаяся афиша. Не важно, с какими женщинами мы проводили ночи — мы всегда хотим только себя. Спорт! Все же путешествие — это самая прекрасная черта человеческого житья между трудом и кровом — этими восхитительными изделиями, которые мы на себя нацепили. Если послушать поющую монашенку или какую-нибудь другую современную певицу, что тогда случится? Тогда люди улыбнутся, как в горячке, развернутся и хлопнут собой за собой.

Входит молодая мать — деревенская официантка с пивными кружками на подносе и связывает мертвых альпинистов, пока чирлидеры продолжают свои упражнения под типичную фоновую музыку, как в торговых центрах.

Молодая мать

Подпишите нашу народную инициативу[13] в поддержку окружающей среды, которую мы полностью очистили! Среди многих народов, желанных для тех, кто хотят однажды тоже стать привлекательными, мы — одни из первых. И мы еще не погасили даже половины нашего долга перед историей. Наши национальные костюмы тоже еще почти новые, они накрахмалены до хруста, и мы опять нравимся только себе! Разряженные, как коровы, победившие на выставке, мы появляемся рано поутру на наших горных дорогах и даем любоваться собой. Чистая природа, живущая тем, что она никогда не меняется. Родина. Эти чужие люди — чужие, потому что они в пути. Они идут впереди нас. Они не блуждают вокруг, их притягивают наши полки, полные знаков качества, которые, как они думают, пригодились бы и им. Чтобы зеркала, наконец, впустили их и, так как товар кокетничает и ломается, снова выбросили обратно в воду. Но мы! Мы живем только нашей собственностью. В поисках нас они оседают здесь, но всегда остаются странниками. Они не станут нами! Уж мы позаботимся об этом! Они обязаны идти дальше, однако они ищут нас и всегда только себя в нас. Они — странники, только потому, что у них есть цель. Цель — быть не дома. Подпишите, чтобы мы тоже могли оставаться в себе, ведь тут милее всего. Чужаки делают нашу работу, и однажды все будет принадлежать им. Они становятся дерзкими и получают ранения лица. Ранения истории. Мы запираем их на шоколадный засов. Мы принимаем солнечные ванны, а в это время люди ходят в магазины и битую сотню раз спрашивают нас. Но между тем, мы снаружи, на свежем воздухе. Солнце восходит, это избавляет нас от необходимости объяснять, что же мы до сих пор делали здесь. Ведь люди на ходулях и протезах уже видят, что однажды мы снова овладели своей собственностью. На этом мы и наши товарищи по команде сидим охотнее, чем на наших половых органах, слишком скользких для этого. Что мы собрали наши окрестности в сельскохозяйственных кооперативах, как сыр. Мы пахнем собой. Что мы оберегаем наши тайны, словно наши упитанные стада, из которых уже течет типографская краска, еще прежде, чем они смогут появиться в цветном каталоге скота в домашнем очаге. Мы близки себе, мы составляем одно целое. Возвращаясь домой, мы беспрестанно идем вперед. И наше возвращение домой уступает, когда мы отказываем в нем другим. Мы поднимаемся над собой и становимся горой. Нас нельзя прослушать, мы давно провозглашаем себя специальным предложением, но нам нечего дать в придачу. Даже наши воспоминания, как корабли, пришвартованы к нам. Увы, кто-то отвязал их от колышка, нам следовало бы присматривать за своим прошлым, которое до сих пор хранилось как провиант. Нам следовало бы отправиться в него, ведь мы же знаем о чем-то темном, о тех вечных сумерках, что водятся за нами и гнетут нас. И при этом уже давно нет никого более готового, чем мы! Изолированы, но открыты миру. Мы идем на улицу, но нам никто не мил. Мигом обратно в дом! Это было бы пустое, унылое хранилище, если бы у нас не было окружающей его Природы. Родина. Ничто из наших владений не имеет права исчезнуть, и в первую очередь — здоровье. А природа — прежде чем мы предоставим возможность пожить в ней чужакам, мы лучше поживем сами. Да, только чужаки пробудили в нас потребность жить! Как хорошо, что мы были хорошо оснащены. Мы ничего не отдаем. Мы беспрестанно возвращаемся домой, где нам могут заменить все, даже наши зубы. И только лишь в этом возвращении домой мы снова и снова узнаем, что мы сидели в засаде по соседству и сейчас, задыхаясь от ярости, придем в себя. Какой приятный сюрприз: мы достались себе в собственность! Вещевая лотерея, в которую мы всегда выигрываем. Другим еще надо поучиться у нас! У нас пропадает слух и речь. Мы рассудительно молчим о своем прошлом, поэтому нас и нельзя из него исключить. Нас можно поставить куда угодно, смещения сзади не последует. Потому что там ничего нет, и никогда не было! Мы выиграли совершенно правильно, а теперь хватаем всякую всячину со стеллажа, утешительные призы, которые не могут утешить. Цветные карандаши, моющие средства, пробные товары. А это великое время тащит нас, но мы не идем. История спокойна. Она натянута на нас, как наволочка, и душит под своим рисунком в цветочек. Мы честны, потому что остаемся спокойными и ждем, пока кто-нибудь не подойдет к нам поближе. Тогда мы обрушиваемся на себя, как удар дубины. Под ударами грозы мы стали клеймом, поставленным на ландшафте. Дома в районах затопления. Беременности без консультаций, под кровом церквей из минеральной ваты. Но все-таки мы живем здесь. Все же мы, наверное, еще узнаем наши следы за нами! И здесь они кончаются. Здесь обрывается время, здесь мы путешествуем, только чтобы вернуться. Однако сюда никому не позволено прийти, чтобы остаться. Наши сыновья — это мы сами, домашние и вместе с тем вечно возвращающиеся. Тот, кто приходит, и тот, кто уже здесь. Чужаки не станут нашими соседями! Лучше мы станем для них достопримечательностями, как мебель. Мы всегда такие. Мы все-таки такие. Они должны стать друзьями, но остаться чужими. Им нужно разрешать ненадолго наклоняться перед нашим жилищем, но мы хорошо прячемся. Нам не нужно выходить, ведь мы всегда уже пришли туда, где мы и есть. С тех пор как мы удобно уселись в непреходящем, мы можем и подставить себя приходящему, и терпеливо пересиживать преходящее. Родина! Что мы только здесь! Теперь — посмотрите — теперь эти существа толпятся возле бюро регистрации прибывших! Они собираются вместе, чтобы протолкнуться к нам. Но мы собрали и заперли свои окрестности. Нет ничего тайного в прибытии чужаков, покачиваясь, приближаются их автобусы. Железные скобы креплений защелкиваются на их стоптанных пятках. Но мы, мы — наши лучшие друзья, наши собственные матери и отцы. Мы держимся исключительно открыто, словно жадные птичьи клювы. Мы освобождаем ужасные кровати, в которых мы, все еще оскорбленные, спим на змеях в ожидании, что станет светло под лежащим в тени камнем, который сейчас, в это мгновенье, перевернул идущий в тени турист. Из-под него быстро расползаются бесцветные, прозрачные черви и жуки. А мы снова — кто. Мы услужливо несем чемоданы, наше существование своеобразно, вот что мы обнаружили. Мы приятно лежим поблизости, и никто не подходит к нам.

Пожилой мужчина поднимается из обломков своего каркаса, с трудом пристегивает лыжи и начинает лыжный поход, в то время как чирлидеры и все остальные подписывают народную инициативу в поддержку чистой окружающей среды.

Пожилой мужчина:

Мы, напротив, берем слово и продолжаем. Дружелюбно лают собаки, но мы провожаем домой только себя. Отходы животного существования мы бросаем гостям. Они все время хотят вертелов с еще более сочным мясом. Однажды они точно насадят нас на металлические прутья и будут брызгать слюной. Тогда, став сильнее во много раз, поднимется гость, которого мы еще недавно так любезно сопровождали. Он не вчера родился! Он входит в трактир только чтобы сэкономить. Так нужно сэкономить на нем напоследок. Его ступни еще вздрагивают во сне, он оставил глаза открытыми, чтобы в своем сне собрать еще немного новых впечатлений. Границы теперь тоже открыты — это наши прорези для вмешательства, но наше варенье, защищенное от любого нападения, закатано в лопающиеся банки. И каждому у нас хлеб-соль. Мы открыли для него наше мероприятие, мы — его праздник. Он — желанный гость. Он движется сквозь сумерки. Его самый верный соратник не бежит в радостном воодушевлении перед ним или рядом с ним, он гудит непосредственно под ним. Он не обращает внимания на своих неласковых наездников: «У меня всякие бывают!», — тихо ворчит мотор. И своим безостановочным движением он окончательно исключает всякую возможность присутствия. А его перспектива — бесперспективна! Он вырывается из ужаса кровавых конечностей на автобане, все еще видя смерть. Свой разодранный чемодан он аккуратно ставит перед собой. Он радуется живописной местности. Вдруг все останавливается. Доверчиво присоединяются любопытные — беспомощные, любящие животных существа. Так как теперь все возможно, любой разговор, любой взгляд в дальние дали, любое движение в увиденное, чужаки попались нам на пользу в ловушку своего желания остаться, которое никогда не станет присутствием. Они просто здесь и смотрят на нас снизу вверх. Небо над нами тоже охотно волнуется, и они валят к нам, как нескончаемая привычная напасть. Наши официантки жалеют о времени, бессмысленно потраченном на сношения. Они стоят большего. Гость не знает нас. Едва оказавшись здесь, он тоже сразу же попадает в ловушку воспоминаний о своем присутствии здесь. Он предоставляет нам память о нас, потому что мы еще совсем не знакомы с самими собой. Мы живем в его слайдах, в его видеосъемках и фотоснимках. Но в то же время он собирает для нас урожай облаков с неба и света с вершины горы. Ничто не убывает, но Ничто прибывает. Чужак берет у нас только то, что никогда нам не принадлежало, ведь мы продаем ему любовную связь с нами, и нам не придется об этом жалеть. Родным кажется то, что никогда не станет родиной. А они, те, кто прежде не могли выйти за пределы своего домашнего мира, они смотрят на нас с благодарностью — весьма ощутимые существа для нашего процветания. К завтраку мы великодушно бросаем им на стол порции масла и пакеты из мелованной бумаги. И еще больше пустых милованных пакетов в мусорные ведра. Желанная одежда непринужденно появляется в сенсационных витринах. Дополнять себя проклятьями в адрес низвергающейся грозы они не решаются. Они надо всем смеются и навязчиво выставляют себя напоказ. На этот раз они не зря радуются! Музыка защелкивает на них наручники и их ручники. Они отказались от своих взглядов, и вместо них теперь появились очень тесные, горячо сшитые костюмы. Огнеупорный материал Европы медленно подходит к концу. Они принимают нас с благодарностью, чтобы породниться с нами, быть изгнанными к нам. Мы понастроили вплотную к опушке леса беседок-грибков для них. Ягоды и насекомые хранят желанное безмолвие, прерываемое только аппаратами, с помощью которых мы даем справки о нас и прилегающей зоне отдыха и сохранения, чтобы они не ехали дальше, а оставались. Наконец-то мы добились от Природы свежеотжатых продуктов для мытья и мотовства! Мал золотник, да вонюч.[14] Дома сидят лишь немногие. Так просто, тупо пялятся на свой внешний вид. С двухтактной бестактностью все быстрее приезжают другие. Сомнений не возникает. В воздухе только птицы. На земле — животные, которых мы временно оставляем жить и клиенты гостиниц, которым желаем долгих лет жизни. Крестьянские праздники сплавляют нас с ними, вот так, теперь они уже достаточно сильно привязаны к нам, им же было позволено заглянуть в нашу семейную жизнь! Мы с открытой душой приходим днем, снимаем обувь и ступаем на землю. А теперь освободите, пожалуйста, места для возлюбленных ближних наших! Это мы перестелили постели, они липнут, чтобы мы все могли еще немножечко побыть вместе. Так уютно. Из-под наших приподнятых бровей поблескивает мир, и мы выглядим чрезвычайно уместно и современно. Да-да, мы такие, и оправдываем свою ценность! Отплатите нам за это! Только не стесняйтесь! Мы всегда к Вашим услугам!

Невинность

На экране: интерьер загородного дома, рога серны и оленя, чучела птиц на стенах, но все очень изысканно. Дама играет на скрипке, господин аккомпанирует ей на фортепиано. Пожилой мужчина, в элегантном костюме на этот раз сидит с другими гостями в одном из глубоких кресел и слушает. Через некоторое время по сцене непрерывным потоком начинают тихо идти люди в дорожной одежде и с багажом.

Далее на сцене: игрушечная железная дорога, которую построил пожилой мужчина, теперь вдруг стала довольно большой, в первую очередь — деревенька. Она, так сказать, пропорционально увеличилась, так что самое большое здание — возможно, это церковь, — выросло на несколько метров, соответственно увеличились и другие постройки. Люди, идущие через сцену, иногда должны пробираться между постройками. Зато каркас пожилого мужчины наоборот — уменьшился, так что теперь он оказался зажатым в нем, как в детском креслице.

Пожилой мужчина

(женщине, которая снова стоит рядом с ним в дорожном костюме и с чемоданами):

Это же больше не Земля! Наши могилы в лесу будут разорваны корнями. В заснеженных хижинах, где мы греем друг друга, пустота высотой в метр, бурлящая вода над нашими головами. Субстанция, через которую мы, устремив напряженный взгляд в пропасть, позволяем гнать нас, измученных земляными работами. И все же она служит нашему временному воодушевлению. В спорте мы — украшение своей жизни. Демонстрируем себя другим. Но мы имеем на это право, только если вернем себе и свою глубинную суть — этот залежавшийся товар наших собственных лавок, где мы наконец-то купили его. Но она больше не подходит к нашей холеной внешности. Теперь спорт стал нашим настоящим смыслом, а не труд. Из нас вырастают причудливо сконструированные аппараты, и мы сражаемся, чтобы уберечь себя друг от друга. И чтобы победить. Никогда не скатываться по склону друг возле друга, только при параллельном слаломе! Лучше друг за другом! Время, что начинается и проходит, лишено этого! Самое сокровенное, что есть у противника — его свистящий воздух — царапает нам щеку. Мы всё забываем в своей деревне из дощатых хижин, обнесенной частоколом из лыж. Это наш мир. Как только мы выходим в жизнь, на свет, мы должны сразу же заставить считаться с собой, изощренная мольба, молитва о скорости, упакованной в водонепроницаемую одежду. Мы глубоко впечатываемся в свой материал. Эта почва уверенно держит нас. Природа! В городе даже при самых осторожных шагах техника хрустит под ногами, а мы все еще чувствуем себя чужими среди газонокосилок и оросительных установок. Мы преувеличенно долго смотрим в кружку со светлым пивом, затем нас осеняет, и ловко привязав блестящее будущее к крышам наших автомобилей, мы снова отправляемся в путь. Поехали! В городе расходуют нас, на природе мы расходуем самих себя. Жирные бумажки и пустые бутылки знаменуют возвращение домой, так как нас торжественно встретили, сняли с нас обертку и потом выкинули. Призывают каждый день продолжать занятия спортом! Какое сокровище в нас сокрыто, нам известно, конечно, еще не во всех подробностях, и мы вечно должны шагать все дальше, пестро и радостно. Мы живем и радуемся, и тут появляется атомная бомба или вышедшая из строя электростанция, которая может стать нашей головной болью! Нам не нужно ни то, ни другое, нас и так добьют автомобили.

Женщина открыла свой чемодан, роется в нем и что-то ищет. Говоря следующую речь, она вытаскивает дирндль, оценивающе прикладывает его к себе и потом начинает медленно раздеваться. Дирндль она кладет рядом, чтобы надеть его. Пожилой мужчина начинает дергаться в своем каркасе, пытаясь освободиться. Женщина некоторое время сидит в нижнем белье.

Женщина:

Есть и кое-что похуже, чем взорвавшаяся электростанция — увечный эмбрион в капсуле материнского тела. Может, это собственная болезненная сущность заставила его стать таким неестественно маленьким! Он должен оборвать свою песню и исчезнуть. Все мы хотим оставаться благополучными и благодатными и поздравлять себя с нашими красивыми голосами, которыми мы поджигаем себя на вертеле. Или обрушиваем команды на головы собак в лесной чаще. Все до тех пор, пока картинку с нами не вырвут из юмористических журналов, и нам со своими накрашенными губами и высушенными феном волосами не придется заглянуть солнцу в лицо. Достаточно сказать себе, что кто-то выиграл соревнования по скоростному спуску, как тут же приходится оговориться — там внизу уже был кто-то в прошлом году, да и впредь там каждый раз будет кто-то другой! Человек, у которого мы можем отвоевать его веселую сторону, а другую он может оставить себе. В конце концов, и его шутки имеют право поднимать волны в суматошных купальнях, в бассейнах удовольствия, где отвратительные конферансье шлепают себя по ляжкам и пускают струйки из своих писюнчиков. Гостиничным вечером при гостиничном пожаре, бранящиеся от дурной радости глотки — звон стаканов смешивается с лесом. Крики все громче, как будто нам можно потихоньку уже чувствовать себя, как дома. Господин окружной начальник вступает во владение действительностью. Прелат, припасший себе в охотничьем домике красивых женщин. Не даром он одарен многими заслуживающими любви достоинствами. Пышногрудые любезности, которые рыскают с рыком неподалеку от его церкви, рвутся с поводка, брызжут слюной в намордник, потирают руки и, разбивая стаканы и зубы, бросаются на Новое. Сей муж разбросал миллионы под своими колесами и миллионы расположил к себе! В том числе глав земельных правительств и министров — эту осязаемую, громогласную действительность — когда они грохочут по лесным дорогам своими тяжелыми, твердокаменными тушами, когда они опускают рога и трубят в самих себя, чтобы их услышали повсюду. Они хотят вызвать резонанс. Внимание, сейчас взорвется сама оболочка! Вокруг обрывками облаков летают засаленные бумажки. Они притаились на земле, но кровью-то вместо них истекают другие! Вручается секретный конверт, отправленный чрезвычайным австрийцем. По траве катятся трупы, стонут благородные ели, и уже из уважения ко многому прекрасному, что еще в них помещается, властелины земли, эти славные малые, блюют на опушке леса. Им преподнесли и женщин, они не сдерживают себя, кричат под ними, как будто они тоже относятся к бытию. С трудом стоя под слоем жира, тела стонут при разгрузке их подвод. Природа сильна, потому что она красива без украшений. И она принадлежит этим людям! Произносят заклинания, чтобы они, эти обладатели земли, могли существовать вечно, и, передавая из рук в руки, держат друг перед другом небо и глубочайшую бездну, словно распятие перед демоном. Они заклинают самих себя вечно существовать и защищать природу от любопытных. Эти простаки только разрушали бы чудесное. Им нельзя ничего давать в руки, это пойдет им лишь во вред. Снегоходы трудно ремонтировать, и они не отличаются ходовыми качествами. Бедные люди в своих лачугах! Интуиция подсказывает мне, что они представляют собой не далекое, а приближающееся! И, к сожалению, приближаются, в большинстве своем, не лучшие их представители. Как смехотворны их одежды! Они — подкаблучники. Прелат склоняет женщин к грациозным движениям, легкое церковное облачение прилипает к нему. Это лишь придает обаяния такому искреннему человеку. Как приятно смотреть, как он танцует, лакомится и ластится! Да, это кое-чего стоит! Но и природа стоит того, чтобы еще подразнить людей на краю обрыва и завалить женщин. Скачущие косули смотрят невинными глазами. Этот священник растратил всего-то несколько миллионов своего монастыря, и теперь всё указывает на него, а люди получают доказательства и, поворачиваясь к нему, кричат: «Прощай навсегда!». В постельных сражениях он — тяжелая артиллерия,[15] и его везде рады видеть, если вообще видят. Он явно хочет произвести впечатление своим внедорожником, настоящий мачо. Меркнет свет в кронах деревьев, стволы становятся непрозрачными, за ними притаились одеревеневшие, вопиющие вязанки национальных костюмов. Связанные по нескольку штук,[16] они облегчаются. Родные, дородные. А мы начинаем ощущать приближение чего-то, приближение дня. Такое тихое событие здесь просто не годится!

Теперь женщина надевает дирндль, который вытащила из чемодана. Пожилой мужчина освободился и подходит к женщине, пользуясь моментом, когда она как раз натягивает платье на голову, чтобы поприставать к ней, обнять ее. Она мягко, но уверенно сопротивляется и отстраняет его. На экране снова нескончаемым потоком идут люди из старой хроники. На задник сцены выходят охотники и вскидывают свои ружья.

Пожилой мужчина:

Природа — это все наше вдохновение! Нужно еще многое сделать. Может быть, мы найдем возможность читать ее, как книгу. Вглубь нее пробирается крестьянин. Гордо высятся ели, противостоя буре. В пространной осенней ночи журчит ручей. Достаточно попросить самих себя, и мы тут же найдем себе оправдание. Это так просто. Вокруг хижины свирепствует буря. Снег. Разве есть что-то проще? Что-то, что можно было бы легче забыть? Я, например, говорю себе все, но я не верю себе. Разве это необходимо, повсюду, куда мы идем, уже обнаруживать наши неискоренимые следы, которые… ах! Всё превращают в пустыню? Техника швыряет нас на местность, мы летим клочками, и вот мы там, но выглядим точно так же, как прежде. Великое возникает только из родины, и как раз из-за того, что она принадлежит нам и никому другому. Чужаки мешают нам своим воодушевлением по поводу всего, что появляется, они не знают, как выбрать. Но Природа знает, как их вырыть. В конце концов, они требуют этого от нее! Однако они в лучшем случае всего лишь возбуждены. Они не хотят идти за крестьянином, установившим кондиционеры и душевые еще в двух комнатах. Эти чужаки! Тащат свои ужасные явления на чужбину, где завывает ветер, и где им можно быть чем-то лучшим, чем чужаками. Для этого они загрузили в свои дорожные сумки и рюкзаки по доброму куску домашнего пирога[17] — Собственного. Но они должны набить добром и себя! К их услугам вино из наших краев, в которых мы утопаем. Мы ничего не уступаем. Никому из нас никогда не обрушится на шею ничего тверже салфетки! Мы довольны. По скользким проселочным дорогам мы ускользаем на своих внедорожниках от незваных гостей. Эта техника безраздельно властвует нами, мы осторожны за рулем. У нас также есть место и для собственного существования, оно настолько огромно, что затмевает солнце — дом. Поскольку он у нас есть, нам никогда не нужно задумываться о том, что произошло. Этого не было! Мы здесь, мы селимся здесь и забываем все остальное. Мы невинны, когда подходим к хижине, очищенные автомойкой Природы. Ее неистовые щетки хорошо обработали нас — в нас можно основательно и быстро похоронить наши шварцвальдские гадости и сладости. Сладостное Ничто! Штыри из взбитых сливок, вбитые в голову. Природа снимает вину, а май все обновляет. Этого не было! В лесу красиво, можно почувствовать любовь ко всему живому. Но то, что произошло, мы лучше забудем! Автомобиль везет нас по просторам и освобождает нас. Мы слишком долго держали себя на коротком поводке. Мы ничего не думали, мы все только делали. Да, наоборот — спусти мы с поводка наши мысли, они могли бы, громко дыша, зайти намного дальше нас. Но кровь остается в земле. Она не разговаривает с нами. Мы не слизываем ее. Своим мышлением мы никогда не сможем стряхнуть птичку с дерева. Но все же, куда ни ступишь — везде ужасающий духовный мир. Маршируем в историю, и все-таки мы никогда там не были! Вы слышите шаги? Мы однажды потоптались в чужой жизни, словно в чане с виноградом, пока из-под наших подошв не заструился красный сок. В своей слепоте мы вытащили себя оттуда, и правильно — там уже кто-то был! Уже разгорается борьба за присвоение — за маленькую молочную лавку, за шляпный или книжный магазин соседа. Теперь все это принадлежит нам и не должно больше повториться! Мы ничему не дадим повториться. Мы никогда больше не будем забегать вперед, пока мы торгуем. Это было давно и неправда. Никогда впредь мы не уйдем дальше, чем на то хватит нашего вечно правого мышления. Между тем, мы можем выйти на свет, чтобы лучше выглядеть! Все, что только было сказано — ничтожно. А все всегда начинается с речи. И мы засыпаем в своих прекрасных свежих огромных пеленках, в полной уверенности, что история не может продолжаться дальше, пока не догонит нас. То есть, она не может выйти за пределы склада, в котором мы сложили запасы для собственного превосходства и выживания.

На экране ослепляюще светлая природа, настолько отчетливая, что почти режет глаза. Все, что радует глаз, тонет в солнечном свете. Пожилой мужчина пытается поцеловать женщину, она мягко, но уверенно сопротивляется. Она опускается перед ним на колени и снова пристегивает ему лыжи, надевает на него шапку и т. д. Все это она делает, пока говорит! Через некоторое время она отправляет его на лыжню, перед этим она прикрепляет к нему стартовый номер и завязывает рюкзак. На одном или нескольких телевизорах почти без звука показывают футбольный матч, поэтому иногда с экрана можно услышать отголоски реакции трибун на какое-нибудь событие в матче. Пожилой мужчина некоторое время нерешительно ходит на лыжах, потом увлекается происходящим на экране, останавливается и наблюдает за игрой.

Женщина:

Какое счастье, что другие должны познать смерть ради вас! Вы вырвали человеческие стада из комфорта, пока журчали ваши горные ручьи. Смерть вырывает отдельно взятого человека из связи с ему подобными, она делает так, что у последней черты можно еще раз выступить в гордом одиночестве. В одиночестве! Когда ничто не имеет значения, ты избавляешься от своих забот, сбрасывая их в окружающий мир, и входишь в мир домашний, где можно одиноко сидеть на скамейке и чистить апельсин. Первая сигарета после утомительного восхождения! Раньше в каждом отдельно взятом человеке был весь мир. ВЫ сделали так, что весь мир в каждом отдельно взятом человеке был уничтожен, прямо в нем, вот в чем вы виноваты. Ужасное становится зияющей действительностью, потягивается и лениво смотрит на толпу перед билетными кассами, терпеливо продвигающуюся к пустым трибунам. Оттуда толпа кричит что-то, когда команды выходят на поле. Можно болеть только за одну команду и придавать ей сил для победы над другой, над противником. Ветер поднимается и ревом приветствует свою команду. Летят огрызки яблок и клочки бумаги. Пыль поднимается до небес, стадион — дом ужаса. Люди перерастают себя, они ревут, буря разрывает на них пальто. Они поднимают руки, вечные обманщики, пьяные и обманутые. Потом они бросаются в объятия друг друга, грабители, жандармы и преступники, потому что их команда, кажется, побеждает. Или еще нет? За облаками рева не разглядеть как следует эту гадость! Издалека ожидаешь всего, вблизи все это кажется уже не таким хорошим. Собственное Я в качестве совести поставило себя на место человечества, а бытие Я заменило бытие человека. Теперь — шапки в воздух! Убивая эту массу людей, вы на мгновенье обманывали их, создавая иллюзию, что отдельно взятому человеку можно выступить перед занавесом в момент смерти и раскланяться. Даже всеотрицание смерти, тот момент, когда свою вину еще можно быстро подсунуть другому, как горстку стеклянных шариков, вы отменили. Потому что в этом доме смерти было слишком много народу. Вам же нужно было сразу же запихать их внутрь! Двери тщательно закрыты, да, педантично заперты на засовы снаружи и изнутри! И ни в каком другом помещении не могло быть тише, чем там. Толпа затаила дыхание. Ее равновесие, за две минуты до финального свистка, не будет держаться вечно! По лестницам побежали первые одиночки, чтобы, опередив других на остановке, первыми залезть в автобус. Не нужно страдать от своего бессердечия, если мучительно хочется в туалет. С напряженным вниманием люди наблюдают за своими любимыми игроками. Это маленькие, хорошо отлаженные человеческие фабрики, построенные для них творцом товаров, марки которых светятся на майках и штанах, это кусочек родины во враждебном окружении. Это звезды, которые все-таки притворяются людьми, такими же, как ты и я. Как глубоко мышление изменило мир! Все показывают, как они рады большому числу собравшихся — команда, да еще тысячи на трибунах первого и второго ярусов. Вы были открыты для прибытия победителей и все же позаботились только об исчезновении! Есть тут кто-нибудь? Огромная чаша абсолютно пуста! Но должен же быть какой-то источник у этого крика — приходит нам в голову, когда мы прислушиваемся к страху. Но ведь еще недавно ласково светило солнце, пока мы рассаживались по местам и открывали пакетик с чипсами. Теперь вы стоите на вершине горы. Вы убежали туда, наверх, и что вы нашли там? Перед вами открылся душный коридор. Прежде чем ужас успеет прокрасться и туда, мы стремительно наполним его состязанием, прыгая в натянутых по самые глаза мешках. И вот нас уже снова утешает красота победителей. Всегда остаетесь на лыжне, вы, властелинчик бытия, слышите, как что-то шуршит следом за вами? Оно цепляется вам за ноги! Итак, еще раз: Вы стоите на вершине горы, восходит солнце, вы прислушиваетесь, пока другие спортсмены вытряхивают из рукавов и штанин свое кропотливо изученное искусство перед скорбно осыпающимися подъемами, они быстро теряют его, и их закидывают очистками. Но сейчас вы наверху. Пожалуйста, вообразите себе это и изобразите это! А потом люди отдалятся от вас, один за другим, в суровом климате своих собственных спусков. Они будут пулями нестись мимо вас.

Охотники целятся в экран и начинают беззвучно стрелять.

Вы со своей техникой не дали ничему появиться на этом мрачном месте, которым вы одержимы, но заставили исчезнуть миллионы людей! История вдруг повернулась вспять, появляется рука, она вновь выпускает умерших, как будто их ждет мать. Странный фильм, в котором только что сеявшийся персонаж лишается своего бытия. Он же только что купил его себе — этот легкий, как перышко, попкорн в коробке, пропитанной слюной вдохновения. Сделай многое из ничего! Вы впрягли этих людей в неизменно быстро разматывающуюся кинопленку истории, она никогда не останавливается, поэтому все время приходится на ходу спрыгивать с нее и запрыгивать обратно. Да, несомненно, стало очевидно, что вы неправильно управляете этой техникой, ведь люди на самом деле исчезли! Они стали материалом. Они высоко подпрыгивали, махали руками, на короткое время их можно было увидеть в лучах света прожекторов, всего лишь на секунду, на долю секунды. Под этим светом они были большими и серьезными. Вы выставили их в выгодном свете и одновременно тут же использовали. Они взмывали над краем выступающей шапки снега. Не печальтесь об этом! Такие люди иногда бывают так же чувствительны к погоде, как целый лес! И с ними покончено! Вы как будто непрерывно запускали их. В многократном повторении, миллионы раз. И прежде, чем им, наконец, снова можно будет увидеть покинутое, они сами становятся покинутыми.

Снова входит деревенская официантка с подносом. На нем стоят пивные кружки, лежат куски трупов и детские головы. Все это она подает охотникам, женщине и мужчине.

Женщина

(в то время как мужчина все еще увлеченно наблюдает за футбольным матчем на экране):

Их лыжи означали мир, сожженный у них за спиной. От этих несчастных путешественников больше не осталось и следа. От Вашего и наших великих имен они устроили этот веселый концерт, распространили билеты, с ликованием встретили дирижера. Здесь нет проезда! Пожалуйста, паркуйтесь на специально обозначенных местах, даже если перед этим Вы часами колесили вокруг, как лоскутки облаков. В клубе пловцов тоже можно превосходно провести время. Людям всегда нравится настоящее, снег чудесен, всего доброго Вам и всей Вашей семье и приятного спуска! Ничего не было. Все мы хотели бы, чтобы наши следы могли стать всего лишь слабым отзвуком, шорохом, еще долго доносящимся до слуха, но теперь никто больше не слышит его. Действие, отпечатки которого на снегу были стерты. Еще раз сильно оттолкнуться палками, подпружинить коленями, увидеть пропасть, которая является целью столь многих людей, вдруг пожелавших, чтобы у них получалось так же хорошо, как у чемпионов мира по скоростному спуску, людей, пожелавших в самый последний миг ощутить мир, которым они и так владеют,[18] одновременно как начало и конец. Короткая схватка за присвоение и симпатию, короткий водоворот, рой вопросов и потом — прыжок в бездну. Спорт! Мы долго ждали появления спорта на экранах. Кто-то же должен заботиться о том, чтобы люди исчезали с улиц и спешили по домам, чтобы они ушли и были в дороге! Вы, наверное, не помните? Вы, наверное, не помните себя?

Мимо проходит старый седобородый крестьянин в национальном костюме, некоторое время он уже слушал все это и теперь снова качает головой, выразительно и серьезно.

Пожилой мужчина сидит перед экраном, но все еще двигает ногами, как будто едет на лыжах, равнодушно, но все же.

Пожилой мужчина:

Западный мир охвачен страхом перед единственным вопросом. Этот страх прогоняет претендентов на командный топик, загоняет их на устаревшие дороги и гонит обратно в сгнившие коробки их же ворот, где идет игра навылет. У них отбирают все, даже саму дорогу. Ни следа, ни лучика света из щелей. Но стоит мне крикнуть внутрь хижины, чтобы спросить о том, что я когда-то знал, и я вижу лишь еще одну закрывающуюся дверь. Лес больше не имеет настоящей ценности, исчезло все, что было мне дорого и во что я верил. То, что приближается, еще не здесь. Ничего не было. Я ничего не слышал. Я не помню себя, но предусмотрительно выставляю перед дверью домашние тапочки для того приближающегося, что заставляет меня, дилетанта чистой воды, ослабеть еще до старта гонки. Эти тапочки будут единственным, что останется от меня профессионалам прибыли, когда они постучатся. Вам не стоит падать духом из-за твердости коренной горной породы! Времена года открывают и закрывают местность. Я только говорю. В этой мнимой пустоте я, уставший от мышления, хочу только спать. От хижины начинаются туристические маршруты. Но в любом случае, как я сказал, у вас отнимут все. Даже ваши фотографии и имена. И все существовавшее станет несущественным.

Женщина в дирндле все это время наблюдала за крестьянином. Теперь она подходит к нему, снимает с него рюкзак и вытаскивает оттуда топор. Затем она отводит крестьянина за экран и заставляет его сесть там на корточки и говорить сквозь экран. В это время пожилой мужчина встает, берет у женщины топор и начинает беззвучно рубить дрова на колоде.

Старый крестьянин

(говорит сквозь экран с добродушными деревенскими интонациями, как в старомодной постановке Нестроя[19]):

На самом деле «Циклон Б»[20] не был новым продуктом, новым было только его использование против людей. Он уже давно применялся для истребления насекомых. Смертоносное вещество производилось только одной фирмой — «Немецким обществом по борьбе с вредителями», известным как «Дегеш».[21] 42,5 % фирмы принадлежали корпорации «Дегусса», треть которой была долей синдиката «И. Г. Фарбен», а 15 % — концерну «Тео-Гольдшмидт». Важнейшей собственностью предприятия были монопольные права на производство «Циклона Б». Будучи средством борьбы с вредителями, он, в соответствии с предписаниями, должен был содержать пахучее вещество, предупреждавшее людей о газе. И вот руководство фирмы озаботилось тем, что желание производить «Циклон Б» без запаха может поставить под угрозу монопольное положение «Дегеш». Срок патента на «Циклон Б» к тому времени уже давно истек, и «Дегеш» сохраняла свою монополию только благодаря патенту на пахучее вещество. Удаление пахучего вещества могло бы привести к возникновению нежелательной конкуренции. Однако это замешательство оказалось недолгим, и фирме пришлось отказаться от пахучего вещества.

Женщина помогает крестьянину встать. Он неуклюже наклоняется, тихо садится на скамейку и спокойно попыхивает своей трубкой.

Женщина:

Я не могла выбрать это для себя. Сложить вещи и уйти. Пожалуй, я могу сказать, что это требует известной смелости, когда всех вокруг смелость покидает. Даже если человек лишь выходит в коридор. В конце концов, никто не может заглянуть за угол и посмотреть, не поджидает ли его там кто-нибудь и не открыта ли чужая дверь. Беспокоиться о том, что было погребено в лесу, я больше не могла. Другие искали грибы и не нашли ничего кроме смерти. Но теперь время праздновать! Мы снова нашли себя! Давайте! Давайте бросать кости через плечо! Деревья, они же должны шуметь, журчать из меня!

Она садится, пожимая плечами, вынимает из сумки рукоделье и начинает вязать.

Пожилой мужчина

(все яростнее):

Это мой мир труда![22] Узнайте, как изменяется ландшафт. У всего есть свое собственное наличие и время. Тогда оно проснется. Пропасть закроется. Солнце взойдет.

Но гора медленно темнеет.

Вдохновение бродит вокруг, словно дух. За нами наблюдает гость, этот летний младенец. Степенно растут ели. Светятся горные луга. Журчит горный ручей. Посреди действительности мы собираемся на собрание и подаем наши голоса. Мы никогда не были этим. Пробуждаясь, Природа приходит к самой себе, и мы тоже приходим к ней. Теперь мы ей срочно нужны! Она уже почти прошла. Но мы тоже идем по ложному пути. Раннее утро — самый прекрасный момент. Что-то начинается, но еще ничего не было. Ведь Природа может только лишь чувствовать себя новой, если она вообще себя чувствует. В осеннюю ночь льется вода. Снег делает поверхности суровыми и однообразными, как будто там ничего никогда не было. Он погребает все внутри нас. Даже память о мертвых, что никогда не могла быть чистой памятью, потому что она требует забвения. И вот мы остаемся дома, где нас крепко держат наши корни, от которых только мы, только мы здесь зарождаемся, растем и исчезаем.

Он начинает бить топором вокруг себя. Первыми под топор попадают куски трупов с подноса, потом все остальное. Он говорит с величайшим напряжением.

Мы лежим, рассеянные по дну долины, в тени невысокой крыши. Ястребы ввинчиваются в небо, как лампочки. Отпуск, если его посчастливится получить — это работа над природой. Скотина идет шагом, чтобы стать доступной и послужить нашим любимым своей жизнью. Она пасется, но кто спасется от нас? Бьет молния, наш двор — один сплошной жар. Мы струимся из него, но все же, мы хотели бы остаться, пока не выпадет снег. Только тогда мы тоже станем никогда не существовавшими.

Об авторе

Эльфрида Елинек любит бередить раны и во всеуслышание заявлять о вещах, о которых многие предпочли бы забыть. Вот и в «Бембиленде» она говорит о человеческой жестокости, о насилии, о беспринципности политиков и преступных действиях медиаструктур, — говорит необыкновенно поэтично и остроумно. А эротико-поэтические метафоры Елинек, как всегда неповторимы.

Елинек бросает в бак с кислотой клубок телевещания. «Бембиленд» — это смелая, спорная и проникновенная книга, пристрастное, глубокое и невероятно музыкальное произведение искусства.

«Франкфуртер Рундшау»

Эльфрида Елинек — одна из самых значимых и неоднозначных фигур в современной литературе. Одни называют ее творчество порнографией, а другие восхищаются ее умом и образностью ее языка. Лауреат Нобелевской премии (2004).

Снятый по одноименному роману Елинек фильм «Пианистка» получил Гран-при на Каннском фестивале и приз как лучший иностранный фильм на московском «Кинотавре» — и открыл для России имя австрийской писательницы и драматурга.

Елинек выворачивает себя наизнанку, всегда чересчур откровенна, ее святыни, ценности и жизненные технологии поражают.

«Культпросвет»

Для нее нет табу. Ей нравится забираться за красивые фасады и показывать, что и кто прячется за ними, как живут люди и как они мучают себя и других.

«Звезда»

Природа возникает в движении. Мы — ее середина. Мы — ее средство заставить померкнуть свечение вокруг.

Эльфрида Елинек

Примечания

1

В оригинале — многозначный глагол schießen, означающий, среди прочего, и «стрелять», и «быстро двигаться, нестись». Далее автор неоднократно обыгрывает эту омонимию. Здесь и далее прим. пер.

2

Слепое пятно — медицинский термин, означающий имеющуюся в глазе здорового человека область на сетчатке, не чувствительную к свету.

3

Петер Альберт Давид Зингер (или Питер Сингер, род. 1946) — австралийский философ, потомок венских евреев, бежавших в Австралию от нацистов в 1938 г. Зингер — автор книги «Практическая этика» (1979), в которой развивает концепцию «предпочтительного утилитаризма».

4

Вайнхебер Йозеф (Weinheber Josef, 1892–1945) — австрийский поэт-лирик, воспевал героическое начало по античному образцу и в этом искал выход из противоречий эпохи. Патетические гимны, оды, элегии, а также стихи в стиле народных песен на литературном языке и на венском диалекте. Weinheber — также означает сифон, устройство для подъема вина из бочки с помощью давления воздуха.

5

Игра слов: если сложное слово Hubschrauber (вертолет) «неправильно» поделить на составные части (Hubsch-rauber), то получится почти (без умлаутов) «прелестный разбойник», что и обыгрывает автор.

6

Дирндль — австрийский и баварский женский национальный костюм (платье) — широкая юбка в сборку, белая нарядная блузка с широкими рукавами, облегающий корсаж и пёстрый фартук (название от Dirn — «крестьянская девушка»).

7

Ганс-счастливчик (Hans im Glück) — человек, который в результате своих ошибок или по глупости теряет или может потерять все, но продолжает считать себя счастливым человеком.

8

Вид австрийской национальной одежды (Lodenmantel) — женское или мужское пальто из сукна темного цвета традиционного фасона — наглухо застегивающийся воротник, несколько расширенный книзу силуэт, сзади встречная складка.

9

В оригинале — Trachten-Menge, что можно перевести и как «толпа в национальных костюмах (трахтах), в униформе».

10

Mixed pickles (англ.) — «маринованные огурцы», но здесь также может означать «разные инструменты», т. к. Pickles (тем более в немецком написании с заглавной буквы) сходно с нем. Pickel — «кирка».

11

От англ. cheerleader — участница танцевальной группы поддержки спортивной команды.

12

Umspannwerk — букв. «работа по охвату/обтягиванию».

13

Народная инициатива (Volksbegehren) — законодательное предложение, выдвинутое от 100 тыс. граждан или от одной шестой граждан трех федеральных земель Австрии. Центральная избирательная комиссия передает выдвинутый в порядке народной инициативы законопроект в Национальный совет для обсуждения.

14

В оригинале измененная поговорка Kleingeld macht auch Mist — «и от мелкой скотины навоз остается», означающая «всякая мелочь может сгодиться».

15

Beim Schießen ist er Kanone — букв. «при стрельбе он — пушка», что можно также перевести как «в скоростном спуске он — ас», или «в сексе он гигант».

16

Или «привязанные к умершим предкам».

17

Mutter-Kuchen — букв. «мамин пирог», но Mutterkuchen — мед. термин «плацента».

18

Игра слов: Weltmeister — «чемпион мира» из-за многозначности слова Meister можно перевести и как «хозяин мира».

19

Иоганн Нестрой (1801–1862) — австрийский комедиограф, актер и оперный певец. Его пьесы из народной жизни являлись образцом социальной сатиры.

20

«Циклон Б» — фирменное название немецкого ядовитого химического средства для борьбы с насекомыми, использовавшегося фашистами для массового убийства евреев, цыган и советских военнопленных в газовых камерах лагерей смерти. Это название стало символом холокоста.

21

Degesch — сокращение от Deutsche Gesellschaft für Schädlingsbekämpfung.

22

В Верхней Австрии, в Штайре существует технический музей «Мир труда» ("Arbeitswelt"). Экспозиция знакомит с процессом развития техники и промышленности.

Content

Елинек Эльфрида Гора мертвецов

Действующие лица:

На лоне природы

Тотенауберг (Будьте здоровы!)

Домашний мир

Невинность

Об авторе

Примечания