Элджернон Блэквуд

Долина зверей

Едва они вышли из дремучего леса, индеец остановился, и Гримвуд, нанявший его проводником, встав рядом, всматривался в лежавшую внизу прелестную долину, залитую багрянцем заката. Мужчины застыли, опершись на ружья, захваченные удивительным зрелищем.

— Лагерь разобьем здесь, — решил Тушалли, внимательно оглядевшись, — План действий составим завтра.

Говорил он на безупречном английском. Гримвуд спорить не стал. В последние два дня все следы вели в эту скрытую от чужих глаз долину, обещая роскошную охоту.

— Нет возражений. Можешь разбивать лагерь, — И Гримвуд уселся на ствол упавшего дерева, чтобы снять тяжелые башмаки и дать отдохнуть ногам, изрядно уставшим за целый день. Последний участок пути выдался очень тяжелым. Гримвуд вконец измучился и уже не уповал на твердость руки и меткость глаза. Так что, попадись им добыча, он мог бы и не убить зверя наповал. Тратить же две пули на одно животное он полагал недостойным хорошего охотника.

Три недели назад Гримвуд, его приятель из Канады Иредейл со своим проводником и Тушалли отправились на поиски «великолепного огромного лося», что бродит, по словам индейцев, в окрестностях Снежной реки. Очень скоро они убедились, что индейцы говорят правду. Великолепные экземпляры встречались им чуть ли не каждый день, с разлапистыми рогами, но охотники рассчитывали на большее и не ловили лосей в прорезь прицела. По реке они добрались до цепочки маленьких озер и там разделились. Каждый из охотников отправился дальше на своем девятифутовом каноэ, рассчитывая встретить еще более крупных животных. Индейцы-проводники не сомневались, что так оно и будет. А накануне Иредейл подстрелил самого большого в своей жизни лося, с рогами намного больше тех, что он привез с Аляски и что теперь украшают стену его гостиной. Успех друга распалил Гримвуда. Впрочем, он не сомневался, что и ему улыбнется удача.

И действительно, через пять дней они наткнулись на гигантские следы. Размеры копыт и длина шага указывали на то, что прошел здесь неординарный зверь.

Тушалли несколько минут внимательно изучал следы.

— Это величайший лось в мире, — вынес он свой вердикт.

Целый день они шли по следу, но не настигли лося. Двинули за ним и на заре следующего дня. И ближе к вечеру Гримвуд увидел зверя в молодой рощице. С его рогами ничто на могло сравниться. Гулко забилось сердце Гримвуда. Он прицелился и выстрелил. Но лось, вместо того чтобы рухнуть на землю, прыгнул вперед и скрылся в густой растительности. И они еще долго слышали, как он ломится сквозь подлесок. От волнения Гримвуд промахнулся, возможно, он даже не ранил зверя.

Они разбили лагерь, а весь день вновь шли по гигантскому следу. Да, они нашли пятна крови, но маленькие: очевидно, пуля едва задела зверя. Путь был не из легких. Ближе к вечеру они, совершенно вымотавшись, поднялись на горный гребень, с которого открывался вид на долину. Именно туда вели следы лося-исполина. Там, наверное, он чувствовал себя в безопасности. Потому-то Гримвуд и согласился с решением индейца. Утро вечера мудренее. Они переночуют на гребне, а утром спустятся в долину и подстрелят «величайшего в мире лося».

После ужина, когда маленький костерок почти затух, Гримвуд наконец-то обратил внимание на необычное поведение индейца. Трудно сказать, что именно насторожило его. Тяжеловесный, ненаблюдательный, он обычно медленно соображал и мало интересовался тем, что происходит вокруг, думая только о собственном благополучии. Другой бы давно заметил перемену настроения Тушалли. Тот разжег костер, поджарил бекон, вскипятил чай и уже раскладывал спальники, свой и охотника, когда до последнего дошло, что индеец все время молчит. За полтора часа, прошедших с того момента, как Тушалли увидел долину, он не произнес ни единого слова. А в другие дни после ужина он всегда развлекал Гримвуда различными охотничьими историями.

— Устал, что ли? — Гримвуд вгляделся в темное лицо по другую сторону костерка.

Теперь, заметив-таки молчание индейца, он начал злиться. Характер у него и так был неважнецкий, а утомительный день лишь усилил его раздражительность.

— Ты что, язык проглотил? — прорычал он, когда индеец ответил на его первый вопрос бесстрастным взглядом. — Говори, парень! Что с тобой происходит?

Индеец продолжал молча смотреть на здоровенного англичанина, потом повернул голову, словно прислушиваясь. Гримвуд уже кипел от злости. Ситуация нравилась ему все меньше и меньше. В душу начал закрадываться страх, чего ранее не случалось.

— Скажи что-нибудь, говорю тебе! — чуть ли не выкрикнул он. Приподнялся, навис над костром: — Скажи что-нибудь!

Но его голос растворился в вершинах стоящих стеной деревьев, еще более подчеркнув тишину окружающего леса.

Индеец молчал. Ни единый мускул не шевелился ни на лице, ни на теле. Он слушал.

— Ну? — инстинктивно англичанин понизил голос. — Что ты слышишь?

Тушалли медленно повернулся. Тело, казалось, не желало ему повиноваться.

— Я ничего не слышу, мистер Гримвуд, — спокойно ответил он, с достоинством глядя в глаза Гримвуду.

И тот взорвался, ибо относился к тем англичанам, которые полагали, что низшие расы должны знать свое место и вести себя соответственно.

— Это ложь, Тушалли, а я не потерплю, чтобы мне лгали. Что это было? Отвечай немедленно.

— Я ничего не слышал, — повторил индеец. — Я только думал.

— И о чем же ты соблаговолил думать? — пренебрежительно бросил Гримвуд.

— Я дальше не иду, — последовал ответ. По тону чувствовалось, что это решение окончательное.

Ответ изумил англичанина. Он помнил, что имеет дело с представителем народа, славящегося своим упрямством. Тушалли только что сообщил, что не пойдет в долину, в которой скрылся красавец-лось.

— Это… — индеец произнес что-то на своем языке.

— Что это означает? — к Гримвуду вернулся дар речи.

— Мистер Гримвуд, это означает Долина зверей.

Англичанин собрал всю свою волю, чтобы вновь не сорваться на крик. Он напомнил себе, что имеет дело с суеверным краснокожим. К тому же очень упрямым. Уйди индеец, и вся охота будет скомкана. Найти обратный путь в одиночку он не сумеет. Заставить же индейца остаться можно лишь уговорами, но не угрозами.

— Долина зверей, — кивнул англичанин с деланной улыбкой. — Так это то, что нам нужно. Мы же на охоте, не так ли? — Наигранная веселость тона не обманула бы и ребенка. — А что все-таки означает это название?

— Она принадлежит Иштоту, мистер Гримвуд, — он смотрел англичанину прямо в глаза.

Гримвуд знал, что так зовут индейского бога охоты, и он подумал было, что сумеет переубедить проводника. Тот все-таки принял христианство.

— Мой… наш… лось ушел туда. На заре мы продолжим преследование и добудем самые крупные рога в мире. Ты станешь знаменитым. Твое племя будет гордиться тобой. А белые охотники будут платить тебе больше денег.

— Он ушел туда, чтобы спасти свою жизнь. Я дальше не пойду.

Такое ослиное упрямство не могло не взбесить Гримвуда. Он уже начал осознавать, что едва ли сумеет уговорить индейца сдвинуться с места. Но силой мало чего добьешься. Однако для таких, как он, принадлежащих к высшей расе, что могло быть естественнее, чем ставка на силу? Не зря же среди знакомых он пользовался славой грубого и жестокого человека.

— Насколько я помню, в поселении ты считаешься христианином, — Гримвуд попытался зайти с другой стороны. — А неповиновение сулит адские муки. Ты это знаешь!

— Я христианин там, где живут люди, — последовал ответ, — но здесь правит Красный Бог. Это долина Иштота. Ни один индеец не пойдет туда охотиться, — сказал как отрезал.

Вне себя от ярости англичанин отбросил спальник, встал, обошел костер. Поднялся и Тушалли. Они стояли друг против друга — два человека среди девственной природы под взглядами бесчисленных невидимых лесных глаз.

Тушалли замер, опустив руки, хотя и чувствовал, что этот ничего не понимающий бледнолицый готов ударить его.

— Вы пойдете один, мистер Гримвуд.

Англичанин чуть не задохнулся от злости.

— Я же заплатил тебе! — прорычал он, — И ты будешь делать то, что говорю я, а не ты! — Крики его разбудили эхо.

Но индеец твердо стоял на своем.

— Я дальше не пойду.

Этого Гримвуд снести не мог.

— Ты слишком часто повторяешь одно и то же, Тушалли. — И ударил его в лицо.

Индеец упал, поднялся на колени, вновь повалился на бок, потом все-таки сел. И все это время его взгляд не отрывался от глаз англичанина.

А тот угрожающе навис над индейцем.

— Этого достаточно? — выкрикнул он.

— Я дальше не пойду. — Ответ не заставил себя ждать, хотя из разбитой губы индейца уже струилась кровь. Но в глазах его не было страха. — Это долина Иштота. Иштот все видит. Он видит и ВАС, — последнее слово Тушалли выделил особо.

Гримвуд, вновь было занесший руку для удара, вдруг замер. Затем рука его упала. Он не мог сказать, что именно остановило его. Возможно, он испугался собственной ярости. Знал, что дай ей волю, и он будет махать кулаками, пока не забьет индейца до смерти. А может, дело было не только в этом. И его сдержала спокойная твердость Тушалли, умение терпеть боль, прямой и загадочный взгляд. И что-то было во фразе «Иштот все видит».

Короче, он так и не понял, почему не ударил второй раз. Но англичанину стало как-то не по себе. Всем своим нутром он ощутил тишину окружающего их леса. И дыхание этого леса, молчаливо взирающего на него, способного вот так запросто убить человека, разом охладило его пыл. Кулаки Гримвуда разжались, дыхание выровнялось.

— Ну ладно, я по натуре не такой уж злодей, но твое упрямство выведет из себя и святого. Даю тебе еще один шанс. У тебя впереди ночь, чтобы все обдумать. Ты понял, Тушалли? Посоветуйся со своим… — предложения он не закончил. Язык не повернулся произнести имя Бога. Гримвуд вернулся к своему спальнику, забрался в него и через десять минут уже крепко спал, утомленный не столько долгим дневным переходом, сколько недавней вспышкой ярости.

Индеец же так и остался сидеть у едва тлеющего костра.

Ночь правила лесом, небо сияло мириадами звезд, лесная жизнь, тайные законы которой шлифовались миллионы лет, текла своим чередом. И краснокожий, с младенчества живущий вблизи этой тайны, растворился в кустах, как делали это его четвероногие учителя.

Он двигался, возможно, не подозревая, что двигается. Мудрость его, почерпнутая у вечной матери-природы, не подвела. Мягкая, крадущаяся походка, ровное дыхание. Ни звука, ни шороха. Звезды видели его, но молчали. Легкий ветерок знал о его местонахождении, но не выдавал…

Холодный рассвет забрезжил меж деревьев, выхватывая из темноты серую золу и лежащего рядом человека, с головой забравшегося в спальник. Человек ворочался, потому что видел сон. Перед ним возникла темная фигура. Прошептала: «Возьми, — и сунула в руку искусно вырезанную палочку. — Это тотем великого Иштота. В долине белые Боги оставят тебя. Позови Иштота… Позови, если посмеешь», — и темная фигура исчезла из сна и памяти…

Проснувшись, Гримвуд первым делом заметил отсутствие Тушалли. Костер не горел, не бурлил котелок с чаем. Не оставалось ничего иного, как подниматься и самому разжигать костер. Душу наполняли смятение и тревога. Лишь одно он знал наверняка — проводник покинул его.

Холод пробирал до костей. Не без труда от разжег костер, вскипятил воду для чая. Индеец ушел. То ли удар в лицо, то ли страх перед Богом, а может, и то и другое погнали его прочь.

И он, Гримвуд, остался один. То был непреложный факт.

Когда он скатывал спальник — автоматически, кляня про себя на все лады индейца, — его рука наткнулась на деревяшку. Он уже хотел выбросить ее, но обратил внимание на необычную форму. И тут же вспомнился этот странный сон. Сон ли? В руках он держал тотем, сомнений не было. Значит, это был не сон. Тушалли ушел, но, следуя только ему ведомому кодексу чести, краснокожий позаботился о его безопасности. Гримвуд хмыкнул, но все же сунул тотем за пояс.

— Кто знает, может, и пригодится, — пробурчал он себе под нос.

Да, думал он, ситуация сложная. Он один в девственном лесу. Опытный проводник, знающий лес как свои пять пальцев, покинул его. Что же ему делать? Слабак повернул бы назад, идя по своему же следу. Но он, Гримвуд, из другого теста. Да, он встревожен, но сдаваться не собирается. Да, у него есть недостатки. К примеру, вспыльчивость и грубость. Но и решимости ему не занимать. Он настоящий игрок. Он пойдет вперед. И через десять минут после завтрака, предварительно припрятав оставшуюся провизию, Гримвуд двинулся вниз, в загадочную долину — Долину зверей.

В рассветных лучах она казалась особенно красивой. Деревья смыкались за ним, но он этого не замечал. Долина манила к себе…

Гримвуд шел по следу гигантского лося, которого хотел убить. Воздух пьянил, как вино, то и дело попадались пятнышки крови на листьях, на земле. Постепенно он все более проникался очарованием долины. Могучие ели вздымались к небу. Гранитные утесы сверкали на солнце… Долина оказалась гораздо больше, чем он предполагал. Он чувствовал себя в полной безопасности, словно попал домой… Здесь можно остаться навсегда и обрести покой… Оказалось, что в одиночестве есть своя прелесть. Впервые в жизни душа его успокоилась.

Происходило что-то странное. Жажда преследования сменилась желанием узнать жизнь долины. Охотничья страсть, стремление найти и убить, настичь свою жертву, прицелиться и выстрелить ужасали с каждым шагом.

Перемена была разительной, для человека его склада даже противоестественной, но он ничего не замечал. Следы лося становились отчетливее, пятна крови встречались чаще. Гримвуд нашел место, где лось отдыхал: громадное тело оставило след на мягкой почве. Он видел обглоданные веточки. Зверь, несомненно, был где-то рядом, и Гримвуд в любую минуту мог столкнуться с ним и подстрелить с близкого расстояний. Но стрелять-то уже и не хотелось.

Впервые он почувствовал что-то неладное, осознав, что лось стал менее осторожным. Он должен был давно уже учуять охотника, ибо лоси славятся развитым обонянием, а ветерок дул Гримвуду в спину. Вот это-то и поражало: зверь не обращал внимания на близость охотника. Он не боялся.

Именно перемена в поведении животного натолкнула его на мысль, что изменился он сам. Он шел по следу уже два часа и спустился футов на восемьсот, а то и на тысячу. Деревья стали тоньше и отстояли друг от друга на большем расстоянии. Тут и там попадались полянки с изумрудной травой. Ручейки с кристально чистой водой сбегали вниз, еще на тысячу футов ко дну долины.

У маленькой запруды, под нависающими над ней скалами, лось, похоже, останавливался, чтобы напиться.

Гримвуд проследил взглядом следы лося, ясные и отчетливые на болотистой почве у запруды, и вдруг совершенно неожиданно для себя самого встретился глазами со взглядом животного. Их разделяло не более двадцати ярдов, а ведь Гримвуд стоял здесь никак не меньше десяти минут, захваченный красотой окружающей природы. Все это время лось находился у него под боком. И спокойно пил, ни в малой степени не обеспокоенный присутствием человека, без малейшего страха.

Гримвуд был потрясен. Какое-то время он стоял недвижим, обратившись в изваяние, едва дыша. Все было как во сне. Животное медленно наклонило голову, чуть повернуло ее, чтобы лучше разглядеть человека. Он видел широко расставленные сильные ноги, могучие мышцы плеч. Размерами и статью лось поражал воображение. А о подобных рогах он и мечтать не мог: поистине редкостные, превосходящие все мыслимые представления. «Самый большой лось в мире» — крутилась в голове фраза. Где это он слышал ее?

Но что самое удивительное, Гримвуд не стрелял. Мало того, он не испытывал ни малейшего желания стрелять. Привычный инстинкт, обычно мгновенно просыпающийся, на сей раз молчал. Стремление убить исчезло. Поднять ружье, прицелиться, выстрелить почему-то стало невозможным, абсолютно невозможным. Гримвуд не шевелился. Человек и лось смотрели друг на друга в безмолвии долины. Вдруг послышался глухой удар. Это ружье выскользнуло из пальцев и упало на мох. И лось тронулся с места. Неспешно подошел к человеку, наклонил великолепную голову, едва не коснувшись его плечом, гигантские рога оказались совсем рядом. Гримвуд мог потрогать их руками. Но он видел лишь рану на левом плече лося, сочащуюся кровью. И сожалел о том выстреле. Лось же обнюхивал ружье.

Затем, подняв голову, шумно втянул воздух, окончательно лишив Гринвуда надежды, что все это лишь сон. Посмотрел в лицо человеку большими карими глазами, блестящими, не ведающими страха. Резко повернулся и, быстро набирая скорость, умчался прочь, скрывшись в зарослях. Ноги англичанина подкосились, он тяжело опустился на землю…

Похоже, потом он спал, спал долго и крепко. Наконец сел, потянулся, протер глаза. День клонился к вечеру. Он понял, что проголодался. В карманах у него были вяленое мясо, сахар, спички, чай. На поясе висел маленький котелок, с которым он никогда не расставался, отправляясь на охоту. Сейчас он разожжет костер, вскипятит чай, поест…

Но ничего этого он не сделал. Лишь сидел и думал, думал… О чем? Он не знал, не мог точно сказать. Какие-то видения пролетали перед его мысленным взором. Кто он, где он? Это Долина зверей, тут сомнений не было, но в остальном… Давно ли он здесь, откуда пришел, зачем? Вопросы не ждали ответов, рождаясь в голове помимо его воли и не вызывая ни малейшего интереса. Он ощущал лишь счастье, покой, безмятежность.

Гримвуд огляделся, и вновь был зачарован красотой девственного леса. Лишь журчание воды да шелест ветерка в листве и хвое нарушали тишину. Над головой, выше деревьев, небо окрасилось пурпуром заката. Он видел лениво парящих канюков. А вот пролетел алый вьюрок. Скоро заухают филины, и темнота упадет, как мягкая черная шаль, скрывая все вокруг, а небо высветится мириадами звезд…

На земле что-то поблескивало: это был ствол ружья. Гримвуд начал подниматься, еще не зная, что собирается делать. При виде оружия какое-то воспоминание шевельнулось в голове, затем померкло бесследно.

— Я… я… — пробормотал он, но так и не закончил фразы. Имя его исчезло из памяти.

— Я в Долине зверей, — произнес он вместо тех слов, что искал, но не смог найти.

Он в Долине зверей — вот единственное, что он знал наверняка. Знакомый звук, известный, но он никак не мог соотнести его с чем-то еще. Тем не менее он встал, сделал несколько шагов, потом наклонился и поднял блестящий кусок металла — свое собственное ружье. Внимательно рассмотрел, чувствуя, как его захлестывает отвращение. Затем, повинуясь внезапному импульсу, размахнулся и бросил ружье в воду.

С шумным всплеском ружье исчезло, по поверхности пошли широкие круги. И в то же мгновение Гримвуд увидел большого гризли, сидевшего на берегу ярдах в двенадцати от того места, где стоял он сам. Гризли тоже услышал всплеск, от неожиданности отпрыгнул, но затем вернулся и двинулся к англичанину. Подошел вплотную. Его мех терся об одежду Гримвуда. Медведь обнюхал человека. Поднялся на задние лапы, вывалив розовый язык, затем опустился и вперевалочку побежал на берег. Гримвуд почувствовал на своем лице дыхание зверя, но совершенно не испугался. Гризли был удивлен появлением незнакомца, но не испытывал к нему вражды. Мгновение — и медведь исчез из виду.

— Они никогда не видели… — Гримвуд поискал в памяти слово «человек», но не обнаружил его. — На них никогда не охотились.

Слова кружились в его мозгу, хотя он не совсем понимал их значение. Они возникали спонтанно, в них слышалось что-то знакомое. А в глубинах души рождались чувства — тоже знакомые, естественные, о которых он, казалось, давным-давно позабыл.

Что они означают? Откуда исходят? Далекие, как звезды, они дремали в нем, в его крови и плоти. Давно, давным-давно…

Когда же это было?

Думалось ему с трудом, а ведь когда-то мысли бежали легко и плавно. И долго думать он не мог: накатывала невероятная усталость.

Этот огромный, ужасный медведь — и полное отсутствие страха, когда тот дыхнул ему в лицо, потерся шерстью о ногу. Однако он по-прежнему чувствовал, что его подстерегает опасность, хотя, конечно, не здесь. Где-то еще. Где-то его поджидали неприязнь, враждебность, кто-то строил против него злобные планы, равно как и против этого великолепного зверя, что обнюхал его и убежал, не видя в нем врага. Да-да, кто-то готовился напасть на него тщательно готовился, явно угрожая его жизни, но… но не здесь. Здесь он в безопасности, здесь — мир и покой. Здесь он счастлив. Он мог идти, куда желала душа, не косясь тревожно в глубины леса, не прислушиваясь к каждому звуку, не ловя носом незнакомые запахи. Он все чувствовал, но не думал. И еще хотелось есть и пить.

Что-то внутри подтолкнуло его к действию. Котелок лежал у ног Гримвуда, и он поднял легонькую жестянку, спички в железном футляре с наворачивающейся крышкой, надежно защищающей от сырости, он держал в руке. Сложив несколько сухих веток, он наклонился, чтобы поджечь их, и отпрянул в страхе, причин которого пока не понимал.

Огонь. Что есть огонь? Отвратительное чудище, как можно вызывать его к жизни? Гримвуд уже боялся огня. Металлический футляр полетел вслед за ружьем и, блеснув в лучах заходящего солнца, скрылся под водой. Глянув в котелок, Гримвуд понял, что вещь эта ему уже не нужна, как, впрочем, и темное сухое вещество, чем-то напоминающее песок, которое он собирался бросить в кипящую воду. К котелку и черному песку он не испытывал ни отвращения, ни страха, просто они ему больше не требовались. Он забыл, да, забыл, для чего они предназначены. Эта странная забывчивость растекалась все шире, заполняя собой все его существо. Но по-прежнему мучала жажда.

Мгновение — и он уже у кромки воды, у ручейка, вырывающегося из запруды. Он собирался было наполнить котелок, но замер в нерешительности, отставил котелок и прошел на пару ярдов вверх по течению. Там лег на живот, нашел крохотную заводь, начал пить эту холодную, освежающую воду. Однако он, сам того не сознавая, не пил. Лакал.

Затем, не поднимаясь с земли, он съел вяленое мясо и сахар, которые достал из карманов, вновь полакал водицы и переместился на сухую землю под деревьями. Двигался он на всех четырех, не поднимаясь на ноги, а найдя удобное место, свернулся калачиком и закрыл глаза. Ни единого вопроса не возникло у него. Из всех чувств остались лишь покой и удовлетворенность…

Гримвуд пошевелился, встряхнулся, приоткрыл глаз и увидел, нет, почувствовал еще в полусне, что он не один. На полянках перед ним, в тени деревьев, за спиной слышались легкие шаги, мелькали темные тела. Со всех сторон к нему сходились звери, а в вышине, в безоблачном небе плыл лунный серп. И свет бесчисленных звезд искорками отражался в сотнях глаз. Казалось, ожила вся долина.

Гримвуд, стоя на четвереньках, все смотрел и смотрел, но не в страхе, а в изумлении, хотя до зверей было уже рукой подать. Острый дух лесной живности, запахи самого леса казались ему слаще самых дорогих духов мира. А блеск фосфоресцирующих глаз был теплее и ближе света фонарей, зовущих одиноких прохожих в уютные меблированные комнаты. И эта дикая, древняя армия несла с собой покой и уют всей долины, приглашая раствориться в ней.

Он ни о чем не думал, но уже чувствовал, что попал, куда и стремился. Тут его дом родной. И медленно пришло осознание того, что он долго жил не там, где следовало, и законы той жизни заставляли вести себя неестественно, даже ужасно, но теперь он вернулся домой. Здесь, в Долине зверей, он обрел мир, спокойствие и счастье. Он наконец-то стал самим собой.

Он смотрел на эту великую армию зверей вокруг себя, сидя на четвереньках в самом центре непрерывного круговорота лесной жизни. Вывалив алые языки, пробегали волки, сотни волков. Гигантские гризли переваливались рядом, поднимаясь иной раз на задние лапы. Некоторые шли так близко, что касались его шерстью. Тут же были черные и бурые медведи — и взрослые особи, и детеныши. Он видел лосей и карибу[1], бесчисленных оленей, серн, косуль. Он слышал, как сталкивались рога, как дрожала земля. Он видел, как волк зализывал рану на теле красавца-лося. Все обитатели Долины зверей были здесь.

В струящемся лунном свете они смотрели на него, узнавали его, привыкали к нему, всем своим видом показывая, что рады его появлению.

Он чувствовал еще, что есть и другой мир: живущих в траве и кустах бесчисленных тварей, снующих между ног их более крупных собратьев. И с этим миром у него не было никаких разногласий. Трудно сказать, долго ли он сидел так, глядя на окружающих его зверей, спокойный, счастливый, удовлетворенный. Но этого хватило, чтобы страстно захотеть подойти к ним поближе, слиться с ними, стать одним из них. И он оторвался от заросшей мохом земли, чтобы двинуться к ним не на двух ногах, как ходят люди, но на всех четырех.

Луна уже скатилась вниз, зацепилась за высокий кедр, крона которого разбила ее свет на множество серебристых брызг.

Звери уже ждали его. Медведь притормозил свой бег, высвобождая место впереди себя. Но тут рысь внезапно прыгнула на ветвь дерева, и человек поднял голову, восхищенный ее грацией. И в то же мгновение увидел птиц, целую армию птиц — орлов, коршунов, канюков, чей полет предвещает близкую зарю.

Гримвуд вздрогнул. Приподнялся на ноги. Он не понимал, зачем он это сделал, почему вздрогнул. Но, пытаясь удержаться на ногах, покачнулся, и его рука коснулась чего-то твердого, выпирающего из кармана. Пальцы сомкнулись на непонятном предмете, вытащили его, поднесли к глазам. Маленькая палочка. В сером свете зари он видел, что она вся изрезана, вспомнил или почти вспомнил, что это такое, и остолбенел.

— Тотем, — прошептал он едва слышно, и тут же память начала возвращаться к нему впервые с того момента, как он ступил в эту долину.

Его обожгло как огнем. Он весь дрожал. Выпрямился, поняв, что только что стоял на четвереньках. Что-то взорвалось у него в мозгу, как будто рухнула стена, блокирующая память. И прошлое рвануло в образовавшуюся брешь.

— Я — Гримвуд, — произнес его голос. — Тушалли покинул меня. Я один…

И тут он заметил перемену в поведении окружавших его зверей. Ощетинился большой серый волк, сидевший в трех футах от него. Нетерпеливо переминался с лапы на лапу громадный гризли. Наклонил рога канадский олень. Становилось все светлее: еще немного, и солнце поднимется над горизонтом. Но тут гризли встал на задние лапы и пошел прямо на него. Гигантский лось, выставив рога, двинулся за ним. Тысячи морд повернулись к Гримвуду. Глаза зверей со всех сторон сверлили его.

И англичанин в ужасе понял, что спасения нет. Враги окружили его, и близок миг, когда он найдет свою смерть в Долине зверей.

А в вышине кружил отвратительный канюк, уже готовый ринуться вниз, попытайся он искать спасения на дереве. Стальные когти птиц, их железные клювы были нацелены на него.

Гримвуд отпрянул. Ибо гризли уже коснулся его своей мохнатой лапой. Волк изготовился к смертельному прыжку. Еще секунда — и англичанина растерзали бы, разорвали бы на мелкие клочки, пожрали бы с потрохами, но он успел выкрикнуть свои последние — как он думал — слова на этом свете, обратившись к небесам.

— Иштот! Великий Иштот, помоги мне! — А рука сжимала тотем.

И Красный Бог услышал его.

В ту же секунду Гримвуд понял это, ибо звери улеглись на землю, а птицы уселись на деревья. Перед ним стоял гигант-индеец. С могучим луком на плече, с колчаном, набитым стрелами. Он заполнил собой всю долину, слился с деревьями, ручьями, полянами, скалами.

И голос его казался голосом самой природы. То был голос ветра, деревьев, бегущей воды, родящий эхо в самых отдаленных уголках Долины зверей. Одновременно с появлением Иштота из-за горного хребта выглянуло солнце, осветив повелителя долины.

— Ты пролил кровь в моих владениях… Я не буду спасать…

И фигура растаяла в солнечных лучах, растворившись в нарождающемся дне. А Гримвуда обдало горячим, зловонным дыханием, перед его глазами сверкнули зубы, мохнатые лапы сжали тело. Он закрыл глаза. Упал, потеряв сознание, и уже не услышал грохота выстрела.

Первое, что он увидел, открыв глаза, был огонь. И инстинктивно отпрянул.

— Все нормально, старик. Это мы. Бояться нечего, — над ним склонилось лицо Иредейла. А за ним виднелся Тушалли. С опухшей челюстью. Гримвуд вспомнил, как ударил индейца. И заплакал.

— Больно, да? — сочувственно покачал головой Иредейл. — На-ка, выпей. Ты сразу придешь в себя.

Гримвуд проглотил виски. Невероятным усилием воли попытался взять себя в руки, но по щекам продолжали течь слезы. Боли он не чувствовал. Но ужасно щемило сердце.

— Я совсем расклеился, — пробормотал он. — Нервы ни к черту. Что произошло?

— Тебя потискал медведь, старик. Но кости все целы. Спас тебя Тушалли. Он выстрелил вовремя. Рискованный выстрел — мог попасть в тебя, а не в зверя.

— Другого зверя, — прошептал Гримвуд, в памяти его шевельнулись отголоски недавнего прошлого.

Он приподнялся, увидел озеро, каноэ у берега, две палатки, движущиеся фигуры. Иредейл коротко все объяснил. Тушалли, идя без отдыха, менее чем за двадцать четыре часа добрался до лагеря Иредейла. Там никого не нашел, так как Иредейл с проводником отправились на охоту. Когда они вернулись, с присущей ему лаконичностью рассказал, что случилось: «Он ударил меня, и я ушел. Теперь он охотится один в Долине зверей Иштота. Думаю, он уже мертв».

Они поспешили в Долину зверей. Гримвуд ушел уже довольно далеко, но нашли его без труда, как по его собственному следу, так и по следам крови лося. А вот увидели неожиданно, в объятиях громадного гризли. Тогда-то Тушалли и выстрелил…

Индеец живет теперь покойно и счастливо, имея все, что пожелает душа, а Гримвуд, его благодетель, бросил охотиться. Стал спокойным, добродушным, никогда не злится, и его знакомые удивляются, чего он не женится. «Из него получился бы хороший отец», — твердят они в один голос. Над каминной доской в доме Гримвуда висит тотем. Он заявляет, что эта маленькая резная палочка спасла ему душу, но в подробности не вдается.

Перевод В. Вебера

Примечания

1

Канадский олень.

Content

Элджернон Блэквуд
Долина зверей

Примечания