Мари Кордоньер

Сила любви

Пролог

Сан-Тропе, август 1538 года

Луч солнца словно заблудился между двумя полуоткрытыми ставнями, а потом, поблескивая, поплыл через мягкий полумрак обширных покоев. Откликаясь на ласку дневного светила, заискрились роскошные цветные ковры, покрывавшие нежно мерцающие, белые как снег квадраты мраморного пола и, как в зеркале, отразились в шелках восточных подушек. Пробудился ото сна блеск тяжелой полированной мебели, замерцал по матовой черной поверхности оленьей головы с рогами, а солнечный луч наконец завершил свое странствие на другом конце комнаты, рассыпавшись, словно цветной фейерверк, всеми цветами радуги.

— О-о! Как красиво, бабуленька!

Ребенок, кажется, так бы и смотрел, не отрываясь, на это мерцающее великолепие, приоткрыв рот, словно завороженный игрой света, явившейся его восхищенному взору. Даже и после того, как пожилая дама открыла тяжелую, украшенную резьбой крышку большой шкатулки, дитя оставалось во власти волшебного видения.

Но и сама благородная дама смотрела не на драгоценности, лежавшие на бархатных подушечках, а на миловидное личико маленькой девочки. Еще не прожив и восьми весен, дитя воплощало прелесть чистейшей невинности в сочетании с неукротимым темпераментом.

Нежное тельце и тонкая шейка казались чересчур хрупкими, чтобы быть достаточной опорой для неуемного, буйного потока серебристо-светлых волос. То и дело из кос, заколок и лент выбивались отдельные пряди. Кажется, они были столь же свободолюбивы и неукротимы, как и их маленькая хозяйка, которая в этот момент взяла в руки одно из тяжелых, многозвенных колье и рассматривала его в свете солнца.

Отшлифованные рубины золотой цепочки мерцали пугающим своей яркостью огнем, и дитя уронило их так внезапно, словно и на самом деле обожглось.

— Какие тяжелые, — произнесла девочка, освобождаясь от наваждения, и теснее прижалась к старой даме.

Встретились взгляды двух пар глаз, сохранившие между собой сходство даже через несколько поколений. Словно кисть художника спустя много лет снова вернулась к прежнему сюжету. Несмотря на то, что яркая зелень глаз старой дамы уже немного поблекла, а взгляд казался слегка усталым, сходство оставалось поразительным.

— Что собирается мадам делать с этими драгоценностями? — допытывалась малышка, не получая ответа. — Мадам ведь никогда себя ими не украшает. Моя мама любит бусы и кольца, сестры тоже любят. А мадам носит только этот браслет…

— Я подарю эти драгоценности моим дочерям и внучкам, — тихо ответила благородная дама и повернула упомянутый девочкой простой золотой браслет вокруг руки. Почему-то казалось, что она хочет этим движением призвать к себе кого-то отсутствующего, кого ей сейчас недостает. — Там, где я скоро окажусь, малышка моя, мне драгоценности уже не понадобятся…

Грусть, прозвучавшая в этих словах, не укрылась от внимания ребенка.

— Я не хочу, чтобы мадам покидала нас, — упрямо проговорила девочка. — Лучше пусть мадам оставит себе драгоценности и нас не покидает. Мне не хочется, чтобы мадам удалилась к тете Фабьенн и другим ушедшим. Папа говорит, что мадам уже слишком стара для странствий по дальним дорогам! Мадам прошлую зиму долго болела!

Старая дама снисходительно улыбнулась.

— Не бойся, я буду слушаться твоего папу лучше, чем ты, маленький мой бесеночек. Ну, а теперь выбери себе что-нибудь из этой шкатулки. Мне хочется, чтобы ты первой сделала свой выбор, не получая ни от кого никаких советов…

Девочка нерешительно стала перебирать драгоценности. Она открыла кожаный мешочек, где лежали длинные белые нити жемчуга, насадила украшенный алмазами обруч на пышную копну своих локонов и, наконец, на самом дне шкатулки нашла завязанную узлом черную бархатную полоску, которую с любопытством развязала.

— Ой, как красиво! Вот это я и возьму себе, бабушка! Можно? Смотри-ка, какой красивый цветок! Это ведь роза?

Благородная дама, мысли которой явно витали далеко от шкатулки, вздрогнула. Увидев вещь, которую держал в своих руках ребенок, она побледнела. С трудом сохраняя присутствие духа, она все же заставила себя ответить, но голос ее звучал хрипло.

— Да, малышка, это роза. То есть изображение герба с розой. Ты и правда хочешь это кольцо?

Грубо отлитый кружок с широкой золотой полоской и тяжелым отшлифованным изумрудом, предназначенный скорее для мужской, чем для девичьей руки, будил воспоминания. Старая дама беспокойным движением разгладила складки своей тяжелой парчовой юбки. Прошла целая жизнь с того момента, когда один король снял этот перстень с правой руки и вложил в руку молодой девушки.

Чего только не произошло с тех пор! Столько, что даже этот символ власти был предан забвению. Его заслонила счастливая, полнокровная жизнь.

— О да, бабушка! Перстень мне очень нравится! Камень с цветком — такого нет ни у кого из моих знакомых! Жаль, что он слишком большой и тяжелый. Придется мне носить его на шее. Пусть висит на цепочке!

Столь практичные замечания девочки по поводу подаренной ей вещи заслонили собой видения прошлого. Но все же в словах озабоченной благородной дамы, которыми она выразила согласие выполнить желание внучки, слышалась какая-то особая проникновенность, какое-то беспокойство. В эту секунду девочка, разумеется, не подозревала, что через много лет в ее жизни настанет такой момент, когда она вспомнит бабушкины слова.

— Боже, надеюсь, что не Провидение распорядилось твоим выбором, малышка! Этот перстень когда-то принадлежал одному очень старому и могущественному человеку. Вообще-то он составляет часть наследства твоего отца…

— Папа не любит перстней с розами, — испугалась девочка. — Или мадам считает, что мне надо его спросить?

Волнение, от которого у девочки дрожал голос, когда она задавала этот вопрос, заставило старую даму улыбнуться. Она погладила кудри малышки, а потом вложила драгоценность в руку внучки и обеими руками сжали ее пальцы вокруг перстня.

— Нет, можешь никого не спрашивать, сердце мое! Оставь перстень себе, и пусть он принесет тебе счастье!

— Спасибо… А что, я теперь тоже могучая, раз владею этим перстнем? — поинтересовалась девочка. — Я бы хотела быть могущественной, тогда бы мне не пришлось всегда поступать так, как велят братья!

— Ах, petite![1] — Растроганная старая дама заключила внучку в объятия. — Кто любит власть, тот не может любить людей.

Это был последний подарок, полученный Флёр де Параду от любимой бабушки. Всего через несколько дней старая дама тихо ушла из жизни. Семья похоронила ее в том же склепе, где уже покоились ее супруг и одна из дочерей.

Это очень грустное событие не было, однако, неожиданным для взрослых членов семьи, поскольку с тех пор, как несколько лет назад умер ее супруг, Изабель де Параду, носившая по второму мужу фамилию Торнабуони, стала совсем другим человеком. Она не перенесла разлуку со спутником жизни и теперь вновь соединилась с ним в другом, лучшем мире.

Но маленькая девочка была в отчаянии от смерти бабушки. Это событие стало концом ее беззаботного детства.

Глава 1

23 сентября 1548 года

— Поверьте, мадемуазель Флёр, если вы не станете, наконец, вести себя спокойно, то обязательно пропустите время выезда: вы ведь все еще бродите в нижнем белье, а герольды уже собираются трубить в фанфары!

Та особа, к которой были обращены эти упреки, покорно постаралась встать так, чтобы служанка могла наконец зашнуровать изготовленный по последнему крику моды упругий корсет, пронизанный стержнями из рыбьих костей, до предписанных узких размеров. Он придавал грациозной фигуре его хозяйки клиновидную форму, которая сокращала объем и без того осиной талии до такого состояния, что перехватывало дыхание.

Флёр де Параду до этого еще никогда не носила подобной удавки. Протестующим движением плеч она проверила плотность этой отвратительной затяжки, устроенной из тончайших шпилек и тугих опор и прижимавшей грудь вплотную к ребрам. Ощущение было такое, будто это сооружение выжимает весь воздух из легких.

— Ты уверена, что корсет должен сидеть так туго? — спросила она чуть сердито. — Как же мне дышать-то в этой штуке?

— Совершенно уверена! — Жанна, проделавшая путь от кормилицы Флёр и ее няньки до горничной, знала подход к молодой хозяйке. — Вы же слышали рассказ портнихи. Все придворные дамы предпочитают ныне строгую испанскую моду, а вы ведь тоже собираетесь войти в их число… Не так ли? Или, может, я не права?

Ответа не требовалось. Конечно, собирается. Флёр послушно позволила натянуть на себя жесткие нижние юбки, уплотненные конским волосом, конусообразные и спускающиеся до самого пола. После этого Жаниа, наконец, накинула на плечи Флёр новенькую, с иголочки мантию из шуршащего темно-фиолетового атласа и застегнула расположенные впереди по всей длине петли миниатюрными золотыми пуговицами.

За этим последовали отделенные от основной одежды узкие рукава. Чтобы на них не было складок, они прикреплялись лентами и булавками к нижней стороне надплечников. Горничная заботливо поправила этот истинный шедевр неизвестной кружевницы, белой пеной разлившийся вокруг рук девушки, и проверила, как сидит состоящее из четырех частей жабо из того же материала, украшавшее закрытое до самого верха платье под самым подбородком. Голова Флёр с высоко взбитыми волосами покоилась на жабо, словно на роскошной подушке, а когда девушка замирала в неподвижности, как в данный момент, она напоминала статуэтку, что и было плодом заслуживающих самой высокой похвалы усилий ее портнихи и горничной.

— Очень хорошо! — оценила эту работу довольная мадам Параду, войдя в низкий покой, чтобы взглянуть на дочь. — Поздравляю, Жанна! Выглядит весьма элегантно, хотя я все никак не привыкну к тому, что и незамужние женщины должны выбирать для облачения темные тона.

Под критическим взглядом мадам Эме де Параду, которая и сама блистала роскошным платьем из итальянской парчи, Флёр повернулась к матери сначала спиной, а затем снова лицом, едва не споткнувшись при этом из-за непривычно тесного корсета. От ее слишком стремительного движения из волос выскочила одна из заколок, от чего высвободился и упал на плечо девушки тяжелый серебристый локон, нарушив искусно выстроенную прическу.

— Ох, ну что за волосы, — вздохнула одновременно с гордостью и отчаянием Жанна, пытаясь восстановить прическу. — Да с таким же успехом можно черпать воду решетом.

— Без решета никак нельзя обойтись, Жанна, — упрекнула ее мадам де Параду и, повернувшись к дочери, строго добавила: — Избегай резких движений, детка!

Это наставление сопровождало Флёр на протяжении всех восемнадцати лет ее жизни. Она уже давно не обращала на него внимания. Как можно избежать резких движений именно сегодня, в этот особенный, полный волнений день, которого она лихорадочно ожидала уже не одну неделю.

— Как жаль, что в этом доме нет даже нормального зеркала! — посетовала она, извиваясь всем телом, чтобы рассмотреть в маленьком ручном зеркальце, которое она держала перед собой, все великолепие необыкновенного нового облачения.

— Будь довольна, что в Лионе у нас есть хоть какая-то крыша над головой, душенька, — сухо заметила ей мать. — Или ты не понимаешь, что осенняя ярмарка в сочетании с королевским приемом привлекла сюда больше народу, чем когда-либо. Спасибо многолетней дружбе твоего отца с местным высокопоставленным распорядителем Телье, что нам не пришлось делить с незнакомыми людьми какой-нибудь сеновал в трактире.

В глазах Флёр блеснула озорная улыбка. В ней было столько же удовольствия, сколько и иронии. Она имела все основания сомневаться в том, что ее мать когда-либо хоть краешком глаза заглядывала в какую-нибудь тривиальную таверну. Она не знала никого, кто бы обращал такое большое внимание на этикет и приличия, как Эме де Параду. Эта дама никогда не опускалась до общения с простым народом.

Выйдя из среды низшего дворянства, она нашла себе для брака блестящую партию, выйдя замуж за наследника владельцев торгового дома Торнабуони, и уже в то время стала появляться при королевском дворе. Горьким разочарованием оказалось для нее то обстоятельство, что муж решительно отказывался от образа жизни придворного и ведения интриг, связанных с борьбой за почет и славу. Руководствуясь в торговых делах наставлениями своего отчима, он принял от него руководство фирмой и отказался от всяких привилегий, полагающихся придворным лицам.

И вот теперь торжества в Лионе дали его жене тот повод, за которым она тщетно гонялась не один год. Уклониться от участия во встрече короля, совершавшего путешествие из Савойи домой, в Париж, сеньор Параду не мог, потому что, как обычно в это время, находился в Лионе в связи с осенней ярмаркой. Теперь разве что сам дьявол помешал бы Эме де Параду найти путь в высший свет хотя бы для дочери. Предстоят приемы, балы, беседы, а значит, и будет достаточно возможностей представить двору хорошенькую девушку в самом лучшем свете.

Флёр знала, какие планы тайно вынашивает ее мать, и в данный момент не имела ничего против того, чтобы оказаться в центре внимания. Ее вдохновляло, уже то обилие новых вечерних нарядов, туфель, накидок, чулок и нижних юбок, которыми наполнялись и без того не пустые сундуки.

Эме де Параду обладала безупречным вкусом и была способна довести до отчаяния своей придирчивостью целую армию портных и портних. А между тем сегодня она была довольна, о чем можно было догадаться уже потому, что Эме лишь слегка поправила одну кружевную складку на воротнике дочери.

— Не вздумай опускать подбородок, — предупредила она девушку, — а то сомнешь кружева на шее.

Флёр повыше подняла голову, чтобы обезопасить душистые кружева, и протянула Жанне ручное зеркальце, оказавшееся бесполезным при попытке общего обзора туалета.

— Не забывай скромно опускать глаза и не делай слишком больших шагов! — продолжала мать свои наставления. — Придворные дамы не имеют обыкновения носиться по помещениям словно необъезженные лошади!

— Ничего удивительного, если их изо дня в день запихивают в эти корсетные решетки, — пробормотала Флёр, не столько отвечая матери, сколько раздумывая вслух.

Тем не менее родительница в знак порицания сморщила лоб. Как можно устроить дражайшей дочке выгодную брачную партию, если та мало прислушивается к ее советам! Всегда было трудно наставлять это дитя на путь истинный.

В сущности Флёр уважала лишь суждения отца, которого нежно любила. Мать же она встречала всегда со снисходительным почтением, все больше раздражавшим Эме. Непослушный ребенок превратился в молодую женщину, которая, кажется, вовсе не сознает собственной чудесной красоты и необычайной грациозности.

Эме де Параду питала все большую уверенность в том, что именно внешность способна помочь ее дочери выгодно выйти замуж и обрести свое место в том кругу, где сосредоточены блеск придворной жизни и власть над людьми. Эме не собиралась разрешать дочери выходить замуж за какого-нибудь наследника банкира или главы торгового дома, о чем подумывал отец Флёр.

— А это правда, что почтенные бюргеры Лиона заготовили к прибытию короля такой спектакль, что он затмит торжество коронации в Реймсе? — осведомилась, не скрывая своего любопытства, Флёр. — Говорят, в Реймсе перед королем открылись створки золотого шара, изображавшего солнце, внутри которого находилась обнаженная девушка, преподнесенная ему в подарок!

— О, святые угодники! Кто же это рассказывает тебе подобные вещи?

Мадам Параду устремила взгляд на Жанну, лицо которой сразу же вспыхнуло от обиды. Та помпа, с которой проходила коронация короля Генриха в прошлом году, уже несколько месяцев составляла тему разговоров на всем пространстве Франции. Флёр сочла себя обязанной защитить горничную.

— Об этом болтают на каждом шагу, мама! А еще говорят, что та монограмма, которая украшала его костюм во время коронации, была вовсе не «К», что означало бы имя королевы Катарины, а «Д», то есть Диана. Да и серп луны тоже ведь знак богини охоты, то есть Дианы.

— Диана де Пуатье — главная дама при дворе, — строго поправила Эме де Параду высказывание дочери. — И нечего молокососам, вроде тебя, распускать язык но ее поводу, да еще и позволять себе непочтительные замечания насчет Его Величества. Получается, будто я новее и не думала о твоем воспитании. Ты, что же, собираешься заниматься столь глупой болтовней при дворе, когда будешь там представлена?

Флёр покраснела, но не от стыда, а лишь потому, что ей стоило немалых усилий удержаться от ответа. Ее мать, как и многие другие французы, тайно презирала сравнительно молодую королеву. Катарина Медичи, которая после долгих ожиданий наконец-то одарила короля детьми, была для большинства французов не более чем нежеланной иностранкой, уроженкой Италии, отодвинутой на задворки блеском официально признанной фаворитки короля. Многие подданные Франции предпочли бы вообще забыть о существовании королевы.

Флёр же, по каким-то необъяснимым причинам, чувствовала симпатию к королеве, хотя и не знала ее лично. Возможно, все дело было в том родстве, которое связывало семью Параду с Медичи благодаря браку покойной Изабель с царившим в торговле того времени Фабио Торнабуони. А кроме того, отец Флёр всегда говорил о молодой королеве с большим уважением. Именно эти обстоятельства вызвали ее резкий ответ матери:

— Значит, по вашему мнению, мне будет полезнее кланяться даме, которая обижает нашу королеву и по существу является всего лишь высокородной шлюхой, доставляющей удовольствия королю?

— Хватит, Флёр!

Возглас сеньора де Параду, в котором сквозила присущая главе семьи сдержанность, упредил возмущенный окрик, готовый сорваться с губ его супруги. И Флёр, и Эме поклонились, выражая почтительность отцу и мужу.

В свои 66 лет Рене де Параду производил большое впечатление на окружающих. В противоположность жене и дочери, он предпочитал простую одежду, но сшитую из благородного материала и очень элегантную. Только одна узкая золотая цепочка с молочного цвета опалом мерцала между темно-синими складками его куртки.

Он был чуть выше среднего роста, держался прямо, почти незаметно опираясь на серебристую трость с набалдашником из слоновой кости. Белые, как лунь, волосы и брови выдавали его возраст, хотя проницательный взгляд светло-голубых глаз нисколько не утратил огня и уверенности прошлых лет.

Теперь этот задумчивый взгляд был обращен на румяные щеки дочери, которая полагала, что возглас отца осуждает не содержание ее высказывания, а лишь ту непочтительность, которую она допустила в разговоре с матерью. У Флёр оставалась только одна возможность исправить положение.

— Простите, мама, — пробормотала она, глядя на Эме. — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы не опозорить вас своим поведением.

Это дипломатически преподнесенное извинение смягчило мадам, а Жанна облегченно вздохнула.

Рене де Параду сдержал ухмылку и решил на этом прекратить все дебаты. Тема о тщеславной королевской фаворитке была поистине слишком деликатной, чтобы обсуждать ее в присутствии невинной дочери и любопытных слуг.

— Пора нам занять отведенные места на трибуне, — напомнил глава семьи своим дамам. — Первые герольды уже возвестили о появлении короля перед городскими воротами. Вы что же, хотите пропустить момент въезда процессии в город?

— Быстренько, Жанна, давай сюда сетку для волос!

Флёр постаралась упрятать неуемную лавину своих локонов под золотистую сетку, в которой каждый узелок был украшен мерцающей матовым светом жемчужиной. Под взглядом отца, свидетельствовавшим о том, что вся эта сцена его позабавила, она заправила в сетку свои локоны и наконец схватила белоснежную, окаймленную кружевом косынку, которая являлась криком моды, как и маленькое, украшенное драгоценными камнями зеркальце, прикрепленное к золотистому поясу платья. В вихре закружившихся вокруг ее ног юбок Флёр присела перед отцом в реверансе и одарила его неотразимой улыбкой из-под опущенных ресниц.

— Я готова, отец!

— Молодец, — кивнул тот и предложил руку супруге, чтобы она могла на нее опереться. — Мне даже в голову не приходит, чем еще можно было бы украсить такую внешность.

Щеки Флёр снова вспыхнули, она очень хорошо поняла не высказанное прямо замечание отца. Да, внешность, может быть, и безупречна, но вот манеры меньше заслуживают такого определения. Однако зачем портить себе настроение в такой день из-за родительских порицаний? Флёр подобрала несгибающиеся юбки и сделала несколько предписываемых модой изящных шагов.

Господин Телье, член магистрата города Лиона, стоявший в окружении своей супруги, зятя и дочери, уже нетерпеливо поджидал семью Параду. Флёр, последней вышедшая на улицу, которая вела к большой площади перед ратушей, поняла причину его волнения. Слугам едва удавалось прокладывать им путь через плотную толпу людей, и, если бы не столь известное в городе лицо, каким был господин Телье, перед которым толпа расступалась, Флёр и ее родители едва ли смогли бы попасть на почетную трибуну.

Когда они устроились на ней, началось бесконечное ожидание. Впрочем, Флёр не скучала. Уже много дней все художники и ремесленники Лиона соревновались в устройстве самых невероятных декораций для предстоящего торжества. Результатом же был целый лес вымпелов, знамен, стенных транспарантов, ковров, обелисков и триумфальных арок, покрывавших и без того великолепные улицы города. Цветы, гирлянды, стяги и полотна соперничали между собой яркими красками и восхитительным убранством.

Девушка не могла насмотреться на эти чудеса. Оглушительный шум множества голосов, калейдоскоп фантастических рисунков и украшений, масса запахов, исходивших от одежды и корзин уличных торговцев, скопом налетели на нее. Никогда еще не приходилось Флёр видеть такой массы людей, столпившихся сразу на одной площади.

Даже погода подчинилась планам богатого торгового города. На безоблачном небе сияло яркое солнце, а легкий бриз нежно колыхал перья, украшавшие береты и шляпки, ленты дамских шляп и знамена на древках.

Флёр, зажатой между Эме де Параду и коренастой мадам Телье, казалось, что и сама она — часть великолепного убранства города, некая искусно выполненная фигура, творение ловких рук мастера, темно-фиолетовая точка среди сияющей золотом парчи и зеленого, как трава, бархата.

Девушка попыталась найти глазами отца, который отделился от семьи, поскольку был удостоен чести входить в состав официального городского комитета, учрежденного специально для того, чтобы приветствовать короля. Лион сознавал, что обязан немалой частью своих городских богатств деятельности торгового дома Торнабуони, хотя сам покойный родоначальник этого дома лишь изредка удостаивал город на Роне своими визитами, предпочитая теплый воздух юга, где он и устроил свою резиденцию.

Оглушительный рев фанфар и далеко разносившийся стук барабанного боя довели всеобщее радостное возбуждение до почти истерического ликования. Король едет! Королевская процессия достигла города, и первые солдаты Его Величества прошествовали маршем в образцовом порядке сквозь нагромождение ковров и цветов.

Флёр невольно затаила дыхание, когда процессия приблизилась к площади. Правую руку, на которой висела красивая накидка, она в волнении прижала к корсету, словно пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце. Картина въезда процессии в город настолько ее заворожила, что даже заглушила весь неистовый шум, стоящий вокруг, и Флёр, словно сидя в каком-то стеклянном колпаке, особенно четко воспринимала все детали.

Высокая фигура короля выделялась среди окружающих его людей, и мадемуазель де Параду решила, что Его Величество очень элегантен, хотя и несколько полноват. Темные глаза на продолговатом лице с длинным, узким носом были прикрыты тяжелыми веками, а полные губы прятались за прядями черной бороды, окаймлявшей нижнюю часть лица. Облачение сияло золотыми и жемчужными украшениями, а на краю надетого наискось берета покачивалось белоснежное перо цапли.

Его Величество был, кажется, явно очарован изумительно красивой девицей, которая, отделившись от группы членов городского муниципалитета, приблизилась к нему, чтобы зачитать текст официального приветствия. На ней было белое платье из волнистого шелка, подпоясанное под грудью, а светлые развевающиеся волосы отливали золотом на ярком солнце. Было видно, что она что-то произносит, но звук ее нежного голоса не достигал того места, где стояла Флёр.

Флёр с удовольствием прослушала бы текст приветствия, но и шум толпы, и басистое рычание огромного дрессированного льва, которого девица вела за собой на черно-белом поводке, исключали всякую возможность уловить хотя бы пару слов. Впрочем, Флёр была достаточно умна, чтобы, и не слыша строк приветствия, понять намек на богиню охоты Диану из арсенала классической мифологии. Да и радостное выражение на лице короля тоже доказывало, что он оценил изящную двусмыслицу приветствия.

Каждому наблюдателю предоставлялось самому решать, мыслится ли царь зверей, ведомый на поводке красивой дамой, как символ королевского могущества, или это всего лишь эмблема города на Роне, названного на рассвете истории Лионом, то есть Львом.

Флёр де Параду не пришлось долго гадать, кто та исключительно элегантная, ослепительно красивая женщина в белом платье с черными кантами, которая сидела верхом на породистой кобыле справа от короля, натянув поводья, и держала себя столь естественно, словно ей и действительно принадлежала корона Франции.

Законная же супруга Генриха II оставалась пока что за стенами Лиона. Быть может, она хотела, чтобы ее на следующий день почтили отдельным великолепным приемом, но не исключено и то, что ей было просто не по душе делить с фавориткой торжество встречи. Что могла она ощущать в эти часы? Что могла думать, когда ее столь беззастенчиво унижали?

— Даже не верится, что наша великая сенешалька [2] уже миновала пятидесятый день своего рождения, — вполголоса произнесла мадам Телье, адресуя эти слова Эме де Параду, между тем как Флёр стояла зажатая между обеими дамами. — Говорят, она заполучила у одного арабского целителя эликсир вечной молодости…

Флёр, напротив, находила мало признаков молодости на красивом, как маска, лице фаворитки. Ее фигура и поведение были безупречны, но мраморно-бледное лицо, темные брови и вишнево-красные губы были, несомненно, обязаны своим совершенством тем таинственным снадобьям, которые продавались аптекарями Лиона за сумасшедшие деньги дамам, ощущавшим, что блеск их молодости уже позади.

Чем дольше и внимательнее Флёр рассматривала Диану де Пуатье, тем больше ее охватывали какое-то непонятное содрогание, инстинктивное предчувствие опасности и явное ощущение того, что лучше не попадаться под руку «божественной» повелительнице. «Господи, что за глупости приходят мне в голову», — подумала она.

Заставив себя прогнать прочь дурацкие мысли, Флёр переключила свое внимание на прочих придворных, окружавших короля и фаворитку.

Но при этом она наткнулась как бы на невидимое препятствие в тот момент, когда ее взгляд скользнул на всадника, который укрощал своего стоявшего около лошади королевской фаворитки горячего вороного коня и при этом продолжал сидеть в седле со спокойной элегантностью, создававшей впечатление, что он действует как бы играючи. Флёр следила за ним с ощущением, близким к внезапному приступу головокружения.

Одетый во все черное, он напоминал сказочного кентавра, а тем, кто смотрел на него с трибуны, казалось, что его тело сливается с поверхностью коня. Лишь тогда, когда солнце бросало блики на его короткую, доходившую только до бедер куртку или когда какое-то движение позволяло различить очертания его фигуры, было видно, что это человек высокого роста и атлетического сложения.

Ни кружева, ни мех, ни тесьма не украшали его куртку и простой плащ. И все же он производил впечатление элегантности и благородства. Флёр даже пришло в голову, что этой нарочитой простотой он как бы выражает насмешливое отношение к тем франтам, которые своими кричаще-пестрыми куртками выставляют напоказ свою особую, отличающую придворного любовь к многоцветным нарядам.

К тому же этот человек не носил никакого головного убора, поэтому его коротко остриженные, темные, как ночь, волосы блестели на солнце. Но больше всего приковывала внимание девушки едва уловимая мимика жестких черт его лица. Из-под чуть выгнутых черных бровей его глаза явно насмешливо оглядывали толпу, а большой рот с полными, чувственными губами составлял яркий контраст с типично мужской угловатой формой головы. Нельзя было назвать его красивым в общепринятом значении этого слова, но вся его внешность обладала какой-то удивительной магической силой, а сам молодой человек был настолько привлекателен, что это вызывало чувство тревоги.

В какой-то кратчайший миг, заполненный всего одним ударом сердца, Флёр подумалось, что он ответит на ее проникновенный взгляд, а его дьявольские глаза заглянут в самую глубину ее души и позовут к себе. Может, это сон? Конечно, ведь вся она пребывает в каком-то крайне странном состоянии: кончики пальцев пронизывает такой холод, что они просто леденеют, а в то же время на лбу выступает лихорадочная краснота.

Сама не понимая, что с ней, Флёр сделала какое-то механическое движение и, поддаваясь таинственным импульсам, поднялась с места. Словно загипнотизированная, она пришла в себя лишь после того, как энергичная рука усадила ее обратно на скамью, а знакомый голос тихо прошипел слова порицания:

— Тебя, кажется, покинули все добрые духи, детка?! Куда это тебя тянет? — проронила мать негодующим тоном. Но потом увидела странное, растерянное выражение глаз дочери. — Что с тобой, Флёр? Тебе дурно? Ну, отвечай же!

— Я… Я не знаю. — Флёр в растерянности коснулась своего взмокшего лба кончиками пальцев, между тем как внизу, на площади, кавалькада придворных, сопровождавшая короля, вновь пришла в движение.

— Слишком тесно она зашнурована в этот корсет, — констатировала мадам Телье с беспощадной откровенностью и пощупала холодные как лед руки Флёр. — Как будто вам, молоденьким, не хватает красоты и без этой дряни! Надо бы вам, Эме, сказать пару слов горничной этой юной дамы! Что за омерзительная тупость моды — эти испанские корсеты!

— Ой, Боже правый! Прошу тебя, детка, соберись с силами. Нельзя же допустить, чтобы ты именно сейчас упала в обморок! — Эме де Параду, кажется, была близка к панике.

— Возьмите мой флакончик с нюхательной солью…

Весь этот разговор скользил мимо сознания Флёр. Ее ищущий взгляд был обращен на головы людей, двигавшихся внизу. Контуры всадников исчезли из поля зрения, а в нос ударил острый запах камфары и лечебных трав. Флёр чихнула, а мадам Телье удовлетворенно кивнула головой.

— Вот видите! Так-то лучше. Я никогда не выхожу из дому без этого флакончика.

Флёр отодвинула от себя пронизавшее все ее существо домашнее средство, но слезы на глазах не имели ничего общего с действием едких испарений лечебных снадобий. Боль внезапной утраты подействовала на нее, как гром среди ясного неба. Она пошатнулась и едва не соскользнула со скамьи, чему помешала лишь тучная фигура пригласившей их сюда дамы.

Растревоженная и как-то необычно смущенная, Флёр рассеянно досмотрела оставшиеся церемонии встречи, пропуская их мимо сознания, так как позднее не могла припомнить никаких деталей.

Глава 2

— Ты говоришь, что мы должны явиться на приватную аудиенцию к Ее Величеству королеве? Да что же это такое? Готова биться об заклад, это означает, что мы пропустим официальный придворный бал. Я этого допускать не собираюсь! И уже на сей раз не отступлю ни на шаг от своего решения. Я настаиваю на том, чтобы Флёр была официально представлена при дворе. И не позволю вам, сударь, отнять у нее уникальную возможность найти себе выгодную партию!

Флёр не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь разговаривала со своим мужем в столь агрессивном тоне. С того момента, как вчера вечером, после триумфальной встречи Его Величества, в доме Телье доложили о приходе курьера, который передал послание королевы сеньору де Параду, споры не затихали.

За закрытыми дверями, в отсутствие дочери, было еще немало говорено на эту тему между супругами, но суть была Флёр известна. Она проникла в нее, хотя ей пришлось приложить много усилий к тому, чтобы изгнать из своих мыслей лицо того незнакомца.

Отец был лоялен по отношению к правящей династии, но питал отвращение к той недостойной игре, которую вели влюбленный король и его жадная до власти фаворитка за счет Катарины Медичи. Не потому ли избегал Рене появляться при дворе, что обстоятельства могли вынудить его в любой момент высказаться со всей решительностью в присутствии придворных? Впрочем, определенно утверждать, что это так, Флёр не могла.

И что это за аудиенция, на которую пригласила их королева? Почему их провожали к ней, соблюдая полную таинственность, через заднюю дверь роскошного бюргерского дома, того самого, в котором поселили королевскую семью после приема в городском магистрате?

Как бы то ни было, их уже ждали, ибо в тех покоях, в которые они теперь вошли, им поклонился миниатюрный гном в униформе, отделанной золотой каймой. Позднее Флёр довелось узнать, что Катарина Медичи питает страсть к карликам и экзотическим животным; но в тот момент она смотрела на диковинное миниатюрное существо с таким интересом, что готова была обвинить саму себя в неуемном любопытстве.

— Вас и ваших близких уже ожидают, сударь! — произнес маленький человек по-итальянски, очевидно не сомневаясь в том, что приглашенные этим языком владеют.

Что касается Флёр и ее отца, то так оно и было. Однако девушка заметила, что губы матери недовольно сжались… Итальянские связи семьи никогда не нравились Эме, и она не испытывала желания изучать язык, которым иногда пользовались ее свекровь, муж, а также и могучий старик, считавшийся ее свекром и главой семьи.

Грозная внешность этого старика, которого звали Фабио Торнабуони, вызывала у окружающих робость. Темноволосый и крупный, он славился своим умом, тонким юмором. Эме его боялась, хотя он всегда вел себя по отношению к ней приветливо. Она помнила то чувство облегчения, которое испытала, осознав, что ее муж гораздо мягче и любезнее, чем его отчим.

Эме де Параду не могла предполагать, что Катарина Медичи будет искать в образе Рене де Параду черты сходства с Фабио Торнабуони, с которым Катарина еще молодой девушкой познакомилась во Флоренции. Теперь же королева поняла, что бьющая ключом энергия, тяга к приключениям и обладание тонким юмором, характерные для Фабио, унаследованы в наибольшей мере очаровательно красивой девушкой, которой лишь с трудом удается сдерживать свое неуемное любопытство к происходящему. Отец же ее казался слишком спокойным и уравновешенным, чтобы можно было найти в нем черты сходства с почти уже забытым образом Фабио.

Королева очень приветливо сказала Рене:

— Добро пожаловать, сеньор! — и милостиво протянула ему руку для поцелуя. — Мне доставляет особую радость, — продолжала она, — принимать человека, который столь тесно связан с домом моего отца. Имя Торнабуони в моем понятии является воплощением чести. И как же любезна ваша супруга и очаровательна ваша дочь!

Королева сказала это по-французски, но Флёр услышала в ее речи явный итальянский акцент, а также сердечные нотки, придававшие этому приветствию искренность и дружеский оттенок. Из-под полуопущенных ресниц девушка пыталась получше рассмотреть внешность флорентийки, но при этом в ее сознание невольно вклинивалась фигура Дианы де Пуатье.

Маленькая, приземистая, темноволосая, с желтоватым цветом лица и довольно толстыми губами, Катарина была полной противоположностью помпезной, мраморно-красивой Диане. Не спасало положения и изысканное, украшенное драгоценностями облачение королевы из флорентийского бархата. К несчастью, супруга короля действительно выглядела как дочь обычного лавочника. Только очень внимательному взгляду открывались проницательные темные глаза, в которых светился недюжинный ум. А тихий смех королевы действовал на собеседника чарующе, и Флёр не могла, да и не хотела уклоняться от его магического действия. Быть может, эта женщина и не отвечала представлениям ее августейшего супруга об идеале красоты, но уж шармом и притягательной силой она обладала определенно.

Увлеченная этими очень личными мыслями о королеве, Флёр пропустила детали разговора ее отца и Катарины, и лишь возглас последней, выражавший крайнее удивление, вернул девушку к действительности.

— Правильно ли я вас поняла? Вам не нужна моя протекция при дворе? Вы довольствуетесь тем, что служите мне тайно? Как прикажете это понимать?

— Я слишком стар, Ваше Величество, чтобы находить удовольствие в придворной жизни, и жена моя тоже придерживается такого же мнения, — попытался оправдаться Рене де Параду. Но королева прекрасно видела, что его дочь старается не выдать своего разочарования, да и жена лишь с трудом сдерживается. Какие бы причины ни побуждали его к отказу, ясно, что обе дамы его мнения не разделяют.

— У меня есть все основания исполнить ваше желание, друг мой, — мягко произнесла королева. — Но позвольте мне хотя бы ввести вашу дочь в круг моих фрейлин. Она будет украшением двора и, несомненно, моей верной спутницей. Не следует вам прятать в укромных уголках такое сокровище молодости и красоты…

Но Рене де Параду упорствовал в своем нежелании потакать стремлениям жены и дочери, прекрасно зная, в чем они заключаются. У него были свои основания возражать королеве.

— Вы делаете нам слишком много чести, Ваше Величество. Флёр еще слишком молода, и…

— Слишком молода? Боже правый! Что вы говорите, сеньор? — Довольствоваться подобными аргументами королева не собиралась. — Мне было четырнадцать, когда мы с мужем обвенчались. Сейчас самое время выпустить этого маленького, красивого мотылька из деревенского садика! У меня создалось впечатление, что сам-то мотылек только и мечтает о том, чтобы помахать своими крылышками под блеском двора. Или я ошибаюсь в определении ваших желаний, мадемуазель де Параду?

Было заметно, что Флёр разрывается между желанием согласиться с королевой и нежной любовью к родителю. Конечно же, она ни о чем не мечтала так страстно, как о том самом положении, которое предлагает ей занять королева, но не хотелось обижать отца, честно признаваясь в этом стремлении.

Рене де Параду понял это и тихонько вздохнул. Он сделал все возможное, чтобы оградить Флёр от превратностей жизни при дворе, но не в его силах было возражать королеве. Он положил конец мучительной ситуации, хотя и опасался, что тем самым толкает свою малышку Флёр на очень рискованную авантюру.

— Моя дочь с радостью поступит к вам в услужение, Ваше Величество!

Последовавший за этими словами обмен взглядами между Рене де Параду и королевой имел, очевидно, какое-то определенное значение, но разгадать его Флёр не смогла. Она лишь услышала успокаивающий ответ правительницы:

— С вашей дочерью не случится ничего плохого, сеньор! Я ручаюсь за ее благополучие. Доверьте ее мне и не беспокойтесь ни о чем.

Флёр видела, как отец склонился над правой рукой Катарины. Затем ее вместе с матерью проводили из покоев королевы, предложив приступить к переселению на новое место сейчас же, а Рене де Параду и Катарина Медичи остались вдвоем, чтобы еще побеседовать с глазу на глаз.

В обычных условиях Флёр определенно сгорала бы от любопытства, желая разузнать о содержании этого разговора, но при сложившихся обстоятельствах она забыла обо всем на свете. Даже в своих самых смелых мечтах она не рассчитывала на такой исход аудиенции. Можно было надеяться получить приглашение на торжественный бал или какой-то рыцарский турнир, но она никак не ожидала, что станет фрейлиной королевы. Такая честь оказывалась лишь благородным дамам из самых знатных семейств. Флёр, конечно, знала, что род Параду получил дворянский титул благодаря участию его представителей в крестовых походах, но в число первых семей Франции этот род все же не входил!

А впрочем, к чему ломать себе голову над теми соображениями, которыми руководствовалась королева? Она свое слово сказала, а это равносильно приказу! С завтрашнего дня Флёр де Параду войдет в число тех женщин, которым завидуют, которые живут в самом центре власти, влияния на окружающий мир и моды. И если ее молитвы, обращенные к Святой Деве Марии, будут услышаны, то она вновь увидит того незнакомого дворянина, который однажды явился ее взору среди других королевских придворных.

Мог ли только этим обстоятельством объясняться бешеный стук ее сердца?

— И не забудьте, что даже самая последняя придворная дама из числа приближенных Ее Величества постоянно находится под наблюдением всего двора. Ваша небрежность в одежде, поведении или речи немедленно отразится на королеве. А она может быть и весьма немилостивой, если вызвать ее гнев!

Мадам де Гонди, супруга королевского банкира Гонди и ближайшее доверенное лицо королевы Катарины, сочла своим долгом дать понять молодой придворной даме, что при всем почтении к королеве она, Гонди, не испытывает большого удовольствия от того, что приходится принимать под свою опеку неопытную девчонку. Мадам де Гонди интуитивно предчувствовала, что сильные восторги Флёр от ее нового положения в сочетании с полной наивностью просто неизбежно создадут какие-нибудь проблемы.

Конечно, Флёр де Параду обучена математике, географии и истории, прошла курс греческого и латыни, подкована в поэзии и живописи, а также в астрономии и физике. Но светская жизнь бездельников при дворе была для нее книгой за семью печатями.

Мадам де Гонди постаралась ввести Флёр в домашний быт королевы, заботы о котором, как казалось на первый взгляд, были поручены в основном итальянцам. Создалась как бы своеобразная маленькая Флоренция внутри французского королевского двора, которая сначала показалась Флёр очень трогательной, но потом разочаровала ее. Значило ли это, что ей вообще не придется соприкасаться с придворными короля? Что королева ведет жизнь, оторванную от двора? Раньше Флёр представляла себе все это иначе!

— Ой, да вы же заговорите этого ангела до смерти, любезная моя! Разрешите мне освободить вас от этой повинности, красавица! Меня зовут Пьеро Строцци, и я ваш покорнейший слуга! — представился девушке человек, произнесший эти слова.

Флёр присела в почтительном книксене, ибо названное имя принадлежало одному из двоюродных братьев королевы, который был родом из Флоренции. Козимо Медичи, великий герцог Флоренции, получивший этот титул от императора Карла[3], отнял у Пьеро Строцци его состояние и банкирский дом, а тот, обиженный, теперь рассчитывал отомстить захватчику с помощью французского короля.

Сделав грациозный реверанс, Флёр увидела перед собой удивительно маленького человечка, едва ли большего роста, чем один из карликов Катарины. Высокие до абсурда каблуки, по-флибустьерски изогнутая шляпа с дорогим украшением из перьев и туго накрахмаленные панталоны дополняли портрет существа, место которому было скорее уж на ярмарке, чем при королевском дворе.

Но как ни быстро уловила Флёр странности облачения Пьеро, она тут же отметила дерзость сверкающего взгляда и ум, светящийся в темных насмешливых глазах. Пусть этот человек напоминает Арлекина, но было бы явной ошибкой судить о нем только по внешности.

— Сеньор изволит заблуждаться, — ответила она поэтому на чистом флорентийском диалекте, ничем не уступавшем языку королевы. — Я благодарна сеньоре де Гонди, что она приняла на себя заботу растолковать мне мои новые обязанности. Поскольку она еще не закончила своих разъяснений, с моей стороны было бы крайне невежливо просто сбежать от нее в вашем сопровождении. Я уверена, что сеньор проявит понимание ситуации.

Отказ Флёр обескуражил обоих ее собеседников. Мадам де Гонди обнаружила вдруг, что в этой красивой головке больше ума, чем она предполагала, а Пьеро Строцци констатировал, что улыбка новой придворной дамы способна смягчить даже гранит. Оба тут же решили независимо друг от друга проявлять к Флёр больше внимания.

— Тогда разрешите мне хотя бы сегодня вечером составить вам компанию в танце! — настаивал Пьеро, продолжая начатый флирт.

— Для меня будет большим удовольствием, если Ее Величество даст мне разрешение принять участие в хороводе.

Благородный рыцарь, присев в глубоком поклоне и подметая пол перьями своей шляпы, удалился, а мадам де Гонди удовлетворенно заметила:

— Это вам хорошо удалось. Кажется, у вас нет недостатка ни в шарме, ни в уме. Чтобы существовать при дворе, вам понадобится много и того и другого.

Флёр очень хотелось состроить гримасу, но она сдержалась. Кем считает ее эта женщина? Деревенщиной, не умеющей ни читать, ни писать? Но ведь Флёр получила образование и воспитание под внимательным наблюдением своей удивительной бабушки, занимаясь со многими знаменитыми профессорами. Воспитана она и матерью, придающей очень большое значение этикету и безупречным формам поведения.

Впервые это ее обрадовало, между тем как долгие годы Флёр только и делала, что стонала от большого количества занятий.

— Про бал при дворе я ничего не знала, — пробормотала она с подчеркнутой скромностью, надеясь, что старшая дама не обратит внимания на оттенок волнения в ее словах, заглушить который ей полностью не удалось.

— Город Лион приглашает Их Величеств на бал, — уронила мадам де Гонди как бы мимоходом, относя эмоции девушки на счет ее неопытности. — Я все же надеюсь, что в ваше личное имущество входит и соответствующий гардероб для таких случаев! Если нет, то придется мне попросить одну из наших дам выручить вас.

— Мой отец владеет монополией на восточные шелковые ткани и венецианскую парчу, — с высокомерием ответила Флёр. Сдержаться на этот раз ей не удалось.

Мадам де Гонди сразу же неодобрительно сморщила лоб, а вслух поучительно сказала:

— Для вашего отца это, видимо, прекрасно, мадемуазель, но при дворе было бы разумнее не упоминать, что своим преуспеванием вы обязаны изначально торговой империи рода Торнабуони!

Флёр мысленно обругала себя, поняв, что допустила глупость. «Наверное, — подумала она тут же, — из всех глупостей, которые мне еще предстоит совершить, эта будет самая большая, этакий faux pas[4], который может отразиться и на королеве. Скажут: вот, пожалуйста, дочь лавочника окружает себя другими представительницами того же сословия. Это же просто находка для злобных сплетников из круга Дианы де Пуатье. Наверное, отец при прощании потому и предупреждал меня столь настойчиво, чтобы ни слова не проронила о семье».

Вынужденная выбирать между собственной гордостью и желанием уладить возникшую ситуацию, Флёр ограничилась покорным кивком головы.

— А теперь следуйте за мной! Королева приказала перетряхнуть бельевые корзины! У нее создалось впечатление, что дорожная пыль проникла во все льняные вещи.

Флёр поспешила за мадам Гонди. Придворная дама! Да… Флёр явно заблуждалась относительно своего положения при дворе. Ах, Боже правый, ведь дома льняными вещами занималась Жанна со слугами. А то, что забота о белье королевы является высокой честью, было для Флёр новостью. Но все же на горизонте появился и луч света — бал!

Глава 3

— Что это за девушка?

Нужно было очень хорошо знать Диану де Пуатье (она же мадам де Брезе, вдова гофмейстера королевского двора и блестящая фаворитка Его Величества), чтобы уловить оттенок раздражения в этом походя брошенном вопросе.

Задан же он был человеку, обладающему более чем богатым опытом общения с женским полом. Последнее обстоятельство, а также тот факт, что за его плечами было уже два брака, позволяли Иву де Сен-Тессе, графу Шартьеру, дать точный ответ на вопрос Дианы. Первая его супруга всего через 15 месяцев после свадьбы умерла от последствий преждевременных родов, и восемнадцатилетний дворянин, следуя желанию семьи, через некоторое время вступил во второй брак.

Эпидемия оспы унесла вторую его жену. Жертвами этой болезни стали также родители Ива и его младший брат, так что в конечном итоге никто уже не был заинтересован в том, чтобы склонить его к еще одной женитьбе. В возрасте двадцати одного года, освободившись наконец от всяких семейных уз и будучи наследником немалого состояния, граф де Шартьер только и думал о том, как бы получше использовать неожиданно обретенную свободу и насладиться ею в полной мере.

При дворе короля Франциска I[5] возможностей для этого было более чем достаточно, хотя красавица Диана де Пуатье, избранная молодым человеком объектом почитания, оставалась тогда столь же добродетельной, сколь и претенциозной.

После смерти своего супруга она сосредоточила всю энергию на том, чтобы возвести на его могиле в кафедральном соборе Руана помпезный памятник, и казалось бесспорным, что она собирается посвятить всю оставшуюся жизнь памяти покойного.

Минуло несколько отмеченных легкомыслием молодости лет, прежде чем жизнерадостный граф промотал свое состояние. За это время он прошел сквозь огонь, воду и медные трубы и сделал заключение, что мадам де Брезе охотится за иной дичью, более крупной, ценной, чем граф Шартьер.

Правда, она была очень довольна его ухаживаниями и охотно видела его у своих ног, однако на прицеле у нее был герцог Орлеанский, которого судьба в конечном итоге подняла на королевский трон под именем Генриха II Французского. Потребовалась фигура никак не меньшая, чем король, чтобы поколебать добродетель черно-белой дамы, которая со дня смерти месье де Брезе никаких иных цветов не носила.

Ив де Сен-Тессе лечил нанесенную ему рану цинизмом. К тому же ему не приходилось тратить много сил, чтобы найти сердца, более отзывчивые к его мужскому шарму, чем то, которое билось в груди честолюбивой великой сенешальки. И если он, несмотря ни на что, остался поклонником этой дамы и пользовался репутацией одного из самых верных ее приверженцев, то вовсе не потому, что Диана при всем ее тщеславии и других пороках имела обыкновение проявлять заботу о старых друзьях, хотя при дворе ходили за его спиной именно такие слухи.

Наиболее характерной чертой этого дворянина была — наряду с саркастичностью — гордость. Именно она заставляла его делать вид, что он с самого начала искал лишь дружбы, а не любви этой столь склонной к интригам властолюбивой красавицы. Граф обладал хладнокровием и охотничьим инстинктом хищного зверя, подсказывавшим ему, что если ожидать достаточно долго, то еще можно стать свидетелем крушения могущества этой дамы. И он проявлял терпение.

Теперь, услышав ее вопрос, он с любопытством всматривался в толпу придворных, ища ту личность, которая столь неожиданно привела в беспокойство мадам де Брезе. Поскольку он стоял наискосок от нее, на возвышении, где располагались украшенные золотом кресла для почетных гостей, ему был хорошо виден бальный зал, торжественно украшенный богатыми декорациями.

Когда его взгляд остановился на группе дам из свиты королевы, ему сразу стало ясно, кого имеет в виду Диана. Хотя эта девушка стояла в стайке празднично одетых женщин, не выделяясь ни ростом, ни какими-либо особыми движениями, сомнений быть не могло!

Дама в фиолетовом платье! Девушка, которая однажды уже привлекла его внимание. Какая-то таинственная магическая сила заставляла его глаза поворачиваться к ней, как только они оказывались недалеко друг от друга. Было в этом какое-то откровение, словно он уже много лет только и ожидал, что некто, подобный ей, наконец войдет в его жизнь.

Диана, облаченная в украшенный великолепной вышивкой зеленый шелк, с сияющими жемчугами в волосах, схваченных тонкой сеткой, была подобна лесной нимфе, случайно оказавшейся среди простых смертных, этакой чистой драгоценностью, светящейся изнутри и благодаря этому притягивающей к себе все взоры. Что же касается графа Шартьера, то редко приказ его покровительницы в такой мере совпадал с его собственными желаниями.

— Разузнайте, кто это такая! — прошипела Диана де Пуатье. — Наша итальянка подбирает себе свиту, руководствуясь одной только злобой против всего света, вечно стремясь упрятать собственную мерзкую уродливость под изящной личиной своего почетного караула!

Редко случалось, что в мягкую речь королевской фаворитки вклинивался звон металла. Как правило, она по дипломатическим соображениям не выпячивала свою ненависть к королеве, которую называла в узком кругу «дочерью флорентийского аптекаришки». Ведь, в конце-то концов, именно ее, Диану, Генрих удостоил коронных драгоценностей, ее он одарил замками и произведениями искусства. Каждый нищий в королевстве знал, что действительная власть находится в ее столь же ловких, сколь и хищных белых ручках.

Граф Шартьер выразил свою готовность к исполнению приказа почтительным поклоном и стал с ловкостью опытного придворного пробираться через празднично разодетую толпу. Ситуация была благоприятной, так как король именно в этот момент приблизился к своей красивой подруге, чтобы пригласить ее в круг танцующих. Далеко уже зашедшая беременность Катарины Медичи исключала ее участие в танцах, но никто не мог бы с уверенностью ответить на вопрос, заняла бы она при других обстоятельствах место мадам де Брезе.

— Не поведаете ли, какие мысли бродят в вашей головке? — осведомилась в этот момент королева, обращаясь к самой молодой даме своей свиты.

Флёр вздрогнула, едва удержавшись от ответа, что всем своим существом возмущена поведением короля и страдает от обиды за свою госпожу. Как это королеве удается переносить унижение, ничем не выдавая своих чувств? Флёр поражалась и восхищалась тем, с каким самообладанием и хладнокровием королева держится, не выказывая ни малейшей слабости. Неужели нет никого за пределами ее собственной свиты, чтобы защитить правительницу?

Все эти пышно разодетые дворяне и их сверкающие золотом спутницы, кажется, вращались только вокруг одной планеты, известной как королевская фаворитка. На королеву же никто не обращал внимания. Впрочем, нет! Флёр ошибалась. Один из дворян как раз и смотрел на королеву, и не успела девушка еще осознать, кто это такой, как ее сердце бешено забилось.

В предшествующие дни она и надеялась на такую встречу, моля о ней Провидение, и дрожала, предвкушая ее. И все-таки сейчас какой-то шок волной прокатился по всему ее телу. Опять он в черном! Чулки, короткие панталоны, куртка, плащ — все из блестящего, отливающего синевой материала цвета воронова крыла. И вдруг оказалось, что Флёр совсем легко ответить на вопрос королевы.

— Хотелось бы знать имя вон того, одетого в темное дворянина, — произнесла она, чуточку задыхаясь от волнения. — Мне он кажется не таким, как все прочие господа!

— Так оно и есть, — согласилась Катарина Медичи, и в голосе ее послышалось раздражение. — Зовут его Ив де Сен-Тессе, граф Шартьер. У него есть определенные недостатки, но никак нельзя упрекнуть его в том, что он поступает так, как это свойственно многим людям. Берегитесь этого господина, дитя мое! Он горд, властолюбив и с очень трудным характером. Его земельные владения на границе с Савойей в ходе недавних войн были опустошены, так что доходов у него практически никаких нет. Как и многие другие, он ожидает новых военных конфликтов, чтобы поправить свое положение…

Флёр казалось, что это говорит ее мать. Та тоже имела привычку судить о каждом молодом человеке их окружения по его доходам. Девушка привыкла пропускать такого рода разговоры мимо ушей, а потому и сейчас проигнорировала предупреждение королевы относительно не очень-то приятных свойств характера Ива де Сен-Тессе.

— А смотрится он просто чарующе, — заметила она с искренней наивностью, и королева подавила улыбку.

— Он столь же очарователен, как стальной блеск лезвия шпаги, и столь же опасен, как яд гадюки, — заверила она Флёр. — Это и есть настоящее воплощение тех опасностей при моем дворе, о которых вас предупреждал отец, дитя мое. Впрочем, кто я такая, чтобы давать вам советы в делах сердечных! Если бы я сама все знала о тайнах любви, я бы хоть себя защитила от той боли, с которой связано это чувство…

В порыве внезапного сочувствия Флёр дерзнула положить свою ладонь на руку королевы. Она и сама испугалась собственной смелости, но в следующий миг, когда взгляд маленьких черных глаз обратился на девушку, Флёр поняла, что поступила правильно. Катарина Медичи приняла ее утешение, ее дружеский жест с благодарной улыбкой.

Но улыбка исчезла, когда граф де Сен-Тессе отвесил поклон обеим дамам. Флёр почувствовала, что пальцы королевы, касавшиеся ее ладони, похолодели. Впрочем, в любезных словах Катарины нельзя было заметить и намека на то, что она поведала об этом дворянине минутой раньше.

— Мы очень рады вас видеть, дорогой граф! — милостиво ответила она на его почтительное приветствие. — Возможно ли, что вы еще не знакомы с нашей только что причисленной к свите фрейлиной? Флёр де Параду на днях вошла в наше общество и будет теперь состоять в моей свите. Доверяю ее вам, можете пригласить ее на танец, ибо, кажется, танцует она с удовольствием! Желаю вам приятных развлечений, дитя мое!

Королева взяла руку Флёр и вложила ее в раскрытую ладонь сеньора. Смущенная девушка едва смела поднять глаза и нашла спасение в грациозном реверансе, что и было самым подходящим ответом на поклон графа. Нежный румянец, вспыхнувший от возбуждения на ее щеках, лишь усиливал прелесть невинности, уже и раньше его пленявшей. Голос его звучал глухо, когда он повел ее в круг танцующих.

— Лион богат сокровищами, но позвольте мне заметить, что ни одно из них не может состязаться с блеском ваших глаз!

— Вы мне льстите, сеньор! — робко прошептала Флёр.

Она ощущала теплоту его прикосновений и обволакивающую силу закутанного в бархат мужского тела, и это ощущение было столь же незнакомым, сколь волнующим.

— Эти ваши слова я объясняю лишь тем, что вы меня не знаете, прекрасная дама! Вряд ли кто-нибудь мог бы отнести меня к придворным льстецам. Я имею обыкновение говорить то, что думаю, как и делать то, что считаю нужным!

Встревоженная Флёр взглянула на него и в один миг, длившийся не больше, чем удар сердца, освободилась от скованности.

— Ваши комплименты, сеньор, звучат как угрозы.

— О, как же я неловок! — Наигранное отчаяние слилось с улыбкой, заставившей Флёр окончательно забыть обо всем на свете. А он продолжал: — Но в какой-то мере здесь есть и ваша вина, прелестнейшая мадемуазель. С тех пор, как я увидел вас на приеме отцов города Лиона, я только и мечтаю о знакомстве с вами. За какими же каменными стенами вы прятались от мира, словно заколдованная принцесса? Я горю желанием узнать о вас все-все!

Для Флёр стерлись границы между реальностью и фантастикой. Море свечей, звуки музыки и строго размеренные шаги танца дополняли впечатление какой-то сказочности происходящего. Но все же в самый последний момент она вспомнила, что о ее происхождении лучше хранить молчание.

— Вы делаете мне слишком много чести, граф Шартьер, — трепетно ответила она. — Я не более чем самая последняя прислужница Ее Величества. Обо мне мало что можно рассказать, да и вам было бы скучно это слушать.

Танец в очередной раз разделил их, что придало особую проникновенность его ответу, произнесенному через несколько минут:

— Каждый ваш вздох чрезвычайно важен для меня. Я завидую земле, по которой вы ступаете, и кубку, который прикасается к вашим губам! Мысль, что вы, быть может, обещаны кому-то другому, лишает меня покоя.

Ни одно из наставлений, полученных Флёр, не могло ей подсказать, как нужно реагировать на страстный флирт столь опытного человека, каким был Ив де Сен-Тессе. В смущении она старалась точно исполнять движения сложного рисунка «танца павлинов», на который пригласил её граф. Потом бросила на него осторожный и в то же время пристальный взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Говорить мне подобные вещи, сеньор, выходит за рамки этикета, — чопорно ответила Флёр и сразу же сама рассердилась на себя за эти слова, поняв, сколь неуместно они прозвучали. Теперь он подумает, что она глупа, необразованна, простовата и слишком легко впадает в смущение.

К счастью, танец в этот момент закончился, и ей удалось спасти положение заключительным величественным поклоном, причем внезапная слабость в коленях в немалой мере способствовала тому, что этот поклон получился более глубоким.

— Простите меня, красивейшая из дам, я не хотел вас обидеть. Просто так уж получилось, что вы меня околдовали еще тогда, при въезде королевской процессии в ваш изумительный город. Теперь я уже себе не принадлежу. Я мечтаю утонуть в прохладной зелени ваших глаз и хотя бы один-единственный раз поцеловать вашу руку!

Какие-то ноты в его голосе лишали ее самообладания. Флёр знала, что все его слова направлены лишь на то, чтобы обольстить ее; знала, что верить ему не следует. И все же сердце стучало так сильно, что она опасалась, как бы он, этого не услышал даже сквозь тяжелую, украшенную вышивкой материю платья и через облегающий ее грудь корсаж. Она позволила ему взять ее руку, мягко разогнуть пальцы и прижать жадные губы к ладони.

Его нежность вызвала у нее чуть заметный вздох, а все тело пронзила дрожь. Наверное, прикосновение раскаленного инструмента пыток не могло бы обжечь кожу сильнее, а ее и без того слабое сопротивление вышло из-под всякого контроля. Флёр покачнулась и ощутила на талии приятную опору сильной руки.

— Отпустите же меня, — пробормотала она, задыхаясь, — умоляю вас…

— Вы очень разволновались, — констатировал Шартьер, как бы вовсе не слыша ее слов и ведя ее через зал с величайшей уверенностью. — Да это и неудивительно в таком море свечей и людей. Я был настоящим мужланом, утомляя вас, простите великодушно! Что вам сейчас необходимо, так это глоток прохладительного напитка! Разрешите мне сопровождать вас в банкетный зал короля…

Торжественная трапеза, для которой целая армия слуг приготовила огромное количество блюд, состоялась в большом зале ратуши, и господа из королевской свиты уже заняли свои места на центральной стороне стола П-образной формы. Катарина и Диана де Пуатье сидели по обе стороны от короля, который болтал главным образом с дамой в зеленом, между тем как его законная супруга вела себя безупречно, как бы не замечая обиды и улыбаясь.

Для расположения гостей за столом не существовало никаких правил, кроме заранее установленных мест для королевской семьи и ее фаворитов. Поэтому граф постарался усадить Флёр подальше от глаз мадам де Гонди, а также короля и королевы. Он не хотел рисковать, боясь, что Катарина Медичи отзовет Флёр и лишит графа ее общества. К этому добавлялось и сознание того, что мадам де Брезе воспримет этот флирт крайне враждебно.

Не вводя Флёр в новое смущение очередными слащавыми любезностями, он теперь поставил себе целью развлекать ее и заботиться о хорошем расположении ее духа. Она постепенно освобождалась от напряжения еще и потому, что граф постоянно не только накладывал на ее тарелку самые лакомые блюда, но и подливал вина в ее бокал после того, как она утолила первую жажду.

Флёр улыбалась его шуткам, оценивала по достоинству иронию, мелькавшую в его рассказах о придворной жизни, и в свою очередь блистала очарованием и умом, которого он не подозревал в ней до этого при ее яркой красоте, что, однако, лишь усиливало ее привлекательность.

— Должно быть, у вашей колыбели стояла добрая фея, — произнес Ив де Сен-Тессе столь задумчиво, что ее сияющая улыбка уступила место выражению внимания и серьезности. — Красота, грация, ум и веселый нрав редко сочетаются в одном лице.

— В этом перечислении вы забыли нетерпеливость, раздражительность и склонность к глупой мечтательности, сеньор, — вздохнула Флёр, вспоминая наставления матери и свое отношение к ним. — Но фея действительно была. Моя бабушка заслужила, чтобы так ее называть. В моих детских фантазиях я всегда представляла себе Матерь Божию с чертами бабушки. Я ее любила больше всех на свете, но, увы, она умерла уже много лет тому назад. Я тогда тяжело заболела от грусти по ней и много недель проплакала.

— Таким глазам плакать никак нельзя!

Флёр не смогла отвести взгляда. Они молча смотрели друг на друга, и то, что она, как ей казалось, читала в его черных, бездонных глазах, в одинаковой мере и пугало, и восхищало ее. Он жаждал овладеть ею. Неприкрытая мужская страсть, столь недвусмысленно выраженная в его глазах, должна была бы вообще-то смутить столь хорошо воспитанную девушку, какой была Флёр, но будучи, как и всегда, честной по отношению к самой себе, она признавала, что никакого смущения не испытывает.

— Вы придаете моим слезам слишком большое значение, — кокетливо произнесла она.

— Я придаю значение всему, что связано с вами. Неужели вы все еще этого не поняли, мадемуазель Флёр?

Она выслушала эту вызывающе непринужденную речь и поспешно потянулась за своим серебряным бокалом, чтобы сразу не отвечать. Из-за этого резкого движения бесчисленное количество свечей отразилось на вышитом серебром платье Флёр, а мерцание ее драгоценностей издалека привлекло внимание фаворитки, которая с любопытством наклонилась вперед, чтобы посмотреть, чем вызвана игра света.

Всегда следя за тем, чтобы никто не превзошел ее ни в красоте, ни в бесспорной элегантности, Диана сразу заметила, что новая фрейлина королевы с удивительной легкостью достигла и того, и другого. Выражение сосредоточенного внимания на лице графа Шартьера было дополнительным признаком успеха молодой придворной. Когда-то он вот так же смотрел на нее, Диану, но с тех пор прошло уже больше десяти лет, — тогда он как раз появился при дворе.

Те три десятилетия, которые разделяли по возрасту Диану и новую даму из окружения Катарины, были, с точки зрения знавшей себе цену фаворитки, самой пустячной из проблем. Что ее всерьез беспокоило, так это какое-то особое излучение, исходившее от незнакомки, ее манера держаться, неоспоримое благородство внешности. Но до сих пор все это вызывало лишь раздраженное любопытство, теперь же, незаметно разрастаясь, приняло формы глубокой ненависти, особенно когда фаворитка увидела ту улыбку, с которой граф глядел на свою соседку по столу, поднимая бокал и произнося сопутствующее этому жесту пожелание.

Не требовалось особого воображения, чтобы понять, чего он добивается. Граф не успокоится до тех пор, пока не уложит это дитя в свою постель! Вполне понятно, почему он до сих пор не удосужился принести ей ответ на тот вопрос, с которым она его отослала к этой девице.

Что ж, он был не единственным, к кому Диана могла обратиться с просьбой о такой деликатной услуге, и недалекое будущее покажет, какими средствами лучше всего вернуть Ива де Сен-Тессе на эту грешную землю. Пока что ни одной даме не удавалось безнаказанно становиться на пути у Дианы де Пуатье. Надо будет в самом зародыше пресечь притязания этой честолюбивой крошки.

Глава 4

— Вы видите меня безутешным, распростертым у ваших ног! Где же вы были во время большого бала в королевском дворце? Я так искал вас после банкета, вы же обещали мне один из танцев, донна Флёр!

Пьеро Строцци выступал на своих высочайших каблуках, разгуливая по будуару королевы и не обращая внимания на мадам де Гонди и еще двух придворных дам, которые вместе с Флёр были заняты вышиванием, предназначенным для украшения белья королевы. Флёр, к талантам которой обращение с иголкой и ниткой имело лишь косвенное отношение, бросила на него из-под полуопущенных ресниц взгляд, в котором смешивались веселая улыбка и глубокое сочувствие.

Маленький итальянец со своей высокой, украшенной перьями шляпой был столь поразительно похож на петуха, занятого инспектированием своих курочек, что Флёр с трудом удерживалась от смеха. С другой стороны, она не испытывала ни малейшего желания отвечать в присутствии других дам на его настойчивые вопросы о том, где она находилась во время бала.

Мадам де Гонди выручила ее из затруднительного положения, пригрозив вторгшемуся в комнату Строцци сверкающим острием швейной иглы.

— Вы отвлекаете моих дам от работы, господин Строцци, а, кроме того, вас уже с нетерпением ожидает Ее Величество!

Флёр подумала было, что теперь все беды миновали, но ошиблась. Когда раздался стук закрывшейся тяжелой, украшенной резными изображениями двери в комнату, служившую королеве рабочим кабинетом во время ее пребывания в Лионе, мадам де Гонди уронила свое рукоделие. Это так напугало Флёр, что она от неожиданности уколола себе палец и на тонком полотне появилось ярко-красное пятнышко.

— Святая Матерь Божия! — Старшая придворная дама забыла из-за этого несчастья свое тщательно подготовленное нравоучение и рывком выхватила у девушки вышивание, чтобы вторая капля не усугубила трагедию. — Как же вы неловки! Воды! Быстро! Нужна холодная вода, чтобы немедленно смыть пятно, пока кровь еще не впиталась!

Флёр сунула наколотый палец в рот и побежала исполнять приказ начальницы. В соседней комнате, где множество посетителей ожидали аудиенции у королевы, Флёр нашла графин с водой, которым никто не пользовался, поскольку имелись другие, наполненные вином.

Только при выходе из приемной ей бросилось в глаза, что аудиенции ожидали скорее всего флорентийцы. Об этом свидетельствовали ведшиеся вполголоса разговоры между сидевшими здесь с серьезными лицами людьми, которых появление Флёр привело в замешательство. Вероятно, это были эмигранты, бежавшие из-под скипетра Козимо де Медичи. Беспощадная жестокость, с которой этот правитель казнил и высылал подданных, укрепляя свое положение, стала причиной появления многих земляков Катарины при французском дворе.

Испанский император в благодарность за оказанную ему помощь присвоил Козимо титул эрцгерцога Флоренции, а тот через распространившиеся слухи узнал, что Катарина пришла в бешенство, получив известие о положении во Флоренции. Если французский король собирается завоевывать земли в Италии, чтобы отомстить за поражения, нанесенные его покойному отцу, то это будет полностью отвечать чаяниям его королевской супруги. Хотя она и была дальней родственницей Козимо, но отрицала его права на господство во Флоренции.

— Ну до чего же вы все-таки неловкая! — воскликнула мадам де Гонди, хотя пятнышко крови исчезло при первом же соприкосновении с прохладной водой. — Можно подумать, что вас никогда не учили обращаться с иглой и ниткой. Вы едва не испортили эту тесьму раз и навсегда!

— Перестаньте браниться, дорогая Гонди! Вас слышно даже за стенами этой комнаты. Быть может, мадемуазель Флёр сподручнее работать пером и чернилами! — послышался в этот момент голос королевы. Стоя на пороге открытой двери своего рабочего кабинета, она жестом пригласила Флёр к себе. — Садитесь сюда за стол и записывайте то, что я вам буду диктовать.

Так начался чрезвычайно утомительный день. Флёр новая работа показалась гораздо более интересной, чем вышивание на бесконечных бельевых каемочках. С неизменной приветливостью Катарина Медичи оставляла у каждого просителя впечатление, что его проблема важна также и для нее. Шла ли речь о вопросах торговли или о политической поддержке, она демонстрировала свои дипломатические способности как словами, так и записками, которыми давала согласие на удовлетворение того или иного ходатайства.

Прошло немало часов интенсивной работы, когда девушка внезапно почувствовала, что вот-вот упадет в обморок от голода, а перо вывалится из ее руки. Голова гудела от постоянного чередования французского языка и флорентийского диалекта, а пальцы покрылись чернильными пятнами. Было загадкой, откуда брались силы у трудолюбивой королевы, к тому же в ее уже далеко зашедшем интересном положении, чтобы выдержать столько времени без еды.

Может быть, королева вообще ничего не ест? И собственно, сколько еще этих возбужденно стрекочущих и питающих страсть к интригам флорентийцев ждут приема за дверью? Кажется, Флоренция опустела, если судить по массе просителей в приемной королевы. Кем же еще продолжает в этом городе управлять недавно поставленный во главе его эрцгерцог?

— На сегодня аудиенции закончены, — объявила в этот момент королева, переводя дыхание, и Флёр зарделась: может быть, Катарина умеет читать мысли?

— Вы держались доблестно, Флёр! — услышала девушка похвалу в свой адрес, и это добавило румянца на ее щеках. — Обычно я веду записи сама, поскольку не слишком доверяю секретарям, которые во все суют свой нос. Но сегодня было просто слишком много просителей.

— Я всегда готова служить Вашему Величеству, — с благодарностью за похвалу ответила Флёр.

— Вы ведь работали в конторе вашего отца, правда?

Флёр кивнула. Удивительно, что отец рассказал об этом королеве. Мать всегда проклинала работу в конторе как противную женской натуре и делала все возможное, чтобы дочь проводила там как можно меньше времени. А ведь это помещение, которым теперь, после смерти деда, руководил его пасынок и ее отец со своими сыновьями, было сердцем дома Торнабуони.

— Но ведь и такая женщина, которая разбирается в торговых делах, должна уметь обращаться с иглой и нитками. Наша задача состоит в том, чтобы украшать простые вещи, которые сопутствуют нам в нашей жизни. Я вам покажу новые образцы вышивки, которые мне прислали из Рима, как только выкрою для этого время.

Флёр еще не успела понять, следует ли толковать эти слова как требование усовершенствоваться в пока еще не до конца освоенном искусстве вышивания или как благодарность за помощь в писании, а королева уже отпустила ее жестом руки. В данный момент в услугах Флёр уже не было нужды. Она присела в почтительном реверансе и закрыла за собой дверь.

Кроме обычного почетного караула перед покоями королевы Флёр никого в доме не обнаружила. Очевидно, все придворные уже уехали на охоту, намеченную королем на вторую половину дня. От связанных с охотой удовольствий Флёр отказывалась без сожалений, потому что убийство животных внушало ей отвращение, но тем не менее урчащий от голода желудок вызывал в воображении соблазнительные картины приготовленных для трапезы кусков дичи и душистых паштетов.

Приличествовало ли фрейлине королевы явиться на кухню и попросить какой-нибудь еды? В родительской семье такой вопрос даже не возник бы. Оливье, толстый повар, распоряжавшийся кухней в хозяйстве Параду, в любой момент, как по волшебству, преподнес бы ей лакомый кусочек.

Но этикет, которому мадам де Гонди придает столь большое значение, очевидно, не предусматривал возможности подобных, продиктованных голодным желудком вылазок в пределах королевского хозяйства, даже если оно и располагалось, как это было в Лионе, в роскошном городском доме богатого бюргера. У Флёр возникла было идея просто выбежать наружу и купить себе лакомый кусочек у проходящего мимо уличного торговца независимо от того, полагалось это по этикету или нет. Ведь не могла же Флёр обречь себя на голодную смерть?

— Мадемуазель Флёр! Небо услышало мои молитвы! Приветствую вас!

Низкий мелодичный голос этого человека уже настолько вошел в сознание Флёр, что она и не оборачиваясь знала, кому он принадлежит. Как, впрочем, и каждое его слово, сказанное на балу у короля. Она могла бы повторить любое из них как во сне, так и наяву.

Флёр ответила на его приветствие легким книксеном. Она изящно наклонила головку, так что нежный румянец на ее щеках можно было отнести на счет этого движения.

— Я предполагала, что вы со всем двором на охоте, граф Шартьер! Что привело вас в дом королевы? Не могу ли я вам помочь?

— Поверите ли мне, если признаюсь, что искал вас? Мне вас так недоставало. Почему вы отказались от участия в охоте?

Флёр выпрямилась, избегая его вопрошающего взгляда.

— Вы ведь, конечно, помните, что я фрейлина королевы. Она и определяет распорядок моего дня. Я была занята.

— Но теперь-то, видимо, Ее Величество вас отпустила? Каковы же ваши дальнейшие планы?

Ей очень хотелось сказать, как сильно она проголодалась, но вдруг показалось, что это не предмет для беседы между дамой двора и сеньором, мысли о котором преследовали ее днем и ночью. Чувства, вызываемые его присутствием, кажется, усиливались с каждой их встречей, становились все более проникновенными, таинственными и загадочными. Флёр никогда не представляла себе любовь именно такой, и все же это была любовь. Чувство, которое превратило ее в совершенно другого человека.

— У меня никаких планов нет, — тихо промолвила она. — Разве что смыть с рук чернильные пятна. Я, кажется, за сегодняшний день исписала больше пергамента, чем за всю предшествующую жизнь.

— Вот, значит, почему вас не было за королевским столом! А я-то вас там высматривал.

— Ах, как хотела бы я быть именно там! — воскликнула Флёр, поддаваясь вспышке природного темперамента. — Все эти чудесные блюда…

— Итак, вы голодны? — истолковал он ее восклицание единственно возможным образом.

— Ужасно голодна, — призналась она, доверчиво улыбаясь. — Быть может, королева и способна насытиться политикой, но я-то простая девушка из народа. Чего мне сейчас недостает, так это хорошей закуски и свежего воздуха.

Скорчив гримасу, она как бы подтрунивала над собой и при этом не заметила странного блеска, сверкнувшего в его черных глазах при ее спонтанном признании.

— Тогда разрешите мне исполнить оба ваших желания, — попросил он без промедления.

— Но для этого вам надо стать волшебником! Неужели ваши таланты распространяются так далеко?

— К сожалению, нет. Но если вы мне доверитесь, то я позабочусь об исполнении ваших желаний и без колдовских чар.

Флёр доверчиво вложила свои руки в протянутые к ней ладони и одарила его улыбкой, нежность которой даже не сознавала. Эта улыбка сама собой появлялась на ее лице, когда она глядела на графа.

— Я готова воспользоваться вашей любезностью, сеньор.

Поклон, при котором он опустил голову, скрыл от нее ликующее торжество, отразившееся в этот момент на его лице.

При своей искренности и честности Флёр не могла ни на миг усомниться в порядочности побуждений этого дворянина, которому столь легкомысленно доверяла свою судьбу.

Что же ожидало ее под его опекой?

— Какое чудесное здесь место!

Низко свисающие ветви могучей старой вербы укрывали тенью крошечный луг, затесавшийся между высокими стенами узкого бюргерского дома и берегом Роны. Обрамленный слева складским помещением без окон, а справа каким-то сараем, видимо, бесхозным, зеленый квадрат хранил летнее тепло и благоухание цветущих роз.

Флёр сидела, опираясь о ствол дерева, на широком плаще своего спутника и наслаждалась вкусом сладких вишен, завершавших трапезу. Пища была принесена сюда в пузатой корзине с дугообразной ручкой, которую подал один из лакеев. Тут были горячие пирожки с мясом, вино, сладости и прочие лакомства, которых хватило бы на четырех человек. Все это появилось из-под накрывавшего корзину полотна после того, как Ив де Сен-Тессе привел Флёр через пустой, беззвучный дом в этот волшебный сад.

— А где обитатели этого дома? — осведомилась Флёр, вытирая пальцы влажным куском материи, тоже предусмотрительно положенным в корзину.

— Мне сказали, что у них есть виноградник и они поехали туда на сбор урожая, — ответил граф, лежавший на траве рядом с ней и наблюдавший за девушкой из-под полуопущенных ресниц.

Но прежде чем она смогла спросить, когда сеньор успел все это узнать и почему привел ее в такое уединенное место, он наклонился к ней так близко, что его дыхание заколыхало тонкие волоски у ее висков.

— Забудьте про этих почтенных бюргеров, удостоивших нас своим гостеприимством, малютка моя. Вы столь обворожительны, когда зелень ветвей вербы отражается в ваших глазах…

Твердый ствол за спиной мешал Флёр отодвинуться назад. Дыхание, сопровождавшее его слова, коснулось ее кожи словно крылья мотылька, и она невольно облизнула губы, а потом с трудом сглотнула слюну, хотя трапеза была уже давно позади.

Ее вдруг охватил страх. Голос рассудка твердил, что она должна его оттолкнуть, что ей следует, подобрав юбки, как можно быстрее бежать из этого очаровательного укромного уголка, неожиданно обретшего интимность будуара, что не годится сидеть с ним вот так рядышком без сопровождающей ее камеристки или кого-то другого, кто мог бы защитить ее репутацию.

Но говорил в ней и другой голос. Тот, который просто смеялся над всеми этими глупыми правилами приличия, который заставлял ее смотреть на сверкающие искры в его черных глазах, на след давно зажившего шрама, чуточку приподнимающего его правую бровь и придающего взгляду немного вопросительный и насмешливый оттенок. Голос, который подсказывал, что от его дыхания веет свежим вином из Сансерра, только что выпитым ими вдвоем. Голос, замолкший при взгляде на приближающиеся соблазнительные уста…

Флёр ощутила его объятие и опустилась на бархатную куртку. Через миг их губы встретились, и она утонула в море нахлынувших на нее ощущений. Флёр не пыталась выбраться из этого моря на спасительный берег, а целиком отдалась сладости этого первого страстного поцелуя, который касался ее губ, гладил, захватывал и открывал их.

Флёр не уклонялась и не сопротивлялась. Наоборот, какая-то внутренняя сила побуждала ее прижиматься к нему еще плотнее, отвечать на пламенную ласку с тем же пылом и наслаждаться пронизывающей сладостью, охватившей все ее тело.

То же самое прямо-таки детское доверие, которое она проявила, согласившись на эту прогулку с графом, руководило и ее последующими действиями. Целенаправленные и давно им отработанные приемы привели к тому, что ее корсаж вдруг оказался расстегнутым и его горячее лицо прижалось к ее телу между двумя соблазнительными полушариями.

— Как ты хороша, — хрипло прошептал Ив де Сен-Тессе. — Как сладка твоя кожа, как нежны губы.

Оцепеневшая и в то же время слишком неопытная, чтобы знать, какого ответа, какого движения он от нее ждет, Флёр молчала и продолжала поддаваться той страстной игре, которая захватила ее всю без остатка. Никакого стыда она в этот счастливый миг не испытывала. Все правильно, все хорошо, пусть так и будет. Этого она ждала, для этого человека она себя хранила. Зачем же запрещать ему стягивать с нее одежду, почему же не лежать обнаженной, как Ева, на его плаще под теплой тенью старого дерева?..

Легкое журчание реки, скользившей по облицованным камнем ступеням причала, смешивалось с шепотом листьев вербы, колышащейся от ветра, и с дыханием любви, когда Флёр де Параду познала полную меру страсти. Магический свет угасающего дня позднего лета окрасил в золотые тона ее розовое тело, которое, освободившись от сковывающей его одежды, предстало во всем своем пленительном великолепии.

Покрытая лишь сверкающей роскошью распущенных серебристых локонов, она больше, чем в любой другой момент, походила на волшебницу-нимфу, завлекающую очарованного странника в свои сети. Флёр потягивалась, наслаждаясь горячими поцелуями, раскрывавшими все потаенные уголки ее души без остатка, и изгибалась навстречу ласкающим ее тело рукам, легкая шероховатость которых свидетельствовала об их привычности к конским поводьям и придавала каждому беззаветно ласковому движению особую, пряную прелесть.

— Флёр… Кто бы ни дал тебе это имя, он должен был знать, что ты будешь красива, как значение этого слова — цветок. С кожей, сотканной из росы и пыльцы, с венком лепестков созревающей розы на голове, — шептал он между бесчисленными поцелуями.

Существовала ли когда-нибудь на свете другая женщина, которую любимый ласкал нежнее? Существовала ли девушка, отдавшаяся любимому так безоглядно и с такой страстью? Несясь на крыльях восторга, Флёр почти не заметила ту мгновенную жгучую боль, которую испытала, когда Ив де Сен-Тесси вошел в ее плоть, хотя по щеке ее при этом скатилась слеза.

Вдруг он, еще не удовлетворенный, отпустил ее и перестал двигаться. Она вопросительно взглянула на него большими глазами, обволакивающая зелень которых стала в этот момент походить на блеск алмаза.

— Я боюсь снова причинить тебе боль!

Она догадывалась, каких сверхчеловеческих усилий ему стоит сдерживать себя, и улыбнулась сквозь слезы.

— Ты не можешь причинить мне боли, ведь я люблю тебя!

Доверчивое простодушие этих искренних слов на краткий миг погасило блеск страсти в его черных глазах, но потом плоть одержала верх над сдержанностью. Издав яростный крик, Ив де Сен-Тессе притянул к себе Флёр с неистовой силой, и на этот раз их обоих ожидало такое потрясающее, не изведанное ранее блаженство, что они забыли обо всем на свете.

Флёр казалось, что она сливается с могучей рекой в потоках страсти. Дрожь мускулистого загорелого тела, вливающего в нее свою силу, позволила ощутить ей, кроме величайшего экстаза, еще и предвкушение той власти, которую она обрела над ним в этот момент. Ее жизнь теперь уже не будет такой, какой была до этого дня!

Тяжела дыша, медленно возвращаясь в мир реальности, Флёр, лежа в его объятиях, ощущала себя защищенной от всех невзгод. Легкий ветерок ласкал ее разгоряченное тело, высушивая жемчужинки пота, а из нее самой медленно, шаг за шагом уходил трепет сладострастия.

— Сладкая моя Флёр, восхитительная моя малышка! Кто бы мог подумать, что в этом городе я найду такую жемчужину…

— А я знала, что так и будет, как только увидела тебя! — выдохнула Флёр и покрыла быстрыми легкими поцелуями широкую мускулистую грудь, на которой несколько неровных шрамов свидетельствовали о встречах с войной и кровью. — Я знала, что ты — тот единственный, кого я ждала. Мы предназначены друг для друга.

Нежный поцелуй заглушил все прочие слова, которые она еще хотела произнести, но Флёр охотно разрешила себя прервать. У них еще будет возможность признаться друг другу во всем том, что переполняет сердца. Наступило время строить планы, которых требовало будущее.

Глава 5

— Восхитительный мужчина, правда? — Виола де Монтень чуть наклонилась к Флёр, и не могло быть сомнений, что ее незаметный кивок указывал на Ива де Сен-Тессе, очаровательного графа Шартьера. Тем не менее Флёр, сидевшая среди придворных дам на своем иноходце карей масти, сделала вид, что не понимает, о ком идет речь.

— Наш король? — переспросила она и посмотрела вперед, где король Генрих держал за поводья свою лошадь. Рядом с ним сидела на лошади Диана де Пуатье, которая, как обычно, не захотела ехать в закрытом экипаже.

— Вы надо мною просто смеетесь! — Хорошенькая графиня, тоже фрейлина Катарины, залилась смехом. — Дорогая моя Флёр, надо быть слепым, чтобы не видеть, как вы поедаете глазами сеньора де Сен-Тессе с того самого дня, как потанцевали с ним на балу. Но будьте осторожны, не успеете оглянуться, как он устроит вам веселенькую жизнь.

Суматоха, которую вызвал отъезд королевской четы из Лиона, позволяла двум молодым дамам вести подобную беседу, не опасаясь, что мадам де Гонди тут же обвинит их в болтливости. Эта строгая мадам путешествовала в тяжелом, украшенном дорогой резьбой экипаже, перевозившем королеву. Катарина, ввиду беременности, ехать верхом не могла.

Флёр заставила себя глядеть строго вперед, между остроконечными вздернутыми ушами лошади, чтобы больше не давать Виоле де Монтень повода для болтовни. И все же она была не в состоянии отказаться от разговора на столь соблазнительную для нее тему. С волшебного часа их встречи, произошедшей два дня тому назад, не выдалось ни одного момента поговорить с графом Шартьером. Появится ли такая возможность во время предстоящего путешествия?

— Чем вызвано ваше предупреждение? — спросила Флёр как бы мимоходом, но на самом деле испытывая напряжение, и еще раз проверила, как лежат складки ее юбки, словно более важных проблем и не существовало.

— Дружеским расположением, которое я к вам питаю! Разбитыми им сердцами можно вымостить дорогу от Фонтенбло до Парижа. Он очарователен, но коварен. Говорят, что он предан Диане Прекрасной, но думаю, что это всего лишь слухи. Я вижу в нем такого мужчину, который не считается ни с одной женщиной. Он ими лишь забавляется, не позволяя опутать себя сетями брака. Если вы хотите выйти замуж, то должны держаться от него подальше.

Поскольку в этот момент кавалькада пришла в движение, Флёр могла не отвечать. Виола была замужем за двоюродным братом герцога Гиза, так что Флёр исключала ревность как основание для сделанного предупреждения. Тем не менее она без всяких колебаний пропустила мимо ушей дружеский призыв к осторожности.

Ведь, в конце концов, Виола не могла знать, какие отношения связывают друг с другом Ива де Сен-Тессе и Флёр де Параду. Тайна их любви принадлежала только им двоим. Это придавало тревожному осеннему дню, в который они покидали старый торговый город на Роне, какую-то таинственность. В этих стенах Флёр нашла свое счастье и поклялась себе навсегда сохранить исполненную любви память о Лионе.

На какой-то момент ее мысли перенеслись на юг, она вспомнила свой дом и родителей. То, что каждый очередной шаг отдалял их друг от друга, было чуточку печально, но одновременно вселяло в девушку пьянящее ощущение абсолютной свободы.

Утомительное, напряженное путешествие в облаках пыли привело к тому, что хмель независимости от родительского контроля быстро испарился, уступив место усталости. Скорость езды определялась экипажем королевы, так что ее сопровождение вскоре отстало от короля и его свиты. Только по прибытии в Шенонсо обе группы снова соединились.

Хотя Флёр и ощущала хруст песка на зубах, она была очарована видом замка, возникшего около мельницы на реке Шер. Заходящее солнце высветило простое прямоугольное здание с четырьмя башнями по углам, облив его медным сиянием. Оно отразилось в спокойной глади воды, которая обнимала замок руслами бирюзовых каналов, что придавало всей картине какую-то сказочную прелесть.

— Как красиво, — невольно вырвалось у Флёр, залюбовавшейся открывшимся видом.

— И правда, — согласилась Виола де Монтень, — Трудно поверить, что все это строилось сборщиком налогов. Тома Бойе состоял при дворе короля Франциска и ездил с ним в Италию, чтобы таким образом увеличить свое состояние. Между тем его жена, которую звали, как и нашу правительницу, Катарина, закончила строительство замка. К сожалению, насладиться плодами своего труда ей не пришлось. Умер муж, а вскоре и она последовала за ним в могилу. После этого дела господина Бойе были проверены, и король Франциск нашел их в столь плачевном состоянии, что сразу же решительно конфисковал Шенонсо и присоединил замок к своим владениям.

— Значит, этот замок принадлежит королю? — удивилась Флёр.

— Косвенно, — поправила ее хорошо осведомленная Виола, ехавшая, как и раньше, рядом с Флёр. — Недавно король подарил его мадам де Брезе. Мост, который, как вы видите, перекинут через реку Шер, уже ее рук дело и, надо признаться, плод оригинальной идеи. Интересна и мысль пригласить в эти стены короля. Впрочем, если она рассчитывала, что наша королева не пустится в это путешествие и что благодаря этому не придется на нее распространять гостеприимство хозяйки, то Диану постигло некоторое разочарование.

Романтическая картина красивых стен, изящно отделанных остроконечных окон и отражавшихся в воде элегантных садов была несколько омрачена этими подробностями. Флёр еще раз задалась вопросом: какие чувства должны теперь обуревать королеву Катарину?

Прием, устроенный королевской фавориткой прибывшим гостям, делал большую честь ее организаторским талантам. Убранный самым тщательным образом замок ожидал путешественников. На этот раз даже не пригодились привезенные с собой предметы мебели и ковры, поскольку в Шенонсо господ ожидали полностью обустроенные роскошные покои.

Правда, Флёр пришлось делить спальню с Виолой и еще одной придворной дамой, но после верховой езды по проселочным дорогам она посчитала бы роскошью даже охапку соломы около теплой печи. А им предоставили огромную общую постель с балдахином, на которой хватило бы места даже не трем, а четырем дамам.

Последовавший в честь приезда банкет проходил в зале для торжественных церемоний. Гостей обслуживали гофмейстер замка, главный хлебопекарь, пажи, кухмистер и слуги-подавальщики. Даже на столе короля не бывало столь дорогих яств и столь драгоценной посуды — так, по крайней мере, заявила Виола де Монтень. Уже первое блюдо состояло из разнообразных кусочков поджаренного хлеба с медом, пряностей, консервированной ветчины, копченых колбасок, фрикасе из мяса певчих птиц и рубленой телятины с яичным желтком.

Далее последовало второе блюдо — дымящееся суфле, вареные курятина, говядина, телятина, свинина и баранина, а также дымящиеся супы, сдобренные овощами и приправами. На третье подавались куры, голуби, гуси, свиные ножки, бараньи лопатки и рагу из дичи наряду с форелью, щукой и жареными речными раками в уксусном и лимонном соусах и с соком кислого щавеля.

Что касается последовавших затем сыра, тортов, риса, инжира, винограда, фиников и дынь, то Флёр была в состоянии лакомиться всем этим уже лишь малыми дозами. Изобилие этой роскошной трапезы было ей не по душе, и она все время спрашивала себя, не сыграло ли тут значительную роль бахвальство фаворитки. Зачем бы ей иначе пускать пыль в глаза королю и его свите многообразием всех этих кушаний, подававшихся на серебряных тарелках и в серебряных мисках и с полным набором восточных приправ?

У молодой женщины было достаточно времени, чтобы предаваться этим размышлениям, ибо властная рука хозяйки дома устроила прием так, что фрейлины королевы принимали пищу отдельно от главного стола, на нижнем этаже замка. Правда, и здесь они могли наслаждаться вкусом всех лакомств, но ни падкие на красоту глаза короля, ни взгляды других придворных рыцарей не отвлекались от сияющей Богини Луны, чьи монограммы фигурировали на всех украшениях, а ее образ был даже увековечен в виде нимфы на облицовке камина.

— Ощущение такое, будто тебя преследуют, за тобой постоянно следят, — прошептала миниатюрная графиня Монтень, не проявляя никакого почтения к хозяйке. — Повсюду эти портреты, бюсты и аллегории, и все это во славу дочери человека, которого едва не обезглавили за государственную измену!

— Как это? — Флёр с трудом сдерживала свое любопытство.

— Разве вы не знаете, что господин Сен-Валье, отец нашей гостеприимной хозяйки, был другом и доверенным лицом несчастного коннетабля Бурбона? Когда коннетабль бежал под крылышко императора Карла, королю доложили, что сеньор Сен-Валье был посвящен в план бегства. И тут же этот высокопоставленный господин оказался на эшафоте вместо сбежавшего дружка! Мадам Брезе просила пощадить отца и добилась своего, когда голова ее родителя уже лежала на плахе. Однако покойный король не собирался слишком далеко заходить в своих милостях. Он оставил за собой конфискованные владения своего подданного и заменил смертную казнь строгим тюремным заключением. Наверное, дочери проштрафившегося доставляет особое удовольствие хозяйничать в бывшем охотничьем замке Франциска I. Так сказать, поздняя месть за унижение, которое ей пришлось пережить, чтобы спасти отца.

Помнила ли королева Катарина, очень почтительно относившаяся к свекру, об этом эпизоде или просто устала смотреть на массу изображений и монограмм Богини Охоты, определить было трудно, но, во всяком случае, она покинула трапезу, как только оказалось возможно это сделать, не нарушая приличий. Флёр вместе с другими дамами из свиты королевы тоже пришлось уйти с торжества.

Как и следовало ожидать, темой разговоров в покоях королевы был прелестный замок Шенонсо. В то время как Флёр осторожно вытаскивала из одежды королевы украшенные жемчугами булавки, которыми были прикреплены рукава платья, у нее сорвалось с языка неосторожное замечание:

— Я бы, кажется, никогда не пускалась ни в какие путешествия, если бы владела таким изумительным домом, как этот, — пробормотала она, отвечая на восклицание Катарины, которая радовалась тому, что скоро вернется в стены своего собственного дома.

— Замок действительно красив, — холодно согласилась королева, — настоящая жемчужина среди всех остальных замков короля, и я рада, что его повидала.

Флёр прикусила нижнюю губу, чтобы не выболтать того, о чем узнала днем. Если королева не желала принимать к сведению, что король подарил замок Диане де Пуатье, то пусть уж кто-то другой, а не Флёр, напомнит ей об этом. Но, быть может, божественная Диана допустила роковую ошибку, выставив свои сокровища на обозрение королевы с такой помпой? Что ж, время покажет!

Флёр сложила булавки в специальную шкатулку и передала тяжелые рукава Виоле де Монтень, а та убрала их в сундук, предусмотренный для хранения предметов туалета королевы. Мадам де Гонди была предоставлена честь удалить остальные булавки из корсета госпожи, и прошло еще немало времени, прежде чем исчезли в сундуках украшенная жемчугами мантилья и нежнейшее кружевное жабо. Оставшись в одном домашнем халате с меховой опушкой, с распущенными волосами, королева отпустила своих дам спать.

Флёр первой выскочила наружу, прежде чем кто-либо смог бы ее задержать. Духота и перенасыщенный парфюмерными ароматами воздух покоев королевы, где в тесном помещении набилась масса людей, вызывал головную боль. Если не глотнуть хоть немного свежего воздуха, то всю ночь, наверное, и глаз не сомкнешь.

Она подобрала вышитую шелковую бирюзовую юбку и, миновав дремавшего охранника, побежала по узкому мостику, соединявшему замок с окружающей местностью. Туда, до обнесенной каменной стеной террасы, не доносился шум банкета, устроенного в большом зале, где теперь фигляры и артисты выкладывались до предела, чтобы развлечь короля.

Флёр ощущала под руками шероховатые камни. Она сидела на насыпи и слушала тихое журчание реки Шер, протекавшей под мостом и превращавшей замок в остров света и роскоши. Крепкий штормовой ветер, причинявший кавалькаде путешественников в течение всего дня неприятности, поднимая тучи пыли, утих, превратившись в легкое дуновение воздуха, едва ли достаточное для того, чтобы прогнать на восток тяжелые облака, проплывавшие мимо узкого серпа луны.

Ее глаза постепенно привыкали к темноте, Флёр уже различала очертания и тени предметов. Река поблескивала в тех местах, где вода заливала камни и устремлялась серебряными вихрями в сторону от главного направления течения. Воздух был прохладен, свеж и местами как будто пронизан туманом, который, наверное, в течение ночи будет медленно ползти наверх от зеркала реки.

— Какое-то предчувствие мне подсказало, что я найду вас, словно русалку, на берегу реки…

— Вы!

Флёр повернулась и оказалась перед фигурой человека, занимавшего все ее мысли. Ее вдруг охватил страх, когда она подумала, сколь бесшумно он пробрался во мраке к тому месту, где стояла она. Как ни мечтала Флёр встретиться во время этого путешествия с Ивом Сен-Тессе, сейчас она ощущала себя скованно. Флёр не находила слов, чтобы поговорить с ним о незабвенных минутах их любви. Ведь в сущности она знала его так мало!

— Прекрасная моя подруга!

Низкий мелодичный голос придавал словам особую проникновенность. Флёр ощутила, что он берет ее руки в свои, обнимает и крепко прижимает к себе. Его жадные чувственные губы приникли к ее дрожащему рту, и пронизывающе страстный поцелуй затмил последние проблески рассудка и способности к размышлениям. Она наслаждалась вкусом вина, которым отдавал его язык, упивалась окутавшим ее мужским духом и желала любимого всем своим существом.

От его ласки Флёр таяла, как воск. За прошедшие дни она часто пыталась внушить себе, что сила притяжения, которым он удерживал ее, не так уж и велика, но его поцелуи доказывали обратное. Даже не сознавая, что делает, Флёр обвила руками его шею и еще плотнее прижалась к его твердой груди. Глухой звук, вырвавшийся при этом у него, напомнил ей рычание того льва, который был выведен на памятную встречу короля в Лионе в знак приветствия правителю Франции. И словно такое же хищное животное, граф реагировал на нескрываемое, необузданное желание близости, вспыхнувшее между ними при этой встрече.

Он покрывал лицо Флёр поцелуями, его губы прикасались к нежной коже ее висков, гладили закрытые веки, опускались на восприимчивое углубление под подбородком, где на эту ласку отвечала ощутимая пульсация ее крови.

Ловкие, очень опытные мужские пальцы проскользнули между бархатистым шелком ее лифа и упругой поверхностью груди. Вздох Флёр выражал скорее чувственность, чем протест, да и приподнявшиеся темно-розовые бутоны ее сосков на вершинах нежных холмиков груди выдавали пылкую страсть, не оставляя в ней никаких сомнений. Флёр ощущала разгорающийся жар, а ураган желания налетал на нее волнами, вызывавшими дрожь во всем теле.

— Ты еще прелестнее, чем я воображал, вспоминая тебя, — шептал любимый, закидывая юбку ей на плечи, чтобы целовать не только мягкие, как шелк, полушария груди. Контраст между горячей, неуемной лаской его языка, теребившего ее соски, и прохладным ночным воздухом довел ее желание близости до вожделения. Ища удовлетворения своей страсти, Флёр терлась бедрами о его тело и вдруг вздрогнула, наткнувшись на неоспоримое твердое доказательство его жадного сладострастия.

— Граф! Вы здесь, граф Шартьер?

Зовущий детский голосок пажа едва доходил до сознания, заглушаемый чувственной пеленой страсти, опутавшей все существо Флёр. Граф опомнился первым. Молодая женщина ощутила вдруг ледяное дыхание ветра на влажно поблескивающих вершинах своей внезапно покинутой им груди и пошатнулась от нахлынувшей слабости, между тем как Ив де Сен-Тессе, действуя с ловкостью опытнейшей горничной, привел в порядок ее одежду.

Только-только он успел это сделать, как исполнительный мальчик, едва ли старше двенадцати лет, вынырнул из темноты на фоне ворот замковой башни. Он сделал вид, что не замечает мерцающего в скупом свете одеяния дамы, а лишь отвесил поклон графу.

— Сеньор, мадам де Брезе просит вас уделить ей минутку внимания. Быть может, вы соизволите проследовать за мной?

— Идите, я сейчас же догоню вас! — отослал его Шартьер и повернулся к Флёр. — Простите, любимая, я не собирался вступать с вами в интимную близость прямо в саду, как с какой-нибудь деревенской девкой. Но в вас есть нечто, заставляющее меня терять голову, как только я вас вижу.

— Мне нечего вам прощать, — сдавленно прошептала она. — Боюсь, что и вы, сеньор, оказываете на меня такое же действие!

— Надо будет заняться решением наших проблем после прибытия в Париж, дорогая! А сейчас дайте мне слово, что вы не задержитесь долго на берегу. Для речных русалок ночь таит в себе опасности…

Последний поцелуй, во время которого его агрессивный язык глубоко проник в ее мягкие сладострастные уста, возбудив воспоминания о другом, более чувственном вторжении, и она осталась одна, тоскуя по утраченной ласке и в то же время стыдясь собственной бесконечной податливости.

И что же такое столь важное нужно было Диане обсудить с графом, что побудило ее искать Ива во время банкета? Да и откуда она вообще знала, куда посылать мальчишку? Может быть, часто придворные дамы и господа встречаются по ночам в этих садах?

Испытывая легкий стыд, Флёр отправилась обратно в замок. Выходя в сад, она не думала о встрече, но, может быть, граф за ней наблюдал и понял ее действия как приглашение на свидание? Ну, а его смелым ласкам она, конечно, особого сопротивления не оказала. Наоборот, Флёр была достаточно честна перед собой, чтобы признать, что сожалеет о столь внезапном исходе этой встречи.

Флёр понимала, что в таком взбудораженном состоянии она не сможет заснуть и как следует восстановить свои силы. Лежа без сна, Флёр пыталась понять, откуда вдруг налетело на нее неожиданное ощущение опасности, поджидавшее ее, словно какое-то чудовище, прячущееся в темном углу комнаты.

В то время, как Виола де Монтень и вторая соседка предавались глубокому и спокойному сну, Флёр все пыталась угомонить свои чувства. Но это была трудная задача, потому что грудь ее тосковала по изысканным ласкам опытного сеньора, губы — по его поцелуям, а все тело — по интимной близости с ним.

Любовь скрутила Флёр, словно внезапная горячка, и эта болезнь тяжестью легла на ее сердце и беспокойством на тело. Боже правый, что же будет дальше? Собственно, выход она видела только один: они соединят свои судьбы святыми узами брака. Благословение священнослужителя узаконит грешные желания, лишающие ее сна.

Флёр уже не сомневалась, что граф Шартьер имел в виду именно это, когда говорил о предстоящем решении всех проблем в Париже. С облегчением она наконец расслабилась и погрузилась в пелену неспокойной дремы, видя во сне, что ее обнимают руки любимого.

Глава 6

Дерзкие ёрнические куплеты распевал мужской голос. Он проникал в помещение из переулка через открытое окно, и Флёр покраснела, уловив смысл небрежно срифмованных строк:

Хотя Диане много лет,

Не мил ей без охоты свет,

Сегодня ж, сердце веселя,

В силки заманит короля.

Ах, Ката, Катарина!

Печальная картина!

Как ни быстро она пересекла комнату, чтобы закрыть окно, все же не удалось помешать тому, что королева, как раз надевшая на свое праздничное облачение тяжелое жемчужное колье, тоже услышала песенку. Флёр не смела поднять глаза. Борясь с тугим оконным шпингалетом, она ожидала приказа госпожи схватить и наказать дерзкого насмешника. Однако с губ королевы не слетело ни слова.

Наоборот, казалось, что Катарина Медичи полностью занята рассматриванием своего украшения. Потом она взяла в руки большое изумрудное кольцо, отделанное расположенными по кругу шлифованными алмазами и замерцавшее при слабом сиянии свечек, вставленных в тяжелые серебряные светильники.

— Как вы думаете, Флёр, гармонирует ли этот зеленый тон с пурпуром моего платья или сюда лучше подойдет рубин?

Флёр глубоко вздохнула, пытаясь справиться со своим разочарованием и гневом. Если бы она обладала властью королевы, то ее вспыльчивый темперамент натолкнул бы ее на решение отправить наглого певца в камеру пыток. Неужели ему было необходимо распевать свои sottise[6] именно под окнами покоев королевы?

— Рубин, Ваше Величество, — ответила она наконец и повернулась спиной к окну. — Его сияние оттеняет белизну ваших рук, между тем как с зеленью изумруда они кажутся бледноватыми.

— Верно, вы правы, дорогая! — Казалось, для флорентийки нет ничего более важного, чем выбор одного из двух драгоценных колец.

Ни то, что народ распевал про нее в переулках насмешливые куплеты, ни тяготы путешествия, которое наконец закончилось в Париже, не могли сломить ее железного самообладания. Флёр не знала, восхищаться этим или жалеть королеву. Между тем королева облачилась в тяжелые парчовые юбки и платье цвета красного бургундского вина с горностаевой опушкой, чтобы отправиться на балет, который был в этот день поставлен в танцевальном зале в честь короля.

— Поторопитесь, дитя мое! Король вот-вот прибудет, а я хочу, чтобы в приеме участвовали все мои дамы.

Флёр выразила свое повиновение низким поклоном и оставалась в таком положении, пока королева не вышла из комнаты.

Украшенный башенками дворец Пале Турнель, в котором располагался танцевальный зал, служил жилищем для королевы в Париже. На первый взгляд он очень разочаровал Флёр. И хотя королевский дворец Лувр в этот момент походил скорее на строительную площадку, для правительницы Франции можно было подобрать более красивое жилище, чем этот старый дворянский замок, в котором едва хватало места небольшому количеству слуг. Флёр опять пришлось делить спальню с еще двумя фрейлинами.

Пока она, выполняя поручение королевы, укладывала ее украшения обратно в сундук, пока давала распоряжения служанкам снова убрать помещение, где королева в течение прошедшего часа совершала свой туалет, мысли молодой женщины постоянно возвращались к событиям последней недели, которые грозили окончательно лишить ее спокойствия, и без того уже поколебленного.

В составе королевской кавалькады, покидающей Шенонсо, Флёр не обнаружила Ива де Сен-Тессе. Не раз она была близка к тому, чтобы спросить о нем Виолу де Монтень, но так и не решилась. Она знала, что увидит его в Париже. Он ведь ей это обещал. Но Флёр беспокоило то, что после беседы, на которую его вызвала Диана де Пуатье, он исчез.

Флёр испытывала отвращение к холодной, честолюбивой даме, которая за счет королевы возвысилась до положения могущественнейшей госпожи Франции, лицемерно называя себя другом как Его, так и Ее Величеств. Но не понимала Флёр и Катарину Медичи, которая со всевозможными почестями принимала соперницу в своих покоях, между тем как та, разумеется, и сегодня находилась в обществе короля Генриха. И конечно, вместе с ней около короля кружится весь двор. Хотелось надеяться, что среди придворных присутствует там и Ив де Сен-Тессе.

Неудивительно, что Флёр желала скорее попасть в праздничный зал. Тяжелое белое атласное платье с восхитительной золотой вышивкой и четырехугольным декольте, специально приготовленное Флёр для этого дня, очаровало даже королеву. Накрахмаленные золотистые кружева, поднимавшиеся у затылка и изготовленные из тончайших золотых проволочек и душистых золотых нитей, представляли собою шедевр мастерства, а плиссированные атласные рукава сверкали, когда движение рук приоткрывало находившийся под ними переливающийся разными цветами золотистый шелк.

В предчувствии радостной встречи свежий, яркий румянец играл на ее щеках, а зеленые глаза сверкали более глубоким светом, чем то драгоценное изумрудное кольцо, от которого только что отказалась, по совету Флёр, королева. Надежда вот-вот увидеться с графом Шартьером ускоряла и шаги Флёр, и биение ее сердца — и все это несмотря на то, что ее неутомимая новая подруга Виола не скупилась на сплетни и предупреждения.

— Говорят, он до отъезда в Турин имел связь с мадам де Бургей. Однако ее супруг об этом проведал, и граф, вообще не собиравшийся участвовать в путешествии, вдруг принял на себя роль командующего кавалькадой фаворитки.

Флёр не слушала этих рассказов. Страстная любовь, привязавшая ее к сеньору де Сен-Тессе, не имела ничего общего со случайными приключениями. Ее сердце знало только его, а больше она ничего знать не желала.

Помимо Виолы еще один друг Флёр при дворе, Пьеро Строцци, счел себя обязанным ее предупредить. Он умел проникать в сущность вещей глубже, чем мадам де Монтень, и спонтанное превращение Флёр из очаровательной девушки в любящую женщину от него не укрылось. Правда, он лишь предполагал, кто может быть виновником этого превращения, но все же отважился на предупреждение.

— Мне было бы больно увидеть слезы на этих красивых глазах, мадонна Флёр! — объявил он на своем звучном тосканском наречии. — Есть такие огни, к которым не следует приближаться даже самым красивым мотылькам. Между старым местным дворянством Франции и семьями из Флоренции — несмотря на королевские брачные узы — нет особых симпатий. Здесь оскорбляют нашу гордость и презирают нашу энергию в торговых делах.

Флёр сделала вид, что обо всем этом и понятия не имеет, но сразу сообразила, что тут мог быть намек и на высокоблагородных предков графа Шартьера, которые, как говорят, со времен Карла Великого были верными слугами правителей королевства, а, значит, вряд ли возможна близость между представителями рода Шартьеров и наследницей флорентийских коммерсантов.

Впрочем, почему все эти доброжелатели ставят такие понятия, как происхождение и состояние, выше любви? Неужели им неизвестно, что в конечном счете любовь побеждает все остальное? А она, Флёр, это знала, иначе никогда бы не испытала такого блаженства в объятиях любимого.

Она как раз спускалась по широкой каменной лестнице, осторожно подобрав юбки, когда в передней, примыкающей к главному залу, появился, пройдя между солдатами почетного караула, опаздывающий граф. Флёр застыла на ступеньках.

— Вы!

Этот негромкий возглас привлек внимание человека, появившегося в поле ее зрения, к лестнице, расположенной между частными покоями, откуда шла Флёр, и залом. Ему на миг показалось, что перед ним фея. Флёр в этот вечер распустила волосы, и они струились серебристыми волнами по ее плечам и спине. Большая матовая жемчужина над ее лбом украшала старомодный обруч, который один и удерживал все это великолепие.

То, как граф Шартьер, увидев ее, сморщил лоб, напомнило Флёр отца, когда он размышлял, как лучше всего преподнести ей какую-то весьма неприятную новость. Ее сердце замерло. Внезапно нахлынувшая неуверенность замедлила ее движения. Она остановилась в одном шаге от него, на ступеньку выше, так что их глаза оказались на одной высоте, когда он выпрямился после небрежного поклона.

— Возможно ли, чтобы вам хотелось меня видеть, мадемуазель Флёр? Какая честь для меня!

Стоявший перед ней придворный несколько надменного вида и с иронической улыбкой трудно сочетался с образом нежного влюбленного, о котором молодая женщина мечтала уже много дней.

— Как вы можете задавать такие вопросы? — в растерянности пролепетала она. — Я считала часы, стремясь к встрече с вами. До этого я себе и не представляла, сколь одинокой буду чувствовать себя без вас! Сколь покинутой!

— Не следует слишком крепко привязывать свое сердце к другому человеку, — загадочно ответил он, предлагая ей согнутую в локте руку, чтобы она могла на нее опереться. — Но я чувствую себя бесконечно польщенным, что маленьким выражениям моего внимания вы столь неожиданно дарите честь ваших воспоминаний.

— Честь моих воспоминаний… — повторила механически Флёр, словно он говорил на другом языке, недоступном ее пониманию. Она отдернула руку и с обеспокоенным видом сделала шаг в сторону. — Простите, сеньор, если от моего понимания ускользают тонкости вашей формулировки, — прошептала Флёр заплетающимся языком. — Как я могла бы забыть ту любовь, которую делила с вами? В моей жизни нет ничего более важного!

— Что за патетические выражения? Вы придаете пустому флирту слишком большое значение, любезнейшая дама!

Флёр показалось, что пол под ее ногами качается. Она с трудом сглотнула слюну.

— Боюсь, что я вас не понимаю. Скажите, прошу вас, прямо, что вы имеете в виду, и не мучайте меня намеками в духе Сивиллы[7]. Как могут необычайно нежные ласки моего будущего супруга не иметь для меня никакого значения?

Словно пораженная громом, она искала в жестком лице и погасших темных глазах воспоминания об их любви. Но он еще не успел открыть рот для ответа, а она уже знала, что услышит что-нибудь отвратительное — такое, что исправить будет уже невозможно! Гневная улыбка блуждала по губам, которые она совсем недавно целовала с такой страстью и нежностью.

— Неужели вы совсем не разбираетесь в сущности тех знаков внимания, которые вам оказывают, крошка моя? Все это — лишь игра, которую с удовольствием ведут многие взрослые люди. Позабавятся да и прекращают всякие разговоры о такого рода мелочах.

Если бы у нее земля разверзлась под ногами и она полетела прямо в ад, то и тогда Флёр не пришла бы в больший ужас. Тут могло быть только одно объяснение: Ив де Сен-Тессе только что позволил себе по неизвестным причинам жестокую шутку. Нечто вроде испытания ее любви. Да, только так и можно все это понять. Флёр поборола леденящее сердце отчаяние и заставила себя гордо поднять голову.

— Мелочи? Можете ли вы подробнее объяснить, как это понимать, сеньор? Вы даете мне понять, что я обманулась в ваших намерениях? — произнесла она, и каждый слог стоил ей неимоверных усилий.

— Мои намерения были ясны, — ответил дворянин и устремил свой взгляд поверх ее головы к верхним ступеням лестницы. — Вы очаровательны, и мужчина должен быть каменным, чтобы не желать овладеть вами.

Флёр постаралась заглушить в себе слабую надежду, которую пробудил в ней этот ответ. Что ж, как-никак, он находит ее красивой!

— Однако, — продолжал он, — не можете же вы всерьез ожидать, что вам предложат вступить в брак? Ведь женщина, на которой я женюсь, принесет миру наследника рода Шартьер. Я надеюсь, что это будет дочь благородных родителей, имеющая безупречную репутацию. Мужчина моего ранга никак не может жениться на дочери торговца…

— На дочери торговца… — От столь коварного удара Флёр зашаталась.

— Моя супруга должна происходить из высшего сословия, вы должны это понять. Как ни очаровательна ваша внешность, но отец ваш стоит во главе торгового дома Торнабуони, и его еще никогда не видели при дворе. Вы можете быть уверены в моей симпатии к вам, но, пожалуйста, отбросьте ваше неоправданное честолюбие и давайте пойдем на торжество. Вы не должны чувствовать себя обиженной, никто не упрекает вас вашим низким происхождением. Всему свету известно, что первейшее желание Катарины состоит в том, чтобы окружать себя хорошенькими дамами, а цель его заключается в том, чтобы, быть может, когда-нибудь отвлечь внимание короля на одно из этих созданий, которое находится под ее властью и влиянием. Я понимаю, что должен ценить то предпочтение, которое вы мне выказали…

Флёр и сама не знала, откуда в ней взялась таинственная сила, удержавшая ее в этот момент на ногах. Словно оглушенная, смотрела она на человека, которому безоглядно отдалась и подарила свою любовь. Пустячный флирт! Нежная шутка! Мимоходное подтверждение его искусства совращать! Глубочайшее и полнейшее унижение, какого она еще никогда не испытывала за восемнадцать лет своей жизни, окруженная заботами родной семьи.

Глубокий вздох вырвался из ее груди, и граф Шартьер снова небрежно предложил ей опереться на его руку.

— Разрешите проводить вас на праздник, дорогая моя! Музыканты уже начали исполнять свои партии, и мы можем пропустить балет, если продолжим нашу бессмысленную дискуссию.

В растерянности смотрела Флёр на его загорелую руку, которую украшал золотой перстень с изображенным на нем гербом. Герб рода Шартьер! Если эта почтенная семья порождает таких обманщиков, то гордиться тут нечем. Она резко вырвала руку.

— Не трудитесь, сеньор! — выдавила Флёр сквозь сжатые зубы и с улыбкой, способной поразить подобно лезвию шпаги. — Но будьте уверены, что вы обязаны жизнью лишь тому достойному сожаления факту, что женщине не позволено вызывать на дуэль подлых лжецов. Вы отвергли мою любовь, получите же взамен мою ненависть!

Плавным движением она повернулась к нему спиной и, шурша юбками, сохраняя осанку, достойную королевы, проплыла мимо озадаченного таким поворотом событий графа. Бело-золотой шлейф ее элегантного облачения прошелестел по его остроконечным ботинкам, а очаровательная, увенчанная жемчугом головка выказала гордость, способную поспорить с его надменностью. Черты его лица выразили мимолетное сожаление, потом он как бы подтолкнул себя и последовал за ней.

Итак, теперь, когда отношения между ними выяснены, можно надеяться, что скоро пройдет у него и это дурацкое влечение к ее великолепному, породистому телу, которое он всего несколько раз держал в своих объятиях. Ведь это лишь мимолетный каприз, короткий сон позднего лета, приукрашенный воспоминанием, глупая игра сентиментальности, которую не может себе позволить человек в его положении.

Ни граф, ни Флёр не заметили мадам де Гонди, стоявшую на верхней площадке лестницы и только что ставшую свидетельницей чрезвычайно интересного объяснения. Нет сомнения, что Катарина Медичи заинтересуется содержанием этого разговора.

Диана де Пуатье, великолепная мадам де Брезе, как всегда, собрала вокруг себя своих преданных почитателей и друзей. Она не постеснялась высказать любезнейшие комплименты по поводу прекрасного балетного спектакля гостеприимной хозяйке, то есть той самой королеве, которую ежедневно и еженощно обманывала с ее же собственным мужем. В манерном смехе Дианы слышались металлические нотки, но обольщенный ею правитель замечал только ее элегантность, которая производила особенно сильное впечатление при сравнении с неуклюжей беременной итальянкой.

Королева после обмена притворными комплиментами покинула собравшихся, чтобы никому не бросалось в глаза, что Его Величество не находит для нее ни взгляда, ни слова. Флёр глядела на происходящее, по существу не воспринимая его. Неведомая стальная пружина выпрямляла ее спину, не давая ей опозорить себя поникшим видом.

Около нее оказался в этот момент Пьеро Строцци, и Флёр безучастно воспринимала целые каскады его высокопарных комплиментов. И все же то поклонение, которое он ей демонстрировал со своим южным темпераментом, привело ее в чувство по меньшей мере настолько, что она смогла мысленно строить какие-то планы. Нет уж, она не доставит графу Шартьеру удовольствия, показывая, сколь сильно страдает. Она будет блистать, чего бы ей это ни стоило! Быть может, именно это упрямство привело ее к решению держаться поближе к любовнице короля. Флёр выглядела столь гордой и красивой, что даже взгляд короля неоднократно обращался в ее сторону.

Это ее развлекло, а чуть хриплый смех фаворитки побудил Флёр внимательнее, чем прежде, слушать ее высказывания. Диана как раз в этот момент приняла от графа Сен-Тессе бокал вина и благосклонно поблагодарила его за услугу.

— Ах, вино в этом доме самого высшего качества! Вы согласны со мною, дорогой граф? Есть все же преимущества у тех людей, которые знают толк в общении с торговцами и поставщиками… Может быть, и мне стоит обзавестись маленькой хорошенькой служанкой из торговых кругов, как это сделала в Лионе Ее Величество? Говорят, что и вы, граф, в последнее время предпочитаете простых девушек! Это так?

С улыбкой Диана подняла свой украшенный драгоценностями бокал, протянув руку в том направлении, где находились Флёр и Пьеро Строцци. Не могло быть никакого сомнения в том, на кого намекает фаворитка своим мерзким высказыванием.

Лишь на миг взглянув в холодные темные глаза фактической правительницы государства, Флёр внезапно поняла, кто побудил графа Шартьера с презрением относиться к ее происхождению и тем самым разрушил ее любовь. Она буквально увидела перед собой маленького пажа, посланного за графом, когда они были в Шенонсо, и поспешно вырвавшегося из ее объятий Ива де Сен-Тессе.

Пусть Флёр в этот момент еще не знала, чем заслужила антипатию этой могущественной дамы, но никакого сомнения не могло быть в том, что любовь Флёр пала жертвой этой враждебности. Одновременно с этим открытием ее пронзило сознание того, что стареющую женщину заставил пойти на эту интригу скорее всего страх. Страх перед красотой молодости, которую фаворитка уже не могла себе вернуть никакими секретными средствами аптекарей всего Парижа. Не исключено, что была тут и ревность, поскольку Флёр поставила под сомнение ее право распоряжаться как угодно одним из кавалеров, которого она считала чем-то вроде своей личной собственности.

Между тем никакого основания для ревности уже нет. Флёр даже не взглянула бы на Ива де Сен-Тессе, будь он хоть последним живым мужчиной на этой земле. И все же ей было невыносимо досадно, что оба они, выпячивая свою дворянскую спесь, присвоили себе право смотреть на Флёр де Параду сверху вниз. Никому не позволено безнаказанно изгаляться над ее именем, именем ее любимого отца!

Сложная смесь из оскорбленной гордости, неутолимого желания мести и неуемного темперамента в конце концов заставила Флёр резко обернуться и пристально взглянуть на фаворитку. Теперь она, напоминающая горящее золотом пламя, возбудила всеобщее любопытство придворных, безошибочно почуявших назревающую стычку.

— Можно ли полагать, мадам, что, говоря о служанке, вы имели в виду меня? — осведомилась Флёр ясным, звонким голосом, и кругом сразу же умолкли все разговоры.

Диана де Пуатье с неподражаемой надменностью приподняла черные брови, а ее улыбающиеся губы перекосились в язвительную гримасу, когда она протянула графу Шартьеру свой опорожненный бокал.

— Ничто не в силах скрыть невоспитанности, которая обязательно оставляет свои следы, когда человек учится этикету между штабелями товара и лавочными разговорами, мадемуазель!

Флёр без промедления подняла перчатку вызова на дуэль. Улыбка, столь же привлекательная, сколь и леденящая, приоткрыла ее жемчужно-белые зубы, а ответ дышал обманчивой любезной кротостью:

— Лавочные речи моего отца были, конечно же, менее интересны, чем та конфиденциальная информация, которую сообщил коннетабль Бурбон господину Сен-Валье, прежде чем предать французского короля, перебежав на сторону испанского императора, мадам!

Даже пушечное ядро не могло бы упасть посреди круга придворных с большей внезапностью и точностью. До сих пор никто не смел даже упоминать при Диане де Пуатье о трагической судьбе брошенного в темницу Сен-Валье. К тому же голос Флёр был достаточно ясен и звонок, чтобы произнесенные ею слова можно было услышать даже в самой отдаленной нише большого зала.

Все краски исчезли с лица фаворитки. Окружающие наслаждались редкой картиной, видя, как эта дама, отличавшаяся убийственным красноречием, открывала и закрывала рот, а с ее губ не срывалось ни одного звука. Но Флёр, оказавшись уже не властной обуздать свой дьявольский темперамент, полностью вырвавшийся из-под контроля, выпустила еще одну из ядовитых стрел, хранившихся в ее колчане.

— Заверяю вас, мадам, — добавила она, как бы успокаивая собеседницу и приседая в совершенном реверансе, — что лично я предпочитаю быть любимой и почтительной дочерью лавочника и торговца, чем дочерью предателя и шлюхой короля!

Гробовая тишина в танцевальном зале дворца Пале Турнель была столь пугающей, что шуршание платья Флёр, когда она выпрямилась и пошла к выходу, звучало как шум приближающейся грозы. Никто ее не задержал. Парализованные ужасом, который произвел на них неописуемый скандал, присутствующие лишь провожали глазами удалявшуюся Флёр.

Молодая женщина уже не услышала гневного возгласа короля, тяжелого вздоха, с которым Диана де Пуатье упала в обморок, и произнесенного сдавленным шепотом проклятия столь сдержанной всегда королевы. Подобрав юбки, Флёр вбежала, словно гонимая бешеными фуриями, в маленькую комнатку, служившую ей жилищем во дворце, где бросилась вниз лицом на узкую, жесткую постель.

Слезы не принесли ей облегчения. Ничего не видя, застыв в неподвижности, охватившей ее всю до самой глубины сердца, она с трудом дышала. Развалины ее любви, счастливых планов, гордости и доверия навалились на нее с беспощадной жестокостью. Она сама все погубила. В течение нескольких страшных минут устроила столь скандальную сцену, какой двор французского короля не переживал с незапамятных времен.

Глава 7

— Теперь я понимаю, почему ваш отец так сомневался, следует ли определять вас ко мне на службу. — В голосе королевы не было свойственных ей дружеских ноток. Он звучал жестко, и итальянский акцент слышался еще сильнее, чем обычно. Флёр, опустив глаза, стояла, устремив взгляд на виньетки дорогого восточного ковра под ногами.

Более суток прошло после скандала, прежде чем Катарина Медичи вызвала ее к себе в рабочий кабинет. Это были бесконечные часы, у Флёр имелось более чем достаточно времени, чтобы пожалеть о своем глупом поступке и разобраться во всех деталях крушения ее положения в обществе.

— Ясно ли вам, что вы вели себя непростительно? Нет никаких оправданий такому нарушению приличий и добропорядочности! Вы меня полностью скомпрометировали как принимающую гостей хозяйку!

Хотя внешне Флёр выслушивала этот выговор с полным смирением, в ней все еще не угасло внутреннее сопротивление. Почему же всю вину за случившееся возлагают только на нее? Почему королева игнорирует то обстоятельство, что Диана де Пуатье сама спровоцировала Флёр и не реагировать на это было невозможно?

Если исходить из того, что об истинной причине скандала не знал никто, кроме могущественной фаворитки и графа, оставался неоспоримым тот факт, что первой бросила перчатку вызова мадам Брезе. Выходит, от Флёр ожидали, что она безответно примет это оскорбление?

— Его Величество мой супруг отдал распоряжение заключить вас в тюрьму, — завершила королева свой строгий выговор.

— О нет! — Флёр подняла голову. Она попыталась скрыть дрожь своих рук, прижав пальцы к груди. Причем в этот момент она не столько боролась за себя, сколько думала о том, как воспримут родители ее позор, когда обо всем узнают. Ведь она, выходит, запятнала старое и честное имя рода Параду. Это она из-за мелочной тяги к мести за оскорбление невинного девичьего сердца лишила чести целую семью.

— А раньше вы не подумали о последствиях вашего поступка? — продолжала королева строгим тоном, не обращая внимания на возглас отчаяния, вырвавшийся у Флёр. — У мадам Брезе был приступ истерики, и даже Его Величество был не в состоянии ее успокоить. Над ней хлопотали все придворные врачи, пришлось трижды прибегнуть к кровопусканию. А это, как вам отлично известно, не очень-то приятная процедура. Кроме того, лейб-медик короля полагает, что застой крови, вредный для ее нервов, лучше всего устранять с помощью регулярных клизменных процедур…

Прошло еще некоторое время, и до сознания Флёр дошло, что тон порицания в высказываниях ее госпожи изменился. Низкий спокойный голос придавал подробному описанию страданий красивой фаворитки какие-то мстительные оттенки. Казалось, что скоро в ее голосе завибрируют нотки удовлетворения и даже удовольствия.

Наконец Флёр решилась осторожно, из-под полуопущенных ресниц взглянуть на королеву. Большие зеленые и маленькие черные глаза встретились. Первые выражали неуверенность, вопрос, растерянность, вторые — явное торжество, даже злорадство. Катарина Медичи наслаждалась каждой деталью этой беседы, в чем не могло быть ни малейшего сомнения.

— Поскольку вы входите в состав моей свиты, я, конечно, тоже направила своих лейб-медиков в покои мадам, — невозмутимо продолжала старшая собеседница. — Нужно было принять все меры, сделать все, что в наших силах, для поправки здоровья оскорбленной дамы. Ну, а теперь мы можем обратиться и к вашей судьбе, моя крайне агрессивная кошечка!

Судорожно сцепленные руки Флёр разжались сами собой. В ее глазах вспыхнул огонек надежды. Правильно ли поняла она завуалированный смысл последних слов королевы? Правда ли, что скандал, который стал в эти дни предметом бесконечных разговоров всего Парижа, воспринимался высокой собеседницей Флёр как изысканное развлечение?

Разумеется, Катарина Медичи никогда даже не намекнула бы на то, что это так и есть, но ее взгляды, тон и скрытая усмешка красноречиво свидетельствовали именно о таком смысле ее слов. Она с величайшим удовольствием желала своей сопернице, чтобы каждая приставленная к ней пиявка делала свое дело, и наслаждалась даже просто описанием неприятностей в жизни Дианы.

— Можете поблагодарить меня за то, что я похлопотала за вас перед моим супругом, — продолжала королева уже в свойственном ей дружественном тоне. — Если бы я его не убедила в том, что любое волнение представляет большую опасность для моей беременности, то пребывания за решеткой или по меньшей мере изгнания из стен дворца вам едва ли удалось бы избежать. Тем не менее вам следует знать, что Его Величество настаивает на применении к вам самых строгих дисциплинарных мер. Больше вы уже не сможете, крошка моя, позволить себе ничего, хотя бы отдаленно напоминающего этот скандал.

— Значит, вы все же отсылаете меня домой? — Флёр не представляла себе, как она предстанет перед родителями. Ведь она самым беспардонным образом обманула доверие отца.

— Нет! Тот факт, что я лично избрала вас в круг моих фрейлин, никогда не позволит мне отослать вас обратно, — покачала головой королева. — Вы уже достаточно взрослая, чтобы ответить за последствия необдуманного поступка, мадемуазель Флёр.

На этот раз королева избрала сугубо официальную форму обращения, и Флёр с трудом подавила в себе внезапно охватившую ее дрожь. Неужели госпожа придумала такое наказание, которое еще хуже, чем перспектива предстать перед строгим, осуждающим взглядом отца?

— Вы уже не девочка, которая могла бы после совершенных глупостей искать защиту под крылом родителей, — продолжала Катарина, словно прочитав ее мысленные опасения. — Мы с королем пришли к единому мнению, что лучшим средством укрощения вашего темперамента явилось бы замужество.

Молодая женщина инстинктивно прижала ладонь к губам, чтобы подавить готовое сорваться с ее губ восклицание протеста.

— Послушайте меня. — Королева повелительным жестом подняла руку, словно Флёр действительно дерзнула непочтительно ее прервать. — Что случилось, то случилось. Но теперь нужно успокоить моего рассерженного супруга такой мерой наказания, которая выглядела бы достаточно серьезно и эффективно. Он не потерпит, чтобы одна из моих фрейлин, которая оскорбила мадам де Брезе столь чувствительно, отделалась бы легким испугом.

Логика этих аргументов не помогла Флёр принять создавшуюся ситуацию. Ради всего святого, что она должна понимать под серьезными санкциями? Напрягая все свои силы, она едва сдерживала охватившее ее чувство страха. Еще никогда повиновение не давалось ей с таким трудом.

— Вы… Вы уже знаете того, кто станет моим мужем? — прошептала она столь тихо, что ее слова были едва различимы.

Кивок королевы подтвердил полное крушение всех надежд Флёр. Итак, все кончается тем, что она утратила не только самоуважение, родительский дом и сердце, но еще и свободу.

— Кто…

Задать этот вопрос до конца она не посмела. Кого избрала для нее Катарина? Одного из своих итальянских друзей или родственников? Может быть, даже Пьеро Строцци, который не сводит глаз с ее декольте при встрече с ней? Образ пусть и симпатичного, но фатоватого маленького человечка, которому она может быть отдана, заставил ее с трудом подавить удушье. Какова мера ее проступка? Чем она за него заплатит?

— Вы будете повенчаны с Ивом де Сен-Тессе, графом Шартьером, дитя мое!

— Нет!

— Этого слова я не желаю слышать. Вы будете следовать моему приказу, непослушное дитя! — Королева нетерпеливо подергала длинную жемчужную цепочку и попыталась строгим взглядом припугнуть свою непокорную фрейлину.

Тем не менее Флёр возразила:

— Ваше Величество! Прошу вас! Кто угодно, только не он!

Темные брови королевы поползли вверх, выражая неприкрытое удивление.

— Как это понять? Я думала, такое известие приведет вас в неописуемый восторг. Что заставило вас лишить его своих симпатий? В Лионе буквально молились на него. Никогда не предполагала, что вы столь переменчивы в своих чувствах!

Флёр заломила руки за голову и невольно отступила на шаг назад, словно это могло укрыть ее от острого взгляда Катарины Медичи. Ее тонкие черты исказились от сильной душевной боли, а зелень светлых глаз потемнела, словно ночной лес.

— Не я виновата… в этой перемене, — хрипло произнесла она, пытаясь себя защитить. — Простите, я не в силах говорить об этом…

Но всем своим видом Флёр выразила больше, чем могли бы это сделать скупые, с трудом выдавленные слова. Это внесло недостающий камешек в ту мозаику, над которой королева размышляла в предшествующие часы. В сочетании с непомерным высокомерием графа, связанным с его родом, корни которого восходили к истокам французской истории, а также с подлыми оскорблениями Дианы де Пуатье, та картина, которую лишь в самых общих чертах набросала мадам де Гонди, обрела вдруг ясные очертания.

Дело в том, что после скандала королева пришла к выводу, что переоценила интеллигентность Флёр. Побежденная ее очарованием и красотой, Катарина приняла к себе на службу бездумную мятежницу, которая вместо ожидаемой от нее пользы устроила бунт. Так казалось королеве до самого последнего момента. Но теперь, в свете новых фактов, картина резко изменилась. Оказывается, Флёр вела себя вовсе не как неразумное дитя. С отчаянием глубоко оскорбленной женщины она нанесла удар там, где с наибольшей вероятностью могла рассчитывать на возмездие своим обидчикам.

И все же в создавшейся ситуации уже не было возможности что-либо изменить: слишком искусно была сплетена та сеть, которую королева сама, желая сделать как лучше, изготовила за прошедшие часы. Разумеется, Катарина прежде всего хотела предотвратить возможный ущерб семье Флёр из-за необдуманных действий их дочери. Существовали причины, по которым королева чувствовала себя обязанной помочь Рене де Параду, но которые должны были оставаться тайной. Кроме того, она не была бы Катариной Медичи, если бы при сложившихся обстоятельствах не нанесла чувствительный удар даме, которая не упускала ни одного случая, чтобы унизить королеву на том основании, что она иностранка и доверия не заслуживает.

Потому-то Катарина и убедила короля в том, что Флёр будет идеальной супругой красивому графу Шартьеру, чьи скандальные выходки неоднократно становились предметом обсуждения при дворе.

Король охотно дал согласие, потому что этот брак, в свою очередь, послужит тому, что вызывающе привлекательный граф не будет постоянно находиться около Дианы де Пуатье, которой лишь с трудом удавалось скрывать ту слабость, которую она питала к очаровательному кавалеру. А ведь эта ее симпатия давно уже была как бельмо на глазу у ревнивого короля.

Словом, брак графа удовлетворял скрытое желание монарха отомстить ему за то, что тот посмел раскидывать свои сети в тех местах, где суверенный правитель полагал свое господство неограниченным. Да и в броне вызывающей гордости Ива де Сен-Тессе будет пробита ощутимая брешь, если приказ короля вынудит его жениться на купеческой дочери. Благодаря тому, что Флёр была достаточно богата, чтобы пополнить истощенное состояние графа, злому умыслу придавался блеск высочайшей королевской милости.

Короче говоря, эта дьявольская идея так понравилась королю, что он тут же отправил графу послание, приглашая его на аудиенцию. Теперь уже никакая человеческая сила не была в состоянии помешать браку, который, как думала Катарина, будет восторженно принят только одной Флёр. То, что девушка резко протестовала против этого замужества, было большой неожиданностью.

— У вас выбора нет, — вынесла королева свой окончательный приговор отчаявшейся фрейлине. — Но если вы не сможете обрести счастье, может быть, этот брак послужит вам орудием мести. А приказ моего супруга обязателен и для вас, и для графа Шартьера.

Флёр в ужасе смотрела на королеву остановившимся взглядом, не произнося ни слова. Всего на два дня раньше подобное известие принесло бы ей упоение счастьем, а сегодня это была полная безысходность. Быть прикованной по воле короля к человеку, который относится к ней с пренебрежением, которого она ненавидит, потому что он ее унизил и использовал, — какая же безутешная жизнь ожидает Флёр! А про что это сейчас сказала Катарина? Возможность отомстить?

По губам королевы скользила легкая улыбка.

— Так вот, малышка моя! Боритесь! Но не забывайте, что и раненое сердце рано или поздно выздоравливает. Не хлопайте слишком громко той дверью, которую, быть может, опять захотите когда-нибудь открыть. Я найду нужные слова, чтобы известить вашего отца об этом браке. А теперь идите паковать вещи. Сегодня двор отбывает в Фонтенбло, и там король объявит о вашей помолвке. Надо полагать, что разговоры об этой новейшей сенсации положат конец сплетням по поводу оскорбления мадам де Брезе!

Если до этой беседы Флёр была охвачена страхом и лишь с трудом могла держать себя в руках, то сейчас она чувствовала, что почва уходит у нее из-под ног. Не было такого места, куда она могла бы пойти за помощью, такого человека, который бы ее поддержал и дал добрый совет. Детское желание броситься под защиту отца было лишь последней попыткой сопротивления силам беспощадной реальности.

Рене де Параду с женой и слугами вернулся в Сан-Тропе. Пока до него дойдет какое-либо послание, пройдет немало дней. Она была одинока, полностью предоставлена самой себе и вынуждена нести полную ответственность за свои легкомысленные поступки.

Неужели это и есть то, о чем она дома столь страстно мечтала? Иметь возможность самостоятельно принимать решения, самостоятельно действовать и бороться? Разве капризная судьба не выполнила все ее глупые, неосторожные желания самым невероятным образом?

Громкий смех убегающей прочь фрейлины королевы, которая приложила к губам тыльную часть руки, стараясь прервать его, звучал столь зловеще, что оба стражника, между которыми она пробежала, посмотрели на нее с тревогой.

Глава 8

Флёр хотела всем своим поведением показать, как мало значит для нее помолвка с графом Шартьером, но, к несчастью, достигла прямо противоположного эффекта. В тот момент, когда она вступила в большую галерею замка Фонтенбло, построенного для отца теперешнего короля зодчим Россо Фиорентино, все взгляды устремились на нее.

Для этого вечера Флёр выбрала простой, без всяких украшений бархат очень темного цвета, напоминающий черновато-зеленый мох. Довольно скромную юбку, лежащую мягкими складками, украшал лишь короткий, но роскошный шлейф. Сужающееся книзу декольте опускалось между полушариями груди, доходя до широкого пояса, красиво подчеркивавшего талию, а узкие рукава закрывали руки вплоть до пальцев.

Такой наряд не обратил бы на себя никакого внимания, если бы в нем не появилась именно Флёр. Темно-зеленый тон платья подчеркивал золотистый цвет ее алебастровой кожи, и, хотя декольте лишь чуточку приоткрывало округлости груди, она казалась провоцирующе обнаженной в этом темном окаймлении, тем более что Флёр, вопреки всем правилам господствующей моды, отказалась от драгоценностей и колье.

Только ее тяжелые волнистые распущенные волосы удерживались по обе стороны головы двумя гребнями из слоновой кости, красивая резьба которых поблескивала при свете свечей. Создавалось впечатление, что хрупкая длинная шея едва выдерживает вес этой шелковистой массы, которая, подобно дорогой мантии, струилась по плечам и спине.

Смелая строгость наряда, облегавшего ее фигуру с большой элегантностью, отсутствие всяких украшений и необыкновенное сочетание великолепных светло-серебристых волос с темно-зеленым цветом глаз складывались в порожденный природой шедевр, способный поспорить по своим достоинствам с любой статуей Челлини. Не произнося ни слова, Флёр сумела произвести при дворе еще один фурор.

Это было сразу видно по тому, как все взгляды, только успев отметить появление Флёр во дворце, обратились в сторону большого бального зала, где выздоровевшая Диана де Пуатье восседала рядом с королем и его супругой, словно никогда и не было того скандального эпизода в Пале Турнель.

Как будет реагировать появившаяся сегодня в белом фаворитка на новую звезду, которая с таким торжеством излучала свое сияние на уже затухающую комету Дианы? Какой невероятной милостью короля пользуется эта купеческая дочь, если, несмотря на грандиозный скандал на вечере королевы, ей сегодня разрешено появиться в Фонтенбло с высоко поднятой головой!

Флёр ощущала шушуканье за своей спиной и любопытные взгляды, как уколы игл, вонзающиеся в кожу. Больше всего на свете ей сейчас хотелось подобрать юбки и убежать отсюда без оглядки, однако время для таких детских выходок ушло безвозвратно. Сегодня ей не оставалось ничего, кроме как сохранять выдержку при любых обстоятельствах. Невольно вспомнилась бабушка, которая воспитала у внучки чувство собственного достоинства еще в раннем детстве. И Флёр дала себе слово ни в коем случае никогда больше не позорить имя мадам Изабель.

— Мадемуазель Флёр де Параду! — объявил официальным тоном королевский герольд у двери большого зала, и Флёр продолжала свой путь, пока не склонилась в глубоком реверансе перед королем, взгляд которого был исполнен серьезности. Он увидел перед собой склоненную золотистую головку на фоне темно-зеленых лепестков. Это зрелище очаровало монарха и придало его строгому голосу мягкость.

— Добро пожаловать в Фонтенбло, мадемуазель де Параду! — приветствовал он ее гораздо любезнее, чем она ожидала. — Мы рады, что вы верно служите моей дорогой супруге. Поднимитесь!

В глубине души Флёр сомневалась как в добром расположении к ней короля, так и в его любви к супруге, но ей ничего не оставалось, кроме как принять королевский комплимент с возможной любезностью. С улыбкой, игравшей на ее губах и не касавшейся глаз, она послушно встала.

— Приношу свою благодарность Вашему Величеству, — пробормотала Флёр, демонстрируя свою воспитанность.

— Нам нравится видеть вас такой послушной, мадемуазель, — продолжал удовлетворенный король. — Мы выражаем надежду, что подобная благовоспитанность будет выказана вами и по отношению к вашему будущему супругу. Скромность, молчаливость и послушание — таковы основные добродетели супруги, которые и вы, надеемся, проявите в замужестве. Сегодня мы объявляем о помолвке графа Шартьера, сеньора Ива де Сен-Тессе, и мадемуазель Флёр де Параду. Дай Бог вам счастья, здоровья и множество деток, дорогая моя!

Во время этой речи король привстал со своего кресла, взял руку Флёр и вложил ее в руку графа Шартьера. Флёр же лишь в самый последний момент ощутила присутствие высокой атлетической фигуры в непосредственной близости от себя. Потребовалась вся выдержка, чтобы совладать с внезапно охватившим ее чувством страха.

Когда его прохладные сильные пальцы сомкнулись вокруг ее руки, она подняла глаза и попыталась понять выражение его застывшего, словно маска, лица. Но то ли из-за ее сильного возбуждения, то ли из-за непроницаемости черт его застывшего лица, она не смогла прочесть на нем решительно ничего.

О чем он думал в этот миг? Страдал ли он, так же как и она, от безысходности этой ситуации, спрашивал себя, чем заслужил это наказание? Восставала ли его гордость против приказа короля? Ведь правитель вынуждал его вступить в брак с женщиной, которую он считал лишь низкородной дочерью торговца, стоявшего во главе дома Торнабуони и заработавшего скромную приставку «де» перед своим именем лишь коммерческими операциями.

— Кардинал Гиз благословит узы вашего брака завтра в придворной часовне! — заключил король Генрих свою речь, и на секунду Флёр ощутила, что Ив де Сен-Тессе как бы окаменел. Однако в его ответе не было заметно и следа той ярости, которую он, несомненно, должен был испытывать в этот момент.

— Моя дама и я благодарим Ваше Величество за великодушие и благие пожелания на будущее. Но на сегодня я прошу разрешения нам обоим удалиться.

— О нет, об этом не может быть и речи, граф! — Король хлопнул в ладоши. — Поскольку на вторую половину завтрашнего дня назначена охота, давайте используем сегодняшний вечер, чтобы достойно отпраздновать такое событие, как заключение брака. Вам предоставляется честь открыть бал!

Хлопнув в ладоши, король тем самым дал сигнал музыкантам, которые, по приказу Генриха, начали вечер с «танца павлинов». Сам король пригласил и вывел на паркет Диану де Пуатье, улыбавшуюся несколько натянуто. Волей-неволей пришлось и Флёр двигаться в этом бесконечном танце рядом с ее молчаливым женихом. Ей с трудом удавалось правильно выполнять предписанные па, особенно когда до ее слуха доносились его предназначенные лишь для нее и произносившиеся сквозь зубы слова:

— Это и есть та месть, которую вы мне пообещали, красавица моя? Примите мои поздравления, я недооценивал ваш ум и влияние. Но вы еще пожалеете, что прибегли к этому средству, чтобы достичь поставленной цели!

— Вот как? Посмотрим… — дерзко прошептала она, между тем как удары сердца доходили буквально до самой шеи, а ноги едва держали ее. — Кстати, вам следовало бы веселее улыбаться, чтобы Его Величество ни в коем случае не пришел к заключению, что вы якобы не в состоянии оценить по достоинству доставшуюся вам честь сочетаться браком с дочерью почтенного коммерсанта, сеньор!

— Неужели можно под личиной ангела скрывать душу ведьмы?

— Предполагаю, что это — изъян, проистекающий из моего низкого происхождения, любезнейший мой господин… — насмешливо парировала она. Если он думает, что король отдал приказ об их браке в результате ее интриг, то ей от этого ни холодно, ни жарко. Даже наоборот, если это приводит его в ярость, то ей на руку такое его отношение.

Однако Флёр углядела в какой-то момент мстительную вспышку в его черных глазах. Но она еще не успела осознать этого, как он уже снова скрылся за завесой равнодушия и наигранной безучастности.

— Значит, вы избираете в отношениях между нами войну, — задумчиво констатировал он, оценивая создавшееся положение.

— Войну выбрали вы, — поправила его Флёр, чопорно поджав губы. — Если вы думаете, что когда-нибудь забуду те слова, которые вы мне преподнесли в Пале Турнель, то заблуждаетесь! А если ваша гордость страдает от этого навязанного приказом короля брака, то просто откажитесь от этих уз — и все.

— Отпрыск рода Шартьер не может не повиноваться своему королю!

На этот раз она ответила лишь легким пожатием плеч, показавшимся ему в равной мере кокетливым и презрительным. Однако это движение плеч привлекло внимание Ива к соблазнительным округлостям ее груди, и капельки пота, выступившие у него на лбу, были вызваны не только жаром бесчисленных свечей, горевших в большом зале.

Флёр казалось, что вечеру не будет конца. Тот факт, что она была вновь милостиво принята при дворе, отделавшись лишь мягким выговором, вдруг придал ей в глазах прочих дам и господ такой вес, который был сравним только с влиянием королевской фаворитки. Правда, дом Торнабуони не может похвастаться дворянским происхождением, но уж, во всяком случае, на нем лежит блеск сказочного богатства. А разве их королева имела дворянский титул до брака с Генрихом Орлеанским?

Однако за всеми этими лестными для нее обстоятельствами молодая женщина ни на минуту не могла забыть об облаченной во все черное фигуре своего будущего мужа.

Сначала она его любила, потом возненавидела, а теперь добавился еще и страх, который внушил ей граф в этот вечер. Кто ее защитит, как только она станет его женой? С браком он обретал право не только распоряжаться ее состоянием, но и личной свободой. Какие последствия будет это иметь для нее?

В Фонтенбло сразу же после приезда Флёр де Параду были предоставлены шикарно обставленные покои, рассчитанные на то, что здесь ей предстоит жить с супругом. Тем не менее в этот последний вечер свободы она бы отдала все на свете, чтобы только оказаться вновь в скромной комнате дворца Пале Турнель, которую она делила с еще двумя фрейлинами.

Вместо этого ей пришлось мириться с тем, что граф отвез ее в новое жилище и, расположившись там, словно желанный гость, начал наливать себе вина из заранее приготовленного графина без тени сомнения в том, что ему все разрешено. Графин стоял на отделанном серебром столике, а чуть запотевшие стенки этого сосуда свидетельствовали о том, что его услужливо охладили.

Камеристка в простой коричневой шерстяной одежде и в белом колпаке стояла в готовности помочь Флёр раздеться. Все это оказалось для Флёр неожиданным, а ее будущий супруг, вполне правильно истолковав ее вопросительный взгляд, поднял свой бокал с вином и пояснил:

— Я позволил себе позаботиться соответствующим образом о вас. Удивляет же меня лишь то, что вы не привезли с собой своих слуг из родительского дома.

Флёр прикусила губу. Она была рада, что такая преданная душа, как Жанна, не слышит этого небрежного тона. Флёр не решилась забрать свою старую няньку из привычной обстановки, интуитивно предчувствуя, что ей не будет хорошо при дворе.

К этому добавлялось еще и то обстоятельство, что лишь совсем немногие из молодых фрейлин королевы имели собственных горничных. Было достаточно и общих служанок, и лишь мадам де Гонди предпочитала услуги собственной камеристки. Граф должен был все это знать, поэтому его замечание носило чисто провокационный характер.

Но Флёр упорно отмалчивалась. Тогда граф поставил свой наполовину наполненный бокал на крышку стола с таким стуком, что вино брызнуло на стол, и смерил Флёр таким мрачным и наглым взглядом, что ее щеки покрылись пылающим румянцем. От возмущения у нее перехватило дыхание, но все же ей удалось справиться со своими эмоциями.

— Примите мою благодарность за все, граф! Я устала и не хотела бы вас больше задерживать.

Пламя в его черных глазах напугало ее больше, чем зловещая улыбка, которой он ответил на ее отказ от дальнейшего пребывания в его обществе.

— Приятного отдыха, красотка моя…

Это звучало как совет насладиться спокойным сном, поскольку вскоре у нее уже такой возможности не будет. Флёр нашла спасение в грациозном книксене и распрямилась только после того, как стук двери возвестил, что ее будущий супруг вышел из комнаты.

После этого она воспользовалась услугами молчаливой камеристки, которая очень хорошо понимала, что ее новой госпоже сейчас не до болтовни. Она освободила Флёр от зеленого бархатного платья и расшнуровала корсет, а потом подала заранее приготовленный, подбитый мехом коричневый домашний халат и, наконец, вытащила из волос гребни.

Флёр смотрела остановившимся взглядом в обрамленное золотом зеркало, но видела не себя, а суровое лицо графа. Поскольку тот не мог выплеснуть свой гнев на самого короля, отдавшего этот приказ, он выбрал себе жертву, которая была отдана ему на растерзание. Уверенный в том, что она покупает себе титул графини за счет своего состояния, он заставит ее оплачивать его бесконечными унижениями.

Как ни горько, но Флёр только теперь вспомнила, что граф даже в самые сладостные минуты их близости никогда не произносил слова «люблю». Быть может, укрывшись броней своей гордости, он вообще утратил всякие человеческие чувства. Она перепутала плотское влечение с нежной любовью, и винить ей было в этом некого, кроме себя самой.

Но ему, этому высокородному могущественному сеньору, еще предстоит встретиться кое с какими сюрпризами. За прошедшие дни Флёр стала уже не той безоглядно влюбленной девчонкой, которая вешалась ему на шею, и победить ее ему будет труднее, чем он себе представляет! В этом она твердо поклялась себе.

Но после всех этих раздумий Флёр трудно было уснуть в эту ночь. Она беспомощно металась на душистых шелковых простынях под сводчатым балдахином постели. А если временами и впадала в тревожную дрему, то ее одолевали тяжелые сны, и она в ужасе просыпалась. Наконец, проснувшись в очередной раз, Флёр больше не смогла заснуть. Опершись одной рукой о постель, она другой убрала со лба мокрые волосы. Огонь в камине погас, и чужие для нее покои были покрыты непроницаемым мраком. От биения сердца в ушах стоял шум, а темнота окутывала ее словно удушливое толстое одеяло. Стояла мрачная, непроглядная ночь.

Флёр опять представила себе три пары черных глаз, следивших за ней весь вечер: тревожные, неотступные взгляды Катарины Медичи, холодные, не предвещающие ничего хорошего глаза Дианы де Пуатье и, наконец, те неподвижные, угрожающие глаза человека, который завел ее в этот хаотический лабиринт любви и ненависти, где она чувствовала себя обреченно-потерянной.

Флёр попыталась молиться, но получился лишь зов о помощи, лепет отчаяния, которого в дневное время она бы просто постыдилась. У Матери Божией были более важные заботы, чем заниматься опрометчивыми поступками молодой женщины, которую собственное легкомыслие и необузданный темперамент поставили в безвыходное положение.

Глава 9

— Вам бросать, графиня! Посмотрим, останется ли везение в игре на вашей стороне!

Король Генрих изволил лично передать кубок с игральными костями молодой даме в отделанном золотом атласном платье сиреневого цвета. Весь двор стал свидетелем того, как соприкоснулись их пальцы. Мало того! Галантный король наклонился и поцеловал ее руку. Пламя бесчисленных свечей, игравшее на драгоценных украшениях и вышивках, позволяло любопытным придворным следить за каждым интимным жестом, выражавшим королевское расположение к графине де Шартьер.

Чуточку стесняясь, но не без некоторого кокетства, она приняла и кубок с игральными костями, и знаки благосклонности. Правда, игра, которой король в этот вечер отдавался со страстным азартом, ей уже наскучила, но Флёр ни единым жестом или взглядом не выдавала своих чувств. Наоборот, она являла собой ослепительно красивую и очень довольную партнершу, которой, к удивлению всех придворных, выпадали самые крупные выигрыши.

Диана де Пуатье, одна из тех, чьи привилегии перешли к молодой даме, явно с трудом сохраняла самообладание, напоминая статую из белого мрамора.

— Можно подумать, что ваша почтенная супруга недостаточно богата, — едва разжимая губы прошипела Диана стоявшему рядом с ней Иву де Сен-Тессе, который задумчиво наблюдал за происходящим.

— Фортуне не прикажешь: кого захочет, того и осчастливит своим расположением, мадам, — тихо ответил он. Но глубокие складки, залегшие по обе стороны его рта, явно свидетельствовали о том, что и его мысли тревожны. Флирт короля с его супругой был слишком явным, чтобы доставлять графу приятные ощущения.

Флёр тоже заметила складки, придававшие лицу ее супруга нечто, напоминавшее хищную птицу. Два дня прошло с того момента, как в часовне замка Фонтенбло он произнес свое «да» при их венчании, и с тех пор избегал ее.

Сразу после свадьбы граф отправился на охоту, и ночь, которую она ожидала с большой тревогой и неуверенностью в своих чувствах, принесла лишь одиночество.

Граф не задерживался в ее покоях. Страхи Флёр очень быстро улетучились, а осталась только ненависть, которую она упорно лелеяла в себе. То, что он ее избегал, мешало осуществлению планов мести, а она не могла этого допустить. Флёр подумала, что гордость графа, очевидно, не позволит ему смириться с флиртом между мадам де Шартьер и королем.

Ее расчет оправдался быстрее, чем она ожидала. Когда придворные направились на банкет, Флёр, к своему удивлению, обнаружила мужа рядом с собой, и прикосновение, которое она ощутила, когда он взял ее за руку, было первым с тех пор, как граф в присутствии венчавшего их священника надел на ее палец чеканное золотое кольцо, к весу которого она все еще не могла привыкнуть.

— Я поведу вас к столу!

Это был приказ, а не просьба. Флёр бросила на мужа осторожный взгляд из-под полуопущенных ресниц, но вздрогнула, увидев огонь в обращенных на нее глазах. Ярость, презрение, гнев и еще нечто не поддающееся описанию столкнулись с ее собственной насмешливой гордостью, под защиту которой она укрывалась, как только приходилось общаться с графом.

— Какая великая честь, супруг мой! — прожурчал ее голос. И она одарила его сияющей улыбкой, столь же фальшивой, как и молодость мадам де Брезе. — А то я уж было подумала, что наша свадьба привиделась мне лишь во сне.

— Такой милости небес нам обоим не дождаться, — пробормотал граф, сдерживаясь. — Но уж придется вам, любезная дама, вести себя достойно того имени, которое вы добыли себе при помощи мошеннического трюка. Если же вы этого не сможете сделать, то мне волей-неволей придется восполнить пробел в вашем воспитании.

— Вы видите перед собой прилежную ученицу, — отвечала Флёр, сохраняя игривый тон разговора, хотя в ее глазах блестел лед. — Вы — мой образец для подражания решительно во всем, сеньор. Но в то время как вы служите фаворитке, я предпочитаю выказывать преданность королю и его супруге.

— Весьма почтенное занятие, если при этом соблюдать правила морали и приличия.

— Разве я их нарушаю? Если да, то, видимо, научилась этому у вас в тот самый раз, когда вы сами переступили через все законы порядочности, использовав наивность и доверчивость неопытной девчонки, верившей и в мораль, и в приличия, из одного лишь желания удовлетворить свое сладострастие…

Флёр видела, как он покраснел, и поняла, что удар достиг цели. Удовлетворение окрасило ее щеки румянцем.

— Тот, кто хочет перепрыгнуть через установленные самой природой барьеры происхождения, должен заранее обдумывать свои действия, чтобы не допускать подобных промахов.

— Осуществление всяких махинаций требует таланта, которым в моей семье обладают только отец и братья, сеньор! — Флёр и не думала молчать, выказывая вежливость, свойственную хорошему воспитанию.

— Вы недооцениваете собственных талантов, мадам!

Это было сражение. Шла стрельба язвительно-острыми словами, которые произносились чуть слышным шепотом, достигая только тех ушей, для которых предназначались, между тем как губы сопровождали эту перестрелку улыбкой. Со стороны, в глазах окружающих, Флёр и ее супруг казались в высшей степени элегантной четой, наслаждающейся за светской болтовней богатой трапезой, блюда которой как раз в это время подавались на серебряных тарелках и в дымящихся мисках.

— Скромность — это такая добродетель, которую воспитывали во мне и бабушка, и мать, сеньор!

Молодая графиня и на этот раз оставила за собой последнее слово, произнесенное кротким голосом.

В создавшемся положении ее супруг молча избрал из всех возможных выходов один — винный бокал. Единым махом он выпил всю содержавшуюся в нем темно-красную жидкость, вытер тыльной стороной кисти капли в углу рта и подал опустошенный сосуд для наполнения пробегавшему мимо лакею.

До конца обильной трапезы он повторял эту процедуру столь часто, что Флёр едва сдерживала себя, чтобы не выказать сомнений в корректности подобного поведения. Лакомясь засахаренными сливами, поданными на десерт вместе с другими сладостями, она спрашивала себя: неужели он действительно посмеет напиться за королевским столом как сапожник?

Но вопреки ее опасениям, когда они встали и он подал ей руку, чтобы она могла на нее опереться, пальцы его даже не дрогнули.

Строгий церемониал французского двора предусматривал, что осенью, после праздника урожая, дамы и кавалеры должны отходить ко сну в одиннадцать часов вечера. Король выказывал уважение к этому обычаю, но, по слухам, он в этот час направлялся в покои мадам де Брезе, а не королевы. Поскольку к тому же Ее Величество находилась в интересном положении, вряд ли она могла в этот день рассчитывать на посещение супруга.

Флёр в описываемый вечер не входила в число дам, обязанных помогать при раздевании пребывавшей в одиночестве королеве. Следуя этикету, графиня должна была отправиться в свои апартаменты вместе с супругом.

Они проделывали путь во враждебном молчании. Их тени, отбрасываемые на стены светом олеиновых ламп и напоминавшие какие-то гигантские, вырезанные из бумаги силуэты человеческих фигур, следовали рядом с ними. Подобная призракам, пара теней выглядела угрожающе, и это усиливало беспокойство молодой женщины. Она чувствовала, что граф де Шартьер, как клокочущий вулкан вот-вот разразится извержением.

— Можете идти! — сразу же отослал он ожидавшую Флёр камеристку.

Прислужница бросила на него короткий взгляд, присела в книксене и молча удалилась. А граф немедленно повернулся к графину с вином, предусмотрительно поставленному здесь заранее.

Рассерженная Флёр встала на пути между мужем и подносом, на котором стоял графин.

— Кто разрешил вам выставлять мою камеристку? — прошипела она. — По какому праву вы вмешиваетесь в мои дела?

— По праву того, кому вы принадлежите.

— И, демонстрируя это право, вы спокойно наблюдаете, как я изворачиваюсь, пытаясь справиться с застежками на спине?

— Ну зачем же такие сложности, красавица моя?

И прежде чем Флёр догадалась, что в его душе таятся злые умыслы, он обеими руками схватился за края декольте ее нового атласного сиреневого платья и одним махом разорвал его пополам. Ее возмущенный крик смешался с леденящим душу треском разрываемой ткани и глухим циничным хохотом мужчины.

— Вы сумасшедший! Вы совершенно пьяны! — возмущенно выкрикнула Флёр.

— Малость опьянел, но, к сожалению, недостаточно! — согласился граф, сардонически улыбаясь.

— Вы ведете себя непозволительно! — Флёр пыталась прикрыться обрывками своего платья, но укрыться было нечем. Повернувшись, она хотела накинуть домашний халат, заранее положенный рядом, но он предупредил и это ее намерение.

Флёр очутилась в сжатых со страшной силой тисках его рук, которые так прижали ее обнаженную грудь к твердой вышивке его бархатной куртки, что она едва могла дышать.

— Отпустите меня! Это такие манеры господствуют в вашей почтенной семье? — Даже если удары ее сердца доходят до самой шеи, все равно она не позволит ему заметить, что впадает в панику. — Пустите меня, или я буду звать на помощь!

— А кто вас услышит? Стены этого замка очень толсты, а почетную стражу перед дверью вы обретете не раньше, чем займете место фаворитки. Но не питайте напрасных надежд, уж я-то сумею этому помешать!

Без всякого соответствия этикету благородной дамы, Флёр барахталась в железных тисках его рук. От этой борьбы рассыпались тяжелые, высоко заколотые волосы, и при каждом резком движении на пол сыпались заколки. Элегантная прическа превратилась в водопад блестящих перепутанных прядей.

Среди всего этого шелковистого хаоса ее глаза пылали от ярости, как зеленые свечи, а нежные губы испускали все проклятия, которые приходили ей в голову.

Похожий на хищное животное, граф злобно улыбнулся:

— Вот, значит, какие штучки таятся под вашей напускной культурой, мадам. Этакая драчливая фурия с сомнительными высказываниями. Придется позаботиться о том, чтобы вы научились не давать волю своему язычку!

— Этого вы никогда не дождетесь, мошенник проклятый. Вы…

Флёр не успела высказать всего того, что хотела, так как его губы закрыли ей рот. Они плотно прижались к ее губам, овладевая ими без остатка, пылая неутолимой страстью. Хотя Флёр, извиваясь, упорно оборонялась от этой агрессии, капитуляция была неизбежна.

В ее прерывистом дыхании уже ощущалась нежность, разбуженная в ней, несмотря ни на что, этим жестоким поцелуем. Все ее тело вплоть до самых укромных уголков испытывало зов плоти. Он заставил ее ощущать ласку и отвечать на нее. Ее кулаки разжались, а напряжение мышц превратилось в нежную податливость. Беззащитная, ввергнутая в омут сладострастия, она напрочь забыла про гордость, самоуважение и клятву мести.

Комната поплыла у нее перед глазами, и проскользнувшее было «нет!» задушили объятия Ива де Шартьера, подхватившего ее на руки и унесшего в расположенную рядом спальню. В странном раздвоении мыслей и чувств Флёр еще помнила, что следовало бы защищаться, что она будет раскаиваться, если не найдет в себе сил бороться до последнего против его замысла. Да, будет раскаиваться! Но все было напрасно, она полностью отдалась лихорадочным прикосновениям его рук, нетерпеливо срывавших с нее остатки разодранной одежды. Огонь борьбы, тлевший между ними с того памятного дня в Пале Турнель, вспыхнул с такой силой и отчаянием, что ни один из них был не в состоянии контролировать свои действия. С немой ожесточенностью Ив де Сен-Тессе овладевал красотой, которая его и раздражала, и высмеивала, и все же засела в его душе как заноза.

Это была совсем не та нежно-эротическая близость, которую испытала Флёр, когда впервые оказалась в его объятиях. Наоборот, она ощущала, что ее порабощают, что ему хочется прежде всего демонстрировать свою власть над ней, что он намеренно возбудил в ней это доходящее до безумия влечение, заставлявшее, забыв обо всем на свете, отвечать на его поцелуи и тоже стаскивать с него одежду.

— Дьявол проклятый, — хрипела Флёр, извиваясь под лаской его опытных рук. — Я тебя ненавижу!

— Что ж, возможно, — саркастически отвечал он. — Но более страстно ты меня желаешь, маленькая моя хищная кошечка. Признайся, что не можешь этого отрицать!

Продолжая любовную игру, он слегка коснулся зубами отвердевших сосков ее розовой груди и прошелся пальцами по ее дрожащей плоти, которая после этого прикосновения затрепетала и увлажнилась, выражая сладострастие. Острые стрелы невыносимого влечения пронзили все тело Флёр, а всхлипывания перешли в безудержные стоны необоримого желания.

Тут он вдруг перестал ее ласкать. Она открыла глаза. Растерянная и в то же время полная страсти, Флёр посмотрела на его торжествующее смуглое лицо. В ее разгулявшемся воображении он был дьяволом и Богом одновременно. Он улыбался, и его белые зубы сверкали в сиянии свечей.

— Скажи мне, что ты хочешь соединиться со мной! — беспощадно потребовал он. — Попроси, чтобы я тебя взял!

Что-то подспудно сжалось в душе Флёр, отказываясь от такого беспредельного подчинения чужой воле. Нет! Нет! Никогда, ни за что она не…

Однако ее неожиданно охватил мучительный жар. Она чувствовала, что умрет на месте, если он покинет ее в этот момент, момент страстного до муки желания. А тут еще и это стремление ощущать его единственным господином своей плоти…

— Ну?

Это был побуждающее провокационный возглас, после чего он снова стал ласкать языком ее груди. Глаза Флёр затуманились, и страстный стон вырвался из самой глубины ее существа.

— Возьми меня! — хрипло потребовала она. — Я страстно хочу тебя. Ты это желал услышать?

— А ведь это все только начало, красавица моя, — прошептал он с неожиданной нежностью.

Пройдясь поцелуями по отсвечивающим перламутром, красивым полушариям ее груди, он отправился дальше через гладкий живот к светлому облачку серебряных локонов, как бы охранявших лобок. А губы шли все дальше, подавляя последние попытки напуганной Флёр отпрянуть назад, и, наконец, она полностью окунулась в раскаленную волну сладострастия, которую принес ей этот горячий и в то же время нежный язык, проникающий в самые интимные глубины ее женского естества.

Казалось, каждое прикосновение вызывает в ее теле вспышки самого настоящего пламени, и она полностью потеряла контакт с окружающим миром. Где-то в глубине ее существа нагнеталось такое напряжение, что она кусала губы, пытаясь подавить громкие крики и даже не обращала внимания на солоноватый привкус крови. Не владея собой, она впивалась ногтями в густую вязь черных волос того, кто вверг ее в эту бурю сладострастия.

Сверкающая молния избавления вырвала из груди Флёр хриплый крик, который она так долго сдерживала. Дрожа всем телом, она испытывала безграничный экстаз. Языки пламени сомкнулись над ней. Да, он ее погубил, но — ради всех святых! — какая же это была прекрасная смерть!

Нежное дыхание, овевавшее ее грудь, и губы, игриво, бродившие по ее шее, привели Флёр в себя и одновременно вызвали у нее удивление.

Нет, она не мертва! Наоборот, воспринимает жизнь с новой, обостренной чувствительностью. Твердое мужское естество, прижимавшееся к ее шелковистому бедру, свидетельствовало о том, что муж отложил до лучших времен удовлетворение собственного желания. Чтобы доставить ей новую волну сладострастия или доказать, что она не более чем воск в его руках?

Чего только она не наговорила ему, чего только не наделала! Краска стыда залила ее щеки, но она напрасно пыталась высвободиться из его крепких рук.

— Э, нет, дорогая моя! Я хочу, чтобы ты оставалась со мною до утра. Мы ведь только начали, ты еще со мною не расплатилась…

Растерянная, глядя на себя словно, со стороны, Флёр поняла, что этого человека она может днем искренне ненавидеть, а ночью страстно любить; что ее голова и ее тело могут иметь весьма различные желания и что между мужчиной и женщиной существуют такие отношения, о которых она раньше не имела ни малейшего понятия.

Итак, Флёр снова позволила ему втянуть себя в любовную игру. Их столь трудные в течение солнечного дня взаимоотношения преобразовывались под светом луны в язык поцелуев и проявлений страсти. То, что было задумано ее гордым супругом как демонстрация силы, как насилование и разрушение ее воли, стало вновь, словно по волшебству, слиянием двух существ, которые по прихоти природы с абсолютной точностью подходили друг другу.

Глава 10

Слова священника скользили мимо сознания Флёр, их смысл она не схватывала. Однако вид у нее был такой, словно она самый благочестивый человек из всех присутствующих. Флёр стояла на коленях около мадам де Гонди, ее светлые волосы прикрывала тонкая кружевная косынка, а руки были смиренно сложены на дорогом молитвеннике. Никто не мог бы усомниться в том, что она слушает мессу с величайшим вниманием.

Но как можно сосредоточиться на мессе, если тело еще трепещет от отголосков сладострастия, пережитого прошедшей ночью; если фиолетовые тени изматывающей битвы любви придают глазам особую глубину, а губы, кажется, еще хранят следы горячих поцелуев. Нужно ли исповедоваться в том, что испытано такое неизъяснимое блаженство? Требует ли это покаяния?

Флёр склонила голову на скрещенные руки и каждый момент ожидала, что ее вот-вот поразит карающая десница Божьей справедливости. Ведь вовсе не христианские чувства наполняли ее душу. Страсть, ненависть, сладострастие и неуемная жажда мести, тоска по чему-то невыполнимому — все это так далеко от кротости, отличающей истинно благородную даму.

Ее смятение отражалось только в глазах, и Флёр старательно прикрывала их полуопущенными веками. Разумеется, она не могла поискать глазами того, от кого утром, когда она проснулась, остался только отпечаток головы на подушке. Видимо, он ушел из ее покоев совсем рано.

Флёр не знала, радоваться этому обстоятельству или сердиться. С одной стороны, его уход избавил ее от того презрения, которое он постоянно выражал ей и которое после прошедшей ночи было бы ей особенно неприятно. С другой стороны, ей казалось непорядочным, что уходя он даже не попрощался.

Впечатление, что с ней обошлись, как с продажной девкой, усиливалось ощущением стыда от собственной поразительной несдержанности. Чувство справедливости не позволяло Флёр взваливать всю вину за произошедшее только на мужа.

Впрочем, как она могла защититься от его агрессии? Ведь только благодаря его изощренному искусству в любовных делах Флёр полностью была охвачена огнем сладострастия, хотя по-прежнему и не уважала человека, который доставил ей минуты такого наслаждения. Заключительная речь перед судом своей совести, которую держала она в свою защиту, завершилась утренним благословением придворного капеллана, и Флёр вместе с другими верующими захлопнула молитвенник.

Она, как и все остальные придворные, покидала часовню, стараясь при этом не наступить на колоссальных размеров юбку мадам де Гонди, скроенную по последнему крику моды. Виола де Монтень, чьи дружественные чувства к графине Шартьер остались без изменений, сделала одно из своих язвительнейших замечаний:

— Вы не находите, что наша мадам выглядит в этой черной парче как ходячая бочка дегтя? Одному Богу известно, что хорошего находят люди в этих испанских нарядах. Вот я, например, и не подумаю прятать грудь под вышитый шелк, да еще и класть себе на шею настоящий жернов из белых кружев. Впрочем, такое обделенное природой существо, как наша строгая наставница, конечно, способно захотеть казаться еще тучнее, чем она есть на самом деле. Что вы на это скажете?

Отвечать Флёр не пришлось, ее избавил от этого Пьеро Строцци. Подойдя к дамам, он свойственным ему театральным жестом взмахнул шляпой, на которой было столько перьев, что их хватило бы на полдюжины павлинов.

— Дорогие дамы! Вы вносите дыхание весны в хмурое осеннее утро! Позвольте сказать, что я очарован вами!

— Мы страшно спешим, сеньор! Всего вам наилучшего! — Графиня Монтень потянула свою спутницу за руку и испустила вздох облегчения, когда Пьеро остался позади. — Неужели этот петушок с его пестрым оперением не действует вам на нервы, Флёр?

— Нет, с чего бы? В пестрый костюм одет умный человек, да и королева очень ценит своего кузена, хотя я и нахожу его забавным!

— Забавным? — повторила ее спутница и возвела глаза к небу. — Ну как же можно находить забавным такое ничтожество, если ваш муж — доблестный рыцарь в черном? Хотела бы я знать, что бродит в вашей головке, моя дорогая подружка.

Флёр сделала вид, что не расслышала слов «ваш муж».

— О ком вы говорите, дорогая моя?

— О вашем супруге, конечно! О ком же еще, Боже правый? Половина всех придворных дам в трансе с тех пор, как он обвенчался с вами. И в первую очередь, разумеется, Диана де Пуатье. Когда-то она его с пренебрежением отвергла, поскольку королевская власть победила над шармом простого графа, но, поверьте мне, в глубине души она сожалеет об этом шаге, продиктованном голым рассудком. Конечно, пока не было другой дамы, прибравшей его к рукам, Диана была вполне довольна. Она уже много лет наслаждается ролью недоступной богини, и тот факт, что более молодая дама торжествует победу там, где Диана до сих пор безраздельно господствовала, ей сознавать совершенно невыносимо! Вы нажили себе гораздо более опасного врага, чем это представляется на первый взгляд. Будьте осторожны!

— Вы ошибаетесь, Виола, — возразила Флёр. — Я вышла замуж за графа по приказу короля. Вы называете торжеством моей красоты тот факт, что, по мнению Его Величества, Шартьер способен обучить меня придворным манерам и послушному молчанию?

Виола рассмеялась.

— Вы так думаете? А почему же этот дрессировщик смотрит на вас, словно пес на лакомую косточку, как только вы попадаете в поле его зрения? И если существует на свете мужчина, который обожает собственную жену, то это прежде всего именно он! О, не отрицайте этого, дорогая моя! Да и в ваших глазах появляется особый блеск, когда вы смотрите на него! Приказ короля подошел как нельзя более кстати! Готова биться об заклад, что вы провели ночь в его объятиях и что вы оба занимались не только спорами. Никакая другая сила, кроме любви, не зажигает глаза женщины столь волшебным сиянием.

— Вы… Вы совершенно… Вы просто с ума сошли! — Флёр даже остановилась, чтобы разубедить свою единственную подругу, но Виола лишь подмигнула ей с довольным видом.

— Сошла с ума? Ну, ладно. Но я всегда стараюсь быть деликатной, а потому оставляю вас наедине с тем господином, который спешит нам навстречу. Ну, видите, что я говорила: когда вы на него смотрите, ваши щечки расцветают розами! Старайтесь не показывать виду, что у вас нет сил сопротивляться ему!

Кокетливо шурша юбками, прижав украшенный драгоценностями молитвенник к груди и любезно кивнув графу де Шартьеру, молодая придворная дама удалилась. Флёр едва успела немного успокоить разбушевавшееся сердце, как он уже стоял перед ней и отвешивал поклон в своей неподражаемой манере, сочетая элегантность и небрежность.

Отказываясь следовать господствующей при дворе моде, он не носил головного убора, поэтому сейчас яркие полуденные лучи солнца отражались от его черной копны волос синевато-сверкающими блестками. Флёр не могла не вспомнить, сколь шелковисты эти густые локоны на ощупь, с какой удивительной упругостью они возвращались на место после того, как ее пальцы, играя, лохматили их. Досада на собственные глупые мысли обозначила на ее лбу еле заметную морщинку.

— Мы приглашены на королевскую трапезу, мадам! — возвестил ее супруг совершенно безучастным голосом, снимая со своего рукава несуществующую пылинку. — Разрешите мне сопровождать вас.

В строго расписанный распорядок дня придворной жизни входило и то, что король в десять часов утра слушал мессу, а около одиннадцати направлялся к столу. При этом, в отличие от вечернего банкета, компанию Его Величеству при утренней трапезе составляли только наиболее близкие и пользующиеся особым расположением придворные. Приглашение к королевскому столу считалось очень почетным, и все же Флёр с трудом сдержала охватившее ее раздражение.

Выходит, что, кроме этого официального приглашения, ему нечего сказать ей после прошедшей ночи? Ни одного теплого слова, никаких извинений или тем более знаков внимания? Никакого жеста, свидетельствующего об изменении в их отношениях. Или ему действительно столь мало важна их близость, что он забыл о ней, как только закрыл за собой дверь ее спальни?

Очевидно, так оно и было, иначе он не мог бы с таким равнодушным видом ввести ее в большой зал, полированный пол которого был совершенно скрыт от глаз разбросанными по нему душистыми травами. Они хрустели под ногами, и аромат лаванды смешивался с запахом уходящей осени. Это, конечно же, и было причиной того, что она вдруг ощутила жжение в глазах и едва сдерживала слезы.

Дело в том, что легкий аромат лаванды помнился ей с детства, прошедшего в солнечном доме над морем. Здесь, под стропилами крыши, во внутреннем дворике высушивались связки собранных трав. Это был дом, в котором смеялись дети и царило веселое оживление от частых визитов друзей. Дом, мир которого она смогла оцепить только на расстоянии.

Как же давно все это было! Кажется, в какой-то другой жизни, когда она еще верила в сказки и легенды, когда мечтала о любви и сказочном принце, который украдет ее и всю жизнь будет на нее смотреть такими же глазами, какими дедушка смотрел на бабушку Изабель. Значения этих взглядов Флёр тогда не понимала, но они всегда казались ей воплощением любви.

Процессия лакеев вернула ее к действительности. Не успели они с мужем занять свои места за столом, как уже королевский стольник внес в зал на подносе серебряный колпак, под которым лежали столовые приборы Его Величества. Тяжелая ткань скатерти, ароматизированная настоем донника и свисавшая до пола длинными тяжелыми складками, была обсыпана гвоздикой и сахаром. Наполненные водой сосуды для смачивания пальцев стояли наготове около каждого места, как и серебряные тарелки с маленькими сладкими конфетками, которыми Флёр лакомилась особенно охотно.

Контролируемые дворцовыми поваром и пекарем, целые стаи поварят вносили наполненные миски. Король ел, выказывая отличный аппетит и презрительно игнорируя серебряные вилки, на которых настаивала его супруга. По старинному галльскому обычаю, он ел руками.

Королева же, напротив, демонстрировала искусство обращения со столовыми приборами. Поэтому она, в отличие от супруга, могла обходиться без смачивания пальцев и последующего вытирания их о скатерть.

Флёр подражала королеве с потрясающим умением, которое было основано на навыке долгих упражнений. Она не заметила, что на лбу ее супруга прорезалась еще одна морщинка. Он выглядел очень мрачным, а политое соусом оленье жаркое на его тарелке стыло нетронутое.

— Вы не голодны? — задала Флёр первый пришедший в голову вопрос, чтобы хоть как-то прервать тягостное молчание.

Он взглянул на нее так, словно мысли его блуждали где-то далеко и ему приходится с трудом сознавать, кто же обратился к нему с вопросом.

— Нет, — отрывисто бросил он, а потом с неожиданным любопытством поинтересовался: — Где же это вы научились так хорошо обращаться с вилкой?

— Дома! Моя бабушка очень не любила кушать горячее пальцами. Такие вот приборы она привезла, вернувшись из путешествия по Флоренции, когда я была еще совсем маленькая. А вы, видимо, предполагали, что я выросла в свинарнике и готова использовать любой незнакомый инструмент для нападения на вас?

Манера Флёр чуть наклонять голову набок, поднимая при этом золотистые брови, была расценена графом как издевательство, поэтому вызвала в нем сильнейший гнев, который собеседница не могла не ощутить. В этом снова проявилась та таинственная связь между ними, которую Флёр улавливала в глубине души с самого начала. Отгороженная от него стеной ненависти и гордости, она уже думала, что эта связь улетучилась, но вот Флёр опять читала его мысли так ясно, будто он высказывал их вслух.

— Вы приняли решение меня презирать, не так ли? То, что произошло между нами этой ночью, лишило вас уверенности, а теперь, при дневном свете, вы хотели бы оправдать вашу мимолетную слабость…

— А если это и так?

— Вы что же, ждете от меня сочувствия? Забудьте об этом! Мне было бы по душе увидеть, как вы страдаете. Тогда я снова могла бы поверить в божественную справедливость.

Ведшийся в полутонах разговор проходил так конфиденциально, что ни один из соседей не слышал ни слова.

Спор погрузил Флёр и ее супруга, сидевших за королевским столом, в их собственный, отравленный ядовитыми стрелами мир. Целью каждого было причинить боль другому. Доказать, что собственная гордость не сломлена и ничто никогда ее не поколеблет.

— Неужели слова о божественной справедливости не застревают у вас в горле, крошка тщеславная? Имейте мужество честно признаться, что приехали ко двору с целью поймать себе мужа. Выловить на удочку дурачка, который обеспечит вашим деньгам необходимый дворянский титул, чтобы вы могли удовлетворить свои амбиции при дворе. И зря времени не потеряли, примите мои поздравления!

Флёр невольно вспомнила о нежном прощании с матерью, последние слова которой возникли в сознании молодой женщины и показались ей при теперешнем положении просто насмешкой: «Я уверена, что при дворе ты найдешь себе мужа, Флёр! Дворянина, который тебя достоин, которого заслуживает твоя красота. Я ежедневно буду молить Святую Божию Матерь, чтобы она принесла тебе много счастья!»

Задумавшись, Флёр механически откинула со лба непокорную прядь волос, которая все-таки отделилась от тщательно сделанной прически. Сегодня золотая корона ее волос была переплетена только нитками жемчуга. Флёр не сомневалась, что ее мать все еще молится о счастье дочери, хотя, с другой стороны, до нее уже могло дойти то послание, в котором сообщалось о замужестве Флёр.

Однако никакие молитвы на всем свете, наверное, не в состоянии помочь Флёр обрести такое счастье, о котором она когда-то мечтала, полная наивных надежд. Действительность выглядела иначе, она требовала борьбы, чтобы не погибнуть и не поддаться отчаянию. И Флёр снова прибегла к своему оружию — острому языку.

— Если вы видите себя в роли глупца, сеньор, то я не берусь оспаривать такую оценку вашей личности. Жене не полагается противоречить собственному мужу.

— Ведьма!

— Вся ваша без остатка, супруг мой!

Флёр взяла несколько конфет и была вынуждена напрячь все силы, чтобы ее пальцы при этом не дрогнули. Слава Богу, что она сидит! Флёр грызла засахаренную миндальную дольку, не ощущая вкуса. Но окружающим она являла картину полнейшей расслабленности и соблазнительной женственности.

Ив де Сен-Тессе подумал, что эта интриганка просто невыносима и что ее поведение достойно наказания. И все же, ох, как ему хотелось поцелуем смахнуть с ее влажных губ сахарные кристаллики, а прикосновением руки убрать с ее лба ту непослушную прядь волос, что раз за разом падала ей на лицо и придавала Флёр вид маленькой девочки, которая, заигравшись, перестала следить за прической и туалетом.

Он ничего не ел, но зато бокал за бокалом пил вино. Однако алкоголь ничего не мог изменить. Граф запутался в силках этой золотой сирены, как влюбленный дурак, и был вынужден признать ту унизительную истину, что едва способен дождаться ночи, чтобы воспользоваться возможностью снова сжать ее в своих объятиях. Она была ядом в его крови, воздухом, необходимым для дыхания, и если она когда-нибудь об этом узнает, то, пользуясь своей властью, наточит самые острые ножи, какие когда-либо использовались для уничтожения человека.

Казалось, прошла вечность, прежде чем трапеза наконец завершилась, и король уселся в одной из оконных ниш. Церемониал требовал, чтобы в числе прочих и граф Шартьер с супругой преклонили перед ним колена. Во время этой процедуры Его Величество король Генрих бросил благосклонный взгляд на соблазнительные груди графини, выступавшие самым привлекательным образом из-под декольте ее нежно-зеленого атласного платья. Шаль из воздушных кружев, покрывавшая ее голову во время мессы, окутывала графиню, словно волшебный туман.

— Мы счастливы приветствовать вас, графиня! — произнес король, не скрывая своего восхищения. — Будете ли вы сопровождать нас сегодня на охоте?

— С радостью, если Ее Величество не имеет для меня иных поручений… — Флёр по-прежнему повиновалась королеве.

Сидевшая рядом Катарина милостиво махнула рукой.

— Вам необходим свежий воздух, дитя мое! Желаю приятных развлечений. Когда мой принц явится на свет, я тоже с удовольствием приму участие в охоте.

Единственным человеком, которому такое решение не понравилось, был граф де Шартьер.

— Да хоть умеете ли вы ездить верхом? — проворчал он, когда король милостиво отпустил их. — Фаворитка этим искусством владеет отлично и потому предложит быстрый темп. Она ездит верхом, как мужчина. Вы же рискуете сломать себе вашу изысканную шейку!

— Что ж, это, во всяком случае, было бы выходом из создавшегося положения, причем вам самому не пришлось бы ничего добиваться, — ответила Флёр со злой иронией. — Не поставить ли вам свечку святому Губерту[8], чтобы он помог в исполнении вашего желания? К сожалению, я должна попросить прощения и удалиться. Вы, конечно же, согласитесь, что я не могу взобраться на коня в таком одеянии, да к тому же не гожусь в амазонки в такой мере, как мадам Брезе!

Одна из причин, побудившая Флёр во время охоты идти на головокружительный риск, состояла из смеси мятежности духа, разочарования, гнева и жажды мщения. Ей казалось очень соблазнительным избавиться от вставших перед нею проблем в результате возможного падения с лошади, от которого она уже не оправится.

Перекинув ногу согласно новому головокружительному стилю езды через луку седла (это нововведение было осуществлено Катариной Медичи еще во времена короля Франциска), Флёр свободно управляла элегантной золотисто-коричневой кобылой и чувствовала себя в седле совершенно уверенно. Лошадь и наездница составляли единое целое: некую симфонию в золотых тонах, создающую особенно привлекательное впечатление на фоне зелени леса.

Во время травли графиня Шартьер была ближе к королю, чем Диана де Пуатье. А к концу охоты она даже преклонила колено перед королем, и он укрепил на ее головном уборе дубовую ветку, полагающуюся самой мужественной участнице охоты. Этой чести обычно удостаивалась мадам де Брезе, очень редко королева и до сих пор ни одна из прочих придворных дам.

Флёр, несколько возбужденная, с распущенными волосами и сверкающими зелеными глазами, приняла из рук короля награду и выпрямилась. Окантованное золотом зеленое платье для верховой езды сливалось с листвой деревьев, а ее нежное лицо и золотистые пряди волос улавливали остатки дневного света. Больше чем когда-либо она напоминала соблазнительную нимфу, случайно оказавшуюся в обществе охотников.

Очарованный король не нашел ничего лучшего, как прямо сказать ей об этом, сопровождая свою речь изысканными комплиментами.

— Очаровательная пара, не так ли? Волшебная фея, пленяющая Его Величество. — Пьеро Строцци не мог отказать себе в удовольствии указать и без того уже разъяренной фаворитке на представившуюся всему двору любопытную сцену: высокомерный, атлетически сложенный король флиртует с прелестной графиней де Шартьер.

— Действительно, — фаворитка держалась с ледяным спокойствием, хотя ее голос приобрел странный металлический оттенок, — Его Величество всегда отличался хорошим вкусом, разве вы этого не знали, господин Строцци?

— О Мадонна, кем бы я был, если бы смел вам противоречить! — преувеличил кузен королевы свое почтение столь бесстыдно, что оно превратилось в прямую противоположность.

Ив де Сен-Тессе стал случайным свидетелем обмена этими словами, и, хотя Диана де Пуатье улыбалась, графа охватил страх. Эта дама не из тех, кто спокойно принимает поражение.

Он взглянул на другую сторону просеки. Король взял Флёр за руку, и было видно, что он не собирается быстро отпускать ее. А обычно гневная, задиристая супруга графа Шартьера улыбалась королю так, что ее муж ощущал сияние ее глаз, как обжигающий тело огонь. Да, она играла с огнем, это было ясно при одном взгляде на официальную королевскую фаворитку.

Гнев охватил графа, вынужденного наблюдать за чем-то вроде зарождающегося романа. Мысль, что другой мужчина сможет насладиться ее нежной невинностью в сочетании с чувственной страстью, покрыла его лоб холодным потом. Он-то как никто знал, что это прелестное тело, слившееся с лошадью, способно лишить рассудка любого мужчину.

А с другой стороны, разве она уже не представила ему отличное доказательство своих намерений? Выходит, от дочери купца — к графине Шартьер, а теперь — от графини до королевской фаворитки? До тайной повелительницы во всех делах, пользующейся благоволением Генриха? До высот красивейшей первой дамы двора? Неужели это и было с самого начала ее истинным стремлением?

Под его пальцами раздался негромкий треск, вернувший Ива де Сен-Тессе к действительности из круга мрачных мыслей. Итак, он бессознательно сломал хлыст. Ради всего святого — он ревновал к королю! Как ревновала и мадам Брезе, улыбка которой была явно притворной.

Она, глубоко задумавшись, вертела свой хлыст одной рукой между пальцами другой, словно натачивая нож.

Впрочем, чем она может навредить Флёр? Представится ли ей вообще случай добраться до молодой графини? В данный момент графу казалось более вероятным, что он сам обойдется со своей супругой так же, как с только что сломанным хлыстом.

Глава 11

— О Мадонна, при очередной охоте ей бы хотелось преследовать не какого-то глупого оленя, а меня, чтобы гнать через все леса вокруг Фонтенбло. Она ненавидит меня так, что просто зеленеет, как только я попадаюсь ей на глаза! Стоит мне приложить еще немного усилий, и она обретет пару дополнительных уродливых морщин под своей великолепной маской.

Пьеро Строцци из-под полей своей как всегда пышно декорированной шляпы бросил многозначительный взгляд туда, где собралась охотничья компания короля. Диана де Пуатье восседала, словно на троне, в дамском седле иноходца, белый цвет которого конкурировал с белизной ее окантованного черной каймой охотничьего костюма. Держа в левой руке хлыст, а в правой — украшенный драгоценностями поводок, она беседовала с королем, не теряя, однако, из виду никаких деталей происходящего.

Флёр знала, даже не оборачиваясь, кого имел в виду маленький итальянец. Вражда фаворитки с кузеном королевы особенно усиливалась потому, что король очень ценил этого странного на вид гордого итальянца. Он отмечал его своим благоволением, не слушая, как в других делах, упреков своей любовницы. Флёр не могла сказать, почему король находит маленького человечка таким неотразимо симпатичным, но тот факт, что Генрих в день своей коронации наградил Строцци орденом Святого Михаила, говорил о многом. Даже Диана де Пуатье не могла навлечь на него немилость, и Строцци широко пользовался этим обстоятельством.

— Признайтесь честно, вам доставляет удовольствие при каждом удобном случае дразнить эту даму. Нет ничего удивительного в том, что она хотела бы от вас избавиться, — заметила Флёр, не щадя Строцци, но смягчая свои слова улыбкой.

— Конечно, — согласился он без всякого стеснения. — Мне доставило бы удовольствие дожить до того дня, когда она утратит свою власть!

— Как же это вы не участвуете сегодня в охоте? — осведомилась графиня де Шартьер несколько рассеянно, поскольку ее внимание сосредоточилось на наблюдении за собравшимися на охоту придворными, среди которых она искала своего супруга.

Казалось странным, что она так мало знает о нем и о его делах. После той чувственной лихорадочной ночи прошло уже больше недели, а Флёр не могла похвастаться тем, что хотя бы на шаг стала ближе к своему высокомерному супругу. Его загадочность занимала ее с каждым часом все сильнее.

— Разве вы забыли, что наша общая повелительница ожидает сегодня важного посла? — Пьеро Строцци на правах хорошего друга, которому доверяют, взял Флёр под руку и увел назад к парадной лестнице. — А новости из Урбино, которые он привезет, имеют значение для всех нас. Вы думаете, что при таком положении дел меня может интересовать охота? Если король Генрих решится на военные действия, чтобы привлечь к ответу предателя Козимо, я готов ему служить!

— Значит, вы тоже относитесь к кругу невольников, которым приходится отказываться от придворных развлечений ради высокой политики! — пошутила Флёр.

Как ни странно, но у нее явно улучшилось настроение, когда она не увидела мужа среди верных слуг фаворитки. Ей не нравилось, что та отдает ему приказы, и не меньше раздражало, что он этим приказам повинуется. Какое право имеет эта дама так им распоряжаться?

Как бы то ни было, сегодня фаворитке придется разыскивать другую жертву, на которой можно сорвать свою злость, и Флёр почувствовала себя в состоянии проявить интерес к политической судьбе ряда южных герцогств, на которые претендовала Катарина Медичи.

— Я не считаю себя рабом, донна Флёр! — ответил облаченный в пестрые одежды кавалер с неожиданной серьезностью. — Я предан моей кузине, а она не может похвастаться тем, что при дворе у нее много таких приверженцев!

— Надеюсь, что в моем-то искреннем расположении к королеве вы не сомневаетесь? — постаралась Флёр отвести от себя подозрения, послышавшиеся в его голосе, и улыбка ее пропала.

— В вашем — никогда, красавица моя. Но можете ли вы ручаться за преданность вашего супруга, который до сих пор давал мало поводов считать его другом нашей повелительницы?

Флёр задумалась и сделала неопределенный жест рукой.

— Я не могу ответить ни «да», ни «нет», господин Пьеро! — заметила она, невольно переходя на итальянский, чтобы ее не поняли посторонние люди. — Мой муж и его мысли для меня тайна, разгадка которой с каждым днем становится все труднее.

— Он доставляет вам много неприятностей?

Ответить просто «да» было бы, конечно, правильнее всего. Но как можно столь откровенно раскрывать свою душу перед чужим человеком? Ив де Сен-Тессе сидел в ее теле как заноза, которую невозможно извлечь. Он был ее раздражением, угрозой, печалью. И все же, не видя его, Флёр спрашивала себя, где он пропадает, что делает. К своей досаде, ответов на эти вопросы она не находила.

На тех придворных приемах, которые им полагалось посещать вместе, он вел себя с безукоризненной вежливостью, не давал ей никаких поводов для упреков и уже поэтому вызывал в ней гнев и раздражение. Были моменты, когда она не сомневалась, что ей достало бы мужества его убить, если бы только в ее руках находилось соответствующее оружие.

Но часто случалось, что ночью дверь ее покоев отворялась, он молча входил, в яростном порыве совершал половой акт и, достигнув цели, буквально убегал, сам теряясь от своего бессилия сопротивляться влечению к ней.

Повторилось это и в предыдущую ночь, поэтому Флёр пришлось надеть закрытое до самой шеи платье, чтобы скрыть следы, оставленные его страстью.

Одно лишь воспоминание об этом, словно по волшебству, окрашивало ее щеки румянцем, и она ощущала пикантное покалывание во всем теле, помнившем с постыдной отчетливостью каждое его страстное движение. Впрочем, ее угнетало и унизительное сознание того, что ей все нравилось и что она вовсе не сопротивлялась этому. Ох, если так пойдет дальше, то можно и с ума сойти!

Да она уже сошла с ума, она мечется между ненавистью и неистовством сладострастия, она уже — ох, как давно! — не та невинная дочурка, которую отец передал на попечение королевы. Она — существо, не разбирающееся в собственных чувствах и предавшее свою гордость. Унижаемое, растерянное и терроризируемое тем самым мужем, которого навязала ей королева.

Легок на помине, граф де Шартьер в этот самый момент вдруг появился перед парадной лестницей и подошел к ней. Одет он был впервые за много дней не в черные, а в мрачно-красные тона, так что напоминал сатану более, чем обычно. Поскольку Флёр держала за руку своего собеседника, Строцци почувствовал, как молодая женщина вдруг словно окаменела.

— Господи, неужели вы так боитесь своего подобного дьяволу супруга? — Острый взгляд Пьеро Строцци проникал глубже, чем хотелось бы Флёр.

— Скажем так: я научилась уважать его гордость и его саркастический язык, — пробормотала она одеревеневшими губами и ответила величественным кивком на легкий поклон, которым муж ее приветствовал.

— Простите, что помешал вашему интимному разговору, — заявил Шартьер с таким сарказмом, который превзошел самые худшие опасения Флёр. — Но если вы, сеньор, позволите мне перекинуться парой слов с моей супругой…

Остаться с ним с глазу на глаз? Чувство, близкое к панике, накатилось на Флёр. Она не хочет оставаться с ним наедине! Боже правый, кто может знать, что он задумал и что позволит ему сделать она. Флёр была, как воск, в его руках, как только он к ней прикасался.

— Нет! — Она заставила себя справиться со своим голосом и повторила уже чуточку спокойнее: — Очень жаль, но мое время ограничено. Королева ожидает меня в своем рабочем кабинете. Не сможете ли вы потом сообщить мне свое важное известие?

Ей показалось, что граф с трудом удержался от резкого ответа, но потом снова овладел собой.

— Придется мне, видимо, потерпеть, раз вы на этом настаиваете. Разрешите хотя бы сопровождать вас к королеве.

Отклонить подобное предложение значило бы окончательно разбудить и так уже немалое любопытство Пьеро Строцци. Флёр скривила губы в подобие улыбки.

— Тогда давайте двинемся в путь, господа!

Это приглашение относилось как к мужу, так и к ее почитателю, и графу волей-неволей пришлось смириться с его присутствием.

Итак, с собственным супругом в темно-пурпурном облачении, с одной стороны, и одетым в кричаще-пестрые цвета итальянцем — с другой, Флёр отправилась в путь. Эта группа бросалась в глаза и привлекла внимание многих, в том числе и королевской фаворитки, которая тут же помчалась куда-то галопом, соблюдая в седле безупречную посадку. Но на этот раз она чем-то напоминала кошку, которая вылакала миску сметаны.

Королева тоже задумалась, увидев, как оба кавалера раскланиваются с ее фрейлиной. Правда, один из них сразу же удалился, причем явно против своего желания. Королева отложила перо и пергамент, на котором писала перед этим, в сторону и с трудом поднялась со своего места, поскольку беременность с каждым днем все больше затрудняла ее движения.

— Хочу вам кое-что сказать, Флёр! — Королева подвела молодую графиню к оконной нише, где они могли спокойно поговорить наедине. — Можно ли полагать, что ваш супруг наконец нашел прощение в вашем сердце?

Флёр избегала внимательного взгляда темных глаз, но знала, что, как бы ей этого ни хотелось, она не сможет уйти от ответа.

— Мое сердце не забывает о нанесенных обидах, Ваше Величество, — произнесла она, запинаясь.

— Только не рассказывайте мне, что вы в состоянии проигнорировать ту страсть, которая написана на лице вашего супруга, когда он смотрит на вас.

— Да, это та страсть, которую он охотнее удовлетворял бы, не будучи привязан ко мне обручальным кольцом, — возразила Флёр. — Страстно желать можно и женщину, положение которой в обществе столь низко, что она, конечно, хотя и может согревать постель графа де Шартьера, но уж никак не может носить его имени.

— Неужели такого рода глупости все еще занимают вас, дитя мое? — по-матерински поинтересовалась королева, ища взгляда Флёр.

— Это лишь очевидная истина, Ваше Величество, — упрямо поправила ее Флёр, но получила в ответ лишь улыбку.

— Вам предстоит еще многому научиться, малышка моя, — закончила Катарина Медичи этот короткий разговор. — Надеюсь, что вы поймете истину раньше, чем окажется, что извлекать пользу из обретенной мудрости уже слишком поздно. Чрезмерная гордость — это нечто такое, что приносит одиночество чаще, чем вы можете себе представить…

Прежде чем Флёр успела что-то ответить, к королеве подошел лакей, сообщивший о том, что ожидаемый посол прибыл. Время приватных бесед закончилось, и игры со ставкой на могущество, в которых молодая французская королева была так искусна, снова требовали ее полного внимания.

— Напрасно вы стоите на страже, дорогой мой! Если разыскиваете вашу прелестную крошку жену, то знайте, что она все еще в покоях королевы. Кажется, наша повелительница принимает в эти дни всю Флоренцию вместо того, чтобы соблюдать покой, положенный в ее интересном положении. Вблизи ее кабинета не услышишь ни одного французского слова.

Диана де Пуатье, которой король на днях присвоил еще и титул герцогини де Валентинуа, положила белую красивую руку на плечо графа Шартьера и одарила его той самой улыбкой, которая много лет назад обольстила короля.

Но что касается Ива де Сен-Тессе, то со временем ее волшебные чары постепенно утрачивали свою силу над ним, и сейчас он ощущал лишь досаду от того, что фаворитка его задерживала. Что ей от него нужно? Злорадное мерцание ее глаз заставило его насторожиться.

— Вы, как всегда, отлично информированы, — вежливо заметил он, не отвечая, однако, на ее улыбку.

— Я и еще кое-что знаю, дорогой мой друг. Перестаньте смотреть на меня с таким мрачным видом. — Она сжала его плечо с еще большей силой и продолжила: — Могу вам сообщить под строгим секретом, что гнетущие вас проблемы будут вскоре разрешены самым превосходным образом.

Эти слова слегка озадачили графа.

— Мои проблемы? Ради всех святых, что вы знаете о моих проблемах?

Черные зрачки герцогини сверкали, когда она поправляла издававшие легкое шуршание складки своей черной шелковой юбки. Было ясно, что ей доставляет удовольствие то известие, которое она собирается сообщить графу.

— Ваша очаровательная, но абсолютно не достойная вас супруга не позднее завтрашнего утра будет арестована стражами короля за государственную измену. Ее бросят в темницу.

— Вы заблуждаетесь! — Ив де Сен-Тессе освободился от руки герцогини, словно желая установить дистанцию между собой и ее словами.

— О нет, ничуть. — Диана де Пуатье обмахнулась нежным, как дыхание, кружевным платочком, и обволакивающий аромат розового масла и мускуса распространился вокруг нее. — Я знаю из надежного источника, что она вместе с господином Строцци плетет интриги против интересов Франции.

— Чепуха! Моя супруга никогда не вмешивается в политику. Она служит королеве в качестве фрейлины, а со Строцци у нее связей не больше, чем у любой другой придворной дамы.

К своему собственному немалому удивлению, граф понял, что горячо защищает свою столь обременительную для него жену.

Улыбка герцогини превратилась в насмешливую гримасу.

— Ваше доверие к упомянутой придворной даме, Ив, делает вам честь, но только не разыгрывайте из себя преданного супруга. Вы знаете, что я приложила немало усилий, чтобы получить все сведения о ее семье. Она связана с домом Торнабуони и, следовательно, с родом Медичи и рождением, и кровью; она нам чужда и не понимает нас. Ее интересы на стороне предателя-папы и императора Карла. И она находится при нашем дворе только для того, чтобы помочь вовлечь нашего короля в конфликт с великим герцогом Флоренции и подготовить почву для поражения Франции, подобного тому, какое потерпел отец короля Генриха в битве при Павии, когда он был захвачен в плен.

— Но сейчас у нас мир! — Ив де Сен-Тессе пытался прервать этот тягостный разговор. — Никто и не думает силой оружия захватывать Италию, развязывать войну с императором Карлом!

— Вы и вправду так полагаете? А что, если король хочет вернуть Франции потерянные земли и объединить итальянские герцогства под французским господством? Мне-то известны все его мечты, я знаю, что он только и ждет удобного момента, чтобы нанести удар. Иначе зачем бы он стал перед всем миром объявлять герцогство Урбино наследственной вотчиной дофина?

— Что общего у моей супруги со всеми этими делами? — Граф уже начал терять терпение.

Диана де Пуатье театральным жестом поднесла пропитанный духами кружевной платочек к глазам. Потом, подчеркивая важность своих слов, понизила голос:

— Скажите-ка мне сами, что ожидает человека, выдающего тайные планы короля герцогу Козимо Медичи в обмен на твердые гарантии, что будущим герцогом Урбино станет человек по имени Пьеро Строцци, а наследник французского трона останется ни с чем?

Граф подавил в себе сильнейшее желание встряхнуть Диану, чтобы она наконец перестала говорить загадками.

— Кого вы имеете в виду, говоря о таком человеке? Флёр? Как она могла узнать об этом плане? К тому же Флёр глубоко предана королеве и никогда не стала бы ничего предпринимать против ее интересов. А в то, что королева будет действовать в ущерб своему собственному сыну, вы и сами вряд ли верите.

— Храни вас Бог в вашей вере! — насмешливо и в то же время возмущенно произнесла мадам де Брезе. — Слепой вы, что ли? Разве не видите, что Строцци — верный пес вашей супруги? Кто подарил ей те сказочные жемчужины, которые она так часто носит? Ваши доходы далеки от того, чтобы делать такие подарки, а в долги, надеюсь, вы ради этой личности залезать не станете!

Граф понимал, что между Строцци и Флёр не может быть ничего, кроме взаимной симпатии двух умных людей. Одна только мысль, что это не так, была столь чудовищной, что Ив де Сен-Тессе на миг онемел. Сам он раньше никогда не задумывался о происхождении того чудесного украшения, которое носила его жена. Ив считал, что дочь богатого торговца вполне может быть осыпана драгоценностями с ног до головы на собственные средства.

— Положитесь на меня, — произнесла герцогиня, продолжая разыгрывать полную таинственность. — Все подготовлено. Завтра к этому часу вы будете свободным человеком и, я надеюсь, никогда не забудете, кому этим обязаны. Вы знаете, что я друзей в беде не бросаю. А вы — мой особенно любимый друг…

— Смысл ваших слов для меня остается тайной. Наш брак может расторгнуть только смерть, а ведь… — Сен-Тессе запнулся, все его существо восставало против чудовищности такого предположения.

— Да, смерть! В самом прямом смысле этого слова, — подтвердила Диана де Пуатье, прерывая его, и несколько лихорадочных красных пятен проступили на ее мраморно-бледном лице. — В королевстве Франции не бывает другого наказания за государственную измену и оскорбление Его Величества.

— Преданность королеве не является государственной изменой! — запротестовал граф. Но его возражение услышано не было. Герцогиня подобрала юбки, собираясь уйти.

— Доверьтесь мне и спокойно ожидайте развития событий. Я не могу посвящать вас в детали, но будьте уверены, что до личной свободы вам осталось всего несколько часов.

— Прошу вас задержаться и объяснить мне…

Но шаги Дианы уже прошелестели по галерее, в которой происходил этот недолгий, но очень загадочный разговор.

Конечно, зная ее честолюбие и жажду мести, Ив де Сен-Тессе мог понять после короткого размышления некоторые из тех моментов, на которые она намекала. Например, ее ревность к успехам Флёр при дворе не подлежала сомнению. А намек на то, что она позволяла какие-то вольности господину Пьеро Строцци, был, конечно же, порождением женской злобы.

Интерес короля Генриха к красивой графине Шартьер после ее вступления в брак был очевиден. Болтали даже, что король присвоил мадам де Брезе новый титул из-за угрызений совести и, может быть, собирался подсластить ей тем самым горькую пилюлю прощания.

Ведь как только король достигнет своих целей в отношениях с Флёр, положению Дианы при дворе, а значит ее могуществу и влиянию, наступит конец. Более молодая, красивая и жизнерадостная дама займет у короля все время, и только от ее ума будет зависеть, насколько быстро и прочно она сможет укрепить свое положение. Но именно об уме Флёр навязанный ей супруг имел самое положительное мнение. Как и о ее стремлении к уважению и признанию.

Титул, замок, графство — вот те минимальные завоевания, которые может обрести новая фаворитка короля в обмен на свое прекрасное тело. И разве уже одна честолюбивая дама не доказала графу, что с королевским могуществом ему не тягаться? Что никакие искренние чувства не играют роли, если есть перспектива стать первой дамой в государстве?

Но герцогиня де Валентинуа не принадлежала к числу тех женщин, которые покидают трон добровольно. Она не успокоится, пока соперница не будет уничтожена полностью. И притом сделано это будет так, что и в дальнейшем появление более молодых и красивых дам, чем Диана, в поле зрения короля будет совершенно исключено. Простить государственную измену не может даже самый влюбленный монарх, если он ценит собственную безопасность.

Подобное преступление может караться только смертью. Смерть Флёр возвратит ему, Иву, свободу и укрепит положение фаворитки. Тогда несколько недель вынужденного брака станут вскоре лишь забытым сном, малозначительным эпизодом в его жизни.

Хочет ли он именно такого исхода? Хочет ли, чтобы его энергичная маленькая спутница жизни, делящая с ним ночное ложе, очутилась, ни о чем не ведая, в паучьей сети интриг мадам де Брезе? Чтобы ее красота, острый язычок и гибкое тело были отданы палачу? А сначала еще и мучителям, которые будут пытками вырывать из нее признание!

Но какова будет его жизнь без нее? Это будет существование вечно пресмыкающегося придворного, старающегося любыми путями увеличить свое исчезающее состояние? Жизнь наемного солдата, который рискует своей шкурой не во имя свободы Отечества, а ради стремления короля увеличить собственное могущество? Прозябание человека, который не хотел признать своего поражения в борьбе с женщиной и ждал случая отомстить?

Однако ради всех святых, что, собственно, до сих пор привлекает его в фаворитке? Разве не следовало бы давно уже расценить как счастье тот факт, что много лет тому назад она оттолкнула от себя его, влюбленного юнца? Разве не проникла глубоко в его сердце пара ярко-зеленых глаз? Разве не сводит с ума одна только мысль о том, что его очаровательная супруга вдруг окажется в объятиях короля?

Лицо графа Шартьера обрело такое мрачное и напряженное выражение, что видевшие его придворные понимали: в такой момент лучше держаться от него подальше.

Глава 12

— Спасибо, Иоланда! Ох, кому же это пришло в голову затягивать нас, бедняг, в эти дьявольские тиски!

Флёр де Сен-Тессе вздохнула с облегчением, когда изготовленные из рыбьих костей стержни тяжелого корсета отделились от ее тела. Они прижимались к ней с такой силой, что тонкую, как паутина, шелковую рубашку, надетую под корсет, пришлось отлеплять от кожи кончиками пальцев.

Флёр чувствовала себя усталой. Как и всегда после часов, проведенных в рабочем кабинете королевы, Флёр ощущала опустошенность и была едва способна что-либо воспринимать. Колоссальная энергия, с которой Катарина Медичи отдавалась политике, выслушивала посетителей, обдумывала суть вещей и давала ответы, заслуживала, конечно, восхищения, но и требовала огромного напряжения от тех, кому приходилось работать вместе с ней.

Связанное с большой ответственностью положение, в котором оказалась Флёр, требовало, по меньшей мере, способности выдерживать вместе с королевой эти аудиенции. Мысленно Флёр благодарила отца, который позаботился о столь разностороннем и основательном ее образовании. Да, собственно, она испытывала благодарность и к королеве, оставлявшей ей совсем мало времени для размышлений о постоянно возникающих новых проблемах.

Вот и сегодня Флёр была слишком утомлена, чтобы еще ломать себе голову над тем, какой это — ах, очень важный! — разговор собирается вести с ней ее супруг. Она чувствовала себя слишком вялой даже для того, чтобы испытывать страх. Какие бы изощренные придирки он ни выдумал, чтобы в очередной раз унизить ее, можно было бы отложить разговор до утра.

Она опустилась на обтянутый бархатом табурет около камина и сняла головной убор, освободив туго сплетенные пряди высоко взбитых волос, которые в течение дня были упрятаны под отделанным жемчугом беретом. Элегантный дорогой чепец украшал деревянную модель головки, стоявшую, в соответствии с модой, рядом с ее зеркалом.

Молчаливая сдержанность, с которой камеристка хлопотала вокруг Флёр, была по душе молодой графине. Она передала Иоланде снятую рубашку и накинула на себя домашний халат из опалового атласа, который переливался разными цветами при свете свечей.

Тишина постепенно успокоила ее разгулявшиеся нервы и навеяла мысли о доме. Флёр передала Иоланде широкую серебряную щетку, чтобы та расчесала ей волосы. Она закрыла глаза, наслаждаясь равномерными движениями щетки, плавающей по ее волосам.

Когда Флёр еще жила в доме родителей, в обязанности Жанны входило каждый вечер расчесывать ее густые светлые локоны, и служанка выполняла эту работу под постоянное высказывание жизненных премудростей. До чего же безоблачным и спокойным был мир, в котором жила тогда Флёр!

— Ты расчесываешь меня почти так же искусно, как моя старая нянька Жанна, — рассеянно пробормотала Флёр, мысли которой витали в воспоминаниях. — Прежде чем стать моей служанкой, она была камеристкой у моей бабушки. Но бабуля передала ее мне. Она тогда сказала, что в ее возрасте камеристка уже не нужна. Конечно, это было далеко не так, ибо бабушка до самой смерти оставалась удивительно красивой женщиной. Помню, как интересно умела она рассказывать поразительные истории о Провансе и его последнем короле — Рене Анжуйском. Это был очень жизнерадостный господин, которого она, очевидно, знала и лич…

Флёр вдруг запнулась на середине слова, мгновенно осознав, что она ведь разговаривает не с Жанной, с которой можно было болтать, сколько душе угодно, не взвешивая каждое слово. Иоланду приставил к ней муж. Интересно, докладывает ли ему камеристка обо всем услышанном?

— Отчего же вы не продолжаете? Я впервые слышу рассказ о вашем детстве.

Флёр вскочила со стула так резко, что наткнулась головой на щетку, которая с шумом упала на мраморную окантовку камина. Она отступила назад, к камину, пока не ощутила через тонкую материю халата жар близкого пламени. Только теперь она поняла, что разглаживал ее волосы щеткой Ив де Сен-Тессе, а вовсе не Иоланда. Она настолько задумалась, что совершенно не заметила, как он вошел, а камеристка исчезла.

— Что вам от меня нужно? — пробормотала Флёр, задыхаясь и даже не сознавая, что мерцающее пламя камина соблазнительно высвечивает ее нежное тело сквозь тонкие складки халатика. Огонь бросал красноватые отблески на непокрытые волосы, мягко обрисовывая ее силуэт золотой кистью.

— Хочу всего лишь поговорить с вами наедине. Разве вы не удовлетворены моей работой в качестве камеристки? Я очень старался, но должен признать, что навыков мне явно недостает…

Флёр опустила глаза, пытаясь уклониться от его пристального взгляда. От резкого движения головы волосы волной упали ей на лицо.

— Вы смеетесь надо мной! — выдохнула она почти беззвучно и попыталась вновь овладеть собой. То, что он, словно по волшебству, оказался вдруг в ее покоях, потрясло Флёр в большей мере, чем она могла бы ожидать.

— Нет, для шуток сейчас момент вовсе не подходящий, — серьезно возразил он. — Вы попали в сложное положение, малышка моя.

То ли нежность этого необычного для нее обращения к ней, то ли сама кажущаяся абсурдность его слов вызвали у Флёр приступ нервного смеха. Да с тех пор, как Флёр при дворе, она, кажется, только и делала, что попадала в различные сложные положения. Что же тут нового?

— Хватит! — В два шага преодолев разделяющее их расстояние, граф обнял ее за плечи и слегка встряхнул. — Вы сейчас же успокоитесь и выслушаете меня. Итак, могла ли королева сегодня после обеда принимать у себя какого-то курьера или каких-то посланцев, которые не по душе Его Величеству королю? Можно сформулировать этот вопрос проще: делает ли королева втайне что-то для своей родной страны, противоречащее интересам французской короны?

Флёр резким движением отбросила с лица золотую копну волос и устремила на супруга такой взгляд, словно он на ее глазах превратился в одного из тех каменных тритонов, группы которых украшали крышу дворца.

— Вы что же, ожидаете, что я окажу шпионские услуги герцогине, которая имеет на вас большое влияние? — возмущенно прошипела она. — Вы полагаете, что такое ничтожество, как я, может предать свою госпожу? Вы считаете, что мое низкое происхождение и мои скромные предки являются свидетельством того, что я стану повсюду раскрывать тайны моей госпожи?

— И все-таки, существовала ли такого рода ситуация?

По движению его подбородка Флёр поняла, что он с трудом сдерживает себя. По непонятной ей причине его буквально душила ярость.

— Вас, видно, покинули все добрые духи, раз вы вмешиваетесь в подобные дела, — зло проворчал он. — Неужели под такими волосами нет ни грамма разума?

— Если вы пришли сюда, чтобы меня оскорблять, то лучше бы уж оставили при мне Иоланду. — Чем больше он раздражался, тем быстрее обретала спокойствие она. — А кроме того, я ни во что не вмешиваюсь. Я служу королеве, и только она вправе требовать от меня ответа в моих поступках.

— Но вы носите также и мое имя! Ради всех святых, неужели вы думаете, что я смогу спокойно наблюдать за тем, как вас арестуют по обвинению в государственной измене?

— Что же вы так кричите? Ведь это был бы для вас прекрасный выход из положения. Возможно, что вы на этом основании добьетесь объявления нашего брака недействительным, и тогда такая недостойная личность, как я, больше не будет позорить ваше имя.

Таким образом, разговор, начатый в безобидных тонах, за один миг превратился в обычную бурную ссору. Этим всегда заканчивались все попытки их общения. Кажется, каждый точно знал, какие слова следует произнести, чтобы довести другую сторону до той самой границы, за которой теряется самообладание.

— Ну будьте же разумны, Флёр! Мы здесь говорим не о нашем браке, а о том, что вы попадете в большую беду, если не позволите мне вам помочь. О каких землях шла речь сегодня вечером?

— Урбино! — Флёр ужаснулась тому, что рассказывает ему о делах королевы.

— Значит, все правильно!

Он вдруг отпустил Флёр, и она автоматически потерла руками плечи, на которых еще ощущалась Железная хватка его рук. Тряхнув головой и отбросив с лица локоны, Флёр увидела перед собой крайне мрачное лицо мужа.

— Объяснитесь же! — воскликнула Флёр, забеспокоившись. — Что дурного может быть в том, что Ее Величество получает вести из герцогства, которым будет в качестве преемника управлять ее сын? Что еще вы выдумали, чтобы доставить мне неприятности?

В этот момент вся усталость, которая владела ею раньше, опять навалилась на нее с удвоенной силой. Флёр была истощена морально, ей так надоели постоянные ссоры и вечные разногласия! Сейчас у нее уже даже не было сил нападать на него.

Эти уютные покои с мерцающим огнем камина и мягкими коврами, казалось, были предназначены для любви и мечтаний, но уж никак не для войны! Однако если война и разразилась, то вины Флёр в этом нет. Не она начала ее первая, наоборот, она во многом шла на уступки.

Усталость наложила темные тени под ее большими глазами. В сверкающем одеянии, с распущенными волосами и испуганным взглядом, она будила в Иве де Сен-Тессе странное желание защитить ее от любого зла. Он был уже не в состоянии смотреть на нее враждебно.

От этой мысли до того момента, когда граф заключил Флёр в свои объятия, не прошло и секунды.

— Нет, малышка моя! Как вы можете так думать обо мне? — Он прижал ее упрямую головку к своему плечу и погрузил лицо в шелковую золотую копну, которая благоухала запахами лета и диких трав. — Я ведь не хочу причинять вам никакого вреда! Перестаньте же бороться со мной, поберегите силы для сопротивления настоящим врагам!

Проникнутая чудесным чувством полной защищенности от всех неприятностей, Флёр затихла. Она чувствовала успокаивающее тепло сильного мужского тела, прикосновение нежных губ. До чего же непостижимо глупо и странно, что ее сопротивление испарялось при первом же его прикосновении. Это было какое-то колдовство, понять которое Флёр была не в силах.

— Почему я должна верить вашим словам? К сожалению, опыт моего общения с вами учит проявлять недоверие и осторожность. Скажите, что вам надо, и уходите с Богом…

Это звучало смело и гордо, хотя больше всего на свете ей хотелось никогда не покидать его надежных теплых объятий. Какое счастье, что он не может читать ее мысли…

— Вы меня прогоняете, потому что вас так и тянет вцепиться вашими восхитительными коготками в самого короля? Вас, похоже, не покидает идея стать не только самой красивой, но и самой могущественной дамой при дворе?

Флёр даже не возмутилась, настолько глупы были эти обвинения. Она привыкла, что супруг ищет в ней все самое худшее. Покорная судьбе, Флёр опустила веки и прошептала почти беззвучно:

— Думайте, что хотите, но идите с Богом. Уходите же, наконец…

Какое-то время в комнате были слышны только легкое потрескивание дров в камине и напряженное дыхание Флёр. Затем раздался странный звук, она даже не могла понять — то ли вздох, то ли стон.

— Мы уйдем отсюда вместе, крошка моя! Нет, выслушайте меня, я вовсе не шучу. Вы знаете, что навлекли на себя вражду герцогини де Валентинуа. Эта дама соткала заговор, который повлечет за собой ваш арест и обвинение в государственной измене. Дело связано с итальянскими интересами королевы, и можете быть уверены, что герцогиня любым путем добудет неопровержимое доказательство своих обвинений. Она достаточно коварна и хитра, чтобы не допустить никаких промахов. Но вы не должны попасть в расставленные сети.

В невероятном удивлении Флёр подняла голову, чтобы посмотреть в лицо мужу, когда он произносил эти слова. Ни их содержание, ни тон не имели ничего общего с тем, что она слышала от него раньше. Враждебность герцогини была естественным следствием того внимания, которое король оказал графине де Шартьер. Флёр тогда была даже рада возможности подразнить эту властную, честолюбивую особу.

Но подразнить лишь слегка, ибо, в конце концов, она вовсе не собиралась становиться очередной любовницей Генриха. Ей просто льстило, что на нее обращает внимание и ею восхищается могущественнейший человек страны. Это было еще и потому особенно приятно, что собственный муж обращался с ней крайне пренебрежительно.

— Государственная измена, — ошеломленно пробормотала Флёр. — Святая Матерь Божия… Как это возможно? — Она прикусила нижнюю губу и замолкла.

— Детали мне неизвестны, — резко прервал граф ее лихорадочные размышления. — Но насколько я знаю, вас должны арестовать уже завтра. Поэтому нам придется бежать прямо сейчас, ночью. Это единственная возможность спастись.

Да, действительно, это был час неожиданностей. Бежать? С ним? Куда? И почему она должна так поступать?

— Почему? — вырвался у нее этот вопрос, и она наконец освободилась от его слишком крепких объятий. Только стоя в стороне от него, она могла чего-то соображать, а именно это представлялось ей сейчас крайне необходимым.

— Потому что лучше заранее избежать тюрьмы, чем защищаться, будучи брошенным в нее, — нетерпеливо пояснил граф. — Чем скорее мы покинем двор, тем больше времени у нас будет, чтобы уйти от погони. Возьмите с собой лишь самое необходимое и оденьтесь в костюм для верховой езды. Не забудьте теплое пальто, ведь ночи сейчас довольно холодные. Сколько времени вам нужно на сборы?

— Вы, видимо, сошли с ума, если думаете, что я верю во всю эту историю! — возмутилась Флёр и воинственно скрестила руки на груди. — Что у вас на уме? Уж не хотите ли избавиться от меня под покровом ночи?

Это произнесенное в порыве гнева обвинение сначала лишило графа дара речи, потом на его щеках появился темный румянец.

— За кого вы меня принимаете? За тривиального разбойника? За мошенника? За убийцу?

— Я вижу в вас весьма честолюбивого аристократа, который по необъяснимой причине считает себя выше других людей с самого дня своего рождения. Задевать вашу гордость опасно, и за то унижение, которое король доставил вам, приказав жениться на мне, вы и отыгрываетесь, перенеся на меня всю жажду мести. Это все, или я еще что-то забыла? — Флёр выдержала взгляд его темных горящих глаз, подняв голову и плотно сжав тонкие губы.

— Приношу вам благодарность за то, что не приписываете мне еще глупость и слабоумие. — Его резкий ответ был полон иронии. — Давайте продолжим эту стычку, когда будем в безопасности, — предложил он со своим обычным высокомерием. — Сейчас нет времени.

— Приведите мне довод, который заставил бы меня вам поверить.

Ни один из его аргументов не убедил Флёр. Наоборот, чем дольше продолжалась эта дискуссия, тем сильнее возмущала ее возникшая ситуация. Как это ему пришло в голову, что можно так легко добиться ее согласия на бегство? Он что, считает ее своей собственностью? И то, что ее статус законной супруги предполагал полное повиновение, лишь усиливало ее раздражение!

— Обойдемся без этого, моя упрямая красавица! Раз я не могу убедить вас словами, может быть, вы поверите кое-чему другому!

Не успела она опомниться, как опять была схвачена в объятия, и его уста приникли к ее рту в чувственном поцелуе.

О, как она проклинала дьявольскую магию плоти каждый раз, когда была в состоянии рассуждать трезво. Но в данный момент, крепко прижатая к его груди, вслушиваясь в его прерывистое дыхание, она самым постыдным образом утратила всякую способность соображать. В его объятиях Флёр ощущала лишь нежность и страстное томление. Поцелуй словно отделил от ее существа ту Флёр, которая была способна рассуждать здраво. Осталось лишь слабое, беззащитное создание, которое не хотело отказываться от любви, пусть даже эта любовь была безнадежна и далека от всякой реальности. Любовь, которая, подобно тяжелой болезни, засела в ее душе и, казалось, не может быть извлечена никакими, даже самыми действенными средствами.

— Нас объединяет нечто большее, чем только приказ короля, Флёр! — услышала она хриплый голос у самого уха. — Надо найти спасение! Поедем в Шартьер! Герцог Савойский даст нам убежище. Мы сможем найти приют в близлежащем монастыре. Настоятель не откажет нам…

Флёр показалось, что она ослышалась.

— Вы хотите бежать вместе со мной?

— Сейчас настало время доказать вам мою преданность. Что бы вы ни думали обо мне, но я перед лицом Всевышнего взял вас в жены и поклялся служить вам защитой и заботиться о вашем добром здравии. И я не допущу, чтобы вас бросили в тюрьму из-за глупой интриги.

Нежные поцелуи, которыми Ив во время своей краткой, но очень содержательной речи покрывал ее лоб, щеки и кончик носа, пробили еще одну брешь в ее обороне.

— Но почему вы хотите так поступить? Вы ведь презираете меня! — поинтересовалась Флёр, ощущая, однако, как окончательно тает ее сопротивление.

— Я всеми силами пытался относиться к вам именно так, — ответил граф с неожиданной откровенностью. — Но по какой-то причине это мне никак не удается. Есть в вас нечто такое, малышка моя, что отличает вас от всех прочих женщин. Мне бы и самому хотелось понять, в чем тут дело.

Флёр слушала, затаив дыхание. Лишь сильно пульсирующая жилка на шее выдавала ее глубокое волнение. Для нее ничего не существовало в мире, кроме этих его слов.

— Чего вы от меня хотите? — прошептала наконец Флёр дрожащими губами.

— Чтобы вы дали нам обоим возможность спастись, красавица моя. У вас есть все основания не доверять мне, но, даю слово, вам нечего опасаться. А если останетесь, то считайте, что вы погибли!

Где-то раздался звон часов. Механически Флёр насчитала двенадцать ударов. Полночь. Не слишком ли уже поздно?

Глубоко вздохнув, она решилась.

— Мой верховой костюм в соседней комнате. Мне понадобится всего несколько минут, чтобы переодеться.

— Хорошо! — Ив де Сен-Тессе одарил ее такой улыбкой, что по всему телу Флёр прокатилась горячая волна. — К следующему звону часов нас здесь не должно быть. Возьмите с собой необходимые вещи и украшения. То, что останется, определенно попадет в руки фаворитки.

— Не беспокойтесь, я быстро!

Застегнув все крючки верхового костюма, Флёр натянула на ноги подходящие для такого случая темные сапожки из мягкой испанской кожи и приготовила перчатки. Потом взяла немного белья и два простых платья, положив их в подбитую мехом сумку, которую можно было использовать и как одеяло.

Ей было жаль оставлять великолепные придворные туалеты, но жесткие корсеты и отделанные драгоценностями рукава никак не подходили ни для бегства в ночь и туман, ни для скромной жизни в монастыре, о котором говорил ее супруг как о возможном приюте. Взяв в руки точеную шкатулку из слоновой кости, где хранились ее украшения, Флёр заколебалась. Вещь слишком велика, чтобы брать ее с собой, но ведь когда-то она была собственностью любимой бабушки. С сожалением Флёр поставила ее на место.

Вздохнув, она переложила содержимое шкатулки в кожаную сумку. В самом низу, завернутая в кусок полотна, лежала цепочка с перстнем, незадолго до смерти подаренным Изабель своей внучке. Флёр никогда не надевала украшение из-за очень декольтированных придворных туалетов, но теперь она спрятала его на груди. Прохладный и тяжелый изумруд коснулся ее кожи.

После этого Флёр завязала узел и укрепила его булавками. Собравшись, она задумалась. Следует ли оставить записку королеве? Пару строчек, объясняющих ее исчезновение? Но что будет, если записка попадет в руки врагов? Да и о чем писать, если нельзя указать, куда она бежит?

В любом случае ее бегство означает, что Флёр покидает Катарину Медичи, не считаясь ни с чем. Она рисковала вызвать на себя гнев королевы, доверяясь человеку, который еще ни разу не оправдал ее надежд. Видимо, она сошла с ума, другого объяснения не сыщешь!

Флёр было жаль, что по тем же причинам она не могла ни о чем предупредить и Виолу Монтень. Оставалось надеяться, что когда-нибудь в будущем представится возможность все объяснить. А сейчас лучше молчать.

Флёр задула свечи. Придется ли еще когда-нибудь войти ей в эту комнату?

Глава 13

Знакомые коридоры внутри замка были в этот тихий час подобны темным подземным ходам. Только около сторожевых постов и в главных переходах поблескивали ночные огни. Ходить в это время по замку можно было только с фонарем. Поскольку Ив де Сен-Тессе, по понятным причинам, не мог им воспользоваться, Флёр, пройдя всего несколько шагов, споткнулась о какую-то ступеньку и упала бы, если б муж в последний момент не подхватил ее.

— Упрямица! — прошипел он с досадой. — Разве я вас не просил держаться за мою руку?

Необходимость соприкосновения с ним привела молодую женщину в еще большую панику по сравнению с той, которую она и без того уже испытывала. Флёр казалась себе пешкой в какой-то безумной игре. Времени осмыслить случившееся у нее почти не было, поэтому та нависшая над ней опасность, в которой уверял ее муж, пока казалась совершенно нереальной. Она бы не удивилась, если бы он на следующем углу разразился циничным хохотом и назвал все происходящее злой шуткой.

Флёр из предосторожности уцепилась за его руку, ощущая ее силу под толстым бархатом рукава. Она только сейчас осознала, что муж сменил служившую не более чем украшением придворную шпагу на тяжелую боевую саблю. Видимо, он предполагает, что придется применять это опасное оружие. Флёр отчетливо представила себе следы шрамов на его теле. Мысль о том, что его могут снова ранить, заставила ее замедлить шаги.

— Как вы собираетесь выйти из замка? — прошептала она, помня о том, что в обязанности гофмейстера входит держать закрытыми все двери после того, как король отправляется ко сну.

Необходимые для этого ключи каждый вечер с большими церемониями опускались в ящик в комнате короля, и лишь утром, когда Его Величество поднимался с постели, он снова вручал их гофмейстеру, чтобы тот отомкнул замки. А между этими моментами покинуть Фонтенбло не мог никто!

— Не беспокойтесь, обязательно найдется какая-нибудь дверь на террасу, которая не охраняется, — прошептал Ив, успокаивая ее. — Оттуда мы сможем выйти к конюшням, где нас ожидает мой слуга с лошадьми. Мы будем там раньше, чем на горизонте появятся первые признаки рассвета!

Флёр хотела бы разделить его уверенность. Она с трудом подавляла в себе удушающий страх, наполнивший все ее существо. Темные коридоры с их дорогими, покрывающими полы настилами наводили на нее ужас! Каждую минуту она ожидала, что одна из призрачных мраморных фигур сойдет со своего пьедестала и преградит путь. Пока им встретился только один стражник, который совершал обход, но он даже не заметил двух теней, торопливо спрятавшихся позади него в глубокой дверной нише.

Флёр хорошо знала расположение помещений в замке, но сейчас она потеряла всякую ориентировку среди коридоров и покоев. Внезапно перед ними возникла лестница, ведущая вниз, и Флёр покатилась бы по ней вниз, если бы сильная рука не удержала ее.

— А, черт… — Сдавленный возглас над ухом Флёр заставил ее встрепенуться.

— Простите, что я не обладаю зрением кошки, которая видит и ночью! — прошипела Флёр, злясь на замечание и предполагая, что он высказал далеко не все, что вертелось у него на языке.

— У вас нет и бесшумности змеи, — услышала она резкие слова над своим ухом. — Не соизволите ли вы, дражайшая, прикусить наконец язычок, или вы предпочитаете комфорт эшафота нашей сегодняшней прогулке?

Это суровое предупреждение подействовало. Флёр сглотнула слюну, и биение собственного сердца как и подобное еле слышному шепоту шуршание юбок показалось ей слишком громким. Флёр мысленно обозвала себя безрассудной дурочкой. Как это она могла пуститься в такую авантюру?

Ведь кто крадется ни свет ни заря, подобно вору, невольно вызывает подозрения, даже если его совесть чиста. И что, собственно, выигрывает этот человек, который идет рядом с ней, если уведет ее от преследований короля? Разве не доказал он и словом, и делом, что сердца у него нет? Какова же его цель?

Они поспешно спустились по лестнице и вышли к террасам парка. Граф быстро открыл богато отделанную резными украшениями двустворчатую дверь и вместе с супругой вышел из абсолютного мрака коридора в слабо освещенный сиянием луны зал.

Черные решетки высоких застекленных дверей казались рисунком, набросанным пером на матовом паркете. Резные предметы мебели у стен выглядели таинственно и угрожающе, словно стражи игры теней. Неужели прошло всего несколько дней с тех пор, как именно в этом зале она смеялась и танцевала с королем Франции?

Пока Флёр боязливо оглядывалась вокруг, ее супруг занялся засовами большой застекленной двери, которая через некоторое время распахнулась с пронзительным скрипом.

Шартьер на миг окаменел, но тишина сада прерывалась только криком совы да легким шуршанием ветра в кронах деревьев. Подозрительного шума, произведенного дверью, кажется, не услышал никто.

— Идем! — прошептал граф наконец и снова взял Флёр за руку.

Несмотря на то что он, как мог, ее успокаивал, ей все же было боязно уходить из-под защиты мощных каменных стен. Неужели граф действительно намеревался добраться верхом до границы Савойи? Как сможет она выдержать такой путь? Ведь подобное путешествие никак не сравнимо с несколькими часами, проводимыми в седле во время охоты. Такая усталость проходила сразу же после принятия ванны и отдыха на мягкой постели.

Флёр познабливало от холода. Порывистый ветер забирался в складки ее одежды и проникал своим прохладным дыханием под двойной слой юбок. В воздухе пахло прелыми листьями и дождем, а чем ближе они подходили к плоским каменным зданиям конюшни, тем больше он отдавал запахом лошадей, навоза и…

— Лошади ждут наготове, на моих людей можно положиться. Не бойся, красавица моя, теперь нас уже никто не задержит.

Шартьер ощутил некоторую нерешительность в движениях жены и подумал, что это объясняется страхом. Но Флёр вдруг остановилась, словно наткнувшись на какое-то препятствие.

Она почуяла запах не только ночной земли, лошадей и теплого навоза. Ее чувствительное обоняние, способное различать тончайшие ароматы цветов, вдруг ощутило внушающие опасение запахи. Флёр различила в воздухе примеси человеческого пота, кожи, оружейного масла, винных паров и сильный чесночный дух.

С неожиданной силой она схватила своего спутника за руку и попыталась остановить его.

— Подождите! Не ходите дальше! Там люди. Люди с оружием, наверное, солдаты…

Продолжить ей не удалось, так как громкая команда прервала ее торопливый шепот, а свет смоляных факелов разорвал ночную тьму.

— Стоять! Именем короля! Остановитесь!

Кольцо мерцающего света, людей и оружия замкнулось вокруг беглецов в тот самый момент, когда они ступили на мощеный двор перед конюшнями. Видимо, здесь их ожидали не только слуги и оседланные лошади.

Невольно Флёр теснее прижалась к рослой фигуре мужа. Она ощутила его смятение, вспыхнувший гнев и сдержанное ожидание, к которому он принуждал себя, собрав все силы. Все эти чувства невольно передавались и ей. Чего хочет от них этот военный отряд?

Усталый капитан королевской гвардии упредил всякие вопросы.

— Именем короля, вы арестованы! — объявил он в тишине ночи.

— Арестованы? Не смешите меня, капитан! — Ив де Сен-Тессе держал себя столь высокомерно и уверенно, что Флёр была поражена. Кто посмеет арестовать приверженца герцогини де Валентину а? Всем было известно, что граф де Шартьер до настоящего момента входил в ее свиту.

— Приказ короля! — только и ответил капитан. Видимо, в неоднократном повторении слова «король» он искал защиты от силы, исходившей от человека, который мерил его глазами, словно раздумывая, сбить его с ног или отодвинуть в сторону. — Вот, узнаете королевскую печать?

В колышущемся свете смоляных факелов пергамент с кроваво-красной печатью выглядел столь грозно, что у Флёр вырвался испуганный вздох. Ив де Сен-Тессе не сказал ни слова. Он молча рассматривал герб Франции на кружке воска.

— Приказано отобрать у вас оружие, сеньор! — Молчание графа придавало мужество капитану, который старался выполнить до конца полученный приказ. Между тем прочие члены отряда тесно окружили арестованных.

«Итак, двенадцать человек», — в ужасе подумала Флёр. Двенадцать. Слишком много, чтобы бороться против них одной-единственной саблей, даже если бы граф мог творить ею чудеса.

Но кто их предал? Кто мог знать, что они этой ночью намереваются бежать? Кому нужно, чтобы Флёр бесследно исчезла в темнице и была обвинена в государственной измене?

В принципе, речь могла идти лишь о двух лицах: женщине, которую Флёр сделала своим заклятым врагом, или о ее собственном муже! И в этот момент детали разорванной картины вдруг слились воедино. Разумеется, она еще раз поверила ему и позволила выставить себя в смешном свете.

Ведь граф всеми силами убеждал ее в необходимости поспешного бегства. Он позаботился о том, чтобы Флёр никого ни о чем не известила. Если теперь она без единого свидетеля, среди глухой ночи окажется в стенах темницы, то ни одна человеческая душа никогда и не узнает о ее страшной судьбе.

Та комедия, которую теперь разыгрывал граф, вручая свое оружие страже и не пытаясь сопротивляться, служила, как думалось Флёр, конечно же, лишь тому, чтобы показать свою непричастность к постыдному заговору. Молодая женщина ни на секунду не сомневалась в том, что после ареста станет единственной жертвой этого ночного задержания.

Заключения, к которым она пришла, изгнали из ее сердца страх, который уступил место ненависти и ярости но поводу собственной глупости. Святая Матерь Божия, она, Флёр, и не заслуживала лучшей участи, если позволила этому человеку отвести себя на убой, подобно какой-то овце. Даже имея самый печальный опыт общения с ним, она не усомнилась в правдивости его слов.

— В чем нас обвиняют? — спросил граф.

Флёр сжала губы. Ах, до чего же правдоподобно, возмущенно и высокопарно звучал этот вопрос! Словно он и действительно считает, что с ним поступили несправедливо.

— Я не уполномочен отвечать вам, сеньор, — заявил капитан, который явно чувствовал себя увереннее, когда ему противостоял человек без оружия. — У меня есть только приказ проводить вас в тюрьму! Прошу следовать за мной!

— Ну хорошо, — продолжил граф, как казалось Флёр, свою отвратительную комедию, подошедшую к пику сюжета. — Но позвольте хотя бы моей супруге удалиться. Она не имеет с этим делом ничего общего!

— Вот как? — Грубый смех свидетельствовал о том, что капитан посчитал это заявление просто шуткой. — Дама отправится в заключение вместе с вами! Мне приказано доставить и вас, и графиню в распоряжение королевских карательных служб в связи с государственной изменой и попыткой к бегству! Вы последуете за мной добровольно или придется принуждать вас?

Флёр первой сделала шаг в указанном направлении, чтобы положить конец бессмысленным пререканиям. Кроме того, она тем самым устанавливала желательную ей дистанцию между ней и мужем. Ей было невыносимо его присутствие, она не желала его видеть. Флёр не хотела на его глазах разразиться неудержимыми рыданиями, показав свою слабость.

— Сохраняйте спокойствие, крошка моя, все будет в порядке! — прошептал граф в этот момент, и она снова ощутила тепло его руки. — Я еще не потерял влияния при дворе. Есть друзья, которые вступятся за меня.

— Разрешите! — произнес капитан. Он подошел к Флёр и отнял у нее узелок, который она все еще прижимала к груди, словно ища в нем источник силы.

— Вы что, с ума сошли? — выкрикнула она.

— Вещи конфискованы, — заявил капитан, и ее собственность проследовала дальше в лапы одного из солдат.

— С какой стати? Здесь только предметы одежды и… — Слово «драгоценности» застряло в горле.

Флёр попыталась вспомнить, как все происходило. Да, муж настоял на том, чтобы она взяла с собой украшения, поскольку иначе они попадут в руки фаворитки. И вот теперь эта дама может быть уверена, что получит все драгоценности без остатка.

— Я выполняю приказ, графиня! — прорычал капитан и грубо подтолкнул Флёр в спину между лопатками. — Следуйте за нами!

Флёр была слишком измучена, чтобы замечать, куда их ведут. Изнуренная работой в течение длинного, напряженного дня и хаосом чувств, который вызвали у нее последние события, она впала в самое горькое отчаяние. Флёр механически переставляла ноги, не пытаясь задавать себе вопросов о том, в какие мрачные катакомбы замка ее сейчас отправят.

Когда наконец обитая железом дверь открылась перед ней и пламя факела заплясало по плитам сырой каменной стены, Флёр не задумываясь переступила через порог. Квадратное помещение было пусто, только в одном углу лежала кучка соломы. Флёр бессильно опустилась на эту тонкую колючую подстилку, не промолвив ни слова, ни разу не взглянув на тех людей, которые ее сюда привели.

Она закрыла руками лицо и услышала глухой стук тяжелой двери. Металлический скрип щеколды, задвигаемой снаружи, подтвердил ее худшие предположения. Когда же она научится доверять разуму, а не сердцу?

Глава 14

— Флёр! Прошу вас, не теряйте мужества. Я знаю, что…

— Вы?

Флёр вскочила. Хрупкая фигурка в зеленой, цвета мха, бархатной накидке, капюшон которой соскользнул с ее волос, уже растерявших, как и обычно, половину всех заколок. Спутанная копна локонов цвета лунного сияния, казалось, освещала мрачное помещение, где единственным источником света был едва чадящий фонарь на крюке около двери.

В мутном кольце этого света и стоял Ив де Сен-Тессе, граф де Шартьер. Он не понимал, почему на лице Флёр вдруг возникло выражение полного презрения.

— Ну, конечно, я! Кого же вы еще ждали? — выдохнул он с нескрываемым негодованием. — Может быть, вашу камеристку или Его Всемилостивейшее Королевское Величество собственной персоной?

— Как же это… Как это вас… — Флёр запнулась и попыталась сосредоточиться. Она сомкнула перед собой руки и нервно провела языком по нижней губе. Как это он оказался здесь? Хочет принять на себя обязанности по ее допросу?

— Чего вы ждете от меня? — вымолвила она. — Подробных деталей о том самом предательстве, которого я не совершала?

— Флёр! Черт побери, вы в своем уме? — Сделав несколько быстрых шагов, граф подошел к ней вплотную и встряхнул так грубо, что она вскрикнула от испуга.

Он еще раз яростно встряхнул ее, полагая, что позволительно любое средство, чтобы не дать ей полностью потерять самообладание именно теперь. Ее зубы громко стукнули.

— И верно! — зло фыркнула Флёр в ответ. — Надо совсем сойти с ума, чтобы поверить такому предателю, как вы.

— Сделайте одолжение, отложите приступ истерии до лучших времен, — скомандовал супруг и прижал ее лицо к своему крепкому плечу. — До сих пор вы выказывали хладнокровие, так сохраняйте же его и в дальнейшем. Мы освободимся отсюда только при том условии, что не утратим рассудка. Так кого это я, по-вашему, предал?

Скованная его близостью, Флёр вдохнула исходящий от него аромат терпких трав и свежести леса. Тот же запах издавал и его теплый плащ. Видимо, слуги регулярно обновляли эту специальную смесь из высушенных растений в сундуках для его гардероба…

Но какое ей дело до ухода за его туалетами? Она подняла лицо от складок его куртки и взглянула на него глазами серны, затравленной сворой охотничьих собак. Медленно приходя в себя, Флёр уже действительно не знала, что и думать, — настолько она запуталась.

— Нас ждали, — хрипло пробормотала Флёр. — Подстроенное вами бегство окончательно ввергало меня в погибель. Вы навязали мне эту идею и помешали обратиться за помощью к королеве. Не станете же вы отрицать, что именно ваши действия привели меня в такое отчаянное положение?

Ив де Сен-Тессе смотрел сверху вниз на молодую женщину, которая кидала ему обвинения в предательстве и коварстве. Любого другого человека он бы призвал к ответу за такую клевету. Но разве не было у нее причин обвинять его? Не сам ли он виноват в том, что потерял ее доверие?

Граф подавил свой гнев и ответил со снисходительностью и сарказмом:

— И я сам заставил их арестовать меня, так, что ли? Ах, Флёр! Моя бедная, запутавшаяся, мнительная, воинственная женушка! Вы, похоже, возлагаете на меня вину за все плохое на этой земле?

Было в его тоне что-то такое, что тронуло Флёр больше, чем содержание его слов. Какое-то печальное смирение, какая-то тоска самоистязания, столь непривычные в этом надменном, самоуверенном рыцаре. Она освободилась из его объятий.

— Но вас-то отпустят, как только вы захотите, — упрямо отказывалась она верить ему. — Вы ведь здесь только для того, чтобы допросить меня, не так ли? Поистине, вы, видимо, считаете меня глупее самого тупого существа на свете.

— Я считаю вас самым замечательным существом на свете, нервы и сила которого, однако, на пределе. Перестаньте изматывать себя всякими глупостями и прилягте хоть ненадолго на эту не слишком гостеприимную солому! — Он снял свой плащ, расстелил его на шуршащей поверхности и опустился на него, приглашая жестом молодую женщину последовать его примеру. — Вам нужен сон и покой, чтобы иметь утром ясную голову.

Какую цель преследовал этот дружеский жест? Флёр скептически отнеслась к просьбе, выраженной и словами, и жестом. Ведь, поверив ему в очередной раз, она опять поплатилась за это. Гордо выпрямившись, Флёр продолжала молча стоять перед ним.

— Как же вам объяснить, что мне и в голову не приходило причинять вам вреда, дорогая моя супруга? — Шартьер взволнованно вглядывался в ее лицо. С полунасмешливой и полунежной улыбкой он добавил: — Вы всерьез думаете, что я избрал тюрьму как средство наказать вас?

Ей лишь с трудом удалось возразить ему:

— Если не вы меня предали, то кто же еще мог это сделать?!

— Боюсь, что я допустил большую ошибку, недооценив нашу умную неприятельницу, красавица моя! — вздохнул Ив де Сен-Тессе. — Она подбросила мне информацию, словно собаке кость. После этого ей лишь оставалось ждать моей реакции. Вы с полным правом можете назвать меня идиотом.

— Я… Я не понимаю. — Флёр дрожала от усталости и страха. Подбитое мехом полотно на соломенной подстилке оказывало на нее магическую силу притяжения. Она опустилась на колени и прислонилась к сырой стене. Ей очень хотелось закрыть глаза, но она боялась остаться в темноте и одиночестве.

Флёр все еще не полностью верила его логически обоснованным фактам, но готовность признать наконец его правоту уже подтачивала силу ее сопротивления. Как бы ей хотелось рассчитывать на его поддержку!

— Неужели вы вполне серьезно утверждаете, что герцогиня де Валентинуа лишила вас своего расположения? — выдохнула Флёр с сомнением.

— Именно так. Эта дама не терпит около себя никаких иных богинь. Моей ошибкой было то, что я упустил этот момент из виду. — Неужели она слышит в его словах действительно признание вины? — Я должен был сразу же понять, что герцогиня не зря доверяет мне подобные планы. Ведь она не принадлежит к тем болтушкам, которые умеют только сплетничать…

В другое время и если бы речь шла о других людях, Флёр восхитилась бы ловкостью Дианы де Пуатье. Но поскольку жертвой была она сама, ей оставался только пессимистический вывод.

— Герцогиня вам сказала, что меня должны арестовать, а потом выжидала, как вы будете на это реагировать? Одним шахматным ходом она определила судьбу двух фигур. Если бы вы молчали, то она избавилась бы от меня и сохранила себе преданного слугу. В другом случае она бы от меня все равно избавилась, но при этом наказала бы и бывшего своего верного почитателя за то, что он переменил фронт. Правильно я поняла?

Очередной раз Ив де Сен-Тессе убедился в уме своей супруги. Почему он сразу не рассказал ей обо всем? Может быть, она уже тогда разгадала бы те коварные замыслы, которые ему самому стали ясны только теперь.

— Какой грандиозный заговор только для того, чтобы отомстить за обиду, нанесенную по легкомыслию, — задумчиво пробормотала Флёр.

— Обиду по легкомыслию? — повторил граф. — У вас, я вижу, стремление принижать значение вещей. Для Дианы де Пуатье речь идет о власти над королем и над Францией.

Флёр, думавшая о том вечере в Пале Турнель, когда она назвала Диану шлюхой, не уловила связи этого эпизода со словами графа о власти.

— Но я ведь не собиралась оспаривать ни ее могущества во взаимоотношениях с королем, ни власти над Францией.

— Не собирались?

Муж не мог понять, как это возможно, чтобы в одной голове сочеталось так много холодной, отточенной логики и столько же наивности.

— Вы хотите убедить меня в том, что не заметили, как наш всемилостивейший король Генрих стал уделять внимание одной лишь графине Шартьер? Хватило бы всего лишь малейшего знака с вашей стороны, чтобы герцогиня исчезла из круга придворных и отправилась в свои поместья. Но вы такого знака — вопреки всем ожиданиям — так и не подали. Почему?

— Действительно, от меня ускользнуло то обстоятельство, что мне предлагалось положение «maitress en titre»[9], сеньор, — прошептала Флёр и усталым движением отбросила со лба волосы. — Да, действительно, король был со мною приветлив, но это вовсе не означает, что честолюбие толкнуло бы меня в благодарность за приветливость короля залезть в его постель. Что бы вы обо мне ни думали, я не публичная девка, продающаяся тому, кто больше заплатит. То немногое, что у меня еще осталось от моей гордости, я не отдам даже за целое королевство…

— Простите меня!

Эта просьба была произнесена столь смиренным тоном, что Флёр отпрянула, словно ее укусил один из тех малых грызунов, возня которых слышалась под соломой.

— Что вы имеете в виду? — растерянно спросила она.

— Я поступил с вами несправедливо и прошу за это прощения, — спокойно объяснил граф. — Простите мне эти и многие другие гнусные подозрения. Я судил поверхностно, не зная вас по-настоящему. Вы не заслужили того, чтобы слишком тщеславный отец принес вас в качестве жертвы на алтарь жадного до удовольствий двора. Я хочу приложить все усилия, на которые способен, чтобы хоть как-то искупить мою вину перед вами.

Разрываясь между чувством бесконечного смущения и желанием защитить своего несправедливо обвиненного отца, Флёр некоторое время подбирала нужные слова и лишь потом прервала молчание.

— Искупить вину? Я не понимаю, о какой вине вы говорите?

— Доказательство вашего преступления, выставляемое герцогиней, состоит в каком-то письме, — продолжал граф начатое объяснение, не отвечая прямо на ее вопрос. — Говорят, что вы пишете письма под диктовку королевы. Наверняка не трудно найти среди них такое, которое можно будет истолковать против вас. Будет сказано, что это письмо вы написали по собственной инициативе за спиной королевы.

— Но как вам пришло в голову…

— Тш-ш-ш! Дайте мне закончить. Мы должны быть едины в наших показаниях. Вам следует утверждать, что письмо, о чем бы ни шла в нем речь, вы написали по моему приказу. Ради всего святого, держите язык в узде. Вы ни о чем не подозревали, вы беспомощны и полны отчаяния! Разыграйте наивную простушку! Настаивайте на том, чтобы ваше дело было доложено королю. Но делайте это только в том случае, если на допросе не будет герцогини…

— Да прекратите же это безумие! — Ожесточение преодолело усталость молодой женщины, и она воинственно выпрямилась, словно собираясь вступить в бой. — Как я могу говорить подобные глупости? Нет ни письма, ни предательства, не может быть и ложных показаний! Вы хотите, что ли, подвергнуться наказанию вместо меня, хотя я и сама невиновна?

— Для того, чтобы добиться вашего освобождения, и того, чтобы вы снова нашли приют в своей семье или у королевы, я готов использовать любое, даже самое нелепое средство!

Шартьер опустился на одно колено около своей супруги, сидевшей на кое-как устроенном ложе, чтобы их глаза оказались на одной высоте. Он нежно убрал с ее лба прядь буйных волос, и Флёр оказалась в плену его светящегося золотым сиянием пристального взгляда. В глубине ее души почему-то поднялась теплая волна, которая сделала ее слабой и безвольной.

— Почему… Почему вы считаете, что должны для меня это сделать? — выдохнула она сдавленным шепотом.

— Потому что не хочу, чтобы с вами случилось что-либо дурное! Потому что мне невыносима мысль, что фаворитка погубит вас.

Флёр вдруг забыла, где она находится. Тюрьма, черные тараканы, холод и тусклый свет отошли на самый край сознания. Ее сердце забилось тяжелыми, замедленными, редкими ударами.

— Откуда же взялось столько внимания к честолюбивой купеческой дочке низкого происхождения, на которой вас заставили жениться против воли? — прошептала она. — Не лучше ли вам сохранить себе лояльность в тех сферах, где уже много лет вы принимались столь благосклонно?

Малое воздушное пространство между ними казалось заполненным грозовой энергией. Околдованная его взглядом, она не замечала, что нервно облизывает кончиком языка сухие губы и что тесно зашнурованная верхняя часть ее костюма для верховой езды поднимается и опускается в ритме тяжелого дыхания.

— Почему? — переспросил Ив де Сен-Тессе так же тихо и беспомощно пожал плечами. — Быть может, потому, что я, к своему собственному изумлению, вдруг обнаружил, что меня уже не интересуют ни ранг вашего отца, ни те средства, с помощью которых ваши предки нажили сказочно богатое состояние, о чем болтают сплетники. Быть может, потому, что я наконец понял, что вы — та самая женщина, которая предназначена для меня небесными звездами. Быть может, потому, что лишь вам дано владеть моим спокойствием, моей гордостью и моим сердцем. Потому, что я уже не могу себе представить жизнь без вас!

Флёр не сознавала, что на ее губах появилась мягкая, едва заметная улыбка, когда она протянула руку и положила палец на чувственные мужские губы, властную силу которых столь хорошо знала. Как давно она уже тосковала по таким его теплым словам, а встречала вместо них лишь высокомерие и насмешку! Теперь ей очень хотелось убедиться в искренности его заверений.

— Кто поручится мне, что вы говорите правду? — выдохнула она. — Где гарантия, что уже завтра не станете меня унижать вашей ледяной надменностью и проклинать всех святых, что связались с супругой, чья кровь недостойна той, которая течет по жилам представителя рода Шартьеров?

Флёр ощущала дрожь его губ под кончиками своих пальцев, а перед ее глазами расплывались жесткие, надменные черты его лица, придвигавшегося к ней все ближе и ближе.

— Вы достойны того, чтобы быть рядом с королем, красивейшая из женщин. Простите бедному увальню, что он из-за своей тупости не сразу это понял.

Последние слова были лишь легким дуновением, опустившимся на ее губы. Флёр не отстранялась. На этот раз не было ничего похожего на прежние насильственные, похотливые нападения в темноте алькова. Никакого бесцеремонного захвата, который представлял собой лишь демонстрацию мужской силы и уже поэтому исключал всякую сердечность.

О нет, этот поцелуй был другим. Он нес в себе неожиданную трепетную сладость. Флёр чувствовала, что он не стал бы ее принуждать, если бы она уклонилась от его поцелуя. Но именно зная это, она так не поступила.

Флёр обвила руками его шею и еще теснее прижалась к его груди, словно каждый вздох и каждая фраза за все время их общения вели именно к этому моменту, когда они наконец смогут отдаться своей любви без недомолвок и ложной гордости. Вот так, на зловонной соломе, в сырой норе темницы, они обрели блаженство, заставившее их забыть, где и при каких обстоятельствах они находятся.

— Тебе нечего бояться, все будет хорошо, — прошептал Шартьер.

— Когда ты меня обнимаешь, я ничего не боюсь, — ответила Флёр, и в ее светящихся весенней зеленью глазах он ощутил воспоминание о том волшебном вечере в Лионе.

— Как ты хороша… Ты — сирена, захватившая меня в плен серебряными локонами… — Тихое журчание его голоса замирало на ее шее, которую он целовал в том месте, где сильно пульсировала жилка. Его пальцы теребили миниатюрные крючки ее верхового костюма, высвобождая ее все больше и больше из одеяния.

Флёр, полная доверия, отдавалась ласкам этих рук. Нежданный и потому особенно чарующий дар его любви и доверия оттеснил на задний план всю окружающую действительность.

В этот миг существовали только ласки его губ, вытеснившие из нее холод и пронизавшие все тело трепетом просыпающегося сладострастия.

Одерживая верх над петлями, пуговицами и шнурками корсета, Ив де Сен-Тессе уложил свою очаровательную супругу уже с обнаженной грудью на меховую подкладку своего плотного кавалерийского плаща. Беспокойно мигающий свет фонаря залил ее кожу золотыми языками пламени, и обе совершенные по форме округлости ее розовой груди мерцали, живя своей собственной таинственной жизнью. Увенчанные возбужденными, упругими темноватыми бутонами, они блестели как дорогой, теплый мрамор. Живой мрамор!

Дивясь и восторгаясь, он прижал свои ладони к ее шелковистой груди и наклонил голову, чтобы поцеловать мягкую долину углубления между холмами. И лишь в этот момент обнаружил украшение, которое горело таинственным зеленым светом. Ив замер, рассматривая широкий перстень, украшенный огромным шлифованным изумрудом и предназначавшийся, без всяких сомнений, для мужской руки. Он в изумлении наморщил лоб: видимо, носимый на груди перстень имел какое-то особенное значение.

— Что это? — тихо спросил он.

— На память… — механически ответила Флёр, которой вовсе не хотелось возвращаться к реальности.

— Подарок на память с изображением розы и герба династии Анжу? Как этот перстень оказался у вас?

Флёр была сейчас не в силах пускаться в какие-либо подробные объяснения. В этот момент она не могла даже думать о своей любимой бабушке.

— Подарок… моей бабушки, — выдохнула Флёр шепотом, надеясь, что он этим и удовольствуется.

Но она ошиблась. Все еще углубленный в свои мысли, граф продолжал рассматривать украшение.

— Если это тот самый перстень, о котором я думаю, малышка моя, то ты носишь на груди предмет редкой ценности. Говорили, что он утерян. Это — нечто особенное. С другой стороны, нет ничего удивительного в том, что драгоценность такого рода была предложена столь богатому человеку, как ваш отец. Но почему носите его именно вы? Ведь этот перстень предназначен для мужской руки!

— Я уже сказала: это подарок! Я счастлива, что он не остался в узле вместе с другими украшениями. Мне было бы очень больно потерять именно его…

Ее супруг чуть потянул цепочку и положил перстень у ее плеча на плащ, так что по шее проходила теперь только филигранная дорожка из тонких золотых звеньев, теряясь в потоке распущенных волос.

— Больше никто не будет причинять вам боли, и меньше всех я, — прошептал он и покрыл горячими поцелуями ее кожу, а дойдя до ждущего ласки, напрягшегося соска ее груди, стал его сосать, массируя другой кончиками пальцев и вызывая этим эротический всплеск во всем ее существе.

Неудержимый, все сметающий на своем пути прилив сладострастия, вызванный его ласками, прекратил все дальнейшие разговоры. Флёр и так всегда совершенно терялась от его прикосновений, а теперь сознание того, что он ее любит столь же страстно, как и она его, подняло в ней целую бурю желаний и сладострастия. Она не ощущала ни цепенящего холода каменных стен, ни жуткой тишины тюрьмы, изолировавшей ее от всякого соприкосновения с внешним миром.

Реальностью же были только сильные мускулистые плечи, которые возвышались над ней, жилистое тело, сливавшееся с ней и с ней же устремлявшееся в такие просторы страсти, о существовании которых она раньше не подозревала. Флёр дарила себя ему безоглядно, с отчаянной беспредельностью, вызванной в глубине ее сознания одной-единственной ужасающей мыслью: неужели же эта ночь будет самой последней, дарованной им судьбой? Если это так, то она не истратит ни единого мига на сон или на какие-то размышления. Она растворится в объятиях любимого и умрет на самой вершине их любви. Флёр хотела отдаться ему каждой клеточкой своего существа, каждой каплей крови, каждым вздохом, пока еще может ощущать и касаться его тела.

Пламенная, необузданная страсть, с которой Флёр отдавалась его любви и отвечала на нее, разожгла в графе Шартьере настоящий пожар и рассеяла последние сомнения в правильности того, что он задумал. Такое существо, как Флёр, не может быть стерто в порошок жерновами честолюбия и политических интриг. И пусть то, что он замышлял, станет последним делом его жизни, но он защитит ее — его суженую, его любимую. Как ужасно, что потребовалась смертельная опасность, чтобы он это осознал!

На вершине страсти взгляды их встретились. Флёр казалось, что она тонет в ночном зное, сжигающем ее изнутри. В экстазе, превосходившем все ранее ею пережитое, она выгнулась навстречу ему и ощутила в себе импульсы стихийной первобытной силы.

К этому моменту оба они напрочь отбросили от себя всю воспитанность и цивилизованность. Языческий, свойственный всякому живому существу, не связанный ни с каким временем процесс спаривания устремлял их друг к другу в необузданном порыве.

— Ты вся моя! Ты это чувствуешь?

— Я твоя!

Широко раскинув ноги, Флёр приняла его твердость в бархатисто-мягкие глубины своего женского естества. Ей хотелось его проглотить, пленить, не отпускать никогда. Для этого она напрягла все мышцы и, словно кошка, вцепилась концами пальцев в его плечи.

Ее движения привели графа в неистовство сладострастия, исключавшее всякую умеренность. Флёр почувствовала, как он, подложив ладони под ее таз, приподнял ее, чтобы прижать еще теснее к себе. Флёр ощущала мощный горячий кол, вновь и вновь буравивший ее плоть, возбуждая в ней все большее напряжение, накатывавшееся раскаленными волнами. И она всеми органами своих чувств отдалась этому стихийному мужскому урагану, а шквал оргазма обрушился на нее с силой сверкающей молнии, между тем как любимый излился каскадом в глубинах ее существа.

Обессиленная, оробевшая, в полном смятении, Флёр кое-как выбиралась из бури чувственных переживаний. Она лежала на изгибе его руки, а собственная накидка согревала ее обнаженное тело. Под своей щекой она ощущала пульсацию живой кожи, а ее сдавленный вздох нашел отклик в его сдержанном смехе.

— Мне кажется, что у моей львицы нет больше сил. Спите, сердце мое, я буду охранять ваш сон. Ничего дурного случиться не должно…

— Не покидайте меня, — выдохнула Флёр. — Я больше не вынесу вашего отсутствия.

— Я с тобой, сердце мое! Спи…

Этого полного любви обещания оказалось достаточно, чтобы ее чудесное тело расслабилось, а сон придал чертам Флёр облик невинности, который резко противоречил присущей ей жажде страсти. Она не знала, что ее супруг в последующие часы не сомкнет глаз.

Граф облокотился о стену и уложил ее голову на свои колени. Неотрывно глядя на нее, неподвижный, углубленный в собственные мысли, он охранял ее покой. Его горящие глаза устремились на тонко очерченный овал ее лица. Красивые длинные ресницы, как это ни удивительно, были у основания золотыми, а у концов — темно-коричневыми. Под нежной кожей пульсировала жилка, а тонкая шея казалась слишком хрупкой для тяжелой копны шелковистых волос.

Как он любил ее! И как ненавидел себя за все то зло, которое ей причинил. Быть может, судьба даст ему шанс исправить эти ошибки? Утро, которое наступит после этой ночи, покажет, что будет дальше…

Глава 15

— Эй! Встать! Следовать за мной!

Столь откровенно грубый приказ сразу же вырвал Флёр из объятий сна. С какой стати в ее спальню явился этот тип? Где же Иоланда? Почему она не выгонит его вон?

Увы, это была вовсе не ее спальня, и лежала она не среди шелковых подушек, как это обычно бывало при пробуждении. Хотя то теплое, на чем лежала ее щека, отнюдь не ощущалось как неудобное. Оно казалось крепким, эластичным, живым. В растерянности Флёр подняла глаза и увидела перед собой мужское лицо, которому пробивающаяся темная щетина придавала особую, непривычную жесткость.

От обоих углов рта пролегли кверху резкие морщины, а черные глаза были тревожно обращены на дверь у противоположной стены. Ив де Сен-Тессе, граф де Шартьер, человек, за которого король приказал ей выйти замуж, которого она с отчаянием всего своего глупого сердца никогда не переставала любить, держал ее на руках. Но на кого он так смотрит?

Флёр бросила взгляд в направлении двери и увидела королевского лейб-гвардейца, широкая лента на груди которого свидетельствовала о его капитанском чине. Он твердо отдал свой приказ, и его окрик еще звучал в ее ушах. Воспоминания о прошедшем дне окатили молодую женщину с силой холодного душа.

Она находится под арестом! Король подозревает ее в государственной измене! Бегство, с помощью которого она прошлой ночью пыталась обезопасить себя, не удалось. Ее вместе с мужем схватили и бросили в эту темницу!

Горячий румянец окрасил ее бледные щеки, когда Флёр вспомнила последовавшие за арестом события прошедшей ночи, и она невольно оглядела себя. Костюм наездницы снова был на ней! Очевидно, Шартьер натянул на нее одежду, но она этого даже не заметила. Он не разбудил ее, действуя с ловкостью опытной камеристки. Ее охватила благодарность за то, что он не позволил подвергнуть ее тело жалящему взгляду стражников.

Лишь теперь Флёр поняла, что все это время спала на руках мужа, который и теперь как будто не собирался ничего менять в этом положении. Испуганная, она встрепенулась, как только офицер повторил свой резкий приказ отнюдь не мягким тоном:

— Ну, вы там! Сен-Тессе! Вас вызывают на допрос! Поднимайтесь и следуйте за мной!

— Нет! — Флёр, охваченная страхом, вцепилась в руку мужа. Еще даже не совсем проснувшись, она интуитивно почувствовала, что в их разлуке таится новая опасность. — Ив, я умоляю вас! Не оставляйте меня одну! Пусть нас ведут на допрос вместе!

— Тш-ш-ш, любовь моя! — Граф осторожно помог ей подняться на ноги и притянул к себе. Объятие было крепким, но коротким. — Вы ведь не станете именно сейчас показывать свою слабость. Кто угодно, только не вы, львица моя! Так что, отпустите меня, пришла пора действовать!

— Нет! — Флёр вцепилась в его плечи, словно его уводили на эшафот. Она вспомнила о сумасшедшем плане, в который он посвятил ее прошедшей ночью. Она не хотела допускать, чтобы он брал на себя несуществующую вину. — Мы не должны позволять им разлучать нас. Я… Я не оставила никому никаких весточек. Королева будет искать меня, она нам поможет. Она увидит, что выдвинутые против меня обвинения абсурдны и встанет на нашу защиту. Вы не можете брать на себя вину, которой нет!

Граф осторожно разжал ее судорожно ухватившиеся за его куртку пальцы и накрыл их своими теплыми ладонями. Как это ему удается сохранять самообладание? Флёр ощущала охватывающий все ее существо леденящий ужас. Мысль, что она останется в этих стенах одна, без его утешения, была слишком невыносимой.

— Я люблю тебя, сердце мое! Моя душа принадлежит тебе! Не забывай об этом и доверься мне, что бы дальше ни случилось!

Флёр ощутила чуть царапающий поцелуй любимого мужа на своем лбу, и вот она осталась совсем одна в пустой камере. Снаружи слышались удаляющиеся шаги, бряцание оружия, резкие приказы, и наконец снова наступила тишина. Тишина тем более пугающая, что теперь ее не утешают ни присутствие любимого, ни слова его сострадания. Тишина давила на уши, затрудняла дыхание, горела в сухих глазах.

С тихим стоном Флёр опустилась на соломенную подстилку и, подобрав колени, скорчилась в углу. Словно парализованная, отдалась она приливу ужаса и безнадежности. Только теперь Флёр обнаружила, что стражники унесли с собой фонарь, поэтому вокруг стоял непроницаемый мрак.

Холод проникал во все ее существо. Даже подбитый мехом плащ, который Ив де Сен-Тессе предусмотрительно оставил в камере, не мог уменьшить охватившего ее озноба. Зубы беспомощно стучали, и этот глухой звук усиливал напряжение и так натянутых до предела нервов. Еще немного, и она лишится рассудка! Флёр закрыла глаза, с трудом подавляя в себе желание закричать или заплакать.

Беспомощная маленькая девочка, обиженная, жаждущая утешения. Увы, те времена, когда она могла укрыться от неприятностей в пахнущих лавандой объятиях бабушки, давно миновали. Флёр допустила роковые ошибки и теперь должна сама за них расплачиваться.

Ах, эти чреватые тяжелыми последствиями глупости, коренящиеся в ее гордости, ревности и честолюбии! Почему бы ей не держаться скромно, на заднем плане, зачем же она сделала все возможное, чтобы раздразнить фаворитку? Ведь не потому, что хотела бы сделаться очередной любовницей оказывавшего ей любезное внимание короля, нет. А потому, что ей была невыносима сама мысль, что любимый ею человек покорно лежит в ногах у этой тщеславной, стареющей красавицы. Чем же объясняется эта покорность — привычкой или любовью?

Ему, этому надменному черноволосому рыцарю, хотела она доказать, что он недооценивает навязанную ему супругу. Что ее красота и ум способны увлечь короля и оттеснить высокородную фаворитку. Уязвленная гордость вовлекла ее в игру с огнем. И даже если она доказала все, что хотела, своему супругу, то радоваться этому не приходится. Слишком значителен был промах, который она допустила в этой партии.

Флёр недоучла коварства участвующей в игре черно-белой дамы! Никто не мог безнаказанно вторгаться в сферы ее влияния, никому не дано права ее унижать. Даже королева не смела выступать против нее! Какая же сила, Боже милостивый, толкнула Флёр ввязаться в борьбу с ней?

Она, Флёр, погубила не только себя, но и свою семью, и своего супруга. Содрогаясь, она потирала плечи, но эти бесполезные движения не возвращали тепло в ее застывшее тело. Внешний холод сливался с тем льдом, который уже давно заполнял ее вены. Почему судьба оказалась столь несправедливой? Разве не довольно было тех страданий, которые она перенесла в последние недели?

Флёр содрогнулась от глухого стона, прозвучавшего в тишине камеры. Несколькими мгновениями позже она осознала, что сама же и издала этот звук. Отчаяние, которое и до этого сдавливало ее, прорвалось наружу. Это было как будто гигантское черное чудовище, сидевшее сразу во всех углах камеры и бросавшееся на нее со всех сторон!

— Пресвятая Матерь Божия, помоги мне! — взмолилась Флёр дрожащими губами. — Я не имею права сдаваться! Я должна все обдумать, составить план действий, сообразить, как вести себя на допросе…

Но для этого необходимо было знать, в чем ее обвиняют. Флёр даже не представляла, какую сеть из лжи и обмана сплела вокруг нее рафинированная герцогиня де Валентинуа. Ясно было лишь то, что страх, который ее сейчас наполняет, является составной частью плана Дианы. Мрак, унесенный фонарь, одиночество, растерянность — не требовалось большой фантазии, чтобы разгадать исполненный жажды мести сценарий. И он увенчался успехом! Флёр дрожала от страха, неизвестности и слабости. Она презирала себя за это, но выхода не находила.

Флёр не могла бы сказать, сколько времени просидела во мраке затхлого подземелья, ломая свою разболевшуюся голову над загадками судьбы. Она металась между полной безнадежностью и искусственно поддерживаемой в себе уверенностью в благополучном исходе происходившего.

Ведь, в конце концов, есть еще на свете Катарина Медичи. Не сможет же она не отреагировать на тот факт, что одна из самых любимых ее фрейлин бесследно исчезла этой ночью. Она станет наводить справки, пошлет на поиски мадам де Гонди, спросит Виолу де Монтень. Иоланда, камеристка Флёр, укажет, что в покоях нет украшений и нескольких предметов гардероба. Но какие выводы сможет сделать из этого Катарина?

Ясно будет одно: Флёр исчезла. Добровольно или по принуждению, никто сказать не сможет. И вообще, предъявят ли ей обвинение? Быть может, про нее просто забудут? Страшные истории о заброшенных и умерших от голода пленниках бродили в голове Флёр.

Пока о ее судьбе узнает отец и приедет на помощь, будет слишком поздно. Сколько времени можно прожить в холодных стенах, где нет ничего, кроме кучки соломы и насекомых? С такой пищей, которую иначе как отравой не назовешь, и с собственными слезами в качестве единственного напитка. Кому какое дело до страданий заключенного?

Где она находится, знает только ее супруг, граф де Шартьер. Но куда его увели? Что это за допрос, которому он сейчас подвергается? Пытки? О небо, куда забрели ее мысли! Ведь как-никак, Ив де Сен-Тессе такой человек, предки которого столетиями служили королю верой и правдой. Никто не посмел бы просто так подвергать его мучениям.

А может быть, он уже снова разгуливает на свободе. Ведь никто не знает, на что он решится, если его поставят перед выбором: свобода при условии молчания или угроза казни вместе с супругой, навязанной ему королем.

Граф поклялся ей в своей любви, и прошедшая ночь была сокровищем, которое она будет хранить в тайниках своего сердца. Но все же ее грызло упорно не уходившее сомнение. Слишком тонкой была нить истинной любви, протянувшаяся между ними. Кроме того, несгибаемая гордость, проявлявшаяся до сих пор ее супругом, предупреждала Флёр о тщетности глупых иллюзий.

В сущности, она же совсем его не знала. Верен он ей или склонен к измене? Честен или изысканно обманчив? Благороден или безнравствен? Заботится прежде всего о собственной безопасности или о судьбе жены? Можно ли всерьез принимать его горячие клятвы в верности?

Чем сильнее Флёр стремилась проникнуть в чувства и мысли этого загадочного человека, завоевавшего ее сердце, тем больше охватывало ее ощущение, что она совсем не знает его внутреннего мира. Что сделало его таким, каков он есть: элегантным и циничным придворным?

Что происходило в душе человека, который мог назвать своей собственностью лишь развалины какого-то замка, между тем как при дворе ему подавали пищу в серебряных блюдах, но при условии, что он будет соразмерять свои поступки с причудами избалованной, властолюбивой герцогини? Не отдавала ли такая судьба привкусом унижения? Не скрывалось ли за несгибаемой гордостью отпрыска древнего рода угнетающее сознание того, что сам он снискал себе лишь славу кумира королевской любовницы?

Флёр помассировала разболевшиеся виски затекшими пальцами. Каким же до ужаса однообразным казалось время пребывания в этой прогнившей темной камере! Густое, вязкое, оно еле ползло, час за часом. Что сейчас? День? Ночь? Полдень или вечер? И откуда это точащее, как сверло, ощущение в желудке? Страх это или голод?

К горлу подступила удушающая тошнота, оставляя во рту привкус желчи. Пришло время взглянуть фактам в лицо. Ив де Сен-Тессе, высокоблагородный и достопочтенный граф де Шартьер, до самых последних дней не упускал случая овладеть ею в постели. То, что его тянуло к ней, к ее телу, достаточно показали последние недели. Так с чего бы ему было отказываться прошедшей ночью от приятного времяпрепровождения в темном подвале?

— А ты сама, видит Бог, не заставила его преодолевать сколько-нибудь серьезных препятствий, — констатировала Флёр, самоотреченно признаваясь себе в собственной слабости. — Ты стала его достоянием, как только он тебя коснулся, а твоя гордость — не более чем слабая искорка тлеющей щепки, растоптанная каблуками его сапог.

Граф не вернется. Хватит ей надеяться на это. Произнесенные им слова любви — не более чем фальшивое золото. Это лишь игра грез, свитых из жалости и утонченности, чтобы она отдалась ему всем своим существом, без остатка. Успеха он добился безоговорочно, и Флёр до сих пор ощущала на своем теле его нежные прикосновения. Она приняла эту ночь за начало новой эры в их отношениях, а на самом деле это было, кажется, прощанием. Прощанием навеки.

Флёр с трудом перевела дыхание. Ей хотелось упасть на пол плашмя и задохнуться. Зачем жить дальше, если нет надежды соединиться с Ивом де Сен-Тессе? Она так устала, отстаивая свою любовь.

«Я люблю тебя, сердце мое! Моя душа принадлежит тебе! Не забывай этого и верь мне, что бы ни случилось!»

Этот настойчивый, заклинающий призыв супруга вдруг пронзил ее мозг, словно огненная стрела. Его последние слова, перед тем как его увела стража. Может быть, она все же несправедлива к нему в своих мыслях? А если он говорил правду, от чистого сердца? Если…

Но имеет ли она право ставить любовь выше рассудка и рисковать жизнью? Как она может быть уверена в том, что Ив де Сен-Тессе действительно любит ее?

Флёр уперлась лбом в сырые плиты стены. Влага, выступавшая на них, оставляла на ее щеках следы, похожие на слезы. И в этот отчаянный миг на нее внезапно снизошло озарение.

— Ты этого никогда не узнаешь наверняка, если не решишься довериться ему! — сказала она себе. — Если ты этого не сделаешь, то твоя и его любовь всегда будут только плотским наслаждением двух тел, не имеющим ничего общего с созвучием души.

Но оказать доверие? Очень мало кому Флёр доверяла в полной мере. Это были бабушка и, конечно же, отец, но что касается матери, то уже даже здесь были сомнения. Любя своих детей, Эме де Параду ожидала от них безоговорочного подчинения, пытаясь, быть может, достигнуть с их помощью того, в чем жизнь ей до сих пор отказывала.

Флёр научилась обходиться с матерью, проявляя любовь и осторожность, и часто, слушая ее речи, задавала себе один и тот же вопрос: какую цель она в конечном счете преследует? Это же касалось ее братьев и сестер, а впоследствии и тех людей, с которыми она познакомилась при дворе. Мадам де Гонди, Пьеро Строцци и королева, как бы дружески они к Флёр ни относились, подумают в первую очередь о своих собственных интересах, прежде чем вступятся за Флёр де Параду.

Относится ли ее супруг к той исчезающей малой толике людей, которые могут поставить благо Флёр выше своего собственного? Благо той женщины, которую он всего несколько дней назад беспощадно обидел словами о ее низком происхождении и заслуживающем презрения родстве?

— Но он ведь просил прощения, разве ты забыла об этом? — встала она сама на его защиту. — Он хотел увезти тебя в безопасное место и бежать вместе с тобой. Какие же доказательства нужны тебе еще? Он ради тебя рискнул навлечь на себя гнев герцогини и короля…

Однако той гирей, которая окончательно склонила чашу весов в пользу гордого графа Шартьера, было то, что Флёр, впервые встретившись с ним глазами, никогда не переставала его любить. Ухаживал ли он за ней, соблазнял ли, обижал, отталкивал, насмехался ли над ней, предавал ли ее, — все равно ее сердце оставалось в его руках.

Ей довелось понять, что отчаяние, ненависть, отвращение и гнев прекрасно могут уживаться вместе с великой любовью. С этими пылающими огненными языками, которые пожирали ее изнутри и тем самым сметали все сомнения. Раз она не может его не любить, значит, нужно одарить его и полным доверием, о котором он так просил. Другого выхода она не видит.

— Я люблю тебя, — прошептала Флёр в немую темноту, и эти слова воздвигли защитную стену между ней и ее страхами. Это была оболочка, окутавшая ее теплом и прогнавшая страх темноты. Она закрыла глаза и представила образ мужа, вспомнила произнесенные им шепотом клятвы прошедшей ночью и ту страсть, которую она с ним делила.

Нет, ни мрак, ни одиночество, ни страх не сломят Флёр де Сен-Тессе, графиню де Шартьер!

Глава 16

Коннетабль де Монморанси когда-то тоже принадлежал к числу доверенных лиц, которых отличала своей благосклонностью Диана де Пуатье. Но за последнее время эти контакты ослабели. Старый вояка отказывался потакать прихотям властолюбивой фаворитки, и Диана в последнее время предпочитала представителям семьи Монморанси отпрысков рода Гизов.

Этого было бы вполне достаточно, чтобы удалить коннетабля от двора, но он был уверен в симпатии к нему короля, который в свое время учился у Монморанси военному искусству. Поэтому коннетабль был одним из немногих придворных, способных противостоять фаворитке.

По этой причине Ив де Сен-Тессе питал тайную надежду на спасение, когда его привели в богато обставленный рабочий кабинет короля, где в этот ранний час его ожидали два человека: упомянутый старый воин, относившийся к Его Величеству с отеческой любовью, и некий незнакомец. Как ни странно, основное внимание графа привлек к себе как раз этот второй человек, а не мрачный коннетабль.

Итальянец? Нет, против этого предположения говорили его сияющие серебристо-синие глаза из-под густого чуба седых волос. Выразительные черты лица были изборождены глубокими морщинами. Он сидел на резном стуле с высокой спинкой, положив кисти рук на трость с серебряным набалдашником. Его темно-красная куртка сливалась с сумраком комнаты, поскольку зажженные свечи бросали отблески света лишь на ту часть помещения, где стоял, ожидая графа, Монморанси.

Властным жестом коннетабль выдворил конвоиров за дверь, и Шартьер с провоцирующей небрежностью оправил свою бархатную, цвета бургундского вина, куртку, придавая ей нормальную форму. Он намеренно создавал у обоих присутствующих в комнате мужчин впечатление, что в данный момент у него нет более важной проблемы, чем поправить свою помятую одежду.

В то же время он краем глаза наблюдал за незнакомцем, который неотрывно смотрел на графа, причем во взгляде его смешивались любопытство, сдержанный гнев и что-то еще странное и одновременно очень знакомое. Этот человек приводил Ива де Сен-Тессе в замешательство, потому что было невозможно понять, что он за личность. Ив буквально чуял опасность, скрывавшуюся за спокойной внешностью этого сеньора. Кем бы он ни был, похоже, что это такой человек, которого не следует делать своим врагом. Но как, ради всех святых, объяснить то явно охватившее арестанта чувство, что незнакомец был именно врагом?

— Граф Шартьер, — прорычал в этот момент коннетабль, садясь за широкий, заваленный бумагами стол и не предлагая места своей жертве, — Его Величество король Генрих поручил мне расследовать дело, касающееся вас. Что вы можете на это сказать?

Ив де Сен-Тессе заставил себя отвлечься от неприятного чувства, вызванного в нем незнакомцем, и сосредоточиться на вопросе Монморанси. Главный полководец короля ожидал ответа в явном раздражении, и теперь от графа зависело разыграть эту партию достаточно умно, несмотря на доставшиеся ему плохие карты.

— Я ожидал разъяснения этого вопроса как раз от вас, сеньор коннетабль! — ответил он со свойственной ему самоуверенностью. — С каких это пор вошло в обычай арестовывать человека среди ночи, когда он с женой выходит из дому погулять в королевских садах? Для меня новость, что пребывание там карается арестом и наказанием.

— Ваша склонность к полуночным гуляниям делает вам честь, — едко ответил Монморанси. — Но в данном случае прогулка привела вас к конюшням, где вас ожидал слуга с оседланными лошадьми. Следует ли это понимать так, что вы узнали о планируемом аресте вашей супруги и решили вместе с ней отправиться за пределы действия королевской юриспруденции?

Проклятие! Коннетабль играл с ним, как кошка с мышкой. Иву де Сен-Тессе представлялось невозможным, чтобы Монморанси стал вдруг представлять интересы герцогини. Вероятнее всего, король, поручая дело старому воину, решил найти дипломатический выход из положения, чтобы скандал получился возможно менее громким. Граф и сам участвовал в ряде походов под командованием Монморанси и ценил старика как строгого, выдающегося своим военным талантом полководца. Это воин, а не придворный интриган. Откуда же тогда все эти церемонные хитросплетения?

— Об аресте моей супруги? — Граф позволил себе удивленную улыбку, но его взгляд при этом оставался холодным и как бы отсутствующим. — Вы шутите! С какой стати может моя жена возбудить недовольство короля? Разве вы не знаете, что она — одно из украшений двора? Что она — верная служанка и преданная подданная Их Величеств? Что даже сам король отличает ее милостью своего внимания?

— Вероятно, ваша жена скорее служит целям Пьеро Строцци, который предает собственную семью, чтобы стать герцогом Урбино, граф. Давайте обойдемся впредь без ложных показаний. Относительно преступлений вашей супруги имеются письменные доказательства. Мое же желание состоит лишь в том, чтобы выяснить, в какой мере вы были посвящены в эти планы государственной измены!

— Доказательства? — Граф старался не обращать внимания на пробежавшие по его затылку мурашки: уж не имеет ли присутствующий здесь незнакомец отношения к этим доказательствам? — Вы возбудили мое любопытство!

Он никогда не видел почерка Флёр: их короткое по времени знакомство ни разу не дало повода обменяться посланиями или письмами. Каллиграфически острые, элегантные черточки букв на многократно сложенном пергаменте вполне могли принадлежать ей. При всем совершенстве почерка, он содержал элементы, присущие женской руке. Кто же этот фальсификатор, который, видимо, был достаточно искусен, чтобы написать документ, предъявленный сейчас без единого слова герцогом Монморанси и показывающий всю глубину и изощренность дьявольского плана Дианы?

Аргументы против этого письма найти было трудно. Оно содержало заверение Флёр в ее готовности всегда служить Пьеро Строцци и информировать его о содержании корреспонденций королевы по поводу Урбино. К этому были добавлены секретные детали аудиенций по поводу Флоренции и заверение в готовности и в будущем шпионить в его интересах. Ив де Сен-Тессе крепко сжал губы и старался не терять самообладания.

Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как окаменели его мускулы, а на шее начала пульсировать жилка, выдавая его раздражение. Коннетабль при всех его способностях был прежде всего солдатом, а не следователем. На него безмятежность арестанта действовала как красная тряпка на быка.

— Вы узнаете почерк вашей супруги? — осведомился полководец.

— Конечно. Мне и содержание известно, — твердо ответил граф. — Я сам это продиктовал. Жена была в этом деле не более чем исполнителем: просто рукой, которая держит перо. Вы должны признать, что она это делает с неподражаемым мастерством. Но не возлагайте на нее ответственности за содержание этих строк. Когда же это женщина была способна выражать разумные мысли? Если, конечно, исключить Ее Величество и герцогиню де Валентинуа…

Монморанси вскочил, а незнакомец опустил веки.

— Вы хотите заявить, что…

— Моя супруга не понимает решительно ничего во всех этих интригах. Вы слишком высоко оцениваете ее способности! И делаете ей слишком много чести, думая, что она способна разбираться в политических тонкостях. Освободите ее, а я готов представить полное признание.

— Вы хотите… — Коннетабль замолчал, хотя Шартьер не перебивал его речь.

Оба смерили друг друга взглядом. Лицо старого солдата выдавало полную ошеломленность, а молодой граф выглядел так, словно его классические черты были высечены из мрамора. Ни одно движение не выдавало его действительных ощущений и мыслей.

— Я буду давать показания, как только увижу, что Ее Величество королева Катарина берет мою жену под свою опеку! — холодно добавил он. — Если вы сомневаетесь в моих поступках, то вспомните, что я уже много лет тщетно дожидаюсь компенсации за потери владений Шартьер. Урбино — герцогство богатое, и если бы Пьеро Строцци получил его в личное пользование, то я бы имел — через мою прелестную супругу — массу преимуществ. Господин Строцци очень к ней расположен!

— Вы что, с ума сошли, молодой человек? Шартьер — предатель?! В это я не поверю ни за что и никогда! — негодующе вспылил Монморанси. — Вы хотите пожертвовать собой ради женщины, которую навязал вам король, чтобы замять скандал? Ради дочери торговца?

— Вы говорите о графине Шартьер, сеньор коннетабль, — поправил его граф ледяным тоном.

Его замечание пронзило его собеседников, как удар шпаги, и щетинистые седые брови незнакомца на момент приподнялись, выражая искреннее удивление. Кажется, его привело в изумление, что граф защищает свою супругу.

— Вы жертвуете своей жизнью ради нее! — констатировал он спокойным, низким голосом, и их взгляды впервые встретились.

— Я поклялся перед алтарем любить ее и заботиться о ней, — ответил Ив де Сен-Тессе с большей теплотой, чем собирался. — Я не могу допустить, чтобы она без вины оказалась между жерновами политики. Она… Впрочем, это уже не важно! Итак, принимаете ли вы мои условия?

Последние слова были обращены к коннетаблю, который взглянул на незнакомца и получил в ответ едва заметный кивок головы.

— Караульные! — По этому властному приказу полководца в комнату вошли двое солдат. — Отведите графа в кабинет рядом с залом аудиенций королевы. Вы отвечаете головой за то, чтобы он не делал попыток к бегству! — И повернувшись к Сен-Тессе: — Следуйте за ними и молитесь Богу, чтобы ваши слова подтвердились. Я при всем желании поверить вам не могу.

Когда графа выводили из комнаты, взгляды его и незнакомца встретились вторично. Граф даже на мгновение задержался, не поняв смысла улыбки, которая так не подходила к этим снежно-синим глазам. Улыбки, которая смутно о чем-то напомнила, исчезла столь быстро, что проскользнувшее воспоминание так и не материализовалось в какой-либо образ.

Что-то подспудное заставило графа при уходе почтительно поклониться не только коннетаблю, но и незнакомцу. После чего граф вышел из комнаты, конвоируемый караульными. Незнакомец ответил легким поклоном. Это было движение, носившее на себе следы неохотно выраженного уважения.

Ив де Сен-Тессе сознавал, что короткий обмен ударами между ним и коннетаблем был всего лишь разведкой перед главным боем. При вторичной схватке граф уже не выкинет из своих расчетов Диану де Пуатье. Если уж она согласилась с тем, что расследование поручили Монморанси, то это могло означать лишь одно: она, несмотря ни на что, еще не совсем забыла о тех дружеских чувствах, которые когда-то питала к очаровательному, пылкому молодому дворянину, без раздумий положившему к ее ногам свое сердце и свое состояние.

Но, сосредоточив все усилия на спасении жены, граф терял в этой игре последние остатки лояльного отношения к нему Дианы. Если не удастся доказать, что заговор против Флёр основан на фальсификации, то граф в конечном счете сложит голову на эшафоте. Но как можно что-то доказать, если нет шансов прибегнуть к помощи друзей, а Монморанси уже сомневается в здравом уме графа? Появится ли хотя бы возможность апеллировать к милости королевы, чтобы та защитила его очаровательную законную супругу?

В этот момент он, кажется, дал бы отрубить себе правую руку хоть за какой-нибудь проблеск надежды.

В первый миг Флёр восприняла визгливый звук открывающегося замка и звон ключей как плод собственной разгоряченной фантазии. Некому было прийти, чтобы освободить ее из этого мрака. Наверное, она видит сон, и если не взять себя в руки, то можно в таком состоянии и с ума сойти. Слишком долгими, слишком мучительными были для нее эти часы пребывания в заточении, в безысходном мраке, в пасти голода, жажды и отчаяния.

Но тут тяжелая деревянная дверь отворилась, и широкая полоса света прорезала мрак камеры. Флёр услышала громкий взволнованный голос:

— Свет! Больше света! Да торопитесь же! Вот варвары! Оставили ее без единого луча света в этой жуткой дыре!

Мадонна, этот голос с твердым итальянским акцентом во французских словах! Флёр знает его! Глухо вскрикнув, она поднялась на ноги и на момент ослепла от внезапной вспышки яркого света, проникшего в самые дальние углы камеры.

От света заболели глаза, и Флёр прикрыла их рукой. Ее шатало. Ноги онемели, и внезапная слабость подкосила ее, так что она вынуждена была опереться о сырую стену.

— Что вам от меня нужно? — хрипло вскрикнула Флёр и отступила подальше от двери.

— Piccolina![10] Донна Флёр! Что они с вами сделали? Идите сюда, крошка моя! Я помогу вам! У вас ужасный вид! Dio![11] Я не верю глазам своим! Обопритесь на меня и пойдемте из этой навозной свалки… Как ужасно, что я только что узнал об этом! Никогда себе не прощу, что мне понадобилось так много времени, чтобы раскрыть этот подлый заговор!

Флёр, не мигая, смотрела на Пьеро Строцци, словно он был призраком из другого мира. Приземистая маленькая фигурка на абсурдно высоких каблуках, а на голове дорогая шляпа с перьями, раскачивающиеся концы которых бросали на стены огромные тени. Мелодичное звучание его успокаивающих слов с трудом доходило до ее сознания.

— Вы? — выдохнула она в полной растерянности. — Откуда вы взялись? Почему… Как…

— Никаких вопросов! Все ответы получите позже, bellissima[12], — попытался он успокоить ее. — Вы в безопасности, и никто уже не причинит вам зла. Разрешите вам помочь! Обопритесь на мою руку! Я уведу вас отсюда…

Флёр обеими руками откинула со лба спутанные волосы и прервала его на середине фразы:

— А мой муж? Что с ним? Где он? Его ведь увели отсюда…

Вздох Пьеро Строцци выражал нечто среднее между нетерпением и раздражением.

— Пока он в безопасности. Вам нет необходимости беспокоиться о вашем сеньоре. Мне кажется, вам важнее сейчас принять ванну и лечь в постель…

Флёр уловила только слово «в безопасности», а потом сразу снова закрыла глаза. Свет, о котором она так мечтала, показался ей вдруг слишком резким.

Она даже не заметила, как Пьеро Строцци подхватил ее в самый последний момент перед тем, как она едва не упала в обморок у его ног. Напряжение последних часов не могло не сказаться на ее изнуренном теле и переутомленном рассудке.

Флёр уже не воспринимала ни отдаваемых взволнованным голосом приказов карликоподобного итальянца, ни испуганных видом ее безжизненного тела людей, которые перенесли ее в подготовленные заранее покои. На какой-то миг создалось впечатление, что помощь подоспела слишком поздно.

Да, Флёр явно совершила промах, решив состязаться с могуществом ревнивой фаворитки.

Глава 17

— …Тяжелый нервный шок. Важно, чтобы она находилась в абсолютном спокойствии, много спала и хорошо питалась. Мадам молода, ее организм в отличном состоянии, и я не сомневаюсь, что скоро она будет здорова!

Голос как бы негромко шелестел. Этот звук напоминал о сухих листьях, гонимых ветром поздней осенью по внутренним дворам ее родительского дома. Это был шелест домашнего очага. Домашним был и запах камфары, доносившийся от темного плаща говорившего, когда он повернулся к двери. Флёр, как и всегда после пробуждения, воспринимала прежде всего запахи и звуки.

Значительно позже ее веки задвигались, а блуждающий взгляд наткнулся на лишенный всяких украшений балдахин, под которым она лежала. Подпираемый вычурными столбами, он был частью огромной крытой кровати, стоявшей на своеобразном возвышении. Флёр была видна только скромная скамья для свершения молитв, стоявшая перед распятием, да еще закрытое окно. За его ромбовидными стеклами угадывались по-осеннему голые макушки деревьев, росших поблизости. Где бы Флёр ни находилась, пусть даже в каком-то скромном помещении, но тюрьмой здесь не пахло. Скорее всего, это была монастырская келья.

Словно в подтверждение этого предположения, она услышала удары колокола и автоматически подсчитала их число. Нона[13]: молитва, девятая часть. Значит, начало второй половины дня. Начало второй половины в монастыре? Как она попала в монастырь?

Ее попытка приподняться привлекла внимание находившейся рядом женщины, которая торопливо обежала вокруг кровати и успокаивающе улыбнулась гостье. Флёр ошарашенно смотрела на круглое, доброе лицо монахини неопределенного возраста в черном облачении. Ее строгий чепец возвышался над головой белыми твердыми углами, а деревянные бусинки четок при каждом шаге слегка постукивали, сталкиваясь друг с другом.

— Где… Где я? — пролепетала Флёр.

— В безопасности, дочь моя, — произнесла монахиня, успокаивая гостью, и положила руки на висевший у нее на груди крест.

Флёр огляделась и увидела, что вместо грязного костюма наездницы на ней надета закрытая льняная рубашка, края которой затянуты вокруг шеи и запястий узкими лентами, а на самой рубашке нет никаких украшений или вышивок. Итак, монахини помыли и переодели ее, а она ничего не почувствовала.

— Кто же вы, почтенная мать? Где я? Где мой супруг? Сколько времени я уже у вас? Как я к вам попала? — Флёр пыталась получить ответы хотя бы на самые важные вопросы, вертевшиеся у нее в голове.

— Успокойтесь, мадам! — попыталась монахиня умерить ее волнение. — Никто здесь не причинит вам зла. Вы находитесь в монастыре бенедиктинок в городе Лис. Королева лично поручила нам заботиться о вашем здоровье и безопасности.

— Королева! — Флёр с облегчением на миг закрыла глаза. Значит, она была права, полагая, что королева о ней не забудет. — А мой супруг? — сразу же вырвался у нее следующий вопрос.

Монахиня молчала, и Флёр робко повторила вопрос, хотя и боялась получить плохой ответ. Неужели ее пребывание в этих благочестивых стенах означает, что он все же осуществил свой безумный план? Пожертвовал собой ради нее?

— О вашем супруге я ничего не знаю, мадам. Королева прислала своего лейб-медика, чтобы он осмотрел вас, и он дал точные наставления по уходу за вами. Самое важное сейчас для вас — немного покушать и хорошо отдохнуть. Вы должны соблюдать покой, чтобы набраться сил…

— Но я должна видеть мужа! Я не могу здесь оставаться…

— Монахини монастыря Лис — послушные служанки Ее Королевского Величества, мадам. Мы следуем приказам, которые получаем, и не спрашиваем, почему они отданы. Для вашего душевного состояния было бы благом, если бы и вы стали следовать монастырскому послушанию. Ищите силу в молитве, если у вас нет достаточного терпения повиноваться.

Этот призыв привел к тому, что Флёр скинула с себя одеяло, пытаясь встать с постели. Но ее сколь любезная, столь и непреклонная сиделка сразу же пресекла всякие попытки непослушания, силой усадив гостью обратно в постель и с неожиданной энергией снова укутав одеялом.

— Вы ослаблены, мадам! Такой шок, какой пережили вы, может привести к тяжелой нервной горячке. Вы должны себя щадить.

Она настояла на том, чтобы Флёр перекусила, а поскольку Флёр и действительно ощущала сильнейший голод, она подчинилась, подумав, однако, что, как только почувствует себя лучше, обязательно найдет способ разузнать о судьбе мужа.

Впрочем, когда Флёр, насытившись, откинулась обратно на подушки, ее охватила столь невероятная слабость, что возникло подозрение, не было ли подмешано к бодрящему, сдобренному взбитым яйцом глотку вина какое-то снотворное, чтобы успокоить больную. Кажется, Флёр недооценила возможностей почтенной матери-бенедиктинки, которая в этот момент как раз выносила из комнаты поднос.

Беспомощная, чувствуя усиливающуюся слабость, Флёр задремала. До самого последнего момента она испытывала переполнявшее ее тревожное чувство, что бросает Ива де Сен-Тессе на произвол судьбы.

Если он действительно сделал то, что говорил, Флёр была единственным на всем свете существом, которое могло помочь ему. Она не должна допустить его смерти под мечом палача!

Она обязана это сделать и ради него, и ради себя самой, поскольку его смерть означала бы конец и ее жизни… Но она так страшно, так ужасно устала…

— Где моя жена?

— Поистине, вы — человек действия! — приветствовал вошедший господин дышащего яростью графа, поднявшегося при виде посетителя со своего места у окна, через которое можно было наблюдать безотрадную картину нескончаемых лесов под проливным осенним дождем. Город Фонтенбло был окутан туманом и печалью. Это являлось весьма подходящим фоном для тех чувств, которые переполняли возбужденного молодого дворянина.

— Вы превосходите меня в знании моей личности, — фыркнул граф, стремясь сохранять самообладание. Он был на целую голову выше седовласого незнакомца, которого уже видел во время первого допроса.

С тех пор допросы повторялись неоднократно. Граф отказывался отвечать, поскольку Монморанси не гарантировал безопасность и свободу Флёр. Означает ли присутствие этого загадочного незнакомца, что пора вежливых допросов миновала? Что король хочет прибегнуть к иным методам, чтобы сломить арестанта?

Праздный вопрос. Он не боится этих методов. Единственное, что ему нужно, — это хоть немного унять беспокойство за жену. Их разлучили три дня тому назад. Теперь его держат в жалкой камере, где есть только кровать, ночной горшок да скамейка, и отказываются отвечать на его вопросы.

Что произошло за эти дни с его супругой? Держат ли ее в одиночестве в этом страшном подвале или перевели, как и его, в такую же жалкую кладовку? Что она чувствует? О чем думает?

— Это верно, превосхожу. — Незнакомец даже и после провоцирующих на враждебность слов графа оставался спокойным. — Но у меня есть основания назвать мое имя несколько позднее. Давайте лучше поговорим о вас. Мне сказали, что вы — человек, чья гордость не терпит обид; что вы — аристократ, чьи предки с незапамятных времен бились за честь Франции, и что вы по праву можете ими гордиться. Говорят, вы столь горды, что приказ короля жениться на дочери торговца был воспринят вами как глубочайшее унижение вашего дворянского достоинства.

— Исполнение приказа короля не может являться унижением, — дипломатически ушел от прямого ответа Шартьер. — А кроме того, приданое молодой дамы могло бы очень даже мне пригодиться.

— Но пока что вы не тронули из него ни флорина, ни кусочка золота, — поразил графа своей осведомленностью незнакомец. — Гордость?

Младший из собеседников использовал это ключевое слово, чтобы сменить тему.

— Если вы признаете за мною гордость, то примите к сведению, что я буду сам отвечать за свои поступки. Моя супруга следовала моим приказаниям, как это и приличествует послушной жене. За это ее нельзя ни порицать, ни привлекать к ответственности.

— Послушная жена… — повторил старший из собеседников с какой-то своеобразной интонацией и, опираясь на палку, прошел мимо Шартьера к окну. — Вы позволите мне позднее вернуться к этой вашей оценке молодой дамы, весьма напоминающей мне взгляд через розовые очки. А пока я хотел бы еще кое о чем поговорить с вами с глазу на глаз.

— Хорошо, продолжим игру в кошки-мышки, — буркнул Ив де Сен-Тессе и взлохматил всеми десятью пальцами копну своих густых волос, что должно было означать безнадежность их беседы. Обычная элегантность его внешности сильно пострадала от того, что он уже несколько дней не снимал с себя одежды, в которой был схвачен, но острота его ума никаких потерь не понесла. Полностью сосредоточившись, он шел на очередную схватку в этом опасном поединке, избрав тактику прямого нападения.

— Позвольте спросить и мне. Кому вы, собственно, служите, участвуя в этом деле? Королю? Герцогине? Королеве? В чем состоит ваша функция?

Та сбивающая собеседника с толку улыбка, которой граф уже побаивался, показала, что незнакомцу эти вопросы показались забавными.

— А что вы скажете, если я сообщу вам, что стою на стороне вашей супруги?

— Флёр? — глубокий, напряженный вздох вырвался у графа. — Если вы говорите правду, то я бы на коленях возблагодарил небеса за это. Можете ли вы мне сказать, где она сейчас? И как ее здоровье?

— Она находится в женском монастыре бенедиктинского ордена в Лисе. У нее есть все необходимое, а недостает ей лишь свободы передвижения. Но, быть может, у нее там будет достаточно времени, чтобы образумиться, а это ей крайне необходимо. Вы так не считаете?

Было трудно выдержать испытующий взгляд этих серебристо-голубых глаз, который, казалось, проникал в самую глубину души.

— Чего же вы хотите? Ради какой-то вашей игры настроить нас друг против друга?

— Я хочу узнать правду, — ответил посетитель столь же кратко, сколь и холодно. — Истинную правду, скрытую за всей этой массой лжи!

— Правду? — задумчиво повторил Ив де Сен-Тессе. — Правда состоит в том, что я вам благодарен за сведения о моей жене, если они соответствуют истинному положению вещей. Но говорить я буду только после того, как собственными глазами удостоверюсь, что моя супруга жива и здорова. Не забудьте, что я, быть может, знаю о планах Козимо Медичи больше, чем вы предполагаете.

Он играл в опасную игру, учитывая, что на самом деле знал практически только имя упомянутого правителя. Но выяснится это лишь после того, как даже под пыткой не смогут узнать никаких деталей. А к этому времени Флёр давно уже будет в безопасности. Остальное не имеет значения.

— Скажем, она останется живой и здоровой. А что дальше? Как вы представляете себе будущее жены государственного изменника?

Тяжелое молчание углубило суровые складки, залегшие в уголках рта арестанта. Боль промелькнула в его взгляде, но он сразу же овладел собой.

— Надеюсь, королева позволит ей вернуться в круг своей, семьи. Она заслуживает того, чтобы когда-нибудь обрести счастье с другим человеком, более умным, чем я.

— Значит, вас не беспокоит, что она достанется другому человеку?

Шартьер встретил этот вопрос с окаменевшим лицом.

— Как может беспокоить мертвого то, что происходит с живым? Вы думаете, я питаю иллюзии по поводу того, что меня ждет?

— Не хотите ли передать со мной какую-нибудь весточку для вашей жены?

Эта стрела поразила цель глубже, чем все предшествующие. Краски исчезли с худощавого лица графа, и на короткий миг он закрыл глаза.

— Скажите ей, что моя последняя мысль будет о ней.

— Вы проявляете к навязанной вам супруге отношение, исполненное нежности. Может быть, вы ее любите?

— Больше жизни!

Это признание, произнесенное хриплым голосом, было встречено собеседником лишь задумчивым «гм…».

Граф пристально смотрел на свои руки, словно надеясь, что узкое золотое кольцо, которое он носил со дня бракосочетания с Флёр, придаст его словам особый вес. Он и сам не понимал, почему говорит с этим человеком о таких вещах, которые касаются только его, Ива де Сен-Тессе и Флёр. О своем чувстве, побуждавшем его ставить жизнь жены выше своей собственной.

— А как относится к вам эта дама? Она любит вас? — продолжал уточнять незнакомец, между тем как глухое постукивание серебряной трости сопровождало его медленные шаги по тесному помещению.

— Я дал ей для этого мало поводов. А если она меня все же любит, то не требуйте от нее расплаты за это. Она, конечно же, скоро меня забудет…

— Что ж, поживем — увидим, граф Шартьер. Мне кажется, я должен еще кое в чем убедиться. Желаю вам благополучия, сеньор.

Этот странный разговор и внезапное прощание посеяли в душе Ива де Сен-Тессе больше сомнений, чем могли бы это сделать любые угрозы. Роль этого незнакомца, который, очевидно, пользовался уважением Монморанси и доверием короля, становилась с каждым днем все более загадочной. И, собственно, как это могло получиться, что Диана де Пуатье столь демонстративно отошла в сторону от той интриги, которую сама же и сплела таким изощренным способом?

Поскольку графа не отпускали на свободу, он ничего не мог узнать. В замке Фонтенбло слуги-посыльные были надежным источником всей тайной информации, поэтому графа и изолировали от общения с ними.

Что же последует дальше? Уголовно-карательный допрос, который превращает человека в кусок мяса, в мешанину из крови и боли?

Глава 18

Дни разделялись на отрезки только периодическим звоном колокола и проходили в молитвах: еще ночью вигилия, потом утренняя месса, терцина и вечерня, после которой следовало отправляться ко сну. Дни, нагоняющие тоску своим угнетающим однообразием. Что это за жизнь, которую ведут благочестивые монахини под звенящей властью этих колоколов?

Для Флёр это была жизнь, все больше действовавшая ей на нервы, хотя физически она окрепла. Она мерила свою жалкую келью нетерпеливыми шагами. Всякая мысль о бегстве отпадала сама собой уже потому, что из одежды у Флёр была только ночная рубашка да еще теплая накидка. Не говоря уже о том, что единственный ключ от ее двери находился в руках почтенной монахини. Флёр жила в заточении!

С тех пор, как она пришла в себя после глубокого, подобного смерти, обморока, почувствовала в себе свежие силы и окрепла. Единственным человеком, с которым Флёр общалась, была все та же монахиня, регулярно приносившая ей пищу и призывавшая ее посвятить все время молитвам. Ни на один из проникнутых отчаянием вопросов молодой женщины она не отвечала.

Следовало ли это понимать как ссылку в монастырь, в чрево нескончаемых молитв и обманчивой тишины? Ссылку в мучительную тоску и на мучительные упреки самой себе? Когда времени более чем достаточно, чтобы тысячу раз перебрать в памяти самые мелкие детали событий и обдумать их со всех сторон?

В раздражении Флёр отбросила назад копну своих светлых волос и топнула ногой по устланному сухим камышом каменному полу. Еще будучи ребенком, она ни к чему не относилась с такой ненавистью, как к безделью. Чувство полной зависимости от непонятных ей событий действовало на нервы, не говоря уже об удушающем, никогда не ослабевающем страхе за любимого, приносившем ей безутешные страдания.

— А, вы уже встали! Очень хорошо. Вот ваша одежда. К вам пришли, мадам!

Флёр так погрузилась в свои мысли, что не слышала, как в келью вошла почтенная монахиня, которая теперь одарила ее мягкой улыбкой и положила узелок с одеждой на табурет в ногах большой кровати. Флёр узнала свои собственные сапожки, но белье было новым. Тут же лежал и ее костюм наездницы. Ей показалось, что она в последний раз надевала его совсем в другой жизни.

Монахиня застыла на месте, перебирая пальцами простенькие шарики деревянных четок.

— Если хотите, я помогу вам одеться, — предложила она.

— Не надо, спасибо! — Флёр взяла принесенные вещи и провела рукой по бархату своего вычищенного и приведенного в порядок костюма для верховой езды. Вынужденное безделье последних дней привело молодую женщину в состояние меланхолии и отрешенности, которое чередовалось с глубоким отчаянием. Чем дольше продолжалось ее заточение, тем безнадежнее представлялось ей желание оказать какую-либо помощь супругу.

— Вы говорите, ко мне пришли? — пробормотала она. — Разве не одна только королева знает, где я нахожусь? Может быть, явился ее посланец?

— Удостоверьтесь сами, — посоветовала монахиня, владеющая в совершенстве искусством оставлять без ответа даже самые настойчивые вопросы. — Но поторопитесь, не заставляйте гостя долго ожидать вас!

Обрадованная возможностью покинуть жалкую келью, Флёр с лихорадочной поспешностью нацепила на себя одежду. Поскольку монахиня не захватила с собой ни щетки, ни заколок, Флёр не знала, как привести в порядок свои буйные волосы. Значит, кем бы ни был этот посетитель, который высвобождал ее из этой тягостной уединенности, придется ему принимать ее такой, какая она есть.

Между тем, у двери она помедлила, невольно робея перед тем, что ее ожидает. Правая рука непроизвольно сжалась в кулак. Флёр надела на безымянный палец перстень с изумрудом, подаренный бабушкой. И хотя он сидел слишком свободно, его вес вселял в нее какую-то уверенность.

А уверенность была ей крайне необходима. Флёр узнала окутанную роскошной венецианской парчой и бесчисленными нитками жемчуга фигуру, восседавшую на табурете в гостевой комнате обители и сверлившую Флёр холодным взглядом.

— Ваше Величество!

От испуга Флёр еле удержалась на ногах, и церемониальный книксен получился более глубоким и долгим, чем требовал этикет. Опустив глаза вниз, она оставалась в положении поклона, пока не услышала голос Катарины Медичи:

— Графиня Шартьер! Не могу сказать, чтобы я была рада вас видеть. Кажется, ваша особенность состоит в том, что вы непрерывно попадаете в досаднейшие переделки. Вам удалось вновь рассердить короля. Таково и было ваше намерение?

Флёр не смела поднять свое побледневшее лицо. Чтобы ответить королеве, требовалось гораздо больше сил, чем те, которые она сейчас имела. Ради всего святого, что могло побудить королеву лично прибыть в этот монастырь? Сердце Флёр стучало так сильно, что его звук отдавался в ушах, словно удары молота по наковальне. Она судорожно прижала руки к груди, словно желая этим беспомощным жестом приглушить эти удары.

— Как мне доложили, ваше самочувствие нормализовалось, так что теперь мы можем начать распутывать всю эту неразбериху, которую вы в очередной раз затеяли. Понимаете ли вы, что вас следовало бы как следует выпороть розгами?

Эти упреки, хотя они и были произнесены грубовато-материнским тоном, оказались слишком несправедливыми, чтобы Флёр могла покорно их принять, особенно в ее взвинченном состоянии. Она подняла голову, выражая упрямый протест.

— Я не знаю за собой никакой вины, Ваше Величество, — непочтительно перебила она королеву. — Кажется, меня обвиняют в преступлении, которого я никогда не совершала. Точно так же не имеет ничего общего с этими делами и мой супруг…

— Ваш супруг! О, святые небеса! — Королева Катарина так же не могла сдерживаться, как и ее молодая фрейлина. — Этот брак, который сначала казался мне сказочно удачным, обернулся теперь целым политическим скандалом. Я не хочу говорить с вами об Иве де Сен-Тессе, вы меня поняли? Я хочу знать, как вы представляете себе свое будущее?

Именно таким вопросом неоднократно задавалась Флёр за прошедшие дни и часы, так и не находя ответа. Она была не в состоянии думать ни о чем, кроме того, где сейчас ее муж и какова угрожающая ему опасность. Она тщетно пыталась сдержать слезы, когда подняла умоляющий взгляд на королеву.

— У меня нет будущего без моего супруга, Ваше Величество! Скажите, что я должна сделать, чтобы спасти его, и я выполню это немедленно! Я прошу Вас о его жизни и свободе! Ведь это не его вина, что я нажила себе врага в лице герцогини де Валентинуа. Вы же знаете, что предъявляемые мне обвинения основаны на лжи и что эта дама представила фальсифицированные документы, чтобы раз и навсегда покончить со мной и моим супругом!

Трогательная красота бледного, удивительного своим совершенством лица, на котором огромные глаза мерцали подобно двум искрящимся изумрудам, смягчили сердце королевы в большей мере, чем она позволила себе это показать. Флёр де Сен-Тессе, графиня де Шартьер, не осознавала, как велика ее власть над людьми, которые ее окружают. Это делало ее еще опаснее, но и еще уязвимее.

Королева понимала, что в свое время недооценила недюжинную личность этой девушки. Флёр вовсе не была изящной игрушкой для украшения двора и легкомысленного порхания на его праздниках, подобно мотыльку, который не оставляет за собой никаких следов. Молодая графиня обладала силой и чистотой прозрачного драгоценного камня, искрящегося лишь собственным светом. Она была той развилкой, на которой расходились в разные стороны ложь и правда, лицемерие и порядочность. Флёр использовала все свои силы, чтобы защищать свою любовь, а не добиваться власти и влияния.

— Мадам де Брезе неизбежно должна была стать вашим врагом, дитя мое, — подвела королева итог своим мыслям. — Она никогда бы не достигла и не удержала своего положения, если бы не обладала талантом оценивать людей и исходящую от них опасность. Она не успокоится, пока вы не удалитесь от королевского двора, это вам должно быть ясно. Она вас боится, а страх — такое чувство, которое может толкнуть ее на многое.

Флёр ощутила контуры розы в своем сжатом кулаке и глубоко вздохнула. Что ей до королевского двора с его блеском, пустоту и поверхностность которого она давно поняла. Когда она внезапно охрипшим голосом стала отвечать, перед ее мысленным взором возникли развалины замка Шартьер.

— Я готова удалиться от двора, но только вместе с моим супругом. Скажите мне, что с ним? Он в опасности?

— До чего же упорно вы защищаете этого надменного человека, который, с тех пор как узнал вас, только и делал, что доставлял вам боль. Разве не вы ненавидели его еще недавно столь сильно, что даже мысль о бракосочетании с ним наполняла все ваше существо ужасом?

— Но разве не вы сами советовали мне унять гордость, когда речь идет о делах сердечных?

Катарина Медичи издала звук, который с одинаковым успехом можно было бы принять и за смех, и за приглушенное проклятие.

— Тише! Вы положили меня на лопатки, красавица моя! Кажется, в будущем мне следует тщательнее следить за своими словами. Но хватит бесполезных разговоров, я ведь привела сюда еще кое-кого, к чьим словам вы должны прислушаться, прежде чем принимать дальнейшие решения. Всего вам наилучшего, малышка моя!

Не успела Флёр оправиться от смущения, навеянного этими словами, как королева уже покинула помещение. Ее пышные юбки с шелестом миновали порог и освободили путь человеку, ожидавшему за дверью разрешения войти.

На миг, продолжавшийся не дольше, чем удар сердца, фигура посетителя расплылась перед глазами Флёр, и в сердце ее вспыхнула безумная надежда: Ив?! Королева приехала к ней вместе с ее мужем?

Потом контуры фигуры прояснились и приобрели знакомые очертания, что заставило ее замереть на месте, между тем как губы произнесли одно-единственное, почти невероятное слово…

— Папа!

Рене де Параду разглядывал дочь, опираясь на свою серебряную палку. Хотя он и понимал, что за прошедшие после их расставания месяцы она должна была измениться, все же не был готов к тому, что увидел.

Очаровательное дитя с ясными глазками и грациозными движениями превратилось в красивейшую женщину, в фею с бледными, нервными чертами лица и загадочным взглядом, в прекрасную незнакомку, в которой он интуитивно угадывал готовность к борьбе и твердость характера. Это была графиня де Шартьер, которая даже на собственного отца смотрела с налетом осторожности и недоверия.

Кто же причинил ей такую боль, что она была настороже даже при встрече с ним? Какие же события оставили на тонких чертах ее лица пока еще едва заметные, но все же несомненные следы зрелости и боли?

Когда они прощались в Лионе, у нее не было этой обольстительной таинственности, этой хрупкости и беззащитности, которые должны были пробуждать у всякого мужчины непреодолимое желание защищать ее от всего дурного и носить на руках.

Но он-то не входил в число этих ослепленных ее красотой простофиль. Он, ее отец, знал, что за кажущейся слабостью скрывается железная воля.

К тому же образ Флёр вдруг наложился в его сознании на еще один, всплывший в глубинах памяти именно в этот момент. Образ молодой дворянки, прижимающей к себе маленького мальчика, только что ставшего свидетелем беспощадной дуэли и потому совершенно растерявшегося. Как это ни странно, но он с удивительной ясностью вдруг услышал донесшийся из прошлого голос своей матери: «Бывают такие столкновения, которых избежать невозможно, Рене. Ты и сам еще в этом убедишься!».

Неужели Флёр предопределено свыше не только воспроизвести черты лица ее бабки, но и повторить ее трудную судьбу? Тот ли человек Ив де Сен-Тессе, который сможет оградить ее от попадания в опасные положения по ее же собственной вине? Отвечает ли она взаимностью на те страстные, беспредельно горячие чувства, которые испытывает к ней этот гордый, несгибаемый дворянин?

— Папа, — повторила наконец Флёр дрожащими губами, осознав, сколь долгим было молчание, наступившее после ее первого безудержно вырвавшегося из груди возгласа. Она побежала было к нему, но вдруг внезапно остановилась, словно не могла окончательно решить, какое приветствие будет в данном случае наиболее уместным.

— Можешь спокойно обнять меня, я не призрак, — произнес старый господин с легкой улыбкой.

— Ах, папа! — На этот раз в возгласе Флёр послышался счастливый смех, и она бросилась в протянутые к ней руки. Потом положила голову на его родное мощное плечо, сила которого ощущалась и через меховой плащ и словно излучала тепло утешения. Несколько мгновений она предавалась иллюзии, что теперь все наладится.

— Неужели тебя так поразило мое присутствие здесь? — спросил хозяин торгового дома Торнабуони со своей неподражаемой усмешкой. — Разве ты не понимала, что известие о твоем столь неожиданном бракосочетании когда-нибудь да приведет меня на встречу с тобой?

— Я… Да… О, небо… Королева посчитала, что я… О…

— Весьма доходчиво! — Рене де Параду пригладил растрепанные волосы дочери, а потом приподнял задорный подбородок, чтобы взглянуть в глаза, которые до этого избегали его взгляда. — Значит, королева посчитала… А каково твое собственное мнение о прошедших событиях? Должен признаться, что из твоего послания я не узнал ничего, кроме имени и титула твоего супруга. И то и другое удовлетворило гордость твоей матери, но не уменьшило моего беспокойства по поводу этого необычайного брака. Откуда такая спешка? Как это король мог дать свое согласие на брак, не выслушав мнения твоего отца, не дождавшись его появления при дворе? Можешь ли ты мне все это объяснить?

— Это запутанная и долгая история… — воспротивилась Флёр его желанию выслушать ее исповедь.

— А я не тороплюсь.

Рене де Параду опустился на табурет, где недавно сидела королева, которая в это время была уже на пути в Фонтенбло.

Флёр заложила руки за голову и попыталась унять свое внутреннее волнение, быстро шагая из угла в угол убогого монастырского помещения. В ее голове проносились мысли о предстоящем разговоре. Надо добиться, чтобы отец стал их союзником.

— Вы ошибаетесь, — быстро возразила она. — Я боюсь, что у нас слишком мало времени, чтобы спасти моего мужа. Мы должны немедленно ехать в Фонтенбло! Диана де Пуатье никогда не простит ему, что он действует против нее. Если ей удастся убедить короля в его вине, то он погибнет!

— А может быть, это и есть лучшее решение для всех заинтересованных лиц? Навязанный тебе супруг исчезает, брак аннулируется, а ты вместе со мною возвращаешься домой. Мы допустили ошибку, оставив тебя одну при дворе… Я недооценил всех грозящих тебе опасностей. Я должен упрекать не тебя, а себя самого!

— Нет!!! — Возглас Флёр эхом отозвался в холодных стенах благочестивого дома. Она и сама испугалась той не свойственной светской даме силы, с которой отвергла предложение отца.

— Нет! — повторила она несколько тише, но с неменьшей настойчивостью. — Вы меня не понимаете, отец! Это… Все совсем не так, как вам представляется! Я люблю мужа! Да, да, знаю, он властолюбив, надменен, горд и упрям. Свету он представляется циничным придворным, отлично знающим свои особые права и обладающим большой властью. Но я-то знаю его лучше других! Он когда-то потерял и сердце, и состояние, с юношеским пылом даря симпатию женщине, не обладающей и тенью нравственности, а королевские войны окончательно разорили его, отняв родовой замок. Чему же удивляться, если он при таких обстоятельствах ставит превыше всего свое последнее достояние — свою гордость?

Рене де Параду недоверчиво поднял брови. Флёр старалась говорить как можно быстрее, чтобы он не мог ее перебить, пока она не закончит горячую защиту мужа. Она преклонялась перед четкой логикой отца, всегда добиравшегося до самой сути вещей и разоблачавшего любые попытки ввести его в заблуждение.

— Конечно, гордость у него непомерная, это я признаю. Но это лишь высокомерный рыцарский фасад, скрывающий нежное сердце и сентиментальную душу. Ибо ему кажется, что и то и другое недостойно воина с таким, как у него, происхождением. Понять его сущность нелегко, мне это стоило многих слез и утраты собственной гордости. Но я не сожалею ни об одном своем шаге в этом направлении. Пока сама я обладаю хотя бы искрой жизни и чувства, я не допущу, чтобы ему причинили зло, чтобы брак наш распался!

— А… А если бы оказалось, что уже слишком поздно…

Рене де Параду было совестно прибегать к такому злому обману, но он поставил себе целью выяснить до конца, насколько глубоки чувства Флёр. Слишком многое зависело от этого для всей семьи.

Молодая женщина застыла как вкопанная. Смертельная бледность превратила ее тонкие черты в трагическую маску боли. Страх, который она до этого момента преодолевала с таким трудом, затопил все ее существо со страшной силой. Она не могла дышать. Уж не потому ли королева приехала сюда вместе с отцом, что знала, сколь злую весть он должен ей передать? Не был ли этот визит дружеской поддержкой перед страшным известием?

— Слишком поздно… — повторила Флёр сдавленным голосом и непослушными губами. — Они осмелились его казнить? Он… он мертв?

Произнося это, она ожидала, что представит себе сказанное. Но ее слова означали нечто столь невероятное, столь непостижимое, что хаотичные ощущения Флёр начали искать какую-то другую точку опоры. Однако они нашли только один выход: мрачную, тяжелую, душащую все окружающее ненависть.

— Клянусь спасением моей души, — прошипела Флёр почти бесшумно, — она мне за это ответит. Я ее уничтожу, даже если сама при этом погибну. Я ей покажу, на что способна… Разве не сказал мне Ив, что король питает ко мне нежные чувства? Я ее заставлю каждым вздохом раскаиваться в том, что она его у меня отняла…

Эта страстная, горькая, агрессивная речь вернула Рене де Параду к действительности. Он никак не ожидал столь фанатичного взрыва чувств женщины, которая, забыв обо всем на свете, клянется жестоко отомстить обидчице!

— О, как же ты его любишь… — хрипло прошептал он.

— Больше жизни! — подтвердила Флёр сиплым голосом. — Но она потеряла для меня всякий смысл, раз его нет в живых!

— Нет, он жив! — Отказавшись от всяких дипломатических маневров, ее отец наконец-то прекратил злые шутки. — Боже правый, ты не так меня поняла, дитя мое! Я имел в виду твою честь, которая так много для тебя значит, а не жизнь этого честолюбивого графа. Его судьба в твоих руках. Король Генрих проявил милость, поскольку у него просто не было другого выхода после представленных ему доказательств. Его единственное условие — сохранить репутацию герцогини перед лицом непосвященных. Но это равносильно предстоящему удалению графа и тебя от королевского двора.

— Я… Мне кажется, я не понимаю…

Переброшенная в мгновение ока из глубочайшего отчаяния в реальную надежду, Флёр с трудом постигала смысл слов отца.

— То письмо, которое ты якобы написала, разоблачено как фальшивка. У тебя есть при дворе могущественные и умные друзья, добывшие соответствующие доказательства и сделавшие возможным твое освобождение.

— А мой муж?

— Он еще ничего не знает. Он проявил великое благородство, стремясь отмести от тебя всякую вину. Но тот факт, что он признается в вещах, которых вовсе не было, значительно затрудняет завершение его дела. Добавлю к этому, что король Франции выделил большие средства на строительные работы, проводимые в Ане, где герцогиня де Валентинуа обновляет свой замок. Поэтому он ощущает некоторый дефицит в деньгах. Крупномасштабный кредит, предоставленный королю торговым домом Торнабуони, немало способствовал ускорению разбора дела графа и графини Шартьер.

— Ане! Означает ли это, что фаворитка украшает замок своего покойного супруга произведениями искусства, приобретенными по существу на наши деньги? — попыталась Флёр истолковать происходящее.

— Кредиты банка Торнабуони предоставляются без учета личных мотивов, дитя мое, и ты это знаешь! Финансовые трудности короны стали хроническими с тех пор, как отец правящего ныне короля просто-напросто разграбил государственную казну своими строительными предприятиями и военными походами. Это не в последнюю очередь явилось причиной того, что король Франциск много лет тому назад отнесся к браку своего сына с юной наследницей дома Медичи, как к дару небес.

— Деньги и власть! Всегда все сводится к двум этим вещам… — задумчиво пробормотала Флёр, и безумное напряжение, которое до этого момента удерживало ее на ногах, уступило место пустоте и отреченности. — Жизнь при дворе — это не что иное, как постоянная борьба за Золотого Тельца. Каждый придворный боготворит блеск и власть, а между тем ни то ни другое не стоят даже одного-единственного дня любви!

Ее отец сокрушенно покачал головой.

— Разве не ты хотела любой ценой войти в круг тех, кто видит смысл жизни в захватывающих придворных развлечениях? Разве не ты отказывалась признать верными мои доводы против этой жизни и добилась с помощью королевы удовлетворения своих желанных устремлений?

Слабая улыбка блуждала по красиво очерченным бледным губам Флёр.

— Глупая ошибка моего ребячества. Поверите ли вы мне, если я скажу, что с тех пор поумнела?

Отец смотрел на нее, сморщив лоб. Флёр, признающая свою ошибку, имела такой трогательный и непривычный вид, и вообще его ли это Флёр стоит перед ним и смотрит затуманившимся взглядом вдаль, механически вращая вокруг пальца тяжелый перстень, кажущийся явно слишком большим для ее руки? Его ли это дочь, потерявшая прелесть детской наивности и превратившаяся в очень красивую взрослую женщину?

— Что это за перстень у тебя на пальце?

— Ты его не узнаешь? Он принадлежал бабушке, которая и подарила его мне незадолго до смерти. Это все, что осталось у меня из моих драгоценностей. Наверное, сейчас Диана де Пуатье носит те нитки жемчуга, которые ты мне подарил к моему пятнадцатилетию.

— Ты получишь все обратно. Но этот перстень лучше припрятать. Это не простое украшение, которое можно выставлять на всеобщее обозрение.

Нечто подобное говорил ей и муж. Флёр невольно прикрыла перстень рукой, как бы защищая эту драгоценность. В прикосновении к нему она нашла для себя какую-то силу и утешение, и именно в этом она нуждалась сейчас особенно сильно. Ибо внутренний голос шептал ей, что еще не все миновало!

Глава 19

Флёр де Сен-Тессе, графиня де Шартьер, пыталась скрыть свое нетерпение. Вернувшись в Фонтенбло под надежным присмотром своего отца, она, однако, до сих пор еще не получила возможности упасть в объятия своего супруга. Строгая изолированность от двора создавала впечатление, что власти поставили перед собой задачу исключить любые контакты Флёр со всеми прочими придворными. Даже Виола де Монтень не получила разрешения встретиться с ней.

— Как ни жаль, но придется тебе подчиниться официальному приказу о твоем удалении от двора, — спокойно заявил отец. — Тебе велено упаковать личное имущество, а затем, после прощальной аудиенции у королевы, вам с графом надлежит немедленно покинуть замок и отправиться в то место, в которое будет велено. Таково распоряжение короля, и ты не можешь ничего изменить.

— Зачем такие сложности? — запротестовала Флёр. — Почему бы мужу и мне просто не сесть в карету и не отправиться в путь?

— Потому что твое официальное подчинение этим санкциям является желанием Его Величества короля Генриха. Неужели твоя упрямая головка не в состоянии этого усвоить?

Флёр подчинилась выраженному этими словами призыву отца к повиновению. Никто не смел противоречить Рене де Параду, когда в его тоне слышался некий исключающий непослушание оттенок. Для Флёр время томительного бездействия завершилось, когда наконец пришел приказ явиться в рабочий кабинет королевы.

Флёр готова была покинуть роскошные апартаменты королевского замка без всяких сожалений. Эти покои видели слишком много ее слез, чтобы оставить о себе сколько-нибудь приятные воспоминания. Даже пережитые здесь часы любви ничего не меняли в ее отношении к замку. Ведь это была лишь насильственная, полная трагизма страсть, не имевшая ничего общего с теми интимными нежностями, которые она испытала в объятиях Ива лишь в ночь, проведенную в застенках тюрьмы.

Флёр хотела поскорее покинуть этот роскошный дворец, что и нашло отражение в тех стремительных шагах, которыми она, перегоняя отца, отправилась навстречу своему будущему, а также и в том своенравном движении, которым она высоко вскинула голову, словно желая одной только силой воли устранить наконец все препятствия на пути к отъезду.

Но все же ее шаги замедлились, а затем она и вовсе замерла, словно на полном ходу налетела на стену, как только вошла в украшенные роскошными коврами покои, где в большом мраморном камине плясали языки пламени. Катарина Медичи ненавидела осеннюю стужу в Фонтенбло, и в ее покоях всегда царило тепло, создававшее несравненно более уютную атмосферу, нежели во всех остальных помещениях замка.

Ив де Сен-Тессе стоял около камина с бокалом вина в руке и в столь небрежной позе, в какой она никогда еще его не видела. Их взгляды встретились, и они забыли обо всем на свете. Они видели только друг друга. Застыв в неподвижности, не переводя дыхания, углубленные лишь во взаимное созерцание, они наслаждались внезапно свалившимся на них счастьем. Эта сцена тронула сердце королевы, которая тоже на миг застыла, любуясь на них, пока наконец Рене де Параду, спешивший за своей дочерью, достиг цели и, немного задыхаясь, опираясь на свою трость, переступил порог рабочего кабинета Катарины Медичи.

— Вы?! — поразился граф и сделал шаг вперед. Лишь тихий смех королевы довел до его сознания, что это движение можно истолковать как намерение схватить незнакомца обеими руками за горло.

Располневшая флорентийка поднялась со стула за широким письменным столом и милостиво протянула руку Рене де Параду для почтительного поцелуя. На графа Шартьера она бросила насмешливый взгляд.

— Вижу, что с отцом вашей супруги вы уже знакомы. — Затем повернулась с легкой улыбкой к старому господину. — Добро пожаловать, сеньор де Параду, и простите вашей правительнице чрезмерное вмешательство в судьбу вашей красивой дочери. Как видите, причины для этого были серьезные!

Румянец, окрасивший щеки Флёр после этого замечания, вспыхнул и на лице ее мужа, вспомнившего, с каким страстным пылом он рассказывал этому господину про Флёр. С любовью, но и с наигранным пренебрежением к ее уму. Эта игра была неизбежна, ибо граф понимал, что ничего не понимающей в дипломатических интригах хорошенькой молоденькой графине подарят свободу скорее, чем умной шпионке, способной разбираться во всех деталях.

Теперь граф уловил также, в чем выражались следы того удивительного скрытого сходства между отцом и дочерью, которые так его озадачивали. Хотя по внешности Флёр едва ли чем-то напоминала отца, все же они удивительным образом имели между собой много общего. Это выражалось в какой-то особенной, таящейся во взгляде улыбке, в манере насмешливо приподнимать брови и выставлять вперед подбородок, как только приходилось защищать свою точку зрения в каком-то споре.

Ради всех святых! Выходит, это и есть тот человек, которого он, не зная, мысленно назвал торговцем, обвиняя в тщеславии; о котором думал, как о ловкаче, пославшем свою дочь ко двору искать подходящего мужа, способного придать дому Параду аристократический блеск. Этого человека он принимал за обычного, усердного в деловых операциях и жадного до наживы купца. Именно его, который, даже будучи одетым в простой бархатный костюм, выделялся среди присутствующих своим благородством и какой-то скрытой силой, исходящей от него. Сеньора, чье слово уважал сам верховный полководец Его Величества! И как же могло прийти ему в голову, что такое создание, как Флёр, происходит от вполне заурядных, обычных родителей? Разве есть при дворе другая женщина, которая сочетала бы в себе столь совершенным образом глубокий интеллект, прекрасную внешность, грацию и аристократизм?

Ив де Сен-Тессе нашел выход в глубоком, почтительном поклоне. Подняв голову, он ощутил нежный аромат цветов, исходивший от одеяния Флёр, и понял, что она встала рядом с ним, сделав это как нечто само собой разумеющееся. Как же красива она, несмотря на тени под глазами, свидетельствующие о напряженном состоянии, несмотря на пульсирующую жилку на гордой шее.

Граф де Шартьер протянул руки ей навстречу, и она вложила в них свои. Флёр с трудом сдерживала пронизывавшую ее дрожь. Крепкое пожатие его руки напомнило ей тот леденящий ужас, который охватил ее при расставании с ним в темной камере, но одновременно и придал ей силы бороться с обстоятельствами.

— Супруг мой! — прошептала она почти беззвучно.

— Mon Amour![14]

Как же она мечтала услышать эти слова и самый звук его голоса!

Если Рене де Параду еще требовались какие-то доказательства искренности признаний дочери или его надменного зятя, то теперь он их получил сполна. Какой бы нелепой ни была прихоть судьбы, принесшая Флёр этот брак, не могло быть сомнений, что она любит своего мужа столь же страстно, как и он ее.

Флёр вся светилась изнутри, а лицо Шартьера, выражавшее полное поклонение божеству, вызвало в памяти старого сеньора образ отчима. Поистине, сходство его дочери с бабушкой зашло дальше, чем он предполагал. Видимо, и Флёр была способна полностью покорить мужчину.

— Вам придется уехать, — прервала королева резковатым тоном их немое созерцание друг друга.

Флёр интуитивно почувствовала всю неэтичность их поведения: выставленная напоказ горячая любовь лишний раз напоминает королеве о собственном безрадостном браке. Молодая женщина заставила себя оторвать взгляд от графа и обратить все внимание на Катарину Медичи.

— Как мне ни жаль отказываться от ваших услуг, — продолжала королева, — но, учитывая создавшееся положение, другого выхода нет. Речь идет о приказе короля, которого все случившееся заставило принять немедленное решение о вашем удалении от двора. Он не желает никаких новых осложнений. Но мне все же не хочется бросать вас в омут неопределенного будущего. Посмотрите сюда…

Она повернулась к письменному столу и взяла свернутые в трубку листы, которые передала Иву де Сен-Тессе, а потом продолжила:

— Здесь грамоты на владение графством Фижак! Оно находится, как вы, вероятно, знаете, в Оверни и, следовательно, в той провинции, которую мне завещала моя мать Мадлен де ла Тур д’Оверни. Вы будете там в полной безопасности, а мне ваше присутствие там будет приятно. Ведь в имении Шартьер вас бы ожидали лишь развалины. Начните в Оверни все сначала и, заверяю вас, не пожалеете…

Великодушный жест королевы, известной своей экономностью, лишил Флёр дара речи, и она могла лишь наблюдать, как ее супруг с почтительным поклоном принял неожиданный подарок. Когда он собрался выразить свою благодарность и уже открыл было рот, Катарина Медичи резким взмахом руки показала, что это ни к чему.

— Нет, нечего меня благодарить. Сам король должен был компенсировать вам потери, которые вы понесли, служа ему. Но я хочу лишь оценить то, на что вы пошли ради спасения одной из моих самых любимых фрейлин. Симпатия, которую я питаю к вашей отважной супруге, очень глубока, и я знаю, что она отвечает мне тем же. Не забывайте меня, малышка моя, и возвращайтесь ко двору, как только повеет более благоприятным для нас ветром!

И тут Флёр оказалась в пахнущих пряными восточными травами объятиях и ощутила на своей щеке поцелуй.

— Надеюсь, дорогая моя, в вашем замке Фижак вы найдете возможность усовершенствовать свое швейное мастерство. Ибо следует признать, что в этой области вы, по сравнению с другими областями, выглядите не лучшим образом, — добавила королева в тоне материнского назидания.

Разрываемая между чувством благодарности и смехом, Флёр от души тоже обняла королеву и нашла в себе мужество заметить:

— Ваше Величество будет единственным человеком при дворе, разлука с которым доставит мне боль!

— Ну, ну, это такая чепуха, что дальше ехать некуда. Придется мне утаить эти слова от вашего спасителя, господина Пьеро Строцци. Уж он-то не заслужил подобного пренебрежения. Именно он освободил вас из темницы и разыскал в Париже того фальсификатора, который выполнил поручение герцогини де Валентинуа. Признание этого человека в исполнении подделки и описание внешности его заказчицы оказались теми фактами, которые убедили короля передать дело в мои руки, чтобы распутать его до конца, не нарушая приличий.

Перед мысленным взором Флёр возникла смешная маленькая фигурка на непомерно высоких каблуках, голову которой всегда покрывали самые немыслимые, украшенные разноцветными перьями шляпы. Королева права. Конечно же, отточенных острот и забавно-колких замечаний господина Пьеро ей будет очень недоставать, как и его преданной, ненавязчивой дружбы. Как это могла она забыть о нем?

— Я прошу Ваше Величество передать господину Строцци мою искреннюю благодарность и мое глубочайшее чувство дружбы, — попросила она.

— Я сделаю это с радостью, дорогая моя! Да, кстати, граф…

Королева, которая, казалось, была готова на этом завершить аудиенцию, протянула руку в направлении задней стены помещения. По довольному поблескиванию ее глаз Флёр почувствовала, что королева припасла напоследок нечто совершенно необычайное.

— У меня есть еще личный подарок для вас и вашей будущей семьи, граф Шартьер. Не желаете ли взглянуть?

Флёр тоже в некоторой растерянности посмотрела на указываемый королевой стул. Какая-то прямоугольная, не очень большая деревянная доска опиралась на его спинку. Видимо, какая-то картина. Многие итальянские художники, работавшие во Франции, предпочитали писать картины на дереве.

Граф подошел к изображению и повернул его лицевой стороной к зрителям, чтобы все могли увидеть его. Реакция каждого из присутствующих оказалась совершенно различной.

Королева улыбалась, ее выражение лица напоминало торжествующую кошку, держащую в своих когтях трепещущую мышь. Рене де Параду побледнел, сделав шаг вперед, и крепче ухватился за свою трость. Флёр в растерянности вскинула руку ко рту, а Ив де Сен-Тессе, казалось, не верил собственным глазам.

Перед ними был мастерски выполненный портрет молодой женщины, сидящей на резном деревянном стуле. Ее изумрудно-зеленое платье с острым вырезом на груди было сшито по моде прошлых лет, узкие, нежные руки лежали на коленях, держа серебряную розу, а волосы мерцали под тонкой вуалью, прикрепленной к надетому на лоб обручу. Но светло-серебристое сияние ее локонов прорывалось через тонкую материю, напоминая отражение луны в зеркале спокойной воды. Мечтательный взгляд женщины был обращен вдаль.

Флёр знала, что никто никогда не писал такого ее портрета, и все же испытала странное ощущение, будто она смотрит в волшебное зеркало, в котором видит себя через годы. Что это значит? Флёр в полной растерянности посмотрела сначала на отца, потом на королеву.

— Ради всего святого! Кто… Кто это? — прервал наконец молчание Ив де Сен-Тессе. — В том, что это не Флёр, я уверен!

— Это — Изабель д’Анжу, младшая дочь Рене д’Анжу, в первом замужестве мадам де Параду, а во втором — супруга Фабио Торнабуони, ближайшего друга и кровного родственника Лоренцо Великолепного, моего деда. Изабель — бабка вашей супруги, сеньор, — дама, сын которой мог бы справедливо претендовать на корону Франции. Однако Изабель много лет тому назад дала святую клятву отказаться от всех претензий, чтобы репутация короны не страдала из-за раздоров.

Слова королевы падали, словно звенящие, сияющие жемчужины к ногам графа и складывались в его уме в образ перстня, на котором была изображена роза из герба династии Анжу. Королевский перстень на шелковистой коже цвета алебастра, «…подарок моей бабушки…».

— Я не знал, что существует такой портрет! — Рене де Параду, единственный здесь свидетель невероятного сходства своей дочери с ее бабушкой в молодые годы, снова сделал шаг вперед, словно захваченный волшебными чарами. Непроизвольно он коснулся простой рамы, как бы желая убедиться, что все это — явь, а не сон.

— Заказ на этот портрет сделал король Рене, — пояснила Катарина Медичи. — А его вдова Жанна де Лаваль отослала портрет Шарлю дю Мен, единственному королевскому наследнику мужского пола. Можно предполагать, что она имела в виду устроить брак Шарля, наследника французского трона, с Изабель, представительницей рода Анжу. Это послужило бы консолидации власти французской династии на юге страны. Но дю Мен умер, и ваша матушка выпала из игры, ставкой в которой было владычество над Французским королевством.

— Но… Прошу прощения, как этот портрет попал к вам? Лично я вообще не знал о его существовании.

Катарина Медичи только и ждала этого вопроса от сеньора Параду. Ей явно доставляло удовольствие дать на него ответ.

— Отец моего супруга обнаружил портрет в замке Анжер и попытался напасть на след изображенной на нем дамы. Вы ведь знаете, он питал слабость к красивым женщинам. Однако Фабио Торнабуони в свойственной ему неподражаемой манере сорвал всякие попытки поисков, так что у короля только и остался этот портрет, на который он иногда поглядывал с оттенком грусти. Лично я не придавала ему особого значения до тех пор, пока мне не была представлена ваша дочь. Предполагаю, что и супруг мой смутно помнит, об этом портрете, а потому и расположился к Флёр с особой симпатией. Полагаю, что в дальнейшем этому портрету лучше всего будет в доме графа де Шартьера…

Флёр к этому моменту преодолела первую волну охватившего ее изумления и смотрела на королеву с завистью. То, что Катарина знала о необыкновенной судьбе Изабель больше, чем сама Флёр, вызвало у нее на миг жгучую ревность. Однако затем она осознала, что должно последовать за полученными сведениями.

Флёр поняла, что Катарина Медичи намеренно раскрыла перед графом благородное происхождение его жены. Оказалось, что в жилах презренной купеческой дочки течет королевская кровь.

— Второй муж мадам Изабель, Фабио Торнабуони, как я уже сказала, был кровным родственником моего деда Лоренцо Медичи, которого называют Великолепным, — продолжала Катарина. — Лоренцо заставил своих детей и внуков принести клятву верности дому Торнабуони и оказывать ему покровительство. Как видите, я еще и поэтому была обязана позаботиться о том, чтобы с вами не приключилось ничего дурного, дорогая моя. Но хватит разговоров о том, что было когда-то. Не теряйте времени. Я приказала приготовить для вас эскорт в составе двух дюжин солдат, которые будут вас сопровождать в ваше новое графство. Мы живем в смутное время, так что оружие эскорта может оказаться не лишним.

Еще один реверанс, последнее объятие, и вот уже посетители могут удалиться. Краешком глаза Флёр видела, как ее муж осторожно поднял портрет и завернул его в льняное полотно, специально для этого приготовленное. Хотя Флёр еще окончательно не свыклась с мыслью, что изображение, так похожее на ее собственное зеркальное отражение, и есть портрет любимой бабушки в молодости, она почувствовала себя счастливой, увидев, как осторожно и бережно обращается с ним граф.

Выйдя из покоев королевы, Флёр поняла, что ее отец предусмотрел все дальнейшие действия. У выхода их ожидал лакей с плащами, а другой выслушивал четкие приказания сеньора де Параду. Мужчины заторопились через коридоры к выходу, а Флёр, не желая слишком уж спешить, проявляя присущее ей упрямство, решила, что она, конечно, последует за отцом и мужем, но не устраивая никакой спешки. Ведь не посягнули же они на какие-то сокровища в покоях королевы, поэтому чего же нестись сломя голову?

В результате ее спутники ушли немного вперед, когда герцогиня де Валентинуа вышла из зала аудиенций. Двустворчатая дверь открылась как раз около Флёр. Какой-то миг обе женщины, словно окаменев, ошарашенно смотрели друг на друга. За спиной Флёр располагался ряд широких окон, поэтому резкий свет удивительно яркого осеннего солнца со всей силой упал на мраморно-бледные черты лица фаворитки, которая с трудом приходила в себя от неожиданности.

Да, этот свет был жесток, он безжалостно выставил напоказ слой белой рисовой пудры, которой стремилась законсервировать свою красоту старшая из двух случайно столкнувшихся в этом коридоре женщин. Тонкие морщинки залегли в уголках глаз и рта, а в черных глазах, обычно столь ярко сияющих, нельзя было не заметить усталости. Герцогиня боролась с возрастом и временем, ведь оба эти фактора подкапывались под ее красоту, когда-то столь неотразимую.

— Ваша Светлость!

Флёр спаслась от растерянности в реверансе, подлежащем исполнению при встрече с герцогиней в соответствии с ее титулом. И одной только грации движения молодой женщины оказалось достаточно, чтобы старшая зло сжала тонкие губы.

— Я вижу, что вы готовы тронуться в путь, графиня… — колко сказала она, с силой теребя кончики красивой шали, накинутой на окантованное черной каймой белое парчовое платье, словно именно эта накидка виновата в ее плохом настроении.

Целый ряд едких и злорадных ответов просился на язык Флёр, но вслух она не высказала ни одного из них. Не отрывая взгляда от крошками спадающего с лица ее противницы макияжа, Флёр вместо ненависти неожиданно ощутила лишь жалость, чем и сама была совершенно ошарашена.

Как же это, наверное, ужасно — ежедневно всматриваться в свое изображение в зеркале и признаваться себе самой, что та власть, которой ты обладаешь, покоится лишь на твоей исчезающей красоте. Что любвеобильный король в любой момент может перевести взгляд своих глубоко посаженных глаз на более молодую, более достойную обожания особу, а это ведь положит конец всему могуществу герцогини.

Как жить, если приходится опасаться каждой улыбки, а любое новое личико при дворе невольно сравнивать со своим и гадать, есть ли шанс выдержать конкуренцию. Ведь после Флёр явятся и другие, столь же прелестные молодые дамы, которые еще не отдали своего сердца избраннику и желали бы понравиться королю.

— Мы уезжаем, — подтвердила Флёр с подчеркнутой мягкостью. — Я счастлива, что это так. Для жизни при дворе я не гожусь.

— До чего же верно сказано! — зло ответила герцогиня. — Но у меня есть к вам один вопрос. Откуда взялась власть, которой вы обладаете, заставившая короля лично вмешаться в события, чтобы спасти вас? Еще никогда не было такого случая, чтобы он отменял мои приказы! Может быть, за этим стоит ваша госпожа, то есть та самая итальянка, которая вмешивается во все дела?

— Не в моей компетенции толковать решения короля, Ваша Светлость! — учтиво ответила графиня Шартьер. — Полагаю, вы сможете найти ответ на ваш вопрос лично у Его Величества. А теперь прошу прощения, муж ожидает меня у выхода. Или, быть может, вы желаете попрощаться также и с ним?

Диана де Пуатье бросила на свою соперницу убийственный взгляд и зашелестела прочь. Рослая, элегантная фигура, богиня, чуть ли не памятник себе самой, который, кажется, может быть свергнут с пьедестала только в результате вселенской катастрофы. Но кто способен предсказать, какие гримасы собирается строить жизнь?

— Флёр! Ради всех святых, когда же вы прекратите меня пугать?! — Граф Шартьер подбежал и схватил супругу за локоть. — Я было подумал, что у вас опять какие-то проблемы! Неужели вы не можете уехать, не прощаясь с этой опасной дамой?

Флёр ощущала его крепкую руку и слышала беспокойство в голосе. Она ответила улыбкой, сразу же смягчившей выражение строгости на его лице и уменьшившей беспокойство в его темных глазах. Но все же у него еще оставался оттенок неуверенности.

— Вы не будете сожалеть о том, что далеки от всей этой придворной сутолоки? — осведомился он.

— Нет, — просто ответила она. — А вы?

— Нет. Боюсь, что нам не хватит с вами ни дней, ни ночей…

Немного растерявшись, Флёр наморщила лоб. Что он имеет в виду? Ее вопрошающий взгляд вызвал у него такую улыбку, что ее сердце екнуло.

— Что я имею в виду? Что ж, любовь моя, мы с тобой теперь являемся владельцами подаренного нам королевой графства, а, значит, надо срочно позаботиться о наследнике дома Шартьер. К тому же я каждым вздохом хочу доказывать, что ты — властительница моей души!

Флёр судорожно сглотнула слюну, его страстные слова прокатились горячей волной по всему ее телу. На момент веки ее опустились, а, поднявшись вновь, открыли зеленое сияние глаз.

— Чего же мы еще ждем, любимейший мой господин? Вам не кажется, что время отъезда настало?

— Да, пойдем! Новый дом ждет нас!

Эпилог

Замок Шартьер, июль 1559 года

Раннее утро дышало приятной свежестью после прошедшей ночыо грозы, и серая кровля могучего замка блестела под лучами утреннего солнца, как отшлифованное серебро. По углам были расположены четыре высокие башни, а все здание имело изломанно-угловатую форму, что придавало замку сходство с крепостью.

Мрачные когда-то помещения наполнились светом благодаря большим, отделанным мрамором окнам, ажурная резьба по камню украшала арку въездных ворот, и внушительное число дымовых труб возвышалось над крышей. Вокруг замка расположился обширный парк с красивым прудом, тенистой зеленью и садом, полным роз, обнесенным высокими стенами, оберегавшими чудесное обилие цветов от ветров Оверни.

В этот утренний час, когда на свежей траве сверкала и переливалась многоцветьем роса, а одурманивающее обилие запахов еще не стало удушливым, Флёр де Сен-Тессе с радостью любовалась своими любимыми розами. Она очень огорчалась, если что-то с ними было не так, хотя садовник, точно следуя ее указаниям, постоянно срезал отцветшие головки и занимался прополкой клумб. Ах, как много новых почек дали ростки за последние дни, как чудесен целый водопад пылающе-красных цветов!

Флёр осторожно подошла к скамейке и опустилась на нее, поскольку солнце уже высушило последние капли дождя. Как хорошо, что ей удалось, потихоньку одевшись, выскользнуть из спальни до того, как туда вошла, шелестя юбками, Эме де Параду. Если и дальше позволять матери и Жанне наводить в доме свои порядки, то в ближайшие недели ей и слова не дадут сказать в собственном доме. Лучше уж сразу поставить все на свои места, раз у нее снова есть на это силы.

Флёр потянула к себе одну из веток и, закрыв глаза, вдохнула летний аромат. Какое же чудесное утро! Полное новых сил и новой жизни, полное надежд и счастья.

— Я так и знал, что найду тебя здесь! А не думаешь ли ты о том, любовь моя, что твоя старая нянька поднимет сейчас такой крик, что могут обрушиться могучие стены этого замка?

Флёр подняла голову, и в ее глазах сразу же заиграла улыбка, всегда освещавшая ее лицо при виде мужа. Прошедшие годы мало сказались на нем. И хотя на висках появились полоски серебра, его фигура сохраняла атлетическое сложение. Много времени он проводил на воздухе, самостоятельно объезжая лошадей, табуны которых паслись в его владениях.

— Надеюсь, вы не выдали меня нашей доброй Жанне? — с беспокойством осведомилась Флёр, глядя, как он садится рядом с ней на скамью.

— Нет, но не кажется ли вам и самой, что вы соизволили выбрать слишком раннее время для прогулок? Нашему сыну и всего-то несколько недель, так что моей жене еще требуется время, чтобы прийти в себя, и я…

Флёр подняла руку и с любовью погладила гладко выбритые щеки мужа.

— Я испытываю смертельную скуку, лежа среди всех этих подушек, господин мой. Я произвела на свет дитя без всяких осложнений и каких бы то ни было проблем. Чувствую себя совершенно здоровой! К тому же я, кажется, сойду с ума, если моя мать и Жанна будут и дальше командовать в этом доме, превращая меня в глупую гусыню, бессильную даже решить, следует ли кухарке начинать варить крыжовник или время для этого еще не наступило.

Смех графа Шартьера спугнул черного дрозда, принявшегося было за свой завтрак, и птица, обиженно чирикнув, улетела прочь.

Флёр почти ничего не замечала, она глядела на мужа с такой бесконечной любовью, которая отгораживала ее от всего остального мира. Это был взгляд страсти, прервавший смех графа и приведший к тому, что он заключил Флёр в объятия и прижал губы к ее рту.

— Я люблю тебя, — сказал он после массы жадных поцелуев, касаясь мягких округлостей ее красивой груди, выступавших из-под глубокого разреза ее сиреневого утреннего платья.

— Я совершенно здорова, — повторила Флёр, теснее прижимаясь к нему и провоцируя его на новые проявления нежности. — Уже нет причин для того, чтобы мой муж и дальше проходил мимо нашей спальни. Я уж позабочусь о том, чтобы моя мамуля прекратила свои бесконечные нашествия в эту комнату.

— Госпожа, ваша матушка обратилась ко мне с пламенной речью, смысл которой состоит в том, что наш третий сын появился на свет через непристойно короткое время после второго. Много слов было сказано о необходимости щадить женщину и о священном долге воздержания. Если мне память не изменяет, она рекомендовала мне ходить в церковь и молиться, если меня слишком сильно обуревают плотские устремления!

Флёр с трудом сглотнула слюну.

— Она посмела… — Последовал сдавленный смешок, прервавший эту фразу. — Впрочем, что за вопрос, разумеется, посмела. Такова уж ее натура — вмешиваться решительно во все. Бедный мой! Дамы из рода Параду — сущее наказание для вас, сеньор, не так ли?

— Мгм… — Ответ прозвучал несколько рассеянно, ибо граф уже успел расстегнуть миниатюрные перламутровые пуговки на верхней части платья жены и погрузил свое лицо в промежуток между теплыми шелковистыми полушариями, которые сумел обнажить с ловкостью фокусника.

Флёр ощутила, как затвердели чувственные бутоны ее груди, отвечая на ласку его пальцев, и на них выступили капли молочной жидкости, которые он тотчас удалил поцелуями.

— Можно позавидовать нашему сыну, — пробормотал граф, лаская ее грудь с благоговейной нежностью. — Как же вы хороши, любовь моя! Как жаль, что я не могу вам показать всю силу моей любви прямо на этой скамейке, среди так любимых вами ароматных роз…

Дыхание Флёр участилось, ибо знакомый огонь, однажды запылавший в ее крови, ничуть не утратил своей силы. Наоборот, вынужденное воздержание последних недель было очень тяжело для ее страстной натуры, тем более что роды прошли легко. Она тосковала по близости мужа и теперь прижималась к нему всем телом. Взгляд ее сияющих зеленых глаз покрылся поволокой, а мягкий полуоткрытый рот ждал поцелуев. Это было больше, чем мог бы вынести, не теряя хладнокровия, изголодавшийся по ней страстный супруг.

— Разве нельзя? Почему же? — выдохнула Флёр со стоном.

Тяжело дыша от напряжения, он с великим трудом взял себя в руки и, наконец, с горьким сожалением, отразившимся на его красивом лице, вновь застегнул на Флёр ее отделанную кружевом рубашку.

— Нельзя, потому что вчера поздно вечером из Парижа прибыл гонец, едва не падающий под тяжестью доставленных им известий. Полагаю, что мадам хотела бы немедленно узнать, в чем они состоят.

— О… — этот звук сочетал в себе в равной мере изумление, любопытство и чуточку сожаления по поводу нарушенной любовной игры, которой она предавалась с таким желанием. Что же это за известия, важность которых столь велика, что нарушила наступивший было миг очарования?

Но тут уж ничего нельзя было поделать против рокового стечения обстоятельств. Оставалось только идти в замок и выслушивать курьера, который проделал долгий путь из столицы в Оверни, чтобы сообщить последние новости.

Впрочем, абсолютно неожиданными они были лишь для Флёр, которую и ошарашили куда больше, чем ее мужа и отца, еще накануне вечером успевших поговорить с посланием королевы.

Король Франции Генрих II умер! На турнире, состоявшемся но случаю вступления его старшей дочери Елизаветы в брак с королем Испании, Генрих II в ходе рыцарского поединка был тяжело ранен и вскоре скончался. Плохое предзнаменование для молодоженов, если их жизнь начинается смертью отца, подумала Флёр.

Но сразу же после этого ее мысли сосредоточились на Катарине Медичи. Ведь королева страстно любила мужа, несмотря на все унижения и обиды, нанесенные ей за время их брака.

Уже решено, что она будет управлять в качестве регентши при своем старшем сыне, так что теперь в ее руках впервые сосредоточится власть над всей Францией в полком объеме и без всяких ограничений.

— Что же она предпримет? Бросит Диану де Пуатье в темницу? — рассуждала позднее в семейном кругу Эме де Параду с чисто женских позиций. В прошедшие годы фаворитка умело пресекала все посягательства на свое положение. Даже прелестная графиня де Флеминг не смогла отвлечь на сколько-нибудь длительное время сердце короля от Дианы.

— В темницу она вряд ли ее бросит, — предсказала Флёр действия своей королевы-покровительницы. — Предполагаю, что герцогине де Валентинуа будет предоставлено право сохранить свой титул и свои замки. Ей придется только сдать в казну королевские драгоценности и покинуть двор.

— Ты почти угадала, — сказал ее отец. — Она уже удалена от двора и вынуждена расстаться с драгоценностями. Впрочем, одного я все же не пойму: почему королева столь категорически настаивает на том, чтобы вернуть во владения короны замок Шенонсо.

Флёр припомнила давнее путешествие и улыбнулась.

— Думаю, что такое решение королева приняла еще много лет назад. Недооценивать ее память никак нельзя. Однажды она мне сказала, что считает Шенонсо одним из главных сокровищ среди замков короля!

— Все же непонятно, почему бы не арестовать эту даму, — удивилась мать Флёр. — Видит Бог, что оснований для этого нашлось бы более чем достаточно!

— О, мама! Ну, подумайте сами! — Для Флёр ситуация была ясна. — Ставшая уже старухой, любовница короля, сосланная в какую-нибудь крепость, выглядела бы в глазах народа мученицей. Королева же слишком умна, чтобы составить этой даме такую репутацию. Подумайте сами, чего добивалась Диана де Пуатье в прошедшие годы прежде всего? Преклонения и власти. Отсутствие того и другого будет воспринято ею крайне болезненно…

Правильность этого рассуждения была очевидна. Все замолчали, а Рене де Параду бросил на дочь взгляд, в котором сквозило признание ее правоты.

— А ведь это означает и конец вашей ссылки! Вы захотите теперь вернуться ко двору? — тихо осведомился он.

Флёр обменялась с мужем красноречивым взглядом и отрицательно покачала головой.

— Нет! Наша жизнь здесь! Центр сосредоточения власти ни одного из нас не привлекает. Не думаю также, что у королевы будет достаточно времени, чтобы вспомнить про нас. Ее положение небезопасно, а конфликт между протестантами и католиками похож на горючий материал, так что можно ожидать осложнений. Жить при дворе означает принятие какой-либо стороны, а я не понимаю, как можно предписывать людям тот или иной путь обращения к Богу!

Добавить к этому было нечего. Но позже, когда над замком уже опустилась ночь, а Флёр вышла из детской, где кормила грудью самого младшего представителя рода Шартьер (она отказалась от услуг кормилицы), ее муж снова заговорил о прошлом. Он встал с постели и налил себе бокал вина, ожидая жену.

Флёр застала его в глубоком раздумье, одетого только в домашний халат. Граф сидел перед камином, который, впрочем, не топился этой теплой летней ночью. Ив де Сен-Тессе рассматривал портрет бабки своей жены, уже много лет висевший в их спальне, а лицо его выглядело серьезным и озабоченным.

— Я задаю себе вопрос: быть может, наша страна, переживающая столь трудное время, выиграла, если бы ею управлял сильный, умный, мудрый человек? Такой, как твой отец. Ведь, в конце концов, только из-за прихотливой игры случая он не занял своего места среди претендентов на корону.

Флёр откинула со лба распущенные волосы и отрицательно покачала головой.

— Это не игра случая, а ясно выраженное намерение моей бабушки. Я уверена, что она никогда не желала никому из своих детей пойти подобным путем. Однажды она мне сказала нечто такое, что я могу до конца понять только теперь. Она сказала: кто любит власть, тот не может любить людей! Мой отец любит людей, а Катарина любит власть! Для этой страны она будет хорошей регентшей. Обещай мне, что никогда не расскажешь нашим сыновьям о происхождении рода Параду. Пришло время предать забвению этот отрезок нашей неспокойной истории.

— Повинуюсь тебе, как всегда это делал, с тех пор как ты вошла в мою жизнь!

— Повиновение — это как раз то качество, которого мне ужасно не хватает как в тебе, так и в твоих сыновьях, — посетовала Флёр.

— Неужели правда, суровая моя госпожа? Как же получилось, что я, несмотря на этот достойный всяческого сожаления недостаток, вижу вас, мадам, рядом с собой? — Ив де Сен-Тессе поставил бокал на стол и, ухмыляясь, обнял мать своих детей.

— Это все потому, что я вам поклоняюсь, повелитель мой! — выдохнула Флёр, и их губы слились в страстном поцелуе.

Примечания

1

Маленькая! (франц.)

2

Сенешаль — высший чиновник королевского двора в средневековой Франции. «Великая сенешалька» — ироническое прозвище фаворитки, фактически распоряжавшейся многими делами при дворе. — Примеч. перев.

3

Здесь и далее речь может идти только об Александре (а не Козимо) Медичи. Именно Александр получил Флоренцию из рук испанского императора Карла и ознаменовал свое правление жестоким террором. — Примеч. перев.

4

Ложный шаг (франц.).

5

Франциск I (1494–1547) — c 1515 г. король Франции, отец Генриха II.

6

Глупости (франц.).

7

В древности — предсказательница судьбы. — Примеч. перев.

8

Святой Губерт — покровитель охотников. — Примеч. перев.

9

Штатной любовницы (франц.)

10

Малышка! (итал.)

11

Боже! (итал.)

12

Прекраснейшая (итал.)

13

В католическом церковном обиходе так называется девятая часть ежедневных молитв, падающая на третий час пополудни. О ней возвещают девять ударов колокола. — Примеч. перев.

14

Любовь моя! (франц.)

Content

Мари Кордоньер
Сила любви

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания