Роджер Желязны

Свет Скорби

Справа на груди Орион как генерал носит звезду. (Есть у него еще одна — слева под мышкой, но забудем об этом ради красоты придуманного мною сравнения.)

Звезда эта — 0,7 звездной величины, светимостью 4,1 абсолютных единиц, красная, с капризным характером — гигант среди остальных регалий Ориона (класс М), удалена от Земли на двести семьдесят световых лет. Температура поверхности — около пяти с половиной тысяч градусов по Фаренгейту. Если вы внимательно всмотритесь в окуляры своих приборов, то наверняка увидите в ее спектре следы оксида титана.

Должно быть, генерал Орион носил эту безделушку не без гордости. Она сверкала в стороне от основного созвездия и была звездой немалой, что, наверное, и льстило генеральскому самолюбию.

Звезду звали Бетельгейзе.

На значительном расстоянии от объекта гордости Ориона вращался безжизненный обломок скалы, который вряд ли кто осмелился бы назвать планетой. Но у правительства всегда есть свое мнение.

Вот Земля и решила…

Решила… а всякий раз, когда держава желала отделаться от какого-нибудь индивидуума и соблюсти видимость приличий, требовалось какое-то решение… Поэтому и решили: в связи с нехваткой полезных планет попытаться приспособить этот обломок для такого рода колонии.

Представители Земли связались с Френсисом Сэндоу и задали ему вопрос о реальности проекта. Тот ответил утвердительно.

Они осведомились о цене, услышали цифру и, негодующе всплеснув руками, ринулись застегивать портфели.

Сэндоу был единственным в своем роде человеком, занимавшимся «чисткой» других миров, но, надо отдать ему должное, своим богатством он был обязан отнюдь не наследству и не везению. Он остановил представителей и сделал встречное предложение, которое было принято. Так родилась Скорбь.

Теперь позвольте рассказать вам о Скорби — единственной обитаемой планете системы Бетельгейзе. Обломок камня без всяких признаков жизни — это Скорбь. Сэндоу «накачал» на мертвую поверхность газовый нимб из аммиака и метана. Он знал, как ускорять эволюцию планет, хотя физики Земли предупреждали его, что в случае выхода реакции из-под контроля, он останется владельцем пояса астероидов. Сэндоу ответил, что во всем отдает себе отчет и, если потребуется, соберет планету по кусочкам и начнет сначала. Но, добавил он, этого не произойдет.

И, разумеется, оказался прав.

Когда бури поутихли и на планете появились моря, настала очередь «интерьера». С помощью подземных взрывов Сэндоу вылепил материковые массы. Он колдовал над континентами и морями, очищал атмосферу, тушил вулканы, успокаивал землетрясения. Потом привез растения и животных и занялся мутациями. Новые обитатели быстро росли и размножались. Через несколько лет он изменил атмосферу, некоторое время дал им пожить спокойно и снова изменил атмосферу… И так далее, кажется, не меньше двенадцати раз. Затем занялся климатом.

И в один прекрасный день высадился на поверхность планеты с несколькими представителями «заказчика», стащил с головы кислородный шлем, раскрыл над собою зонтик, глубоко вдохнул и сказал: «О’кей. Ваш черед платить». (Произнеся эти слова, он все-таки закашлялся.)

Эксперты признали планету вполне подходящей, сделка состоялась, и некоторое время правительство оставалось удовлетворенным. Сэндоу тоже.

Почему все были удовлетворены? Просто Сэндоу состряпал отвратительное подобие мира, которое пришлось по вкусу обеим сторонам, причем по разным причинам.

Почему это длилось недолго? Все-таки «заказчики» нашли камень преткновения, и вы скоро узнаете где.

Почти на всех обитаемых планетах есть уголки, которые представляются их обитателям более желанными, чем остальные. Существуют островки отдыха от зимних холодов или летнего зноя, ураганов, грязи, льда и других неприятностей, которые заставят любого философа признать, что жизнь не обходится без некоторых неудобств.

Скорбь отличалась от всех остальных миров.

За плотным слоем облаков, окутывающим планету, вам едва ли удастся увидеть Бетельгейзе, а если все-таки повезет, радости доставит мало, ибо жар ее будет невыносим. Пустыни, льды и джунгли, вечные бури, экстремальные температуры и безжалостные ветры — в любом месте на Скорби вы лицом к лицу столкнетесь с самыми разнообразными «коктейлями» из подобного рода прелестей. Возможно, поэтому так и назвали эту планету, созданную отнюдь не для отдыха, не для беззаботного времяпровождения.

Почему Земля заплатила Сэндоу за создание этого ада?

Соблюдение прав ссыльных? Никто не имел ничего против, но требовалась и определенная мера наказания. Осужденный вместе с курсом терапии должен был получить еще и необходимую долю отрицательных эмоций, чтобы (это мое предположение) наказание затронуло не только душу, но и тело.

Скорбь стала планетой-тюрьмой.

Самая продолжительная ссылка на Скорбь не превышала пяти лет. Меня осудили на три. Человек привыкает ко всему, будьте уверены. Условия оказались вполне сносными: кондиционеры, звукоизоляция и, если потребуется, отопление. Здесь никого ни в чем не ограничивали; вы могли отправиться куда вам заблагорассудится, приехать в ссылку с семьей или обзавестись ею здесь, а при желании даже делать деньги. Здесь достаточно разного рода дел: магазины, театры, церкви — то же самое, что и на других планетах, разве что здания более приземисты на вид и частенько уходят глубоко под землю. Если кому-то больше по вкусу безделье и философия, он все равно не останется голодным. Единственное различие между Скорбью и другими планетами заключалось в том, что вы не имели права покинуть ее до окончания вашего срока. Население планеты — приблизительно триста тысяч, из которых девяносто семь процентов — заключенные и их семьи. У меня семьи не было, но к рассказу это отношения не имеет. Или имеет? И у меня когда-то была семья…

Мне принадлежал сад, за которым ухаживали роботы. Весь год под водой находилась половина территории, а на полгода вода заливала всю плантацию. Моя «ферма» была в низине, высокие деревья венчали гребни холмов вокруг, я жил в герметичном вагончике из блестящего гофрированного железа с миниатюрной лабораторией и компьютером и выходил из вагончика только в плавках или водолазном костюме (в зависимости от времени года), сеял и собирал урожай.

Сначала я ненавидел «ферму».

По утрам иногда казалось, что мир исчез, и я плыву по реке забвенья. Затем пустота превращалась в туман, распадавшийся на мглистые клочки, стелющиеся по земле, как пресмыкающиеся, чтобы исчезнуть и оставить меня наедине с новым днем. Я уже говорил, что сначала ненавидел место своего заключения, но потом привык. Может быть потому, что меня заинтересовал один факт.

Потому-то я и не обратил внимания на крик «Железо!».

Я занимался исследованиями.

Земля то ли не смогла, то ли не пожелала платить назначенную Сэндоу цену за жалкий мир, годный как тюрьма или полигон для маневров. Тогда Сэндоу предложил нечто иное, и судьба Скорби была решена. Он снизил цену, взял на себя заботу о «трудотерапии» и, таким образом, стал владельцем местной промышленности.

В лабораториях, подобных моей, содержалась вся необходимая для исследования аппаратура. Можно получить любые интересующие вас данные об ударостойкости, термостойкости и многом другом. Бывало и так: оставишь урожай без присмотра, и выясняется, что какой-то неучтенный фактор доставляет вам кучу неприятностей. Мне кажется, с Сэндоу не раз случалось подобное, поэтому-то он и решил присоединить «ферму» к другим объектам исследований.

Скорбь, эта невыносимая планета, представляла обильную информацию для исследований. Некоторые из нас разъезжали по климатическим поясам, записывая отклонения от нормы. Причудливые приземистые дома тоже подвергались осмотру, ибо когда-нибудь их двойники разбредутся по другим пограничным мирам. Назовите любой предмет, и я могу вас заверить, что кто-нибудь на Скорби обязательно занимается проверкой его на пригодность.

Прошел почти год, как истек срок заключения, но я оставался, хотя мог покинуть планету в любой момент. Кое-что меня здесь удерживало. Я хотел найти подтверждение одной догадке.

Те, кого нанимал Френсис Сэндоу, исследовали многое, но для меня интерес представлял один побочный продукт местной экологии. Было нечто любопытное в моей долине, нечто, заставлявшее рис расти как на дрожжах. Сэндоу сам не знал, в чем дело, и исследования, которые я вызвался проводить, должны были дать объяснения этой загадке. Если существовало вещество, ускоряющее созревание риса до двух недель после посева, открытие такого вещества представлялось неоценимым благодеянием для растущего населения галактики.

Итак, я защищал мои владения от змей и водяных тигров, выращивал урожай, занимался исследованиями, а результаты вводил в компьютер. Данные накапливались медленно: я исследовал все факторы поочередно, и когда услышал этот сумасшедший вопль «Железо!», понимал уже, что нахожусь от разгадки на расстоянии одного — двух урожаев.

Правда, я упустил из виду то, что истина могла оказаться непознаваемой, ибо единственное, чего мне хотелось тогда, — это найти разгадку, подарить ее миру и сказать: «Пользуйтесь! Я сделал открытие, чтобы заплатить за то, что когда-то присвоил. Надеюсь, это справедливо».

В одну из нечастых поездок в город я заметил, что говорят там лишь об одном — о железе. Люди гадали, будет ли массовое бегство, и пара — другая намеков была брошена в адрес людей вроде меня, которые могли уехать в любой момент. Разумеется, я не пожелал с ними разговаривать. Я не очень-то любил этих людей, потому-то и взял себе работу, которой мог заниматься в одиночку. Мой «терапевт» не хотела, чтобы я работал один, но также не советовала мне с кем-либо ссориться или увлекаться спорами. Этому второму совету я следовал, а как только мой срок истек, перестал встречаться с ней.

Поэтому я удивился, услышав звонок в дверь. А когда открыл, она буквально ворвалась ко мне в вихре чудовищного ветра, под пулеметным огнем дождя, обстреливавшего ее с небес.

— Сюзанна?! Входите, — сказал я.

— Мне кажется, я уже вошла, — сказала она, и я закрыл за нею дверь.

— Давайте, я повешу вашу амуницию.

— Спасибо.

Я помог ей выбраться из плаща, больше всего напоминавшего шкуру угря, и повесил его на крючок в прихожей.

— Как насчет кофе?

— Не откажусь.

Она прошла за мною в лабораторию, служившую одновременно и кухней.

— Ты когда-нибудь слушаешь радио? — спросила она, принимая из моих рук чашку.

— Нет, приемник сломался месяц назад, а починить его я так и не удосужился.

— То, что происходит, достаточно серьезно, — сказала она. — Нас выселяют.

Я разглядывал ее мокрые рыжие лохмы и серые глаза, хорошо сочетавшиеся с рыжими бровями, и вспоминал, что она говорила мне, когда я был ее «пациентом».

— Я еще не собрался. — Я пожал плечами и заметил, как веснушчатое лицо налилось румянцем. — И когда это случится?

— Начинается с послезавтра, — ответила она. — Они присылают корабли откуда только возможно…

— Понятно.

— …поэтому я решила, что лучше тебе сообщить. Чем быстрее ты зарегистрируешься в космопорту, тем скорее улетишь.

Я отхлебнул кофе.

— Спасибо. Как ты думаешь, долго это будет длиться?

— Приблизительно от двух до шести недель…

— Приблизительно…

— Да.

— Куда они хотят всех отправить?

— В колонии на других планетах. Пока. К тебе это, разумеется, не относится.

Я фыркнул.

— Что здесь смешного?

— Жизнь, — сказал я. — Бьюсь об заклад, Земля готова разорвать контракт с Сэндоу.

— Они подали на него в суд за нарушение контракта. Ты же знаешь, он гарантировал им эту планету.

— Вряд ли обещание можно рассматривать как повод для судебного вмешательства. Вряд ли…

Она пожала плечами. Сделала еще глоток.

— Не знаю. Все это слухи. Тебе лучше поехать на регистрацию, если хочешь отбыть пораньше.

— Не хочу, — сказал я. — Я близок к открытию и собираюсь скоро закончить исследования. Надеюсь, шести недель мне хватит.

Она широко раскрыла глаза и поставила чашку.

— Но это глупо! — воскликнула она. — Что хорошего в том, что ты погибнешь и никто не узнает о твоем открытии?

— Успею, — сказал я, мысленно возвращаясь к предстоящему опыту. — По крайней мере, надеюсь успеть.

Она встала.

— Ты должен немедленно отправиться на регистрацию.

— Это называется «насильственная терапия».

— Очень советую прислушаться к моим словам.

— Сейчас, судя по всему, я не в заключении, в здравом уме и ни для кого опасности не представляю.

— Допустим. Но если ты меня вынудишь, я докажу обратное и тебя силой заставят покинуть планету.

Я нажал кнопку одного устройства, находившегося тут же на столе, подождал секунды три и нажал другую.

— …ты меня вынудишь, я докажу обратное и тебя силой заставят покинуть планету! — повторил ее голос из динамика.

— Спасибо, — сказал я. — Теперь ты можешь действовать.

Она снова опустилась на стул.

— Ладно, ты выиграл, но каких результатов ты ждешь от своих исследований?

Я пожал плечами и отпил немного кофе.

— Хочу доказать, что прав, я один. Остальные заблуждаются.

— Это ничего не значит, — сказала она. — Если бы ты находился в здравом уме, тебе было бы наплевать.

— Уходи, — попросил я как можно мягче.

— Я выслушаю твои юношеские фантазии, — сдержанно сказала она. — Мне кажется, ты одержим идеей смерти. Жажда самоубийства плюс неразрешенные семейные проблемы, и мы обязаны…

Я засмеялся: еще один способ указать ей на дверь. Потом сказал:

— Хорошо. Заранее соглашаюсь со всем, что ты будешь говорить мне, но исполнять твои приказы — уволь. Можешь считать это твоей моральной победой, что ли.

— Когда приспичит, ты помчишься без оглядки.

— Разумеется.

Она вернулась к своему кофе.

— Ты действительно близок к открытию? — спросила она наконец.

— Действительно.

— Мне жаль. Все случилось так некстати.

— Мне нет, — сказал я.

Она оглядела лабораторию и остановила взгляд на оконном стекле из кварца, за которым лежали слякотные поля.

— Неужели ты счастлив здесь в одиночестве?

— Нет, — сказал я, — но в городе хуже.

Она тряхнула головой, и я засмотрелся на волну, пробежавшую по рыжим волосам.

— Ты неправ, если думаешь, что кого-то это заботит.

Я набил трубку и зажег ее. Потом сказал:

— Выходи за меня замуж. Я построю для тебя дворец и каждый день буду дарить новые платья — все время, пока мы вместе.

Она улыбнулась.

— Тебе этого хочется?

— Да.

— Но ты же… ты…

— Да или нет?

— Нет. Спасибо. Ты же знал, что я не соглашусь.

— Знал.

Мы допили кофе, и я проводил ее до дверей, но так и не поцеловал. Для этого я и закурил трубку.

В тот день я убил сорокатрехфутовую змею — она, видимо, решила, что блестящий прибор у меня в руке выглядит страшно аппетитно, впрочем, как и сама левая рука и остальное, что к ней прикреплено. Я всадил в змею три «занозы» из самострела, и она скончалась в судорогах, изломав несколько подопытных саженцев.

После этого инцидента роботы продолжали заниматься своим делом, и только к концу дня я измерил трофей. Роботы — замечательные работники: они не суют нос не в свое дело и не болтают глупостей.

Этой ночью я настроил радио, но на всех диапазонах говорили только о железе. Выключив приемник и закурив трубку, я подумал, что, если бы она сказала «да», я бы женился.

Следующая неделя принесла новость: надеясь ускорить эвакуацию, Сэндоу направил к нам все свои ближние торговые корабли и послал за дальними. Я предвидел это — радио только подтвердило мои догадки. Я мог бы предсказать, что о Сэндоу будут говорить то же, что и всегда: человек, который жил так долго, что теперь боится собственной тени. Один из богатейших людей в галактике, параноик, живущий отшельником на планете-крепости, принадлежащей ему одному, выбирающийся во внешний мир только инкогнито — богатый, могущественный и… трусливый. Дьявольски талантливый. Подобно богам, способный создавать и переделывать миры, населять их теми, кто придется ему по душе. Единственная особа, удостоившаяся его любви, — госпожа Жизнь Фрэнсиса Сэндоу. По количеству прожитых лет, как свидетельствует статистика, он должен был умереть давным-давно, но он лишь сжигает благовония пред алтарем статистики и смеется. Мне кажется, что даже слухи о долголетии Сэндоу состарились. «Как жаль, — любят повторять сплетники, — когда-то он был человеком».

Вот и все, что болтают, если в разговоре вдруг всплывет его имя.

Эвакуация проводилась планомерно. Скорость и масштабы ее впечатляли. К концу второй недели население Скорби исчислялось четвертью миллиона. На исходе третьей недели, когда прибыли космические лайнеры, осталось сто пятьдесят тысяч. Затем появился еще один флот, а некоторые корабли вернулись за второй партией. К середине четвертой недели насчитывалось семьдесят пять тысяч, а на исходе ее вряд ли оставался кто-нибудь кроме меня. Машины застыли на улицах, инструмент лежал там, где был брошен. Оставшиеся без присмотра заводы гудели и грохотали. Дверьми магазинов играл ветер, прилавки и полки ломились от никому не нужного товара. Дома стояли покинутые, на столах гнили остатки еды. Все храмы закрыли, а реликвии вывезли. Местная фауна не давала покоя, и каждый день мне приходилось в кого-то стрелять. Корабль за кораблем вспарывали облака и исчезали в небе, чтобы доставить возбужденные толпы людей к огромным межзвездным лайнерам на орбите. День и ночь я с роботами занимался образцами урожая, анализировал данные, пил кофе и «скармливал» компьютеру сведения, ожидая, что тот вот-вот выдаст мне результат. Но напрасно. Всегда выяснялось, что необходимы еще какие-то крохи информации.

Время истекало. Не исключено, что я сошел с ума. Но подойти так близко к открытию и увидеть, как все разлетится в пух и прах? Понадобятся годы, чтобы сделать копию этой долины, если это вообще возможно. Долина была в некотором смысле уродом, мутантом, возникшим в результате сжатия миллионов лет эволюции в десятилетие, причем с помощью науки, которой я не знал. Оставалось работать и ждать.

Раздался звонок в дверь.

На сей раз дождя не было, напротив, облачный покров редел, и вот-вот должно было показаться небо — впервые за последние несколько месяцев. Но она ворвалась ко мне так стремительно, как будто за ее спиной бушевала ужасная буря.

— Ты должен уехать! — закричала она. — Срочно! В любую секунду это может…

Я дал ей пощечину.

Она закрыла лицо руками и некоторое время стояла, дрожа всем телом.

— Хорошо, — сказала она. — У меня истерика. Но все, что я говорила, правда.

— Я прекрасно все понял еще в первый раз. Почему ты до сих пор здесь?

— Неужели, черт тебя дери, ты не понимаешь?

— Нет, объясни мне, — сказал я и сделал вид, что слушаю ее с интересом.

— Из-за тебя. Уезжай! Немедленно уезжай!

— Я чересчур близок к открытию, чтобы все бросить, — ответил я. — Скорее всего, сегодня или завтра.

— Ты предлагал мне выйти за тебя замуж, — сказала она, — я согласна, только немедленно собирайся и уезжай.

— Неделю назад я бы, может быть, согласился, но сейчас — увы…

— Последние корабли снимаются с орбиты. На Скорби осталось меньше сотни людей, а до восхода Бетельгейзе здесь не останется никого. Как ты собираешься отсюда уехать, если даже решишь это сделать?

— Меня не забудут, — сказал я.

— Да, ты прав. — Она засмеялась подозрительно легко и чуть криво. — Последний корабль сделает проверку. Компьютер будет просматривать списки отбывших со Скорби. Твое имя всплывет и они отправят корабль для розыска. Специально за тобой. Тебе это даст почувствовать собственную значимость, не правда ли? Тебя будут разыскивать, а потом увезут силой и не спросят, все ли ты успел сделать.

— К тому времени я, наверное, найду разгадку.

— А если нет?

— Посмотрим.

Я отдал ей свой носовой платок и поцеловал, когда она менее всего ожидала. Это заставило ее топнуть ножкой и сказать слово, для женских уст не предназначенное. И добавила:

— Хорошо, я останусь с тобой, пока они не придут. Кто-то должен присматривать за сумасшедшим, пока не назначили опекуна.

— Мне сейчас необходимо проверить саженцы, — сказал я. — Извини.

Я надел сапоги с голенищами до бедер, взял самострел и вышел через заднее крыльцо.

Я убил двух змей и водяного тигра, двух хищников сразу, а одного, возвращаясь домой. Когда я работал в поле, облака расступились, и в разрыве блеснула ненавистная Бетельгейзе. Роботы уволокли туши с поля, на сей раз я даже не потрудился узнать размеры трофеев.

Сюзанна наблюдала за мной и в течение часа не проронила ни слова, пока я не сказал ей, что, может быть, завтра…

Она подошла к окну и посмотрела на небо: оно было будто объято пламенем.

— Железо, — сказала она, и по щеке у нее скатилась слеза. — Железо. Это не смешно. Оно не исчезнет, даже если ты не будешь обращать на него внимания. Оно — само по себе.

Веками орден на груди Ориона сжигал внутри себя водород, обращая его в гелий, а гелий аккумулировал в недрах. Когда объемы гелия сократились, его ядра распались, образовав углерод и предоставив энергию для того, чтобы орден Ориона не потерял своего блеска. Вскоре обман раскрылся, из углерода образовались кислород и неон, а температура звезды продолжала расти. Боязнь взрыва заставила звезду обратиться к магнию и кремнию. Потом настал черед железа. С помощью спектрального анализа физики, наконец, поняли, что происходит. Генерал Орион исчерпал все хитрости, оставив про запас лишь одну. Сейчас его могло спасти только обращение железа обратно в гелий быстрым сжатием гравитационного поля. Этот процесс придал бы его награде ослепительно яркий блеск, а затем одарил генерала орденом Белого Карлика, которым он продолжал бы гордиться. Через двести семьдесят лет новую звезду увидели бы на Земле, и он еще некоторое время выглядел бы героем, а это кое-что да значит. Таков разум военных.

— Железо, — повторил я.

Они пришли за мной на следующее утро. Но я еще не успел закончить. Корабль приземлился на холмах к Северу от моего убежища, из него вышли двое, затянутые в скафандры. Один нес ружье. У второго был «вынюхиватель» — прибор, который выслеживал человека по химическому составу организма. Эта штука действовала в радиусе мили. «Вынюхиватель» указал в сторону вагончика, ибо я как раз работал между ним и гостями.

Опустив бинокль, я ждал, сняв самострел с плеча. Сюзанна, наверное, находилась в полной уверенности, что я занят делом. Я действительно работал, пока корабль не появился на фоне объятого огнем небосклона и клочьев тумана, заволакивавших холм. Я спрятался на краю поля и стал ждать.

На случай подобных визитов я захватил скафандр — под водой их прибор был бесполезен.

Должно быть, они растерялись, когда запах исчез, но потом я заметил две тени, мелькнувшие рядом.

Я всплыл, скинул маску, прицелился и крикнул:

— Стойте! Бросайте оружие или я стреляю!

Один быстро обернулся, но не успел вскинуть ружье: я попал ему в руку.

— Я предупреждал, — сказал я, когда ружье упало на тропинку, а он схватился за руку. — Теперь поддайте его ногой. Так, чтобы оно упало в воду.

— Послушайте! Вам надо убираться отсюда, — крикнул раненый. — Бетельгейзе может взорваться в любой момент! Мы пришли специально за вами!

— Знаю. Но я еще не готов.

— Пока вы не в гиперпространстве, вам будет грозить опасность.

— Об этом я тоже знаю. Спасибо за совет, но я им не воспользуюсь. Сбросьте это проклятое ружье в воду! Быстрее!

Он так и сделал.

— Отлично. Если вам так хочется кого-то прихватить с собой, там, в вагончике, девушка, ее зовут Сюзанна Ленарт. Идите и заберите. Обо мне забудьте.

Они переглянулись.

— Она есть в списке, — сказал второй.

— Что с вами, мистер? — спросил первый. — Мы пытаемся спасти вашу жизнь.

— Я знаю и ценю это. Не беспокойтесь.

— Но почему?..

— Это мое дело. Вам лучше уйти, — я указал дулом на Бетельгейзе.

Они направились к вагончику. Я пошел за ними, — они не имели оружия, чего нельзя было сказать о других обитателях этой планеты.

Похоже, Сюзанна сопротивлялась: они выволокли ее за руки. Держась вне поля их зрения, я проводил их до корабля и дождался, пока он взлетит и исчезнет в нестерпимом для глаз небосводе.

Вернувшись, я собрал свои заметки, переоделся и, выйдя из вагончика, стал ждать.

Не исключено, что это был всего лишь обман зрения, но мне показалось, что Бетельгейзе на мгновение померкла. Или виною тому колебания атмосферы? Не знаю…

Водяной тигр плеснулся невдалеке и пропахал в мою сторону глубокую борозду. Я убил его. Откуда-то появилась змея и приступила к трапезе. Появились еще две, вспыхнула ссора. Одну из них пришлось застрелить.

Свет Бетельгейзе вдруг показался мне чересчур ярким, но, скорее всего, причиной тому был страх. Я стоял не шелохнувшись и ждал. Сейчас я раз и навсегда рассею свои сомнения. По крайней мере, потом меня ждет отдых.

День еще не скатился к вечеру, когда я прицелился в подкравшуюся сзади водяную змею и услышал голос:

— Думаю, не стоит стрелять.

Я опустил пистолет. Мне почему-то стало стыдно.

Змея медленно скользила мимо. Я никак не мог заставить себя обернуться. Змея оказалась не маленькой и продолжала ползти.

Когда наконец мне на плечо легла его рука, я повернул голову и подумал, что я — великан по сравнению с ним.

Змея терлась о его сапоги.

— Привет, — сказал я. — Ты меня извини.

Он курил сигарету. Рост — пять футов и восемь дюймов. Неопределенного цвета волосы, темные глаза. Цвет глаз я подметил, когда наконец решил встретиться с ним взглядом. Я почти забыл его, так давно мы виделись в последний раз. Но голос его забыть невозможно.

— Тебе не за что извиняться. Ты хотел сделать открытие.

— Да. Она была права, хотя…

— И тебе удалось?

— Да. О тебе болтают глупости, а ты прилетел сюда только ради меня.

— Да.

— Не стоило ждать тебя здесь. Но мне хотелось убедиться самому. Хотя я неправ.

— Прав. Не исключено, что мне это было так же необходимо, как и тебе. Есть вещи, которые значат больше, чем жизнь. Так что с твоим открытием?

— Все — сделано еще несколько дней назад. Сэр…

— Сэр — не то слово.

— Я знаю. Прости.

— Тебе хотелось узнать, заботит ли Френсиса Сэндоу судьба его сына? Бетельгейзе волнует меня меньше всего. Но нам пора. «Модель Т» я оставил на склоне холма. Пошли…

— Я знал, что иначе быть не могло.

— Спасибо.

Я взял свой нехитрый багаж.

— Я нашел прекрасную девушку, о которой хочу тебе рассказать, — сказал я. И всю дорогу до корабля я говорил о ней.

Змея последовала за нами, и он ей не препятствовал. Мы уложили ее тело вдоль стен кабины: ей незачем было оставаться здесь, на этой отнюдь не райской планете. И об этом я тоже никогда не забуду.

Content

Роджер Желязны
Свет Скорби