Андре Нортон

Дракон в серебряной чешуе

повесть

Глава первая. ЧУЖЕСТРАНЦЫ

Буря бушевала в полную силу. Штормовые валы, разбиваясь о скалы, перехлестывали через риф, под защитой которого обычно стояли рыбацкие лодки. Но обитатели Варка заранее знали о приближении шторма, ибо никто так не разбирается в изменениях погоды, как те, чья жизнь зависит от ветра, моря и рыбацкой удачи. И потому у рифа не осталось ни людей, ни лодок, кроме выброшенного волной на берег приземистого баркаса Оманда и самого Оманда, заботливо осматривавшего его.

Однако тем утром на залитый водой берег пришел не один Оманд, потому что буря, способная лишить рыбаков их жалкого достояния, могла также и обогатить их, и жители Варка — те, кто обладал резвыми ногами и острым зрением, столпились на песке, ожидая, не бросит ли прибой к их стопам какого-нибудь подарка.

Порой после шторма оставался янтарь, и эта находка была поистине драгоценной. Один раз Дерек обнаружил пару золотых старинных монет, и Эфрина, Мудрая Женщина, взглянув на изображения на них, определила, что это работа Древних. Дерек тут же отнес их в кузницу и переплавил в слиток, дабы изгнать из доброго металла всякие следы чародейства.

Море постоянно выбрасывало плавник и водоросли, из которых женщины делали краску для теплой одежды, и причудливые раковины, служившие игрушками детям. Иногда прибой приносил обломки кораблей, никогда не виданных жителями Варка, кроме тех, кому удалось побывать в гавани Джорби, потому что морские суда никогда не заходили в уединенную, окруженную рифами бухту.

На сей раз море принесло людей. Поначалу рыбаки, стоявшие на берегу, сочли носимую волнами лодку пустой, но потом углядели, что в ней что-то шевелится. Но у лодки не было весел. И когда жители Варка стали звать и махать руками, им никто не ответил.

Решение принял кузнец Калеб. Он скинул одежду, обвязался канатом и поплыл к лодке. Добравшись до нее, он знаками дал понять, что там — люди, и закрепил канат, чтобы лодку можно было подтянуть с берега.

Их было двое. Женщина сидела, привалясь к борту. На ее измученное лицо падали спутанные волосы, и она все время слабо двигала рукой, точно пытаясь отбросить эту завесу с глаз. Мужчина лежал без движения, и на виске у него темнела открытая рана, поэтому сперва решили, что он мертв. Но Эфрина, призванная как знахарка, распахнув его мокрую рубаху, уловила биение сердца и сказала, что ни море, ни злая судьба не забрали его жизни. И мужчину перенесли в жилище Эфрины так же, как и женщину, которая была словно бы в забытьи, не слышала обращенных к ней слов и все пыталась откинуть волосы с лица, глядя перед собой неподвижными расширенными глазами.

Так чужестранцы попали в Варк, да там и остались, хотя и были по-прежнему чужими. Мужчина, похоже, сильно изменился после ранения. Поначалу он был подобен ребенку, и женщина кормила и обихаживала его, подобно тому, как мать лелеет малое дитя.

Покрой их одежды, грязной и пропитанной морской солью, был неизвестен в Варке, а женщина не походила видом ни на кого из известных рыбакам людей. Эфрина поначалу утверждала, будто язык их ей незнаком, однако выучила его довольно скоро. И с тех пор стала избегать разговоров о тех, кого приняла в своем доме, и уклонялась от расспросов жены старейшины Гедиты и прочих женщин, точно стремилась укрыть какую-то тайну, одновременно притягивающую и страшащую ее. Тогда женщины Варка стали донимать разговорами своих мужчин, и кончилось это тем, что Оманд направился в дом Эфрины, чтобы по праву старшего над общиной спросить чужеземцев об их именах и намерениях, дабы доложить их лорду Лейлерду, во владениях которого располагался Варк. Дело было в год Саламандры, еще до великой войны, до прихода захватчиков. Жизнь в Хай-Халлаке текла мирно, и страна твердо блюла законы, особливо на побережье, где поселения основаны были с давних времен.

Чужеземец сидел, греясь на солнцепеке. Лоб его пересекал огромный свежий шрам. Сам же он был красив, с черными волосами и правильными чертами лица, совершенно отличного от облика обитателей Долин. Он был высок и строен, но руки его бессильно лежали на коленях, и Оманд заметил, что на них не было и следа от мозолей, какие оставляют весла. Похоже, ему прежде никогда не приходилось жить тяжким трудом. Он встретил Оманда открытой и ясной улыбкой, и что-то заставило Оманда так же улыбнуться ему в ответ, словно собственному сыну. И Оманд сразу же подумал — о чем бы ни болтали местные сплетницы, о чем бы ни спорили мужчины за вином, нет никакого зла в этом несчастном чужаке, и он, старейшина, придя сюда, понапрасну тратит время.

В то же мгновение дверь приоткрылась, и в проеме Оманд разглядел лицо женщины, явившейся из волн морских вместе с улыбающимся незнакомцем. И хотя Оманд был человек простой, и вдобавок всегда обремененный множеством забот, занимавших все его мысли, при виде этого лица что-то дрогнуло в глубине его сознания.

Женщина, как и ее спутник, была стройна и черноволоса, почти одного роста с Омандом. Ее узкое, исхудавшее лицо никто бы не назвал красивым, но, однако, было в этом лице нечто такое…

В свое время, при утверждении в старшинстве, Оманду пришлось побывать в парадном зале замка Вестдейл и повидать Владетеля Долины и его госпожу во всем блеске их власти и могущества. Но чужестранка, на которой не было ни перстней, ни ожерелий, ни золотых бубенцов, украшающих волосы, а лишь грубое, дурно сидящее платье, перешитое из одежды Эфрины, внушала ему более сильный почтительный трепет, чем вся роскошь Вестдейла. Он сразу понял, что виной всему ее глаза — он не мог определить их точного цвета, знал только, что они Темные и чересчур большие для ее худого лица, и на их дне…

Не размышляя больше, Оманд сдернул вязаную рыбацкую шапку и протянул руку с раскрытой ладонью, как приветствовал он владычицу Вестдейла.

— Мир тебе, — женщина говорила тихо, хотя в ее словах слышалась сдержанная сила. Она отошла в сторону, пропуская Оманда в дом.

Эфрина сидела на низкой скамеечке у очага. Она не встала и не встретила гостя, предоставив делать это чужестранке, будто именно та была хозяйкой дома.

На столе ожидали гостя праздничный рог с добрым вином и блюдо, полное свежих лепешек. Незнакомка, соблюдая обычай, протянула руку, и ее тонкие холодные пальцы легко коснулись обгоревшей на солнце руки Оманда. Она подвела его к столу, сама же села напротив.

— Позволь от всего сердца поблагодарить тебя и твой народ, старейшина Оманд, — произнесла она в то время, пока он пил вино, с неожиданным ощущением радости, что посреди странного и неясного попалось нечто вполне понятное. — С вашей помощью мы обрели второе рождение. Дар этот воистину велик, и теперь мы перед вами в долгу. И ты вправе ждать подобающей платы.

Так что он не успел задать вопроса, с которым сюда шел. Здесь, подобно владетельному лорду, распоряжалась она, однако он вовсе не был обижен, а принял это, как нечто само собой разумеющееся.

— Родом мы из-за моря, — сказала она. — Там сейчас приходится тяжко, слышен лай псов войны. И наступил миг, когда мы оказались между смертью и бегством. Поскольку есть возможность спастись, смерть по своей воле никто не выбирает. Мы поднялись на корабль, чтобы уплыть в другие края. Вдоль наших побережий в собственных городах живет народ сулкаров. От них мы узнали о вашей стране. Мы поплыли на их корабле, но… — она неожиданно запнулась, разглядывая свои длинные пальцы, — началась сильная буря, не пощадившая нашего корабля. Когда мой господин садился в лодку, рухнула мачта и ударила его. Однако судьба смилостивилась, — ее пальцы, лежавшие на столе, задвигались, сложившись в какой-то знак, и от внимания Оман да не ускользнуло, что Эфрина вздрогнула и глубоко вздохнула, — и он упал на меня. Однако больше никто не сумел добраться к нам, и нас носило волнами, пока мы не встретились с вами. Признаюсь честно, вместе с кораблем погибло все наше достояние. У нас нет ни имущества, ни родных. Мой господин выздоравливает и, хотя ему приходится всему учиться заново, как ребенку, он делает большие успехи. Скорее всего, нам никогда не удастся вернуть того, что отнято морем, и все же он будет в силах выполнять любую мужскую работу. Что до меня — можешь спросить у вашей Мудрой. Я владею некоторыми способностями, подобными тем, что есть у нее, и они к твоим услугам.

— А… возможно, вам лучше отправиться в Вестдейл?

Она отрицательно покачала головой.

— Море доставило нас сюда, и здесь, бесспорно, кроется некая цель, — она снова сделала над столом непонятный знак. Почтение Оманда усилилось, ибо он понимал теперь, что она подобна Эфрине, но много могущественней, и ему было ясно, почему Эфрина держится с ней, как прислужница. — Мы останемся здесь.

И Оманд решил ничего лорду Вестдейла не сообщать, а поелику ежегодный налог был уже уплачен в гавани Джорби, слуги лорда в деревне не появлялись. Первоначально женщины сторонились пришельцев. Однако, когда чужестранка помогла Олебе в столь тяжких родах, что все были уверены, будто ребенку не покинуть живому лона матери, тогда отчуждению пришел конец. Благодаря зелью из трав, которое приготовила пришлая женщина, и рисункам заветных рун на животе роженицы, Олеба и младенец остались живы. Правда, никто из деревенских не держался с чужестранкой столь же доверительно, как с Эфриной, ибо она все же была не их роду-племени. Называли ее всегда леди Ольсивия и так же почтительно относились к ее мужу — Труану.

А тот и в самом деле выздоровел и, когда окончательно окреп, начал ходить в море с рыбаками. Он научил их по-новому плести сети, и улов у них увеличился. Еще он посещал кузню. Там он работал со слитком металла, найденным в горах, и выковал себе меч. С ним Труан постоянно упражнялся, будто в будущем от этого много зависело.

В холмы леди Ольсивия и Труан ходили часто, причем туда, куда люди Варка ни за что бы не пошли. Там паслись полудикие овцы, ценимые ради шерсти, бродили олени и другая дичь, служившая охотникам славным дополнением к рыбе. Но кроме этого, там сохранились следы Древних.

В ту пору, когда народ Варка пришел в эту страну из южных краев, она не была пуста. Правда, Древних оставалось совсем мало — большинство ушли неизвестно куда, а прочие вели небольшую торговлю с переселенцами, держась уединенных мест, и редко кому удавалось их увидеть.

Достойно удивления, что Древние не представляли собой единого народа, подобно людям Хай-Халлака. Иные из них были чудовищами, но другие, как правило, не были уродливы, однако людей продолжали чуждаться все сильнее.

После их ухода сохранились места Власти, где они некогда строили свои укрепления. И люди их всегда сторонились, чувствуя, что нельзя будить древнее молчание, а если в таких местах громко смеяться или дерзко вопрошать, ответить может тот, от кого ответа лучше не получать.

В некоторых местах магия или заклятья сохраняли свою силу, поэтому проникать туда решались лишь самые отважные либо отчаянные люди. Поговаривали, что некоторым из них везло и исполнялись их сокровенные желания, но всегда оказывалось, что удача, в конечном счете, оборачивалась несчастьем.

Такое место было среди холмов Варка. Охотники и пастухи старались избегать этого места, но бывало, что им приходилось забредать туда или следом за заблудившейся скотиной, или в погоне за дичью. Правда, ничего дурного с ними там не случалось, только внезапно их нутро пронизывало чувство стыда, словно они потревожили покой тех, кого нельзя беспокоить.

Это было пространство, огороженное невысокими, чуть ниже человеческого роста стенами, образующими фигуру звезды с пятью лучами. Посредине его стоял камень пятиугольной формы, напоминающий алтарь. В каждом из лучей звезды был насыпан песок различного цвета: красный, голубой, серебристый, зеленый и, наконец, золотой. Внутри ограды, похоже, вечно стояло безветрие, и песок выглядел так, будто его насыпали совсем недавно. Снаружи ограды располагалось нечто вроде заросшего, одичавшего сада. Раза три или четыре его посещала Эфрина в поисках трав. Она-то и привела впервые сюда чужестранцев, а после они уже ходили одни, но чем занимались, никто не знал.

Из одного подобного похода Труан и принес тот самый слиток, из которого выковал себе меч. Потом он снова принес слиток и изготовил из него кольчугу. Работал он так искусно, что Калеб и другие жители деревни, наблюдавшие за ним, только дивились, как умело вытягивает он стальную нить и скручивает ее в кольца. За работой он всегда что-то пел на непонятном языке, а сам при этом, казалось, находился в глубоком сне.

Когда он трудился в кузне, туда нередко заходила леди Ольсивия. Она смотрела на него, и руки ее сжимались, словно в каком-то тайном усилии. Глаза ее наполнялись печалью, и она, понурившись, покидала кузню, точно предвидя нечто неизбежное, несущее в себе зерно изначального зла. Но она никогда ни словом, ни делом не препятствовала своему мужу в его трудах.

Однажды ночью, в начале осени, она поднялась с постели до восхода луны и, подойдя к Эфрине, прикорнувшей в своем углу, коснулась ее плеча. Труан не проснулся, когда они вышли из дома и двинулись вверх по тропе. В то время, как они достигли вершины, появилась луна, осветившая им дорогу.

Впереди шла леди Ольсивия, за ней следовала Эфрина. У каждой из них в одной руке был сверток, а в другой — ясеневый прутик, очищенный от коры и серебрившийся в лунном свете.

Они пересекли одичавший сад. Госпожа перебралась через ограду. Ее ступни отпечатались на серебристом песке. Эфрина двигалась за ней, ступая точно след в след. Так они добрались до пятигранного алтаря. Эфрина извлекла из своего свертка красивые фигурные свечи, от которых шел запах сухих трав, и установила по одной в каждом углу алтаря. Тем временем госпожа развязала свой сверток, вынула деревянную чашу, грубо сработанную явно непривычной к подобной работе рукой. Верно — леди Ольсивия собственноручно вырезала ее в тайне от всех. Она поставила чашу в центре пентаграммы и принялась сыпать в нее по щепоти песка из каждого луча звезды. Серебристого песка она бросила двойную долю. Песок заполнил чашу до половины. Затем она сделала знак Эфрине — до поры они действовали молча, чтобы не потревожить тишины. Тогда Мудрая стала разбрасывать вокруг чаши пригоршни белого порошка. Наконец леди Ольсивия заговорила.

Она позвала и получила ответ. Из тьмы ударило белое пламя, и белый порошок занялся огнем, который был так ярок, что Эфрина вскрикнув, зажмурилась, чтобы не ослепнуть. Но госпожа неподвижно стояла и пела. И пока она продолжала петь, пламя полыхало, хотя питавшего его порошка уже не было. Снова и снова повторяла она определенные слова своего заклинания, затем воздела руки и, когда уронила их, пламя погасло.

Однако теперь на алтаре вместо чаши стоял сиявший серебром кубок. Госпожа схватила его, быстро обернула тканью и прижала к себе, как бесценное сокровище, что было дороже ей не меньше жизни.

Свечи догорели, но нигде на камне не было видно потеков воска. Поверхность камня оставалась чистой.

Женщины двинулись обратно. Перелезая через стену, Эфрина обернулась и увидела, что по песку пробежала рябь, уничтожившая их следы.

— Исполнено, исполнено, как должно, — устало произнесла госпожа. — Осталось лишь подождать конца…

— Желанного конца, — робко вставила Эфрина.

— Их будет двое.

— Да…

— Да, за двойное желание платят вдвойне. Мой господин получит сына, который, по приговору звезд, будет во всем подобен ему. Но доля защитницы выпадет ей…

— А цена, госпожа моя?

— Цена тебе известна, подруга моя и мудрая сестра.

Эфрина замотала головой:

— Нет!

— Не спорь — ведь мы вместе гадали на рунах. Приходит время, когда одна должна уйти, а другая заступить на ее место. Раньше наступает это время или позже — для благой цели не имеет значения. За моим господином будет кому присмотреть. И не гляди на меня так, лунная сестра. Мы обе знаем, что подобные нам уходят, оставляя за собой двери открытыми, пусть слабые глаза этого мира их не различают. Моим уделом должна стать радость, а не горе!

Лицо леди Ольсивии было, как всегда, спокойным и грустным, но когда она с кубком в руках входила в дом, от него исходило словно некое сияние, невыразимая красота.

Она наполнила кубок отборным из лучших вин Эфрины, подошла к постели своего мужа и положила руку ему на лоб. Он проснулся. Она улыбнулась и что-то произнесла на своем родном языке. Труан улыбнулся в ответ и до половины осушил кубок. Остальное допила леди. Он протянул к ней руки и она приникла к нему. Все свершилось, когда луна покидала небо, сменяемая первыми лучами рассвета.

Беременность госпожи вскорости стала заметна, и деревенские женщины, перестав бояться, охотно беседовали с ней о том, что помогает женщинам в тягости. Леди Ольсивия отвечала им ласково, а они несли ей небольшие подарки: полосу мягкой шерсти, чтобы обернуть живот, или еду, полезную при беременности.

Госпожа больше не ходила в холмы, а занималась хозяйством или молча лежала, уставившись в стену, как будто видела нечто, не замечаемое другими.

Труан же постепенно все больше объединялся с деревенской общиной. Вместе с Омандом он ездил в Джорби для уплаты ежегодного налога и продажи местных товаров. Вернувшись, Оманд с восторгом повествовал, как славно Труан сторговался с сулкарами, добившись самого большого барыша за все прошлые годы.

Настала зима, и люди предпочитали не покидать своих жилищ, кроме как в праздник Конца Года. В ту ночь женщины бросали в костры омелу, а мужчины — остролист, дабы приходящий год Морского Змея оказался счастливым.

Раннюю весну сменило лето, а в деревне это время рождения детей. Все роды принимала Эфрина, но леди Ольсивия больше не сопровождала ее, и те из женщин, кому удавалось ее увидеть, только головами качали, потому что по мере того, как тело леди наливалось тяжестью, лицо все больше худело, руки стали тонкими, как прутики, и передвигалась она с трудом. Но, несмотря на это, леди Ольсивия улыбалась и выглядела всем довольной. Ее муж тоже был по-прежнему весел и не замечал, как изменилась жена.

Ее время пришло лунной ночью, столь же ясной, как и та, когда они с Эфриной вызывали Силы у каменной звезды. Произнося древние заклинания, Эфрина чертила особыми красками руны на животе роженицы, затем на ладонях, ступнях, а напоследок, на лбу.

Ей пришлось долго и тяжело потрудиться, но в конце концов послышался плач двух новорожденных — мальчика и девочки. Госпожа, ослабевшая настолько, что не могла приподнять головы, взглянула на Эфрину, и та быстро приблизилась к ней с серебряным кубком в руке. Она плеснула туда чистой воды и поднесла его госпоже. Леди Ольсивия с огромным трудом подняла правую руку и окунула пальцы в воду, а потом коснулась ими девочки, которая уже не плакала, а молча смотрела на мать странным, почти осмысленным взглядом, будто понимала значение происходящего.

— Эйдис, — произнесла леди Ольсивия.

Лорд Труан стоял рядом, и в его лице читалось какое-то ужасающее сознание того, что его всегдашней беспечности пришел страшный и бесповоротный конец. Он тоже омочил пальцы в воде, дотронулся до вопящего и барахтающегося мальчика и сказал:

— Эйнин.

Так им были даны имена, а спустя четыре дня после их прихода в мир леди Ольсивия навек закрыла глаза. Труан предоставил Эфрине и другим женщинам сделать все, что полагалось в таких случаях, а после, завернув тело жены в шерстяной плащ, ушел к холмам. Те, кто видели его лицо, не спрашивали, куда он идет, и помощи своей не предлагали.

Он вернулся один только на следующий день и с тех пор никогда не упоминал имени своей жены. Он вообще стал молчалив, хотя с готовностью брался за любую работу. Жить он остался в доме Эфрины, и детям своим уделял больше внимания, чем любой другой мужчина в деревне. Но люди предпочитали не вступать с ним в расспросы, ибо более не чувствовали себя свободно в его обществе, словно темное облако, всегда окутывавшее госпожу, отныне опустилось на него.

Глава вторая. КОЛДОВСКОЙ КУБОК

Все рассказанное выше — лишь начало этой истории, которую я узнала по большей части от Эфрины и в малой степени от Труана-Чужестранца, моего отца.

О леди Ольсивии мне тоже рассказала Эфрина. Мои родители не были уроженцами Хай-Халлака, и не пришли из Долин. Их родиной был Эсткарп. Отец никогда не рассказывал, как они жили там, а мать поведала Эфрине совсем немного.

Эфрина, Мудрая, знала толк в травах и заклинаниях, умела готовить зелья, снимать боль, принимать роды и пользовалась властью над деревенскими женщинами, однако мастерства в высшей магии она не достигла. Знания моей матери были много больше, но она избегала пользоваться этими знаниями. Согласно догадкам Эфрины, мать лишилась большей части своей силы, когда бежала из родной страны вместе с отцом, причем причины их бегства так и остались неизвестны мне.

Моя мать не только была прирожденной волшебницей, но, пройдя должное обучение, превзошла предел мастерства, поэтому Эфрина рядом с ней чувствовала себя малолетней ученицей. Но существовала некая преграда, мешавшая матери вернуть себе прежнюю власть и употребить ее в Хай-Халлаке. Ока сумела собрать воедино прежние способности к Вызову, лишь пожелав иметь детей, и заплатила за это высшей ценой — собственной жизнью.

— Однажды она гадала на рунах, — рассказывала мне Эфрина. — Бросала палочки вот на этом столе, когда твоего отца не было дома. И руны сказали, что ей отпущено немного. Тогда она решила, что не может покинуть своего господина, не оставив ему сына, которого он так желал, сына, способного понести за ним его меч и щит. Женщины, подобные ей, редко рожают детей, ибо это мешает им надевать мантию Силы и управляться с жезлом Власти, это ведет к нарушению обетов, а страшнее ничего быть не может в целом свете. И все же, ради своего господина, она решилась. Теперь у него есть Эйнин.

Я кивнула. Во время нашего разговора отец с братом перетаскивали лодки на берег, приготовляя их к лету.

— Но есть еще и я!

Эфрина, зажав коленями ступку, толкла высушенные травы.

— Верно. Она пришла в Место Власти просить о сыне, но выпросила также и дочь. Я думаю, она хотела, чтобы дочь заступила на ее место в мире. Ты, Эйдис, по крови прирожденная волшебница, однако я могу дать тебе очень мало знаний по сравнению с теми, которыми обладала твоя мать. Но все мои знания будут твоими.

Это признание странным образом возвышало меня, ибо если Эфрина признавала во мне дочь моей матери, унаследовавшую от рождения частицу древней Силы, то отец видел во мне только второго сына. Я носила не юбку, как все деревенские девушки, а штаны и рубаху, как мой брат, потому что отец гневался, если замечал меня в иной одежде. Причиной этого, как считала Эфрина, было мое сходство с матерью, которое с возрастом все увеличивалось, причиняя отцу боль. В мужской же одежде я становилась похожа на Эйнина, что было отцу по нраву.

Сыном, не дочерью, я должна была стать для него не только с виду — с детства я училась обращению с оружием наравне с Эйнином. Поначалу мы упражнялись на маленьких деревянных мечах, но когда вошли в возраст, отец выковал нам по настоящему. Так что в искусстве боя я разбиралась лучше любого оруженосца в Долинах.

И все же отец не запрещал мне проводить все остальное время с Эфриной. Мы собирали травы в холмах, она показывала мне места прежних жилищ Древних и обучала обрядам и ритуалам, соответствующим разным фазам Луны. Я видела пятиугольные стены, за которыми мать творила Высшую магию Луны, но сама ни разу не осмелилась войти внутрь. Мы ограничивались сбором трав в одичавшем саду.

Мне многократно доводилось видеть кубок, который мать добыла своим последним волшебством. Эфрина бережно хранила его среди самых дорогих вещей и никогда не касалась его голыми руками, а лишь обернув их предварительно драгоценной сине-зеленой тканью. Кубок был серебряный, но если его повернуть, отливал множеством цветов.

— Это чешуя дракона, — говаривала Эфрина. — Серебряная чешуя. В старинных легендах слышала я о серебряных драконах, но не видела их до тех пор, пока сам дракон не создал из огня этот кубок по велению госпожи. Он обладает великой властью, поэтому береги его.

— Ты говоришь так, словно он принадлежит мне, — я восхищалась кубком, ибо такое сокровище возможно встретить только раз в целую жизнь.

— Он будет принадлежать тебе, когда прикажут время и обстоятельства, — она сделала паузу, потом добавила. — Кубок означает связь между тобой и Эйнином, но только ты в силах ей воспользоваться.

И больше она не говорила ничего.

Я рассказала здесь об Эфрине, которая была мне ближе всех, и о моем отце, который двигался, разговаривал и жил так, словно незримая стена отгораживала его от всех остальных людей. Но я покуда ничего не сказала об Эйнине.

Мы были близнецами, но во всем отличались друг от друга. Сходные только по виду, мы жили совершенно различными устремлениями. Он рвался к действию, любил играть мечом и не уживался в тесных границах Варка. Он был легкомыслен и беспечен, и отец нередко наказывал его за то, что он втягивал других мальчиков в разные опасные авантюры. Я часто видела, как он смотрит на далекие холмы с такой тоской в глазах, какая может быть у сокола в клетке.

Я стремилась к внутренней свободе, а он жаждал свободы внешней. Ему скоро прискучило учиться у Эфрины. С возрастом он все чаще заговаривал о том, что уйдет в Джорби и поступит на службу к какому-нибудь владетельному лорду. Мы были убеждены, что в конце концов отцу придется отпустить его, но за нас все решила война.

В год Огненного Тролля Хай-Халлак подвергся вторжению извне. Враги явились из-за моря, и когда отец услышал о нашествии на крепости и прибрежные города, лицо его окаменело. Захватчики были исконными врагами его родного народа. Однажды ночью он твердо заявил нам, что уходит к лорду Вестдейла, чтобы предложить ему свой меч. Хорошо зная обычаи своих стародавних врагов, он мог научить, как сподручнее с ними сражаться. По его лицу было видно, что ничто на свете не заставит его изменить решение.

Тогда Эйнин встал и сказал, что если отец уйдет, то он тоже пойдет с ним в качестве его оруженосца. Настроен он был столь же решительно, как и отец. В это мгновение они были так схожи, что один походил на зеркальное о сражение другого. Однако в поединке характеров победил старший, настояв на том, что сейчас долг Эйнина — заботиться обо мне и Эфрине. Тем не менее он дал нерушимую клятву позже прислать за Эйнином.

Но ушел отец не сразу. Два дня и две ночи не покидал он кузни, а до того направился в холмы, ведя с собой вьючного пони. По возвращении пони еле двигался, нагруженный кусками металла, который, похоже, когда-то уже подвергался обработке, а затем был сплавлен в слитки. С помощью Калеба отец принялся за работу. Вместе они изготовили два меча и две тонких прочных кольчуги. Одна из них предназначалась Эйнину, другая — мне. Положив их перед собой, отец, словно желая, чтобы его словам было придано особое значение, произнес:

— Я не обладаю даром провидения, каким обладала она, — он крайне редко говорил о матери и никогда не называл ее имени, точно великую госпожу, которую подобает бояться и почитать, — но порой вижу сны, подсказывающие мне, что тебе, дочь моя, предстоит такое опасное свершение, которое потребует от тебя всей храбрости и силы духа. И хотя я, воспитал тебя не по-девичьи, но…

Казалось, он не может найти нужных слов. Не глядя мне в лицо, он передал кольчугу, резко повернулся и вышел, а на рассвете уехал в Вестдейл. Больше мы его никогда не видели.

Минул год Огненного Тролля, но опасность все еще не коснулась нашей общины. Только Оманду не пришлось по осени ехать в Джорби, потому что однажды из-за холмов явились несколько измученных и оборванных людей, которые рассказали, что Джорби за одну ночь был уничтожен огнем и мечом, а замок Вестдейл в осаде. И тогда жители Варка собрались на Совет.

Они привыкли жить морем, но теперь море могло принести им смерть. Не безопаснее ли отойти с побережья в глубь страны? Молодые и бессемейные выступали за то, чтобы не покидать Варка, но все прочие считали более разумным оставить деревню, а впоследствии, если не случится беды, туда вернуться. Это мнение одержало победу, потому что слишком хорошо было известно — налетчики, учиняя повсюду грабежи и пожары, не оставляют за собой ничего, кроме руин. Мой брат не принимал участия в спорах, но по его лицу я видела, что он уже все для себя решил. Когда мы вернулись в дом, я сказала:

— Приходит время, когда никто не вправе держать меч в ножнах. Если хочешь идти — прими мое благословение и пожелание удачи. Мы остаемся, но о нашей безопасности не беспокойся. Коли нам предстоит уйти в холмы, кому, как не мне с Эфриной, лучше всаго известны их тайны?

Эйнин долго молчал, потом взглянул мне прямо в глаза.

— Весь этот год я был, как в клетке, но меня связывала клятва.

Я встала и подошла к шкафу Эфрины. Та, сидя у очага, посмотрела на меня, но не произнесла ни слова. Я извлекла на свет наше наследство — кубок серебряного дракона, поставила на стол, развернула ткань, в которую он был завернут, и крепко обхватив ладонями холодную поверхность, подержала их так некоторое время.

Эфрина поднялась и принесла склянку с травяным настоем, которую мне никогда прежде не доводилось видеть. Склянку она держала обеими руками, а пробку вытащила зубами, словно опасаясь пролить хоть каплю. Золотистая струя, что потекла в кубок, источала запах созревающих трав.

Эфрина наполнила кубок, который я продолжала держать, до половины и вышла, оставив нас вдвоем с Эйнином по разные стороны стола. Отпустив кубок, я взяла ладони Эйнина и прижала их к гладкой поверхности серебра.

— Пей, — сказала я. — Отпей половину. Прежде, чем мы расстанемся, нам нужно выпить вместе из этого кубка.

Он молча исполнил мой приказ, а затем я, приняв у него кубок, выпила остальное.

— Во время нашей разлуки, — продолжала я, — по этому кубку я буду читать твою судьбу. Пока серебро такое ясное, как сейчас, значит, с тобой все хорошо, если же оно затуманится…

— Идет война, сестра, — прервал он меня, — и ни один мужчина не может оградиться от опасности.

— Верно. Однако порой опасность способна стать гибельной.

Эйнин нетерпеливо взмахнул рукой. Его никогда не привлекало Древнее Учение. Думаю, он считал его пустой тратой времени и сил, хотя никогда не говорил об этом. Ничего не сказал он и сейчас.

Тем временем я спрятала кубок, и мы с Эфриной стали готовить то, что понадобится Эйнину в дороге, — одеяло, еду, флягу с водой и мешочек с целебными травами. И он ушел, как отец.

Жители Варка тоже покинули деревню. Часть молодежи ушла с моим братом — он, несмотря на юность, был их признанным вожаком из-за мастерского владения оружием. А мы, все прочие, заколотили двери своих домов, навьючили своих пони и пустились в глубь холмов.

Зима была очень тяжелой. Поначалу мы остановились в одном поселке, а когда стало известно о приближении захватчиков, двинулись дальше, к пустошам. Мы скрывались в пещерах, но и там нас достигали слухи о новом наступлении врагов.

Мы с Эфриной не знали покоя, врачуя не только раны беженцев, присоединявшихся к нам после очередной проигранной битвы, но также многочисленные болезни, порожденные голодом и тяготами жизни, иной же раз нас призывали просто принести утешение. И с тех пор, как мы стали жить под угрозой вечной и неожиданной опасности, я не расставалась с кольчугой и мечом, что сделал для меня отец. Еще я выучилась стрелять из лука как ради добычи, так и ради тех, кто нападал на нас, прельстившись нашим нищенским достоянием.

Всегда, когда в стране падает власть законов, на свет выползают гнусные хищники, обирающие слабых из своего же народа. Таких я убивала без всякой жалости, ибо не считала их за людей.

Единственным, чем я дорожила, оставался кубок, на который я смотрела каждое утро. Его светлая поверхность ни разу не потемнела, и я знала, что брат мой жив и здоров.

Иногда я пыталась пройти по мосту снов, испив дурманного зелья, а проснувшись, никогда ничего не могла ясно припомнить. Но я стремилась к большему знанию, чем могла дать мне Эфрина, жаждала сравняться знанием с моей матерью.

Странствуя, мы не раз встречали Места Власти, оставшиеся от Древних. От иных вместе с Эфриной старались увести наш поредевший и измученный отряд как можно дальше, поскольку они источали тлетворный туман, зараженный злом и чуждый всему человеческому. Другие были совершенно пусты, будто их обитатели давно ушли или умерли. Были и места, где чувствовалось доброе влияние, тогда мы с Эфриной шли туда, надеясь призвать эти Силы. Но, не обладая должными знаниями, мы лишь уносили ощущение покоя и душевного света.

Годы, последовавшие дальше, не имели названий и отличались только сменой сезонов.

На третье лето мы положили конец скитаниям. Правда, часть наших откололась и ушла дальше, но большинство остались. Во главе по-прежнему был Оманд, совсем скрючившийся от ломоты в костях, его младшие братья с женами, две дочери с детьми — их мужья ушли вместе с Эйнином, и потому они таили злобу на меня, хотя всегда молчали об этом — и еще три почтенных семьи. Такова была основа общины.

Мы отыскали маленькую долину высоко в горах, где прежде никто постоянно не жил, но раньше держали летний выгон пастухи. От них оставалось несколько хижин, в которых мы и разместились вместе с гуртом овец и десятком пони, а тем, кто всю жизнь кормился морем, досталась тяжкая участь земледельцев.

На высоте, с которой открывался обзор на подходы к долине, мы устроили сторожевой пост. Уклад жизни так переменился, что на часах стояли по большей части женщины, вооруженные луками и копьями, переделанными из гарпунов. Стража была необходима — мы знали, что ждет маленькие деревни в случае неожиданного нападения.

То, о чем я расскажу, произошло примерно через год, как мы поселились там. Большинство наших высаживало в поле запасенные с осени семена, а я несла стражу наверху, когда впервые увидела на дороге всадников. Обнажив меч, лезвие которого отражало солнечные блики, я условленным знаком сообщила об угрозе, сама же стала спускаться по тайным тропам, чтобы проследить за чужаками вблизи.

Теперь для нас все чужаки были врагами.

Вытянувшись на разогретой солнцем каменной плите, я увидела, что они, похоже, не представляют для нас опасности. Их было только двое, а мы успели подготовиться к нападению.

Это были, несомненно, воины, но их кольчуги были пробиты и искорежены. Один из них удерживался в седле только потому, что был к нему привязан, в то время как другой держал поводья его коня. Их головы были обмотаны окровавленными тряпицами, а привязанный к седлу имел еще и рану на плече. Его спутник время от времени озирался, словно страшась преследования. Он еще сохранил свой шлем с изображением атакующего сокола, но одно крыло его было отбито. На кольчугах обоих еще можно было разглядеть родовой герб, но разобрать девиз я была уже не в силах. Впрочем, я все равно ничего не понимала в геральдике Долин. Они были вооружены мечами, сейчас находившимися в ножнах, а у всадника в шлеме имелся еще и арбалет. При них не было седельных сумок, и их кони едва переставляли ноги.

Я слегка откинулась назад и возложила стрелу на тетиву:

— Стоять!

На приказ, раздавшийся ниоткуда, всадник в шлеме поднял голову. Лица его под забралом я не видела, зато заметила, как рука привычным движением легла на рукоять меча. Но меча он не вынул, поняв, вероятно, что этим себе не поможет.

— Сам выходи из засады!

Голос его был низким и хриплым, но твердым; голос человека, привыкшего идти навстречу опасности.

— Нет, — отвечала я. — Твоя смерть в моих руках, наглец! Прочь с коня и бросай оружие!

Он рассмеялся.

— Если хочешь, убей меня, ты, таящийся в скалах, но меча своего я не брошу. Тебе нужен мой меч — попробуй взять его!

Он вызывающе вырвал меч из ножен и изготовился к бою. Его спутник пошевелился и застонал. Человек в шлеме мгновенно развернул коня и загородил своего товарища от того места, откуда по его расчетам я могла выстрелить.

— Зачем вы сюда явились?

Я вспомнила, как он озирался, и предположила — не ведет ли он кого за собой. С этими двумя мы управимся, но если за ними придут другие…

— Нам больше некуда идти, — невыразимая усталость послышалась в его голосе. — Мы пытаемся уйти от погони. Ты и сам мог бы догадаться, если только не спал. Трое суток назад армия Хефордейла стояла у переправы на Вегре. От нее остались считанные бойцы. Мы прикрывали отступавших сколько могли, но… — он сделал неопределенный жест. — Судя по выговору, ты — из народа Долин, а не из Псов Ализона. Я — Джервон, в прошлом — офицер меченосцев, со мной — Пэл, младший брат моего лорда.

Мрачная враждебность его исчезла, побежденная тяжким бременем усталости, и я совсем ясно, словно по гадательным рунам, читала, что от этих людей моему народу беды не будет, поэтому покинула укрытие.

В кольчуге он счел меня за мужчину, а я не стала его разубеждать и отвела их в поселок, перепоручив попечению Эфрины.

Оманд и все остальные поначалу осуждали меня, твердя, что чужие принесут нам несчастье, но когда я спросила, что должна была сделать — убить их? — они устыдились. Хотя они огрубели и ожесточились от тягот лихолетья, но не забыли еще прежних добрых времен, когда дома не запирались и каждого путника ждали хлеб и вино.

Рана Пэла была тяжела, и все мастерство Эфрины не могло отпугнуть гонца смерти, как отчаянно ни билась она за его жизнь. Джервон же, хоть и старался выглядеть сильным и готовым к бою, свалился в лихорадке из-за воспаления в ране и несколько дней пролежал в сильном жару, блуждая сознанием.

Пэл умер еще до того, как Джервон вошел в разум, и был погребен на маленьком кладбище, где уже лежало четверо наших умерших.

Я сидела у постели Джервона, с жалостью гадая, не унесет ли и его жестокая горячка, когда он открыл глаза и взглянул на меня. Потом он нахмурился и сказал:

— Я тебя помню.

Приветствие, конечно, странное, но что требовать от человека, не оправившегося от тяжелой болезни, чьи бредовые видения помрачают разум? Я обхватила его за плечи, приподняла и поднесла питье.

— Ты должен меня помнить, — ответила я, когда он напился. — Это я привела вас сюда.

Он ничего не ответил, продолжая угрюмо разглядывать меня, а потом спросил:

— А где лорд Пэл?

— Ушел вперед, — ответила я сообразно обычаю Долин.

Рот его сжался, глаза закрылись. Мне было неизвестно, что для него значил Пэл, но они были, по меньшей мере, товарищами по оружию, и я видела, что Джервон сделал все для спасения его жизни, поэтому не знала, что ему сказать. Есть люди, которые ни с кем не хотят делить своего горя, предпочитая бороться с ним молча и в одиночестве. Мне показалось, что к таким людям принадлежит и Джервон.

Я выхаживала его, пока он был прикован к постели. Хотя от лихорадки и от предшествующих ей испытаний Джервон сильно исхудал, но это не испортило его приятной наружности — красивое лицо, крепкое сложение, прирожденный боец, подобно моему отцу. Судя по цвету волос, которые были гораздо светлее, чем обожженная солнцем кожа, он был уроженцем Долин. Он нравился мне, но на таких мыслях задерживаться не стоило. При дальнейшем знакомстве это могло перерасти в нечто большее, а он, как только поправится, уйдет, как ушли отец и Эйнин.

Глава третья. СЕРЕБРО ПОТЕМНЕЛО

Хотя Джервон и выздоравливал, но все же не так быстро, как бы ему хотелось, обессилев от лихорадки и не обретя еще возможности свободно действовать раненой рукой, пальцы на которой окостенели и не сгибались должным образом. Однако он упорно упражнялся, перебрасывая камень из одной руки в другую и пытаясь с силой обхватить его всеми пальцами.

Джервон трудился вместе с нами, обрабатывая наши скудные земельные наделы и неся стражу на высоте. Это всех устраивало, и ему была предоставлена полная свобода.

Вечерами мы собирались, чтобы послушать его рассказы о войне. В них мелькали названия долин, городов, переправ и трактов, которые нам никогда слышать не приходилось — ведь люди Варка со времен переселения всегда жили оседло. Из его слов выходило, что война складывается не в пользу народа Долин. На южном побережье все крепости пали, и разрозненные отряды из разбитых армий отступили на север и запад. При последнем отступлении погиб и клан Джервона.

— Однако лорды вошли в союз с теми, чья сила больше заключенной в мечах и стрелах, — говорил он. — Весной года Грифона заключен договор с Всадниками-Оборотнями, по которому они будут сражаться вместе с нами.

Кто-то тихонько свистнул. Воистину неслыханное известие — люди Долин обратились к Древним! Потому что Всадники-Оборотни принадлежали к Древним. Во время прихода переселенцев большинство Долин пустовало, но кое-кто из владевших этой страной от века остался. Некоторые из них были невидимы, подобно тем, с кем общалась моя мать, но были и сходные с людьми.

Такими были Всадники-Оборотни: отчасти — люди, отчасти — нечто совсем иное. Во множестве слухов, распространявшихся о них, отделить зерно правды от лжи казалось невозможным, потому что слухи никогда не исходили от прямых свидетелей. Но от их помощи никто не стал бы отказываться. Ненависть к захватчикам — Псам Ализона — была так сильна, что мы были рады любым чудовищам, лишь бы те приняли нашу сторону.

Долгое лето близилось к концу, а Джервон все еще восстанавливал силы и упражнялся, тренируя руку. Он бродил с арбалетом по холмам в поисках дичи, не считая себя, впрочем, настоящим охотником. Человек он был сдержанный, учтивый в обращении, но, подобно моему отцу, умел построить невидимую стену между собой и всем миром. У Эфрины он задержался ровно столько времени, чтобы стать в состоянии самому заботиться о себе, а потом поставил себе хижину поодаль от остальных. В нашу общину он так и не вошел. Виделись мы с ним теперь редко, потому что моя меткость в стрельбе со временем возросла, и я ходила бить дичь, мясо которой вялили и солили на зиму (нам удалось найти кристаллы соли — большая удача), поэтому постоянно покидала поселок.

Однажды я спустилась к ручью, чтобы напиться, и увидела лежащего у воды Джервона. Заслышав мои шаги, он вскочил, хватаясь за меч, а потом, вместо того, чтобы поздороваться, сказал:

— Я вспомнил, где тебя видел раньше, но этого не может быть! — Он покачал головой с явной растерянностью. — Разве ты могла сопровождать Франклина и одновременно находиться здесь? И все же я готов поклясться…

Я резко обернулась к нему. Если он встречался с Эйнином, то его действительно должно поразить наше сходство.

— Там был мой брат. Мы близнецы. Скажи мне, где и когда ты его видел?

Выражение растерянности исчезло с его лица.

— Это было на последнем воинском сборе в Айнкайре. Люди Франклина придумали вести бой по-новому. Они укрывались в засады, пропускали врагов вперед, а потом обрушивались на них с тыла. Это очень опасно, — Джервон смолк и посмотрел на меня, точно пожалев о своей откровенности.

Я ответила на невысказанную мысль.

— Эйнин — сын своего отца, опасность для него наслаждение, и я никогда не предполагала, что он будет ее избегать.

— Они одержали великую, славную победу, и твой брат оказался не в последних рядах. Несмотря на молодость, он был среди вождей. Он не обладал правом голоса на военном совете, однако занимал место за плечом Франклина. Я слышал, что Франклин обручил его со своей дочерью и наследницей леди Крунисендой.

То, что Эйнин стал замечательным воином, не удивило меня, ибо я всегда считала его таким, но весть о его помолвке меня потрясла. Я ведь все еще думала о нем, как о мальчике, не знавшем войны и ушедшем из Варка, стремясь увидеть блеск скрестившихся в схватке мечей. Потом я вспомнила, что с тех пор прошли годы, и мысли мои повернулись в другое русло. Если Эйнин теперь стал мужчиной, следовательно, я — женщина. Но меня не учили быть женщиной. Отец учил меня быть сыном, Эфрина — Мудрой, а собой я не была никогда. Теперь я — охотник, в случае необходимости — воин, но только не женщина.

— Да, вы с братом очень похожи, — голос Джервона нарушил мои размышления. — Твоя жизнь слишком тяжела для девушки.

Но я не позволила бы ему себя жалеть, моя гордость не допускала этого.

— Похоже, так оно и останется. — Сейчас он рассматривал свою руку, разминая пальцы. Я тоже посмотрела на нее и сказала:

— Она стала лучше действовать, — что соответствовало истине.

— Выправляется, хотя и медленно, — заметил он. — Когда я смогу держать оружие, уйду.

— Куда?

Он улыбнулся. При всей его замкнутости, изменившееся выражение лица мгновенно превратило его в другого человека. У меня мелькнула неожиданная мысль: каким стал бы Джервон, если бы мог содрать с себя тот наносной слой, что был следствием войны, если бы у него в жизни был свободный выбор?

— Трудно сказать, куда, леди Эйдис, — ведь я не знаю точного расположения вашей Долины относительно своего прежнего местопребывания. Поеду на охоту и приложу усилия, чтобы самому не стать дичью.

— Здесь, в горах, снег выпадает рано, и все перевалы закроются. Он взглянул на вершины гор.

— Охотно верю. Вам уже приходилось здесь зимовать?

— Да. К весне нам пришлось туго затянуть пояса, но в этом году положение с припасами улучшилось. Мы засеяли два новых участка земли, и в засолке — мясо шести диких коров. Прошлой зимой этого не было.

— Чем же вы занимаетесь, когда снег преграждает все выходы из долины?

— Сидим по домам. Поначалу мучались из-за того, что не было топлива, — меня передернуло при воспоминании, как трое наших умерли от холода, — но потом Яхимо нашел горючий черный камень. Он обнаружил его совершенно случайно — развел рядом костер, а камень разгорелся и долго выделял тепло. Мы натаскали его корзинами — да ты, верно, и сам видел груды этого камня у наших хижин… Мы прядем, ткем, вырезаем из дерева и кости разные безделушки, скрашивающие нашу тяжелую однообразную жизнь. И у нас есть свой сказитель — Оттар. Он не только помнит старинные сказания, но и складывает новые, о наших скитаниях. Еще он сделал арфу и играет для нас. Нет, зимой нам не скучно.

— И ты всегда знала лишь такую жизнь, леди Эйдис? В твоем голосе мне послышалось нечто, чего я не понял.

— В Варке мы жили более насыщенной жизнью — там было море и Джорби поблизости… и у нас с Эфриной было больше времени для наших занятий.

— Каких занятий? Ты ведь не рыбачка и не крестьянка.

— Нет, я — Мудрая Женщина, охотница и воин. И мне пора вернуться к своей охоте, — я поднялась. Что-то в его тоне меня смутило. Неужели он смеет меня жалеть? Меня, Эйдис, владеющую большими знаниями, чем любая знатная леди в Долинах! Пусть я не обладаю познаниями своей матери, но есть места, куда могу пойти только я, и дела, которые только я могу совершить — такие, при одной только мысли о которых каждую из тех леди кинуло бы в дрожь — эти нежные цветочки, жалкие ничтожества! Я ушла, помахав Джервону рукой. Но в тот день удача от меня отвернулась — мне удалось подстрелить только пару небольших птиц.

Каждый день я не забывала доставать из тайника кубок, что связывал меня с братом, и осмотреть его. Все это я делала тайно от всех, кроме Эфрины. На четвертый день от того, когда я столкнулась с Джервоном, я развернула кубок и застыла. Сияние серебра потускнело, поверхность кубка словно подернулась мутной пеленой.

Эфрина вскрикнула, я же смолчала, но ощутила резкий удар — не боли, но страха, того, что по природе своей сродни боли. Я стала тереть поверхность кубка. Бесполезно. Это была не грязь. Затуманилась основа серебра, а это означало не гибель, где моя помощь была бесполезна. Это было первое предупреждение, что Эйнин находится в опасности.

— Я хочу видеть, — обратилась я к Эфрине.

Она направилась к грубому ящику, где хранились ее теперешние скудные припасы, извлекла оттуда большую глубокую раковину, несколько мелких склянок и кожаную флягу, и, наконец, медный котелок величиной не больше моей ладони. В него она принялась по щепоткам всыпать разные порошки, а потом по ложке добавлять того или иного зелья, пока не образовалась жидкость темно-красного цвета. Она встряхнула котелок, чтобы смесь лучше растворилась.

— Готово.

Я вытащила из очага горящую лучину и подпалила смесь в котелке. Оттуда повалил зеленоватый дым с резким запахом. Эфрина вылила смесь в колдовской кубок, стремясь заполнить его до ободка, а затем быстро перелила ее в раковину.

Я села. От острого запаха дыма у меня кружилась голова, я чувствовала, что упаду, если не возьму себя в руки. Нагнувшись, я стала вглядываться в рубиновую жидкость на дне раковины.

Не в первый раз мне приходилось прибегать к силе магического зеркала, но никогда прежде это не значило для меня столь много. Сосредоточившись, я ожидала быстрого и ясного видения. Багряный оттенок жидкости начал бледнеть — теперь я словно смотрела через далекое окно. Передо мной была комната, хоть и слабо освещенная, но видимая четко и во всех подробностях.

Судя по полумраку, стояла ночь. Подле алькова высился канделябр почти в человеческий рост, в нем горела свеча в руку толщиной, освещая пышную кровать. Расшитый полог не был задернут. В постели лежала молодая женщина, явно уроженка Долины. Она была очень красива — с утонченно-правильными чертами лица и пышными золотистыми волосами, падавшими ей на плечи. Женщина спала, во всяком случае, веки ее были сомкнуты. Окружающая обстановка была проникнута такой роскошью и богатством, какие я могла представить себе разве что в сказках.

Красавица была в комнате не одна. Кто-то вышел из тени, и когда лицо его осветилось пламенем светильника, я узнала своего брата, только выглядел он старше, чем я его помнила. Он посмотрел на спящую женщину, словно боясь ее разбудить, потом подошел к окну, которое было закрыто тяжелыми ставнями и заперто тремя брусьями, заложенными в скобы. Похоже на то, что он — или тот, кто запер окно — хотел увериться, что легко открыть его не удастся.

Эйнин вынул кинжал и начал пытаться сдвинуть брусья, приподнимая их в разных местах. У него было такое сосредоточенное выражение лица, будто его занятие значило для него что-то необычайно важное.

Он был одет в свободную домашнюю одежду, перехваченную поясом, и когда поднял руки, сжимавшие кинжал, соскользнувшие широкие рукава открыли мощные мышцы. Простыни на постели были в беспорядке, на подушке, где, вероятно, покоилась его голова, виднелась вмятина. Мой брат действовал с такой непонятной решимостью, что она передавалась мне, покуда я смотрела на него.

Кто-то звал его там, за ставнями, за преградой, и я тоже ощутила этот беззвучный отдаленный зов. Чувство походило на то, что испытываешь, когда раскаленный конец горящего прута касается обнаженной плоти. Мое сознание пронзила боль, точно после настоящего ожога. Я содрогнулась, ломая силу видения, и оно растаяло.

У меня вырвался глубокий вздох, словно я спаслась от некоей опасности. И опасность эта действительно существовала. Нечто, двигающее поступками Эйнина и весьма грозное, принадлежало не нашему миру, если только наш мир не переменился полностью с того дня, когда мы, расставаясь с Эйнином, испили из кубка дракона.

— Опасность, — уверенно произнесла я. — Эйнин околдован кем-то из Темных Древних.

— Но пока это лишь предупреждение, — Эфрина кивнула в сторону кубка, — призрак опасности.

— Предупреждение предназначено мне. Если Эйнина околдовали, ему будет трудно освободиться. В нем кровь нашего отца, а не нашей матери. Дара у него нет.

— Верно. Значит, ты пойдешь к нему?

— Пойду. И надеюсь успеть.

— У тебя есть то, что я сумела тебе передать, — я слышала боль в ее голосе, — и то, что принадлежит тебе по праву рождения, но ты не владеешь знаниями, составляющими силу госпожи. У меня никогда не было детей от своей крови и плоти, потому что я не свернула на ту дорогу, по которой когда-то решилась пойти твоя мать. Но ты — дочь моего сердца. Я не вправе удерживать тебя, но с тобой погаснет мое солнце.

Опустив голову, она закрыла лицо руками, и я впервые с изумлением увидела, что они высохшие и морщинистые гораздо сильнее, чем лицо, а это свидетельствовало о наступлении старости.

Раньше у Эфрины была гладкая и плотная кожа, и держалась она всегда прямо, но сейчас она сжалась на своей скамье, как побитая, словно тяжесть всех минувших лет разом рухнула на нее и придавила своим грузом.

— Ты была мне матерью, — я обняла согбенные плечи, — и я ничего не пожелала бы, кроме того, чтобы остаться твоей дочерью, Мудрая, но у меня нет выбора.

— Знаю. Твоя мать была уверена, что удел твоей жизни — служить другим, как некогда служила она, но меня будет мучать страх за тебя.

— Не говори об этом! — прервала я ее. — Сама мысль о страхе уже рождает страх. Ты должна приложить все усилия, чтобы поверить, что я ухожу не для того, чтобы погибнуть, а чтобы победить.

— Где ты собираешься его искать? — мгновенно осведомилась она, уже прикидывая дальнейшие действия.

— Об этом спросим руны.

Эфрина снова направилась к ящику, достала из него сложенный кусок полотна и разостлала его на столе. Полотно разделялось золотыми полосами на четыре квадрата, а те, в свою очередь, были рассечены на равные треугольники красными линиями, сходящимися посередине в одну точку. В каждом треугольнике были написаны рунами Слова Власти, которые люди уже разучились читать. Затем она извлекла золотую цепочку, с которой свисал хрустальный шарик. На другом конце цепочки было закреплено кольцо. Эфрина надела его на палец и, встав у стола, протянула руку так, что шарик завис над самой серединой полотна. Рука ее оставалась неподвижной, а шарик начал раскачиваться взад и вперед. Потом он передвинулся и принялся раскачиваться только над одной красной полосой. Я смотрела и запоминала.

Значит, мне следует направиться на юго-запад, причем как можно скорее, поскольку, как я сама остерегала Джервона, мог выпасть снег и перекрыть все перевалы, так что долину вообще невозможно будет покинуть.

К этому времени шарик перестал раскачиваться, и Эфрина, пока я складывала полотно, поместила его обратно в мешочек.

— Завтра, — сказала я.

— Лучше всего, — согласилась Эфрина и незамедлительно принялась собирать меня в дорогу.

Я знала, что она вооружит меня всеми орудиями Мудрого Знания, что имеются в ее распоряжении, и тут же отправилась в жилище Оманда. Поскольку всем было известно, что мы с Эфриной можем видеть незримое и ведаем тайное, мое известие не показалось там невероятным. Разумеется, мы никогда не объясняли, каким способом можно видеть далекое, поэтому я просто сказала Оманду, что, прибегнув к своим знаниям Мудрой Женщины, проведала о нависшей над моим братом опасности, которая исходит не от войны, а от Темных Древних. Из этого следует, что я, как его близнец, обязана поспешить к нему на помощь.

Оманд кивнул, хотя его женщины, как обычно, недоверчиво покосились на меня.

— Ты верно говоришь, госпожа, выбора у тебя нет. Итак, вскоре ты покинешь нас?

— Завтра с рассветом, потому что снег в нынешнем году может выпасть рано.

— Согласен. Что ж, госпожа, ты многое сделала для нас, равно как и твои родители, когда жили среди нас. Но ты не связана с нами узами рода и крови, а люди обязаны откликаться на их зов, когда придет пора. Посему — прими нашу благодарность за все твои благодеяния и еще… — он тяжело поднялся и подошел к сундуку, — вот малый дар за всю былую помощь, но пусть он по ночам согревает тебя в этих суровых краях.

Он передал мне дорожный плащ, над изготовлением которого, очевидно, изрядно потрудились. Сшитый из мохнатых шкур горных коз, светло-пурпурным цветом он напоминал оттенок туманного заката. Подобный цвет может получиться только в результате какого-то удачного смешения красок, повторить который невозможно. Словом, плащ был замечательной красоты, особенно при нашей нынешней жизни. Сомневаюсь, чтобы какая-нибудь знатная леди владела лучшей одеждой для зимы.

Моя благодарность могла проявиться только словами, однако я была уверена, что Оманд понял, что значит для меня такой плащ. У меня в жизни было немало добротных вещей, но они крайне редко отличались красотой. А Оманд лишь улыбнулся, взял мою руку в свои и, наклонив седую голову, коснулся ее губами, точно я и вправду была его госпожой.

Хотя я всегда считала себя чужой народу Варка, но в ту минуту осознала, что это отчасти и мой народ и что-то теряется в моей судьбе. Но не все рассуждали, как Оманд, и его домашние были, похоже, рады моему уходу.

Перебросив плащ через плечо, я вернулась к Эфрине — больше здесь не с кем прощаться. Но, к моему удивлению, в доме я нашла Джервона. Эфрина продолжала укладывать мой дорожный мешок, а Джервон сидел за столом, держа чашку с отваром из трав и дикого меда. При моем появлении он встал с какой-то особой стремительностью, которой я прежде в нем не замечала.

— Мудрая Женщина говорит, что ты уезжаешь, госпожа.

— У меня есть дело, не терпящее отлагательств.

— У меня тоже есть дело, которое я давно стремлюсь исполнить. Но по нынешним временам нужно следить за обеими сторонами дороги и людям не следует путешествовать в одиночестве. Мы отправляемся вместе.

Джервон не спрашивал, а утверждал, и это задевало мою гордость, но я понимала, что он был прав и большой удачей будет путешествовать с человеком, гораздо лучше знающим возможные опасности дороги, поэтому я не стала отвергать его помощь, однако же спросила:

— А если моя дорога лежит в другую сторону, меченосец?

Он пожал плечами.

— Я ведь говорил, что не знаю, где сейчас мой господин. Если ты собираешься искать брата на юго-западе, то я могу там же разузнать, где собирается войско моего лорда. Но предупреждаю тебя — мы рискуем очутиться в пасти дракона, а вернее — в зубах Псов.

— Мои знания охранят нас, — возразила я, твердо решив, что в дороге не позволю себя оберегать, как нежную леди из Долины, и нянчиться, как с младенцем. Раз мы отправляемся вместе, то на равных правах, как товарищи по оружию. Правда, я пока не знала, как ему об этом сказать.

Эфрина при виде плаща принялась громко восхищаться моей теплой обновой и тут же достала фибулу, чтобы застегнуть плащ. Мне было известно, что на эту фибулу наложены самые сильные чары для защиты в пути, какие только могла навести Эфрина.

Джервон отодвинул чашу.

— Итак, на заре, госпожа? Идти пешком не придется — ведь есть кони, мой и Пэла.

— На заре. — согласилась я. Упоминание о лошадях меня обрадовало, обещая скорость передвижения. Значит, на юго-запад… Но куда и как далеко?

Глава четвертая. ГРОМОВОЕ УЩЕЛЬЕ

Ехать пришлось по той же дороге, по которой добрался сюда Джервон — другой ведь не было. И с тех пор по этой дороге никто не проезжал. Она была очень старой, и вдоль нее нередко встречались метки. Кто их расставил? Люди? «Нет, — решила я, — до нас в здешних местах бывали одни охотники и пастухи, скитающийся люд. Выходит, дорога проложена Древними».

— Она проходит в миле от Переправы, — рассказывал Джервон, — однако здесь делает крюк в сторону моря. Мы свернули на нее только потому, что по дороге было быстрее и сподручнее ехать. Но куда она ведет и откуда… — он пожал плечами. — Это дорога Древних, а кто разгадает их прихоти?

Такая поговорка была в Долинах. Но я знала, что действиями Древних двигала не прихоть, а логика, хотя, возможно, и отличная от нашей.

— Ты родом не из Долин, — это утверждение прозвучало подобно меткому арбалетному выстрелу, поражающему насмерть.

«Насмерть»? Почему мне на ум пришло именно это сравнение? Но ответила я честно:

— Я родилась в Варке, так что можно сказать, что я родом из Долин, но мои родители прибыли из-за моря. Не из Ализона, нет. Их народ искони воевал с Псами, и когда мой отец узнал о нашествии, то немедля ушел на войну. Больше мы никогда ничего не слышали о нем. С тех пор прошли годы, он наверняка погиб. А моя мать умерла после нашего с Эйнином рождения. Вот и вся правда о моем происхождении, воин.

— У тебя нет ничего общего с жителями Долин, — продолжал он, словно бы пропустил мои слова мимо ушей. — Народ из Варка рассказывал о тебе…

— …то, что болтают о каждой Мудрой Женщине, — закончила я фразу. Не подлежало сомнению, что обо мне ходило множество пересудов, и, наверняка, не только одобрительных, потому что я ни с кем не дружила, кроме Эфрины, а остальные, как женщины в доме Оманда, всегда относились ко мне с подозрением. Я была незамужней и не собиралась выходить замуж, потому что это помешало бы моему предназначению, а это было против обычая. Если бы у нас оставалось больше здоровых мужчин, я оказалась бы перед выбором, особенно тягостным для меня, ибо не хотела становиться служанкой домашнего очага ни одного мужчины Варка.

— Говорят, что ты больше, чем просто Мудрая Женщина. Они шепчутся, что ты связана с Древними, — в его голосе я не услышала ни страха, ни отвращения, а только интерес. Так солдат, увидевший неизвестное ему оружие, спрашивает, как им пользоваться.

— Если бы так! Способный общаться с Древними не будет жить такой жизнью, как наша. Но людям свойственно думать, что Сила может все: построить замок из воздуха, обратить вражеские войска в прах, развести цветущий сад на голых камнях. Ты видел что-нибудь подобное у нас в поселке?

Он рассмеялся, что меня удивило.

— Мало похожего, девушка-воин. Но я ведь не умаляю значения Мудрых Женщин, где бы они ни жили — в деревне или монастыре, просто я считаю, что Древним нет дела до наших мелких свар, каковыми, вероятно, представляются им все наши устремления, и в их власти разделаться с каждым, кто осмелится их потревожить.

— Их должно искать. Сами, без зова, они не приходят.

Возможно, в моих словах заключалось провидение, но тогда я этого не знала. Двигаться приходилось осторожно, потому что ехали мы по пересеченной местности и не хотели загонять лошадей. Около полудня мы свернули на обочину, оставили коней пастись, а сами пообедали хлебом и водой из ближнего ручья. Джервон растянулся на спине, глядя на ветви дерева, склоненные над ручьем.

— А я родом из Долин, — сказал он. — Мой отец был в семье третьим сыном и поэтому остался безземельным. Тогда он, как водится, принес вассальную клятву владетелю Дорка, которому приходился родичем с материнской стороны, и стал офицером в его коннице. Моя мать была в родстве с леди Гвидой. Так что я получил хорошее воспитание. Отец мечтал, когда я стану взрослым, отправиться на дикие незаселенные земли, на север, чтобы найти собственную долину. Но с приходом захватчиков надеждам на поход в северные земли пришел конец. Надо было думать о том, как бы сохранить то, что имелось. Дорк находился как раз на линии первого удара Псов. Перед этим они в пять дней захватили Малис, потому что у них было новое невиданное оружие, выбрасывающее огонь и плавящее камни. Еще через три дня до нас добрались двое — все, кто выжил из Дорка. Он был уничтожен, стерт с лица земли. Мы поначалу не могли в это поверить. Той же ночью я приехал на вершину холма и увидел Долину Дорка. Там не осталось камня на камне.

Рассказывал он совершенно спокойно, очевидно, время стерло горечь. Потом он замолчал. Взгляд его не отрывался от дерева, но я знала, что он видит что-то свое.

— Я остался в Хефордейле и принес лорду вассальную клятву. Но мы не смогли удержать дорогу на запад, не смогли противостоять чудовищному оружию Псов. Впрочем, со временем это оружие удалось уничтожить, а другого, подобного, у Псов, похоже, не оказалось. Во всяком случае, никто не видел, чтобы в этих краях они его применяли. Но пока оно у них было, Пек воспользовались им сполна. Все большие Долины юга были разрушены, все до единой! — Рука его сжалась в кулак, хотя голос звучал все так же бесстрастно. — У нас не было вождя, способного сплзтить вокруг себя лордов всех Долин. Псы смогли в этом убедиться. Редерд из Дорка, Мейрик из Гестандейла, Лауги — все лишились своих владений и солдат либо погибли. Псы хорошо подготовились к войне. Им были известны все наши уязвимые места, а их, как видно, оказалось больше, чем укрепленных. Силы лордов были разрознены, и Псам ничего не стоило уничтожить их по одному, подобно тому, как сбивают с дерева созревшие плоды. Нам же оставалось бежать, прятаться и опять бежать. От нас сохранились бы только кости, белеющие в поле, если бы с севера не пришли четыре лорда, сумевшие навести некоторый порядок в наших рядах. Они убедили всех, что нужно либо объединиться, либо умереть. Так возник союз, заключивший договор с Всадниками-Оборотнями.

Совершилось это не скоро, но мы повернули течение вспять: отбивали у Псов долину за долиной. Правда, и они порой одерживали победы, как случилось у Переправы на Вегре, и все же, я верю, придет время, когда Псы будут скулить, а не лаять, и мы разочтемся с ними сполна. Только с чем мы тогда останемся? Большинство лордов погибло, Долины лежат в развалинах. Хай-Халлак должен претерпеть сильные перемены. Вероятно, он будет управляться четырьмя верховными лордами, хотя нет, тремя — ведь Скаркер умер, не оставив сына и наследника. Да, наша страна будет совсем другой.

— Что же будешь делать ты? Останешься служить Хефордейлу?

— Ты имеешь в виду — если доживу? — он улыбнулся. — Для меня нет смысла загадывать о будущем. Кто-то переживет войну, но я, будучи воином, вряд ли окажусь среди этих выживших. Я не уверен, что увижу окончательную победу, ибо с тех пор, как я вошел в возраст, вся моя жизнь проходит на войне. Мира я почти не помню. Но в мирное время присягу Хефордейлу я не принесу. Возможно, постараюсь осуществить мечту своего отца — отправлюсь на север за собственной долиной, но я ничего не загадываю наперед. Сейчас умнее всего — жить сегодняшним днем.

— Рассказывают, будто на севере и на востоке сохранилось больше строений Древних, чем у нас, — я старалась припомнить то малое, что слышала об этих краях.

— Правильно. Может быть, как раз потому война туда и не дошла. Пора ехать дальше, девушка-воин.

Ночь застигла нас среди скал, где мы и расположились на ночлег, не разжигая костра, который мог нас выдать. Я предложила Джервону разделить со мной плащ Оманда, и он воспринял это совершенно естественно, словно рядом с ним был Эйнин, а не Эйдис. Вдвоем под плащом было тепло, и мы хорошо выспались, не обращая внимания на мороз.

На следующий день мы достигли Переправы. Там все еще сохранились следы сражения, но поодаль виднелись останки погребального костра. Джервон, вытащив меч, отдал им честь кострищу.

— Это сделал Хефордейл. Его воины воздали почести павшим. Выходит, они снова воссоединились и выступили.

Спешившись, он принялся искать брошенное оружие. Его добычей был десяток арбалетных стрел, который пополнил его небогатый запас, а также красивый кинжал с усыпанной драгоценными камнями рукоятью и лезвием, совершенно не затронутым ржавчиной, несмотря на то, что кинжал долго пролежал на открытом воздухе.

— Работа Псов, лучшее, на что они способны, — пояснил Джервон, заткнув кинжал за пояс и вновь поднимаясь в седло. — Едем — отсюда начинается торговый тракт на юг, в Трименкипер. Хотя, может статься, этого города уже не существует.

Уже вечерело, но мы не остались ночевать у Переправы. Здесь слишком близко был погребальный костер, и это место вызывало слишком много воспоминаний у моего спутника. Мы поехали дальше, пока Джервон не свернул в ущелье. Здесь было пространство, защищенное от ветра, где оставалось множество старых кострищ и какая-то загородка из жердей.

— Здесь был лагерь, — Джервон пошевелил сапогом золу. — Давно остыла. Думаю, тут мы будем в безопасности.

Но костер разжечь мы снова остереглись. Эта ночь была лунной, и я решила взглянуть на свой талисман. Несмотря на то, что сейчас я была не одна и сохранить тайну не представлялось возможным, мне необходимо было узнать, что с Эйнином.

Сразу после ужина я вынула кубок, развернула его и чуть было не уронила. Пятно, ранее казавшееся туманным, успело потемнеть, захватив ножку, а вся нижняя часть кубка совсем почернела. Мне стало ясно, что злые силы захватили Эйнина, и все же он был жив — в противном случае, кубок почернел бы полностью.

— Что это? — спросил Джервон.

Я не хотела объяснять, но уйти от ответа было нельзя.

— Эта вещь предупреждает, что Эйнин в опасности. Вначале он только потускнел, а сейчас… Видишь черное пятно? Оно ползет вверх, значит, опасность возрастает. А если кубок почернеет полностью, значит, Эйнин мертв.

— Почернел примерно на треть, — заметил Джервон. — Ты знаешь, что именно это за опасность?

— Нет. Знаю лишь то, что она рождена не превратностями войны, а пришла дорогой Власти. Он попал под какие-то чары.

— Народ Долин не владеет колдовством, за исключением того, что известно Мудрым Женщинам, а у Псов собственная магия, ничем не связанная с нашими обычаями, выходит… Древние…

Мне было трудно представить, как Эйнин сумел потревожить Древнее Зло. Его никогда не привлекали подобные вещи. Я начала припоминать свое видение: комнату, где спала молодая женщина, и как мой брат пытался раздвинуть брусья, запиравшие ставни.

— Ты можешь увидеть то, что вдали?

— Отсюда — нет. Здесь нет необходимых приспособлений… — сказала я и усомнилась собственным словам. Привыкнув следовать за Эфриной, я невольно представила вызов видения на ее манер. Но ведь она сама всегда утверждала, что моя власть гораздо сильнее. Между мной и Эйнином кровная связь, мы близнецы, и, глядя друг на друга, словно смотрелись в зеркало. Следовательно…

— Передай мне флягу с водой.

Джервон передал мне ее. Я отыскала льняную тряпицу, которую захватила на случай, если придется перевязывать раны, растерла в ней щепоть трех разных трав из запасов Эфрины и развела водой из фляги. Полученной смесью старательно протерла руки и, только очистившись, взяла кубок. Хотя он был пуст, я вглядывалась в него, как прежде в раковину, полностью отгородив сознание от всего, кроме стремления увидеть, где находится и что делает Эйнин. Вдруг мне почудилось, будто я сама оказалась на дне кубка — кругом разливалось сияние серебра. Это лишь на мгновение сбило меня с толку, а затем я увидела окружающее прояснившимся взглядом. Это были высокие колонны, напоминающие стволы деревьев, только гладкие, блестящие, без намека на ветки, и на них не покоилась никакая крыша — только небо, усыпанное звездами и освещенное луной. Колонны были расположены не в ряд, а по спирали, поэтому, двигаясь между ними, поневоле приходилось углубляться в ее сердцевину. И тут меня охватил такой ужас, подобного которому я в жизни не испытала. Нечто, затаившееся в сердце спирали, было по природе своей настолько далеко от жизненных путей, что представлялось мне воплощением чистого, всеохватного зла. Потом… Оно переменилось, словно прикрыло свою сущность личиной или загородилось щитом. Страх испарился, уступая место жгучему любопытству и жажде видеть то, что его вызвало. Однако я помнила об убийственной эманации того, что ждало в засаде, и чары на меня не подействовали.

В просвете показался силуэт всадника на боевом коне, в шлеме, кольчуге и с мечом у пояса. Спешившись, он уронил поводья, точно дальнейшая участь коня его не заботила, и, словно торопясь на зов, направился к спиральному проходу.

Я хотела закричать, хотела преградить Эйнину дорогу, на которой его ждало что-то страшнее смерти, но мой брат вошел…

— Эйдис! — меня трясли за плечо.

Я сидела, склонясь над кубком… над пустым кубком… сияла луна, но под ней не было спирального леса колонн…

Я быстро подняла кубок к глазам, страшась увидеть, как увеличилось черное пятно. Если Эйнин действительно пошел по этой дороге, то как ему помочь? Но чернота оставалась на прежнем уровне.

— Что это было? — спросил Джервон. — Ты словно бы видела нечто невыразимо ужасное и кричала имя своего брата, будто пыталась отогнать от него смерть.

Джервону эти края были известны гораздо лучше меня, он должен был знать и о спиральной дороге с колоннами — такое жуткое сооружение не могло быть оставлено без внимания народом Долин.

— Выслушай меня… — заворачивая и пряча кубок, я пересказала Джервону свое прежнее видение — как мой брат силился открыть окно, и видение нынешнее. — Где может находиться это место?

— Ни в Трименкипере, ни в его окрестностях ничего подобного нет. Однако заколоченное окно… что-то такое я однажды слышал… — он потер висок, стремясь припомнить. — Заколоченное окно… Точно! Замок в Громовом ущелье! Есть старое предание, что там из одного окна в донжоне видны отдаленные холмы, и если в какой-то урочный час их увидит мужчина, то он садится на коня и уезжает, чтобы никогда не возвращаться назад. Пропавших пытались искать, но не могли найти даже следа. Поэтому замок в Громовом ущелье перестал быть резиденцией лорда и превратился в обычный военный гарнизон, а окно в башне забили. Но все это случилось еще при жизни моего деда.

— С тех пор Громовое ущелье снова могло стать резиденцией лорда! Ты рассказывал, что мой брат заключил помолвку. Из моего видения следует, что он успел жениться, и все же оставил молодую жену, отправившись на поиски чего-то. Я еду в Громовое ущелье!

Когда мы прибыли в замок, нас ожидал довольно необычный прием. Меня впервые приветствовали на сторожевом посту именем лорда Эйнина. Но я, желая узнать все возможное о своем брате без лишних вопросов, не стала возражать, а лишь сказала, что была в разведке и новости они узнают в должное время. Может, это объяснение и было шито белыми нитками, но его никто не оспаривал, и все, похоже, радовались моему возвращению.

Джервон, со своей стороны, тоже не уличил меня в обмане, а только взглянул на меня удивленными глазами, потом опустил их, словно согласившись с моим решением. Я же настоятельно заявила о своем пылком желании увидеться со своей супругой и госпожой, потому что, как я правильно угадала, Эйнин уже был женат на леди Крунисенде.

Окружающие заулыбались, послышались смешки и перешептывание. Я догадалась, что люди всегда себя так ведут, когда свежеиспеченный муж заявляется домой. Но старший из стражи, несомненно, воин высокого ранга, отвечал, что мой неожиданный отъезд был для леди Крунисенды ударом, и с того дня она не покидает спальни. Я изобразила сильное беспокойство и пришпорила коня.

Наконец я ступила в ту самую спальню, что была показана мне, и та красавица все так же лежала в постели. Однако теперь рядом с ней была немолодая женщина, в чем-то схожая с Эфриной. Я решила, что это воспитательница из Мудрых Женщин.

Красавица с криком «Эйнин!» кинулась ко мне. Ее ночная одежда сидела вкривь и вкось, веки опухли от недавних рыданий, а глаза уже вновь струили слезы. Но пожилая женщина, внимательно взглянув на меня, подняла руку и сделала хорошо известный мне знак, на что я без колебаний ответила тем же. Ее глаза расширились, а Крунисенда уже висела у меня на шее, обращясь ко мне, как к Эйнину, и требуя, чтобы я объяснил, где был и почему ее бросил. Сделать этого я не могла, а потому вывернулась из ее объятий.

Она отшатнулась, уставившись на меня диким взглядом, в котором через мгновение проступил страх.

— Ты… переменился! О, мой любимый, что с тобой сделали!

Она истерически расхохоталась и, бросившись на меня, успела полоснуть ногтями по лицу прежде, чем я заломила ей руки. При этом она вопила, что я не тот, за кого себя выдаю.

Женщина быстро подошла к ней и, развернув к себе, отвесила ей пощечину. Вопли тут же стихли, и Крунисенда, держась за щеку, стала переводить взгляд с женщины на меня. И каждый взгляд, брошенный на меня, сопровождался вздрагиванием.

— Ты не Эйнин, — сказала женщина и выговорила фразу, также известную мне. Но раньше, чем она кончила заклинание, я перебила ее:

— Я — Эйдис. Разве Эйнин никогда не упоминал обо мне?

— Эйдис… Эйдис… — пробормотала Крунисенда. — Но Эйдис — его сестра, а ты — мужчина, настолько схожий с моим господином, что жестоко ввел меня в заблуждение!

— Я — Эйдис. Если мой брат рассказывал обо мне, то тебе должно быть известно, что меня воспитывали почти так же, как его. С детства мы в равной мере учились владеть оружием до поры, пока наши дороги не разошлись, но все же мы по-прежнему связаны. Поэтому, когда я получила известие, что ему угрожает опасность, я приехала точно так же, как он бы отправился в путь, узнав, что опасность грозит мне.

— Но… как ты узнала о его исчезновении? Он пропал среди холмов. Замок не покидал ни один гонец, и мы держали все в тайне, потому что, если она вскроется, будет хуже, — пристальный взгляд Крунисенды, устремленный на меня, выражал уже знакомую мне у других женщин подозрительность, и я знала — хоть она и жена моего брата, однако настанет время, когда она пожелает, чтобы я поскорее убралась. Но из всех женщин Эйнин выбрал ее, и потому я обязана быть с ней учтивой, хотя первейшая моя забота — исчезнувший брат, а не она.

Старшая женщина приблизилась ко мне, внимательно всматриваясь в мое лицо, словно ища на нем какой-то печати, подтверждающей подлинность моей сущности.

— Честно говоря, леди, — произнесла она, — лорд Эйнин мало рассказал нам кроме того, что лишился отца и матери и что у него есть сестра, оставшаяся среди народа, некогда давшего им пристанище. Теперь я вижу, что он мог бы поведать нам много больше, — и она опять сделала тайный знак, на который я ответила, добавив нечто от себя, чтобы она поняла — мои знания не меньше. — Значит, ты, леди, имела видение и, разумеется, знаешь, где он сейчас…

— Это чары Древних, — я обращалась к ней помимо Крунисенды, — причем не светлые, а черные. Пришли они отсюда… — минуя тупо смотревшую на меня Крунисенду, я подошла к окну, возле которого видела брата. Оно опять было прочно забито, точно Эйнин и не пытался его открыть, но когда я прикоснулась к нижнему бруску, за моей спиной раздался сдавленный крик. Я обернулась.

На постели, зажав ладонями рот, сжалась леди Крунисенда. В ее глазах застыл бессмысленный ужас. Снова вскрикнув, она без памяти рухнула на скомканные простыни.

Глава пятая. ПРОКЛЯТИЕ ЛИГАРЕТА

Мудрая Женщина быстро приблизилась и взглянула на меня.

— Это всего лишь обморок, и ей лучше не слышать нашего разговора, потому что все, касающееся Учения, внушает ей ужас.

— И все же ты служишь ей!

— Да, но я — ее приемная мать, и она не знает, чем я занимаюсь, так как с малых лет боялась проклятия, лежащего на ее роду.

— Какого проклятия?

— Того, что скрывается там… — она показала на окно.

— Расскажи мне, я — то в обморок не упаду, но сперва назови мне свое имя, Мудрая.

Мы улыбнулись друг другу, ибо нам обоим было известно, что в мире внешнем она носит одно имя, а в мире скрытом — другое.

— Да, ты, ясное дело, не лишишься чувств, что бы я тебе ни рассказала, а что до моего имени — здесь я зовусь преподобная Вирта… и еще — Ульрика…

Монахиня? Я впервые заметила, что она не в пестроцветном платье придворной дамы, а в серой одежде и монашеском покрывале, оставлявшем открытым только лицо. Но я всегда считала, что монахини чуждаются Древнего Учения и не покидают монастырских стен после принесения окончательных обетов.

— Преподобная, — повторила она. — Война перевернула все обычаи. В прошлом году аббатство Канты Дваждырожденной уничтожили Псы. Мне удалось бежать, и я вернулась к Крунисенде — ведь я дала обет уже после ее обручения. Канта Дваждырожденная некогда сама обладала Древним Знанием, и мысли ее дочерей — не те, что в иных аббатствах. Однако я назвала тебе свое имя, нет ли другого и у тебя?

Эта монахиня была похожа на Эфрину, а главное — она была той, кем была, и я знала, что вправе ей довериться.

— Мое истинное имя — Клазил, что дано мне согласно обычаям народа моей матери…

— …волшебницы Эсткарпа! Теперь тебе потребуется вся их мудрость, если ты хочешь совершить то, зачем сюда явилась.

— Расскажи мне все известное об этом проклятии, потому что Эйнина, похоже, настигло именно оно.

— Рассказывают, будто основатель благородного Дома Лигарета, к которому принадлежит моя госпожа, пытался овладеть Древним Учением, но, не имея ни терпения, ни выдержки, чтобы идти дорогой знания, несся по ней такой рысью, что отпугнула бы любого здравомыслящего человека. Он посещал строения Древних, и однажды после подобного похода привез себе жену. Как раз в этой комнате находилась их спальня. Детей у них не было, что очень удручало лорда Лигарета, желавшего иметь наследника. И поскольку он непременно решил доказать себе, что отсутствие детей — не его вина, тайком завел себе наложниц, прижив от одной из них сына, а от другой — дочь. Но только последний глупец может думать, что подобное можно сохранить в тайне.

Однажды ночью он вошел к своей жене и остолбенел — она восседала в высоком кресле, вроде того, что он занимал в главном зале, когда творил суд. Перед ней на скамейках сидели его наложницы, держа на коленях своих детей. Они смотрели прямо перед собой и были как бы не в себе.

Лорд подошел к жене, грозно вопрошая, что такое она затеяла. Издевательски улыбаясь, она отвечала, что поступает так лишь ради его удобства — пусть-де эти женщины лучше будут находиться у него в доме, чем таскаться ему к ним по ночам в любую непогоду, чтобы удовольствовать свою похоть…

Она поднялась, а он почувствовал, что не может шевельнуться. Она сбросила платье и все подаренные им драгоценности и швырнула все это на пол. Наряды тут же обернулись грязными отрепьями. Затем, обнаженная и прекрасная в лунном свете, она подошла к окну и ступила на подоконник. Оттуда она, обернувшись, глянула на Лигарета и произнесла слова, что до сих пор не забылись:

— Ты будешь желать, будешь искать, а когда найдешь — сгинешь. То, чем ты владел и чем пренебрег, много лет спустя будет призывать других, и они также будут желать, искать, но не смогут обладать тем, что найдут.

После чего она повернулась и шагнула прямо из окна. Тогда только спали с Лигарета чары, приковывавшие его к месту. Он бросился к окну, но внизу своей жены не увидел, словно из окна она шагнула в иной мир.

Он созвал всех своих подданных и, подняв над головой мальчика боевой щит, назвал его своим наследником, а девочке передал ожерелье, причитающееся дочери. А что до их матерей, то они с той ночи повредились в уме и не зажились на земле. Но Лигарет не взял себе новой жены, а десять лет спустя он поднялся посреди ночи и покинул Громовое ущелье. Больше его никто никогда не видел.

С той поры многие другие мужчины: лорды, наследники лордов, мужья наследниц, их родичи и наместники Громового ущелья — все те, кто в полнолуние смотрел из этого окна, покидали замок и пропадали без вести. Поэтому окно накрепко забили, а семейство лорда оставило замок. И в последние годы никто не пропадал… кроме твоего брата.

— Если предыдущее исчезновение произошло много лет назад, то это, что затаилось, должно быть, изрядно оголодало… У тебя найдется нужное для дальновидения?

— Ты хочешь совершить его здесь? Но Темная Власть наверняка связана с этой спальней особым образом.

Предостерегать меня было излишне, так как я и сама понимала меру опасности, ожидающей меня, но была обязана сделать это.

— В лунной пентаграмме… — объяснила я.

Кивнув, она тотчас покинула комнату, а я подошла к седельным сумкам, которые принесла с собой, и вынула кубок. Развернула я его со страхом. Черное пятно расползлось вверх, но у кромки виднелась полоса чистого серебра в два пальца шириной. Надежда еще оставалась. Монахиня вернулась, неся объемистую корзину, заполненную скляницами и горшочками. В первую очередь она извлекла кусочек шелка и, действуя четко и уверенно, изобразила на полу пятиугольную звезду. В каждом луче пентаграммы она установила белую свечу, затем бросила взгляд на кубок, который я продолжала держать в руках, и у нее перехватило дыхание.

— Драконовая чешуя… Как ты заполучила вещь такого удивительного могущества, леди?

— Ее изготовили для моей матери еще до моего рождения. Из этого кубка нас с Эйнином окропили водой, когда давали нам имена, из него мы пили вдвоем, когда расставались, и потому сейчас он отмечен знаком угрожающей ему беды.

— Если твоя мать, леди, сумела призвать к жизни подобную вещь, значит, она обладала великой властью. Я слышала, что такое возможно сделать, лишь заплатив самую высокую цену.

— И она заплатила ее без колебаний, — с гордостью отвечала я.

— На это способен только тот, кто владеет истинным могуществом. Приступим? Я буду прикрывать тебя в меру умения.

— Приступим.

Я подождала, пока она заполнила кубок содержимым двух скляниц, а потом ступила в пентаграмму. Тем временем монахиня запалила свечи. Когда пламя разгорелось, она начала тихо заклинать. Ее голос, доносившийся до меня, звучал слабо и приглушенно, будто нас разделяла целая долина. Я внимательно вглядывалась в кубок. Жидкость в нем начинала вскипать. Пар, исходящий от нее, затруднял мое дыхание, но я не отвернулась. Потом пар рассеялся, а поверхность жидкости в кубке стала гладкой, как зеркало.

Я словно парила в воздухе. Подо мной была спиральная колоннада. Витки ее суживались к сердцевине, а в сердцевине стояли люди. Они были неподвижны и бездыханны. Не люди, а мумии, производившие впечатление живых. Они тоже располагались по спирали — первый в середине, прочие сообразно виткам колонн, а крайним в этом ряду был Эйнин!

В то мгновение, когда я узнала его, нечто опознало и меня, во всяком случае, уловило, что я слежу за ним. Я ощутила не гнев, а, скорее, презрение, издевку — как ничтожество, вроде меня, посмело тревожить ЕГО? И все же, оно…

Сделав над собой усилие, я заставила себя вернуться туда, где горели свечи.

— Ты его видела?

— Да. Я знаю, где он. И до него нужно добраться немедля.

— Обычным оружием ты ему не поможешь.

— Знаю, но ОНО еще ни разу не сталкивалось с подобной мне, поэтому слишком уверено в своих силах. Это мне на руку. Прежде никогда не бывало, чтобы на помощь исчезнувшему владетелю Громового ущелья приходила Мудрая Женщина, связанная с ним кровным родством. И это обстоятельство — за меня, но время торопит. Если Эйнин пробудет в этих сетях дольше, он, как те, остальные, перестанет быть человеком.

— Есть ли в замке другие выходы? — спросила я.

— Да. Ты уходишь прямо сейчас?

— У меня нет выбора.

Тогда она снабдила меня травами и парой талисманов из своих припасов и показала потайной ход из замка, построенный на случай осады. Своей доверенной служанке она приказала привести мне коня, и на рассвете я выехала, следуя за тонкой нитью своего видения. Я не знала, сколько придется ехать, но торопилась, подгоняемая утекающим временем. Сторожевой пост я миновала, прибегнув к умению Мудрых Женщин отводить людям глаза. И наконец я оказалась в глухой местности, изрезанной оврагами и заросшей буйным кустарником. Не раз приходилось мне покидать седло, чтобы искать дорогу или просто прорубать ее себе мечом.

Как-то, закончив рубить, я немного замешкалась, чтобы передохнуть, и услышала, что вслед за мной кто-то идет. Не исключено, что это разбойники, таящиеся в глуши, или воины из замка, которых привел в замешательство внезапный отъезд их лорда сразу по возвращении. Но любая задержка может для Эйнина стать гибельной, поэтому я решила укрыться от погони, что в таких зарослях сделать было нетрудно. Не выпуская меча, я завела коня в тень кустарника, столь плотного, что даже сейчас, осенью, без листьев, он выглядел единой завесой, и затаилась.

Мой преследователь отлично умел передвигаться по лесу. Ехал он так осторожно, что и птицы бы не спугнул. Это был Джервон, о котором я, сознаюсь честно, по приезде в замок совершенно забыла. Зачем он здесь? У него же, помнится, была своя цель — он собирался искать своего господина.

Я вышла из засады.

— Что ты ищешь на этой дороге, меченосец?

— Ты называешь это дорогой? — Хотя его лицо было в тени, я видела, как у него поднялись брови. Насколько я успела его изучить за время нашего совместного путешествия, так у него выражался смех. — Я здесь никакой дороги не вижу, но, может быть, меня обманывают глаза? А что до твоего вопроса, то я ведь говорил тебе — в наше время человеку не следует отправляться в путь одному, особенно, когда есть с кем разделить этот путь.

— Ты не можешь разделить моего пути! — отвечала я с некоторой надменностью, ибо его упрямство меня раздражало. До него никак не доходило, какого рода битва ждет в конце этого пути. Битва, в которой он может стать моим противником, а не союзником.

— Отлично. Тогда езжай вперед, леди, — готовность, с которой он согласился, еще больше вывела меня из себя.

— А ты поедешь назад! Запомни, Джервон, тебе здесь нечего делать! Это моя работа — работа для Мудрой Женщины. Я еду навстречу проклятию Древних, а оно обладает силой, способной убить человека, — он вынудил меня сказать правду, потому что иначе я не могла бы доказать своей правоты. Однако выражение его лица не изменилось.

— А разве я с самого начала этого не знал? Как там будет с магическим поединком, не знаю, но могут встретиться вооруженные люди или какое-нибудь чудовище, в которых ты лучше разбираешься. Или вдруг на тебя нападут с мечом и стрелами раньше, чем ты доберешься до цели, в то время, как ты должна сохранить силы и разум для магии.

— Ты не принес мне вассальной клятвы. У тебя есть свой лорд. Уходи к нему — это твой долг!

— Тебе, леди, я клятвы не принес, но дал клятву себе и последую за тобой по твоему пути. Я не позволю никакому колдовству сломить мою волю. Монахиня в замке дала мне вот это, — он потянул из-за ворота кольчуги цепочку с крестообразной подвеской из лунного серебра, и я поняла, что он говорит правду. Это был сильный амулет, и даже мне потребовалось бы много сил, чтобы разбить его защиту, и он мог охранить Джервона. Однако меня удивило, что монахиня послала за мной человека, не владеющего Мудрыми Знаниями.

— Пусть так, — согласилась я, — но тогда условимся: если ты почувствуешь что-нибудь… некое принуждение… сразу мне скажешь. Чары проклятия способны обратить друзей во врагов, а это открывает врата для страшной опасности.

— Согласен.

Итак, дальше мы продолжали путь вдвоем. Когда стемнело, мы остановились на гребне холма между двух высоких скалистых пиков.

— Ты знаешь, куда ехать дальше? — спросил Джервон, молчавший почти весь предшествующий день, и если бы я не слышала стука копыт его коня, то вообще могла бы забыть о его присутствии.

— Меня притягивает, — и больше ничего не стала объяснять, так как сейчас слишком хорошо знала, что ждет меня там — проснувшееся, раздраженное. И еще я знала, что своим умением сравниться с Древними не могу.

— Далеко или близко? — спросил он.

— Скорее, близко, — так я разъясняла себе раздражение того существа, — а это значит, что дальше ты не пойдешь.

— Вспомни мои слова, — он коснулся амулета. — Я иду за тобой.

— Здесь нет никакой опасности, исходящей от людей… — Я остановилась, прочитав в его взгляде, что понапрасну трачу слова. Его нельзя было остановить ни словами, ни мечом, ни магией, и оставалось лишь дивиться такому невероятному упорству. — Ты не понимаешь, на что идешь, — предупредила я со всей возможной убедительностью. — Ты встретишься с оружием не стальным, а таким, которого ты и представить себе не можешь.

— С тех пор, как в Дорке я увидел действие оружия Псов, я готов ко встрече с любым оружием. С того самого дня, когда очнулся в вашем поселке, я живу чужой жизнью. Я должен и обязан был умереть вместе с теми, кого любил и чей мир был моим. И я не держусь за эту жизнь — ведь она не моя. У меня осталось только одно желание — видеть, как ты сразишься с теми невиданными и неслыханными силами, о которых рассуждаешь с таким знанием. А потому, если мы уже близко, — изготовимся к бою!

Мне нечем было ответить на решимость, прозвучавшую в его голосе, и я только смотрела вниз, с холма, прикидывая, как нам безопаснее спуститься, потому что внизу расстилался непроглядный мрак.

Я отыскала дорогу, проложенную, по всей видимости, Древними, а точнее, тропу, узкую и прямую, как стрела, но она, достигнув леса, начала петлять между огромными стволами.

В лесу стояла невероятная тишина, которую не нарушал ни крик ночной птицы, ни треск ветки под лапой зверя. И еще неотступное чувство, что НЕЧТО медленно просыпается.

— Нас ждут, — тихо произнес Джервон. — За нами следят.

Выходит, у него были способности определенного рода, раз он тоже это почувствовал, однако угрозы я пока не ощущала. Просто НЕЧТО заметило наше появление.

— Я тебя предупреждала, — предприняла я последнюю попытку уговорить Джервона уйти, — что мы встретимся с силами, которые не имеют ничего общего с человеком. Да, нас ждут, и я не знаю, что будет дальше. Но все мои доводы были бесполезны, и он не хотел отступать.

Тропа была так извилиста, что я потеряла всякое представление о ее направлении, но связующая нить не порвалась, и я знала, что она приведет меня к цели.

Наконец мы приблизились к спиральной колоннаде, которую я помнила по своему видению. Сейчас от нее исходило холодное, ледяное сияние.

Я услышала короткий вскрик Джервона и в испуге повернулась к нему. Амулет на его груди разбрызгивал яркий огонь, точно был изготовлен из алмаза, а не серебра. Я знала, что это чары колоннады заставили проявиться силу амулета.

То же произошло и с моими седельными сумками. От них исходило слабое излучение, согревавшее мои колени. Я вынула кубок, на котором оставался светлым лишь узкий ободок.

— Не двигайся с места! — приказала я Джервону.

Возможно, он ослушается, но сейчас я должна думать только о спасении Эйнина и ни о чем другом. Джервон сам сделал выбор и пусть не сетует на последствия.

Я подошла к колоннаде, держа в одной руке кубок, а в другой — один из амулетов монахини: жезл из рябины, очищенной от коры, пропитанный соком ее же ягод и побывавший в ночь полнолуния в Месте Власти. Жезл был почти невесом, в отличие от меча, висевшего у меня на поясе, но я не отбросила его, ибо он был изготовлен из металла, который мой отец принес из жилищ Древних, и, значит, мог служить здесь талисманом.

Вооруженная жезлом, кубком и сознанием, что мне предстоит встреча один на один с таящимся в глубине, я двинулась вперед.

Глава шестая. ПОЕДИНОК

Поначалу меня словно увлекло течением, а потом течение резко повернуло вспять, чтобы отбросить меня назад. То, что таилось в глубине, похоже, почувствовало, что я не сломлена и не раздавлена, подобно прочим его жертвам. Потом последовал промежуток — ОНО замерло. Я уверенно шла вперед, держа кубок и жезл, будто щит и копье, изготовившись к поединку. А потом…

На меня обрушился сильнейший удар, но я устояла. ОНО не поставит меня на колени и не вынудит отступить. Я боролась с этим напором, двигаясь, словно против штормового ветра, и шагала твердо, хотя меня шатало от усилий. И как я ни старалась напрягать силы, с каждым шагом выигрывала лишь крохотное расстояние. Я заставила себя полностью сосредоточиться на своих дальнейших действиях, не допуская ни одной посторонней мысли, ибо любая прореха в моей защите могла впустить страх и оставить меня безоружной. Во мне теплился слабый огонек надежды. То, что таилось здесь, превосходило мощью и мастерством все, известное мне от Эфрины. Но оно проявляло их не в полную силу, очевидно потому, что ни разу за время своего существования не сталкивалось с сопротивлением. А именно сопротивление могло уничтожить его уверенность в дальнейшем неизменном развитии событий. Я заметила, что, хотя колонны находились друг от друга на значительном расстоянии, они были связаны эманацией силы, и однажды войдя в спираль, ее уже нельзя было покинуть. И я едва не оказалась в самой незамысловатой западне из-за первоначальной оплошности. Я шла обычными ровными шагами, не сообразив, что действую на руку Темным Силам. Догадавшись, в чем дело, я принялась разбивать чары, то убыстряя, то замедляя шаг, иногда даже передвигаясь прыжками, тем самым избавляясь от подчиняющего тело и разум ритма заклинания. Я была готова к следующему нападению. ОНО уже дважды атаковало меня, и оба раза безуспешно. Следовательно, третья атака должна быть не в пример сильнее.

Здесь не было видно луны, светились сами колонны, подобно огромным светильникам. Они источали зеленоватый свет, в котором мои руки выглядели замаранными. Зато жезл и чистый ободок кубка горели, как два факела. От них исходило сияние, какое бывает от чародейных свеч.

На сей раз то, что нападало, попыталось воздействовать на мое зрение. Среди светящихся колонн заскользили, перетекая из одной в другую, образы столь мерзкие, какие только могли создать Темные Силы. Я заставляла себя смотреть на кубок и жезл, не оглядываясь по сторонам.

Затем оно начало действовать на слух. Голоса моих близких то молили, то приказывали, то предостерегали. Ударив одновременно через зрение и слух, то, что таилось здесь, стремилось опутать меня своей паутиной, но это лишь укрепляло мою волю к сопротивлению, и я шла, как меченосец в кольце врагов, способный, однако, удержать их на расстоянии, не сворачивая с пути.

Внезапно все исчезло — голоса, видения, напор. Но я знала, что это не победа, а передышка. То, что таится здесь, собирает силы, ожидая в сердце спирали, прежде чем обрушить на меня все свое могущество. Воспользовавшись моментом, я ускорила шаг и оказалась в середине спиральной колоннады, сооруженной, а точнее, использованной той, что некогда наслала проклятие на владетелей Громового ущелья, и обнаружила, что я не одна: здесь, обратив лицо к центру круга, стояли мужчины, числом двенадцать, последний — Эйнин.

Ни в одном не было и проблеска жизни. Точно статуи, так искусно изготовленные, что им не доставало лишь тепла и дыхания, чтобы стать живыми. Да, именно этого им не доставало. Нечто, на что они все смотрели, окаменило их.

В середине находилась круглая каменная плита, а над ней…

…заклубился туман и, уплотнившись, отлился в образ обнаженной женщины необычайной красоты. Приподняв руки, она отбросила назад свои пышные волосы, но они не упали ей на плечи, а поползли вверх, как усики растений, и, кажется, такие же живые. Тело женщины было словно соткано из серебристого лунного сияния, и такими же серебряными были волосы, только глаза — черные, лишенные белков, походили на глубокие провалы, из которых кто-то злобно взирал на мир.

Она была прекрасна, она была совершенна, и я понимала, что влекло к ней мужчин — в ней получила жизненное воплощение сама идея Женщины.

Но меня это вовсе не привлекало, напротив, ибо все пороки, присущие женщине — злоба, подозрительность, зависть — тоже воплотились в ней в чистом виде и притом возведенные в абсолют. Уверена, что до нее только сейчас дошло, что я не та, кем выгляжу, и это вызвало в ней подлинный взрыв злобы. Но я успела подготовиться и тут же подняла жезл с кубком. Пряди ее волос яростно клубились и тянулись ко мне, словно каждая прядь стремилась вцепиться в меня мертвой хваткой.

Потом она расхохоталась. Так могла бы смеяться королева, если бы с ней посмела соперничать последняя судомойка. Она упивалась своей силой.

Отбросив назад волосы, сияющие подобно расплавленному серебру, она принялась заплетать их в шнурки. Я не стала ждать, пока она закончит. Эти чары были мне известны. Они относились к разряду любовных и в изначальном виде считались сравнительно безвредными. Но оборотной стороной любви является ненависть, и такие чары, обратившись своей противоположностью, способны убить.

И я начала заклинать — не вслух, а мысленно. Я неотрывно смотрела на женщину, и так же неотрывно мое заклинание следовало за каждым движением серебряных пальцев, незримо сплетая такую же сеть.

Ее колдовство, разумеется, значительно превосходило силой знакомые мне любовные чары, что неудивительно, принимая в расчет ее природу, однако это были знакомые чары, а это обстоятельство отчасти перевешивало весы в мою пользу. Я думала встретиться с высшими знаниями, магией посвященных, а видела ремесло, которым владеет любая Мудрая Женщина. Правда, это лишь начало, и дальнейший поединок будет трудным и сложным. Изготовив петлю, она не швырнула ее, а стала перебрасывать из руки в руку, не сводя с меня своих черных глаз. Ее оружие — эманация женского начала, призыв плоти — заметно ослабело. И не только это: ее тело уже не было образцом совершенства — руки и ноги вытянулись и утончились, груди одрябли, лицо обратилось в обтянутый кожей череп. Не изменились лишь волосы.

Ее губы исказила презрительная усмешка, когда она впервые заговорила со мной. Не знаю, был ли это голос или мыслеречь.

— Взгляни на меня, ведьма, и взгляни на себя. Что в тебе может привлечь?

Если она хочет принизить мое самолюбие… Неужто она так плохо понимает женщин, что собирается купить даже временный перевес такой ничтожной ценой?

— Разве найдется мужчина, который пойдет за тобой?

Внезапно она перестала издеваться. Подняв голову, отвела от меня взгляд, руки ее замерли, петля из волос обвисла. Казалось, она к чему-то прислушивается, хотя я не слышала ничего. Затем она снова переменилась. Ее тело вновь налилось красотой — предел желаний для плотских утех любого мужчины. И она снова рассмеялась.

— Я недооценила тебя, ведьма. Видно, такой мужчина все же нашелся. Очень жаль. Что ж, с этим ничтожеством тоже можно поиграть. Так посмотри, ведьма, каково могущество… — она встряхнула головой. Отлично — она настолько увлеклась, что чуть было не выдала мне своего подлинного имени. Сделай она это — ей конец. Слишком долго она не сталкивалась с противоборством и потому забыла об осторожности, из чего следует, что я обязана постоянно быть настороже, используя любой ее возможный промах.

— Оборотись же и смотри, ведьма! Посмотри, кто пришел на мой зов, как приходили все те глупцы!

Но я не должна отворачиваться, чтобы не рассеивать внимания. Если Джервон пришел, пусть сам за все и отвечает. Я не могу позволить себе отвлечься от магического поединка. Я скорее услышала, чем увидела движение поблизости, затем в поле моего зрения оказалась рука Джервона, рука с обнаженным мечом, направленным на серебряную женщину. Та запела нежно и обманчиво, простерла к нему руки, и я, женщина, различала в ней все соблазны нашего пола, все обольщения плотских наслаждений, сводящих мужчину с ума. Джервон двинулся к ней. Я не могла его винить, ибо подобное колдовство не способен одолеть даже амулет на его груди. Слишком властные, слишком утонченные чары. И в ответ на них во мне полыхнула злость, точно серебряная женщина покушалась на все, что оставалось мне дорого. Но я была не просто женщиной, я была Мудрой, и все мои порывы усмирились разумом. Из уст ее лился поток певучих и сладких звуков, обращенных к Джервону. Меч в его руке качнулся, острие его уперлось в землю. Другой рукой он ухватился за амулет и рванул его, словно пытаясь разорвать цепочку и отшвырнуть амулет. Однако я ощутила и нечто иное.

Как ни могущественны были чары серебряной женщины, он им сопротивлялся, но не от страха, как бывает с людьми, рвущимися бежать от смертельного искушения. Он боролся, ибо в глубине души сознавал, что в действительности не хотел этой женщины.

Не знаю, как я сумела это понять — может быть, потому, что это понимала она, протягивая к нему руки — воплощение женской страсти, обращенной к единственному желанному мужчине. Его рука по-прежнему сжимала амулет, но теперь он уже не пытался сорвать его, а держался за него, словно за спасительный якорь.

И тогда произошло то, чего я ждала, — петля из волос взметнулась в воздух, но устремилась не ко мне, а к Джервону, точно его упрямое неподчинение вывело серебряную женщину из равновесия. Я, изготовившись, перехватила петлю жезлом, вокруг которого она тотчас обвилась, но тут же расправила кольца, чтобы переползти на мою руку. Как только кольца ослабли, я взмахнула жезлом, и петля полетела к той, что ее метнула. Упав у подножья каменной плиты, на которой стояла женщина, она по-змеиному вытянулась и вновь поползла в нашу сторону, а серебряная женщина уж© сплетала новую петлю и довольно споро.

Джервон стоял с опущенным мечом в одной руке и крепко вцепившись в амулет другой. Я знала, что по-иному он защититься не может. Отразить нападение могла только я, однако теперь я оказалась в значительно худшей ситуации, чем прежде. Если я не буду защищать заодно и Джервона, он погибнет. Но должна ли я это делать? Я никак не могла решить и была зла на себя. А выбора у меня нет. Я обязана оставить Джервона и сосредоточить все силы на поединке.

Серебряная женщина сплела вторую петлю, но не бросила а уронила ее, и петля поползла к нам вслед за первой. Улыбка снова заиграла на лице женщины, и она принялась плести третью петлю.

Подобная тактика могла победить, однако пусть она не слишком тешится этой мыслью. Сунув кубок за пояс, я выхватила меч из ножен.

Его лезвие не отразило света и было темно, как ночь без луны. Раньше с ним ничего подобного не случалось — он всегда казался простым мечом.

Я положила его перед собой, острием в сторону петли. Действовала я по наитию, так как некоторые чары можно было победить металлом. Правда, были чары, которые могли сами легко уничтожить металл, но мой меч ковали не из обычного металла, и я доверяла своим родителям, ибо они, надо думать, знали, что делали.

Снова достав кубок, я ждала нападения, не выпуская при этом из поля зрения ни женщину, ни ползущие петли — теперь их стало три. Одна из них подобралась к мечу, свилась в кольцо, словно готовая к броску змея, затем ее конец приподнялся и стал раскачиваться из стороны в сторону, точно уткнувшись в неодолимую стену. В это мгновение я поняла, что избрала верный способ защиты.

Удивительно, но Джервон мучительно медленно шевельнулся, рывками, будто преодолевая невыносимую тяжесть, поднял меч и перерубил петлю. Она отскочила, скрутилась к замерла.

Выходит, обычное оружие тоже может служить защитой! Те, что стояли, подобно статуям, почти все были вооружены, но мечи их оставались в ножнах. Похоже, что все эти люди были настолько под властью чар, что даже не пытались защитить свою свободу.

Серебряная женщина зашипела, как разъяренная кошка, и швырнула в меня четвертую петлю, однако я опять перехватила ее и отбила жезлом. Теперь я понимала, что настала пора мне перейти в наступление. Уравновесив жезл, как копье, я метнула его прямо в грудь серебряной женщины. Она пронзительно закричала и, как щитом, прикрылась волосами, но жезл глубоко вонзился в ее тело, а волосы, сквозь которые он прошел, расплавились и отвалились. Однако женщина вырвала жезл и переломила его о поверхность каменной плиты, на которой стояла, но половина волос все же съежилась и опала. Я быстро подхватила меч. Джервон, продолжая двигаться так, словно обе его руки скованы свинцовой тяжестью, с усилием бил по остальным петлям. Он действовал так медленно, что они успели окружить его.

Но мне некогда было любоваться на Джервона, надо было срочно нападать, и я, перепрыгнув через петли, оказалась перед круглой плитой. Лицо женщины снова обратилось в череп. Руки оставили в покое волосы и стали удлиняться на глазах, а пальцы превратились в огромные когти, подобные кинжалам. Я взмахнула мечом и занесла удар… в пустоту. Но женщина никуда не исчезла, и ее когти по-прежнему тянулись, готовясь перервать мне горло. Я снова ударила и поняла: передо мной — морок, видение, а источник магии в другом месте, и победить я могу, только отыскав его.

До меня донесся слабый крик. Джервон успел перерубить две пели, а третья оплела его ноги и ползла вверх. Но у меня нет времени возиться с ним — я должна найти источник магии. Он наверняка где-то поблизости, иначе сила бы его ослабла.

Женщина стояла на месте, а ее окогтившиеся руки продолжали удлиняться. Она вертела головой, делая немыслимые обороты, чтобы ни на миг не выпустить меня из поля зрения. Злобное рычание вырывалось из ее рта, с каждым мгновением она все больше утрачивала сходство с человеком, и ее злоба в точности соответствовала обличию. Сейчас я уже понимала: она привязана к каменной плите чарами и ни на что, кроме фокусов с волосами, не способна.

Миновав строй неподвижных фигур, я медленно двинулась по кругу, не отводя глаз от женщины. Когти ее вновь превратились в пальцы, и она поднесла руки к лицу, сложив ладони чашей, словно скрывая в них какую-то драгоценность, и придвинув эту чашу к губам, осторожно дунула. Она явно готовилась к новому нападению, только неясно, какому. Внезапно она раскрыла ладони. В них находилось какое-то маленькое существо. Прежде я ничего подобного не видела, но не сомневалась, что это — порождение зла.

У него была острая морда, увенчанная рогами, и когтистые крылья — все алого цвета, точно искра, вьющаяся над пламенем. И эту гнусную тварь женщина подбросила вверх. Я была уверена, что тварь немедленно ринется на меня, но она сделала в воздухе круг и исчезла. Неизвестно, когда и где возникнет она опять, но роскоши ожидания я себе не могла позволить. Необходимо было продолжать поиски. Я перебегала от колонны к колонне, а женщина, скаля зубы в злобной усмешке, продолжала следить за мной.

Лишившись жезла, все свои надежды я связывала с кубком. Создание Власти должно указывать на источник Власти по мере приближения к ней, таким образом я надеялась найти его, этот источник Власти, которой подчинялась женщина. Но светлый край кубка больше не блестел.

Я отошла от колонны. Несомненно, источник силы — в центре, под каменной плитой, на которой стоит женщина. Как же ее поднять или сдвинуть?

Я остановилась за спиной Джервона. Его ноги оплели не только петли, но и отдельные пряди волос, отброшенные женщиной. Они ползли вверх, но рука его, державшая меч, все еще оставалась свободной. Теперь мне было ясно — нужно действовать сообща. Однако сумеет ли он помочь… и захочет ли?

Я обвела вокруг него своим темным мечом и паутина волос, съежившись, рассыпалась. Джервон повернул ко мне голову. Его бескровное лицо было неподвижно и во всем сходно с лицами тех, остальных. На нем жили только глаза.

— Помоги мне… сдвинуть плиту, — я положила меч на его плечо. Он дернулся и тяжко двинулся с места.

Я ни на миг не забывала про крылатую тварь, что выпустила женщина. Зачем? Для нападения? Или она послала за помощью?

Джервон сделал шаг, а потом, с моей помощью, другой — чудовищно медленно. Я убрала кубок за пояс, перехватила его руку с мечом и вонзила острие в зазор между плитой и полом.

Страшная когтистая рука взлетела к самому лицу Джервона, но что-то отвело ее, вероятно, амулет. Я укрепила в зазоре и свой, меч и громко крикнула:

— Поднимай!

Обеими руками я сжала рукоять меча, и в то же мгновение неизвестно откуда возникла алая тварь, целясь мне прямо в глаза. Я откинула голову, но силы, которым я так долго служила, помогли мне не выпустить меч.

Меня словно полоснули горящим факелом по лицу, я слышала визг и шипение, но думала только о каменной плите. И она поддалась. Напрягая все силы, я налегла на меч и снова крикнула:

— Поднимай, Джервон!

Действуя вдвоем мечами, как рычагами, мы приподняли камень. Крылатая тварь пронеслась над нами, и Джервон, вскрикнув, отшатнулся. Дело, однако, было сделано — плита опрокинулась.

Глава седьмая. СИЯНИЕ СЕРЕБРА

Женщина, грозившая нам с камня, сгинула, но алая тварь опять вцепилась мне в глаза с такой злобой, что я отпрянула, почти ослепнув от боли, но не выпустила меча, и так же, вслепую, ударила в открывшееся нам пространство. Послышался слабый всхлип, и алая тварь пропала.

Я стояла у края неглубокой ямы. В ней лежал саркофаг, который мой меч легко пронзил, словно сырую землю. Разрубленный саркофаг стал терять очертания, растекаться, а потом бесформенная груда начала уходить в землю. Спустя несколько мгновений от нее не осталось и следа.

Каменный пол под моими ногами пошел трещинами, сперва по краям ямы, а потом трещина зигзагами побежала дальше, к одному из окаменевших мужчин. Он, казалось, дрогнул, шевельнулся, но его порыжевший от ржавчины доспех скрывал голые кости, с грохотом раскатившиеся по треснувшему полу вместе с обломками изъеденной временем стали. То же самое стало происходить и с остальными. Лишившись чар, создавших для них подобие жизни, они рушились один за другим.

— Они мертвы! — сказал Джервон.

Я взглянула на него. Лицо его вновь оживало, как будто он просыпался.

— Да, и давно. И эта женщина тоже давно мертва.

Я вырвала свой меч, торчащий из земли. Острие было оплавлено, словно побывало в кислоте, и от лезвия осталось всего три четверти. Убирая меч в ножны, я подивилась заключенной в саркофаге силе.

Но Эйнин! Я почти забыла о нем!

Я мгновенно развернулась в его сторону. Он зашевелился, неуклюже потрогал голову, шагнул и зацепился за скелет и доспехи своего менее удачливого собрата. Я кинулась, чтобы подхватить его. Он моргал и вертел головой, точно внезапно разбуженный.

— Эйнин! — Я обхватила его за плечи и осторожно встряхнула, как это делают с детьми, когда они заходятся в ночных кошмарах.

Он неуверенно вгляделся в меня.

— Эйдис? — спросил он, все еще сомневаясь в реальности происходящего.

— Эйдис, — согласно ответила я и вынула кубок.

Тьма исчезла, и серебро сияло в лунном свете так, будто кубок был только что изготовлен. Вытянув руку, Эйнин дотронулся до кромки кончиком пальца: — Дракон в серебряной чешуе…

— Да. Он предупредил меня, что тебе угрожает опасность, и привел сюда.

Он огляделся. Трещины углублялись, колонны утратили свое неестественное свечение, многие из них рухнули. Владевшая ими Сила ушла.

— Но где — где мы? — Эйнин недоуменно нахмурился. Сознает ли он, что с ним произошло?

— Мы в сердце проклятия Лигарета, под которые ты попал…

— Лигарет! — При звуке этого имени он, похоже, полностью пробудился. — Где Крунисенда? Где моя супруга?

— В полной безопасности, в замке Громового ущелья, — ответила я, и при этом мне, странным образом, почудилось, что Эйнин от меня далеко, хотя я продолжала держать его руку.

— Я не помню… — Он снова был охвачен растерянностью.

— Не имеет значения. Ты свободен.

— Сейчас мы все свободны, но останемся ли такими? — заметил Джервон.

— Здешняя Власть исчезла, — отвечала я с уверенностью.

— А если она в округе не одна? — не унимался Джервон. — Я лишь тогда буду уверен в безопасности, когда мы уберемся отсюда.

— А это кто? — спросил у меня Эйнин.

Я решила, что его сознание все еще одурманено, и быстро объяснила: — Джервон, офицер Хефордейла. Он пришел вместе со мной, чтобы освободить тебя. Его меч помог мне победить проклятие.

— Премного благодарен, — безразлично сказал Эйнин.

Считая, что он все еще находится под влиянием чар, я простила бы ему столь жалкую благодарность, но его дальнейшее поведение привело меня в недоумение.

— Далеко отсюда Громовое ущелье? — спросил он жадно и нетерпеливо.

— Один конный переход, — отвечал Джервон.

Я уже не могла вымолвить ни слова. Во время поединка с серебряной женщиной я не помнила усталости, но теперь, когда все было кончено и Эйнин свободен, невероятная усталость разом рухнула на меня. Я пошатнулась, но сильная рука за моей спиной, как надежная стена, поддержала меня. Эйнин уже успел отойти.

— Тогда едем, — заявил он.

— Стой! — голос Джервона хлестнул, как военная команда. — Ради твоего спасения леди сутки провела в седле и сейчас ехать не может.

Эйнин обернулся. Выражение лица его было упрямым, как у ребенка.

— Я… — начал он, но тут же осекся и, помолчав, кивнул. — Хорошо. — Согласился он с явной неохотой, но я чувствовала себя вконец измученной и не придала этому значения.

Как нам удалось выбраться из спиральной колоннады, я точно не помню. Смутно вспоминается только, что я очутилась на земле, закутанная в свой меховой плащ, с другим свернутым в скатку плащом под головой. Твердая рука поддерживала меня, а твердый голос приказал мне спать.

Разбудил меня соблазнительный запах жаркого, и я открыла глаза. Передо мной плясали языки костра, на котором, нанизанные на прутья, жарились маленькие тушки лесных птиц, обладавших таким нежным мясом, что и знатные лорды на своих пирах не пренебрегали ими. Джервон, без шлема и со сброшенным на плечи капюшоном, деловито озирал свою стряпню. Но где же Эйнин? Я с трудом оглянулась, но нигде не увидела брата. Приподнявшись, я окликнула Джервона. Тот мгновенно повернулся в мою сторону.

— Примерно в полдень он уехал, опасаясь за свою леди и, ясное дело, за свой замок.

Моя сонливость тут же улетучилась, ибо тон Джервона меня сильно насторожил. — Но округа небезопасна… и ты сам всегда утверждал, что нельзя разъезжать в одиночку… а нас трое… — я поняла, что несу чепуху и что-то до меня не доходит.

— Он — мужчина, в полном вооружении. И он хотел ехать. Мне что, нужно было его связать? — продолжал Джервон в том же тоне.

— Не понимаю, — я смолкла, запутавшись полностью.

Джервон резко отвернулся к огню. Мне были видны только его скула, твердый подбородок и сжавшийся в прямую линию рот.

— Я тоже! — яростно произнес он. — Если бы кто-нибудь ради меня совершил то, что совершила ради него ты, я бы от этого человека ни на шаг не отошел! А он только и знал, что лопотать о своей супруге! Если он так любит ее, зачем тогда пошел к этой?!.

— Может быть, он обо всем забыл? — Я сбросила свой плащ. — Чары на такое способны. И когда он был захвачен властью, то уже не в силах был воспротивиться. Ты должен помнить, каковы ее чары. Если бы петля захлестнула тебя, ты бы тоже не вырвался.

— Отлично! — Ярость продолжала биться в его голосе. — Ну пусть он поступил, как любой мужчина, но он твой брат. От брата можно бы ждать, что он не станет вести себя, как любой! И… — он осекся, словно подыскивая подходящие слова, потому что те, что сами рвались на язык, он произносить не желал. — И не надейся, леди… Хотя, может быть, мне мерещатся обнаженные мечи там, где они скрыты в ножнах. Ладно. Как насчет того, чтобы подкрепиться?

Конечно, я предпочла бы услышать, что именно вывело его из себя, но силой вырвать это у него я не могла, к тому же и голод порядком давал о себе знать. Я с жадностью схватила птицу, и, дуя на пальцы, принялась отрывать мясо с хрупких костей.

Я проспала так долго, что мы завершили трапезу почти с рассветом. Джервон вывел одного коня. Значит, второго забрал Эйнин… Этого я не ожидала, поэтому поступки моего брата смущали меня все больше и больше.

Когда Джервон настоял, чтобы я поехала верхом, я не стала спорить, заметив только, что мы будем сменять друг друга, как подобает друзьям. Сидя в седле, я размышляла об Эйнине. Не потому, что он нас бросил — сознание каждого человека, едва освободившегося от колдовского наваждения, настолько затуманено, что единственное желание, застрявшее в нем, будет требовать немедленного осуществления. Раз для него так важна Крунисенда — вот он и бросился к ней, как утопающий к берегу. Нет, я не считала его уход предательством. Я сама никогда не была околдована, а значит, не вправе его судить.

Но я вспоминала Эйнина в детстве, вспоминала все, что некогда казалось мне само собой разумеющимся, и почему-то у меня было чувство, что мне предстоит новое испытание. А у причастных Мудрому Знанию без причины такое чувство не возникает. И бежать от испытаний они не должны. Эйнин никогда не стремился идти по пути Мудрых. Более того, сопоставив различные воспоминания, я поняла, что он боялся этого пути. Хотя Учение, в основном, не подлежало огласке, часть его была доступна непосвященным, и он мог бы многому научиться. Эйнин не любил, когда я выказывала свое умение при нем. Странно, но он не возражал, чтобы я участвовала в его военных играх, как брат с братом, а стоило мне заговорить о наших с Эфриной занятиях — он шарахался от меня, как перепуганная лошадь. Он разделил со мной кубок прощания, верно, но это было единственное магическое действие, на которое он согласился.

Мы оба знали, что наша мать, желая подарить отцу сына, обратилась к Силам, вызвала к жизни кубок дракона, и в последнее мгновение вымолила себе также и дочь, расплатившись своей жизнью без сожаления. С самого начала магия была причастна к нашей жизни, мы оба были ее порождением. Так почему же Эйнин ее страшился?

Большая часть моей жизни проходила в обществе отца и Эйнина, но была в ней и другая сторона, о которой мой отец всегда умалчивал. Теперь я понимаю — он предпочитал делать вид, что ничего не знает, словно мое призвание было сродни врожденному уродству.

Прошлое представилось мне совершенно в новом свете. Я тяжело вздохнула. Может ли быть, что магия внушала отцу и Эйнину лишь чувство стыда и отвращения? Неужели они могли… А наша мать? Что, собственно, произошло в Эсткарпе? Почему родители оказались выброшены из прежней своей жизни в нищий Варк? Как можно стыдиться Силы? Выходит, моим отцу и брату я представлялась заклейменной… нечистой?

— Нет! — произнесла я вслух.

— Что «нет», леди?

Я со страхом обернулась на Джервона, шагавшего у стремени. Мне очень хотелось задать ему вопрос, но я не решилась. Наконец мне удалось взять себя в руки. Его ответ мог разрешить мои сомнения, и я поставила вопрос напрямик.

— Джервон, ты знаешь, кто я?

Собственный голос показался мне хриплым, ибо от его ответа зависело слишком многое.

— Очень смелая девушка и Госпожа Власти, — сказал он. Но я не нуждалась в лести.

— Да, я — Мудрая Женщина, которая общается с незримыми силами.

— Но ради благого дела, как ты только что доказала. Что же тебя смущает?

— Друг мой, я не уверена, что другие мужчины разделяют твое суждение, будто быть Госпожой Власти — благое дело. И если им порой приходится допустить такую мысль, они делают это с большой неохотой. Я с этим родилась и иной стать не могу. Учение — моя жизнь, хотя и отделяет меня от всех прочих людей, среди которых встречаются те, кто смотрит на меня с предубеждением.

— К ним относится и Эйнин?

Быстро схватывает, слишком быстро! А может, я сама по собственной тупости выдала тайные мысли? Однако я зашла чересчур далеко, чтобы скрыть свои сомнения.

— Возможно. Не знаю.

Если в глубине души я надеялась, что он будет возражать, то напрасно. Он незамедлительно подхватил:

— Тогда это многое объясняет. К тому же, он попался при постыдных обстоятельствах и меньше всего на свете жаждет видеть тех, кто способен напомнить ему об этом.

Я остановила коня.

— А с тобой все по-другому?

Он коснулся эфеса меча:

— Вот мое оружие и моя защита. Его можно видеть, держать в руке. Но существует иное оружие, чему ты явила превосходный пример. Так неужели я должен бояться этого оружия лишь потому, что оно незримо и неосязаемо? Я обучался военному искусству, но о мирных делах тоже кое-что знаю. Мы оба учились — ты и я. Не уверен, но допускаю, что если бы познакомилась с моей наукой, тебе бы тоже не все в ней понравилось. Но как можно считать одну науку выше или ниже другой, если у них разные основы? В мирном воплощении твое знание проявляется как дар врачевания, а его воинское проявление я видел в поединке с проклятием. И оно не внушает мне ни отвращения, ни ужаса.

Так отвечал он мне на самые мрачные мои предчувствия. Но если Эйнин мыслит не так, что же будет со мной дальше? Если ранние снегопады не закрыли перевала, я могу вернуться в горную долину, где укрываются люди Варка. Но кто из них близок мне, кроме Эфрины, которая уже простилась со мной навеки? Больше она ничего не может мне передать, а одно селение не нуждается в двух Мудрых Женщинах. Я уже взрослая и силу свою испытала в деле. Птенец, что вылетел из гнезда, не возвращается в разбитую скорлупу. В Громовое ущелье? Там для меня нет места. Уверена, что за те минуты, пока видела Крунисенду, я точно определила, что она из себя представляет. Она способна смириться с присутствием своей монахини, но никак не с Мудрой Женщиной, связанной с ее мужем кровным родством.

А если я не вернусь ни в долину, ни в замок, куда мне идти? Угрюмо озираясь, я начинала понимать, что это такое — внезапно оказаться не у дел.

— Едем же! — сказал Джервон, будто угадав мои мысли.

— Куда? — впервые за время наших скитаний я задала ему вопрос, не имея в запасе готового ответа.

— Мой ответ — не в замок, — это было сказано с твердой и четкой определенностью, — но если тебе желательно убедиться в благополучном возвращении твоего брата, то можно его там навестить. Только чем короче будет это посещение, тем лучше.

Я уцепилась за последнее предложение, которое предоставляло некоторую отсрочку.

— Итак, едем в Громовое ущелье с кратким визитом.

Как ни медленно мы передвигались, еще до темноты наткнулись на патруль Эйнина, высланный нам навстречу. Вот таким образом я снова оказалась в замке, отметив, что, несмотря на почет, который был нам оказан, сам Эйнин нас не встретил.

С восходом солнца мы прибыли в замок, и меня препроводили в предназначенные мне покои, где поджидала служанка с чаном горячей воды, чтобы помочь мне смыть вместе с дорожной грязью невыразимую усталость. Однако прошлой ночью на голой земле мне спалось спокойнее, ведь тогда я не знала черных мыслей.

Наутро, когда я поднялась с постели, служанки принесли мне пышное платье из тех, что носят знатные дамы, а на вопрос, где мои штаны и рубаха, они сначала замялись, но потом признались, что леди Крунисенда велела выбросить «эти обноски». Тогда я стала настаивать, и одна молодая служанка припомнила, что есть другая одежда, которая мне, возможно, подойдет. Это оказалась мужская одежда, похожая на мою, однако поновее — вероятно, раньше ее носил мой брат. За неимением другой я надела ее, а сверху — свою кольчугу и сапоги, затем опоясалась перевязью с ножнами, в которых покоился мой израненный меч.

Плащ, переметные сумки и дорожный мешок я пока трогать не стала. Служанки сообщили, что их господин пребывает со своей леди, и я послала их испросить аудиенции.

Когда я во второй раз вошла в роскошную спальню Крунисенды, та при моем виде взвизгнула и ухватилась за длинный шелковый рукав Эйнина. Он сумрачно воззрился на меня, затем осторожно высвободился от хватки супруги, подошел ко мне и, оглядев меня сверху донизу, помрачнел еще больше.

— Зачем ты так вырядилась, Эйдис? Ты что, не понимаешь, что твой облик пугает Крунисенду?

— А я всю жизнь так одевалась. Ты разве не помнишь, брат мой?

— Я все помню! — выкрикнул он, и у меня появилось чувство, что он нарочно нагнетает в себе злость. — Но я давно уже не живу в Варке! И тебе следует забыть о тамошних грубых обычаях, а моя дорогая супруга поможет.

— Только захочет ли? И много ли мне нужно забыть? Ты-то, видно, уже забыл, как…

Он занес руку, словно готовясь меня ударить, и тут меня осенило, что он боится не моих Мудрых Знаний, а того, как бы я не рассказала Крунисенде, на чем его подловили.

— С этим покончено… — угрожающе начал он.

— Идет, — не надо было ничего решать, все давным-давно решилось само собой. Мы были близнецы, одно лицо, но чужие во всем остальном. — Мне от тебя, Эйнин, кроме лошади, ничего не нужно. Желания идти пешком у меня нет, а моего коня ты увел.

Его мрачное лицо несколько прояснилось.

— И куда ты направишься? Обратно в Варк?

В ответ я только молча пожала плечами. Если ему хочется так считать — пусть. Пропасть, разверзшаяся меж нами, не позволяла мне говорить.

— А ты воистину мудра, — сказала Крунисенда, подобравшись к Эйнину. — Люди по-прежнему страшатся Проклятья, а поскольку ты с ним общалась, будешь тоже внушать им страх.

Эйнин дернулся:

— Она уничтожила Проклятье ради меня, так что не вздумай забыть об этом, милая моя!

Она смолчала, но бросила на меня такой взгляд, что я сразу поняла, что мир между нами невозможен.

— Солнце высоко, и мне пора ехать, — у меня не осталось ни малейшего желания предаваться созерцанию прошлого, которое было уже мертво и погребено.

Эйнин отдал мне лучшего коня из своих конюшен и сверх того велел привести вьючную лошадь, загрузив ее всяческими припасами. Я не мешала ему отмывать свою совесть. Тем временем окружающие смотрели на нас во все глаза, дивясь нашему внешнему сходству.

Поднявшись в седло, я сверху вниз взглянула на Эйнина. Зла я ему не желала, ибо он живет сообразно своей природе, я — своей, а посему сделала над ним охранительный знак, приносящий удачу. Он прикусил губу, словно пытаясь воспротивиться.

После этого я выехала из ворот замка к поджидавшему меня Джервону и обратилась к нему:

— Ты узнал, где сейчас твой господин и куда тебе ехать, чтобы вернуться под его знамя?

— Он умер, — отвечал Джервон, — а те, кто выжили из его воинства, перешли под знамена других лордов. У меня нет господина.

— Куда же ты поедешь?

— Господина я лишился, а госпожу нашел. У нас теперь одна дорога, Госпожа Власти.

— Прекрасно! И куда же эта дорога нас поведет?

— Война продолжается, леди, а у нас двоих есть по мечу. Поедем, посмотрим, как получше потрепать Псов!

Я засмеялась и поехала прочь от Громового ущелья. Наконец я была свободна. Впервые в жизни свободна от подчинения Эфрине, от убогих обычаев Варка, от власти кубка дракона — теперь он будет для меня обычным кубком, а не магнитом, ведущим к опасности. Разве что — я бросила взгляд на Джервона, но он этого не заметил, высматривая дорогу, — разве что я употреблю этот кубок для иных целей. Может быть. Будущее покажет.

Content

Андре Нортон
Дракон в серебряной чешуе

Глава первая. ЧУЖЕСТРАНЦЫ

Глава вторая. КОЛДОВСКОЙ КУБОК

Глава третья. СЕРЕБРО ПОТЕМНЕЛО

Глава четвертая. ГРОМОВОЕ УЩЕЛЬЕ

Глава пятая. ПРОКЛЯТИЕ ЛИГАРЕТА

Глава шестая. ПОЕДИНОК

Глава седьмая. СИЯНИЕ СЕРЕБРА