Бернарт де Вентадорн

Песни

Бернарт де Вентадорн

Миниатюра средневековой провансальской рукописи. XIII в.

От составителя

Творческое наследие одного из крупнейших провансальских лирических поэтов XII столетия Бернарта де Вентадорна еще довольно мало знакомо нашему читателю: лишь немногие из его замечательных любовных песен появлялись в русском переводе, как, впрочем, и произведения других трубадуров, известных у нас любителям поэзии лишь по разрозненным, часто единичным образцам. Между тем интерес к поэзии тех далеких времен закономерен. В лирических произведениях лучших поэтов средневекового Прованса раскрыт внутренний мир человека эпохи, такой внутренний мир, который оказался очень далеким от господствующей идеологии с ее определяющей ролью церкви и духом сословности. В произведениях этих, и прежде всего у Бернарта де Вентадорна и поэтов его круга, радостное восприятие окружающего мира, природное стремление человека к счастью, к незамысловатым радостям бытия оттесняют на задний план и религиозную догматику, и неодолимость сословных барьеров. В песнях Бернарта де Вентадорна порыв к радости земной настолько определяет весь их поэтический строй, что, вступая в мир его творчества, испытываешь чувство удивления перед этим человеком, умудрившимся в условиях церковного и феодального гнета сохранить свежесть и независимость взгляда на свое призвание поэта.

Песни Бернарта де Вентадорна не только позволяют углубить наше понимание человека Средних веков, но и общего литературного процесса, в котором наиболее талантливые и самобытные трубадуры выступили пускай не непосредственными предшественниками, но, если позволено так выразиться, гарантами Возрождения еще при феодальном строе, которому было далеко до тех потрясений, которыми сопровождалась эпоха Ренессанса.

Вентадорн прекрасно владел традиционным искусством трубадуров, но соблюдение правил и норм их поэтики было у него довольно свободным – подчиненным и его своеобразной личности, прихотливому характеру, его миропониманию. Поэтому, быть может, песни Бернарта не только имеют историческую ценность, но до сих пор способны служить источником непосредственных эстетических наслаждений.

В книге публикуется все творческое наследие Бернарта де Вентадорна. В «Дополнениях», помимо легендарной «биографии» нашего поэта, печатаются произведения некоторых других лириков Прованса той эпохи, перекликающиеся по своей тематике с песнями Бернарта.

В заключение составитель и переводчик этой книги хотела бы с благодарностью вспомнить профессора Киевскою университета Стефана Владимировича Савченко (1889–1942), под руководством которого она начинала свои занятия провансалистикой.

Валентина Дынник.

Бернарт де Вентадорн

Песни

I

I. У любви есть дар высокий —

Колдовская сила,

Что зимой, в мороз жестокий,[1]

Мне цветы взрастила.

5 Ветра вой, дождя потоки —

Все мне стало мило.

Вот и новой песни строки

Вьются легкокрыло.

И столь любовь сильна,

10 И столь огня полна,

Что и льдины, как весна,

К жизни пробудила.

II. Сердце страсть воспламенила

Так, что даже тело

15 И в снегах бы не застыло,

Где кругом все бело.

Лишь учтивость воспретила

Снять одежды смело,[2] —

Ей сама любовь внушила

20 Скромность без предела.

Любви мила страна,

Что Донною славна,

Не пизанская казна[3] —

Не в богатстве дело!

26 III. Донна пусть и охладела,

Но живу, мечтая,

Ненароком поглядела —

Вот и рад тогда я!

Сердце бьется оробело,

30 От любви страдая,

Но летит к любимой смело

Греза молодая.

Моей любви волна

В любые времена

35 Через Францию[4] вольна

Плыть, как песня мая.

IV. Счастье мреет, обещая

Все, что мне желанно.

Так кораблик, чуть мелькая,

40 Мчится средь тумана,

Где встает скала морская

Гибелью нежданной.

На душе тоска такая!

Счастье столь обманно…

45 Моя любовь грустна,

И я не знаю сна.

Мне судьбина суждена

Бедного Тристана…[5]

V. Боже, взвиться бы нежданно

50 Ласточкой летучей —

Да и к Донне утром рано,

Обгоняя тучи!

А она лежит, румяна,

Всех на свете лучше.

55 – Сжальтесь, Донна!

В сердце рана,

Словно пламень жгучий!

Ах, как любовь страшна!

Коль Донна холодна,

То любовь напоена

60 Скорбью неминучей.

VI. Но упрямы и живучи

Страстные желанья,

Их стремит порыв могучий

Через расстоянья.

Если ж выпадает случай,

Что мои стенанья

Вдруг сменяет смех певучий,

Счастью отдал дань я:

Ведь так любовь чудна,

Что радостью пьяна,

Хоть и в радости слышна

Горечь расставанья.

VII. Спеши, гонец, – она

Тебе внимать должна!

Пусть польются письмена

Песнею страданья.

II

I. Оделась дубрава листвой,

Ярко луга запестрели,

В рощах, б зацветших садах

Звенит голосов разнобой

5 Приободрившихся птах.

Я радость ловлю на лету,

И сам я как будто цвету[6]

В этом цветущем апреле.

II. Обласкан счастливой судьбой,

10 Счастье отрину ужели?

То, что я вижу в мечтах,

Становится явью живой,

А остальное все – прах!

Одну только Донну я чту,[7]

15 А на других красоту

Вовсе глаза б не глядели.

III. И дух возвышается мой.[8]

Как же убоги на деле

Те, кто и низость и страх

20 В любви не избудет самой!

Я же не только в словах —

Всей жизнью восславлю я ту,

Пред кем, сколько донн ни сочту,

Лучшие в мире бледнели.

25 IV. Всегда лишь любовью одной

Очи у милой горели.

Нет в этих светлых очах

Ни лжи, ни причуды пустой.

Пусть хоть любой вертопрах

30 Коварно лелеет мечту

Донну увлечь за черту, —

Ввек не достичь ему цели!

V. Пред Донной склоняюсь с мольбой,

Чтоб для меня не скудели, —

35 Злобным ревнивцам на страх![9] —

Щедроты любви молодой.

Весь я – у Донны в руках,

А в Донне. – весь мир обрету.

И страхи ее отмету:[10]

40 Страхов – разлука тяжеле!

III

I. Вновь, Любовь, к тебе с мольбою

Обращаюсь я, влюбленный,

Мне б ничтожная отрада

Жар сердечный облегчила.

5 Неужели в ней отказ

Получать за разом раз!

Слишком ты, Любовь, сурова.

Мне тобой предрешено

Горе с самого начала,

10 Счастье мне не суждено —

Лишь отчаянье одно!

II. Ясно все само собою:

Кто пленен жестокой Донной,

Горькая тому досада

15 Сердце мукой истомила.

Все же, думаю подчас —

Мне страданья – не указ:

Только слова бы простого,

Иль улыбки – все равно,

20 Сердце б радостно взыграло.

Если было б ей дано

Видеть, как люблю давно!

III. Я гордился бы собою,

Будь лишь Донна благосклонной.

25 Но, увы, смириться надо:

Жизнь недаром приучила

Видеть правду без прикрас.

Нет уж! Радость не про нас.

Но стремлюсь за Донной снова,

30 Так в любви заведено,

Так листок, не раз бывало,

И послушно, и смешно

Вьется с ветром заодно.

IV. А она цветет красою,

35 И пред ней дрожу, смущенный.

Ночь гоня сияньем взгляда,

Солнца свет она затмила.

Все-то в ней ласкает глаз,

Все влечет, чарует нас.

40 В этом лести нет ни слова,

Да не нужно здесь оно,

Смертной казни мне бы мало,

Если лжи хотя б зерно

В песнь о Донне внесено!

45 V. Так зачем же быть со мною

Столь скупой и непреклонной?

Знать, сладчайшая награда

Зря мечты мои манила!

Вы безжалостны! А вас

50 Кроткой звал всеобщий глас…

Смерть настичь меня готова,

Гибну, время сочтено!

Но губить вам не пристало

Жизнь мою: губить грешно

55 То, что вам посвящено.

VI. Как унижен я! Слезою

Взор подернут, воспаленный,

Сам я чувствую, надсада

Все лицо мне исказила.

60 Вижу: я – ничто для вас,

Прочь уйти – настал мой час!

Но от Бога всеблагого

Карой будь мне воздано,

Если сердце отпылало!

65 Нет, весь век обречено

На костре любви оно.

IV

I. Что мне зима, что мне весна![11]

Цветут цветы иль отцвели,

Пробьется ль травка из земли,

Что в том, коль радость мне дана —

5 Любви восторженной зачин!

Способен светлый час один

На свете все преображать.[12]

II. Да, миновали времена,

Когда шутил я: «Вот нашли

10 Чем испугать меня! Ужли

Настолько власть любви сильна,

Что может сердца властелин

Убить нас,[13] и других причин

Порой не надобно искать…».

15 III. А Донна – сколь она нежна!

Уже нигде – вблизи, вдали —

Меня б другие не влекли,

Она мне только и нужна.

Я – Донны верный паладин.

20 Не надо никаких смотрин,

Чтоб лучшую предпочитать.[14]

IV. Я сердце отдал ей сполна,

Навеки. Да Господь вели

Избрать меня хоть в короли,

25 И покорись мне вся страна,

Но Донна – до моих седин —

Вот мой сеньор, мой господин,[15]

Ей королем повелевать!

V. Вианна[16] доннами славна,

30 Везде их славу разнесли.

Но сколь красу их ни хвали,

Всех Донна превзойдет одна.

Краса достигла в них вершин,

Так, соблюдая правды чин,

35 Кого красой красы назвать?!

V

I. Я песен так долго не пел,

Не знаю, что было со мной…

А нынче, хотя над страной

Ветер докучный и тучи,

5 Счастлив я, рифмой летучей

Венчая певучий напев.

Время ль для песни весенней,[17]

Коль падают листья с дерев?

Да, время! Я Донной любим.

10 II. Как мир измениться успел!

Я сам – словно вовсе иной.

Но кто стал моею Весной,

Силы исполнив певучей, —

Скрыл от молвы я трескучей,

15 Таюсь, перед ней оробев.

Донна – всех донн совершенней,

И столько тоски претерпев,

Я счастлив восторгом своим.

III. А брат или друг бы посмел

20 Вопрос мне поставить прямой

Иль разузнавать стороной,

Сделал какой меня случай

Вновь чародеем созвучий, —

Я их любопытство, вскипев,

25 Проклял бы,[18] из опасений,

Что Донны я вызову гнев

И счастье исчезнет, как дым.

IV. Ликуя, свой славлю удел,

Рассудок теряю порой,

30 Коль Донна, пройдя стороной,

Взгляд посылает мне жгучий,

Дарит улыбкой зыбучей.

Я, сердце надеждой согрев,

Уйду от своих огорчений,

35 Хотя бы в мечтах завладев

Таким совершенством земным.

V. Кто с ней бы равняться посмел? —

Не сыщется донны такой! —

Упругостью тела живой,

40 Искоркой смеха бегучей.[19]

Но и самой себя лучше

Она б расцвела, осмелев —

К ложу ночных наслаждений

Меня притянуть захотев

45 Безмолвным объятьем нагим.

VI. Я все бы на Донну смотрел,

Ее упиваясь красой.

Но заперты двери в покой.

Стихни, желанье, не мучай!

60 Близок мой час неминучий, —

И смерти разверзнется зев.[20]

Из-за каких прегрешений

Казнишь меня, Донна, презрев?

Ужель за любовь я казним?

68 VII. Я в горькой тоске онемел,

Но мысли не знаю другой,

Как Донне быть верным слугой,

И в песенной силе могучей,

И в смехе среди злополучий

w Лишь властью любви преуспев!

Донна лишит ли дарений,

Едва совершить их успев?

Я страхам не верю таким.

VIII. Нет, не отвергнет молений!

85 И вновь зазвенит мой напев

Весельем любви колдовским!

VI

I. Забросил я певучий стих,[21]

Весны для песен поджидал,

Но заскучали стар и мал,

И шум пиров, и смех затих.

5 Вот и хочу зимой суровой

Прогнать унынье песней новой.[22]

Ведь радостью я напоен такой,

И сердце столь полно любви живой,

Что многих можно оделить вокруг.

10 II. Я даже и в краях чужих

Всем сердцем с Донной пребывал,

Мой голос, Донна, слаб и вял

При излиянье чувств моих:

Для жизни, прежде непутевой,

15 Отныне стали вы основой.

Мне поцелуй вы подарили свой.

Я им горжусь: он – знак любви живой.

Но к большему стремиться вправе друг.[23]

III. Любовь! От радостей твоих

20 Я слух и зренье потерял,

Забыв про все, возликовал —

Такой напал веселый стих!

И лишь любви служить готовый,

Живу, беспечный и бедовый,

25 Пытаюсь образумиться порой,

Но нуден разум для любви живой,

И поразмыслить сердцу недосуг.

IV. Превыше всех похвал людских

Я Донне славу воздавал,

80 Но средь восторженных похвал

Страх обуял, что, слыша их,

Лжецов отряд многоголовый,[24]

В предательстве весьма толковый,

Вокруг подымет злобный вой,

35 А в Донне я любовию живой

Взрастил к тому же гордости недуг.

V. Что ж, буду с недругами тих,

Чтоб имя Донны не трепал

Иной бессовестный нахал.

48 Нет, языков боюсь я злых,

И страшен мне их пыл бредовый

Грозит расплатой недешевой

С наветчиком вступать в открытый бой.

Во имя Донны и любви живой

45 Готов я стать смирней последних слуг.[25]

VI. Но для лихих и жребий лих:

Глупцы! Ведь злобный их оскал

Для нас позора не снискал,

Навлек позор на них самих!

50 Не чистотою родниковой —

Порока злобой нездоровой

У нас давно прославился любой

Гонитель счастья и любви живой.

Он изверг, он достоин адских мук,

55 А в Вентадорн вернутся песни – к той,

Кто вдохновил любовию живой[26]

Мой каждый стих и каждый сердца стук.

VII

I. Немудрено, что я пою

Прекрасней всех певцов других:

Не запою, пока свой стих

Любовью светлой не вспою.[27]

5 Я сердцем, волею, умом,

Душой и телом предан ей.

Не ведаю других путей,

Всевластной силой к ней влеком.

II. А тот, кто чужд Любви и в ком

10 Навеки голос сердца стих,

Тот мается среди живых

Непогребенным мертвецом.

И Господу поклоны бью —

Да мне прервет теченье дней,

15 Коли я сам таких людей

Пополню нудную семью.

III. Я славу Донне воздаю

В словах правдивых и простых,

Но гибну от страданий злых

20 И непрестанно слезы лью.

В плену Любви лежу ничком,

Тюремных не открыть дверей

Без сострадания ключей,[28] —

А Донны нрав с ним не знаком.

20 IV. Любовь палит меня огнем,

А сладко мне от мук таких —

Умру и вновь воскресну в них

Сто раз на дню, и день за днем.

Я в муках наслажденье пью[29] —

30 Но стать ему еще полней,

Самозабвенней и теплей,

Когда избуду скорбь мою!

V. Ах, боже, власть яви свою —

Хоть парочкой рогов витых

35 Отметь любезников пустых,[30]

Способных к одному вранью!

Чтоб Донна, слыша их кругом,

Любви внимала лишь моей,

Расстался 6 я с казною всей,

40 Будь я всесветным богачом!

VI. Бледнея пред ее лицом,

Не скрою даже от чужих,

Что ног не чувствую своих,

Бессильным трепещу листом.

45 Когда пред Донною стою,

Я несмышленыша глупей,

Но есть и жалость у людей —

Щадят поверженных в бою!

VII. Себя вам, Донна, отдаю,

50 И мне сеньоров нет иных[31]

Не нужно мне наград любых,

О них и мысли не таю.

Вам предан я всем существом,

Слуги покорного верней, —

55 О, не вонзай, Любовь, когтей

В меня медведем или львом![32]

VIII. К Опоре Вежества[33] скорей

Скачи, гонец, – немало дней,

Как я оставил милый дом…

VIII

I. Коль не от сердца песнь идет,

Она не стоит ни гроша,[34]

А сердце песни не споет,

Любви не зная совершенной.

5 Мои кансоны вдохновенны —

Любовью у меня горят

И сердце, и уста, и взгляд.

II. Готов ручаться наперед:

Не буду, пыл свой заглуша,

10 Забыв, куда мечта зовет,

Стремиться лишь к награде бренной!

Любви взыскую неизменной,

Любовь страданья укрепят,

Я им, как наслажденью, рад.

15 III. Иной такое наплетет,

Во всем любовь винить спеша!

Знать, никогда ее высот

Не достигал глупец презренный.

Коль любят не самозабвенно,

20 А ради ласки иль наград, —

То не любви они хотят.[35]

IV. Сказать ли правду вам? Так вот:

Искательница барыша,

Что наслажденья продает, —

25 Уж та обманет непременно.

О ней сужу я откровенно,

Мой суд пускай и грубоват,

Во лжи меня не обвинят.

V. Любовь преграды все сметет,

30 Коль у двоих – одна душа.

Взаимностью любовь живет,

Не может тут служить заменой

Подарок самый драгоценный!

Ведь глупо же искать услад

35 У той, кому они претят!

VI. С надеждой я гляжу вперед,

Любовью нежной к той дыша,

Кто чистою красой цветет,

К той, благородной, ненадменной,

40 Кем взят я в участи смиренной.

Чьи совершенства, говорят,

И короли повсюду чтят.

VII. Ничто сильнее не влечет

Меня, певца и голыша,

45 Как ожиданье, что пошлет

Она мне взгляд проникновенный.

Жду этой радости священной,

Но все отсрочки так томят,

Как будто дни длинней стократ.

50 VIII. Лишь у того стихи отменны,

Кто, тонким мастерством богат,

Взыскует и любви отрад.

IX. Бернарт и мастерством богат,

Взыскует и любви отрад.[36]

IX

I. Дни, мелькая, мчатся мимо,[37]

Минуют месяцы, года,

Лишь любовь неодолима —

Овладела навсегда!

5 Ей, на Донну устремленной —

Вечно ль быть неутоленной —

Сердцу радости не знать?

II. Я страдаю нестерпимо,

В Донне – грусти ни следа.[38]

10 Проиграть непоправимо

Мне опять грозит беда.

У любви закон исконный:

Если ты отвергнут Донной,

Не влекись за ней опять.

15 III Малодушный, я не в силах

Соблюдать такой закон.

Но с подмогой ручек милых

Мне не страшен будет он.

От любви схожу с ума я

20 И, присловию внимая,

Сам побоев стал искать.

IV. Что мне песни! Я забыл их

(А самим Эбло взращен!).

В звуках нежных и унылых

25 Мнится Донне праздный звон

Вдохновенных песен стая

Умолкает, отлетая,

Песней Донну не пронять!

V. Под веселостью притворной

30 Страждет сердце в глубине

Что весь пыл мольбы упорной?

Нет, не внемлет Донна мне!

Лишь в одном ко мне вниманье —

Мой спешит она заране

35 Несвершенный грех карать.

VI. Тешусь я мечтой невздорной:

Донна, сидя в тишине,

Вдруг поймет, что я, покорный,

Счастье выстрадал вполне!

40 А стодневные страданья

Может – так гласит Писанье[39] —

День единый исцелять.

VII. И не в силах я расстаться

С ней, покуда не умру.

45 Без зерна зачем качаться

Будет колос на ветру?

Как страданье ни глубоко,

Как блаженство ни далеко,

Жду любви и буду ждать.

50 VIII. Пусть красавицы не тщатся

Затевать со мной игру, —

В сердце дланью святотатца

Имя Донны не сотру.

Эту свежесть без порока,

55 Этот стан, сиянье ока

Мог лишь сам Господь создать.

IX. Да внушит ей,[40] сколь жестоко

Испытанья длить без срока:

Срок настал их увенчать!

X

I. Свежей зелени наряд

Весь цветами испещрен,

Птичий свист – как нежен он!

Я весне всем сердцем рад.

5 Вот, гляжу на вешний цвет,

Слышу песню соловья, —

Благодатны те края,

Где любви познал я свет!

Донной некогда спасенный,

10 Вновь иду к ней на порог.[41]

IL Если донны поспешат

Все под этот небосклон —

Той, которой я пленен,

Мне они не заслонят.

15 Сна, покоя больше нет,

И томится грудь моя.

Слез горючая струя

Льется радости вослед.

Дух высокий, стан точеный —

20 Позабыть бы я не мог!

III. Брошен даже в каземат

И на голод осужден,

Был бы я от мук спасен,

Лишь любви вкусив услад!

25 Донна медлит, свой ответ

На любовь мою тая,

В ожиданье вынес я

Столько горестей и бед,

Что награды заслуженной

30 Не пришел ли, Донна, срок?

XI

I. Мне время петь: пришла весна,

В цветы и зелень сад одет,

А в роще песенка слышна, —

Шлет соловей весне привет.

5 И ожидать недолго, стало быть,

Чтобы опять мне радости вкусить —

И от любви жестокой умирать!

II. Но в чем, Любовь, моя вина?

Ужель за то держу ответ,

10 Что я твой раб, что ты вольна,

Всесильная, мне столько бед

Ниспосылать, а счастья не дарить.

Напрасно, знать, мне Донну и молить,

Чтоб милость поспешила оказать.

15 III. Я вижу, Донна холодна,[42]

Но разве в небе бога нет!

Пусть ради господа она

Мне даст увидеть счастья свет:

Словцо сказать, улыбкой одарить

20 Могла бы – и для жизни возродить.

За жизнь мою ей надо отвечать!

IV. Любовью Донне власть дана

Нести мне смерть – и жизнь вослед.

Но Донной пренебрежена

25 Любовь – все счастье юных лет.

Она умеет чувство затаить,

И мной играть, тоской меня томить,

Чтоб сердце мне страданьем испытать.[43]

V. Моя душа в одном грешна —

30 Я Донны преступил запрет —

Люблю ее, моя вина!

Другой вины пред нею нет!

Да, наша знать привыкла блеск любить,

Но угождать – не деньгами сорить:

30 Лишь верностью могу любовь снискать.

VI. Хоть столь любовь моя верна,

Но обольщаться мне не след:

Что Донна мной раздражена,

Тому достаточно примет.

40 Не угадать, чем Донну стал гневить:

Решу ль молчать иль буду говорить —

Все невпопад… Нет, счастья мне не знать!

VII. Другая донна и нежна,

И любит смех, и пыл бесед,

45 Но Донна мне одна нужна,

На ней сошелся клином свет.

Ей честь воздать – мне высший долг свершить!

В сердцах читать, достоинство хранить —

Мне все она умела преподать.[44]

50 VIII. Гонец, опять верхом тебе спешить.

Плотнее сядь – к Морене[45] во всю прыть!

А я вослед, скажи французу ждать.[46]

XII

I. Любовь не дает мне вздохнуть,

Томит мое сердце тоской,

А прочь не направлю свой путь:

Удержит всесильной рукой.

5 Лишь к Донне стремленье она

В сердце моем сохранила, —

Та б королей покорила,

Над тронами вознесена.

II. Увы, навсегда позабудь,

10 Бедняга, про мир и покой.

Подал бы совет кто-нибудь,

Где взять мне отваги такой,

Что всю бы до самого дна

Боль мою Донне открыла?

15 Глупый! В отваге ли сила,

Коль Донна к тебе холодна!

III. Не смею уста разомкнуть,

Смущенный ее красотой,

И ей намекнуть хоть чуть-чуть,

20 Что гибну и кто здесь виной.

Нет, речь моя будет темна,

Да и замолкнет уныло,

Будь мне хотя б не могила —

Испания посулена!

25 IV. Тоски моей тайная суть

От Донны скрывается мной.

Словцо ей об этом ввернуть

Захочет ходатай иной —

Мне помощи его не нужна:

30 Гибнуть за милую – мило,

Так мне любовь возвестила —

Пусть ляжет на Донну вина!

V. Ужель не виновна ничуть

Она пред любовью немой?

35 Как пламя терзает мне грудь,

Пора б догадаться самой!

Любовь моя сразу видна:

В дурня меня превратила,

Даже и речи лишила, —

40 Примета ужель не ясна?

VI. А Донне ко мне обернуть

Случится ли взор свой живой —

Способен он тотчас вернуть

Душе моей свет и покой.

45 И столь моя радость полна,

Все бы другие затмила,

Если бы Донна продлила

Мгновенья счастливого сна.

VII. К ней песня найдет ли свой путь?

50 Некстати здесь голос чужой,

А вслух не решусь помянуть

Я то, что напето душой.

Но Донна читать письмена,

Помнится, очень любила, —

55 Все, что любовь начертила,

Пускай прочитает одна.

VIII. Любовь ей моя не нужна, —

Жалость! Хоть ты бы внушила,

Чтобы она возвратила

60 Мне дружных бесед времена.[47]

XIII

I. Роща вся листвой одета,

Каждый куст листвой одет.

Соловей, посланник лета,

Славит чувства юных лет, —

5 Средь скорбей, – любви примет, —

Есть и радости примета.

Сердце любит без запрета.

Донна – снимет ли запрет?

II. Снимет ли? Я жду ответа,

10 А надменная в ответ

Ни поклона, ни привета, —

Что ей стоил бы привет!

Мне на ней сошелся свет.

Боже мой, не взвижу света!

15 Донне до любви завета

Дела нет, – вот весь завет!

III. Но завет я помню, пленный:

Сладок мне мой тяжкий плен.

Донна все корит изменой, —

20 Ей ли ждать моих измен!

Я прощаю, ненадмен,

Донне нрав ее надменный:

Муки от нее бесценны, —

Не назвать устами цен.

25 IV. Уст прекрасных дар отменный

Даст ли Донна без отмен.

Помрачен мой разум тленный:

Все мольбы для Донны – тлен.

Господи, сей глад бессменный

30 Тщетно ждет счастливых смен,

Я и в горести блажен,

Как дурак или блаженный, —

V. Благо, разума затменьем

Свет любви не затемнен

35 В верном сердце, хоть томленьем

Я до боли истомлен.

Вижу: к смерти повлечен,

Уступив красы влеченьям,

И от счастья отчужден

40 Строгой Донны отчужденьем.

VI. Донной ждать я приучен,

Ей обязан обученьем —

Терпеливо ждать уменьем.

Этим я зато умен![48]

XIV

I. За песни я не жду похвал,

Хотя и многого достиг:

Воспеть весь трепет этих дней

Еще бессилен мой язык.

5 Для сердца та любовь желанна,

Что возрастает беспрестанно,

А возрастая, нас она влечет

И в песне новых достигать высот.

II. Чего бы только я ни дал,

10 Чтоб божий гнев скорей настиг

Завистников любви моей,

Мне отравивших каждый миг!

Как вежество в наш век обманно,

Скрывая под собой мужлана![49]

15 Усвой ужимки все наперечет —

И ждет тебя за вежество почет.

III. Но ты – кривляка и бахвал,

Коль грубым сердцем не постиг,

Что всех презренней и глупей

20 Любви болтливый баловник.

Нет большего в любви изъяна,

Как донной похваляться рьяно.

Кто любит, тот молчанье соблюдает:

Для чести донн в молчанье – весь оплот.

25 IV. Хоть стыд и страх меня объял,

Любовь корю я напрямик, —

А, впрочем, славословя ей,

Я б счастья тоже не достиг,

Не ожидать блаженства странно,

30 Коль водят за нос постоянно!

Так пусть певец страданье воспоет

И в том утеху для себя найдет.

V. Господь лица не изваял

Прекраснее, чем Донны лик,

35 Но не исчислить мне скорбей, —

Столь Донны нрав пуглив и дик.

Она ласкает несказанно,

Да вдруг и отстранит нежданно:

Вестовщики – опасный, мол, народ…

40 В спокойствии неделя не пройдет.

VI. Так жребий мне предуказал:

То я воспрянул, то поник,

То снова сердцу веселей, —

Из горя – счастья бьет родник.

45 Пусть это счастье и туманно,

Но сердцу моему желанно.

Вся радость мира, право, не вернет

Мне наслажденья от моих невзгод.

VII. Я, Донна милая, пропал,

50 Услышьте мой призывный клик:

В тюрьме Любви мне все трудней

Влачить весь груз своих вериг.

Я стражду от Любви-тирана

Под пыткой вечного обмана.

65 Но как свобода к пленнику придет,

Коль мил ему Любви жестокий гнет!

VIII. Столь Донна поступает странно,

Что недостойна донны сана:

Черед для ласк, холодности черед —

60 Она любовью это все зовет![50]

IX. Спеши, гонец, заутра рано

К Ромео,[51] где течет Виана,[52] —

Скажи ему, прибуду я вот-вот,

Как только Друг Сердечный[53] позовет.

XV

I. – Мой славный Бернарт, неужель

Расстались вы с песней своей?

А в роще меж тем соловей

Выводит победную трель,

5 Страстно и самозабвенно

Ликуя в полуночный час.

В любви превосходит он вас!

II. – Мне, Пейре, покой и постель

Рулад соловьиных милей.

10 Душе опостыли моей

Несчастной любви канитель,

Цепи любовного плена.

Уж я отбезумствовал раз,

Постигнув любовь без прикрас.

15 III. – Бернарт, перестаньте, мой друг,

Бесстыдно любовь порицать.

Она заставляет страдать,

Но в мире нет сладостней мук,

Ранит любовь и врачует.

20 В ней – счастье великое нам,

Пускай и с тоской пополам.

IV. – Эх, Пейре, вот стали бы вдруг

Любви у нас донны искать,

Чтоб нам их владыками стать

25 Из прежних безропотных слуг!

Где уж! Три года минует,

Как мог убедиться я сам:

Не сбыться сим дерзким мечтам!

V. – Бернарт! Что валять дурака!

30 Любовь – вот исток наших сил!

Ужели бы жатвы решил

Я ждать от сухого песка!

В мире такой уж порядок:

Положено донну любить,

35 А донне – к любви снисходить.

VI. – Мне, Пейре, и память горька

О том, как я нежно любил, —

Так Донной обижен я был,

Такая на сердце тоска!

40 Донны коварных повадок

Вовек не могу я простить.

Ловка она за нос водить.

VII. – Полно, Бернарт мой! Нападок

Умерьте безумную прыть.

45 Но можно ли Донну не чтить?

VIII. – Пейре, мой жребий несладок,

Коварную мне не забыть —

Но можно ль изменницу чтить?

XVI

I. Как, Любовь, снести все это!

Я совсем с ума сведен.

Полюбил, но без ответа,

Разве ваш таков закон?

5 Нарушать нельзя обета,

Всем известно испокон,

И обет мой соблюден,

Так за что терзанья мне-то!

II. Обойти бы хоть полсвета,

10 Нет нигде прекрасней донн.

Только ласки и привета

От прекрасной я лишен.

Я бежал бы, – песня спета,

Я забыл бы лживый сон,

15 Но безвольем поражен —

Рабства верная примета!

III. Потому-то нынче с вами

Я, Любовь, затеял спор

И правдивыми словами

20 Вам хочу сказать в укор:

Вы горючими слезами

Затуманили мой взор.

Ваш свершился приговор,

Я извел себя мечтами.

25 IV. Вы – владычица над нами:

И согласье, и раздор —

Все от вас между сердцами.

Мой мучительный позор

Искупить могли б вы сами:

30 Пусть со мною разговор

Не прервет, сочтя за вздор,

Донна с ясными очами!

V И бесценным вашим даром

Я беседу с ней сочту

35 И скажу, с сердечным жаром

Вашу славя красоту,

Как легко любовным чарам

В Донну заронить мечту

И холодности тщету

40 Доказать любви пожаром

VI Тяжело мне знать, что даром

Шлю моленья в пустоту,

Счет велик мученьям старым,

Новых мук и не сочту

45 Но могу ль одним ударом

Кончить сердца маяту,

Веря в Донны доброту,

Одержим желаньем ярым?

VII Донна' К вам я несказанно

50 Страстью нежной воспылал,

Мне мучительно и странно, —

Я такой любви не знал

Хоть весь год я непрестанно

Муки смертные скрывал,

65 Но невольно стон звучал —

Выдавал, что в сердце рана

VIII Нет, не бредом мальчугана

Смех ваш, Донна, я стяжал

Вряд ли смех бы ваш звучал,

60 К вам любовь приди нежданно

Шустрый.[54] Песню без изъяна

Затверди. И я б желал,

Чтоб Ферран[55] кансону знал

Для забавника – Тристана.[56]

XVII

I. Дням пасхи каждый рад.[57]

Листвой оделся сад,

В лучах цветы пестрят,

Расправив свой наряд.

5 И в честь любви услад

Все песенки звенят, —

Лишь у меня звучат

Они на грустный лад.

II. Сеньоры, бросьте взгляд:[58]

10 Мне за любовь дарят

Награду из наград —

Коварства горький яд!

А Донну я стократ

Нежней люблю, чем брат,

16 И к ней мечты летят, —

Мечтами я богат!

III. Немало я скорбел

И много бед терпел, —

Но в том лишь преуспел,

20 Что их стерпеть умел.

Хоть есть любви предел,

Его я одолел,

Пред Донной чист и бел,

Лукавить – донн удел!

25 IV. Я с детства пламенел

К той, без кого б коснел

Среди житейских дел.

За годом год летел,

А я не охладел.

30 Знать, ждет, чтоб дотерпел

И, со старухой смел,

Ей старость бы согрел.[59]

V. Увы, зачем нужна

Мне жизнь, когда она —

35 Без той, чья белизна,

Как первый снег, нежна?

Мне радость не дана

Быть с ней на ложе сна,

Быть с Донной, где она

40 Лежит обнажена.[60]

VI. Для Донны грош цена

Любви, что столь сильна:

Мол, в том моя вина,

Что страсть моя видна.

45 Вот так награждена

Всей страсти глубина.

Пусть Донна и скромна,

Но скромность тут грешна!

VII. Гадать нет больше сил,

50 Вам мил я иль немил,

И срок уж наступил,

Чтоб тот, кто вам служил

И вас одну любил, —

Ваш поцелуй испил.

55 Сей дар бы Вам претил,

Но щедрость бы явил.

VIII. Взор Донны нежен был.

Он ласку всем струил,

60 И вдруг мой страстный пыл

Его оледенил!

Зачем же он манил?

Зачем же отстранил,

Едва лишь покорил?

65 Теперь мечта – без крыл!

IX. Отраду глаз[61] я чтил,

Ей песни посвятил, —

И только этим жил, —

А то б мне мир постыл.

XVIII

I. Приход весны встречая,

Сады зазеленели.[62]

Ликует тварь земная —

Привольно ей в апреле!

5 И лица просветлели.

Мне одному тяжеле:

С весною оживая,

Страданья одолели.

II. И сам их умножая,

10 Не зря ли, в самом деле,

Люблю, души не чая,

Ту, что заметит еле…

Да, донны охладели —

Совсем оледенели!

15 Что им любовь живая!

И радоваться мне ли?

III. Забыть могу ужели Я

Донну молодую, —

В лице и нежном теле

20 Ее красу живую?

По Донне я тоскую,

Вассальства я взыскую:[63]

Ей послужив на деле,

Я сердцем возликую.

25 IV. Язвить словцом умели

Вы, Донна, зачастую,

Но очи – те горели

И звали к поцелую.[64]

Я эту речь немую

30 Порукой именую.

Искать же не в письме ли

Поруку мне иную?

V. Глупцам скажу впрямую,

Готовым сдаться, ноя:

35 Сменяет бурю злую

Сиянье золотое.

Хоть счастья жду давно я,

Стерплю и дольше втрое,

А все же завоюю

40 Блаженство неземное.

VI. Но, Донна, – вот какое

Терпение людское! —

Коль вас не расцелую,

Мне не найти покоя.

45 VII. Дверь вашего покоя

Открыть ночной порою, —

И вас обнять нагую! —

Вот счастье золотое!

XIX

I. Хотелось песен вам,[65] —

Я песни петь готов,

Да с плачем пополам

В них каждый из стихов.

5 Петь нелегко певцам,

Коль донны нрав суров,

Но я-то слышал сам

От Донны и без слов

Ответный сердца зов.

10 II. Хваленье небесам,

Всевышний с облаков,

В подмогу всем мечтам,

Послал мне свой покров!

Но лишь по временам

15 С подругой светлых снов

Дано встречаться нам:

Далек он, милой кров,

А нет и нет гонцов!

III. Да мой восторг таков,

20 Что, где б я ни бывал,

Пускай хоть вой и рев

Вокруг забушевал,

Я б криков крикунов

Совсем не примечал:

25 За тридевять холмов

Меня б восторг умчал —

Там ждет мечту причал.

IV. Все ж без твоих даров,

Любовь, я захворал, —

30 Но вместо докторов

Одну б тебя призвал:

Опять бы свеж и нов

Мне целый мир предстал,

Коль с Донны сняв покров,

35 Во мраке я б дерзал

Испить любви фиал!

V. Я помощи искал,

Но помощь не идет.

О боже, слишком мал

40 Моим отрадам счет!

Но пусть любви накал

Все более растет:

Кто дольше счастья ждал,

Тот больше и берет,

45 Когда придет черед.

VI. Я, Донна, так страдал!

Ужели и вперед

Не вымолит вассал

У вас любви щедрот?

50 Хотя б тайком послал

Улыбку нежный рот!

Иль вам немил я стал?

Иль случай не придет?

Тяжел сомнений гнет…

55 VIL Оруженосца[66] звал

Уже я в свой поход. —

Зачем бродить вразброд?

VIII. Я с ним бы в путь собрал

Любезный нам народ.

60 Магнит[67] меня поймет.

XX

I. Нет, не вернусь я, милые друзья,

В наш Вентадорн: она ко мне сурова.

Там ждал любви – и ждал напрасно я,

Мне не дождаться жребия иного!

5 Люблю ее – то вся вина моя,

И вот я изгнан в дальние края,

Лишенный прежних милостей и крова.

II. Как рыбку мчит игривая струя[68]

К приманке злой – на смерть – со дна морского,

10 – Так устремила и любовь меня

Туда, где гибель мне была готова.

Не уберег я сердце от огня,

И пламя жжет сильней день ото дня,

И не вернуть беспечного былого.

15 III. Но я любви не удивлюсь моей, —

Кто Донну знал, все для того понятно:

На целом свете не сыскать милей

Красавицы приветливой и статной.

Она добра, и нет ее нежней, —

20 Со мной одним она строга, пред ней

Робею, что-то бормоча невнятно.

IV. Слуга и друг, в покорности своей

Я лишь гневил ее неоднократно

Своей любовью, – но любви цепей,

25 Покуда жив, я не отдам обратно![69]

Легко сказать: с другою преуспей, —

Но я чуждаюсь этаких затей,

Хоть можно все изобразить превратно.

V. Да, я любезен с каждою иной —

30 Готов отдать ей все, что пожелала,

И лишь любовь я посвятил одной, —

Все прочее так бесконечно мало.

Зачем же Донна так строга со мной?

Зачем меня услала с глаз долой?

35 Ах, ждать любви душа моя устала!

VI. Я шлю в Прованс привет далекий мой,

В него вложил я и любви немало.

Считайте чудом щедрым дар такой:

Меня любовью жизнь не баловала,

40 Лишь обольщала хитрою игрой, —

Овернец,[70] правда, ласков был порой,

И Глаз Отрада тоже обласкала.

VII. Да, Глаз Отрада![71] Мой привет – чудной,

Но чудеса – затмили вы собой,

45 Вы, чья краса столь чудно воссияла!

XXI

I. Ax, и версов и кансон

Много б я сложить успел,

Если бы не претерпел

Стольких бед мой светлый сон!

5 Как с обманщицею злою

С вами бы порвать вначале,

Сами, Донна, вы порвали,

Этому не я виною!

II. Был не раз я упрежден, —

10 Только верить не хотел! —

Что безрадостный удел

С вами, Донна, мне сужден.

А любви, само собою,

Все доныне уступали,

15 В бой с любовью не вступали,

Уступил и я без бою!

III. Но любовью и спасен:

Новый случай подоспел —

Я утешиться посмел

20 С самой ласковой из донн

И пленен ее красою.

Мне навстречу просияли —

И тоску мою прогнали —

Очи негой колдовскою.

25 IV. Вами я пренебрежен,

Тяжко сердцем изболел, —

Но отныне здрав и цел.

Справедлив любви закон:

Заплатила мне с лихвою

30 За утраты и печали.

Муки – словно не бывали,

Все ушли с порой лихою.

V. Новой Донной восхищен,

Я в лицо ей поглядел

35 И, не перейдя предел —

(Стан в одежды облечен), —

Мог вообразить нагою,[72]

Мог сказать: цветы, снега ли

Всю бы свежесть утеряли

40 Пред такою белизною.

VI. Донна! Завистью вскормлен

И в своих наветах смел,

Досадить порой умел

Мне злословов легион.

45 Но от них я вас укрою,

Как бы вас ни обступали,

Как бы ловко ни играли

То хулою, то хвалою.

VII. Вы, Отрада Глаз, бедою

50 Никому не угрожали,

И в любовь вы не играли,

Не влекли мечтой пустою.

VIII. Ну же, строки, в путь стрелою,

Чтоб в Ламюре вы звучали

55 И Отраду Глаз[73] венчали,

– Лишь ее одну – хвалою!

XXII

I. Нет зеленых сеней,

Оголены сады,

Но гляжу без пеней

На осени следы.

5 Что в любви весенней?

Одних обид чреды!

Донна все надменней —

Красавицы горды!

Прочь бы от мучений,

10 Но все мы не чужды

Тщетных обольщений, —

И горше нет беды.

II. Знать, судьбина склонна

Смеяться надо мной:

15 Привечала Донна,

Но стала вдруг иной —

Смотрит отчужденно,

И голос ледяной.

Где же оборона

20 Мне от печали злой?

Бог не слышит стона

Больной души людской.

Видно, смерти лоно

Одно мне даст покой…

25 III. Лживого мечтанья

Рассеялся туман.

Ждать ли состраданья?

Ужель любовь – тиран?

Грезе отдал дань я —

30 И только впал в обман.

Пил я упованья

Губительный дурман!

Но глушит рыданья

И боль сердечных ран

35 Струн моих бряцанье —

Ведь я не плакать зван![74]

IV. Был я не умнее

Последнего глупца,

Любоваться смея

40 Красой ее лица.

Той, кто всех милее,

Не надо и льстеца —

Зеркало сильнее

Льстит Донне без конца, —

45 Тем смешней затея

Безумного певца.

Нож бы в лиходея,

Зеркальных дел творца![75]

V. Если Донна милым

50 Меня не хочет звать,

Пусть не с прежним пылом

Должна хоть приласкать, —

И моя по жилам

Струится кровь опять.

55 Болтунам постылым

Про нас не разузнать.

Больше не по силам

Мне счастья ожидать.

Я дневным светилом

60 Клянусь ей жизнь отдать!

VI. Все же справедливо

Покаялся бы я:

Чересчур строптива

Была любовь моя![76]

65 Слишком торопливо

Я кинул те края,

Сам искал разрыва,

Хоть слез ручьи лия,

А теперь не диво,

70 Признаюсь, не тая,

Что вдвойне тосклива

Мне жизни колея.

VII. Донна! Вы далеко!

Я лишь одним живу:

75 Во мгновенье ока

К вам думой – доплыву.

Жду я только срока

Свиданья наяву.

Я грущу жестоко —

80 Не слушайте молву!

Петь вас – мне без прока,

Но не прерву хвалу.

Сердце без упрека —

Залогом назову!

85 VIII. Сердце без упрека —

Залогом назову:

Жду лишь, Донна, срока

Свиданья наяву!

XXIII

I. – Пейроль,[77] да что на вас нашло?

Ни версов ваших, ни кансон,

Которыми я столь пленен,

Не слышно больше, как на зло.

5 Иль вам наскучили они?

Погасли всех надежд огни,

Иль счастье слишком отвлекло?

II. – Бернарт,[78] для вас, куда ни шло,

Зарок мой будет отменен

10 (Пригодно, впрочем, для тенсон

То, что со мной произошло.)

А песен дар – любви сродни,

Ты их насильно не тяни:

Им нужно радости тепло.

15 III. – Пейроль, в любви вам не везло,

За вас я, право, огорчен, —

Но отказаться не резон

От песен – лишь себе на зло!

Страдал и я, не вы одни,

20 Но скрыться с песнями в тени —

К двойной беде бы привело.

IV. – Бернарт, всю радость унесло —

И дара песен я лишен.

Вам тоже не везло у донн,

25 Но петь – упорство помогло.

Ну, что ж, довольно воркотни,

Не буду, боже сохрани,

Я ваше омрачать чело.

V. – Пейроль, и я был тяжело

Коварной Донной оскорблен:

30 Ни все хвалы, ни струнный звон —

Ничто ее не проняло.

Но снова весел я, взгляни,

И счастье, вместо болтовни,

35 Мне с новой Донною пришло!..

VI. – Бернарт, вас, верно, зло взяло,

Что обманул любовный сон, —

И опорочен вами он.

Но я спрошу, вам не во зло:

40 Уж не из вашей ли родни

Лиса, которой в оны дни

Так с вишнями не повезло?…

VII. – Пейроль, невкусные они!

Лисице, черт меня возьми,

45 Кой-что перепадать могло.

VIII. – Бернарт, а я в былые дни

Слагал, простец, хвалы одни,

Но мне ничто не помогло.

XXIV

I. Меж деревьев зазвенели,

Прямо в сердце проникая,

Соловья лесного трели, —

И тяжелый груз обид,

5 Мне любовью принесенный,

В темноте завороженной

Меньше душу тяготит:

Греет радость и чужая!

II. Тем, что сердцем закоснели,

10 Жизни радость отвергая

И в любви не видя цели,

Жалкий жребий предстоит.

Ланды, рощи, луг зеленый,

Сад цветущий, благовонный —

15 Все шумит, поет, звенит,

Гимны радости слагая!

III. Мне, увы, еще доселе

Доля выпала иная,

К той мечты мои летели,

20 Кто лишь горе мне дарит,

И награды, столь законной

Я лишен жестокой Донной.

(Обездоленным не в стыд

Даже резкость небольшая!)[79]

25 IV. Видно, чуть не с колыбели

Чести, жалости не зная,

Любит Донна, чтоб скорбели

Те, кто к ней мечту стремит.

Будет за порок исконный

30 Славы лишена стозвонной,

Ветку, где сама сидит,

Опрометчиво срубая.

V. Нет уж! Струны отзвенели,

В ней отзвучья не встречая,

35 Лишь другие подоспели —

Я изменницей забыт,

Сам в измене обвиненный.

Я же – не умалишенный,

Ждать подачки мне претит,

40 Ведь певец, а не слуга я…[80]

VI. Ныне сроки подоспели —

Уезжаю, покидая Кров, где видеть не умели,

Как душа моя болит.

45 Но, порою принесенный

Слух о Донне, мной прощенной,

Мне отраду подарит.

Не желаю Донне зла я.

VII. Вкруг меня враги кишели,

50 И пред Донною, виляя,

Очернить меня успели!

Божий гнев да поразит

Злоречивцев род прожженный.

Сердцем умиротворенный,

55 Я просил ее, – простит

И она, всю правду зная!

VIII Мчись тропою проторенной

К той, Венец,[81] кто всей Нарбонной

Правит[82] так, что ложь молчит:

60 Лжи не верят, правду зная.

XXV

I. Петь просили вы меня,

Хоть должны прекрасно знать,

Нелегко мне распевать.

Сами пойте, в самом деле,

5 Если песен захотели,

Я ж забыл их все, смолкая, —

Вот пора пришла какая!

II. Не снести любви огня,

Перестал совсем я спать —

10 Лягу с вечера в кровать —

Соловей заводит трели!

Счастлив он – а мне тяжеле:

Не засну и до утра я,

Горести перебирая.

15 III. Если счастье дольше дня

Удается удержать,

Можете тогда считать,

Испытав любовь на деле,

Радость есть в любовном хмеле!

20 У меня судьба иная:

Счастлив был не дольше дня я.

IV. Самого себя кляня,

Скоро мог я испытать,

Что Любви столь доверять

25 Лишь безумцы бы хотели.

Если б тело вы имели,

Вас, Любовь, копьем пронзая,

Я убил бы, сила злая!

V. Но, терзаясь и стеня,

30 Вас могу лишь укорять:

Не вернется время вспять,

Чтобы мной вы завладели,

И хвалы, что вам звенели,

Позабуду навсегда я,

85 Из-за вас теперь страдая.

VI. Та, что лаской поманя,

Так могла меня предать,

Пусть, Лиможец,[83] будет знать,

Что слова мои слетели

40 Не напрасно: на неделе

Я бегу, стыдом сгорая,

Из погибельного края.

VII. Все ж, надеждой осеняя,

Даст Услада[84] мне – как знать? —

45 Обрести мой дар опять.

Если силу бы имели

Чувства те, что в ней созрели,

Волю Донны претворяя,

Стал бы выше короля я.

50 VIII. Кров, где гордо вас презрели,

Кинуть, новый обретая, —

Есть ли в том вина большая?

IX. Ах, Ромео,[85] в самом деле,

Вас и Донну обретая,

55 Верю в жизнь, как никогда, я.

XXVI

I. – Бернарт де Вентадорн, не мог

Стерпеть – про Донну не узнать,

И вот – к вам с песней на порог![86]

Позвольте вам вопрос задать.

5 Но вы грустите… Вижу сам,

Что Донна не вняла мольбам.

II. – Лиможец, верный мой дружок,

Мне нелегко вам отвечать:

Напев уйдет, собьюсь со строк, —

10 Тоски и гнева не унять!

Нрав Донны столь упрям,

Что богу душу я отдам.

III. – Бернарт, тогда любви урок

Для вас позвольте преподать:

15 Хотя удел ваш и жесток, —

Была бы только тишь да гладь, —

А гнев на Донну только вам

Грозит бедой, вот слово дам!

IV. – Лиможец! Да какой же прок

20 Опять терзаться и опять?

И как предательства порок

В обманщице не обличать!

Утех искал бы… Но не там,

Где мысль о Донне – по пятам.

25 V. – Бернарт, не ставьте ей в упрек,

Что вас желает испытать.

Коль тяготит вас долгий срок,

Вас Донна вправе отослать

И вопреки былым словам,

30 Стократным клятвам и дарам,

XXVII

I. Люблю на жаворонка взлет

В лучах полуденных глядеть:

Все ввысь и ввысь – и вдруг падет,

Не в силах свой восторг стерпеть.

5 Ах, как завидую ему,

Когда гляжу под облака!

Как тесно сердцу моему,

Как эта грудь ему узка!

II. Любовь меня к себе зовет,

10 Но за мечтами не поспеть.

Я не познал любви щедрот,

Познать и не придется впредь.

У Донны навсегда в дому

Хмельные грезы чудака, —

15 Ему ж остались самому

Лишь боль желаний да тоска.

III. Я сам виновен, сумасброд,

Что мне скорбей не одолеть, —

В глаза ей заглянул, и вот

20 Моя душа попала в сеть;

Таит в себе и свет и тьму,

И тянет вглубь игра зрачка!

Нарцисса гибель я пойму:

Манит зеркальная река![87]

25 IV. Прекрасных донн неверный род

С тех пор не буду больше петь:

Я чтил их, но, наоборот,

Теперь всех донн готов презреть.

И я открою, почему:

30 Их воспевал я, лишь пока

Обманут не был той, к кому

Моя любовь так велика.

V. Коварных не хочу тенёт,

Довольно Донну лицезреть,

35 Терпеть томленья тяжкий гнет,

Безжалостных запретов плеть.

Ужели – в толк я не возьму —

Разлука будет ей легка?

А каково теперь тому,

40 Кто был отвергнут свысока!

VI. Надежда больше не блеснет, —

Да, впрочем, и о чем жалеть!

Ведь Донна холодна, как лед, —

Не может сердце мне согреть.

45 Зачем узнал ее? К чему?

Одно скажу наверняка:

Теперь легко и смерть приму,

Коль так судьба моя тяжка!

VII. Для Донны, знаю, все не в счет,

50 Сколь к ней любовью ни гореть.

Что ж, значит время настает

В груди мне чувства запереть!

Холодность Донны перейму —

Лишь поклонюсь я ей слегка.

55 Пожитки уложу в суму —

И в путь! Дорога далека.[88]

VIII. Понять Тристану[89] одному,

Сколь та дорога далека.

Конец любви, мечте – всему!

60 Прощай, певучая строка!

XXVIII

I. Я был любовью одержим,

Ей противиться не в силе,

Но вот пред разумом моим

Все безумства отступили.

5 Обо мне друзья забыли —

Я сам виновен, нелюдим.

Зазвучи, мой стих! Благим

Был мне спутником не ты ли?

II. Давно пора мне стать другим,

10 Помнить не мечты, а были!

Ведь Донной не был я любим —

Очи Донны лишь манили.

Донна! Мне пример явили

Вы легкомыслием своим, —

15 Что сердце? Что мечтаний дым,

Коль тебя не полюбили?

III. Карай изменой за обман! —

Вот мое отныне кредо.[90]

Хотя с рожденья мне не дан

20 Дар такого сердцееда,

Все же приятна мне победа —

Она – бальзам для прежних ран,

И новой Донны нрав и стан

Сладостней былого бреда.

25 IV. И возведенный в друга сан,

Я теперь не надоеда,

Я часто на беседу зван.

То не прежняя беседа,

Хуже скуки домоседа,

30 Когда, желаньем обуян,

Любви я клянчил, как виллан —

Хлеб у скареда-соседа.

V. От новой Донны мне лишь честь,

Ни лукавства, ни обмана.

35 Ей не нужны ни ложь, ни лесть,

Лишь любовь моя желанна.

Согласитесь, было б странно

Такую вам не предпочесть.

Она не будет сети плесть

40 И не подставит мне капкана.

VI. Но злоречивцев нам не счесть,[91]

Тех, кто рыщет неустанно, —

Не грех на ложный след навесть,

Напустить на них тумана.

45 Носу злобного горлана

В наш тайный сговор не пролезть.

Удастся душу нам отвесть —

Насладиться невозбранно.

VII. Отрада Глаз,[92] не дал известь

50 Вам сам Господь мой дар и честь —

Новой песней сердце пьяно!

VIII. А вам, Услада,[93] и не счесть

Моих хвалений в вашу честь.

В них – любовь, в них нет обмана!

XXIX

I. Цветут сады, луга зазеленели,

И птичий свист, и гомон меж листвою.

Цвету и я – ответною весною:

В душе моей напевы зазвенели.

6 Как жалки те, что дара лишены

Почувствовать дыхание весны

И расцвести любви красой весенней!

II. Немало слез, обид и злых мучений —

Мои мечты все превозмочь успели,

10 И до сих пор они не охладели,

Я полюбил еще самозабвенней.

Всевластию любви подчинены

Все дни мои, желания и сны —

Я, как вассал, у Донны под пятою.[94]

15 III. Недаром чту я истиной святою:

В делах любви язык мольбы и пеней

Пристойнее сеньора повелений,[95] —

Иначе я самой любви не стою!

Богач, бедняк – все перед ней равны.[96]

20 Надменные посрамлены, смешны,

Смиренный же достиг заветной цели.

IV. Да, для другой, ее узнавши еле,

Я кинул ту, что столь нежна со мною, —

Ни с песнею, ни с весточкой иною

25 Мои гонцы давно к ней не летели,

И впредь меня оттуда гнать вольны.

Да, отрицать не вправе я вины,

Но одолеть не мог я искушений.

V. От всех безумств и головокружений

30 Я лишь тогда б очнулся в самом деле,

Когда б глаза той, нежной, поглядели

В мои глаза хоть несколько мгновений, —

И, кротостью ее укрощены,

Все думы будут ей посвящены, —

35 В том поклянусь я с поднятой рукою.

VI. Себе тогда я сердце успокою

В раскаянье, средь горьких сожалений,

Когда та, кого нет в мире совершенней,

Пренебрежет своей обидой злою.

40 Пред ней с мольбой ладони сложены:

Лишь только бы взглянуть со стороны,

Как милая готовится к постели!

VII. Но трепещу от страха: неужели

Себя окажет кроткая крутою —

45 Сочтет меня утратою пустою?

Князья, меж тем, вассалов не имели,

Чтоб были так покорны и скромны,

Как я пред ней, – решимости полны

Ждать милости и не вставать с коленей.

50 VIII. К покинутой стихи обращены,

Но Глаз Отраде[97] преподнесены,

Дабы ни в ком не вызвать подозрений.

IX. Будь мы, Тристан,[98] вовек разлучены,

О вас вовек не прекращу молений!

XXX

I. Как, Утеха,[99] мне не знать, —

До меня вам дела нет:

Хоть письмо или привет

Вы могли бы мне прислать.

5 А пока я вести ждал,

Неизвестностью томим,

Знать, другой добычу взял,

Не томясь, не ожидая.

II. Чуть начну я вспоминать

10 Вашу нежность прежних лет,

И не мил мне белый свет, —

Смерти мне не избежать.

Кто бы мне ни сострадал, —

Так я горем одержим! —

16 Но в ошибку он бы впал,

Донне все в вину вменяя.

III. Нет, зачем на Донну лгать!

Я – виной своих же бед.

Ей со мною, спору нет,

20 Не одна лишь тишь да гладь.

Сам к ней глаз я не казал,

Чувством отвлечен другим.

А потом, – ведь грех не мал, —

К ней не шел из-за стыда я.

25 IV. Ну, а если разобрать,

И меня винить не след:

Так Овернцу свой обет

Я пытался соблюдать.

Да с собой не совладал, —

30 Разум хоть необходим,

Глупо все ж я поступал,

Сердце разумом смиряя.

V. Ей служить готов опять.

Гневный будет мне запрет

35 На любовь мою в ответ,

Но не стану унывать.

Помню, как-то я читал:

Долго каплями долбим,

Даже камень уступал,[100] —

40 Жду, надежды не теряя!

VI. Донны чар не описать.

Был ли кем-нибудь воспет

Глаз таких лучистый свет?

Все в ней диво, все под стать.

45 Кто Природу возмечтал

Словом воссоздать своим,

Тот бесславно б замолчал

Пред тобой, краса земная.

VII. Нынче будь послом моим,

50 Кансонета, чтобы знал

Мой Француз[101] тебе внимая,

VIII. Что, как прежде, мной любим.

Я ж Утехи гнев снискал,

Но надеждой жив всегда я.

XXXI

I. Вьется, весело взлетая,

В тех местах моя мечта,

Где любовь и красота

Навсегда меня пленили,

5 Где, тепла, чиста,

Прямо в сердце мне влита

Струя живого света.

II. Не давай, любовь питая,

(Коль мечта твоя свята,

10 А не вздорна, не пуста), —

Чтоб ущерб ей наносили

Жизни суета

Или гневных донн уста, —

Сживут ее со света!

15 III. Я смолкаю, выжидая,

Мне спасенье – немота,

Если буря поднята,

Если Донну прогневили

Как-нибудь спроста:

20 Злость бывает изжита,

Оставшись без ответа.[102]

IV. Прегрешенье сознавая, —

Ведь за мною правота! —

Донна больше не крута,

25 Донну словно подменили —

Так мила, проста.

Вновь мы нежная чета,

Ни в чем мне нет запрета.

V. Мчись, отмахивая мили,

80 Мой гонец, в ее места —

Пропеть посланье это!

XXXII

I. Над цветком, в глуши зеленой

Соловей на ветке пел.

Нежной трелью умиленный,

Сам запел я – не стерпел!

5 Хоть печальна песенка, но с ней

Легче сердцу, дышится вольней,

А стихом-то я владею,

Петь и в горести умею!

II. Оробеешь перед Донной —

10 Незавиден твой удел,

И глядишь – наглец прожженный

Обойти тебя успел.

Почему – мне ясного ясней:

Потому что нет меня скромней,

15 Я лишь Донну пожалею,

Что мирволит фарисею.

III. Донны властью покоренный,

Ей перечить я не смел, —

Мной, как веточкой склоненной,

20 Буйный ветер овладел.

Есть у любви немало злых затей, —

И Донна все безжалостней и злей.

Почему же перед нею Я бессилен, я немею?

25 IV. Донна в злобе разъяренной

Всякий перейдет предел,

Лишь бы, якобы законный,

Только повод подоспел.

Мне свой грех припишет поскорей —

30 Как, мол, сам не постыжусь людей!

Мерит меркою своею! —

Что поделаете с нею!

V. Но, ее красой плененный,

Кто бы распознать умел

35 В глубине очей бездонной

Столько ядовитых стрел!

Страшен небушующий ручей,

Чем заводь тише, тем она страшней.[103]

Но решил я: поумнею,

40 Пред коварством не сробею.

VI. Бесконечно изнуренный

Всем, что я перетерпел,

С этой Донной раздраженной

Я встречаться не хотел.

45 Но любви противиться посмей,

Та еще поработит сильней.

Лишь молить любовь я смею —

С Донной примирить моею.

VII. И теперь мечтой бессонной

50 Я навеки заболел;

Только ладить с непреклонной,

А иных не знаю дел.

Зла любовь, но все ж разлука злей —

Ты о ней и мысли не имей.

55 Ас другой любовь затею —

Чуть затею, охладею!

VIII. Лишь к одной я пламенею:

Двух сердец я не имею!

Ближе брата и милей друзей

60 Мне Овернец стал в беде своей.

IX. Тристан,[104] я внять ему умею,

Вот и дружбой не скудею.

XXXIII

I. Цветок средь зелени кустов

Расправил вешний свой наряд,

И звоном птичьих голосов

Оглашены леса и сад.

6 Я тоже воспою весну —

Раскрою сердца глубину,

Да будет в песне этой превзойден

Самой весны веселый перезвон.

II. Все перезвучья нежных слов

10 В душе ожившей говорят.

Им Донны слух внимать готов,

Я умереть от счастья рад!

Когда ж другому загляну

Я прямо в сердца глубину,

16 Мне странно: что ж зовет любовью он?

Нет, видно, я один любить рожден.[105]

III. Мне в тишине ночных часов,

Когда давно все люди спят,

Нет сна – а сколько светлых снов

20 О вас лишь, Донна, все подряд:

В мечтах к бесценной я прильну,

Согрею сердца глубину.

Прекраснее видений всех времен

Мой сон весенний, золотой мой сон.

25 IV. Порою мой спокойный кров

Воспоминания смутят.

Я помню Донну тех годов —

И вздорный нрав, и злобный взгляд,

И наши ссоры вспомяну.

30 Когда же, в сердца глубину

Лобзаньем новой Донны награжден,

От прошлого я буду исцелен?

V. Немало бойких молодцов

Бесстыдной похвальбой грешат.[106]

35 В своей любви я не таков,

Я не болтаю невпопад.

Сквозь слов любовных пелену

Проник я в сердца глубину.

Храни, Господь, мне лучшую из донн, —

40 Любовью пылкой к ней я награжден.

VI. Вы – там, у дальних берегов,

Но нас враги не разлучат.

Из-за меня ваш плен суров,

А мне он тяжелей стократ.

45 Пусть вам терзают плоть одну, —

Спасайте сердца глубину!

Пускай ревнивец,[107] хоть смягчится он,

За зло добром не будет одарен.

VII. Я к Господу с мольбою обращен:

50 Отраде Глаз[108] пошли покой и сон.

VIII. Любовь и Донну сохранил бы он —

Не надо мне ни кладов, ни корон!

XXXIV

I. Вы столь опытны, сеньор, —

Дайте же благой совет!

Знайте, с некоторых пор

У меня покоя нет.

5 Донну долго я любил.

И, казалось, был ей мил.

Нынче мне яснее дня:

Есть соперник у меня.

II. На решения не скор, —

10 Слишком важен их предмет! —

Сам с собой вступаю в спор.

Знаю – мне молчать не след.

Конокраду бы не мстил, —

Доннокрадства б не спустил,

15 Но, неверную гоня,

Без нее не вижу дня!

III. Примириться с ней без ссор —

Тоже будет мне во вред:

Рогоносцем быть – позор.

20 Доброй славы нет как нет!

Угасив же сердца пыл,

Я бы песни петь забыл:

Песня и любовь – родня,

Обе гибнут без огня.

25 IV. Коль горит любви костер

И не стих любовный бред —

Буду и в бреду хитер,

Выбрав меньшую из бед!

Я всего не сохранил,

30 Половину упустил,

Но второй не сохраня —

Буду вовсе размазня!

V. С Донной нужен ли раздор?

Ей любезен сердцеед?

35 Слова не скажу в укор, —

Донну обозлит запрет.

То, что я покладист был,

Я на пользу б обратил,

Дружбу Донны столь ценя

40 И себя обороня.

VI. Встарь ее прекрасный взор

Устремлялся мне вослед,

И твердил согласный хор:

Вот победа из побед!

45 Но лишь с виду я царил,

Но любви я зря просил, —

За любовь меня казня,

Вы любили не меня!

VII. Этих мерных строк узор —

50 Слез горючих скорбный след,

Так что письменный прибор

Отложить бы мог поэт.

Взгляд вам в очи я вперил,

Да иль нет прочесть спешил,

55 Вы же, очи заслоня,

Взор свой скрыли от меня.

VIII. Я любимца вам простил,

Но раздел бы предложил:

С ним – на людях болтовня,

60 Жар объятий – для меня.

IX. Был бы ты, Гарсио,[109] мил,

Если б песню затвердил.

С ней к Послу[110] гони коня, —

Все поймет он, слух склоня.

XXXV

I. He нужен мне солнечный свет!

Зачем его луч золотой?

Я радости полон иной:

Ярче небесного света

5 В сердце заря золотая, —

Вот моя радость иная.

Всех звонче я нынче запел:

Сердце любовью запело.

II. И снег – муравою одет,

10 Ив зелени этой живой

Пестреет узор луговой.

Светом надежды одета,

В майском тепле оживая,

Манит краса луговая.

15 О, как бы любви я хотел,

Только бы Донна хотела!

III. Но вот уже зреет навет

Завистливой своры людской,

Он – недруг любви молодой.

20 Ложью, коварством навета

Злоба нас губит людская.

Бойся, любовь молодая:

Проделки злокозненных дел

Губит любовь то и дело.

25 IV. Где низким наветам запрет?

Наветчик[111] – разведчик лихой.

Но пусть, и бесстыдный, и злой,

Мне он вредит без запрета,

Ждет его участь лихая —

30 Зависть мучает злая,

Коль счастье, что гнать он посмел,

Донна подарит мне смело!

V. А любит ли Донна в ответ?

Терзаюсь я мукой ночной,

35 Томлюсь я досадой дневной, —

Но и в любви без ответа

Теснит нас мука ночная,

Тешит досада дневная.

И есть ли для счастья предел,

40 Если любить без предела!

XXXVI

I. Проснулась роща и цветет,

К нам возвращается весна.

Трель соловьиная слышна,

Все птичье племя гнезда вьет,

5 Веселых полное забот.

Лишь для меня любовь грустна,

Весь день с рассвета дотемна,

Всю ночь покоя не дает.

II. Да есть ли этим мукам счет,

10 Хоть жизнь моя и сочтена!

Сама оставшись холодна,

Любовью Донна сердце жжет.

Жестокая! Как тяжкий гнет

Такая доля мне дана,

15 И жажда, не утолена,

Всечасно грудь мою сосет.

III. Ах, до добра не доведет

Язык мой![112] Тайна быть должна

Схоронена, сохранена,

20 Не то от Донны попадет!

Я задохнусь, сомкнув свой рот,[113]

Но смерть от Донны не страшна, —

Ужель дыхание она

Мне с поцелуем не вернет?

25 IV. Самой Красы любимый плод,

Свежа, как роза, и стройна,

Она меня лишила сна

И так мечту к себе влечет,

Что сил моих недостает,

30 От Донны помощь мне нужна!

(Но будет речь о том скромна,

А Донна и без слов поймет).[114]

V. Светлеет даже небосвод,

Когда вблизи она видна,

35 Но солнце застит пелена,

Как только Донна отойдет,

Мне сердце холод обдает,

Я чувствую, – так дрожь сильна, —

Что стал белее полотна

40 И смертный час мой настает.

VI. Мне благо или зло несет

Та, кем душа моя полна, —

Да будет благословлена,

Что хоть молить ее дает.

45 Лишь умоляю наперед,

Да не корит, оскорблена, —

Всем сердцем честь ей воздана,

И лишь язык свое плетет.

VII. Коль поклониться снизойдет,

50 Мне счастьем жизнь озарена,

Что равнодушия стена

Передо мною не встает.

А сердце вновь тревогу бьет,

Опять мольба вознесена…

55 О чем? Доскажет тишина:[115]

Мне слово на уста нейдет.

VIII. Вас, Донна, жалость не берет,

Что мы в былые времена

Душой сроднились не сполна?

60 A вдруг теперь, наоборот,

Нас вечная разлука ждет?

Зачем любовь, светла, ясна,

Была запретом стеснена?

Кто первый цвет сердцам вернет?

65 IX. Иссякнул жизни водомет,

Тоскою жизнь истощена.

Пусть Донна обмануть вольна —

Смерть обещания блюдет.

Проклятье на того падет,

70 Кто скажет, что любовь должна

Со мною быть погребена, —

Она и смерть переживет!

X. А смерть вершить свой труд идет, —

Нет легче у нее работ!

75 Да, жизнь моя обречена, —

Тогда лишь будет спасена,

Коль Донна жалость обретет.

XXXVII

I. Как бы славно было петь

Пред Утехою моей,

Если б знать, что любы ей

Буду г песни эти впредь.

5 Долго я без сожаленья

Был от Донны удален, —

Так к чему же это пенье

Заведу теперь опять?

Вдруг некстати, – как тут знать?

10 II. С пей попал я прямо в сеть

Клеветы и злых затей.

Даже лучший из друзей

Косо стал на нас смотреть.

Нам сердец соединенье

15 Облегчать не станет он, —

Что ж, пойду на ухищренье,

К Донне проскользну, как тать,

Чтоб злословья избежать.

III. Кто не в силах претерпеть

20 Всех невзгод любви своей,

Тот не любит! Лишь сильней, —

Каждый любящий отметь! —

Станет трепет упоенья,

Если с тайной сопряжен.

25 Улучу ль счастливый день я —

Встречу на лету поймать

И рассудку не внимать?

IV. Только бы преодолеть

В рай преграду поскорей, —

30 Буду до скончанья дней

Милой Донне славу петь!

Дай мне, боже, все сомненья

В ней развеять, словно сон,

Пусть услышит уверенья, —

35 Как же иначе опять

Ей меня не упрекать?

V. Донна! К вам готов лететь!

Вы мне, Донна, всех милей.

Стан стройней, глаза ясней

40 В целом мире не узреть.

Вам несу свои моленья,

Чтобы вновь мне был вручен[116]

Знак вассального служенья.

Не посмел тот знак назвать

45 Пленник ваш, но будет ждать.

VI. Верьте, лучшая из донн,

Позабудьте все сомнения:

Вам пришел себя отдать,

Нет уже дороги вспять.

XXXVIII

I. Дохнёт ли стужа злая

От вашей стороны,

А мне дыханьем рая

Ветра напоены, —

6 Так чувства, к вам пылая,

Все преображены.

Что донна мне другая!

Мне донны не нужны, —

Одной посвящены

10 Душа, мечта любая.

II. Ее глаза, сияя,

Ко мне обращены,

В них ласка нескупая

Глядит из глубины.

15 Но, в тишине витая,

Мечты не столь скромны,

Твержу ее слова я,

И мне они ясны:

«Удачи тем даны,

20 Кто смел, их добывая!»[117]

III. Не любят слушать донны,

Когда не хвалят их,

Но чтит любви законы

Мой откровенный стих.

2ь А донны редко склонны

К тому, кто чист и тих:

Не слышны сердца стоны

Под шум речей пустых,[118] —

Зато побед своих

30 Не счесть вам, ветрогоны.

IV. Мечты мои бессонны

В тиши часов ночных.

Зачем на сердце Донны

Нашел суровый стих?

35 О, будьте благосклонны!

Привет очей живых

И смеха перезвоны —

Отрада дней моих.

Ужель удел мой лих

40 И вы столь непреклонны?

V. Когда бы не злословы,

Кишащие вокруг,

Не клевета, не ковы

Ее бесстыдных слуг,

45 Вы б не были суровы,

Я не терпел. бы мук.

Но знаете давно вы:

Я – осторожный друг,

Нам можно лишь сам-друг

50 Притворства снять покровы.

VI. Раскрыться мне готовы

Объятья нежных рук.

Хотя и далеко вы,

Не нужно мне порук,

55 В стихах моих легко вы

Поймете каждый звук:

И так близки и новы

Вы мне предстали вдруг.

На песни свой досуг

60 Не тратят пустословы.

VII. Коль новой песни зовы

Вам безразличны вдруг,

Мне в мире нет подруг,

Все люди – пустословы.

XXXIX

I. Пою, смеюсь, шучу я то и дело,

Чтоб правду скрыть и болтунов надуть,

Заботы я отбрасываю смело,

Когда они теснить мне станут грудь.

6 Но вот любовь мне преградила путь

И бедным сердцем овладела с бою.

II. Любые муки сердце одолело, —

Лишь мук любовных не перешагнуть!

Сама Любовь мне полюбить велела,

10 Я покорился ей, и в этом суть!

Уж я-то не виновен тут ничуть,

Что Донна вечно сдержанна со мною.

III. Она слуги такого не имела,

Я, как вассал, готов ей присягнуть.

15 Не жду награды – только б захотела

Мне пылкий взор украдкою метнуть.

Тогда беда, сколь тягостна ни будь, —

Я в силах буду справиться с любою.

IV. Как светел день, хотя и солнце село,[119]

20 Когда встречаю Донну где-нибудь!

Уста и очи, руки, плечи, тело —

Не описать, могу лишь помянуть.

Да, Красота, тебе – не обессудь! —

Не изваять им равное красою!

25 V. Вот в этом-то мне горе без предела,

Желаньям безрассудным не уснуть.

Но все ж горжусь: моя любовь посмела

Мечтой до совершенства досягнуть.

А выпадет на Донну мне взглянуть —

30 Душа парит под высью голубою.

VI. Как сердце от желаний изболело,

Как полной грудью хочется вздохнуть!

Сам на себя сержусь – и неумело

Я к разуму хочу себя вернуть.

35 Но и любовь отринуть медлю – будь

Что будет! Нам ли управлять судьбою?

VII. Злословы суетятся оголтело,

Пытаются мне в душу заглянуть.

Нет, видно, спутать их игру приспело

40 И ложно их злоречье обмануть.

Не то, любовь, о счастье позабудь,

Не будет от наветчиков отбою.

VIII. Венок![120] Я к Донне твой направлю путь —

Да тронется она моей судьбою!

45 А воле Донны я покорен, будь

Та воля мудрой, взбалмошной – любою!

XL

I. Все зеленеет по весне,

Все ждет цветения садов.

В чащобе свежей, при луне

Не молкнет пенье соловьев.

5 Но хоть мила краса апрельских дней,

А Донна, та – самой весны милей.

Повсюду радость вешняя светла,

Но свет любви затмить бы не могла.

II. И все ж, с собой наедине,

10 Я в забытьи несвязных снов:

Я не очнулся бы вполне,

Сам став добычею воров!

Увы, Любовь, ведь ты меня сильней,

Нет у меня защиты, пожалей!

15 Пока моя погибель не пришла,

Ты б Донну умолить мне помогла!

III. Пред нею не хватает мне

Ни сил, ни смелости, ни слов.[121]

А между тем я весь в огне:

20 Взгляну ли в глубь ее зрачков —

И в восхищенье кинулся бы к ней,

Да страх берет: та, что красой своей

Лишь для любви назначена была,

В любви и холодна и несмела.

25 IV. Держусь покорно в стороне

И молчаливо ждать готов,

А в сердце, в самой глубине,

Не замолкает страстный зов.

Ей и без слов он ясного ясней.

30 Как быть со мною – ей самой видней:

Порой она так ласкова, мила,

Порой строга: молва людская зла!

V. Нет злобы в детской болтовне, —

Эх, знать бы чары колдунов,

35 В младенца бы по всей стране

Был каждый превращен злослов!

Тогда бы Донна стала веселей,

Живей – глаза, уста – еще алей.

Да что уста! Вся стала бы ала

40 От жадных поцелуев без числа.

VI. Вот бы застать ее во сне

(Иль сне притворном) и покров

С нее откинуть в тишине,

Свой стыд и робость поборов!

45 Нам с вами, Донна, нужно стать ловчей,

Чтобы не упускать таких ночей,

Чтоб наконец любовь свое взяла, —

Ведь юность не навеки расцвела.

VII. С трусихой Донна наравне,

50 Коль после ласковых кивков

Твердит уныло о возне

И происках своих врагов.

Чушь! Ты глаза им отвести умей

Лишь на другого из своих гостей.

55 В такой уловке я не вижу зла:

Ведь ласки Донна мне бы отдала!

VIII. Гонец мой! Мне грозит ее хула,

Но все сказать не смею без посла!

XLI

I. Чтоб стих вдохновенно звучал,

Запомните, песен творцы:

В любви им ищите начал,

Любовью скрепляйте концы.

6 Если конца я не знаю,

Песни я не начинаю:

К радостям прежде мечтанье зовет,

Только потом пониманье придет.

II. Любовь я и радость познал,

10 Но, словно добычу скупцы,

От глаз любопытных скрывал, —

Охочи болтать наглецы.

Я ж без конца и без краю

Донну свою почитаю,

15 Даже раскрыть опасался я рот:

Вдруг мое слово болтун подберет!

III. Но стал я хитер и удал,

Молвы не страшны мне гонцы:

Сам разум спасенье мне дал —

20 Меня произвел во лжецы.

Я пересказчиков стаю

Сказочками угощаю.

Мне эта ложь не в укор, а в почет,

Если от Донны позор отвлечет.

25 IV. Гнусней не найдется нахал,

Чем наши злословы-глупцы:

О чем я тихонько вздыхал,

Звонят они, как бубенцы.

Я от досады сникаю, —

30 Им-то отрада какая?

Тайну другого пусть каждый блюдет,

В душу чужую свой нос не сует.

V. Я Донну б к отваге призвал,

И струсят тогда наглецы,

35 И пыльный злословия шквал

Не бросит в нее ни пыльцы.

Робость у донн презираю,

Смелой я сердце вверяю.

Злобных моих ненавистников сброд

40 Скоро ль от зависти весь перемрет?

VI. Копье смертоносно метал

Пелей,[122] говорят мудрецы,

Но тот же металл исцелял,

И вновь оживали бойцы.

45 Я ваши губы лобзаю —

Сердце себе я терзаю.

Ранено сердце – тоской изойдет,

Только от вас исцеления ждет.

VII. Я Донны милей не знавал,

50 Признаюсь вам без хитрецы.

Лица так прекрасен овал,

Что смолкли в смущенье льстецы.

В очи взгляну – утопаю,

Речи – в восторге впиваю.

55 Все в ней прелестно, все в плен нас берет, —

Равной не сыщешь, скажу наперед!

VIII. Донна! Я вас величаю —

Навеличаться не чаю.

Кто же Отрадою Глаз[123] не сочтет

60 Ту, чьих достоинств никто не сочтет!

XLII

I. Вижу, и к нам подоспела

В ланды пора листопада,

Лето почти отлетело,

Стужа еще не настала,

6 И теплым денечкам вослед

Нарушу молчанье двух лет,

Чтоб песня мой грех искупила.

II. Сердце мое изболело:

Только надменного взгляда

10 Донна дарить не жалела.

Верному сердцу вассала

Смертелен желания бред,[124]

Любви-то в красавице нет,

Только красою манила.

16 III. Донна играла умело:

Даже и злая досада

С правды сорвать не успела

Передо мной покрывало.

Донна, спасения нет,

20 Но вам моя гибель во вред:

Вас бы вассала лишила.

IV. Пищи гнушается тело…

Боже! Да сгинет преграда,

Что предо мной то и дело

25 Донна досель воздвигала.

Покорствовать дал я обет!

Меня хоть продать, как предмет,[125]

Право она получила.

V. Сердце во мне бы запело,

30 Донны согласию радо,

Чтоб любовался я смело:

Вот с нее платье упало,

Вот я на коленях – и нет

Запрета на просьбу в ответ,

35 Чтоб ножки разуть поручила!

VI. Песню сложил я умело.

Вдали, за Нормандию надо

Плыть с ней, а море вскипело,

Буря над бездною встала.

40 Но как не осилю я бед,

Когда пролагает мне след

Ваша волшебная сила!

VII. Король[126] отменил бы запрет,

И сразу, – зимы еще нет, —

45 К Донне наставлю ветрила!

VIII. Главы англичан я поэт,

Меня им послушать не вред,

Петь – мне б до святок хватило.

XLIII

I. Мне песни на ум не идут,

Так стало уныло кругом.

Бывало, всю душу кладут,

Чтоб славу с любовью сплести,

5 А с ними и честь соблюсти.

Нынче о том ни полслова, —

Ищут от жизни другого.

Ни честь, ни любовь не нужна.

II. Барон, как отъявленный плут,

10 К любви – не любовью влеком.

Отсюда нас беды и ждут.

Ведь нынче любовь не в чести,

Ее норовят отмести.

Правда, порой у иного

15 Сердце к любви и готово,

Но как неуклюжа она!

III. Людской не собьет меня суд!

Пред герцогским, графским гербом

Пустой преклоняется люд, —

20 Берусь королей превзойти,

Величье в любви обрести

(Да и богатства такого

Нет у эмира любого), —

Так славу воздам ей сполна!

25 IV. С любовью начало берут

Все радости в мире людском,

И песня, и воинский труд.

А в жизни любовь упусти,

Всему тогда скажешь «прости».

30 Власть короля всеземного

Сердце отринет без слова,

Коль скажут: любовь – ей цена.

V. Нет, песней не выразить тут, —

А я не слыву новичком! —

35 Сколь нежный и теплый приют

У Донны я счастлив найти,

А если шепнет по пути:

Буду я с вами сурова

Лишь из-за глаза людского, —

40 Что ж, этим надежда дана!

VI. Но, Донна, желанья гнетут,

Так сжальтесь над бедным певцом

И спрячьте все страхи под спуд.

У вас моя доля в горсти.

45 Я ж буду вам верность блюсти,

Ждать от Вас слова живого,

Доброго или же злого, —

И повиноваться сполна.

VII. Соленый родник![127] Тут как тут

50 Предстань пред моим королем.[128]

Пускай меня скоро не ждут, —

Магниту[129] ль сказать: Отпусти!

Анжу, Пуату перечти,

Тут и Нормандию.[130] Слово

55 К счету прибавь: мол, основа

Тут власти над миром видна.

VIII. В Пюи, о гонец мой,[131] лети!

Пойте ж дорогой все снова

Песню от слова до слова, —

60 Чтоб лучше звучала она.

XLIV

I. Залился в роще соловей,

И, нежной трелью пробужден,

Я позабыл покой и сон —

Сменяет их волшебный бред,

6 И песнь моя в тиши ночной

Плывет широкою волной, —

Я для любви рожден на свет.

II. Ни в ком, поверьте, из людей

Всех стран земных и всех времен

10 Так ярко не бывал зажжен

Играющий, веселый свет

Любви и радости живой, —

И жалок мне своей судьбой

Любой заядлый сердцеед!

15 III. Кто милой Донною моей

Еще в восторг не приведен?

Стройнее и прекрасней донн

На свете не было и нет.[132]

Не хватит жизни никакой

20 Воспеть и взор ее живой,

И прелесть тонкую бесед.

IV. Вот я сижу среди друзей —

Хоть шум и смех со всех сторон,

Далеко взор мой устремлен

25 Привычным помыслам вослед.

От Донны – вести никакой,

Но сам проникну к ней в покой

В мечтах: недаром я поэт!

V. Пошел я, Донна, с давних дней

30 За вами в сладостный полон,

Вы – мой сеньор, вы – мой барон,

Я дал вам верности обет.

Ваш милый облик молодой

Моей любовью и мечтой

35 Овеян до скончанья лет.

VI. Но тем разлука тяжелей…

Взываю к вам из тех сторон,

Где столь от вас я отдален:

Коль снял король бы свой запрет,[133]

40 Я был бы скромностью самой!

Я только с нежностью немой

Вас охранять хочу от бед.

VII. Сбирайся в путь, посланец мой!

Нормандской королеве[134] спой

45 Все эти строки, друг Гюгет![135]

Дополнения

Жизнь Бернарта де Вентадорна[136]

Бернарт де Вентадорн родился в Лимузене, в замке Вентадорн. Он был низкого происхождения – отец его был слугой, мать пекла хлеб, как это утверждает Пейре д'Альвернья в своей песне,[137] где он злословит обо всех трубадурах:

Бернарт де Вентадорн на пядь

Борнейля[138] ниже должен стать.

Слугою был его отец,

Чтоб лук охотничий таскать,

А в замке печь затопит мать —

Носить ей хворост и дровец.

Чьим бы он ни был сыном, бог дал ему красивую и приятную внешность и благородное сердце – очаг подлинного благородства, дал ему понимание и мудрость, вежество и благородную речь; у него был тонкий вкус и искусство составлять хорошие слова и веселые напевы. [И виконт де Вентадорн, его сеньор, восхищенный им самим, и его сочинениями, и его пением, оказывал ему большие почести. А у виконта де Вендадорна[139] была жена, красивая, веселая, молодая и изящная. Ее пленил Бернарт де Вентадорн и его песни, и они влюбились друг в друга, так что он стал слагать для нее кансоны и версы о своей любви к ней и о достоинствах донны.]

И господь так осчастливил его за благородное поведение и веселые песни, что донна любила его сверх меры, пренебрегая и разумом, и благородным званием, и счастьем, и достоинством, и общею хулой, – она бежала от разума, влекомая своим желанием, как говорится у Арнаута де Марейля:[140]

Влечет меня любви счастливый бред,

От разума бегу желанью вслед,

и как говорится у Ги д'Юсселя:[141]

Таков уже всех любящих удел:

Всесильна страсть, а разум не у дел.

И все достойные люди почитали и уважали Бернарта де Вентадорна и почитали и ценили его песни. И охотно встречались с ним, и слушали его, и принимали у себя. Знатные люди и бароны делали ему богатые подарки и оказывали большие почести, так что он ездил с большой пышностью, окруженный почетом.

Любовь Бернарта и виконтессы все продолжалась, пока этого не заметил виконт, супруг донны. Когда же заметил, то очень опечалился и огорчился. И он поверг свою супругу виконтессу в великое огорчение и печаль, – велел расстаться с Бернартом, дабы он покинул его владения.

И тот уехал и направился в Нормандию, к герцогине,[142] которая была тогда властительницей нормандцев. Она была молода и весела, отличалась высокими достоинствами, пользовалась почетом и большой властью. Она была восхищена его прибытием и сделала его повелителем и господином всего своего двора. И подобно тому как он прежде влюбился в супругу своего сеньора, так теперь влюбился он в герцогиню, а та – в него. Долго она дарила его великой радостью и счастьем, пока не сочеталась браком с королем Генрихом Английским,[143] который увез ее за английский пролив, так что Бернарт больше не видел ее и не получал от нее посланий.

[И он покинул Нормандию и поехал к славному графу Раймонду Тулузскому.[144] До самой смерти графа он жил при его дворе. Когда же граф умер, Бернарт отказался от мирской жизни, от сочинения песен и от пения, от всех земных радостей и ушел в Долонский монастырь.[145] Там он и окончил свои дни.]

А граф Эбле[146] де Вентадорн, который был сыном той самой виконтессы, что любил Бернарт, рассказал мне, Уку де Сен-Сирку,[147] все то, что я написал о Бернарте.

Повод I[148]

И Бернарт звал ее «Жаворонок» из-за ее любви к одному рыцарю; тот тоже ее любил, и она называла его «Луч». И однажды рыцарь пришел к герцогине и вошел в спальню. Увидев его, донна подняла полу платья, вскинула до самой шеи и упала на кровать. А Бернарт все это видел, так как девица, приставленная к донне, тайно все ему показала. И по этому поводу он сочинил песню, где говорится: «Был весел Жаворонка взлет».

Повод II[149]

Бернарт де Вентадорн любил одну благородную и прекрасную донну и столь был готов ей служить и почитать ее, что она и словом и делом исполняла каждое его желание. Их любовь длилась много времени в верности и удовольствиях. Но потом донна переменилась и пожелала себе другого возлюбленного. И Бернарт про это узнал, и огорчился, и загрустил, и думал было расстаться с ней, потому что присутствие другого было ему тягостно. Затем же, как человек, сраженный любовью, он подумал, что лучше сохранить хоть половину, чем потерять все. А затем, когда он встретил ее там, где был и другой ее возлюбленный, а также иные люди, ему показалось, что на него самого она смотрит более внимательно, чем на остальных. И много раз он отказывался верить в то, что подумал, ибо так и должны поступать истинные влюбленные, которым надлежит не верить своим глазам, чтобы не впасть в прегрешение перед своей донной. И дон Бернарт де Вентадорн сочинил следующую песню, где говорится: «Вы так опытны, сеньор…»

Песни провансальских трубадуров XI–XIII вв

Безымянные песни

Боярышник листвой в саду поник…[150]

Боярышник листвой в саду поник,

Где донна с другом ловят каждый миг:

Вот-вот рожка раздастся первый клик!

4 Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

– Ах, если б ночь господь навеки дал,

И милый мой меня не покидал,

И страж забыл свой утренний сигнал.

8 Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Под пенье птиц сойдем на этот луг.

Целуй меня покрепче, милый друг, —

Не страшен мне ревнивый мой супруг!

12 Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Продолжим здесь свою игру, дружок,

Покуда с башни не запел рожок:

Ведь расставаться наступает срок.

16 Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Как сладко с дуновеньем ветерка,

Струящимся сюда издалека,

Впивать дыханье милого дружка.

20 Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Красавица прелестна и мила

И нежною любовью расцвела,

Но, бедная, она невесела, —

24 Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Отогнал он сон ленивый…[151]

I. Отогнал он сон ленивый,

Забытье любви счастливой,

Стал он сетовать тоскливо:

– Дорогая, в небесах

5 Рдеет свет на облаках.

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

10 Час рассвета!»

II. Дорогая! Вот бы диво,

Если день бы суетливый[152]

Не грозил любви пугливой,

И она, царя в сердцах,

15 Позабыла вечный страх!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

20 Час рассвета!»

III. Дорогая! Сколь правдиво

То, что счастье прихотливо!

Вот и мы – тоски пожива!

Ночь промчалась в легких снах —

25 День мы встретили в слезах!

Ax!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

30 Час рассвета!»

IV. Дорогая! Сиротливо

Я уйду, храня ревниво

В сердце образ горделивый,

Вкус лобзаний на устах, —

35 С вами вечно я в мечтах!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

40 Час рассвета!»

V. Дорогая! Сердце живо —

В муке страстного порыва —

Тем, что свет любви нелживой

Вижу я у вас в очах.

45 А без вас я – жалкий прах!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

50 Час рассвета!»

Все цветет! Вокруг весна![153]

I. Все цветет! Вокруг весна!

– Эйя! —

Королева[154] влюблена,

– Эйя! —

5 И, лишив ревнивца сна,

– Эйя! —

К нам пришла сюда она,

Как сам апрель, сияя.[155]

А ревнивцам даем мы приказ:

10 Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

II. Ею грамота дана,

– Эйя! —

Чтобы, в круг вовлечена,

15 – Эйя! —

Заплясала вся страна

– Эйя! —

До границы, где волна

О берег бьет морская.

20 А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

III. Сам король тут, вот-те на!

– Эйя! —

25 Поступь старца неверна,

– Эйя! —

Грудь тревогою полна,

– Эйя! —

Что другому суждена

30 Красавица такая.

А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

IV. Старца ревность ей смешна,

35 – Эйя! —

Ей любовь его скучна,

– Эйя! —

У красавца так стройна

Осанка молодая.

40 А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

V. В общий пляс вовлечена,

– Эйя! —

45 Королева нам видна,

– Эйя! —

Ни одна ей не равна

Красавица другая.

А ревнивцам даем мы приказ:

50 Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

Серкамон

(вторая треть XII в.)[156]

Ненастью наступил черед…[157]

I. Ненастью наступил черед,

Нагих садов печален вид,

И редко птица запоет,

И стих мой жалобно звенит.

5 Да, в плен любовь меня взяла,

Но счастье не дала познать.

II. Любви напрасно сердце ждет,

И грудь мою тоска щемит!

Что более всего влечет,

10 То менее всего сулит, —

И мы вослед, не помня зла,

Опять стремимся и опять.

III. Затмила мне весь женский род

Та, что в душе моей царит.

15 При ней и слово с уст нейдет,[158]

Меня смущенье леденит,

А без нее на сердце мгла.

Безумец я, ни дать ни взять!

IV. Всей прелестью своих красот

30 Меня другая не пленит, —

И если тьма на мир падет,

Его мне Донна осветит.

Дай бог дожить, чтоб снизошла

Она моей утехой стать!

35 V. Ни жив ни мертв я. Не грызет

Меня болезнь, а грудь болит.

Любовь – единый мой оплот,

Но от меня мой жребий скрыт, —

Лишь Донна бы сказать могла,

80 В нем гибель или благодать.

VI. Наступит ночь иль день придет,

Дрожу я, все во мне горит.

Страшусь открыться ей: вот-вот

Отказом буду я убит.

35 Чтоб все не разорить дотла,

Одно мне остается – ждать.

VII. Ах, если б знать мне наперед,

Чем эта встреча мне грозит…

Как улыбался нежный рот!

40 Как был заманчив Донны вид!

Затем ли стала мне мила,

Чтоб смертью за любовь воздать?

VIII. Томленье и мечты полет

Меня, безумца, веселит,

45 А Донна пусть меня клянет,

В глаза и за глаза бранит, —

За мукой радость бы пришла,

Лишь стоит Донне пожелать.

IX. Я счастлив и среди невзгод,

50 Разлука ль, встреча ль предстоит.

Все от нее:[159] велит – и вот

Безроден я иль родовит,

Речь холодна или тепла,

Готов я ждать иль прочь бежать.

66 X. Увы! А ведь она могла

Меня давно своим назвать!

XI. Да, Серкамон, хоть доля зла,

Но долг твой – Донну прославлять.[160]

Джауфре Рюдель

(середина XII в.)[161]

В час, когда разлив потока…[162]

I. В час, когда разлив потока

Серебром струи блестит,

И цветет шиповник скромный,

И раскаты соловья

5 Вдаль плывут волной широкой

По безлюдью рощи темной,

Пусть мои звучат напевы!

II. От тоски по вас, далекой,

Сердце бедное болит.[163]

10 Утешения никчемны,

Коль не увлечет меня

В сад, во мрак его глубокий,

Или же в покой укромный[164]

Нежный ваш призыв, – но где вы?!

15 III. Взор заманчивый и томный

Сарацинки помню я,

Взор еврейки черноокой, —

Все Далекая затмит!

В муке счастье найдено мной:

20 Есть для страсти одинокой

Манны[165] сладостной посевы.

IV. Хоть мечтою неуемной

Страсть томит, тоску струя,

И без отдыха и срока

25 Боль жестокую дарит,

Шип вонзая вероломный, —

Но приемлю дар жестокий

Я без жалобы и гнева.

V. В песне этой незаемной —

30 Дар Гугону.[166] Речь моя —

Стих романский[167] без порока —

По стране пускай звучит.

В путь Фильоль,[168] сынок приемный!

С запада и до востока —

35 С песней странствуйте везде вы.

Мне в пору долгих майских дней…[169]

I. Мне в пору долгих майских дней

Мил щебет птиц издалека,

Зато и мучает сильней

Моя любовь издалека.

5 И вот уже отрады нет,

И дикой розы белый цвет,

Как стужа зимняя, не мил.

II. Мне счастье, верю, царь царей[170]

Пошлет в любви издалека,

10 Но тем моей душе больней

В мечтах о ней – издалека!

Ах, пилигримам бы вослед,

Чтоб посох страннических лет

Прекрасною замечен был!

15 III. Что счастья этого полней —

Помчаться к ней издалека,

Усесться рядом, потесней,[171]

Чтоб тут же, не издалека,

Я в сладкой близости бесед —

20 И друг далекий, и сосед —

Прекрасный голос жадно пил!

IV. Надежду в горести моей

Дарит любовь издалека,

Но грезу, сердце, не лелей —

25 К ней поспешить издалека.

Длинна дорога – целый свет,

Не предсказать удач иль бед,

Но будь как бог определил!

V. Всей жизни счастье – только с ней,

30 С любимою издалека.

Прекраснее найти сумей

Вблизи или издалека!

О, я огнем любви согрет,

В отрепья нищего одет,[172]

35 По царству б сарацин бродил.

VI. Молю, о тот, по воле чьей

Живет любовь издалека,

Пошли мне утолить скорей

Мою любовь издалека!

40 О, как мне мил мой сладкий бред:

Светлицы, сада больше нет —

Все замок Донны заменил!

VII. Слывет сильнейшей из страстей

Моя любовь издалека,

45 Да, наслаждений нет хмельней,

Чем от любви издалека!

Одно молчанье – мне в ответ,

Святой мой строг, он дал завет,

Чтоб безответно я любил.

50 VIII. Одно молчанье – мне в ответ.

Будь проклят он за свой завет,

Чтоб безответно я любил![173]

Наставников немало тут…[174]

I. Наставников немало тут

Для наставления певцов:

Поля, луга, сады цветут

Под щебет птиц и крик птенцов.

5 Хоть радует меня весна,

Но эта радость не полна,

Коль испытать мне не дано

Любви возвышенной услад.

II. Забавы вешние влекут

10 Детишек или пастухов, —

Ко мне же радости нейдут:

Напрасно жду любви даров,

Хоть Донна и огорчена,

Что так судьба моя мрачна,

15 Что мне стяжать не суждено

То, без чего я жить не рад.

III. Далёко замок, где живут

Они с супругом. Тот суров.

Пускай друзья мне подадут

20 Благой совет без лишних слов:

Как передать ей, что одна

Спасти меня она вольна,

Будь сердце мне оживлено

Хоть самой малой из наград?

25 IV. Всех, что оттуда род ведут,[175]

Где был ее родимый кров,

Пускай мужланами их чтут,

Я звать сеньорами готов.

Повадка их груба, смешна,

30 Но их страна – ее страна!

И Донна поняла давно,

О чем те чувства говорят.

V. К ней, только к ней мечты зовут,

Я вырван из родных краев,

35 Обратно корни не врастут.

Усну ль, усталый от трудов, —

Душа лишь к ней устремлена.

В груди надежда зажжена:

А вдруг мне будет воздано

40 За все наградой из наград?

VI. Спешу к ней. Вот ее приют,

А мне в ответ на страстный зов

Увидеть Донну не дают

Ни свет дневной, ни тьмы покров.

45 Но, наконец, идет она —

Сказать лишь: «Я удручена!

Сама хочу я счастья, но

Ревнивец[176] и враги[177] следят»,

VII. Желанья так меня гнетут,

50 Что рассказать – не хватит слов.

И слезы горькие текут,

И день лишь новой мукой нов.

Пусть ласка будет и скромна, —

Мне лишь она одна нужна:

55 От слез лекарство лишь одно, —

Врачи меня не исцелят!

Рамбаут д'Ауренга

(третья четверть XII в.)[178]

В советах мудрых изощрен…[179]

I. В советах мудрых изощрен,

Я всем влюбленным их давал,

Но сам, хоть нынче и влюблен,

Таких советов я лишен, —

6 И вот успеха не искал

Дарами, лестью, клеветой:

Любовь по-новому мне зрима —

Чиста, добра, неугасима.

II. Тому же, кто иным прельщен,

10 Я в помощи не отказал.

Пусть мой совет усвоит он

И будет удовлетворен —

Получит то, чего желал,

К тому же с общей похвалой

15 (Чем пренебречь недопустимо:

Молва порой неумолима).

III. Итак, кто был одной из донн

(Чьей дружбой он бы щеголял)

С пренебреженьем отстранен,

20 Тот донне угождать волен;

А злые речи услыхал —

Урок ей преподай крутой —

Со злючкой злость необходима,

Иначе цель недостижима.

25 IV. А больше встретил бы препон,

И тут бы пусть не унывал, —

У недотроги свой канон:

Кем не один стишок сложен,

Такой, чтоб донну задевал

30 Злословьем или похвальбой,

Кто девки не пропустит мимо,

Чей дом не келья нелюдима, —

V. Тот донной не пренебрежен:

На любопытстве он сыграл!

35 Но путь такой мне не сужден,

Моим же сердцем воспрещен.

Когда б успеха и не знал,

Я перед донной, как сестрой,

Что нежно, преданно любима,

40 Хранил бы скромность нерушимо.

VI. Но должен быть предупрежден

Любой, кто мне бы подражал:

Тоской он будет изможден,

Да и глупцом провозглашен.

45 Уж лучше б скромность нарушал

И с тою донной и с другой

(Хотя притом недопустимо

И бушевать неукротимо).

VII. А я – сознаться принужден —

50 Любви услад не испытал

(Хоть этим, право же, смущен).

И лишь недавно награжден

Мне милым перстнем, что блистал

На ручке… но молве людской

55 Грех то предать, что столь ценимо.

Нет! Тайна бережно хранима.[180]

VIII. Лишь вы, Жонглер Прекрасный[181] мой,

Вы знаете неоспоримо,

Какая Донна мною чтима.

60 IX. Я шлю свой вере[182] в Родез родимый[183] —

Пусть там пребудет невредимо!

Графиня де Диа

(вторая половина XII в.)[184]

Мне любовь дарит отраду…[185]

I. Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья.

5 И от всех наветов злых,

Ненавистников моих

Становлюсь еще смелее —

Вдесятеро веселее!

II. Строит мне во всем преграду

10 Их лукавая семья, —

Добиваться с ними ладу

Не позволит честь моя!

Я сравню людей таких

С пеленою туч густых,

15 От которых день темнее, —

Я лукавить не умею.

III. Злобный ропот ваш не стих,

Но хулить мой смелый стих —

Лишь напрасная затея:

20 О своей пою весне я!

Полна я любви молодой…[186]

I. Полна я любви молодой,

Радостна и молода я,

И счастлив мой друг дорогой,

Сердцу его дорога я —

Я, никакая другая!

Мне тоже не нужен другой,

И мне этой страсти живой

Хватит, покуда жива я.

II. Да что пред ним рыцарь любой?

10 Лучшему в мире люба я.

Кто свел нас, то тем, господь мой,

Даруй все радости мая!

Речь ли чернит меня злая,

Друг, верьте лишь доброй, не злой,

15 Изведав любви моей зной,

Сердце правдивое зная.

III. Чтоб донне о чести радеть,

Нужно о друге раденье.

Не к трусу попала я в сеть —

20 Выбрала славную сень я!

Друг мой превыше презренья,

Так кто ж меня смеет презреть?

Всем любо на нас поглядеть,

Я не боюсь погляденья.

25 IV. Привык он отвагой гореть, —

Жаркого сердца горенье

В других заставляет истлеть

Все, что достойно истленья.

Будет про нрав мой шипенье, —

80 Мой друг, не давайте шипеть:

Моих вам измен не терпеть,

С вами нужней бы терпенье!

V. Доблести вашей горенье

Зовет меня страстью гореть.

86 С вами душой ночь и день я, —

Куда же еще себя деть!

Повеселей бы песню я запела…[187]

I. Повеселей бы песню я запела,

Да не могу – на сердце накипело!

Я ничего для друга не жалела,

Но что ему душа моя и тело,

5 И жалость, и любви закон святой!

Покинутая, я осиротела,

И он меня обходит стороной.

II. Мой друг, всегда лишь тем была горда я,

Что вас не огорчала никогда я,

10 Что нежностью Сегвина[188] превзошла я,

В отваге вам, быть может, уступая,

Но не в любви, и верной и простой.

Так что же, всех приветом награждая,

Суровы и надменны вы со мной?

15 III. Я не пойму, как можно столь жестоко

Меня предать печали одинокой.

А может быть, я стала вам далекой

Из-за другой? Но вам не шлю упрека,

Лишь о любви напомню молодой.

20 Да охранит меня господне око:

Не мне, мой друг, разрыва быть виной.

IV. Вам все дано – удача, слава, сила,

И ваше обхождение так мило!

Вам не одна бы сердце подарила

25 И знатный род свой тем не посрамила, —

Но позабыть вы не должны о той,

Что вас, мой друг, нежнее всех любила,

О клятвах и о радости былой!

V. Моя краса, мое происхожденье,

80 Но больше – сердца верного влеченье

Дают мне право все свои сомненья

Вам выразить в печальных звуках пенья.

Я знать хочу, о друг мой дорогой,

Откуда это гордое забвенье:

85 Что это – гнев? Или любовь к другой?

VI. Прибавь, гонец мой, завершая пенье,

Что нет добра в надменности такой!

Я горестной тоски полна…[189]

I. Я горестной тоски полна

О рыцаре, что был моим,

И весть о том, как он любим,

Пусть сохраняют времена.

5 Мол, холодны мои объятья, —

Неверный друг мне шлет укор,

Забыв безумств моих задор

На ложе и в парадном платье.

II. Напомнить бы ему сполна

10 Прикосновением нагим,

Как ласково играла с ним

Груди пуховая волна!

О нем нежней могу мечтать я,

Чем встарь о Бланкафлоре Флор,[190] —

15 Ведь помнят сердце, тело, взор

О нем все время, без изъятья.

III. Вернитесь, мой прекрасный друг!

Мне тяжко ночь за ночью ждать,

Чтобы в лобзанье передать

Вам всю тоску любовных мук,

Чтоб истинным, любимым мужем

На ложе вы взошли со мной, —

Пошлет нам радость мрак ночной,

Коль мы свои желанья сдружим!

Друг мой! Я еле жива…[191]

I. – Друг мой! Я еле жива, —

Все из-за вас эта мука.

Вам же дурная молва

Не любопытна нимало,

Б Вы – как ни в чем не бывало!

Любовь вам приносит покой,

Меня ж награждает тоской.

II. – Донна! Любовь такова,

Словно двойная порука

10 Разные два существа

Общей судьбою связала:

Что бы нас ни разлучало,

Но вы неотлучно со мной, —

Мы мучимся мукой одной.

16 III. – Друг мой, но сердца-то – два!

А без ответного стука

Нет и любви торжества.

Если б тоски моей жало

Вас хоть чуть-чуть уязвляло,

20 Удел мой, и добрый и злой,

Вам не был бы долей чужой!

IV. – Донна! Увы, не нова

Злых пересудов наука!

Кругом пошла голова,

25 Слишком злоречье пугало!

Встречам оно помешало, —

Зато улюлюканья вой

Затихнет такою ценой.

V. – Друг мой, цена дешева,

30 Если не станет разлука

Мучить хотя бы едва.

Я ведь ее не желала, —

Что же вдали вас держало?

Предлог поищите другой,

35 Мой рыцарь-монах дорогой.

VI. – Донна! В любви вы – глава,

Не возражаю ни звука.

Мне же в защите права

Большие дать надлежало,

40 Большее мне угрожало:

Я слиток терял золотой,

А вы – лишь песчаник простой.

VII. – Друг мой! В делах плутовства

Речь ваша – тонкая штука,

45 Ловко плетет кружева!

Рыцарю все ж не пристало

Лгать и хитрить, как меняла.

Ведь правду увидит любой:

Любовь вы дарите другой.

50 VIII. – Донна! Внемлите сперва.

Пусть у заветного лука

Ввек не гудит тетива,

Коль не о вас тосковало

Сердце мое, как бывало!

55 Пусть сокол послушливый мой

Не взмоет под свод голубой!

IX. – Мой друг, после клятвы такой

Я вновь обретаю покой!

– Да, Донна, храните покой:

60 Одна вы даны мне судьбой.

Гираут де Борнейль

(1165–1200)[192]

Любви восторг недаром я узнал…[193]

I. Любви восторг недаром я узнал, —

О сладостных не позабуду днях:

Пернатый хор так радостно звучал,

Была весна, весь сад стоял в цветах.

5 А в том саду, средь зелени аллей

Явилась мне лилея из лилей,

Пленила взор и сердцем завладела.

С тех самых пор весь мир я позабыл,

Лишь помню ту, кого я полюбил.

10 II. И ей одной я песни посвящал,

По ней одной томился я в слезах.

Тот сад, что мне блаженством просиял,

Все вновь и вновь являлся мне в мечтах.

Люблю ее с тех самых вешних дней,

16 Ведь нет нигде ни краше, ни милей,

Затмила всех красой лица и тела.

За славный род, за благородный пыл

Ее везде почет бы окружил.

III. Еще б я громче славу ей воздал,

20 На целый свет воспел, кабы не страх:

Наветчики – вам скажет стар и мал —

Повергнуть могут эту славу в прах.

Доносчиков не сыщется подлей:

Чем чище ты, тем их наветы злей.[194]

25 Зато целуюсь нежно то и дело

С ее родней – ведь сердцу каждый мил,

Кто б чем-нибудь причастен милой был.

IV. А вам грозит, наветчики, провал!

Судить-рядить начнете впопыхах:

30 «Да кто она? Да что он ей сказал?

И встретились когда, в каких местах?»

Чтоб злобных сих не соблазнять судей,

Я сторонюсь и лучших из людей:

Иной сболтнет – вот и готово дело!

35 (Чужой сынок, бывает, начудил,

А ты в отцы чудиле угодил!)

V. Среди друзей насмешки я стяжал:

«Как пыжится юнец, ну просто страх.

Не хочет знать нас! Больно нос задрал!»

40 Пускай меня честят они в сердцах,

Но как же быть, когда вослед за ней

Мой слух и взор стремятся все сильней,

Хотя б вокруг и ярмарка галдела:

Единственной себя я посвятил —

45 Навек душой в беседу с ней вступил.

Когда порою зуб болит…[195]

I. Когда порою зуб болит,

Я издаю за стоном стон.

Когда вокруг весна царит,

Во мне родится песни звон,

5 Я радость обретаю.

Цветами роща убрана

И щебетом оглашена, —

Тоску я забываю.

8 полях, в лугах – везде весна,

10 И с ней душа моя дружна.

II. Любовь меня к себе манит

И песня – я для них рожден.

А память радостно хранит

Мой давешний пасхальный сон:

15 Я руку простираю,[196]

Схватила сокола она,

Но птица так разъярена,

Что в страхе замираю, —

А птица вмиг уже смирна,

20 Цепочка вмиг укреплена.

III. Друг ничего не утаит,

Коль помнит дружества закон.

Про сон молчать душе претит,

Пусть подивится мой барон!

25 И он сказал, – большая

Удача мне, мол, суждена:

Дождусь, настанут времена,

И я любовь стяжаю

Той, что прекрасна и златил,

30 И выше всех вознесена.

IV. И я теперь то страх, то стыд

Испытывать приговорен.

Меня сомнение томит:

Быть может, сон тот – только сон,

35 А я, глупец, мечтаю!

Коль так надежда нескромна,

То на позор обречена.

Но вот я вспоминаю

О встрече с вами, и ясна

40 Мне явь: я жду свершенья сна!

V. И мой певец к вам зачастит —

Дом пеньем будет оглашен.

Тоскою больше не убит,

Я петь хочу, я вдохновлен

45 И нынче же дерзаю

Послать вам песню. Не сполна

Закончена еще она:

Ведь песня – я-то знаю —

Тогда вполне завершена,

50 Когда опора ей дана!

VI. Строитель башню завершит,

Коль укрепил основу он —

Тогда и башня устоит.

Таков строителей закон.

55 Основу укрепляю

И я: коль песня вам нужна,

Коль вами не возбранена,

К ней музыку слагаю, —

Пусть усладится тишина

60 Для той, кем песня внушена!

VII. А петь другому мне не льстит,

Король иль император он.[197]

Но если кто меня сманит

И буду я вознагражден,

65 В награду избираю

Изгнанье – новая страна

Да будет столь отдалена

От милого мне края,

Чтоб не узнал я, как гневна

70 Та, кем душа восхищена.

VIII. Теперь вы знаете сполна,

Язык мой понимая,

О чем вещали письмена,

Где речь была еще темна.

75 Моей любви к нам глубина

Теперь открыта вам до дна.

Арнаут де Марейль

(конец XII в.)[198]

Нежным ветерка дыханьем…[199]

I. Нежным ветерка дыханьем

Мне милы апрель и май!

Соловьиным щебетаньям

Хоть всю ночь тогда внимай!

5 А едва заря пожаром

Встанет из ночных теней,

Час наступит птичьим парам

Миловаться меж ветвей.

II. Люб весной земным созданьям

10 Их зазеленевший край.

Люб и мне – напоминаньем,

Что любовь для сердца – рай.

И тревожит нас недаром

Дуновеньем теплых дней;

15 Я, подвластный вешним чарам,

Рвусь к избраннице моей.

III. С Донною кудрей сияньем

И Елену не равняй.[200]

Донны голосок мечтаньем

20 Полнит сердце через край!

А блеснут нежданным даром

Зубки, жемчуга ясней,

Вижу – бог в сем мире старом

Не хотел соперниц ей.

25 IV. Где предел моим страданьям,

Май цветущий, отвечай!

Иль она, воздавши дань им,

Поцелует невзначай?…

Так, томим любовным жаром,

30 Я брожу в мечтах о ней,

С утренним впивая паром

Вешний аромат полей.

Вас, Донна, встретил я…[201]

Вас, Донна, встретил я – и вмиг

Огонь любви мне в грудь проник.

С тех пор не проходило дня,

Чтоб тот огонь не жег меня.

5 Ему угаснуть не дано —

Хоть воду лей, хоть пей вино!

Все ярче, жарче пышет он,

Все яростней во мне взметен.

Меня разлука не спасет,

10 В разлуке чувство лишь растет.

Когда же встречу, Донна, вас,

Уже не отвести мне глаз,

Стою без памяти, без сил.

Какой мудрец провозгласил,

15 Что с глаз долой – из сердца вон?

Он, значит, не бывал влюблен!

Мне ж не преодолеть тоски,

Когда от глаз вы далеки.

Хоть мы не видимся давно,

20 Но и в разлуке, все равно,

Придет ли день, падет ли мрак, —

Мне не забыть про вас никак!

Куда ни поведут пути,

От вас мне, Донна, не уйти,

25 И сердце вам служить готово

Без промедления, без зова.

Я только к вам одной стремлюсь,

А если чем и отвлекусь,

Мое же сердце мне о вас

30 Напомнить поспешит тотчас

И примется изображать

Мне светло-золотую прядь,

И стан во всей красе своей,

И переливный блеск очей,

35 Лилейно-чистое чело,

Где ни морщинки не легло,

И ваш прямой, изящный нос,

И щеки, что свежее роз,

И рот, что ослепить готов

40 В улыбке блеском жемчугов,

Упругой груди белоснежность

И обнаженной шеи нежность,

И кожу гладкую руки,

И длинных пальцев ноготки,

45 Очарование речей,

Веселых, чистых, как ручей,

Ответов ваших прямоту

И легких шуток остроту,

И вашу ласковость ко мне

50 В тот первый день, наедине…

И все для сердца моего

Таит такое волшебство,

Что я бледнею и в бреду

Неведомо куда бреду.

65 И чувствую – последних сил

Порыв любви меня лишил.

Ночь не приносит облегченья.

Еще сильней мои мученья.

Когда смолкает шум людской

60 И все уходят на покой,

Тогда в постель и я ложусь,

Но с бока на бок лишь верчусь.

От горьких дум покоя нет,

И я вздыхаю им в ответ.

65 То одеяло подоткну,

А то совсем с себя стяну.

То вскинусь, то лежу опять,

А то примусь подушку мять,

Ту ль, эту ль руку подложу, —

70 Покоя я не нахожу.

И, изнурен в бессонной муке,

Вот я совсем раскинул руки.

Глаза уставя в темноту,

Чтобы страну увидеть ту,

75 Где издалёка ищет вас

Моей любви печальный глас:

«Ах, Донна милая, когда ж

Найдет поклонник верный ваш

Приют иль просто уголок,

80 Где б свидеться он с вами мог,

Чтоб этот нежный стан обнять,

Чтоб вас ласкать и миловать,

Вам целовать глаза и рот,

Теряя поцелуям счет,

85 Сливая все в одно лобзанье

И радуясь до бессознанья.

Быть может, речь моя длинна,

Но в ней ведь объединена

Вся тысяча моих речей —

90 Бессонных дум в тоске ночей…»

Всего я не договорил —

Порыв любви меня сморил.

Смежились веки, я вздохнул

И, обессиленный, заснул.

95 Но и во сне вы предо мной

Желанной грезою ночной.

Хоть день и ночь моя мечта

Одною вами занята,

Но сон всего дороже мне:

100 Над вами властен я во сне.

Я милое сжимаю тело,

И нет желаниям предела.

Ту власть, что мне приносит сон,

Не променял бы я на трон.

105 Длись без конца, мой сон, – исправь

Неутоленной страсти явь!

Бертран де Борн

(последняя четверть XII в.)[202]

Донна! Право, без вины…[203]

I Донна![204] Право, без вины

Покарали вы меня,

Столь сурово отстраня, —

Где ж моя опора?

5 Мне не знать

Счастья прежнего опять!

Сердце я лишь той отдам,

Что красой подобна вам

Если ж не найду такую,

10 То совсем я затоскую

II Но красавиц, что равны

Были б вам, весь мир пленя

Блеском жизни и огня,

Нет как нет! Коль скоро

15 Вам под стать

Ни единой не сыскать,

Я возьму и здесь и там

Все у каждой по частям

И красавицу иную

20 Обрету я – составную

III Самбелида![205] Вы должны

Дать румянец ярче дня,

Очи, что горят, маня Страстной негой взора

25 (Больше взять

Мог бы – и не прогадать!)

А красавицы устам

Речь Элизы[206] я придам,

Чтоб, беспечно с ней толкуя,

30 Разогнал свою тоску я.

IV. Плечи будут ей даны

Из Шале, – и на коня

Сяду вновь, его гоня,

Чтобы к ряду, споро

35 Все собрать,

В Рокакорт не опоздать.

Пусть Изольдиным кудрям[207]

Предпочтенье дал Тристрам,[208]

Но, Изольдины минуя,

40 У Агнесы[209] их возьму я.

V. Аудиарда![210] Холодны

Вы ко мне, но, сохраня

Свойство миловать, казня,

Хоть красу убора

45 Дайте взять

И девиз: «Не изменять!»

Лучше Всех![211] Похищу сам

Шейку, милую очам, —

Я так нежно расцелую

50 Красоту ее нагую!

VI. Зубки чудной белизны,

Всех улыбкой осеняя,

Даст Файдида.[212] Болтовня

С ней мила, но скоро

55 В путь опять!

Донна Зеркальце[213] мне дать

Стан должна, столь милый нам,

Смех свой, сладостный ушам, —

Помню я пору былую,

60 Шутки с ней напропалую.

VII. Вы же, Донна, вы вольны,

Всех собою заслоня,

Но восторгов не ценя,

Дать приказ – без спора

65 Перестать

Вас любить, в вас мечтать.

Нет! Хоть предан я скорбям,

Сердце я лишь вам отдам!

Как своей наименую

70 Эту двину составную?

Арнаут Даниель

(годы творчества – 1180–1210)[214]

На легкий, приятный напев…[215]

I. На легкий, приятный напев

Слова подобрав и сложив,

Буду я их шлифовать,

Чтоб они правдой сияли.

5 В этом любовь мне поможет —

В Донне чудесный исток

Доблестей я обретаю.

II. Смотрю на нее, онемев

И сердце к ней так устремив,

10 Что и в груди не сдержать,

Если 6 на нем не лежали

Думы о тон, что умножит

Власть надо мною в свой срок, —

Только о том и мечтаю!

15 III. Готов я, любви восхотев,

Жечь свечи и масло олив,

Тысячи месс отстоять,

Лишь бы мне счастие дали.

Пусть мне Люцерну[216] предложат, —

20 Светлой головки кивок

Я на нее не сменяю.

IV. Любовью такой возгорев,

Сердца наши соединив,

Я Донною б мог обладать,

28 Лишь не было б Донне печали.

Одно мое сердце тревожит:

Я к Донне попался в силок

И все, что имею, – теряю.

V. На папском престоле воссев

30 Иль царственный Рим покорив,

Все соглашусь потерять,

Только б надеяться дале,

Что поцелует, быть может, —

Иначе – ведает бог! —

35 Нет ей и доступа к раю.

VI. Мученья любви претерпев,

Я свой не смиряю порыв!

Стал и друзей избегать,

Чтоб рифмовать не мешали.

40 Тот, кто мотыгой корежит

Поле, не так изнемог!

Словно Монкли,[217] я страдаю.

VII. Так Даниель подытожит:

Зайцев мне травит бычок,[218]

45 Ветер я впрок собираю.

Монах из Монтаудона

(годы творчества 1180–1213)[219]

Я к Господу как-то попал…[220]

I. Я к Господу как-то попал

Вижу – его обступили.

Статуи в гневе вопили,

Чтоб он наших донн обуздал:

5 На краски вскочила цена, —

Все больше идет их для донн,

А статуям храмов – урон,

Их лики бледней полотна!

II. Мне бог, обернувшись, сказал:

10 – Жены, монах, нагрешили,

Статуи красок лишили, – Их облик святой облинял

Смотри, как вот эта бледна!

Почаще всходи на амьон,

15 Громи их, повапленных жен!

Для кары пришли времена.

Ill – Господь, – я ему отвечал,

Сами вы донн сотворили,

Сами красой одарили

26 Еще при начале начал.

А если краса им дана

Для донн красоваться – закон.

Урон-то святым нанесен,

Но краска и доннам нужна!

25 IV. – Монах, ты в нечестие впал!

Речи твои не грешны ли,

Чтобы творения бели

Прекрасней, чем я замышлял?

Недолго цветет их весна, —

30 Ведь смертный стареть обречен, —

Но краской обман совершен:

Глядишь – а старзха юна!

V. – Господь, вам совет бы я дал:

Вы в своей славе и силе

35 Крашеных донн невзлюбили, —

Так кто ж вам продолжить мешал

Их юность до вечного сна?

А лучше бы, – я убежден, —

Земля до скончанья времен

40 Всей краски была лишена!

VI. – Монах, я и слушать устал!

Разум утратил ты или

Жены тебя совратили,

Что ты их оправдывать стал?

45 Нет! Женам да будет сполна

Природный их вид возвращен.

Хоть красками лик испещрен,

Сотрет их прекрасно слюна.

VII. – Господь, я бы с ними пропал:

50 Так уж носы набелили,

Столько румян наложили,

Что я бы слюней не набрал!

Хоть дело мое – сторона,

Но кто красотой обделен,

55 Прикрасу искать принужден, —

Какая ж на доннах вина?

VIII. – Монах, но прикраса грешна:

Ведь каждый, кто ей обольщен,

В распутство уже вовлечен,

60 И тешится тем Сатана.

[………………………………

………………………………][221]

IX. – Господь, но Монфора жена[222]

79 Сдаюсь, коль скажет, смущена,

Слюнявить ее не резон:

Живая в ней прелесть видна!

Фолькет де Марселья

(годы творчества – 1180–1195)[223]

Надежный Друг, вот вы знаток…[224]

I. – Надежный Друг, вот вы знаток, —

Скажите, кто из донн милей?

Одна хоть любит и верней,

Но не пускает на порог,

5 Моленья ваши отвергая.

Вторая хоть не столь верна

(Резвушки изменять ловки),

Зато нежнее к вам она.

Уж слишком муки велики,

10 Которые сулит другая!

II. – Фолькет! Подумать дайте срок,

Не знаю случая сложней —

Одно лишь ясного ясней:

Не оберетесь вы тревог,

15 Хоть ту, хоть эту выбирая.

С резвушкою судьба одна —

С ней ревность вас возьмет в тиски.

Уж лучше вам лишиться сна

И умирать от злой тоски,

20 Достойной сердце отдавая.

III. – Надежный Друг, да в чем тут прок?

Как пред достойной ты ни млей,

А ведь с резвушкой веселей!

Любить обидно недотрог,

25 Малейшей ласки не стяжая.

Любить без ласки! Вот те на!

Нет, донна! Что за пустяки!

Пусть ты для трона рождена,

С себя надменность совлеки,

30 Ко мне вниманье умножая!

IV. – Фолькет! Ужель вам мил порок?

Что может быть коварства злей!

Что ласк изменницы подлей?

Их получить любой бы мог,

35 Вас, бедный, нагло унижая.

А той, что с виду холодна,

Пренебрегут лишь простаки.

Ей не затем любовь дана,

Чтоб тешить злые языки,

40 Нескромно чувства обнажая.

V. – Надежный Друг! То Лишь предлог —

Даря любовь, томить людей.

Дар без привета, без речей

Всегда обиден и жесток,

45 Пренебреженье выражая.

Душа резвушкой пленена,

Всем опасеньям вопреки.

Да, верить ей нельзя сполна,

Но и у вашей есть грешки, —

50 Видать, судьба у всех такая.

VI. – Фолькет! Прервите слов поток!

С подругой нежною своей

Я знал немало светлых дней.

Иначе жил бы одинок,

55 С другим делиться не желая.

А вашим песням – грош цена,

И нет в них правды ни строки.

Зачем вам надо, старина,

Кропать столь бодрые стишки,

60 Душой от ревности сгорая?

VII. – Надежный Друг! Их плел, играя,

Для вас я – бодрость вам нужна:

Ведь есть преловкие дружки,

К ним ваша донна так нежна,

65 Что вы к отчаянью близки, —

Моя ж, поверьте мне, иная.

VIII. – Фолькет! То похвальба пустая.

Гаусельма[225] нас судить должна.

Вопросы эти ей легки.

70 Сдаюсь, коль скажет, смущена,

Что донну у меня дружки

Крадут, в измены вовлекая!

Кастеллоза[226]

Зачем пою?[227]

I. Зачем пою? Встает за песней вслед

Любовный бред,

Томит бесплодный зной

Мечты больной,

5 Лишь муки умножая.

Удел и так мой зол,

Судьбины произвол

Меня и так извел…

Нет! Извелась сама я.

10 II. А вы, мой друг, плохой вы сердцевед,

Любви примет,

Сдружившейся со мной

Тоски немой

Во мне не замечая.

15 Всеобщий же глагол

Вас бессердечным счел:

Хоть бы приветил, мол,

Несчастной сострадая.

III. Но я верна вам до скончанья лет

20 И чту обет

(Хоть данный мной одной!),

Свой долг святой

Безропотно свершая.

Вас древний род возвел

25 На знатности престол,

Мою ж любовь отмел, —

Для вас не столь знатна я.

IV. Вы для меня затмили целый свет, —

Отказа нет

30 Для вас ни в чем от той,

Кто день-деньской

Все ждет, изнемогая,

Чтоб ожил тихий дол

И вестник ваш прибрел

35 Иль пыль клубами взмел

Скакун ваш, подлетая.

V. Украв перчатку, милый мне предмет,

У вас, мой свет,

Но потеряв покой,

40 Своей рукой

Ее вам отдала я, —

Хоть грех мой не тяжел,

Но он бы вас подвел,

Коль ревности укол

45 Не стерпит… та, другая…

VI. Гласят заметы стольких зим и лет:

Совсем не след,

Чтоб к донне сам герой

Ходил с мольбой.

50 Коль, время выжидая,

Сперва бы сети сплел,

С ума бы донну свел,

То в плен не он бы шел —

Спесивица младая!

56 VII. Ты б к Самой Лучшей[228] шел

И песню спел, посол,

Как некто предпочел

Мне ту, с кем не чета я.

VIII. Друг Славы![229] Мир не гол

60 Для тех, кто зло из зол —

В вас холодность обрел,

Но страстью расцветая!

Пейре Видаль

(годы творчества – 1180–1206)[230]

Жадно издали впивая…[231]

I. Жадно издали впивая

Провансальский ветер милый,

Чувствую, как полнит силой

Грудь мою страна родная.

5 Без конца я слушать рад.

Что о ней заговорят,

Слух лаская похвалою.

II. Весь простор родного края

С Роны – Венса[232] охранила

10 С гор – Дюранса[233] оградила,

С юга – зыбь и глубь морская.

Но для мысли нет преград,

И в Прованс – чудесный сад! —

Вмиг переношусь душою.

15 III. Сердце, Донну вспоминая,

О печалях позабыло, —

Без нее же все уныло.

Песнь моя – не лесть пустая:

Что хвалить всех донн подряд! —

20 Славословья воспарят

К лучшей созданной землею.

IV. В ней одной искал всегда я

Правды верное мерило.

Жизнь она мне озарила,

25 Даром песен награждая.

Мне награда из наград —

Лишь один единый взгляд

Той, что стала мне судьбою.

Жаворонок с соловьем[234]

I. Жаворонок с соловьем

Всех пернатых мне милей

Тем, что радость вешних дней

Славят первые они.

5 Я, должно быть, им сродни:

Трубадуры все молчат,

Песни о любви звучат

У меня лишь – для Виерны[235]

II. Мне дозволено притом

10 Ту из донн, что всех славней,

Донной называть своей,

Как ведется искони!

Я достоинства одни

За награду из наград

15 Восславлять отныне рад —

Прелесть и красу Виерны.

III. Но стрелой или ножом

Поразить нельзя больней,

Чем любовью: ты о ней

20 Сколь, глупец, ни раззвони,

Ожиданья тяжки дни.

Я не знатен, не богат,

Да зато верней навряд

Друг найдется для Виерны.

25 IV. А теперь я перстеньком

Награжден – он чудодей:

С ним знатней я всех людей,

Сам король – и то в тени!

И куда ни загляни —

30 В замок или шумный град, —

Я богаче всех стократ!

Так он дорог, дар Виерны

Мила мне лета славная пора…

I Мила мне лета славная пора,

Мила земля под ясными лучами,

Мил птичий свист меж пышными ветвями

И мил узор цветочного ковра,

5 Милы все встречи дружеских кружков,

Милы беседы и уютный кров, —

Милей всего, что скоро буду там,

Где милой Донне снова честь воздам

II Любовь со мной на радости щедра,

10 Любовь дарит бесценными ларами

В мечтах любви тепло мне вечерами,

Любви отвагой полон я с утра

Пришла любовь – и мир как будто нов

Любви всю жизнь я посвятить готов

15 Любовь приносит юный пыл сердцам, —

Через любовь я побратим юнцам

III Рад все заботы гнать я со двора,

Рад похвалам, летящим вслед за вами,

Рад, ваш вассал, восславить вас делами,

20 Рад, Донна, вам – источнику добра!

Рад красоты внимать всевластный зов,

Рад не снимать с себя любви оков,

Рад предаваться сладостным мечтам,

Рад следовать за вами по пятам.

25 IV. Будь божья длань над Донною бодра!

Грянь божья кара над ее врагами!

Весь божий день молю в житейском гаме

Тебя, о боже, нынче, как вчера:

Божественный тому простри покров,

30 Кто, боже, любит без обиняков,

Будь, боже правый, грозен ко льстецам,

Лжецам безбожным – клеветы гонцам.

V. Ах, Донна, сколь судьба моя пестра!

Пред Донной я – бедняк меж бедняками,

35 Пред Донной я – король меж королями,

Коль Донна то сурова, то добра.

У Донны нет смиреннее рабов,

Чтоб волю Донны угадать без слов.

Но, Донна, раб ваш уповать упрям:

40 Чтит Донну, но и ждет он чести сам!

VI. В своем веселье сколь любовь мудра!

Сколь весело в вас, Донна, жизни пламя!

Веселье, излучаемое вами,

Мир веселит, как ветерка игра.

45 Весельем я исполнен до краев —

Мне весело от лучезарных снов,

И весело звучать моим устам

Хвалой веселью, и любви, и вам.

Мария де Вентадорн и Ги д'Юссель[236]

Ужель, Ги д'Юссель, вы сполна…[237]

I. – Ужель, Ги д'Юссель, вы сполна

Стихи отказались слагать?

Вольны вы молчать, но вольна

И я к вам в тенсоне воззвать!

5 В деле любви вы немалый знаток —

Этот знаток мне ответить бы мог:

Есть ли для любящих общий закон,

Донну и друга равняет ли он?

II. – Хоть, донна Мария, должна

10 Виола[238] моя отзвучать,

Но раз вам тенсона нужна,

Возьмусь я за пенье опять:

Как бы у донны был род ни высок,

Он для главенства в любви – не предлог!

15 С донной, – отвечу вам, – друг уравнен,

Если и в низкой он доле рожден.

III. – Ги, вовсе не тем, что знатна,

Должна она славу стяжать,

А тем, что как донна, она

20 Нам может любовь даровать.

Тот, кто по донне тоской изнемог,

Должен прийти к ней с мольбой на порог,

Чтобы любовью он был одарен

Не потому, что он знатный барон.

25 IV. – Но, донна, одна сторона

Не ниже другой ни на пядь:

И донна, уж коль влюблена,

Должна о любви умолять.

В чем же тут другу от равенства прок:

30 Он ее славит, она же – молчок!

Нет уж! Коль был ты в любви предпочтен,

Значит, тобой и почет заслужён!

V. – Ги, в чем тогда клятве цена?

Зачем же колени склонять

35 И славить на все времена

Владычицы разум и стать,

После ж не помнить, чуть выдержав срок,

Как он пред донной валялся у ног!

Тот же и взял свою донну в полон,

40 Кто, как вассал, к ней ходил на поклон…

VI. – Нет, донна! Коль та не склонна

Его своим ровней считать,

Зачем же любовь призвана

Сердца воедино сливать?

45 Вот и тенсоны стал ясен итог.

Донна – не донна, коль ей невдомек:

Равенство любящих – высший закон,

Только любовью и держится он.

Пейроль

(годы творчества – 1180–1225)[239]

Я велел с недавних пор[240]

I. Я велел с недавних пор

Сердцу своему молчать,

Но Любовь со мною спор

Не замедлила начать:

5 – Друг Пейроль, решили, знать,

Распрощаться вы со мной,

Да и с песнею былой?

Что ж, бесславный ждет удел

Тех, кто сердцем охладел!

10 II. – Ах, Любовь, на ваш укор

Мне не трудно отвечать:

Долго Донны светлый взор

Я готов был воспевать,

Но в награду мог стяжать

15 Только боль обиды злой, —

Дайте ж наконец покой!

Я роптать на вас не смел,

Но уж песни-то отпел!

III. – Друг Пейроль! Сей разговор

20 Вам негоже затевать:

Ведь, поверьте мне, не вздор —

В жизни донну повстречать,

Чтоб умела привечать

Вас улыбкой молодой,

2о И веселой, и простой.

Кто ж ей раньше славу пел?

Видно, дар ваш оскудел!

IV. – Все ж, Любовь, я на запор

Должен сердце закрывать:

30 На Востоке стал позор

Крестоносцам угрожать.

Бога буду умолять:

Пусть пред общею бедой[241]

Пренебречь своей враждой

35 Королям бы он велел —

И маркиз[242] бы преуспел!

V. – Друг Пейроль, к чему задор?

Турок и арабов рать,

Верьте мне, любой напер

40 Будет долго отражать.

Стен Давидовых[243] не взять!

Да и не утихнет бой

Королей между собой.

А бароны! Кто и смел,

45 Тоже в распрях закоснел.

VI. – Пусть дерутся меж собой,

Но Дальфин[244] – совсем другой:

Он, Любовь, для славных дел

Вас бы позабыть умел.

50 VII. – Нет, без Донны дорогой

Можно изойти тоской!

Саладин[245] осточертел —

Людям мил родной предел!

Мой сеньор, сейчас вопрос[246]

I. – Мой сеньор, сейчас вопрос

О двух доннах я задам,

Что, допустим, милы вам

И свежее майских роз, —

5 Ту ль, кто без забот

Сердце отдает,

Вы б предпочитали?

Ту ль, кто норовит

Строгой быть на вид,

10 Чтоб болтать не стали?

II. – Мой Пейроль! Без мук, без слез

Жить привольно, знаю сам.

Неразумно все же нам

Трусить толков и угроз.

15 С милой мук не знать

Хорошо, но глядь —

Оба заскучали!

А какая сласть —

Наконец украсть

30 То, о чем мечтали.

III. – Мой сеньор, хвалу вознес

Я бы смелым сим словам,

Если бы по временам

В рощах не трещал мороз,

25 Не было вокруг

Ни дождей, ни вьюг

Там, где встречи ждали.

Если ты продрог,

Зря прождать свой срок —

38 Сладостно едва ли!

IV – Мои Пейроль, ни стуж, ни гроз

Не страшится, кто упрям,

И наперекор ветрам

Мужу он натянет нос.

35 Слаще нет побед:

После тяжких бед,

Что любви мешали,

Ты всего достиг —

И земных владык

40 Так не ублажали!

V. – Эх, сеньор, ей-ей,

Лучше без скорбей!

Не люблю печали!

VI. – Эй, Пейроль, ей-ей,

45 Хуже всех скорбей

Счастье без печали!

Гильем де Бергедан

(начало XIII в.)[247]

Ласточка, ты же мне спать не даешь[248]

I. – Ласточка, ты же мне спать не даешь —

Хлопаешь крыльями, громко поешь!

Донну свою, за Жирондой-рекою,

Зря прозывал я Надеждой Живою, —

5 Не до тебя мне! Что песенка эта

Бедному сердцу, чья песенка спета!

II. – Добрый сеньор! Вы послушайте все ж

То, что давно мне сказать невтерпеж:

К вам я ведь послана Донной самою:

10 Будь, мол, я тоже касаткой ручною,

Я бы слетала к нему на край света.

Верен ли мне? Ведь ни слова привета!

III. – Ласточка! Сколь же я был нехорош!

Встретил ворчаньем, а ты мне несешь

10 Радость нежданную с песней простою.

Все же прости, хоть прощенья не стою.

Милостью божьей да будешь согрета,

Милая вестница счастья и света!

IV. – Добрый сеньор! Где же силы найдешь

20 Донны ослушаться: всюду, мол, сплошь

Ты побывай и, любою ценою,

Другу напомни про данное мною —

Перстень заветный, застежку колета

И поцелуй в подкрепленье обета.

25 V. – Ласточка! Донне известно давно ж:

Мне ненавистны измена и ложь!

Но короля не оставлю – весною

С ним на Тулузу идем мы войною.

Я у Гаронны, в лугах ее где-то,

30 Насмерть сражаться готов без завета.

VI. – Добрый сеньор! Храбреца не запрешь

Даже у Донны в светелке. Ну что ж!

Ладно, воюйте! Но не успокою

Донну я вестью досадной такою!

35 Гневаться будет, – а перышки мне-то

После отращивать целое лето…

Гильем де Кабестань

(конец XII в.)[249]

Когда впервые вас я увидал…[250]

I. Когда впервые вас я увидал,

То, благосклонным взглядом награжден,

Я больше ничего не возжелал,

Как вам служить – прекраснейшей из донн

5 Вы, Донна, мне одна желанной стали.

Ваш милый смех и глаз лучистый свет

Меня забыть заставили весь свет.

II. И голосом, звенящим, как кристалл,

И прелестью бесед обворожен,

10 С тех самых пор я ваш навеки стал,

И ваша воля – для меня закон.

Чтоб вам почет повсюду воздавали,

Лишь вы одна – похвал моих предмет.

Моей любви верней и глубже нет.

15 III. Я к вам такой любовью воспылал,

Что навсегда возможности лишен

Любить других. Я их порой искал,

Чтоб заглушить своей печали стон,

Едва, однако, в памяти вы встали,

20 И я, в разгар веселья и бесед,

Смолкаю, думой нежною согрет.

IV. Не позабуду, как я отдавал

Перед разлукой низкий вам поклон, —

Одно словцо от вас я услыхал —

25 И в горе был надеждой окрылен.

Как бы печали нас ни огорчали,

Порою радость им идет вослед.

Иль на нее наложите запрет?

V. Снося обиду, я не унывал,

30 А веровал, любовью умудрен:

Чем больше я страдал и тосковал,

Тем больше буду вами награжден.

Да, есть отрада и в самой печали…

Когда, бывает, долго счастья нет,

30 Уменье ждать – вот весь его секрет.

VI. Ах, если б другом вы меня назвали!

Так затрепещет сердце вам в ответ,

Что вмиг исчезнет всех страданий след.

Я сердцем таю…[251]

I. Я сердцем таю,

Забыв весь мир порой,

Воображаю

Вас, Донна, пред собой.

5 Стихи слагаю

Я только вам одной,

Изнемогаю,

Томим своей мечтой.

Как от любви бежать?

10 Где б ни укрылся, глядь,

Любовь уже опять

Мной овладеть готова.

Отверженный сурово,

Вновь стану воспевать

15 Ваш нрав, красу и стать.

II. Я почитаю

Любви завет святой,

Не уступаю

Я прихоти пустой,

20 О вас мечтаю,

Не нужно мне другой.

И счастье знаю,

И одержим тоской.

О, Донна, вам под стать

25 На свете не сыскать!

Так мог ли вам давать

Я клятвы суеслова!

Нет, не забыть былого,

И невозможно снять

30 С себя любви печать.

III. Зачем другого

Искать в чужих краях?

Блеск жемчуговый

В смеющихся устах,

35 Груди шелковой

Мерцанье при свечах —

Все это снова

Предстанет в светлых снах.

(Коль так я б верен был

40 Царю небесных сил,

Меня б он в рай пустил…)

Всех донн других объятья

За ваш поклон отдать я

Немедля бы решил —

45 Так ласков он и мил.

IV. Дня прожитого

Не помню, чтоб во прах

Не падал снова

Пред вами я в мечтах.

50 Одно бы слово,

Чтоб я по вас не чах!

Огня б живого,

Любви у вас в очах!

Ужель за весь свой пыл

55 Ее не заслужил?

А иначе бы жил —

Немало, как собратья,

Даров бы мог собрать я.

О них я не тужил:

60 Ваш дар меня манил.

V. Чтобы страдать я

Не стал еще сильней,

Чтоб мог стяжать я

Награду стольких дней,

65 К вам шлю заклятье —

Мольбу любви моей.

Пусть без изъятья

Вы всех вокруг щедрей,

Но, Донна, буду рад

70 Одной лишь из наград,

Она мне во сто крат

Других даров дороже

А коль желанья тоже

И вас ко мне стремят,

75 Блаженству нет преград!

VI. Могу ль не знать я,

Кто в мире всех милей!

Могу воздать я

И славу только ей.

80 Лицеприятья

Нет в похвале моей.

Нет вероятья,

Чтоб стал я холодней.

Дары волхвов[252] назад

85 Я все верну подряд —

Пусть только подарят

Мне дар, ни с чем не схожий:

Пусть, этой нежной кожи

Впивая аромат,

90 Уста мои горят!

VII. Касаясь нежной кожи

И поцелуи множа,

О милая, чего же

Уста не посулят —

95 И правду возвестят!

VIII. Раймонд![253] Ну до чего же

Я духом стал богат,

Вкусив любви услад!

Пейре Карденаль

(1225–1272)[254]

Ну вот! Свободу я обрел[255]

I. Ну вот! Свободу я обрел.

Способен снова есть и спать,

И мне не страшен произвол

Страстей любовных, и не знать

5 Отныне мне мученья.

С себя я сбросил гнет забот:

Хоть писем мне никто не шлет,

Не чувствую томленья.

С игрою в кости кончен счет!

10 Не все продул – и то везет!

II. Я новой радостью расцвел:

Не стал изменниц обличать

И вспоминать обид укол,

На гнев мужей негодовать,

15 Метаться в исступленье,

Скорбеть, что годы напролет

Любовь мне счастья не несет,

Что стал с тоски как тень я.

Нет! Искренность душа блюдет.

20 И в том – свобода из свобод.

III. Я ворох слов пустых отмел,

Что лучшей донны не сыскать,

Что свет еще не произвел

Других красавиц ей под стать.

25 Не плачу ночь и день я,

Твердя, что рабство не гнетет

И мне всего наперечет

Милей сей цепи звенья.

Пусть донны знают наперед,

30 Что это все – наоборот.

IV. Да тем, кто в плен к любви пошел,

Ужель наград пристало ждать?

Народный присудил глагол

Лишь победителей венчать.

35 Кто знал страстей волненье,

Желаний буйный хоровод,

Но их смирил, – уж верно, тот

Достойней восхищенья,

Чем лучший между воевод,

40 Что замки сотнями берет.

V. Противно свой позорить пол —

Метаться, млеть, молить, мечтать:

Кто все к слащавым стонам свел,

Тех надобно гадливо гнать!

45 Я не меняю мненья:

Тем честь, кто честь за чушь не чтет!

Стрела любви стремит свой лет

Лишь в сердце, чье стремленье

К восторгу высшему ведет.

50 К достойным должный дар дойдет.

VI. Не вздор, не вожделенье

Меня к возлюбленной влечет,

А величавой воли взлет.

Аймерик де Пегильян

(годы творчества – 1195–1230)[256]

В моей любви – поэзии исток[257]

I. В моей любви – поэзии исток

Чтоб песни петь, любовь важнее знанья, —

Через любовь я все постигнуть мог,

Но дорогой ценой – ценой страданья.

5 Предательски улыбкой растревожа,

Влекла меня любовь, лишь муки множа.

Сулили мне уста свое тепло,

Что на сердце мне холодом легло.

II. Хоть жалость и не ставится в упрек,

10 Но не могу сдержать свое роптанье:

Ведь не любя жалеть – какой тут прок?

Чем медленней, тем горше расставанье.

Нет, в жалости искать утех негоже,

Когда любовь готовит смерти ложе.

15 Так убивай, любовь, куда ни шло,

Но не тяни – уж это слишком зло!

III. Смерть жестока, но более жесток

Удел того, кто жив без упованья.

Как грустно брать воздержности урок

20 Из милых уст, расцветших для лобзанья!

За счастья миг я все бы отдал, боже,

Чтоб жизнь опять на жизнь была похожа

(Лишь сердце бы сомнение не жгло,

Что пошутить ей в голову пришло).

25 IV. Меня в беду не Донны нрав вовлёк, —

Сам виноват! Я сам храню молчанье,

Как будто бы, дав гордости зарок,

О днях былых прогнал воспоминанье.

Меж тем любовь одна мне в сердце вхожа,

30 В нем помыслы другие уничтожа.

Безумен я – немею, как назло,

Когда молчать до боли тяжело!

V. Она добра, и дух ее высок,

Я не видал прекраснее созданья,

35 И прочих донн блистательный кружок

С ней выдержать не в силах состязанья.

Она умна не меньше, чем пригожа,

Но не поймет меня по вздохам все же, —

Так что ж тогда узнать бы помогло,

40 Как властно к ней мне душу повлекло?

VI. Но я судьбой еще наказан строже,

С той разлучен, что мне всего дороже.

Ах, и в тоске мне стало бы светло,

Лишь бы взглянуть на светлое чело!

45 VII. И в Арагон шлю эту песню тоже.

Король, вы мне опора и надежа,

Да ваших дел столь выросло число,

Что в песню бы вместиться не могло.

Зря – воевать против власти Любви![258]

I. Зря – воевать против власти Любви!

Если в войне и победа видна,

бее же сперва нас измучит война.

Лучше на бой ты Любовь не зови.

5 Войны несут – их жестоки повадки —

Мало добра, а страданья – в достатке.

Мучит тоскою Любви маета,

Но и тоска так светла и чиста!

II. Счастлив, кто знал даже скорби Любви, —

10 Скорби глубоки, но счастье без дна!

Радость утех над тоской взнесена,

Стоны глушит ликованье в крови.

Что же скрывать? Не играю я в прятки:

Мучит Любовь, но мученья нам сладки.

15 Вот почему, хоть мечта и пуста,

Нам дорога и такая мечта.

III. Не сосчитать всех даяний Любви!

Речь дурака стала смысла полна,

А в подлеце снова честь рождена,

20 Злой подобрел – хоть святым объяви,

Скаредный – щедр, и мерзавцы не гадки,

Скромен гордец, робкий – смел без оглядки.

Жизнь не собой лишь одной занята,

С жизнью другой воедино слита.

25 IV. Верно, не зря послужил я Любви

(Впрочем, теперь поскупее она!):

Чести закон я усвоил сполна, —

Ну-ка, ты честь без Любви наживи!

Были во мне и дурные задатки, —

30 Но позабыл я былые ухватки.

Стала близка мне и слов красота,

Песню Любовь мне вложила в уста.

V. Донна! И вам, и высокой Любви

В песне хвала неспроста воздана.

35 Что я без вас? Вами песня сильна —

Значит, певец, благодарность яви!

Мысли, слова в благозвучном порядке

Ваши хранят на себе отпечатки

(Ваша ко мне возрастет доброта —

40 Будет хвала выше звезд поднята).

VI. Песня, плыви, восхваленьем Любви,

Прямо к тому, кем германцев страна

Прежде всех стран и горда и славна, —

К Фридриху ты, моя песня, плыви![259]

45 Щедр он, могуч, смел в атаке и схватке,

Да и в любви – благородной он складки.

Пусть суетой занята мелкота,

Подвиги славные не суета.

VII. Донна! Тут хитрой не нужно догадки!

50 Ночью и днем я горю в лихорадке.

В вашей красе – всех красот полнота.

Здесь я навек! И разгадка проста…

Аймерик де Пегильян и Эльяс д'Юссель[260]

Эльяс, ну как себя держать…[261]

I. – Эльяс, ну как себя держать

С той, без кого мне счастья нет?

Она взяла с меня обет —

Когда с ней буду возлежать,

5 Желанья пылкие сдержать,

А лишь прижаться потесней

Да тихо целоваться с ней, —

И вот позволила прийти!

Могу ль обет не соблюсти?

10 II. – Что ж, Аймерик, тут рассуждать!

Вам случай упускать не след.

Ведь вы, мой друг, не старый дед —

Как можно с донной лечь в кровать

И наслажденья не урвать!

15 Нет, не такой я дуралей:

Любовь обетов всех сильней.

А клятва станет на пути —

Нарушу, господи прости!

III. – Эльяс, ведь я не плут, не тать.

20 Даете вы дурной совет, —

Повергнет он в пучину бед!

Тем, кто готов ему внимать,

Любви вовеки не понять.

А клятве изменив своей,

25 Ни в Донне, ни в царе царей

Мне милосердья не найти.

Нет, против клятвы не пойти!

IV. – Но, Аймерик, зачем опять

Нести бессмыслицу и бред!

30 Какой же в этом будет вред —

Свою красавицу ласкать

И невзначай добычу взять?

Потом, изволь, хоть слезы лей,

Плыви за тридевять морей, —

35 Святую землю посети

И отпущенье обрети.

Ригаут де Барбезьеу

(годы творчества – 1170–1200)[262]

На землю упавший слон…[263]

I. На землю упавший слон

Поднимается опять,

Коль начнут вокруг кричать, —

Я, как слон, свалившись с ног,

5 Без подмоги встать не мог.

Такой проступок мною совершен,

И так мне душу угнетает он,

Что двор Пюи[264] осталось мне молить,

Где есть сердца, способные дружить:

10 Пусть к милосердью громко воззовут

И снова встать мне силы придадут.

II. Коль не буду я прощен,

Счастья мне уже не знать!

С песнями пора кончать, —

15 Спрячусь, грустен, одинок,

В самый дальний уголок.

Кто Донною сурово отстранен,

Тому вся жизнь – лишь труд, лишь тяжкий сон,

А радость может только огорчить:

20 Я не ручной медведь, чтоб все сносить,

Терпеть, когда тебя жестоко бьют,

Да и жиреть – коль есть тебе дают!

III. Может, мой услышав стон,

И простят меня, как знать?

25 Симон-маг[265] Христу под стать

Вознестись хотел, но бог

Грозный дал ему урок:

Господней дланью тяжко поражен,

Был Симон-маг за дерзость посрамлен.

30 И я был тоже дерзок, может быть,

Но только тем, что я посмел любить.

Не по грехам бывает грозен суд,

Так пусть со мной не столь он будет крут!

IV. Впредь я скромности закон

35 Не осмелюсь нарушать.

Фениксом[266] бы запылать,

Чтоб сгореть со мною мог

И болтливости порок!

Сгорю, самим собою осужден

40 За то, что чести наносил урон,

Восстану вновь – прощения молить

И Донны совершенство восхвалить,

Когда в ней милосердье обретут

Те слезы, что из глаз моих бегут.

45 V. В путь посол мой снаряжен —

Эта песня! Ей звучать

Там, где я не смел предстать,

Каяться у милых ног —

И в очах читать упрек.

50 Два года я от Донны отлучен,

В слезах спешу к Вам, Лучшая из Донн, —

Вот так олень во всю несется прыть

Туда, где меч готов его сразить.

Ужель меня одни лишь муки ждут?

55 Ужель чужим я стал навеки тут?

Жил в старину Персеваль[267]

I. Жил в старину Персеваль, —

Изведал вполне я

Сам Персеваля удел:

Тот с изумленьем глядел,

5 Робко немея,[268]

На оружия сталь,

На священный Грааль, —

Так, при Донне смущеньем объят,

Только взгляд

10 Устремляю вослед

Лучшей из Донн, – ей соперницы нет.

II. Врезано в сердца скрижаль

Свидание с нею:

Взор меня лаской согрел,

15 Я оробел, онемел, —

Этим себе я

Заслужил лишь печаль

И сомненье, едва ль

Я других удостоюсь наград.

20 Но стократ

Муки прожитых лет

Сладостней радостей легких побед.

III. Ласкова речь ваша, – жаль,

Душа холоднее!

25 Иначе я бы посмел

Верить – не зря пламенел

Молча, робея:

И без слов не пора ль

Знать, как тягостна даль

30 Для того, кто, любовью богат.

Вспомнить рад

Хоть ваш первый привет,

Хоть упованья обманчивый бред.

IV. В небе найдется звезда ль,

35 Что солнца яснее?

Вот я и Донну воспел

Как совершенства предел!

Краше, милее

Мы видали когда ль?

40 Очи, словно хрусталь,

Лучезарной игрою манят

И струят

Мне забвение бед,

Тяжких обид и печальных замет.

45 V. Жизнь не зовет меня вдаль,

Всего мне нужнее

Сердцу любезный предел.

Все бы дары я презрел, —

Знать бы скорее:

50 Милость будет дана ль,

Гибель мне суждена ль?

Если буду могилою взят,

Пусть винят —

Вот мой горький завет! —

55 Вас, моя Донна, очей моих свет!

VI. Старость умом не славна ль?

Вы старцев мудрее.

Юный и весел и смел,

Все бы резвился и пел, —

60 Вы веселее!

Юность в вас не мудра ль?

Мудрость в вас не юна ль?

Блеск и славу они вам дарят,

Говорят,

65 Покоряя весь свет,

Как совершенен ваш юный расцвет.

VII. Донна! Муки мне сердце томят,

Но сулят,

Что исчезнет их след:

70 Милость приходит на верность в ответ.

Дальфин и Пердигон[269]

Пердигон! Порой бесславно…[270]

I. – Пердигон! Порой бесславно

Жизнь ведет свою барон,

Он и груб и неумен,

А иной виллан бесправный

5 Щедр, учтив, и добр, и смел,

И в науках преуспел.

Что донне можете сказать:

Кого из этих двух избрать,

Когда к любви ее влечет?

10 II. – Мой сеньор! Уже издавна

Был обычай заведен

(И вполне разумен он!):

Если донна благонравна,

С ровней связывать удел

15 Тот обычай повелел.

Как мужику любовь отдать?

Ведь это значит потерять

И уваженье и почет.

III. – Пердигон! Зачем злонравный

20 Благородным наречен!

Нет! Лишь в сердце заключен

Благородства признак главный,

И наследственный удел

Не заменив славных дел.

2о Иной барон – зверям под стать.

Ужель медведя миловать?

Тут имя знатное не в счет!

IV. – Мой сеньор! Мне так забавна

Ваша речь. Я поражен:

30 Ведь виллан же не рожден,

Чтобы донн ласкать, как равный!

Сколь бы он ни обнаглел,

И для наглых есть предел!

Как донну – донной величать,

35 Коль та с мужицкою смешать

Посмела кровь, что в ней течет?

V. – Пердигон! Забыли явно

Вы про вежества закон, —

Вот так мудрый Пердигон!

40 Сердце с сердцем равноправно.

Я б на имя не глядел

И призвать бы донн посмел

Любовь достойным отдавать,

А званьями пренебрегать:

45 Мы все – один Адамов род!

VI. – Мой сеньор! Вопрос исправно

Разберем со всех сторон.

Рыцарь верен испокон

Власти вежества державной,

50 А мужик в бароны сел,

Да глядишь – и охамел:

Кота-мурлыку[271] сколь ни гладь,

Но стоит мыши зашуршать —

И зверем стал домашний кот!

55 VII. – Пердигон! Кто ж одолел

В нашем споре? Срок приспел:

Чью правоту теперь признать,

Один Файдит[272] волен решать.

Пускай сужденье изречет!

60 VIII. – Мой сеньор! Я б не хотел,

Чтоб его сей спор задел —

Он сам виллан! Но должен знать:

Любви достойна только знать,

Вилланов же – мотыга ждет!

Гаваудан

(годы творчества – 1195–1230)[273]

Конь по холмам меня носил[274]

I. Конь по холмам меня носил.

Кругом чуть-чуть лишь рассвело.

Цветы боярышник раскрыл,

И там, внизу, где все бело,

5 Девицу заприметил я.

Мчусь я к ней – холмы пологи.

У коня проворны ноги, —

А вдруг знакомка то моя?

II. Вот я на землю соскочил,

10 Забыт и конь мой, и седло,

Еще и рта я не раскрыл,

Как ручек ощутил тепло!

Потом, лицо в тени тая,

Мне под липой, в темном логе,

15 Целовала без тревоги

Глаза и рот она, друзья!

III. Без чувств упасть готов я был

И от любви страдал зело!

Но вот я наконец вкусил

20 Желаний плод, и все прошло —

Хвала владыке бытия!

И она твердит о боге:

Без божественной подмоги

Я, мол, не стала бы твоя!

25 IV. – Подруга, – я проговорил, —

С тобой легко мне и светло.

Я тайну до сих пор хранил,

Не обрати ее во зло.

Сокрыла жизни толчея —

30 Языки людские строги! —

Ту, с кем был я на пороге

Счастливого житья-бытья.

V. – Сеньор, и мой удел уныл:

Ведь то меня – хитро и зло! —

35 Наветчик с вами разлучил.

Да, нам досталось тяжело.

Но, злобно клевету лия,

Все подвохи и подлоги

Стали тщетны и убоги, —

40 Нам злоба не страшна ничья!

VI. – Теперь я горе позабыл, —

Тебя мне встретить повезло

На воле, где сердечный пыл

Ничто гасить нам не могло:

45 Ведь тут никто нам не судья,

Соглядатаи немноги —

Лишь холмов немых отроги

Да струи чистые ручья.

VII. – Сеньор! Хоть Евы колея

50 По греховной шла дороге. —

Не стремлюсь я в недотроги,

Ведь вы ж не дьявол, не змея!

Арнаут Каталан

(начало XIII в.)[275]

Я в Ломбардии, бывало…[276]

Я в Ломбардии, бывало,

К милой сердцу приходил —

Донна ласково встречала,

4 Словно я ей тоже мил.

Как-то раз наедине

С ней шалили мы сначала,

Но свершить случилось мне

8 То, что Донна запрещала.

С этой встречи все пропало:

Был я мил, а стал немял.

Прежде Донна привечала, —

12 Чем же я не угодил?

Все неясно, как во сне.

Что ж она так осерчала?

Я ведь дал понять вполне,

16 Как мила она мне стала.

Пейре Раймон

(1180–1225)[277]

Знаю, как любовь страшна…[278]

I. Знаю, как любовь страшна,

Дротиком ее пронзен.

Скоро ль буду исцелен?

Рана жжет, болит она!

5 Знаю, помощь мне нужна,

Врач один бы исцелил, —

Сам я стоны подавил,

Рану от него скрывая.

II. Я глупец! Моя вина,

10 Что я гибнуть осужден:

Немотой я поражен

Перед Донной, что одна

Исцелить меня должна, —

Врач сей так меня пленил.

15 Так меня ошеломил!

И пред ним дрожу всегда я.

III. Будь решимость мне дана,

Я из дальних бы сторон

К той, кем в рабство обращен,

20 Кем душа моя полна,

Полз без отдыха, без сна,

Руки бы пред ней сложил,

Пренебречь молвой молил,

Милосердья ждал, рыдая.

25 IV. Донна, вами издавна

Лучший цвет добра взращен,

И, не увядая, он

Всюду сеет семена.

Сердцем предан вам сполна,

30 Наш союз я 6 свято чтил.

Как бы он прекрасен был, —

Что пред ним Ландрик и Айя![279]

V. А молва, что так жадна

Знать, в кого и кто влюблен,

35 Будет – чести чту закон! —

Не удовлетворена!

Тайну скроет пелена:

Я бы всех перехитрил,

Даже ложь себе простил,

40 Толкам пищи не давая.

VI. Эти строки я сложил,

Чтоб Алмаз[280] их затвердил,

Петь в Тулузу отбывая.

Приложения

А. Дынник. Бернарт де Вентадорн и «Радостная наука» трубадуров

1

Мало дошло до нас песен провансальского поэта XII в. Бернарта де Вентадорна, мало сохранилось и биографических сведений о нем. В рукописных сборниках песен можно найти поэтические и музыкальные тексты Бернарта довольно часто – более чем в двадцати рукописях, но сами тексты немногочисленны. Большинство песен повторяется из сборника в сборник. К настоящему времени все литературное наследие поэта составляет не более 44 песен.

Столь же немногочисленны и уж гораздо более сомнительны и дошедшие до нас сведения о жизни Бернарта, заключенные в так называемых «биографиях», приложенных к некоторым рукописным собраниям текстов, – как давно установлено исследователями, эти «биографии» трубадуров, составлявшиеся не ранее XIII в., во многом совершенно недостоверны, опираясь либо на сохранившиеся в течение долгих лет устные рассказы, либо на песни самих поэтов.

И все же, знакомясь с небольшим собранием песен Бернарта де Вентадорна, дошедших до наших дней, ощущаешь себя в некоем цельном поэтическом мире. Это – светлый и чистый мир любви. Только любви и посвящены песни Бернарта. И хотя, подобно другим поэтам своего времени, он, казалось бы, не столь уж оригинален в своей тематике, хотя и изображение природы, и изъявление чувств, и общее построение его песен основными чертами своими совпадает с другими дошедшими до нас лирическими песнями XII–XIII вв., – но только при формальном, педантично-элементарном знакомстве с его творчеством, при отсутствии целостного восприятия можно прийти к выводу о малой оригинальности поэта, даже о шаблонности его образов об условности его чувствований. Напротив, стоит отдаться непредвзятому восприятию его произведений, – а без этого нельзя судить о поэзии, – как тебя охватывает уверенность в том, что открывающийся в поэзии Бернарта мир – не мир заимствованных красот, не здание, возведенное, так сказать, из блоков массового производства, но творение своеобразной художественной личности. Дело в том, что даже так называемые поэтические шаблоны получают в стихах Бернарта совсем не шаблонный характер, насыщаются живым содержанием. Условный пейзаж перестает быть условным, данью одной лишь традиции, – он обретает воздух, как только мы почувствуем рядом с собою дыхание самого поэта. Условное изображение красавицы донны оживает на наших глазах, как только нас приведет к ней поэт, и мы почувствуем рядом с собою биение его сердца. Рассказ о муках и радостях любви, столь частый в любовной лирике старого Прованса, воспринимается как поэтическая исповедь.

Бернарт де Вентадорн не был новатором в обычном смысле слова. У него нельзя обнаружить прямой или скрытой полемики с установившимися нормами старопровансальского поэтического искусства, – в этом отношении он резко отличается, например, от провансальского поэта XIII в. Пейре Карденаля. Тот мало писал о любви, отдавая предпочтение сатирической поэзии, но зато строки, где он говорит о любви и доннах, – особенно в стихотворении «Ну вот! Свободу я обрел», – представляют собою подробное, пунктуально систематическое перечисление распространенных особенностей провансальской поэтической тематики Средних веков, с пренебрежением, а то и негодованием отвергаемых поэтом:

Я ворох слов пустых отмел,

Что лучшей донны не сыскать,

Что свет еще не произвел

Других красавиц, ей под стать.

Не плачу ночь и День я,

Твердя, что рабство не гнетет

И что всего наперечет

Милей сей цепи звенья.

Пусть донны знают наперед,

Что это все – наоборот!

И отрицание поэтических традиций здесь тем более знаменательно, что оно проистекает не из отрицания самой любви, но из стремления к иному ее пониманию и иной художественной трактовке:

Не вздор, не вожделенье

Меня к возлюбленной влечет,

А величавой воли взлет.

Нарушение высмеиваемых Пейре Карденалем традиций мы встречаем и в более раннюю пору, хотя и без особых сопровождающих деклараций, – например, у Бертрана де Борна, в его хорошо известной в свое время песне, посвященной изображению «составной донны», где все – и множественность адресатов песни, и обилие личных намеков, и игривость тона – выходит далеко за пределы сложившихся традиций. По-видимому, таким же нарушителем традиций был и более ранний поэт – Маркабрю. Ничего похожего в этом отношении нет у Бернарта де Вентадорна. Он привержен обычной старопровансальской поэтике до такой степени, что полемическое стихотворение Пейре Карденаля можно было бы счесть чуть ли не за пародию на него лично.

И вместе с тем это большой и очень своеобразный поэт. Не отказываясь от так называемых «общих мест», он превращает их в свое поэтическое достояние, заставляет их служить выражению его внутреннего мира. Заставляет тех, кто заглядывает в этот мир, ощутить значительность и подлинность там происходящего, проникнуться к поэту доверием, интересом и сочувствием, испытать радость узнавания всего того, о чем он говорит.

Бернарт де Вентадорн сам прекрасно сознавал срою поэтическую силу и отдавал себе отчет в ее источнике. Он не составлял никаких особых деклараций, но его поэтическое кредо выражено им не раз в его любовной лирике. В нем очень сильно было самосознание поэта. Человек скромный и простодушный, каким ок возникает в своих песнях, он вместе с тем полон уверенности в высоких достоинствах своего искусства. Это не задорное или чванное самовозвеличение. По существу, даже не к собственным заслугам относит Вентадорн высокие достижения своего творчества, – он их приписывает дару любви, которым наделен в высшей степени:

Немудрено, что я пою

Прекрасней всех певцов других:

Не запою, пока свой стих

Любовью светлой не вспою.

И такие строки не звучат самонадеянно, не нарушают общего впечатления от скромного облика Вентадорна, ибо здесь звучит не похвальба поэта, а хвала любви. Понимание поэтического дара как прежде всего дара любви с такой же убежденностью высказано и в другой песне:

Коль не от сердца песнь идет,

Она не стоит ни гроша,

А сердце песни не споет,

Любви не зная совершенной.

Мои кансоны вдохновенны —

Любовью у меня горят

И сердце, и уста, и взгляд.

Эта насыщенность подлинным чувством осознается и всеми, кто приобщается к его творчеству, как, пожалуй, самая отличительная черта Бернарта де Вентадорна. Однако понятие искренности и связанной с нею простоты самовыражения – не такое уж простое понятие в применении к искусству. Искренность в подобных случаях никак нельзя сводить к беспритязательной передаче жизненного материала, мыслей и чувств, человеческих отношений – всего того, что испытывает художник в жизни, т. е. она не сводится к автобиографичности, а то и противоречит ей. Да и автобиографическое толкование песен Вентадорна ничего сколько-нибудь существенного дать не может. Не может даже натолкнуть на более внимательное отношение к особенности возникающего в самих песнях облика поэта и его судьбы, т. е. того, что мы могли бы назвать лирическим героем и лирическим сюжетом этой поэзии, – до такой степени расплывчаты, отрывочны, общи или шаблонны дошедшие до нас биографические сведения.

Сообщая о том, что Бернарт де Вентадорн родился в Лимузене, во владениях замка Вентадорн, где отец его исполнял обязанности слуги, а мать пекла хлеб для обитателей замка, средневековый биограф т›т же, как бы снимая с себя ответственность за сообщаемые сведения, ссылается на Пейре д'Альвернья, современника Бернарта, И в виде оговорки замечает, что Пейре «наговорил много злого обо всех трубадурах». В самом деле, он оставил после себя песню-памфлет, нечто вроде массовой пародии, где передразнивает многих и многих поэтов своего времени, прибегая к личным намекам и довольно грубым шаржам, отнюдь не дружественным. Впрочем, вряд ли Пейре, сам далеко не принадлежавший к феодальной знати, собирался уязвить Бернарта его скромным происхождением: сообщение об отце-слуге и матери, растапливавшей замковую печь, связано, вероятно, как заметил уже Н. Цингарелли,[281] с намерением высмеять пристрастие Вентадорна говорить о себе как о слуге своей Донны, а о своей любви – как о разгорающемся пламени, – иными словами, перед нами реализованные метафоры, нередко и до сих пор преследующие цели литературной пародии.

Не вникая в пародийные намерения Пейре д'Альвернья, биограф считает нужным дать ему своего рода отповедь, выступить в защиту и прославление Вентадорна:

«Чьим бы он ни был сыном, – убежденно замечает он, – бог дал ему красивую и приятную внешность и благородное сердце – очаг подлинного благородства – и дал ему понимание и мудрость, вежество и благородную речь; у него был тонкий вкус и искусство составлять хорошие слова и веселые мелодии». Кроме красивой внешности, которой в Средние века щедро наделяли тех, кто вызывал к себе чувство восторга или даже просто симпатии, здесь все несомненно, но несомненно потому, что еще с большей несомненностью мы воспринимаем перечисленные достоинства Бернарта де Вентадорна из его произведений: и благородство, и ум, и воспитанность, и тонкий вкус, и песенное искусство. Даже в красивую внешность Бернарта хотелось бы верить, – настолько привлекательной и гармоничной представляется личность поэта в его песнях.

Рассказывает биография и историю любви Бернарта то к одной донне, то к другой. Все это носит опять-таки слишком общий, а то и малоубедительный характер. Так, повествуя об отношениях поэта с супругой своего сеньора – виконта де Вентадорна, биограф сообщает, как своими прекрасными песнями, посвященными виконтессе, Бернарт внушил ей любовь, которая привела в конце концов к тому, что супруг возлюбленной разлучил их. Приблизительно так же складываются отношения Бернарта с другой приписываемой ему возлюбленной: и здесь – восхищение прекрасными песнями поэта со стороны владетельницы Нормандии,[282] внушенная этим восхищением любовь и необходимость расстаться, – но на этот раз не из-за изгнания поэта, а из-за переезда его возлюбленной в Англию по воле ее супруга – короля Генриха Английского. Такое совпадение мотивов в двух любовных историях Бернарта внушает недоверие и заставляет предположить, что перед нами попросту одно из «общих мест» поэтической биографии. Это предположение подкрепляется еще и тем, что в биографии другого провансальского поэта XII в. Гильема де Кабестаня повторяется та же сюжетная схема, участвуют те же персонажи: слагатель прекрасных песен, полюбившая его знатная донна и ревнивый супруг. Правда, любовная история Гильема де Кабестаня гораздо более трагична – она заканчивается не просто разлукой двух влюбленных, но ужасной местью ревнивого супруга; убив поэта, он обманным образом дал съесть его сердце своей неверной жене, которая, узнав, чье сердце она съела, лишила себя жизни. Сходство с явно вымышленной биографией Гильема де Кабестаня компрометирует и достоверность любовных историй Бернарта де Вентадорна, как они рассказаны в его «биографии». Уместно будет вспомнить по этому поводу и восходящие, вероятно, к фольклорной традиции провансальские баллады – плясовые, хороводные песни, в которых внимание сосредоточено на трех основных персонажах – молодой красавице, ее возлюбленном и обманутом супруге. Так, в песне «Все цветет! Кругом весна!» говорится о красавице королеве, сияющей, как сам апрель, о стройном юноше, в которого она влюблена, и о ревнивом старом короле, которого гонит прочь весь хоровод в задорном припеве баллады:

А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы резвый затеяли пляс.

Приблизительно такое же расположение фигур и в другой балладе – «Я хороша, а жизнь моя уныла». В так называемых «альбах», или песнях рассвета, изображающих тайное свидание двух влюбленных, вынужденных расстаться на заре, муж красавицы только упоминается, но мысль о нем, опасение, как бы он не настиг влюбленную чету, необходимым и очень существенным элементом входит в эмоциональное содержание каждой альбы, придает драматизм и композиции ее, и припеву, заключающему в себе обязательное упоминание об утренней заре. Да и в других старопровансальских песнях постоянно встречается зловещая фигура «ревнивца», грозного супруга, врага влюбленных. Конечно, подобного рода мотивы порождены самой жизнью, жестокими противоречиями между требованиями человеческого сердца и условиями существования в феодальном обществе, но это еще не позволяет традиционным поэтическим ситуациям претендовать на биографическую документальность в применении к каждой человеческой судьбе.

Однако даже если бы мы и располагали возможностью сколько-нибудь твердо опираться на биографию Бернарта де Вентадорна, она, может быть, помогла бы нам обратить внимание на какие-либо темы его поэзии, подтолкнула бы нас на те или иные догадки, помогла бы уразуметь кое-какие темные места, а может быть, – здесь помощь была бы, пожалуй, всего нагляднее – соединить разрозненные произведения в лирические циклы – но и только. Конечно, и такую возможность упускать жалко, да что поделаешь, если ее нет!

Один из выдающихся знатоков Бернарта де Вентадорна, немецкий исследователь К. Аппель[283] пытался, было, распределить его песни по трем циклам, вокруг имен возлюбленных поэта, но эта классификация в высшей степени произвольна и базируется на романтической фантазии, а не на сколько-нибудь убедительных научных догадках. По тому же пути устремились и другие исследователи, в том числе и весьма серьезный французский ученый А. Жанруа,[284] но в настоящее время пора признать бесплодность подобных попыток. Ведь для такого рода циклизации мы не располагаем хотя бы точными именами адресатов большинства песен, нет даже и такого элементарного и ненадежного подсобного средства, как датировка (никто из поэтов старого Прованса, за исключением Гираута Рикьера во второй половине XIII в., не датировал своих произведений). Самое же главное – песни Бернарта и не нуждаются в такой циклизации. Их связанность и расчленение лишь косвенно зависят от адресатов, притом в большей или меньшей степени завуалированных. Мы можем лишь с уверенностью сказать, что наш поэт в какой-то период своей жизни посетил и двор Алиеноры Аквитанской, и замок Эрменгарды Нарбоннской, как это было в обычае трубадуров – кочевать от одного феодального двора к другому в поисках знатных покровителей их песенного творчества. Что касается личных взаимоотношений Бернарта с этими любительницами поэзии, то здесь нам ничего не известно.

К счастью, хотя у нас и нет заманчивой возможности знать, как жил Бернарт де Вентадорн, кого любил этот певец любви, кому он посвящал свои песни, однако для проникновения в поэтический мир его песен осталось главное – сами песни. И для приближения к тайне наиболее пленительного свойства его поэтической души – удивительного чистосердечия и искренности – надо отказаться от их прямолинейного отождествления с чистосердечием и искренностью житейской. Конечно, лживый человек, нанося этой лживостью ущерб своей же духовной личности, обедняя и искажая ее, тем самым обедняет и искажает свой творческий дар, порою даже стоит перед опасностью совершенно его утратить. Но одной житейской искренности мало, чтобы придать искреннее звучание своему поэтическому слову. Флобер, столь опасавшийся, как известно, авторских пояснений в художественной речи, тем не менее не может удержаться от одного существенного замечания в тексте «Госпожи Бовари»: изобразив пристрастие Эммы к затасканной квазиромантической фразеологии, чуть ли не впадая в пародию, он вдруг меняет тон и, как бы остерегая читателя, разъясняет, что порою самое искреннее чувство прибегает к самым фальшивым метафорам.; В глубокой верности этого наблюдения постоянно убеждаешься при знакомстве с многочисленными стихами начинающих поэтов, нередко обуреваемых желанием дать в своей лирике исход подлинному и очень сильному чувству, но, по неопытности или отсутствию поэтического дара, прибегающих к шаблонам, к неуместной (а значит – плохой) риторике и т. п. Авторам таких стихов верят лишь родственники или снисходительные друзья, ибо они априори расположены сочувствовать стихотворцу, – другие же читатели или слушатели остаются холодны, не верят искреннему чувству, не обретшему поэтического бытия.

Искренность песен Бернарта де Вентадорна вызывает доверие и у нынешних читателей, столь, казалось бы, далеких от него и хронологически, и исторически, и социально, и психологически, отличающихся от него своими эстетическими взглядами и вкусами, литературным опытом, привычками, языком, ставшим малопонятным даже для уроженцев современной Южной Франции, т. е. того Прованса, где расцветала весенним цветом благоуханная поэзия Бернарта. Источник подобного доверия – в поэтической убедительности его чувств, невозможной без овладения тайнами словесного мастерства. Бернарт это и сам прекрасно сознавал. Поэт любви, он восторженно славит ее творческую силу:

С любовью начало берут

Все радости в мире людском,

И песня, и воинский труд,

А в жизни любовь упусти,

Всему тогда скажешь «прости».

Это уже не автобиографические признания, относящиеся к творческой истории его лирических песен, но возглашение любви некоей общежизненной силой, высочайшей ценностью, и, по Вентадорну, приобщенность поэта к ней составляет его славу и гордость:

Людской не собьет меня суд!

Пред герцогским, графским гербом

Пускай преклоняется люд,

Берусь королей превзойти —

Величье в любви обрести.

Да и богатства такого

Нет у эмира любого.

Особенное значение поэтому приобретает то обстоятельство, что Бернарт требует от поэта, стремящегося к совершенству, не только причастности его к любви, к ее праздничной радости, но и овладения искусством поэтической речи, совершенным мастерством слова. В одной из его песен эти два условия заканчивают стихи, притом звучат дважды, как бы особенно настойчиво

Лишь у того стихи отменны,

Кто, тонким мастерством богат,

Взыскует и любви отрад

Бернарт и мастерством богат,

Взыскует и любви отрад

Неразрывность двух этих условий еще усиливается благодаря стихотворному параллелизму – в ритмике и рифмовке Бернарт де Вентадорн не только отчетливо сознавал необходимость мастерства для истинного поэта, он прекрасно владел этим мастерством и в своей художественной практике.

2

Основы поэтического искусства на провансальском языке[285] еще задолго до Бернарта де Вентадорна были заложены трубадурами. Первым по времени трубадуром было принято в провансалистике считать Гильема IX (1071–1127), герцога Аквитании и графа Пейтьеу (Пуату). Хотя мы располагаем к настоящему времени лишь одиннадцатью сохранившимися песнями Гильема, но даже и по этим немногим образцам можно судить о разнообразии и оригинальности его творчества как в жанровом, так и в стилевом отношении, о его свободном и непринужденном владении поэтическим словом. Вряд ли песни его могли возникнуть сразу – без предшествующих произведений других поэтов. Особенно это можно сказать о так называемой «Покаянной песне» Гильема: сомнительно, чтобы она могла появиться на свет из уст первого зачинателя во всеоружии, подобно тому как из головы Зевса появилась Афина. Гильем IX, несомненно, уже опирался на опыт предшественников, кто бы они ни были – другие ли трубадуры, народные ли поэты – создатели фольклора. Мы ведь знаем, что сохранились далеко не все рукописи трубадуров, но и в сохранившихся иногда отсутствуют имена поэтов или же их песни приписываются разным слагателям. Имена же фольклорных поэтов и вообще-то осуждены были на забвение, – как происходило, за редчайшими исключениями, во все времена и повсеместно. Однако фольклорные записи XIX в. зафиксировали задним числом не одну народную песню, связанную происхождением со стародавней жизнью провансальцев. Да и в средневековых сборниках сохранились, вероятно, записи фольклорных песен или их обработок. Убедительно, например, ощущается связь с фольклором в так называемой «балладе» (т. е., по первоначальному значению этого слова, плясовой песне), начинающейся словами: «Все цветет, пришла весна». И ритмический ее характер, и сюжет, и припев – все в этой балладе свидетельствует о тесной, синкретической связи с пляской, хороводом, даже с мимическими телодвижениями (в не меньшей степени, чем наша русская песня «А мы просо сеяли»). Не должно здесь смущать наличие таких персонажей, как король и королева. Е. Аничков[286] справедливо связывает эту балладу с весенней обрядностью разных народов. В весенних же обрядах значительную роль исполняет «майская королева», олицетворяющая весну. Соответственно этому «король» должен олицетворять зиму. Правда, в балладе королева именуется «aprillosa» (т. е. «апрельская»), но такое отступление вполне объясняется климатом южной Франции: весна там начинается уже в апреле. В русской свадебной обрядности мы встречаемся с аналогичным титулованием: на Руси королей не было, и поэтому новобрачные возводятся в княжеское достоинство.

Если уже ранний трубадур Гильем IX мог опираться на провансальскую поэтическую традицию, то Бернарт де Вентадорн застал поэзию трубадуров в полном расцвете. Его творчество принято относить к 1150–1180 гг., иначе говоря – к классической поре поэзии трубадуров. Время его рождения неизвестно, вероятно, он уже не застал в живых Гильема IX, однако жонглеры, исполнявшие его песни, вряд ли успели их позабыть. К современникам же Бернарта принадлежали многочисленные трубадуры, так как литературная жизнь старого Прованса была чрезвычайно оживленной, песни так и звенели в этой стране, переживавшей в XII в. пору экономического, политического и культурного подъема. Среди современников Бернарта можно, например, назвать таких одаренных и своеобразных поэтов, как Серкамон, Маркабрю, Джауфре Рюдель, Пейре д'Альвернья, Рамбаут д'Ауренга, Гираут де Борнейль, может быть – Бертран де Борн, а также, конечно, и еще много других, не столь известных.

Поэтика трубадуров во времена Бернарта де Вентадорна получила тщательную разработку. Разнообразны были поэтические жанры старого Прованса. Среди европейских стран впервые в Провансе зазвучала рифма на народном языке, достигая у многих трубадуров необычайной виртуозности. Столь же виртуозной была и строфика.[287]

Трубадуры были в высшей степени изобретательны в области художественной формы. В XII в. у них еще не было систематически изложенной теории провансальской поэтики, но в своих песнях они часто размышляли, а то и спорили между собою о природе поэзии, назначении поэта, поэтическом стиле, мастерстве. Самое же главное – их поэтическая изобретательность проявлялась в творческой практике. Недаром же их название – трубадуры – происходит от слова «trobar», что в буквальном своем смысле означает по-провансальски «находить», «обретать», «изобретать».

Теория провансальской поэзии появилась значительно позже, когда уже миновала классическая пора трубадуров. В конце XIII в. францисканский монах Матфре Эрменгау сочинил гигантскую поэму-компендиум «Часослов любви», своеобразную «грамматику» провансальской поэзии.[288] К концу первой четверти XIV в. в Тулузе, где энтузиасты провансальской поэзии стремились поддержать ее безнадежно угасающую жизнь, неким Гильемом Молиньером была составлена обширная рукопись под заглавием «Цветы радостной науки» – «Las Hors del gay saber». Это заглавие относится к труду, содержащему грамматику литературного провансальского языка и поэтику трубадуров. В 1841–1843 гг. в той же Тулузе рукопись была издана профессором М. Гатьеном-Арну в трех томах.[289] Провансальский текст рукописи занял в этом издании около пятисот страниц. Так много страниц понадобилось для довольно лаконичного изложения всего того, что достигнуто трубадурами в области литературного языка и поэтики за столь краткое время их творчества – за неполных два века.

Хотя, как было сказано, Бернарт де Вентадорн высоко ценил совершенство поэтической формы и сам обладал им в высшей степени, он тем не менее не признавал за ним самодовлеющей ценности, не стремился блеснуть им во что бы то ни стало. В стихотворном споре своего современника Гираута де Борнейля с трубадуром, скрывающимся под именем Линьяуре, он стал бы на сторону Гираута, выступающего против лозунга, который можно было бы, пользуясь нынешним языком, сформулировать как «искусство для искусства». Спор Гираута и Линьяуре – не случайно возникшее противопоставление двух взглядов на поэтическое искусство, двух индивидуальных подходов к нему, спор этот отражает два направления, порою довольно резко обозначающихся в песенном творчестве трубадуров. У них существовала так называемая «ясная», светлая поэзия (trobar leu) и поэзия «замкнутая» (trobar clus). Гираут, сторонник «ясного» направления, стремится быть понятным многим, пускай и не столь искушенным слушателям, Линьяуре, убежденный сторонник «замкнутой» поэзии, адресует ее лишь немногим, но зато знатокам.

Я всем свой золотой песок

Не сыплю, словно соль в мешок! —

восклицает он, гордясь своим изощренным стихотворческим мастерством. Гираут тоже отнюдь не склонен пренебрегать мастерством, но именно потому, что работа над песнями ему немалого стоит, он и хочет, чтобы они были понятны людям, он и стремится к простоте своих певучих строк. Конечно, в жизни старопровансальской лирики эти две противоположные позиции не всегда обозначались так резко. Даже такой причудник, как Арнаут Даниель, можно сказать, эталон «темного» поэта, – и тот вдруг впадает в неслыханную простоту, подводя итог своей безответной любви (ст. «На легкий, приятный напев»). А с другой стороны, Пейре Карденаль, заинтересованный, как всякий сатирик, в доходчивости своих гневных песен, одну из них, где содержится ядовитая пародия на искусственность образов и выражений о любовной поэзии его современников, сам оказывается подверженным греху формализма и заканчивает песню тринадцатью строками, настолько перенасыщенными звукописью, что впору и самому «замкнутому» поэту.

Бернарт де Вентадорн – наиболее, пожалуй, «ясный» из всех трубадуров XII в. Прекрасно владея поэтической речью, и в частности стихом (ритмом, рифмою, строфикой, звукописью), он никогда не щеголяет своим поэтическим мастерством ради одного только мастерства. Это прежде всего заметно в отношении поэта к жанровым возможностям, предоставляемым ему провансальской лирикой того времени.

Выбор лирических жанров был у трубадуров довольно велик.[290] Большое распространение получила кансона, т. е., буквально, песня, – однако в старом Провансе так называлась не всякая, а лишь любовная песня, притом отличающаяся рядом тематических и формальных признаков. Вся поэзия трубадуров, если не считать очень редких случаев, состояла из песен, и если уж один из лирических жанров назывался попросту песней, то он, надо полагать, занимал некое преимущественное, центральное положение среди других песенных жанров. О главенстве жанра кансоны, особенно в XII в., свидетельствует и состав рукописей. Близко к кансоне стоял вере, но он не ограничивался лишь темой любви, а касался и вопросов морали, мог выражать не только восторг, но и порицание, и т. п.

Совсем иной характер носил сирвентес (буквальный смысл этого слова неясен). Здесь обычно нет и речи о любви к женщине. Сирвентес порой даже превосходит кансону своей эмоциональной силой, но эмоции его лежат совершенно в другой области: он может быть посвящен социальной тематике, войне, нападкам на личных врагов и т. п. Может служить сатирическим целям или целям прямой агитации, призыва к действию (особенно это относится к военным сирвентесам). Существовал у провансальцев и близкий порою к сирвентесу жанр плача, выражающего скорбь по умершему другу или соратнику или же по поводу другой какой-либо утраты.

Наряду с песнями, звучащими от первого лица, трубадуры создавали и произведения лиро-эпического характера. К ним относятся, например, многие альбы (уже упомянутые раньше): они, правда, часто очень лиричны, трогательно звучат жалобы на наступление рассвета, но жалобы эти могут звучать не из уст самого слагателя альбы, – сетуют на необходимость расстаться и изображаемые в альбе влюбленные, а то напоминает о рассвете рожок замкового стража или голос друга, охраняющего влюбленных. Пасторела, воспроизводящая встречу рыцаря с пастушкой (отсюда и название жанра), тоже принадлежит к лиро-эпическим жанрам, – в ней наличествуют и фабула, и, по крайней мере, два персонажа, и диалог.

В довольно распространенном жанре старого Прованса – тенсоне (буквально – спор) фабула минимальна, а то и сводится почти на нет, зато на первый план выдвигается диалог. То же наблюдается и в близком к тенсоне по своим жанровым особенностям партимене (буквально – раздел, разделение, быть может, в связи с наличием двух собеседников или расчленением обсуждаемого ими вопроса). Граница между этими двумя жанрами не отличается четкостью, – это заметили еще составители «Радостной науки», ссылаясь на художественную практику старых поэтов и сами отказываясь от разграничений. Дело затрудняется еще и тем, что трубадуры чрезвычайно редко дают название избираемой ими жанровой формы.

Можно было бы дополнить это перечисление поэтических жанров старого Прованса еще немалым количеством терминов, – при всей своей приверженности сложившимся, традиционным формам, трубадуры нет-нет да устремлялись к изобретению новых форм или к переиначиванию старых. Так появилась кансона Бертрана де Борна о «составной донне» и его же полу-сирвентес, так возник дескорт, стихотворение на нескольких языках, так Гираут Рикьер создал, в противопоставление альбе, свою серену (буквально – вечерняя песня) и т. д.

Лирика провансальских трубадуров оказалась недолговечной – изменение политических условий, когда ожесточенным гонениям были подвергнуты не только участники еретических движений катаров и вальденсов, но и сторонники безрелигиозной жизнерадостной «веселой науки» трубадуров, да и смена литературных вкусов, когда на первый план – уже на Севере Франции – стал со всей определенностью выдвигаться рыцарский роман, привели к упадку этой поэзии. Но международный резонанс ее был по тому времени беспрецедентным. Трубадурам подражали, у них учились. Переносили на новую почву, старательно осваивали, пожалуй, почти все их жанры. Но прежде всего и главным образом – кансону.

В кансоне с особенной силой и наглядностью проявились те новшества, какие внесены были трубадурами в жизнь европейской поэзии. И совершить это они были призваны самой историей европейского общества, и в частности самой историей Южной Франции.

Тема любви никогда не замолкала в средневековой Европе. Заглушаясь порою другими темами – военными, религиозными, философскими, она продолжала существовать и в классической традиции, и в ученой поэзии на латинском языке, и в народном творчестве. Но никогда раньше в поэзии Западной Европы не наблюдался тот расцвет любовной тематики, то поэтическое половодье чувств, которое в творчестве трубадуров охватило всю Южную Францию, передалось Испании, Италии, Северной Франции, Германии, Англии…

Южная Франция занимала в Западной Европе передовое положение в конце XI и в XII в. Блестящее развитие ее экономики, возникновение феодального рыцарства, рост общей культуры, сосредоточенной уже не в одних монастырях, а в городах и замках, – все это были благоприятные условия для появления поэзии трубадуров, посвященной по преимуществу любви. Старопровансальские поэты создали в своих стихах и, так сказать, кодекс любовного служения женщине, и сам литературный язык, и разнообразную поэтическую форму.

Бернарт де Вентадорн уже застал эти достижения, но он подчинил их своей творческой воле, как делали это – каждый по-разному – и все лучшие поэты старого Прованса: Маркабрю и Джауфре Рюдель, Рамбаут д'Ауренга и Серкамон, Гираут де Борнейль и Арнаут Даниель, Пейре Видаль и Бертран де Борн… Никому из них нельзя отказать в оригинальности, отражает ли она свойства самого человеческого характера поэта (как у воинственного Бертрана де Борна) или отношение его к своему поэтическому искусству (как у словесных дел мастера Арнаута Даниеля).

3

Бернарт де Вентадорн не стремился к созданию новых жанров. Мало того, и разнообразие традиционных, уже устоявшихся, оставляло его равнодушным. Его излюбленным жанром была кансона и тесно примыкающий к ней по своей тематике и поэтическому строю вере. Правда, до нас, по-видимому, дошла лишь небольшая часть его творений, но в одной из песен он сам упоминает о преобладающих в его поэзии жанрах: сетуя на любовные огорчения, отвлекающие его даже от сложения новых песен, он с горькой досадой восклицает:

Ах, и версов, и кансон

Сколько я б сложить успел,

Если бы не претерпел

Стольких бед мой светлый сон!

Правда, среди поэтического наследия Бернарта имеются два стихотворения в диалогической форме, близкие к тенсонам или партименам, – якобы его беседы с Пейролем и с некиим Лиможцем, – но по своему содержанию это такая же любовная лирика, как все кансоны поэта. В его диалогах нет хотя бы и легкого налета рационалистичности, обычно свойственной тенсонам. Экспрессия любовного чувства спасает Бернарта от опасности впасть в нередкую у трубадуров любовную казуистику даже тогда, когда заходит речь об обязанностях куртуазного влюбленного. Вот почему эти диалоги органически примыкают к миру бернартовых кансон.

Оригинальность творческого облика Бернарта не бросается в глаза. Поэт на первый взгляд послушно соблюдает все нормы излюбленного им жанра, в его песнях мы найдем изъявления куртуазной любви, славословия знатной донне, готовность удовлетвориться самыми скромными знаками ее благосклонности, и т. п. Видим мы здесь и привычные по другим кансонам описания восхваляемой донны – ее благородства, ее прекрасного лица и стройного стана, ее доброты и проч., и проч. В описании собственных чувств поэт тоже следует, казалось бы, установившемуся у трубадуров обыкновению. Так, он охотно прибегает к гиперболам. Первая же встреча с Донной поражает его в самое сердце. Все остальные донны для него уже ничего не значат, он оказывает им внимание лишь из простой благожелательности. Любовь горит в его сердце неугасимым пламенем. Он лишается сна, забывает обо всем, весь предаваясь мыслям о Донне. Малейшей благосклонности ее достаточно, чтобы исполнить его надежды, малейшего недовольства – чтобы ввергнуть его в отчаяние, заставить обливаться слезами. Он готов посвятить ей всего себя, стать ее преданным слугою и вассалом. Он – пленник Донны, но радуется своему плену. Он смертельно страдает, но даже в страданиях любви заключена для него радость, ибо всякая любовь, и счастливая, и несчастная, сама возможность любить – источник радости для человеческого сердца. Она же – и источник всяческих совершенств, наставница, воспитательница, внушающая правила благородства и «вежества», т. е. достойного и утонченного поведения. Отдаваясь всевластной любви, поэт не забывает о скромности, об осторожности, о чувстве меры. Его любовь обращена к замужней женщине – владетельнице замка, супруге знатного сеньора, поэтому не должна наносить ущерб ее высокой репутации. Не только опасение возбудить неприятные толки о Донне, а то и вызвать ревность супруга, заставляет поэта сдерживать свои пылкие чувства, – сама любовь его настолько возвышенна, что внушает ему робость перед Донной, преклонение перед нею. Забота о ее репутации вызывает в нем и ненависть к коварным «наветчикам» – вечно любопытствующим и пронырливым соглядатаям его встреч с Донною, доносчикам и клеветникам.

Не только все эти обычные у трубадуров мотивы, входящие в лирический сюжет провансальской кансоны, но и ее традиционная композиция находит себе отображение в песнях Бернарта. Это прежде всего относится к так называемому «весенному запеву», т. е. данному в самом начале кансоны описанию весны (довольно краткому), после которого поэт переходит к основному лирическому содержанию. Устойчивость подобного запева объясняется не только тем, что он связан еще, как уже говорилось выше, со стародавними фольклорными традициями, особенно – с весенней обрядовой песней, – в новом поэтическом контексте личного творчества трубадуров он приобрел еще дополнительную устойчивость: радость, приносимая обновляющимися силами природы, весенняя радость, охватывающая всякое живое существо, естественно сочетается в песнях трубадуров с радостью любви и поэтического творчества. Может быть, немалую поддержку традиционная заставка получала и благодаря тому, что приход весны знаменовал в Южной Франции начало певческого сезона, побуждающего трубадуров слагать новые песни; жонглеров, исполнителей песен – обновлять свой репертуар и готовиться к новым маршрутам по феодальным замкам, к обитателям которых по преимуществу и обращена была эта поэзия; любителям поэзии – нетерпеливо ждать возможности новых поэтических впечатлений. В композиции своих кансон Бернарт де Вентадорн охотно отдает дань традиционному весеннему запеву.

Сохраняет он и так называемые «торнады» (т. е., по-видимому, «обращения», от «tornar», буквально – «оборачивать»), в которых он непосредственно обращается либо к своему жонглеру, либо к другу, либо к знатному покровителю поэзии, либо к самой же воспеваемой Донне, а то и к двум-трем адресатам, посвящая особую торнаду каждому.

Сохраняет Бернарт и присущие традиционной кансоне небольшие размеры, и строфическое построение, свойственное, впрочем, за редкими исключениями, всей вообще старопровансальской поэзии. Находит в нем своего приверженца и полюбившаяся трубадурам богатая, разнообразная рифмовка, он разделяет с ними то упоение словесными созвучиями, на которое обратил внимание Пушкин: «Ухо обрадовалось удвоенным ударениям звуков».[291] Но новизна рифмы, существовавшей до трубадуров лишь в средневековой латинской поэзии Западной Европы и у них впервые зазвучавшей на языке народном, таила в себе и опасность: увлечение своеобразием этого новшества, охватившего широкие круги поэтов, нередко приводило к однообразию унисонно звучащих строк. Бернарт де Вентадорн не смущался такой опасностью.

Приведенное здесь краткое, суммарное перечисление художественных средств поэзии Бернарта, общих для многих и многих трубадуров, могло бы показаться достаточным, чтобы усомниться в поэтической ценности его песен, счесть его лишенным всякой оригинальности, – однако лишь в том случае, если допустить, что стиль всякого художника сводится к набору отдельных «приемов» и мотивов, что и форма, и содержание его творчества – не что иное, как их сумма, которая, как известно, не меняется от перестановки слагаемых.

Для того чтобы приблизиться к пониманию поэзии Бернарта, ее истинного смысла и истинной ценности, надо помнить о ее песенной природе, о том, что сложенные поэтом строки могли распространяться и существовать главным образом в устном вокальном исполнении, – сам Бернарт писал к ним музыку, пел их либо он сам, либо его жонглеры. Недаром он предпочитает называть себя не трубадуром, а певцом, даже когда говорит о своем поэтическом даре:

Немудрено, что я пою

Прекрасней всех певцов других.

Поэтом и музыкантом одновременно осознает он себя особенно явственно в другой кансоне:

Я песен так долго не пел,

Не знал, что случилось со мной.

А нынче, хотя над страной

Ветер докучный и тучи,

Счастлив я, строчкой певучей

Венчая певучий напев.

Образ поэта-певца еще не раз возникает в его творчестве:

Над цветком, в глуши зеленой

Соловей на ветке пел.

Нежной трелью умиленный,

Сам запел я – не стерпел!

Или:

Как бы славно было петь

Пред Утехою моей,

Если б знать, что любы ей

Будут песни эти впредь.

Или:

За песни я не жду похвал,

Хотя и многого достиг:

Воспеть весь трепет этих дней

Еще бессилен мой язык, —

и т. д.

Если строка: «За песни я не жду похвал» – лишь глухо напоминает о слушателях, о публике, к которой обращены произведения поэта, то такие строчки, как:

Петь просили вы меня,

Хоть должны прекрасно знать,

Нелегко мне распевать.

Сами пойте, в самом деле,

Если песен захотели, —

это уже целый разговор с публикой.

Об исполнении своих песен не перестает помнить Бернарт и тогда, когда ограничивается лишь сочинением слов и мелодии, сам по каким-либо причинам воздерживаясь от этого исполнения. Не один раз среди его торнад встречается обращение к тому или иному жонглеру:

Спеши, гонец, – она

Тебе внимать должна!

Пусть польются письмена

Песнею страданья.

Не раз обращается он к жонглерам с предложением затвердить его песни, запомнить их «без пергамента», даже повторять их по дороге, чтобы они всё лучше звучали. В этих постоянных обращениях поэта к своим жонглерам звучит дружественность, доверительность, порою даже нежность, и уж всегда – уважение. Оно и понятно: без исполнителей-жонглеров, этих гонцов поэзии, лирика трубадуров не могла бы приобрести возможность совершать столь широкое праздничное шествие и по своей родине, и по другим странам. Участие жонглеров в распространении старопровансальской лирики, при отсутствии книгопечатания, гораздо больше содействовало ее, так сказать, «многотиражности», чем размножение рукописей, доступных лишь относительно немногим любителям и знатокам.

Но ведь значение жонглера не сводилось к одному только распространению песен. Устное бытование отвечало их внутренней художественной природе. Недаром большинство трубадуров, в том числе и Бернарт, сами создавали их мелодии. Гираут де Борнейль прямо говорит о том, что хотя слова и составляют основу его поэтического восхваления Донны, но, чтобы придать ему законченность, необходима музыка, необходимо, чтобы слова зазвучали в пении:

Строитель башню завершит,

Коль укрепил основу он, —

Тогда и башня устоит.

Таков строителей закон.

Основу укрепляю

И я: коль песня вам нужна,

Коль вами не возбранена,

К ней музыку слагаю, —

Пусть усладится тишина

Для той, кем песня внушена!

Исполнение песен жонглерами не только осуществляло дружественный союз поэтического слова и напева, но имело также еще иное, не менее важное влияние на самую природу старопровансальской лирики. Выступления жонглеров, этих профессиональных актеров Средних веков, были рассчитаны в большинстве случаев не на одного только слушателя или чаще – слушательницу, упоминаемых в торнадах или в самом тексте кансоны, – нет, такие выступления обращены были к более или менее многочисленной аудитории – к любителям поэзии, сосредоточенным при дворах многих провансальских феодалов. И жонглеры обычно посещали со своим репертуаром многие подобные дворы, проникая, как известно, и за пределы родной страны. Правда, нет оснований предполагать, что замки были оборудованы какой-либо эстрадой, сценической площадкой и т. п., но сам факт выступления исполнителя – певца и музыканта – перед публикой уже создавал для восприятия старопровансальских песен как бы незримую театральную рампу. Дело, по существу, не менялось и тогда, когда поэт обходился без жонглера, взяв на себя и обязанности певца.

Незримая рампа придавала еще больше законченности, завершенности и единства миру поэтической фантазии трубадуров, который, однако, в основных своих особенностях достаточно четко вырисовывается и независимо от музыкальной стороны старопровансальской лирики – во всей ее словесно-художественной структуре, взятой как некое автономное целое. Последнее обстоятельство позволяет выносить ряд суждений о творчестве трубадуров даже при еще недостаточном развитии его комплексного – одновременно и поэтического и музыкального – изучения в провансалистике[292] (к тому же слово стояло для трубадуров, несомненно, на первом месте, хотя от них требовалось и искусство составлять к своим песням мелодии).

Поэзию трубадуров можно называть поэзией куртуазной[293] не только в буквальном смысле этого слова – как поэзию придворную, развивавшуюся и бытовавшую при дворах феодальных владетелей, ее можно называть куртуазной и в более глубоком и многозначном словоупотреблении – как поэзию, в основном построенную на понятиях и нормах куртуазии. Эти понятия и нормы возникали в ответ на запросы западноевропейских феодалов, заинтересованных в том, чтобы поднять нравственный и культурный престиж рыцарства, облагородить сословие, именовавшее себя благородным. И требования куртуазии стали оказывать известное воздействие на быт и нравы феодальной среды (раньше всего в Провансе), однако в реальной жизни куртуазия порою сосуществовала с жестоким, низменным и грубым отношением к человеку, в частности и к женщине, даже в замкнутой феодальной среде, не говоря уж о ее отношении к другим сословиям. Это происходило и в высококультурном по тому времени Провансе, – куртуазия и там по-настоящему главенствовала только в поэзии трубадуров. В этом смысле она представляла собою как бы особый лирический микрокосм. Характерно, что основоположником куртуазии по традиции считался Гильем IX, герцог Аквитании, не только один из крупнейших феодалов, но и поэт, «первый трубадур». Большое значение в выработке этического кодекса куртуазии приписывалось и владетелю замка Вентадорн (Эбло II), не только покровителю трубадуров, в том числе Бернарта, но и непосредственно причастному поэзии и даже носившему прозвище «Cantator» (буквально – певец, а в расширительном смысле – поэт).

Лирические герои большинства трубадуров жили в этом куртуазном микрокосме. Жил в нем и лирический герой Бернарта де Вентадорна. По-видимому, Бернарт не только усвоил многие идеи куртуазии, но, если судить по оставшемуся от него поэтическому наследию, и сам принимал участие в их разработке. Неудивительно, что в лирике Бернарта такое видное место заняла кансона – коронный жанр провансальской лирики, в котором кристаллизовался весь кодекс куртуазной любви.

Ко времени поэтической активности Бернарта этот жанр приобрел уже четкие традиционные черты. Однако Бернарт не ограничивается тем, что превращает своего лирического героя в носителя куртуазных чувств и украшает свои кансоны искусной рифмовкой или другими достоинствами стихотворной формы. Самое же главное, традиционные мотивы кансоны как бы заново рождаются в его любовной лирике.

Так, обновляется прежде всего «весенний запев» кансоны. Он перестает быть только данью традиции, соблюдением шаблонного параллелизма, установившейся схемы – именно потому, что уже само изображение весны приобретает у поэта лирически впечатляющую жизненность. И дело все в том, что такая жизненность достигается благодаря его умению искуснее, чем другие трубадуры, более зримо и более разнообразно, чем они, воспроизводить весенний пейзаж, изображать приход весны, – объяснения особой жизненности весеннего запева следует искать в другом.

В самом деле, на первый взгляд в весенний пейзаж трубадуров Бернарт не вносит каких-либо заметных достижений словесной живописи. Средневековые поэты и вообще-то мало ею интересовались, – ей предстояло дожидаться своих мастеров еще несколько столетий, до XIX в. В этом смысле не представляет собой исключения и Бернарт. Известный специалист по творчеству трубадуров Карл Аппель открывает свою книгу, посвященную песням Бернарта, подробными описаниями горного лимузенского пейзажа, на фоне которого высился замок Вентадорн – родное гнездо поэта; приводит мнение, что путь, ведущий от замка к подножию горы, – один из самых красивых и привлекательных благодаря рельефу местности и своеобразной флоре.[294] Бернарт де Вентадорн в молодости не раз ездил по этому пути. Много странствовал он и по другим местам Южной Франции и имел возможность насмотреться красот природы, надышаться запахами цветов и свежей листвы, наслушаться пения птиц. И сейчас природа Южной Франции между Средиземным морем и Приморскими Альпами поражает путешественника своим богатством. Но от этого богатства мало что можно найти в кансонах Бернарта. Ни горы, ни море не описываются, цветы и деревья так и остаются лишь общими понятиями, без каких-либо уточнений. Из птиц конкретно упоминаются в весенних запевах поэта только соловей да жаворонок – обычные в поэтической традиции разных народов вестники весны.

Тайна жизненности весеннего запева у Вентадорна – не в предметной убедительности его описаний. Она – в эмоциональной убедительности; не в отвлеченном параллелизме, а в сопричастии поэта изображаемой им картине весны с первых же строк кансоны. Когда в песне «Оделась дубрава листвой…» (VI) он восклицает:

И сам я как будто цвету

В этом цветущем апреле, —

или же в песне «Цветут сады, луга зазеленели…» (VII), замечает:

Цвету и я – ответною весною, —

ботанические уточнения в картинках весенней природы только повредили бы художественному образу и весны, и лирического героя, нарушая их слиянность.

Слиянность лирического героя с весенней природой запева чувствуется и при упоминании радостной соловьиной песни, по поводу которой отверженный Донною поэт все же восклицает в стихотворении «Меж деревьев зазвенели…» (XXIV):

Греет радость и чужая!

А в песне «Люблю на жаворонка взлет…» (XXXI) жаворонку не угрожает опасность остаться лишь обычным аксессуаром весны, такая угроза исчезает благодаря страстному признанию трубадура:

Ах, завидую ему,

Когда гляжу под облака!

Как тесно сердцу моему,

Как эта грудь ему узка!

Но уж полное слияние лирического героя с весенней природой происходит в песне «У любви есть дар высокий…» (IV), где не весна пробуждает любовь, а, напротив, любовь пробуждает весну:

У любви есть дар высокий,

Колдовская сила,

Что зимой, в мороз жестокий,

Мне цветы взрастила.

Эта обратная связь, устанавливаемая поэтом-мифотворцем в обычном сопоставлении: весна – любовь, особенно наглядно проявляет ту творческую свободу, с какой трактует Бернарт одну из наиболее закрепившихся традиционных жанровых особенностей кансоны.

Еще больше творческой свободы проявляет трубадур в трактовке основной темы его песен – куртуазной любви. В своем любопытном стихотворении «Сама Любовь приказ дает…» трубадур начала XIII в. Дауде де Прадас, задавшись целью описать различные категории любви, характеризует в их числе и любовь куртуазную, носившую, по терминологии трубадуров, название высокой, или возвышенной, или чистой любви:

Закон Любви нарушит тот,

Кто Донну для себя избрал

И овладеть ей возжелал,

Сведя избранницу с высот

У Донны жду я утешений

От самых скромных награждений,

Но шнур иль перстень, уверяю,

На трон кастильский не сменяю,

А поцелуй один-другой —

Подарок самый дорогой!

Бернарт в качестве куртуазного поэта не раз признает незыблемость этого закона Не раз говорит он о своем преклонении перед Донной, смиренно ждет от нее хоть ласкового взгляда, хоть милостивого слова, объявляет себя ее слугой, пленником, вассалом (конечно, последнее уподобление не следует понимать буквально, к чему порой наблюдалась наивно социлогическая тенденция у некоторых провансалистов, – иначе как же быть со «слугой» и «пленником»?). Он готов подчиниться требованиям куртуазии, но не без колебаний, не без внутренней борьбы. В кансонах Бернарта путь лирического героя к куртуазному совершенству далеко не так прост. Лирический герой Бернарта, готовый служить куртуазной любви, с восторгом отдаться ей, временами проявляет строптивость – возмущается ее суровыми требованиями, даже нарушает их. Но этот далеко не образцовый лирический герой как раз и придает внутреннему сюжету в кансонах Бернарта особый моральный смысл, носительницей которого была куртуазия (конечно, в своем высшем, а не формальном значении).

Блюстители куртуазии могли бы ужаснуться, услышь они не из-за незримой рампы песенной поэзии, а от своего реального собеседника пожелание, которое высказывает Бернарт де Вентадорн, якобы беседуя со своим другом в песне-диалоге «Мой славный Бернарт, неужель…» (XXXII):

– Эх, Пенре, вот стали бы вдруг

Любви у нас донны искать,

Чтоб нам их владыками стать

Из прежних безропотных слуг!

Но в общем контексте диалога (так называемой фиктивной тенсоны, потому что диалог-то ведется с самим собою) это чудовищно дерзкое с точки зрения формальной куртуазии высказывание лишь свидетельствует о силе любви отвергнутого влюбленного, любви до безумия:

Пейре, мой жребий не сладок,

Коварную мне не забыть, —

Так как же безумные не быть!

А культ любви, самозабвенной до безумия, – одна из особенностей куртуазного кодекса, притом основная (куртуазия требовала соблюдать «меру» не в любви, а лишь в ее внешних проявлениях, т. е. быть тактичным).

Если в упомянутом диалоге лирический герой пытается поколебать высокий пьедестал донны на словах, грешит против куртуазной любви только в своих помыслах, то в песне «Цветут сады, луга зазеленели…» (VII) он совершает такое грехопадение уже не на словах и с горечью в этом признается:

Да, для другой, ее узнавши еле,

Я кинул ту, что столь нежна со мною.

Это уже тягчайший грех в отношении к куртуазии, потому что касается не, так сказать, «церемониала» любовных объяснений, а самой любви. Однако сердечное раскаяние изменника придает особую искренность и его смирению перед обиженной, которой он готов отныне посвящать все свои думы, проявляя перед ней покорность и верность вассала.

Иногда, впрочем, измена не вызывает в изменившем раскаяния. В песне «Я был любовью одержим…» (XXX) он так и не возвращается к своей прежней донне, убедившись, что ошибался в ней, что она оскорбляла его достоинство и песенный дар, – об этом говорят его прощальные слова донне, носящей сеньял (поэтическое прозвище) Отрада Глаз:

Отрада Глаз, не дал известь

Вам сам Господь мой дар и честь —

Новой песней сердце пьяно!

Так, в сущности, высокой любви лирический герой здесь не изменяет, ибо, как говорит Вентадорн в песне «Сказать ли правду вам?» (XII), любовь осуществляет свое могущество при условии, «коль у двоих – одна душа».

Отказавшись, таким образом, от превращения своего лирического героя в примерного последователя куртуазии, Вентадорн не наносит урона куртуазному кодексу, а лишь стремится очистить его от шелухи условностей, еще возвеличивая куртуазную любовь, придавая ей больше человечности – и тем самым моральной притягательности. В понятии куртуазной любви он отдает господство самой любви как таковой, а куртуазность в ней хотя и признает, но отодвигает на второй план.

В песнях Бернарта любовь лирического героя обретает столь спасительную жизненность еще и из-за того, что ему не дано ограничиться созерцанием своей Донны и воспеванием ее достоинств, но приходится иметь дело и с опасностью со стороны соперников, а чаще всего – завистливых клеветников, так называемых «наветчиков», которые довольно часто изображаются в лирике трубадуров. Необходимость защищать свою любовь от наветчиков стала традиционным, хотя и довольно частным мотивом в лирике трубадуров. В поэзии Бернарта этот традиционный мотив тоже обретает новое поэтическое рождение. Трубадур не ограничивается умением молчать о своей любви, которое предписывается куртуазней, – он прибегает к различным уловкам, чтобы укрыть свою любовь от слишком любопытных глаз и ушей. То он веселится напоказ, чтобы никто не заметил его любовных страданий. То ударяется во всякие россказни, стремясь направить подозрения наветчиков по ложному пути. То уклоняется от нежелательного любопытства, тайком пробираясь к своей Донне. И уж непременно, при каждом своем упоминании о наветчиках, всячески поносит их, высмеивает, проклинает. Даже высказывает звучащее несколько юмористически сожаление, что господь Бог не отметил это зловредное племя особою метой – рогами! А, вместе с тем он их боится, не решается выступить против них в открытую, что сулило бы опасность для чести Донны. Лишь иногда, истомленный разлукой с Донною, он срывается и даже Донну призывает забыть всякие страхи, так как осторожность дается им слишком дорого, лишая их радости свиданий. Все эти мотивы любовной тактики, вплетаясь в основной лирический сюжет, тоже способствуют большей жизненной убедительности лирического героя, еще больше освобождают его образ от того, что французы до сих пор иронически называют «трубадурством» (genre troubadour).

Свобода от «трубадурства» проявляется у Бернарта не только в изображении любви со стороны ее искушений или же повседневных забот, невзгод, опасностей и испытаний, но и в довольно редком у трубадуров юморе. Так, в одной из песен поэт делится со слушателями секретом, как он обуздывает свою разгневанную Донну, невозмутимо отмалчиваясь на самые яростные ее упреки, в результате чего Донна, поостыв и умиленная его кротостью, сама начинает чувствовать себя виноватой и старается искупить свою вину усиленной нежностью. В другой песне поэт, узнав, что у него появился соперник, тоже обнаруживая покладистость, не менее лукавую, заявляет Донне:

Я любимца вам простил,

Но раздел бы предложил:

С ним – на людях болтовня,

Жар объятий – для меня.

Динамика лирического сюжета преодолевает у Вентадорна средневековый ригоризм куртуазного свода законов, высвобождая то ценное, что лежало в его основе: стремление вступиться за права любви и достоинство женщины.

Последнему не противоречили, а, напротив, подкрепляли его те откровенно чувственные мотивы, которые прорываются в ряде песен Бернарта сквозь обязательную куртуазную фразеологию. Прорываются? Думается, утверждать это было бы неисторично. Правильнее было бы сказать, что гамма лирического переживания была у нашего поэта достаточно широка, потому-то и вбирала в себя и возвышенное поклонение даме, и радость плотской близости. Но переживания поэта, запечатленные в его стихах, – это переживания лирические, не отражающие бытовую реальность жизни Бернарта де Вентадорна. И поклонение возлюбленной, по внешней форме и по терминологии напоминающее вассальное служение, и призывы не бояться преступить заветную (и запретную) черту, вознаградить поэта за боль сердечных ран – все это относится к специфическому поэтическому языку, знакомому не одному Бернарту, но и многим его современникам. Мотивы любви неразделенной, «любви издалека», как и мотивы любви разделенной, чувственной, в лирике трубадуров в равной мере условны; поэтому вряд ли правы те исследователи (например, Р. А. Фридман[295] или М. Лазар[296]), которые видят в творческом наследии поэтов Прованса не спиритуалистическое (что также было бы односторонним), а чувственное начало, понимая слишком буквально данные лирического сюжета их любовных песен.

Динамичности лирического сюжета способствовали в песнях Бернарта и их чисто стихотворные свойства. Та упоенность рифмами, которую отмечал у трубадуров Пушкин, объясняя ее радостью первооткрывателей, могла привести, да и приводила многих из них, к злоупотреблению ими. Одна и та же рифма, повторяясь по нескольку десятков раз в песне трубадура, вместо того чтобы украсить, могла испортить ее, как скучная побрякушка. Но лучшие трубадуры счастливо избегали такой угрозы. Арнаут Даниель, например, не только извлекал из рифмы великолепный звуковой эффект и другие радости словесной игры, но связывал все это с причудливой игрой своей художественной фантазии.

Бернарт де Вентадорн по справедливости считал себя знатоком поэтического мастерства. Это касалось, разумеется, и мастерства рифмы. Он, подобно многим трубадурам, украшал свои песни многочисленными унисонными рифмами, нередко проходящими через все произведение. Но Бернарт не гонялся за рифмами, редкостными во что бы то ни стало, у него довольно часты и самые простые, бесхитростные рифмы – например, глагольные. Зато на таком фоне лучше выделяются рифмы богатые и редкие (вплоть до омонимических и так называемых «вариативных»), но ненавязчивые, которые не лишают поэзию Бернарта ее простоты.

К тому же, что тоже важно, рифмы своими сочетаниями укрепляют в песнях Бернарта их строфическую структуру, удивительно разнообразную и своеобразную (а своеобразие строфики было в Провансе непременным условием для высокой репутации трубадура, да и вообще-то оно не безразлично в художественном отношении). Стихотворные строчки, от трехсложных, до десятисложных, в самых прихотливых сочетаниях служат основой для строфики Бернарта, которая без поддержки рифмы сильно расшаталась бы и главное – потеряла бы многое в своей эмоциональной выразительности, а то и в выявлении хода поэтического замысла всей песни. Один из примеров такой функции рифмы у Бернарта – его песня «У любви есть дар высокий…» (IV). Сочетание рифм (трех мужских и одной женской) в четырех конечных строчках каждой строфы не только ритмически противопоставляет их предшествующим восьми строчкам, построенным сплошь на женских рифмах, – оно как бы обособливает в строфах песни их концовки. Концовки же здесь далеко не безразличны по своему смыслу: в них сконцентрированы лирические и психологические обобщения поэта, его мысли о своей любви к Донне и о самой природе любви:

Любви мила страна,

Что Донною славна,

Не пизанская казна, —

Не в богатстве дело!

Или:

Ведь так любовь чудна,

Что радостью пьяна,

Хоть и в радости слышна

Горечь расставанья.

Притом последняя строка концовки, рифмующаяся с четырьмя четными строками своей строфы, рифмуется и с нечетными строками следующей строфы, и т. д. Благодаря этому одна строфа как бы подхватывается другой, как морские волны переливаются одна в другую. Конструктивные возможности подобной рифмовки у Бернарта аналогичны особенностям позднее возникшей терцины, где на среднюю строку одного трехстрочия откликаются рифмой две строки следующего. Увлекаясь многократными повторениями одних и тех же рифм, Бернарт избегает их скучного звучания, потому что они обычно срастаются со всей песней и ее замыслом. Традиции трубадуров и в отношении требований куртуазии, и в отношении поэтического мастерства Бернарт де Вентадорн соблюдал, но соблюдал в Э1их традициях главное, воспринимая их творчески, не изменяя своей натуре. Оттого-то в его песнях не только звучат искусные восхваления любимым доннам, – в них возносится восторженная хвала женщине и самой любви.

Комментарии

Обоснование текста

Стихотворения Бернарта де Вентадорна ни при жизни поэта, ни вообще на протяжении Средних веков не были собраны в отдельный рукописный кодекс. Они вместе с тем неизменно включались в рукописные провансальские «песенники» XII, XIII, XIV вв., наряду с произведениями других поэтов Прованса. Некоторые песни Бернарта были, по-видимому, очень популярны и сохранились в довольно большом числе списков. Таково, например, стихотворение «Can vei la lauzeta mover…» (XXVII в нашем издании), которое представлено в 28 рукописях. Столь же популярны были песни «Ab joi mou lo vers e'l comens…» (№ XLI; 25 рукописей), «Can par la Hors josta'l vert folh…» (№ XXXIII; 23 рукописи) или «Non es meravelha s'eu chan…» (№ VII; 21 рукопись). Но есть и песни, зафиксированные в средневековых рукописях лишь однажды (в нашем издании № IV, XXXVI и XXXVII). В среднем же количество рукописных вариантов стихотворений Бернарта де Вентадорна колеблется от 8 до 15.

Разные рукописные провансальские «песенники» включают различное число стихотворений Бернарта. Так, ряд рукописей Парижской национальной библиотеки (№ 856, 854, 12473, 12474, 22543") содержит от 26 до 37 произведений поэта. Также большое число его песен вошло в рукописи Библиотеки Ватикана (№ 5232), Риккардианской библиотеки во Флоренции (№ 2814), Амброзианской библиотеки в Милане (№ R 71 sup.), Нью-Йоркской «Пьерпонт Морган Лайбрери» (№ 819) и т. д. Но есть рукописные сборники произведений провансальских трубадуров, в которые включены лишь одно-два стихотворения Вентадорна или даже только их фрагменты.

К этому следует добавить, что расположение песен Бернарта в разных средневековых сборниках произведений трубадуров совершенно произвольно и ни в коей мере не отражает авторскую волю. Относится это и к тексту песен: каждая рукопись дает свои лексические и – особенно – орфографические варианты; в некоторых рукописях присутствуют не все строфы того или иного стихотворения или порядок их нарушен. Небрежность средневековых переписчиков заходила порой так далеко, что в одну и ту же рукопись одно и то же стихотворение оказывалось внесенным дважды; так, песня «Non es meravelha s'eu chan…» (№ VII) два раза фигурирует в рукописи Библиотеки Ватикана (№ 3206). Во многих рукописях нет указаний на авторство Вентадорна; например, рукопись № 3208 из Ватиканской библиотеки, как правило, не дает указаний на авторство включенных в нее стихотворений. Нередко отсутствуют подобные указания и в очень важной для изучения творческого наследия провансальских поэтов рукописи Парижской национальной библиотеки (№ 844), содержащей, помимо стихотворного текста, и запись мелодии песен. В других случаях стихотворения Бернарта де Вентадорна оказываются приписанными другим поэтам; чаще всего Пейре Видалю (этим нередко грешит уже упоминавшаяся парижская рукопись № 844), а также Пейре Карденалю, Гирауту де Борнейлю, Рамбауту де Вакейрасу и другим трубадурам. Вместе с тем самому Бернарту было приписано немало чужих произведений. Впрочем, большинство из этих ложных атрибуций теперь уверенно отвергнуты, хотя, как показывают некоторые публикации самых последних лет, еще находятся исследователи, некритически относящиеся к сбивчивым и противоречивым указаниям средневековых писцов (мы имеем в виду работу Леона Бийе,[297] о которой нам еще придется говорить).

Впервые двадцать песен Бернарта были напечатаны известным французским литератором и историком-медиевистом Франсуа Ренуаром в его шеститомном издании избранных произведений провансальских поэтов.[298] Это издание, теперь, конечно, устаревшее, стало в свое время событием и во многом способствовало развитию провансалистики. Несколько позже Ф. Ренуар опубликовал еще три стихотворения Бернарта де Вентадорна. Затем, в середине и во второй половине XIX в., немецкими учеными К. Маном, А. Тоблером и особенно Карлом Барчем были напечатаны еще шесть ранее не публиковавшихся песен нашего поэта. В начале XX столетия Н. Цингарелли ввел в научный обиход еще пять произведений Бернарта.[299] Наконец, в 1915 г. известный медиевист Карл Аппель дал полное критическое издание произведений Бернарта де Вентадорна,[300] впервые включив в него еще десять стихотворений поэта.

Еще до публикаций конца прошлого и начала нашего века К. Барч подготовил, на основе изучения средневековых рукописей, полный перечень стихотворений провансальских трубадуров, как имеющих автора, так и анонимных.[301] В этом перечне стихотворения расположены по алфавиту их авторов, а внутри корпуса произведений одного поэта – по алфавиту первых строк его стихотворений. Таким образом, в указателе К. Барча Бернарт де Вентадорн имеет порядковый номер 70, а его стихотворения обозначены 70,1; 70,2;…до 70,45. Эта кодовая система была повторена (и существенным образом дополнена за счет новых публикаций) в новом указателе произведений провансальских поэтов, так называемом указателе Пиллэ – Карстенса,[302] и принята всеми учеными-провансалистами.

В своем издании К. Аппель, следуя номенклатуре К. Барча, расположил стихи Бернарта по алфавиту их первых строк. При этом, в отличие от указателя К. Барча, два стихотворения он признал приписываемыми нашему поэту ошибочно (70,11 – переатрибутировано Пейре Рожьеру; 70,34 – переатрибутировано Гильему де Сент-Дидье), два другие (70,32 и 70,38) отнес в раздел стихотворений, приписываемых нашему поэту не безоговорочно. Сюда же он включил стихотворение, до того считавшееся произведением Рамбаута де Вакейраса (у Барча – 392,27). Кроме того, К. Аппель перечислил еще ряд стихотворений, которые по тем или иным соображениям могли быть приписаны Вентадорну. Текст некоторых из них он опубликовал, хотя и считал, что их автором не мог быть наш поэт.

Тем самым К. Аппель установил основной корпус произведений Вентадорна, куда входит 44 стихотворения. Точка зрения немецкого ученого не была оспорена. С ней согласилось большинство провансалистов, в том числе М. Лазар, подготовивший новое издание произведений Бернарта.[303] Это издание, очень точное по тексту и богато комментированное, предлагает иное расположение стихотворений, отличное от чисто формальной последовательности их у К. Аппеля. М. Лазар стремился представить творческое наследие Вентадорна как своеобразный лирический дневник, как автобиографию в стихах. Но если учесть, что реальная биография поэта известна нам очень плохо, а содержащиеся в его песнях намеки далеко не всегда поддаются однозначной расшифровке, эксперимент М. Лазара следует признать во многом уязвимым. Что касается филиации лирических тем Бернарта, на что ссылается М. Лазар, то она может быть истолкована иначе, что мы и делаем в нашей книге. Таким образом, расположение песен Вентадорна в нашем издании отражает не его гипотетическую (и весьма спорную) биографию, а развитие основной темы его стихов – любовного переживания и способов его воплощения в поэтическом слове.

Сходную задачу ставил перед собой и Л. Бийе. Но в его книге, написанной несомненно с увлечением и подлинной любовью к поэту, немало безосновательных домыслов, натяжек и просто ошибок. В поисках фактов для конструирования биографии Вентадорна он приписал ему ни больше ни меньше как 32 новых стихотворения, позаимствовав большинство из них из творческого наследия провансальского поэта конца XII и начала XIII в. Дауде де Прадас (порядковый номер 124), соединив его с Бернартом де Прадас (порядковый номер 65) и считая оба эти имени псевдонимом Вентадорна. Несколько стихотворений Л. Бийе заимствовал у Понса де ла Гарда (№ 377), Гильема Фигейра (№ 213), Гаусельма Файдита (№ 167) и некоторых других поэтов.

В наше издание включены только достоверные произведения Вентадорна. В основу перевода положены публикации К. Аппеля и М. Лазара; однако при комментировании использована и книга Л. Бийе. Поэтому в комментариях к каждому стихотворению мы указываем его номер по этим трем изданиям (нумерация К. Аппеля совпадает с нумерацией К. Барча и Пиллэ – Карстенса и дается, как это принято в современной провансалистике, сокращенно: Р. – С). Все ссылки на указанные работы К. Аппеля, М. Лазара, Л. Бийе, а также на публикации Ф. Ренуара и Ы. Цингарелли (о них была речь выше) приводятся в наших комментариях сокращенно.

Комментирование стихотворений современников Вентадорна носит в нашем издании иной характер. Множественность и разнородность источников переводов заставили нас отказаться от ссылок на них. Мы указываем лишь порядковый номер каждого стихотворения по указателю Пиллэ – Карстенса. Комментирование этих текстов в основном сводится к необходимому пояснению реалий и, если это бывает возможно, указанию повода возникновения стихотворения. Вместе с тем даются краткие биографические справки о современниках нашего поэта, чьи песни представлены в книге.

К произведениям провансальских поэтов русские переводчики, по-видимому, обратились на пороге нашего столетия (до этого, возможно, появлялись лишь единичные переводы). Однако переводов за истекшие три четверти века накопилось не так уж много. Готовившаяся в издательстве «Мусагет» двухтомная антология «Провансальские лирики XII и XIII веков» (в переводах Н. П. Киселева) не вышла в свет. Переводы отдельных стихотворении трубадуров печатались в сборниках, хрестоматиях, альманахах, в специальных исследованиях и журналах Наиболее обширная подборка стихотворений поэтов средневекового Прованса (в переводах В А Дынник) вошла в книгу «Поэзия трубадуров Поэзия миннезингеров Поэзия вагантов» (М, «Худож лит», 1974) Здесь напечатано 85 стихотворений трубадуров Помещаемые в нашем издании переводы произведений современников Вентадорна уже печатались в указанной книге Учитывая, что история переводов провансальских поэтов в нашей стране никогда не изучалась, а сами эти переводы не были разыскиваемы и каталогизированы, мы не указываем в комментариях предшествовавшие нам переводы подобные ссылки наверняка грешили бы неточностью и неполнотой

I У любви есть дар высокий…

Р. – С. 70, 44 (У Лазара – № 4, у Бийе – № 31).

Стихотворение сохранилось в 11 рукописях. Впервые опубликовано К. Маном в 1846 г (С A F Manh Die Werke der Troubadour, Bd I Berlin).

Предполагают, что песня написана в Англии и посвящена королеве Алиеноре Аквитанской, жене Генриха II Плантагенета Эта песня Бернарта де Вентадорна наиболее подходит для того, чтобы открыть собою собрание его произведений, полностью посвященных одной лирической теме – любви Здесь поэт не только выражает свои чувства к прекрасной Донне, как делает это в большинстве случаев, он посвящает свои строки прежде всего самой Любви, ее верховной власти над человеком и даже над природой, вплоть до нарушения самих ее законов Такая философски обобщающая тема находит соответствие и в композиционных особенностях песни Она состоит из шести двенадцатистрочных строф, которым свойственна четкая подчеркнутая композиция четыре последних строки отличаются от предшествующих не только тем, что дают как бы общую формулировку их конкретного лирического содержания, но выделены и своим стихотворным размером, так как первые восемь строк представляют собою сочетание восьмисложников и шестисложников с женскими окончаниями, последние же четыре – дают два шестисложника и один семисложник с мужскими окончаниями, и лишь заключительная строка просодически совпадает с заключительной строкой первой части строфы. Выделению основной темы способствует и расположение рифм: вторые части всех шести строф связаны между собою одними и теми же рифмами своих первых трех строчек, такая унисонность дополнительно скрепляет их между собою, как бы обособляя их в качестве своего рода «системы» взглядов на природу любви. Вместе с тем последняя строка рифмуется с окончанием предшествующей ей первой части строфы и начальной строкой следующей строфы. Таким образом, выделяясь в песне, эта «система» не отрывается от ее индивидуально-эмоционального содержания, – впрочем, и обобщения сформулированы так, что в них явственно слышатся голос самого поэта, свойственная ему страстность и нежность, прихотливая смена бодрости и грусти, причудливость воображения.

II Оделась дубрава листвой…

Р. – С. 70, 24 (у Лазара – № 6, у Бийе – № 12).

Стихотворение сохранилось в трех рукописях; одна из них содержит также нотную запись мелодии. Впервые опубликовано в 1885 г. А. Тоблером.

Л. Бийе полагает (без достаточных оснований), что песня создана в замке Вентадорн; во всяком случае ее образный строй несомненно навеян родной природой.

Пять строф песни связаны меж собой одними и теми же рифмами, – Бернарт недаром считал себя искусником в области стиха, хотя и не принадлежал к поэтам так называемого «темного стиля», отличавшимся особенно изощренной формой своих песен. Последняя, шестая строфа вызывает у исследователей сомнения в своей принадлежности Бернарту и считается привнесенной каким-либо другим, гораздо менее искусным сочинителем. Эта песня начинается традиционным «весенним запевом», призванным создавать параллель между весенней, пробуждающейся природой и пробуждающейся в человеке любовью.

III. Вновь, любовь, к тебе с мольбою…

Р. – С. 70, 3 (у Лазара – № 12, у Бийе – № 4).

Стихотворение сохранилось в восьми рукописях. Впервые опубликовано в 1904–1905 гг. Н. Цингарелли.

Эта песня, обращенная к самой Любви как могущественному существу, управляющему судьбами людей, лишь в конце обращается к Донне. Песня отличается оригинальностью рифмовки. Шесть женских окончаний внутри каждой из шести строф не рифмуются между собою, зато рифмуются с соответствующими окончаниями всех остальных строф, чем поддерживается их единство. Что же касается пяти мужских окончаний, то, как бы компенсируя слух за скудость рифмовки внутри строфы, здесь поэт дает по две соседствующие мужские рифмы внутри строфы, рифмуя все с соответствующими строчками остальных строф. Обращение к мужским соседящим рифмам звучит в окружении женских рифм лаконически выразительно и придает строчкам характер своего рода лирических сентенций, подводящих горестный итог предшествующему отрывку.

IV. Что мне зима, что мне весна!

Р. – С. 70, 5 (у Лазара – № 14, у Бийе – № 45).

Стихотворение сохранилось всего в одной рукописи. Впервые опубликовано К. Аппелем.

Аппель относил эту песню к циклу, связанному с одной из областей Лимузена, родины поэта.

Все пять строф песни связаны между собою одними и теми же рифмами. Они повторяются дважды и в каждой строфе, лишь последняя, седьмая, строчка строфы стоит в этом отношении одиноко. Это ее особенно выделяет, еще сильнее и потому, что перед ней имеются две соседящие рифмы. Тем значительнее звучит последняя строка всей песни, как бы служащая ее концовкой – обобщением.

V. Я песен так долго не пел…

Р. – С. 70, 27 (у Лазара – № 19, у Бийе – № 10).

Стихотворение сохранилось в 15 рукописях. Впервые опубликовано в 1838 г. Ф. Ренуаром (Lexique roman, v. I, p. 332).

К. Аппель отнес эту песню к тому же циклу, что и предыдущее стихотворение.

Все семь девятистрочных строф и трехстрочная завершающая часть связаны унисонной рифмовкой. В пределах же каждой строфы три из этих рифм одиноки – первая, седьмая и девятая, что четче делит песню на строфы, – иначе унисонность ее стала бы слишком однообразной, да и не столь явственно чувствовался бы переход от одной темы к другой, отмечаемой сменою строф. Укороченное, по сравнению с основными строфами, трехстрочное заключение песни внешне напоминает этим торнаду, но в ней нет обычных для торнады рифм, уже встречавшихся в основных строфах, и самое главное нет персонального обращения к кому-либо, – так что, вопреки мнению М. Лазара (указ. соч., с. 258) это не торнада, но другого рода концовка.

Как в начале песни радостное вдохновение поэта оказывается могущественней осенней непогоды, так, осуществляя некий параллелизм, выраженная в концовке вера поэта в счастливое будущее своей любви преодолевает все препятствия, огорчения и страхи, завершая жалобы на них бодрым, торжествующим аккордом.

В начале этой песни, так же как IV, Вентадорн отвергает весенний запев, тем самым – сложившуюся традицию провансальских поэтов, опять-таки утверждая независимость любви и песенного дара от состояния природы.

VI. Забросил я певучий стих…

P. – С. 70, 13 (у Лазара – № 13, у Бийе – № 14).

Стихотворение сохранилось в восьми рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.

Обычно относится к циклу, посвященному местечку Вентадорн, где родился поэт.

Унисонно и аналогично расположенные мужские и женские рифмы во всех шести девятистрочных строфах кансоны и ее трехстрочного заключения не только способствуют ее звуковой насыщенности, но и подчеркивают разделение на части, а вместе с тем и тематическое разделение кансоны. Тавтологическое же окончание предпоследней строки каждой части («любви живой», в подлиннике – «amor»), при всем обычном воздержании искусных трубадуров от тавтологии в окончаниях, как обедняющей рифмовку, в данном случае обогащает ее своей целеустремленностью, объединяя всю разнообразную тематику кансоны ключевой темой любви.

VII. Немудрено, что я пою…

Р. – С. 70, 31 (у Лазара – № 1, у Бийе – № 2).

Стихотворение сохранилось в 21 рукописи, причем две из них содержат нотную запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

VIII. Коль не от сердца песнь идет…

Р. – С. 70, 15 (у Лазара – № 2, у Бийе – № 1).

Стихотворение сохранилось в девяти рукописях. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Полагают (например, К. Аппель. – Указ. соч., с. XXXVI), что песня связана с пребыванием поэта в Англии и посвящена Генриху II Плантагенету.

Среди унисонных рифм, проходящих через всю песню, должна быть отмечена вторая рифма каждой строфы, стоящая там одиноко и повторяющаяся лишь в других строфах, а тем самым выделяющаяся среди других парных рифм и содействующая четкости строфики и развитию тематики.

IX Дни, мелькая, мчатся мимо…

Р. – С. 70, 30 (у Лазара – № 44, у Бийе – № 3).

Стихотворение сохранилось в 9 рукописях (в указателе одной из них приписано второстепенному поэту Квинтенаку). Впервые опубликовано в 1874 г. А. Сюшье («Jahrbuch fur romanische und enghsche Literatur», Bd XIV, S. 307).

Связано с пребыванием поэта при Вентадорнском дворе.

X Свежей зелени наряд…

Р. – С. 70, 38 (у Лазара – № 43, у Бийе – № 6).

Стихотворение сохранилось в трех рукописях. Впервые опубликовано Н. Цингарелли. К. Аппель в своем издании взял под сомнение авторство Бернарта и поместил песню во втором разделе своей книги.

По-видимому, песня сохранилась не полностью. К тому же разные рукописи дают разную последовательность строф; так, в публикации Н. Цингарелли их порядок таков: I, III, II.

Эта коротенькая песня, пожалуй, больше всех других придерживается традиционных тем и мотивов, широко распространенных у трубадуров. Здесь и весенний запев, с упоминанием цветов и песни птиц, здесь радость и любовное томление, и слезы…

XI. Мне время петь: пришла весна…

Р. – С. 70, 10 (у Лазара – № 41, у Бийе – № 50).

Стихотворение сохранилось в 14 рукописях, причем в одной рукописи оно приписано Гирауту де Борнейль, в другой – Арнауту де Марейль, в третьей – Фолькету де Романс. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Причудливое ритмическое построение строф (четыре восьмисложника, сменяемые тремя десятисложниками с внутренней предцезурной рифмой в их первой и второй строке) хорошо передает лирическую возбужденность поэта.

XII. Любовь не дает мне вздохнуть…

Р. – С. 70, 17 (у Лазара – № 40, у Бийе – № 23).

Стихотворение сохранилось в 14 рукописях; в одной из них – нотная запись мелодии. Впервые опубликовано К. Аппелем.

К. Аппель считает, что песня, может быть, и создана при дворе Генриха II.

Одна из самых эмоциональных песен Вентадорна. Интимность всего тока песни подчеркивается еще и тем, что она, по словам трубадура, не предназначена для исполнения перед публикой, а рассчитана на то, что Донна одна ее прочитает. Подобное соблюдение поэтом тайны, подсказанное ему робостью, не следует все же принимать за чистую монету: обилие списков говорит о широкой распространенности песни. Правильнее, вероятно, предположить, что перед нами – лишь эпизод из жизни лирического героя, создание поэтической фантазии трубадура, а рассказ о подобной ситуации вполне мог быть рассчитан на публичное исполнение.

XIII. Роща вся листвой одета…

Р. – С. 70, 9 (у Лазара – № 39, у Бийе – № 7).

Стихотворение сохранилось в четырех рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.

В песне особенно ощутимо стремление поэта к технической отделке. Он даже как бы щеголяет так называемыми вариативными рифмами, давая попарно, наряду с обычными (женскими) рифмами, еще и рифмы мужские, образованные из тех же основ или корней, но в другом виде. Вариативные рифмы – довольно редкое явление в поэзии трубадуров, при всей их увлеченности рифмовкой. Вентадорн еще увеличивает здесь звуковую связь между строками, дополняя вариативные окончания повторами последнего слова одной строки в предцезурной части другой.

XIV. За песни я не жду похвал…

Р. – С. 70, 22 (у Лазара – № 36, у Бийе – № 43).

Стихотворение сохранилось в десяти рукописях. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Здесь можно найти повторение обычных куртуазных тем – любви как источника творческого совершенства; радости, приносимой даже страданиями любви; опасений перед наветчиками, соглядатаями, могущими нанести Донне урон ее чести; и т. п., – но в песне выражено и своего рода непокорство поэта перед формальностью куртуазных требований.

XV Мой славный Бернарт, неужель…

Р. – С. 70, 2; 323, 4 (у Лазара – № 28, у Бийе – № 1 Т).

Стихотворение сохранилось в восьми рукописях, одна из них содержит нотную запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Песня написана в жанре тенсоны, т. е. диалога двух персонажей, придерживающихся разных точек зрения Здесь Пейре защищает мысль о постоянной и безропотной любви к избранной Донне, Бернарт – свое право роптать на коварную красавицу. Исследователи гадают, кто здесь изображен под именем Пейре – трубадуры Пейроль, Пейре Видаль или Пейре д'Альвернья (Пейре Овернский). В рукописях тенсоны собеседник Бернарта именуется по-разному. Традиционно считается, что это все-таки Пейре Овернский (чей порядковый номер по указателям Барча и Пиллэ – Карстенса – 323). Однако можно предположить, что перед нами спор поэта с самим собою: с преклонением перед требованиями куртуазии вступает в конфликт естественное чувство, естественные страдания оскорбленной любви. Неудовлетворенность ригоричными требованиями куртуазии не раз прорывается и в других песнях Вентадорна, что вызывает особое доверие к его лирике.

Одни и те же рифмы в чередующихся строфах двух спорящих подчеркивают противопоставление двух занятых ими позиций. Еще больше это противопоставление подчеркнуто тавтологическими созвучиями двух концовок, подытоживающих, как это делалось в тенсонах, высказывания собеседников.

XVI Как, любовь. снести все это

Р. – С. 70, 4 (у Лазара-№ 27. у Бийе – № 17).

Стихотворение сохранилось в 14 рукописях, одна из них содержит запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Поэт, провозгласивший любовь высшей силой, основой всей жизни и поэзии, возведший любовь чуть ли не в сан божества, проявляет здесь столь характерную для него и столь привлекательную, как признак искреннего чувства, непоследовательность, упрекая самою любовь за свои страдания, нарушая тот культ любви, которому он предавался.

XVII. Дням Пасхи каждый рад

Р. – С. 70, 28 (у Лазара – № 17, у Бийе – № 36).

Стихотворение сохранилось в 15 рукописях, в четырех из них оно приписано Пейре Видалю. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

К. Аппель относит эту песню к циклу, созданному в замке виконтов Вентадорнских; таким образом, его условной «героиней» может считаться Алиса де Монпелье.

Каждые две восьмистрочные строфы представляют собою монорифмы, т. е. содержат по шестнадцати унисонных мужских рифм, а две последние вместе с торнадой – даже двадцать. И все же в кансоне нет однообразия, напротив, многочисленные мужские рифмы в сочетании с короткими шестисложниками придают решительность обвинительным интонациям поэта, которыми полна его песня.

Кансона характеризуется более свободной и непринужденной трактовкой любовной тоски, чем это диктует куртуазия. Жалобы отвергаемой любви порой здесь переходят на раздраженный тон, подкупающий вместе с тем своей искренностью.

XVIII Приход весны встречая…

Р. – С. 392, 24 (у Лазара – № 22. у Бийе – № 18).

Стихотворение сохранилось в шести рукописях. Одна из них называет его автором Раймона де Мираваля, другая – Гираута де Квентиньяка, третья – Рамбаута де Вакейраса. Как произведение последнего внесено в указатель К. Барча. К. Аппель, впервые опубликовавший кансону, поместил ее в раздел приписываемых Бернарту де Вентадорну произведений. Если Аппель несколько сомневался в авторстве нашего поэта, то М. Лазар, ссылаясь на новейшие публикации, в частности на критическое издание произведений Рамбаута (/. Linskill. The Poem° of the Troubadour Raimbaut de Vaqueiras. The Hague, 1964), подтвердил верность догадки Аппеля (вопреки решительному несогласию с ним К. Фосслера; см.: К. Vossler. Der Minnesang des Bernhard von Ventadorn. – «Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschaft», Phil.-hist. Kl., Bd. 2, 1918, S. 31) и включил это стихотворение в основной корпус произведений Бернарта. В указателе Пиллэ – Карстенса кансона сохранила свой прежний индекс, но внесена в список стихотворений, приписываемых Вентадорну.

Эта кансона – своего рода декларация. Но только декларирует она не приверженность любви как основному смыслу всей жизни и источнику поэтического творчества, а оптимизм в любви, уверенность, что, несмотря на испытания, она принесет счастье.

XIX Хотелось песен вам

Р. – С. 70, 36 (у Лазара – № 18, у Бийе – № 24).

Стихотворение сохранилось в 14 рукописях, причем две снабжены нотной записью мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Из шести девятисложных строф каждые две построены на одних и тех же двух мужских рифмах, то перекрестных, то соседящих, причем «соседство» двух заключительных рифм строфы распространяется и на начальную строку следующей строфы, что создает сложную комбинацию, не встречающуюся, по уверениям исследователей, у других поэтов Средневековья. Повышенное внимание к редкостной стихотворной форме скрадывается, однако, искренними интонациями этой песни-жалобы, непосредственно обращенной к конкретным слушателям.

Песня вносит разнообразие в лирические ситуации поэзии Вентадорна. В ней, правда, и говорится о страданиях любви, но, в противоположность большинству его песен, страдания вызваны не суровостью Донны или ее коварством, но житейскими препятствиями – отдаленностью ее местопребывания. Эта житейская, бытовая деталь (на них обычно трубадуры не щедры) придает больше конкретности образу Донны и больше достоверности чувству лирического героя. Бытовым характером ситуации еще акцентируются эротические мотивы, звучащие в этой песне любви.

XX Нет, не вернусь я, милые друзья

Р. – С. 70, 12 (у Лазара – № 9, у Бийе – № 41).

Стихотворение сохранилось в 17 рукописях, две содержат ноты. В одной рукописи приписано Пейре Видалю. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

В этой песне, помимо лирических признаний (любовь к Донне, восхищение ее красотой и другими достоинствами, робость влюбленного), наличествует и внешний сюжет – изгнание поэта красавицей, разгневанной его упорной любовью, упоминание о том, что он лишен крова над головой, и обращение к друзьям по Вентадорну сплетаются с этим сюжетом и словно бы «довоплощают» и лирического героя, и его героиню. Это не первый случай подобного довоплощения.

XXI. Ах, и версов, и кансон…

Р. – С. 70, 8 (у Лазара – № 16, у Бийе – № 44).

Стихотворение сохранилось в восьми рукописях, в одной из них – нотная запись мелодии. Впервые опубликовано К. Аппелем.

В песне сердечные чувства поэта взаимосвязаны с его профессиональными интересами, что придает бытовое правдоподобие сюжету несчастной любви. Ту же функцию выполняют и упомянутые песней предупреждения и пересуды друзей о плохом нраве Донны. Вместо вечной верности и терпения со стороны злополучного влюбленного здесь – совсем иной мотив, реже встречающийся в куртуазной поэзии: уход от донны-обманщицы, недостойной поклонения, к другой донне, которая и служит предметом хвалы.

XXII. Нет зеленых сенеи…

Р. – С. 70, 25 (у Лазара – № 38, у Бийе – № 28).

Стихотворение сохранилось в 19 рукописях, одна из которых содержит нотную запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Благодаря подчеркнутой унисонности каждой двенадцатистрочной строфы, состоящей из шестисложников, построенных лишь на паре рифм, для каждой строфы разных, смена строф особенно ощутима, а вместе с ней – и смена мотивов, придающая сюжету динамичность.

В противоположность обычному зачину, изображающему весну реальную, в противоположность изображению зимы, преображенной восторгом любви в весну и превращенной таким образом в своего рода тоже весенний зачин, здесь Вентадорн начинает песню с картины осени, что соответствует его печальному настроению.

ХХШ Пейроль, да что на вас нашло?

Р. – С. 70, 32 (у Лазара – № 35, у Бийе – № 2 Т).

Стихотворение сохранилось в пяти рукописях, в трех из них оно приписано некоему Пейролю (Р. Ценкер отождествлял его с Пейре д'Альвернья. См.: Zenker R. Die Lieder Peires von Auvergne. – «Romanische Forschun-gen», XII, 1900, S. 653 sqq.). Впервые опубликовано К. Барчем в 1892 г. (Barîsch К. Chrestomathie Provençale. Berlin, 1892, S. 153). К. Аппель не решился включить тенсону в основной корпус произведений Вентадорна.

Тенсона – спор (на этот раз между Пейролем и Бернартом де Вентадорном), подобно песне XV, но в противоположность ей участники новой тенсоны как бы поменялись местами: Бернарт считает, что, потерпев неудачу в любви, не резон отказываться от песен, а его собеседник, несчастный в любви, лишился и песенного дара.

.XXIV. Меж деревьев зазвенели…

Р. – С. 70, 23 (у Лазара – № 34, у Бийе – № 47).

Стихотворение сохранилось в девяти рукописях, две из них содержат нотную запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

XXV. Петь просили вы меня…

Р. – С. 70, 45 (у Лазара – № 33, у Бийе – № 25).

Стихотворение сохранилось в 17 рукописях, одна из них йотированная. Три рукописи указывают на авторство Пейроля. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

По своему обыкновению Вентадорн не поскупился на унисонные рифмы всех семи строф и двух торнад песни. Не в первый раз прибегает он к одинокой рифме в каждой строфе, что содействует более рельефному разделению на строфы, которые, в свою очередь, немало содействуют расчленению темы или переходу от одной темы к другой.

Упоминание о своей профессии трубадура, какое встречается у Вентадорна и в других песнях, здесь тоже служит как бы «довоплощению» лирического героя. Отказ петь для своих слушателей мотивируется горестями отвергнутой любви, что служит естественным переходом к изображению этих горестей и к упрекам доставившей их Донне. Горестная песнь завершается, как часто у Вентадорна, решением перенести свою любовь на другую Донну, – здесь чувствуется протест против куртуазного долготерпения и повод к оптимистическому завершению песни.

XXVI. Бернарт де Вентадорн, не мог…

Р. – С. 70, 14 (у Лазара – № 32, у Бийе – № 4-Т).

Стихотворение сохранилось в двух рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.

По-видимому, создано в период пребывания поэта при дворах Нарбонны или Тулузы.

Две соседящие рифмы, завершающие каждую из пяти унисонных строф, содействуют их разделению, а следовательно, и разделению противоположных аргументов в устах двух собеседников.

Это – тоже тенсона, на этот раз между Вентадорном и неким Лиможцем, чье имя не поддается расшифровке, да, может быть, в ней и не нуждается, если допустить, что Вентадорн противопоставляет здесь две точки зрения, между которыми сам колеблется, – требования куртуазии и требования своих естественных чувств.

XXVII. Люблю на жаворонка взлет…

Р. – С. 70, 43 (у Лазара – № 31, у Бийе – № 16).

Стихотворение сохранилось в 28 рукописях, четыре из них содержат и нотную запись мелодии. В одной рукописи приписано Пейре Видалю. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

К. Аппель относит кансону к числу созданных при Тулузском или Нарбоннском дворах.

По поводу этой песни сохранился прозаический комментарий (так называемый Razo, см. Дополнения).

Во времена Вентадорна эта песня пользовалась, вне всякого сомнения, широкой популярностью. Это действительно одно из самых лучших произведений поэта. Весенний запев совершенно свободен здесь от своего условного характера. Традиционное перечисление признаков весны заменено очень эмоциональным описанием взлета жаворонка, которое органически переходит к выражению любви самого поэта и его жалоб на высокомерную холодность Донны.

XXVIII. Я был любовью одержим…

Р. – С. 70, 19 (у Лазара – № 30, у Бийе – № 33).

Стихотворение сохранилось в 14 рукописях, в том числе одна содержит запись мелодии. В одной оно приписано Пейре Эспаньолю, известному в свое время автору стихов на религиозные темы. Впервые опубликовано в 1838 г. Ф. Ренуаром (Lexique roman, v. I, p. 329).

Подобно песне XXVII и другим, здесь лирический сюжет сводится не только к сетованиям по поводу холодности Донны, но и основывается на подсказанном разумом решении покончить со злополучной любовью.

Задорный тон песни поддерживается легкостью восьмисложников, соединенных в восьмистрочные строфы парою прихотливо сочетающихся мужских и женских рифм, сменяемых через каждые две строфы. Торнад здесь две: обращение к прежней Донне и обращение к новой построены одинаково и даже с употреблением тавтологической рифмы, что подчеркивает их параллелизм и служит двойной концовкой.

XXIX. Цветут сады, луга зазеленели…

Р. – С. 70, 42 (у Лазара – № 7, у Бийе – № 38).

Стихотворение сохранилось з 16 рукописях, одна из них содержит мелодию. Впервые опубликовано в 1838 г. Ф. Ренуаром (Lexique roman, v. I, p. 330).

Тема измены своей Донне неоднократно возникает в песнях Вентадорна, но здесь она представлена в новом варианте: измена вызвана не отчаянием или досадою безнадежной любви, а легкомыслием лирического героя, уступившего чарам другой красавицы. Но с еще большим смирением молит о любви раскаявшийся поэт свою обиженную Донну. Требование куртуазного смирения получает таким образом нравственно-психологическую мотивировку, освобождаясь от формальной непререкаемости, к которой Вентадорн всегда относился свободно.

XXX. Как, утеха, мне не знать…

Р. – С. 70, 16 (у Лазара – № 15, у Бийе – № 26).

Стихотворение сохранилась в 16 рукописях, две из них приводят мелодию. В одной рукописи приписано Арнауту де Марейлю. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

К. Аппель предполагает (указ. соч., с. XXXVI)к что песня написана в Англии и посвящена Генриху II Плантагенету.

По лирическому своему сюжету песня близка к XXIX: в своем разрыве с Донной лирический герой здесь тоже обвиняет сам себя, ссылаясь здесь не только на свое легкомысленное увлечение другою донной, но и на нежелание задеть интересы некоего «Овернца» (Л. Бийе (указ. соч., с. 344), считает, что это, возможно, Эбле III, виконт Вентадорнский).

XXXI Вьется, весело взлетая…

Р. – С. 70, 18 (у Лазара – № 8, у Бийе – № 22).

Стихотворение сохранилось в двух рукописях. Впервые опубликовано Н. Цингарелли.

Эта короткая песенка, предостерегающая от ссор с любимой Донной, написана в юмористическом, шуточном плане и в то же время не лишена искреннего чувства. Легкость тона устанавливается уже с первых строк двух первых богато аллитерированных строк, поддерживается она и ритмами унисонных восьмисложников, и затейливой комбинацией рифм, в которой первая и последняя рифмы, одинокие в семистрочной строфе, своим повторением отмечают переход к следующей строфе.

XXXII. Над цветком, в глуши зеленой…

Р. – С. 70, 29 (у Лазара – № 23, у Бийе – № 40).

Стихотворение сохранилось в 16 рукописях. Впервые опубликовано в 1885 г. К. Барчем (Bartsch К. Proven-zalisches Lesebuch. Elberfeld, 1885, S. 51).

Песня, подобно предшествующей, посвящена отношениям поэта с гневливою Донной. Здесь положение усложняется наличием соперника и бессилием лирического героя преодолеть свою любовь. Робость перед Донной, предписанная куртуазней, приобретает, таким образом, совсем не куртуазные черты, а сюжет обрастает психологически-бытовой мотивировкой. Да и характеристика Донны отнюдь не куртуазна.

XXXIII. Цветок средь зелени кустов…

Р. – С. 70, 41 (у Лазара – № 24, у Бийе – № 37).

Стихотворение сохранилось в 23 рукописях, три из них содержат запись мелодии. В одной рукописи приписано Фолькету Марсельскому. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Весенний запев гармонично сливается в этой кансоне с настроением расцветающей любви. Однако в дальнейшем любовная тема осложнена воспоминаниями о другой любви к другой донне и тревогой за судьбу своей нынешней возлюбленной.

Из шести унисонных строф каждая завершена тематически. Кроме того, разделение на строфы подчеркнуто еще и тем, что в конце каждой поэт переходит от восьмисложников к девятисложникам с соседящими рифмами, а начало каждой новой строфы отмечает перекрестной рифмовкой. Выражение «сердца глубину» – в подлиннике – «cor», служащее тавтологической рифмой каждой шестой ci роки, – тоже не случайная причуда Вентадорна: это, несомненно, ключевое выражение всей кансоны.

XXXIV. Вы столь опытны, сеньор…

Р. – С. 70, 6 (у Лазара – № 25, у Бийе – № 21).

Стихотворение сохранилось в 17 рукописях, две из них содержат запись мелодии. В одной рукописи внесен прозаический комментарий (Razo); см. Дополнения, с. 103. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Это шуточная, юмористическая песенка. Вентадорн при всей своей лиричности способен время от времени и пошутить, как он это делает, например, в тенсоне с Пейролем (XXIII). В своей песенке Вентадорн пародирует куртуазную казуистику.

Легкие восьмисложники, сплошь с мужскими рифмами, вполне подходят к шуточному тону песенки. Сонорная рифма начальной строки («сеньор») перекликается с начальными рифмами всех следующих строф. Этим поддерживается строфическая, а значит – и тематическая отчетливость. Кроме того, сонорные рифмы придают всей песенке звуковую нарядность.

XXXV. Не нужен мне солнечный свет!

Р. – С. 70, 7 (у Лазара – № 5, у Бийе – № 11).

Стихотворение сохранилось в 20 рукописях, три из них имеют запись мелодии. В одной рукописи приписано Пейре Видалю. Впервые опубликовано К. Барчем в 1885 г. (Bartsch К. Provenzalische Lesebuch, Elberfeld, 1885, S. 52).

Поэт отказывается здесь от весеннего зачина не потому, что непогода и холод больше соответствуют его настроению, но потому, что его любовь способна и в природе произвести метаморфозу – превратить для него зиму в весну. В этой своей теме песня особенно перекликается с песней I, но общая с ней тема разработана здесь по-новому – осложнена опасениями перед коварными завистниками, угрожающими молодой любви, и неуверенностью в ответной любви Донны. Тем категоричнее звучит мысль, что любовь сама по себе счастье.

Все пять строф песни – унисонные. Унисонность их, однако, расцвечена вариативными рифмами. Взаимоотношения вариативных рифм с основными еще больше выделяют заключительные, соседние строки строфы и способны придать им характер сентенций.

XXXVI. Проснулась роща и цветет…

Р. – С. 70, 40 (у Лазара – № 42, у Бийе – № 15).

Стихотворение сохранилось в одной рукописи. Впервые опубликовано Н. Цингарелли (Melanges offerts à С. Chabaneau. Paris, 1907, p. 1025).

Некоторый вариант традиционного весеннего запева заключается здесь в том, что поэт не противопоставляет свою грусть радости весны вообще, но, конкретнее, противопоставляет свое одиночество, свою безрадостную любовь веселому оживлению птиц, переживающих брачную пору. Эта песня, пожалуй, самая грустная изо всех песен Вентадорна. И все же, несмотря на безнадежность, выраженную в ней, она заканчивается молением к Донне о жалости, т. е. пускай хоть слабой, но надеждой. На полное отчаяние Бернарт по своей натуре неспособен.

Эта длинная песня, состоящая из семидесяти семи строк, построена на унисонном повторении всего двух рифм, – и все же не производит впечатления однообразия. Вероятно, потому, что ее разделение на строфы строго соответствует переходу от одной темы к другой.

XXXVII. Как бы славно было петь…

Р. – С. 70, 20 (у Лазара – № 37, у Бийе – № 27).

Стихотворение сохранилось в одной рукописи. Впервые опубликовано К. Аппелем.

Эту кансону обычно относят к циклу, созданному Вентадорном в окружении Эрменгарды Нарбоннской или при Тулузском дворе (ср.: К. Аппель. Указ. соч., с. XXXIX).

Песня, как многие песни Вентадорна, посвящена невзгодам любви – на этот раз из-за пересудов окружающих. Поэт себя утешает мыслью о том, что ему удастся тайно проникнуть к своей Донне, которая лишила его «рая» из-за пересудов. В этих мечтах причудливо сочетается и озорство по отношению к наветчикам, и обращение за помощью к господу богу, и чувственность, и нежная любовь. Вентадорн проявляет себя во всем разнообразии своих настроений.

Как всегда, для новой своей песни Вентадорн прибегает к искусной стихотворной форме. Излюбленная им унисонность наблюдается и здесь, во всех пяти девятистрочных строфах и примыкающей к ним торнаде. Одинокая в каждой шестой строке рифма сопровождается внутренней рифмой следующей, седьмой, строки, что как бы отбивает конец строфы и преодолевает однообразие унисонной рифмовки, внося игривость, подчеркивающую игривый тон этих любовных жалоб.

XXXVIII. Дохнет ли стужа злая…

Р. – С. 70, 37 (у Лазара – № 26, у Бийе – № 30).

Стихотворение сохранилось в десяти рукописях; одна из них приписывает кансону Пейре Карденалю. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Привычные горести поэта из-за суровости Донны, вызванной интригами «наветчиков», осложнены дальностью расстояния, отделяющего ее от возлюбленного. Упоминание Вентадорна о своих песнях, нередкое и в других случаях, здесь носит новый характер: поэт рассчитывает, что они примирят его с Донной, и взывает к тому пониманию, которое он в своем творчестве всегда у нее встречал. Эта черта дорисовывает его отношение к Донне, представляет его более многогранным, более цельным, особенно выделяет в нем наряду с чувственным и духовное начало.

Комбинация семисложников и шестисложников, заканчивающихся перекрестными и в конце строфы инверсированными женскими и мужскими рифмами, образует каждую из шести девятистрочных строф, унисонно срифмованных по двое, и четырехстрочную торнаду. Опять переход от одной строфы к другой отмечен расположением рифм, в данном случае их инверсией. Так отмечается и переход от одной частной темы к другой.

XXXIX. Пою, смеюсь, шучу я то и дело…

Р. – С. 70, 35 (у Лазара – № 21, у Бийе – № 46).

Стихотворение сохранилось в 12 рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.

Вентадорн часто в своих песнях говорит о веселости, не соответствующей его подлинным чувствам, но напускаемой на себя или по обязанности трубадура как развлекателя своих слушателей, или для того, чтобы скрыть свою любовную тайну. Здесь в начале и в конце песни он ссылается на опасения перед соглядатаями и не без злорадной иронии говорит о необходимости обвести их вокруг пальца. Опять страстные признания в любви прихотливо сочетаются с лукавой насмешкой над ее врагами.

Щедрый на рифмы, Вентадорн создает в этой песне семь унисонных шестистрочных строф и две двухстрочные торнады, избегая, однако, однообразного звучания при помощи одинокой рифмы, завершающей каждую строфу и тем самым создающей переход к следующей, а вместе с тем и тематическую расчлененность. Что не всегда бывает в торнадах у других трубадуров, да и у самого Вентадорна, здесь обе торнады тесно связаны с содержанием всей песни.

XL. Все зеленеет по весне…

Р. – С. 70, 39 (у Лазара – № 20, у Бийе – № 5).

Стихотворение сохранилось в 11 рукописях, одна из них содержит запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Поэт в высшей степени изобретателен в варьировании весеннего запева, верней, его связи с дальнейшим содержанием песни. Здесь от обычного изображения весны он переходит к прелести своей Донны, утверждая ее превосходство над апрельской красою, и к радости любви, затмевающей весеннюю радость. Так он творчески осваивает традиционную, даже ставшую трафаретом форму. Так же сказывается его индивидуальность и в поэтической трактовке обычных для трубадуров жалоб на неудовлетворенную любовь: для изображения грусти поэта, позабывшего обо всем, кроме любви, причудливое воображение Вентадорна допускает, что его могли бы даже похитить воры, а он бы того и не заметил. Достигают грани наивной шутки и размышления о враждебных любви наветчиках, которых хорошо бы заколдовать и превратить в беззлобных младенцев. Но такова натура этого поэта, что с подобными шуточными измышлениями или с откровенно чувственными мечтами соседствуют глубокие мысли о любви и о ее естественных правах.

Смена двух пар перекрестных рифм двумя парами соседящих и, соответственно, восьмисложников – десятисложниками надежно разграничивает семь унисонных строф и их тематику, а также преодолевает однообразие сплошной мужской рифмовки. Обращение к гонцу в торнаде, как часто случается у Вентадорна, служит косвенным заключительным обращением к той же Донне.

XLI. Чтоб стих вдохновенно звучал…

Р. – С. 70, 1 (у Лазара – № 3, у Бийе – № 39).

Стихотворение сохранилось в 25 рукописях, три из них содержат и запись мелодии. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

Начало песни опять говорит о любви как источнике творчества. Но расцветает творчество лишь от счастливой любви. Отсюда переход к постоянной у Вентадорна теме врагов его любви – наветчиков. Традиционную тему он опять варьирует, как другие традиционные темы: вместо умалчивания перед наветчиками о своей любви он пускается на спасительную ложь – приписывает свою любовь другому. Откровенный рассказ о своей хитроумной уловке в песне, рассчитанной, однако, на публичное исполнение, – еще один мотив, предостерегающий от наивно-реалистического восприятия песенного сюжета Вентадорна: какой же хитрец станет раскрывать свои хитрости перед слушателями, среди которых возможны и те, кого он собирается перехитрить?

Все семь строф и примыкающая к ним торнада унисонны, как нередко у Вентадорна. Унисонность разнообразится сменой мужских и женских рифм, отмечающих разделение на строфы и расчленение тем.

XLII. Вижу, и к нам подоспела…

Р. – С. 70, 26 (у Лазара – № 29, у Бийе – № 32).

Стихотворение сохранилось в восьми рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.

Предполагается (см.: Аппель К. Указ. соч., с. XXXIII–XXXIV), что кансона написана в Англии и посвящена Генриху II Плантагенету.

Обращение к осеннему пейзажу не впервые составляет замену весеннего запева у Вентадорна, но картина осени, благодаря упоминанию ланд, здесь более конкретна. Да и вся основная ситуация под стать начальным строкам, более конкретна и упорно внушает поиски автобиографической подоплеки. Традиционные сетования о разлуке уточняются ссылкой поэта на двухлетнее свое молчание, мечты о встрече – словами о бурном море, которое предстоит переплыть, направляясь вдаль, за Нормандию; наконец, упоминанием в обеих торнадах необходимости получить для этого разрешение короля, чьим поэтом он является. Впрочем, во всяком поэтическом претворении автобиографические мотивы, свободно сочетаясь с порождениями фантазии, теряют характер документальной достоверности и лишь создают ее поэтическую иллюзию.

Шесть унисонных строф преодолевают однообразие благодаря двум одиноким рифмам в каждой строфе (четвертая и седьмая, т. е. последняя строка), а также пятой и шестой мужским соседящим. рифмам. Как в первой строфе Вентадорн говорит о своей профессии трубадура, так завершает он песню торнадой, где тоже ссылается на свою профессию.

XLIII. Мне песни на ум не идут…

Р. – С. 70, 21 (у Лазара – № 11, у Бийе – № 19).

Стихотворение сохранилось в 13 рукописях; три из них приписывают песню Сайлу д'Эсколе, поэту-клирику из Перигора, принятому при дворе Эрменгарды Нарбоннской; одна – Гильему Адемару. Впервые опубликовано Н. Цингарелли.

Полагают (см.: Аппель К. Указ. соч., с. XXXIV), что песня создана во время пребывания поэта в Англии и посвящена Генриху II.

Песня Вентадорна на этот раз несколько иная, чем обычно. И прежде, правда, встречались у него презрительные замечания по поводу тех, кто не способен искренне и пылко любить, но здесь дана развернутая картина упадка, постигшего любовь, как черта наступивших новых времен. Характерно, что в утрате искусства любить поэт упрекает баронов, сам же противопоставляет себя графам, герцогам и даже королям и эмирам способностью любить, дающей ему величие. Опять интересно отметить, что столь высокое представление о любви связано у него с подлинным демократизмом. В остальном песня полна довольно обычных признаний в любви к Донне.

Семь с половиной строф, каждая из восьми восьмисложников, образующих эту песню, могли бы наскучить своей унисонностью, не будь, как часто в подобных случаях у Вентадорна, двух одиноких рифм в каждой строфе (вторая и восьмая строки), – эти одинокие мужские рифмы, особенно четкие после двух женских, хорошо завершают каждую строфу, подчеркивая сентенциозность последней строки. Обилие приводимых в торнадах географических названий, как всегда, в стихах, оживляет лексику, в старопровансальском языке довольно скудную и поэтому скучноватую.

XLIV. Залился в роще соловей…

Р. – С. 70, 33 (у Лазара – № 10, у Бийе – № 29).

Стихотворение сохранилось в 10 рукописях. Впервые опубликовано Ф. Ренуаром.

К. Аппель (Указ. соч., с. XXXIV–XXXV) относит его к «английскому» циклу, но оно, по-видимому, написано не в Англии, а в английских владениях на континенте.

Казалось бы, эта песня сплошь состоит из уже знакомых мотивов поэзии Вентадорна, – и вот приходится удивляться, как эти знакомые мотивы выглядят свежо благодаря новым оттенкам: традиционный весенний соловей не просто упомянут – он будит поэта и рождает у неге ответную песнь; сознание своего особого дара любить приобретает у Вентадорна гиперболические черты, противополагающие его всем без исключения людям; к обычной прелести Донны присоединяется тонкая прелесть вести беседу; мечты – прибежище тоскующего поэта – возникают средь шумных шуток собравшихся друзей, и т. д. Дополняется новым оттенком и изображение любви, она обогащается особой скромной нежностью, желанием охранять Донну от всяких испытаний.

На этот раз строфы семистрочных восьмисложников отделяются начальною одинокой рифмой каждой строфы. Разнообразие строф, помимо отчетливой смены тематики, поддерживается и энергичной законченностью последних строк.

Примечания

1

Упоминание о зимнем холоде в зачине песни случается у трубадуров очень редко, по традиции она обычно могла начинаться с изображения или просто упоминания весны (так называемый «весенний запев» кансоны). Тема зимы, с которой здесь начинает Бернарт, вовсе не дань чистой оригинальности, но органически связана с основным замыслом, так как дает поэтический повод наглядно изобразить победную силу любви, охватившей певца.

2

Очень решительная реализация развернутой метафоры, изображающей жар любви в виде физической теплоты, способной действовать на материальный мир, превращая зиму в весну. То, что самому поэту становится столь жарко, в буквальном смысле слова придает особую образную достоверность его речи о преображающем жаре любви, и стершаяся метафора, уже у трубадуров XII в. ставшая не более чем метафорой языка, в зимне-весеннем начале этой песни вдруг обретает свою первозданную свежесть.

3

Итальянский купеческий город Пиза во времена Бернарта славился своим богатством.

4

Если песня действительно написана в Лондоне, то эта строка говорит о том, что в тот момент Альснора была на континенте, в своих французских владениях.

5

В данном случае, в отличие от многих других (см. № XVI, XXVII), поэт имеет в виду героя прославленной средневековой легенды (как раз в это время над ее стихотворной обработкой трудился англо-нормандский трувер Тома).

6

В подлиннике поэт даже говорит, что он еще и одевается листвой. Это типичный образец свойственного Бернарту пристрастия к реализованным метафорам. В данном случае такая реализация метафоры, образное ее оживление помогает поэту выразить свое взаимопроникновение с обновленной природой, что придает традиционному запеву некий личный, лирически убедительный смысл.

7

Восхваление совершеннейшей Донны – вполне в духе куртуазной любви. Подобные восхваления встречаются и во многих других песнях Бернарта. Однако надо заметить, что его хвала. Единственной явно обращается подчас к разным адресатам, что, впрочем, случается и се многими другими трубадурами. И тем не менее при создании песни Донна его поэтического мира действительно представлялась ему совершенством; в этом не только формальная верность провансальской традиции трубадуров, но и верность психологии влюбленного, столь часто готового идеализировать свою возлюбленную и свою любовь к ней. Видеть здесь конкретного адресата (скажем, жену его сюзерена) было бы ошибкой.

8

Часто встречающаяся у Бернарта мысль о том, что Донна – не только сама полна совершенства, но служит источником духовного совершенствования и для поклонника, испытывающего к ней подлинную любовь.

9

Тема ревнивого супруга Донны традиционна у трубадуров. Не раз встречается эта тема и у Бернарта.

10

Бернарт и в других песнях призывает Донну пренебрегать опасностью со стороны своего ревнивого супруга и «наветчиков», т. е. соглядатаев Донны и ее поклонника, доносчиков и клеветников. Тема «наветчиков» еще чаще, чем тема ревнивого супруга, разрабатывается трубадурами; настойчиво возникает она и в песнях Бернарта, притом иногда трактуется с большой страстностью, а то и с лукавством.

11

Охотно соблюдая в других своих кансонах традиционный весенний запев, в котором весна способствует пробуждению любви и песенного дара, здесь Вентадорн декларирует необязательность весеннего запева.

12

Эта мысль, высказанная здесь кратко, в обобщающей форме, не раз получает развитие и в других песнях поэта. См., например, стихотворение I, где она занимает две начальные строфы, выражаясь также в виде реализованной метафоры.

13

Смерть от любви – обычный мотив в песнях трубадуров, но Вентадорн придает ему свежесть, заставляя своего лирического героя признаться, что для него «миновали времена» насмехаться над возможностью подобной смерти.

14

Выражаясь так, Вентадорн следует обыкновению других трубадуров, утверждающих, что их Донна – лучшая, прекраснейшая в мире. Эго был своего рода постоянный эпитет, характерный для куртуазного культа Дамы.

15

То обстоятельство, что поэт называет так свою Донну, т. е. признает над собою полную ее власть даже в случае, если бы он сам был королем, – лишнее доказательство против до сих пор еще неизжитого в науке взгляда на воспевание Донны трубадурами как на условную форму феодального служения своей покровительнице или даже супруге своего покровителя: трубадур любит Донну не потому, что он ей подвластен, но подвластен ей потому, что он ее любит.

16

Виенна – город на Роне, в нынешнем департаменте Изер. Название конкретной местности обычно встречается у Вентадорна, как и у других трубадуров, в торнадах. Однако строфа этой песни не может считаться торнадой, так как там обязательно обращение к определенному лицу (самой упоминаемой ранее Донне, жонглеру-исполнителю песни, другу или покровителю поэта и т. п.); кроме того, по своему построению торнада отличается от предшествующих строф повторением уже имеющихся в них окончаний, меж тем как в основных строфах такие повторения у трубадуров недопустимы. Однако, несмотря на формальное несходство с торнадой, V строфа в поэтическом отношении по-своему выполняет ее функцию: сообщая, так сказать, «адрес» Донны, она оттеняет лирическое содержание песни реально-житейским планом, тем более что изображение Донны, как это часто бывает у трубадуров, не отличается в данной песне Вентадорна сколько-нибудь ощутимой индивидуализацией.

17

Здесь, надо думать, имеется в виду не только традиционный зачин канцоны, но и обыкновение трубадуров и жонглеров выступать перед публикой именно в весеннюю пору, когда, по природным и бытовым условиям, облегчалось общение людей друг с другом, например, посещение замков, привлекавших в свои стены некоторого рода кружки любителей поэзии, и т. п.

18

Вентадорн говорит здесь о возможных расспросах брата или друга о его любви, тем самым считаясь с традиционным для куртуазии запретом разглашать свои отношения с Донной. Этот мотив соприкасается с постоянно упоминаемым у него и у других трубадуров любопытствующих «наветчиков»

19

Упоминание о веселом, улыбчивом облике Донны, ее смеющихся глазах встречается среди трубадуров не у одного лишь Вентадорна. Это несколько оживляет довольно, вообще говоря, абстрактное описание ее красоты.

20

Поэт скорбит о своей судьбе, опять-таки прибегая к традиционному мотиву. Это не мешает ему, однако, завершить песню жизнерадостной концовкой, в надежде на то, что отстранившая его, хотя первоначально ласковая, Донна в конце концов не отвергнет его молений.

21

Повторение того же мотива, что в песне V и многих других, где говорится о долгих перерывах в песенном творчестве Бернарта.

22

Так утешает поэт своих обычных слушателей, заскучавших зимою по весенним песням. См. прим. к № V. Ссылка на назначение своей профессии трубадура – тоже нередкая у Вентадорна.

23

Поэт восклицает по поводу поцелуя, полученного им от Донны, этим пока и ограничившейся. Неоднократно пылкие высказывания Вентадорна в подобном духе отнюдь не подкрепляют довольно широко бытующее и до сих пор представление об исключительном «платонизме» любви в творчестве трубадуров.

24

Поэт опять обращается к мотиву злоречивых «наветчиков», заставляющих его таить свою любовь. Однако традиционность этого мотива, встречающегося неоднократно у Вентадорна и других трубадуров, и весьма сомнительная скромность выраженных в кансоне чувств к Донне, меж тем как кансона, по словам самого поэта, предназначена для многих слушателей, – все это внушает убеждение, что персонажи ее, в том числе и Донны, – лишь персонажи лирического сюжета, но не реальные лица. Это не исключало служения поэта своей реальной покровительнице, но главным образом лишь предоставлением ей роли лирической героини, возлюбленной его лирического героя. Конечно, грань между лирическим сюжетом и реальной действительностью могла быть весьма колеблющейся, – как, впрочем, и всегда в поэзии, – но в большинстве случаев ставит под сильное сомнение автобиографические домыслы, ведущие свое начало от средневековых «биографий» трубадуров.

25

Соблюдать безусловную скромность и покорность своей избраннице – одно из требований куртуазии, но лирический герой из опасения перед наветчиками соблюдает лишь его внешнюю форму, по существу же противопоставляет ему свое право на чувственные радости. Куртуазность Вентадорна носит лишь относительный характер, ее предписания смело редактируются поэтом как здесь, так и в других кансонах.

26

К. Аппель полагает (указ. соч., с. 80), что поэт имеет здесь в виду свою покровительницу Агнесу де Монлюсон, жену Эбле II, виконта Вентадорнского (ум. в 1149 г.). Это мнение разделяет и М. Лазар (указ. соч., с. 251). Л. Бийе полагает, что здесь можно видеть намек и на Алису де Монпелье, вторую жену виконта Эбле III.

27

Это основное положение, определяющее эстетические взгляды Бернарта. В любви для него – весь смысл жизни и творчества. Хотя Вентадорн не раз говорил о себе как мастере песенного искусства, но никогда не провозглашал мастерство главной ценностью песни, оставаясь типичным поэтом «ясного стиля».

28

Типичная для Вентадорна развернутая реализованная метафора.

29

Я в муках наслажденье пью.… – признается певец, однако муки для него лишь повод к надежде. Он, подобно другим трубадурам, нередко говорит о страданиях любви, о слезах, о страхе перед Донной и т. п., но надежда на лучшую участь всегда побеждает, и это придает светлый и гармоничный характер всем его песням.

30

Поэт молит самого Господа, не боясь комического противоречия между его величием и своими опасениями перед соперниками, – настолько велико раздражение поэта всеми, кто только играет в любовь.

31

Вряд ли есть основания считать, что Вентадорн называет здесь Донну своим синьором в буквальном смысле, – весь контекст показывает, что речь идет о любовной преданности.

32

Еще один пример нередкой у Вентадорна реализованной метафоры-сравнения, звучащей в наше время несколько наивно.

33

Опора Вежества – этот упоминаемый в торнаде «сеньяль» какой-то донны, для которой предназначена рукопись, быть может, и не относится к лирической героине всего произведения, тем более что сама торнада сохранилась лишь в двух из многочисленных списков этой песни.

34

Декларативное заявление, сближающее эту песню с предыдущей.

35

Настойчивое утверждение ценности бескорыстной любви, проходящее через всю песню, вызвано, быть может, не только общим возвышенным взглядом Вентадорна на любовь, но и его стремлением отгородиться от власти тех жизненных обстоятельств, в которых пребывали многие трубадуры, зависящие от благорасположения и материальной помощи своих знатных покровителей. Это не значит, что в покровительстве знатных любителей поэзии Вентадорн не нуждался, но он никогда не впадал в низкопоклонство перед ними и ревниво оберегал свое достоинство поэта.

36

Здесь надо отметить, что хотя Вентадорн видел в любви главный источник поэтического творчества, но он не относился к стихотворной технике пренебрежительно и не раз с удовлетворением провозглашал себя искусным стихотворцем.

37

Первая строка песни обращает на себя внимание своей звукописью (в подлиннике: «Lo tems vai e ven e vire…»), которая в сочетании с короткими строчками невольно воспринимается подобно мельканию мчащихся мимо дней.

38

Традиционная тема страданий отверженной любим. Однако поэт, вопреки непреклонности Донны, упорно, как всегда, надеется на будущее.

39

Здесь может быть намек на следующее место из библейской Псалтыри: «Quia melior est dies una in artiis tuis super milia» (83, 11: «Ибо один день во дворах твоих лучше тысячи»).

40

Песня завершается обращением не к жонглеру, или кому-либо из друзей, или же к Донне, но к самому Господу, к которому не раз довольно непринужденно, несмотря на богобоязненность Средневековья, обращается поэт за помощью в своих любовных делах.

41

Пример встречающегося порой у Вентадорна легкого намека на свои жизненные обстоятельства, понятного, вероятно, и в его времена лишь немногим, но придающего и для многих достоверность и конкретность образу лирического героя.

42

Обычная для Вентадорна, как и для многих трубадуров, жалоба на безответность своей любви.

43

Опять традиционный мотив. И поэт, как положено, клянется в верности. Однако в глубине его души как бы встает искушение более легкой любви – к другой донне, менее суровой. Пусть он такое искушение и преодолевает, но упоминание о нем придает живость и психологическую убедительность традиционному мотиву.

44

Донна не только изображается здесь, по традиции, как само совершенство, но оказывает облагораживающее влияние и на того, кто ее любит.

45

Морена – местность, географическое положение которой специалистами определяется по-разному, тем более что и название это в рукописях несколько различно. К. Аппель (указ. соч., с. LIII) предполагает, что она лежала во владениях графа Виеннского, т. е. недалеко от Гренобля.

46

Француз, упоминаемый в торнаде, – «сеньяль» друга или покровителя Вентадорна, по предположению Аппеля (указ. соч., с. XLIX). Однако М. Лазар (указ. соч., с. 285) думает, что под именем француза предполагается женщина (у трубадуров донны нередко носили мужские «сеньяли»). Наконец, возможно и то, что Француз – прозвище одного из довольно многочисленных жонглеров поэта»

47

Поэт вспоминает о своем счастливом прошлом. Подобные ссылки на прошлое, в такой же мере, как мечты о будущем, вносят движение в состав любовной тематики и не позволяют образу лирической героини застыть неким неизменным в своем совершенстве предметом поклонения.

48

Этим я зато умен! – В заключительной строчке Вентадорн говорит о терпеливом ожидании ответа на свою любовь. Способность терпеливо ждать благосклонности Донны – одна из обязательных добродетелей куртуазного влюбленного. Но Вентадорн здесь оживляет традицию, подчеркивая не только нравственную обязательность терпения, но его практическую разумность – способность помочь в достижении цели. Такое задорное восклицание – вполне в духе Вентадорна, никогда не ограничивающегося традиционными сетованиями.

49

Как вежество в наш век обманно, Скрывая под собой мужлана! – с гневом восклицает Вентадорн, противопоставляя подлинную любовь такому формальному вежеству.

50

Здесь нападки уже на переменчивость Донны, объясняемую ее недостойным страхом за свою репутацию. Вместо традиционного преклонения перед Донной, готовности удовлетвориться ее улыбкой или взглядом поэт раздраженно упрекает ее, низводя с высот на землю, хотя и продолжая любить. Этот почти ворчливый тон придает живую конкретность и любви лирического героя, и образу героини.

51

Ромео – чей-то «сеньяль» – по всей вероятности, друга или покровителя (ср.: К. Аппелъ. Указ. соч., с. XLI).

52

…где течет Виана. … – т. е. река Вьенна; такое чтение предлагает М. Лазар (указ. соч., с. 201). Л. Бийе полагает, что речь идет о местечке в предгорьях Пиренеев, около современного города Кийана (указ. соч., с. 354).

53

Друг Сердечный – вероятно, «сеньяль» какой-то донны – может быть, супруги предыдущего.

54

Шустрый – прозвище жонглера.

55

Ферран – прозвище другого жонглера или посланца.

56

Забавник Тристан – «сеньяль» друга Вентадорна, предполагается – трубадура Рамбаута д'Ауренга (Оранского). В «сеньяле» содержится задорное противоречие, так как определение «забавник» меньше всего подходит для героя широко распространенного в Средние века романа о трагических печалях любви. Игра слов особенно подчеркивается, если помнить, что само имя Тристан – уже для людей той эпохи – значащее (от франц, triste – печальный), хотя его происхождение иное (от келътск. Друстан)

57

Вся первая строфа – обычный для кансоны весенний запев, но с радостью расцветающей природы не сливаются радости любви, а, напротив, ей противопоставлены любовные печали.

58

«Прямое обращение к слушателям песни с жалобой на Донну. Трудно себе представить, чтобы поэтом изображены были реальная ситуация и реальная Донна быть может, покровительствующая поэту владетельница замка, где исполняется кансона. Жалобы, конечно, имеют в виду лишь лирическую героиню, лишь роль, поручаемую реальной Донне, которая так же обычно не отвечает за свою героиню, как не отвечает актриса за свое амплуа.

59

Предписываемое куртуазней почтительное обращение с Донной явно сменяется дерзкой насмешкой над ее затянувшейся неприступностью.

60

Чувственная мечта легко сочетается в кансоне с глубокой и сильной любовью в одно целое, и цельность эта свидетельствует против нередко доныне высказываемого взгляда на «платонизм» или даже мистицизм как на основную черту любви в старопровансальской лирике.

61

Отрада Глаз – «сеньяль» Донны, может быть, той, к которой относится вся кансона (ср. XX, XXI, XXVIII, XXXIII, XLI).

62

Весенний запев этой кансоны построен по образцу предыдущей: радости оживающей природы противопоставлены любовные страдания поэта.

63

Вассальства я взыскую... – следует понимать не в буквальном смысле, но метафорически, в смысле желания быть признанным в качестве поклонника.

64

Это изображение кокетливой женщины выходит за рамки традиционного образа Донны. В немногих строчках угадывается характер изображаемой, ее индивидуальность.

65

Полагают, что поэт обращается к Генриху II Плантагенету.

66

Оруженосец – вероятно, «сеньяль» друга Вентадорна, тоже, быть может, трубадура (Н. Цингарелли полагал, что это тоже обращение к Генриху).

67

Магнит – вероятно, «сеньяль» Донны.

68

Нередкий у Вентадорна пример развернутого сравнения-метафоры

69

Это решение быть верным Донне, несмотря на свое изгнание, находится в явном противоречии с торнадой, обращенной уже к новой донне.

70

Овернец – «сеньяль», принадлежащий, вероятно, Раймону V, графу Тулузскому.

71

Глаз Отрада – «сеньяль», принадлежащий, вероятно, графине Тулузской, супруге Раймона V (ср. XVII, XXI, XXVIII, XXXIII. XLI).

72

Поэт осмеливается на это, хотя и скромно подчеркивает, что он не видел ее наготы. Эта оговорка не лишает, конечно, лирическую героиню чувственной притягательности для поэта, почти никогда не впадающего в любовных славословиях в столь свойственную многим трубадурам абстракцию.

73

Отрада Глаз – «сеньяль» (см прим. к XX).

74

Поэт вспоминает о своих обязанностях развлекать публику пением, заставляющих его скрывать свои страдания; однако и об этом он сообщает в песне, предназначенной тоже для слушателей, но приобретающей благодаря подобной оговорке больше психологической убедительности.

75

Поэт тут вряд ли не впадает в юмористический тон, выражая ненависть к изобретателю зеркала, льстящего самодовольству гордой красавицы. Опять-таки бытовая деталь, приземляющая образ Донны

76

Поэт раскаивается в том, что вопреки куртуазному смирению слишком поспешил порвать с Донной. Правда, он опять молит ее о любви, но именно строптивость его чувства придает жизненную правду нередко слишком статичной теме поклонения.

77

Пейроль – не следует отождествлять его с поэтом, жившим в конце XII и начале XIII столетия. Это мог быть и один из жонглеров Бернарта. Нет надобности, однако, строить какие-либо предположения, если проще всего счесть и эту тенсону, подобно песне XV, за спор поэта с самим собою.

78

Бернарт – К. Аппель (указ. соч., с. 278) думает, что этим именем обозначен какой-то другой Бернарт, а не Бернарт де Вентадорн, и на этом основании относит всю тенсону к числу его сомнительных произведений. Но тема любви как источника поэтического творчества настолько характерна для Бернарта, что нет нужды искать для тенсоны другого автора, если предположить, что Вентадорн анализирует излюбленную тему с разных точек зрения.

79

Вентадорн считает нужным оправдать свои нападки на Донну, сам противопоставляя голос естественного чувства требованиям куртуазных славословий.

80

Здесь слово «слуга» употреблено в буквальном смысле. Это гордое заявление певца, знающего ceбе цену, еще подчеркивает переносный, метафорический смысл других его многочисленных заявлений о безусловной готовности служить своей избраннице.

81

Венец – прозвище жонглера или гонца.

82

Виконтесса Эрменгарда Нарбоннская, у которой гостил одно время поэт.

83

Лиможец – по-видимому, друг или гонец поэта.

84

Услада – «сеньяль» Донны; видеть в ней Алиенору Аквитанскую (как это делает Л. Бийе. – Указ. соч., с. 343) вряд ли правомерно.

85

Ромео – либо супруг Донны, либо новый друг поэта.

86

Сообщение Лиможца о своем приходе к Вентадорну еще больше придает диалогу характер инсценировки, и без того намечаемой в обычных обращениях собеседников друг к другу.

87

Вентадорн говорит так по поводу притягательных блестящих глаз Донны. Имя Нарцисса могло быть известно Вентадорну, по всей вероятности, благодаря «Метаморфозам» Овидия, ставшим очень популярными в XII в., а также по одноименному французскому стихотворному роману, созданному в середине столетия. Однако Вентадорн трактует его гибель по-своему – не тем, что Нарцисса манил его прекрасный образ, а тем, что его затягивала глубь реки.

88

Мотив разрыва поэта со своей Донной постоянно встречается у Вентадорна.

89

Тристан – здесь «сеньяль», приписываемый провансалистами то Донне, то трубадуру Рамбауту д'Ауренга.

90

Утешаясь с другой Донной, более снисходительной к его любви, поэт подводит под свое поведение, так сказать, нравственную основу, ссылаясь не только на свое чувство, но и на свое право нарушать требования куртуазного долготерпения.

91

Здесь поэт обращается к традиционной теме «наветчиков», обычных врагов его любви, и не считает за грех даже обман по отношению к ним с целью отвести их козни.

92

Отрада Глаз – «сеньяль» первой, жестокосердной Донны.

93

Услада – «сеньяль» новой Донны.

94

Уподобление себя вассалу Донны непосредственно следует за словами о всевластии любви, что явно лишает такое уподобление его прямого феодального смысла и оставляет за ним лишь смысл метафорический.

95

Такое изречение Вентадорна может служить примером того, как в любовной лирике Средневековья демократизм прокладывал себе трудную по тем временам дорогу.

96

Опять изречение о власти любви, преобладающей над социальным неравенством.

97

Глаз Отрада – «сеньяль» Донны, но, по всему смыслу торнады, не той, к кому обращена вся кансона (ср. № XVII, XX и др.).

98

Тристан – «сеньяль» не совсем ясного значения. Встречается и в других песнях Вентадорна (см. XVI).

99

Утеха – «сеньяль», может быть, принадлежащий той же Донне, безымянной, которая изображена песней XXIX в той же ситуации.

100

Хотя Вентадорн не ссылается на источник, но, вероятнее всего, он позаимствовал изречение из «Науки любви» Овидия (I, 475), хорошо известного провансальским трубадурам.

101

Француз – чей-то «сеньяль», упоминаемый не впервые у Вентадорна (см. № XI).

102

Подобные, чисто практические, бытовые сентенции сочетаются в песне с изъявлениями любви, – добродушные шутки над Донной приземляют ее образ в сравнении с куртуазными требованиями, но дают ему выиграть в жизненной достоверности.

103

Пословица, напоминающая русскую: «В тихой заводи черти водятся». Употребление подобных пословиц тоже не вяжется с выспренним тоном куртуазных признаний.

104

Тристан – по поводу этого «сеньяля» ученые ведут упорные споры. Их анализ см. у М. Лазара (указ. соч., с. 263). Вряд ли можно видеть здесь намек на современника Бернарта Де Вентадорна известного трубадура Рамбаута д'Ауренга. Скорее всего, это либо один из жонглеров, либо просто друг нашего поэта.

105

Характерное для Вентадорна сознание своего исключительного дара любить, который выделяет его среди остальных людей, неспособных к подобной самоотдаче.

106

Умение таить свою любовь к Донне – одно из требований куртуазии, которое Вентадорн всегда считает нужным соблюдать сам, хотя и призывает порою Донну смело бросить вызов «наветчикам».

107

Ревнивец, – т. е. муж Донны, владеющий ее телом, но не сердцем.

108

Отрада Глаз – «сеньяль» Донны, уже известный по другим песням поэта (см. № XVII, XX и др.).

109

Гарсио – верней всего, не «сеньяль», а собственное имя жонглера (ср. исп. имя «Гарсиа»).

110

Посол – по всей видимости, «сеньяль» того сеньора, к которому в самом начале обращена песня.

111

Наветчик – разведчик лихой. – Частое у Вентадорна упоминание о наветчиках, всегда сопряженное с изъявлением ненависти к ним, очень изобретательной в поисках для них в каждой песне все новых и новых наказаний или насмешек.

112

Куртуазное требование хранить тайну в любви к Донне Вентадорн соблюдает, как соблюдает он во многих случаях и другие требования куртуазии, но облекает его в очень конкретную форму, связывая с жизнью своего лирического героя и угрожая ему в противном случае гневом Донны.

113

Поэт говорит о своем обещании молчать и прибегает при этом к своей излюбленной реализованной метафоре.

114

Это частая у Вентадорна, так сказать, фиктивная аллюзия, понятная не только Донне, но каждому слушателю.

115

Пример умолчания, более выразительного, чем прямая формулировка. Так Вентадорн преодолевает запреты куртуазии.

116

Сам же Вентадорн говорит, что он не смеет назвать, о каком знаке идет речь, ограничиваясь намеком, но намек ясен не только его Донне.

117

Здесь поэт цитирует собственные высказывания Донны. Это весьма редкий случай, когда Донна, – обычно персонаж без слов, преимущественно лишь объект любви, восхищения и пр., – выступает в активной роли, даже недвусмысленно провоцирует чувства лирического героя.

118

Так выражает поэт свои ревнивые опасения перед развязными соперниками, противопоставляя их многоречивые, но поверхностные чувства своей истинной любви.

119

Новый вариант восприятия любви как верховной силы, господствующей даже над законами природы.

120

Венок – «сеньяль» или, вернее, обычное прозвище жонглера.

121

Обычная традиционная тема робости перед Донной, тут же опровергаемая другими высказываниями поэта.

122

Пелей – отец Ахилла. Его копье обладало способностью исцелять нанесенные им же самим раны (греч. миф.).

123

Отрада Глаз – «сеньяль» Донны, известный и по другим песням Вентадорна (см. № XVII, XX и др.).

124

Поэт, как и в других песнях, называет себя вассалом метафорически, в смысле безусловного подчинения, готовности повиноваться своей избраннице.

125

Меня хоть продать, как предмет.… – дает своей Донне право Вентадорн, вполне в духе того гиперболизма, каким обычно отличаются любовные признания трубадуров, у Вентадорна все же, иногда прихотливо сочетаясь с шутками, с бытовыми интонациями, а то и с резкими упреками той же Донне.

126

В оригинале сказано: «Король англичан и герцог нормандцев…»; короли династии Плантагенетов, выходцы из Нормандии, владели во времена Вентадорна и этим герцогством.

127

Соленый Родник – по-видимому, прозвище жонглера.

128

…пред моим королем.… – т. е. перед Генрихом II.

129

Магнит – «сеньяль» Донны, не раз упоминаемый поэтом.

130

Вентадорн перечисляет владения английского короля Генриха II на континенте.

131

…гонец мой – обращение к другому, кроме Соленого Родника, посланцу. У Вентадорна часто бывало несколько жонглеров.

132

Каждая из донн, воспеваемых трубадурами, прекраснее всех. Это не только трафарет старопровансальской поэзии, но и отражение особенности, присущей всякой страстной любви, естественный гиперболизм в отношении к любимой женщине.

133

Вероятно, здесь кроется намек на запрещение английского короля Генриха II следовать в Англию.

134

Нормандская королева – Алиенора Аквитанская, супруга Генриха II, имевшая владения в Нормандии.

135

Гюгет – имя жонглера.

136

Средневековая биография Бернарта де Вентадорна сохранилась в трех рукописях. Мы публикуем ее по изданию М. Лазара, который дополнил текст двух рукописей (почти идентичных) вариантами третьей (»ти дополнения заключены в квадратные скобки). Вслед за биографией Бернарта мы помещаем два «повода» – толкования обстоятельств написания поэтом его стихотворения.

137

Далее цитируется 4-я строфа одной из песен Пейре д'Альвернья (Р. – С. 323, 11).

138

Борнейль – т. е. прославленный трубадур Гираут де Борнейль (о нем см. ниже).

139

В данном случае идет речь о Эбле III, в то время как ранее под виконтом де Вентадорном подразумевался, по-видимому, Эбле II, сам незаурядный поэт и тонкий ценитель поэзии.

140

Арнаут де Марейль – О нем см. ниже. Здесь цитируются стихи 39–40 из одной его песни (Р. – С. 30, 23).

141

Ги д'Юссель – О нем см. ниже. Здесь цитируются стихи 35–36 одной его песни (Р. – С. 194, 3).

142

Имеется в виду Алиенора Аквитанская, которая, будучи французской, а затем английской королевой, носила также титул герцогини Нормандской.

143

Брак Алиеноры Аквитанской и Генриха II Плантагенета (после ее развода с Людовиком VII) был заключен 18 мая 1152 г.

144

Раймонд Тулузский. – Речь идет, по-видимому, о Раймонде V, графе Тулузском с 1143 по 1194 г.

145

Этот мотив, столь типичный для многих памятников средневековой литературы, видимо, целиком придуман средневековым биографом Бернарта.

146

Эбле – Речь идет об Эбле IV.

147

Ук де Сен-Сирк – трубадур, писавший в первой трети XIII в., автор около 40 песен и нескольких биографий трубадуров предшествующего столетия.

148

Повод I – ср. прим. к песне XXVII.

149

Повод II – ср. прим. к песне XXXIV.

150

Р. – С. 461, 113. Песня принадлежит к жанру альбы, одному из наиболее ранних в поэзии трубадуров и сохранивших связь с народным творчеством. Здесь еще нет сложной и обильной рифмовки, столь чтимой трубадурами.

151

Р. – С. 461, 193. Эта песня также альба, но в ней уже наблюдается унисонность, проходящая через все пять строф, и комбинация строк, разных по количеству слогов, что придает стиху изящное разнообразие.

152

Ревнивый супруг здесь не упоминается, но вся ситуация говорит о страхе любящих перед ревнивцем, которому предстоит стать традиционным персонажем у трубадуров.

153

Р. – С. 461, 12. Песня принадлежит к жанру баллады, подобно жанру альбы, не утратившему связи с фольклором. Все содержание песни говорит, что перед нами плясовая хороводная песня, относящаяся по происхождению к народной весенней обрядности. Не исключено, что эта песня была связана с драматизированной игрой, во время которой из хоровода подданных «королевы весны» изгонялся скучный «старый король», символизирующий одновременно и зимнюю стужу, и нелюбимых старых мужей.

154

Королева – т. е. выбранная «королева» весеннего праздника.

155

По условиям климата апрель был в Провансе самым расцветом весны.

156

Серкамон – буквально «странствующий по свету»; это прозвище говорит о принадлежности поэта к жонглерам, т. е. странствующим певцам, не столько слагателям, сколько исполнителям чужих песен. Серкамону приписывают в настоящее время (правда, с некоторыми оговорками) девять песен.

157

Р. – С. 112, 4. Вместо традиционного весеннего запева Серкамон дает здесь изображение осени, более соответствующее выражаемой им любовной тоске. Девять шестистрочных унисонных строф с мужскими рифмами отделяются одна от другой парой соседящих рифм. Два дополнительных двустишия, не упоминающих, в противоположность торнадам, адресатов песни, скорее могут быть сочтены просто концовками, подводящими ей итоги.

158

Признак предписанной куртуазней робости поклонника.

159

Признание верховного влияния Донны на характер и поведение лирического героя, однако здесь нет речи о влиянии на его творчество, как это было у Вентадорна.

160

Здесь сформулировано одно из основных требований куртуазии.

161

С именем этого поэта связана одна из самых популярных легенд о возвышенной любви трубадуров. В старинной «биографии» поэта, составленной, по-видимому, в XIII в., читаем: «Джауфре Рюдель де Блая был очень знатный человек – князь Блаи. Он полюбил графиню Триполитанскую, не видав ее никогда, за ее великую добродетель и благородство, про которое он слышал от паломников, приходивших из Антиохии, и он сложил о ней много прекрасных стихов с прекрасной мелодией и простыми словами. Желая увидеть графиню, он отправился в крестовый поход и поплыл по морю». На корабле знатный трубадур заболел, и его умирающего привезли в Триполи. «Дали знать графине, и она пришла к его ложу и приняла его в свои объятия. Джауфре же узнал, что это графиня, и опять пришел в сознание. Тогда он восхвалил бога и возблагодарил его за то, что бог сохранил ему жизнь до тех пор, пока он не увидел графиню. И, таким образом, на руках у графини он скончался. Графиня приказала его с почетом похоронить в соборе триполитанского ордена тамплиеров, а сама в тот же день постриглась в монахини от скорби и тоски по нем и из-за его смерти» (перевод М. Сергиевского).

Блая – город, входивший в те времена в феод графов Ангулемских. Властители Блаи, так же как и некоторые другие, даже мелкие феодалы этой области, носили несколько необычный для Юга Франции титул князя. Имя Джауфре Рюделя часто встречается в этой семье. Ряд косвенных данных говорит о том, что поэт Джауфре Рюдель действительно находился на Востоке во время второго крестового похода. Таковы факты. Все остальное могло быть придумано «биографами» на основании кансон поэта, в которых говорится о его «далекой любви». В свое время Джауфре Рюдель, оставивший потомству всего семь стихотворений, особенным успехом не пользовался; только в двух старопровансальских текстах упоминается о нем и о его романтической любви. Лишь в первой половине XIX в. легенда о Джауфре Рюделе становится широко популярной: Уланд, Гейне, Суинберн, наконец, Эдмон Ростан, каждый по-своему, излагают историю жизни «князя» Блаи. Тем самым печальный образ Рюделя стал, по крайней мере для массового читателя, самой типичной фигурой старопровансальской лирики.

162

Р. – С. 262, 5. Кансона начинается с традиционного описания весны или лета.

163

Здесь уже затронута тема «любви издалека», подавшая повод для средневековой биографии.

164

Туда поэт мечтает быть увлеченным нежным призывом далекой Донны; однако это отнюдь не свидетельствует о «платонической» любви, какую приписывают Рюделю поэты (да и исследователи) романтики, особенно в XIX в.

165

Манна – по библейскому мифу чудесная пища, волею бога падавшая с небес, чтобы насытить древних израильтян, странствовавших по пустыне.

166

Гугон – очевидно, Гуго VII Лузиньян, участник второго крестового похода, представитель знаменитого феодального рода, члены которого принимали активное участие в войне против «неверных». Потомки Гуго VII Лузиньяна основали на острове Кипре христианское государство (Королевство Кипрское), которым и правили в течение нескольких сот лет (1192–1489).

167

Стих романский – т. е. провансальский язык.

168

Фильоль – по-видимому, «сеньяль» жонглера (буквально – «сынок»).

169

Р. – С. 262, 2. В этой песне оригинально построен весенний запев: под влиянием любовной тоски весенняя радость становится для поэта столь же немилой, как и зимняя стужа. Рифмы этой песни унисонны, но во второй и четвертой строках каждой строфы рифму заменяет слово «издалека», которое служит ключевым словом песни, ибо в ней говорится о любви поэта издалека и о его мечтах о том, чтобы увидеться с Донной.

170

Царь царей – т. е. бог.

171

Так мечтает поэт встретиться со своей Донной, хотя и сознает, что надежды на это мало. Однако надо отметить, что такие мечты тоже, подобно предшествующей песне, не свидетельствуют о чрезмерном «платонизме» любви поэта.

172

Трубадуры часто говорят о своей готовности переносить лишения и мучения ради того, чтобы добиться свидания с любимой.

173

Так заканчивает Рюдель песню о своей «любви издалека», посылая проклятие своему святому (так называемому «патрону», чье имя он носит). Опять-таки тут проявляется нечто совершенно противоположное тому культу чуть ли не мистической, «платонической» любви, которая нередко приписывалась поэту из-за предвзятого романтического толкования упоминаемой им «любви издалека», – в то время как слово «издалека» имеет у него лишь реальный, чисто географический смысл и не связано с упоением недоступной, «неземной» любовью.

174

Р. – С. 262, 4. Трубадуры нередко рассматривали свою песнь как результат «весенней радости», буйного разгула сил, охватывающего всю природу. Эта мысль часто высказывалась в «весенних» запевах. В первых строфах песни Рюдель подчеркивает, что ему недостаточно одного весеннего возбуждения.

175

В феодальном государстве к людям относились в соответствии с тем местом, которое они занимали в сословной иерархии. Поэтому заявление поэта, что он готов «звать сеньорами» всех жителей страны, из которой происходит возлюбленная, звучало как очень сильное выражение чувства.

176

Ревнивец – так очень часто в языке трубадуров именуется муж возлюбленной.

177

…враги – т. е. люди, старающиеся разгласить тайну сокровенных чувств поэта. Неприязнь к «завистникам», «клеветникам», «врагам» – типичный мотив лирики трубадуров.

178

Властитель города Оранжа (Ауренга), основание которого восходит еще к римским временам. Связанный родственными узами со знатнейшими семьями Прованса и Лангедока, Рамбаут д'Ауренга умер в молодом возрасте, оставив довольно большое, по тогдашним масштабам, творческое наследие (около 40 песен). Он был одним из самых ярких и трудных поэтов своего времени, общепризнанным представителем и защитником «темного стиля».

179

Р. – С. 389, 18. Довольно причудливая песня. Поэт перечисляет несколько циничные советы, какие он может дать влюбленным, чтобы те добились успеха, но признается, что сам подобным советам следовать не может; таким замысловатым, косвенным образом он восхваляет свою истинную любовь.

180

Умение хранить тайну своей любви – одна из обязательных куртуазных добродетелей. Вот и здесь поэт отказывается открыть имя Донны, подарившей ему перстень.

181

Жонглер Прекрасный – сеньяль возлюбленной поэта или дамы, которую он сделал поверенной своих любовных переживаний. Было высказано предположение, что в данном случае речь идет об Азалаиде де Поркайраргес, знатной даме из Лангедока, одной из двух поэтесс, с которыми легенда связывает имя поэта (другой была Беатриса де Диа).

182

…вере – обозначение строфического поэтического произведения, иногда отличного от кансоны, иногда же совпадающего с ней.

183

Родез родимый – поэт не был уроженцем Родеза, и речь идет, по-видимому, о дани уважения графине Родезской, которую Рамбаут иногда упоминает в торнадах своих песен.

184

Графиня Беатриса де Диа была наиболее знаменитой из куртуазных поэтесс Прованса. По старопровансальской «биографии» графиня де Диа была замужем за Гильемом де Пуатье (речь идет о ветви графского рода Пуатье, издавна обосновавшегося в одной из юго-восточных областей Франции) и любила поэта Рамбаута д'Ауренга, «о котором и сложила много хороших песен». Но графства Диа в период жизни Рамбаута д'Ауренга не существовало, город Диа не входил во владения графов Пуатье, а реальный Гильем де Пуатье был женат на другой. Обнаружить упоминания о «графине де Диа» в исторических документах не удалось. Средневековые источники приписывают Беатрисе де Диа пять песен. Они интересны тем, что донна, от лица которой они написаны, совершенно не похожа на куртуазную недосягаемую даму, служащую лишь предметом обожания.

185

Р. – С. 46, 5. Вся песня – декларация свободной любви и ненависти к ее врагам. Здесь разумеются «наветчики» – традиционные персонажи куртуазной литературы, хотя по всей природе своей творчество графини де Диа далеко от ортодоксальной куртуазности.

186

Р. – С. 46, 1. Песня примыкает по своему содержанию к предыдущей. В ней применяются так называемые вариативные рифмы и рифмы, которые можно назвать фиктивно вариативными, т. е. лишь имитирующие их в звуковом отношении.

187

Р. – С. 46, 2. Песня интересна тем, что в ней появляется довольно редкий в старопровансальской поэзии мотив ревнивых подозрений Донны и жалоб на пренебрежение со стороны ее возлюбленного.

188

Сегвин – герой средневекового романа о Сегвине и Валенсе, текст которого до нас не дошел; имя героя известно лишь по упоминаниям в других произведениях.

189

Р. – С. 46, 4. Песня, поразительная своей откровенной чувственностью и вместе с тем духовной тоской, глубиной любви. Каждая строфа имеет свои, только ей принадлежащие рифмы и рифмы, повторяющиеся во всех пяти строфах (пятая и седьмая, последняя, строка), поддерживающие единство целого.

190

Флор и Бланкафлора – герои средневекового любовного романа, появившегося в 70-х годах XII в. на французском языке («Флуар и Бланшефлор»); имена этих персонажей очень часто встречаются в песнях трубадуров как символы верных и нежных любовников.

191

Р. – С. 46, 3. Тенсона, но, вероятно, фиктивная, т. е. написанная одним автором, лишь от имени обоих собеседников. Предполагали, что в качестве собеседника графини де Диа в данном случае изображен Рамбаут д'Ауренга, которого она якобы любила.

192

Этот поэт, оставивший очень внушительное творческое наследие (более 80 стихотворений), считался непревзойденным мастером «темного стиля», однако отдавал дань и стилю «ясному». Средневековый биограф рассказывает о нем: «Это был человек низкого происхождения, но знающий и умный. И был он самым лучшим из всех предшествующих и последующих поэтов, за что его и назвали «магистром трубадуров», да и теперь еще его так называют все те, кто разбирается в искусных, хорошо сложенных речах, касающихся любви или мудрости». Тот же источник утверждает, что зимой поэт «предавался занятиям», а летом посещал дворы своих покровителей в сопровождении двух жонглеров, исполнявших его песни. «Он не был женат, и все, что зарабатывал, отдавал своим бедным родственникам или церкви города, в котором родился…» Родиной поэта был город Эксидейль близ Периге (Перигор). Сирвенты (сирвента, или сирвентес – стихотворение, затрагивающее общественно-политические темы) Гираута де Борнейля дышат высоким моральным чувством, и, вероятно, поэтому Данте (в трактате «О народном красноречии») назвал его «поэтом справедливости».

193

Р. – С. 242, 13. Начинается песня с традиционного весеннего запева, однако своеобразие ее проявляется в том, что запев сливается с сюжетом песни: в расцветшем весеннем саду происходит встреча с Донной.

194

Традиционные для провансальской поэзии нарекания на соглядатаев, «наветчиков».

195

Р. – С. 242, 58. Типичный для лирики трубадуров весенний мотив связан в этой песне с любовными переживаниями поэта.

196

Образ пойманного сокола символизирует победу над возлюбленной, Метафора эта восходит к древнейшему сопоставлению любви с охотой.

197

Это признание поэта, решающего воспевать только одну Донну. Таким образом, власть любви он ставит выше всякой другой власти.

198

Поэт был родом из Марейля (Дордонь). По средневековой «биографии» Арнаут вначале был клириком (т. е. лицом духовного звания), затем стал поэтом. Пользовался покровительством короля Альфонса II Арагонского и властителя Монпелье Гильема VIII.

199

Р.-С. 30, 10.

200

Елена – дочь Зевса и Леды, славившаяся несравненной красотой; ее похищение троянским царевичем Парисом стало причиной Троянской войны (греч. миф.). Эта античная легенда была довольно популярна в средние века и известна трубадурам.

201

Р. – С. 30, II. Это стихотворение является фрагментом так называемого «салютц», особого жанра лирики трубадуров – своеобразного любовного послания. Портрет возлюбленной в послании Арнаута – одно из немногих подробных описаний женской красоты в старопровансальской поэзии. Строгая строфическая кансона не допускала такого рода детализации. Яркое и подробное описание ночных грез влюбленного также стало одним из постоянных мотивов нестрофического «любовного послания».

202

Рыцарь, владевший совместно с братом укрепленным замком Альтафорт (з современной Дордони). Данте хвалит его как талантливого поэта, певца войны («О народном красноречии», II, II, 9), говорит о его щедрости («Пир», IV, XI, XIV), подвергает его тягчайшему наказанию за грехи среди «злосоветчиков» в восьмом круге ада («Ад», XXVIII, 118–122). По старопровансальской легенде владелец Альтафорта играл решающую роль в политических событиях своего времени и был чуть ли не единоличным виновником кровавой междоусобицы, разыгравшейся во французских владениях Плантагенетов. Однако действительная роль Бертрана де Борна была не столь значительной: он в качестве мелкого сеньора выступал на стороне одной из соперничающих феодальных клик и писал воинственные стихотворения, заслонившие другие его произведения, – традиционные любовные кансоны. После весьма бурной жизни поэт ушел в монастырь, где и умер в 1210 г.

203

Р. – С. 80, 12. Это так называемая кансона о «состав-ион донне», вызвавшая у трубадуров немало подражании. Оригинальность этой песни в том, что, расточив ряд лестных слов по поводу красоты множества донн, Бертран де Борн заключает, что вся эта красота, собранная воедино, не может его утешить в потере одной-единственной Донны, его отвергающей.

204

Донна – по утверждению средневекового «биографа», это Маэ де Монтаньяк из знатного рода Тюреннов.

205

Самбелида – «сеньяль» неизвестной дамы.

206

Элиза – это Элиза де Монфор, знатная дама из рода Тюреннов.

207

Знаменитая героиня «Романа о Тристане» обладала прекрасными «золотыми» волосами.

208

Тристрам – т. е. Тристан, герой знаменитой средневековой легенды.

209

Агнеса – это виконтесса де Рокакорт (современный Рошешуар).

210

Аудиарда – по-видимому, Аудиарда де Маламор.

211

Лучше Всех – сеньяль Гюискарды де Бельджок.

212

Файдида – сеньяль неизвестной дамы.

213

Донна Зеркальце – прозвище (т. е. сеньяль) какой-то знатной дамы.

214

Поэт был родом из городка Риберака, в Дордонн. По утверждению средневекового «биографа», он был сыном дворянина, но увлекался «наукой», т. е. знаниями и навыками поэтического творчества, и стал трубадуром. Арнаут Даниель был одним из самых ярких и прославленных представителей поэзии «темного стиля». Данте («Чистилище», XXVI) называет его «лучшим ковачом родного слова». По мнению Петрарки, «его новые и прекрасные речи все еще приносят честь его родине».

215

Р. – С. 29, 10. В этой кансоне выражена довольно распространенная в лирике трубадуров, но кощунственная для того времени мысль, будто бы дама лишится райского блаженства за отказ в «милостях любви»; на эту тему мы встретим у провансальских поэтов множество весьма темпераментных заявлений; посмертные муки «жестокосердных красавиц» описываются и в нелирических куртуазных текстах. Тема эта получила дальнейшее развитие в Италии эпохи Возрождения у Боккаччо и Ариосто.

216

Люцерна – город в Испании.

217

Монкли – по-видимому, имя героя не дошедшего до нас любовного романа.

218

Поэт прибегает к парадоксу, иллюстрирующему и трудности любви, и сложность поэтического мастерства.

219

По сведениям средневекового «биографа», поэт был монахом в Орильяке (современный департамент Канталь), затем приором в Монтаудонском монастыре, местоположение которого не установлено. Поэту приписывают 17 песен, что немало для плохо сохранившегося наследия провансальских трубадуров.

220

Р. – С. 305, 7. Стихотворение принадлежит к жанру «фиктивной тенсоны» (разговор или спор с воображаемым собеседником). Изобличаемое в стихотворении употребление косметических средств воспринималось в Средние века и вплоть до эпохи Возрождения, во-первых, как обман, во-вторых, как нарушение прерогатив господа бога (см. у Шекспира слова Гамлета: «Слышал я и про ваше малевание вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое…» – акт III, сц. 2).

221

Некоторые рукописи содержат далее два четверостишия совершенно непристойного содержания. При переводе они выпущены.

222

Монфора жена – т. е. Элиза де Монфор, упоминавшаяся Бертраном де Борном.

223

Сын богатого генуэзского торговца стал придворным поэтом марсельского княжеского двора. В 1195 г. принял монашеский сан. Во время альбигойских войн (начало XIII в.) был епископом Тулузы и прославился как жестокий гонитель «еретиков». Современники рассказывают, что, когда во время пира жонглеры начинали исполнять какую-либо из сочиненных им ранее «суетных песен», Фолькет в знак раскаяния закрывал лицо и во все время трапезы не вкушал ничего, кроме хлеба и воды. Умер в 1213 г. Наследие его довольно обширно: он оставил 24 песни, еще около десятка ему приписывается.

224

Р. – С. 155, 24. С кем ведет беседу поэт в этой тенсоне, неизвестно.

225

Гаусельма.… – К кому обращается поэт в торнаде за разрешением спора, также не установлено.

226

Время, к которому относится творчество этой поэтессы, определяется очень приблизительно: это XII столетие. По сохранившейся «биографии» известно, что Кастеллоза была знатной дамой из Альверньи (Оверни). Ей приписывают три песни.

227

Р. – С. 109, 1. Песня характерна для творческого наследия провансальских поэтесс.

228

Самая Лучшая – «сеньяль» подруги, поверенной, а может быть, и соперницы.

229

Друг Славы – «сеньяль» возлюбленного.

230

Нет, кажется, ни одного старопровансальского поэта, чья бурная жизнь давала бы больший простор измышлениям «биографов». Влюбившись в даму, носившую несколько странное имя Волчицы, он, будто бы для того чтобы оказать ей честь, напялил на себя волчью шкуру, за что и был избит пастухами и искусан собаками; во время пребывания в Греции он будто бы женился на племяннице греческого императора, почему и начал требовать, чтобы его жену титуловали императрицей, а его самого – императором. Лира Пейре Видаля была приспособлена и для нежных любовных напевов, и для резких политических нападок. Из его наследия сохранилось не менее 50 стихотворений.

231

Р. – С. 364, 1. Основная мысль кансоны (о том, что поэтами становятся благодаря любви и следовательно – любимой женщине) встречается у провансальских трубадуров довольно часто.

232

Венса – в свое время внушительная крепость в Провансе, вокруг которой постепенно образовался живописный городок, бывший в Средние века резиденцией местного епископа. Этот город на Роне существует и теперь.

233

Дюранса – река, протекающая по территории средневекового графства Прованс.

234

Р. – С. 364, 25. Пример «весенней» песни.

235

Виерна – сеньяль дамы; предполагают, что речь идет об Азалаисе, жене виконта Барраля де Бо, который покровительствовал поэту.

236

Мария, из знатного рода Тюреннов, вышла замуж за Эбле V де Вентадорна, внука того властелина Вентадорна, в доме которого был так счастлив и так несчастлив Бернарт де Вентадорн, если верить его средневековым «биографам». Марию часто выбирали арбитром в тенсонах, ее воспевали поэты, в частности Гаусельм Файднт (годы творчества – 1185–1220), который был самым преданным почитателем ее ума и красоты. Умерла она после 1225 г.

Ги д'Юссель делил с двумя братьями и кузеном власть над городом Юсселем (ныне Юссель-на-Сарзоне, в департаменте Коррез). Все четверо писали стихи. Надо думать, что феод приносил им не очень большие доходы. «У вас, – говорит братьям Гаусельм Файдит, – вместо серебряных чаш подаются любезные речи, вместо ржи и пшеницы – сирвентесы, а дорогие меха заменяются кансонами». Самым интересным из четверых был бесспорно Ги (от него дошло около 20 стихотворений), но он был человеком духовного звания, и, по словам «биографа», папский легат заставил его отказаться от поэзии. Умер Ги д'Юссель около 1225 г.

237

Р. – С. 295, 1; 194, 9. Эта тенсона (или партимен) – единственное известное нам произведение Марии де Вентадорн.

238

Виола – старинный струнный инструмент, которым широко пользовались трубадуры и жонглеры.

239

По сведениям средневекового «биографа», Пейроль был бедным рыцарем из одноименного замка во владениях Дальфина Альйернского (1169–1234), также баловавшегося стихами. Пейроль был приближенным Дальфина до тех пор, пока тот не заподозрил его в любовной связи со своей сестрой, знатной дамой, да к тому же состоявшей в браке. Изгнанный из замка Дальфина, Пейроль оказался без средств и стал жонглером. Пейроль был довольно плодовитым поэтом, оставив не менее 35 стихотворений.

240

Р. – С. 366, 29. Эта тенсона представляет собой воображаемый спор с Любовью, которая якобы уговаривает поэта забыть о политике и вернуться к любовным песням.

241

В январе 1188 г, французский король Филипп-Август и Генрих II Плантагенет обязались отправиться в крестовый поход, но через несколько месяцев вступили в вооруженный конфликт друг с другом.

242

Речь идет о Конраде Монферратском, который после падения Иерусалима, не дожидаясь помощи, вел борьбу с войсками мусульман.

243

Имеются в виду укрепления Иерусалима.

244

Дальфин – т. е. Дальфин Альвернский, покровитель поэта.

245

Саладин – султан Сирии и Египта, предводитель «неверных» в их борьбе с крестоносцами (в период третьего крестового похода).

246

Р. – С. 366, 30. Полагают, что в этой тенсоне (партимене) принимает участие и Дальфин Альвернский, однако это участие фиктивное, т. е. просто поэтический прием.

247

По-видимому, поэт был каталонским рыцарем из окружения Педро II Арагонского. Сохранилось около 20 его стихотворений.

248

Р. – С. 210, 2а. Это фиктивная тенсона – разговор поэта с ласточкой. Стихотворение приписывалось также Фолькету де Марселья.

249

Поэт прославился не столько своими стихами (их сохранилось только восемь), а совершенно романтической биографией. Гильем был рыцарем, родом из Кабестани (близ Перпиньяна). Знатный барон Раймон Руссильонский, сеньор поэта, рассказывает средневековый «биограф», догадавшись о любви своей жены к молодому человеку, приказал убить его, а сердце его велел зажарить и подать жене к столу. Ничего не подозревая, дама съела сердце своего возлюбленного. Когда же муж показал ей голову убитого, она заявила, что никогда не осквернит своих уст никакой другой едой, и покончила с собою, бросившись с балкона. По приказу короля арагонского убийца был заточен в тюрьму, а убитые похоронены. И долго еще рыцари окружающих областей «ежегодно отмечали годовщину их смерти, и все истинные вздыхатели и верные любовницы молились богу о спасении их душ». Эта трогательная легенда отразилась затем во многих литературных памятниках Средневековья.

250

Р. – С. 213, 6. Одна из самых знаменитых любовных кансон поэта.

251

Р.-С. 213, 5.

252

Золото, ладан и миро (благовонное масло), по евангельской легенде принесенное тремя восточными мудрецами, чтобы почтить новорожденного Христа.

253

Раймонд – друг или покровитель поэта.

254

Пейре Карденаль не был современником Вентадорна; более того, по своему поэтическому темпераменту он резко противостоял любовным песням Бернарта. Автор 70 стихотворений, Карденаль был самым крупным сатирическим поэтом Прованса, обличавшим в своих пламенных сирвентесах церковников, вельмож и «дурных богачей». Родился Пейре Карденаль в Пюи, главном центре средневекового Велэ (в настоящее время департамент Верхняя Луара). По утверждению «биографа», вначале был клириком, а затем «прельстился тщетой мира сего» и стал трубадуром.

255

Р. – С. 335, 7. Это одна из немногих любовных песен поэта-сатирика. В кансоне с насмешкой перечисляются описания психологических переживаний влюбленного, превратившихся в расхожие штампы.

256

Поэт родился в Тулузе, в семье торговца сукнами. По утверждению «биографа», он влюбился в соседку, жену тулузского горожанина, «и эта любовь научила его поэзии, так что он написал много хороших кансон». Поссорившись с мужем возлюбленной, поэт нанес ему рану мечом и вынужден был уйти в изгнание. Пользовался покровительством Раймона V Тулузского, Гастона VI Беарнского, Педро II Арагонского, семейств д'Эсте и Маласпина в Италии. Плодовитый поэт, он оставил не менее 50 стихотворений, в основном кансон.

257

Р. – С. 10, 20. Судя по торнаде кансоны, стихотворение создано в угоду патрону поэта королю Педро II Арагонскому.

258

Р. – С. 10, 25. Кансона, сохранившаяся в большом числе списков и, следовательно, в свое время очень популярная, приписывалась также Рамбауту де Вакейрасу.

259

Фридрих II Гогенштауфен (род. в 1194 г., с 1211 г. – король, с 1220 г. – германский император, умер в 1250 г.). Трубадуры хорошо знали Фридриха, который почти всю жизнь провел в Италии, уделяя внимание главным образом своим итальянским владениям. Многие провансальские поэты видели в нем идеального правителя, способного обуздать феодальную анархию. О Фридрихе, как известно, неоднократно высоко отзывался и Данте.

260

Эльяс д'Юссель был братом Ги д'Юсселя (см. выше); он писал в основном тенсоны (четыре из них – со своим братом Ги) и коблы, которыми он обменивался с Гаусельмом Файдитом (всего от Эльяса сохранилось семь стихотворений).

261

Р. – С. 10, 37; 136, 5. Это единственная тенсона Эльяса, обращенная не к родственнику.

262

По-видимому, Ригаут был небогатым рыцарем, уроженцем небольшого городка Барбезьеу, недалеко от Коньяка (в настоящее время в департаменте Шарант). Из творческого наследия этого поэта сохранилось 10 кансон и один плач.

263

Р. – С. 421, 2. Уже древний биограф отмечал пристрастие поэта к метафорам из жизни животных; метафоры эти основаны на фантастических сведениях, распространявшихся «бестиариями» (средневековыми руководствами по изучению животного мира).

264

В городе Пюи, по-видимому, время от времени собирались любители и знатоки поэзии, устраивавшие поэтические конкурсы. Поэтому слово «пюи» со временем стало обозначать самые эти собрания и сообщества городских поэтов.

265

Симон-маг – по христианским преданиям, лжечудотворец, посмевший соперничать с Иисусом Христом, за что и был посрамлен и тяжко наказан. Ригаут де Барбезьеу сравнивает свои притязания на любовь дамы с дерзостью Симона.

266

Феникс – по сведениям средневековых «бестиариев», чудесная птица, сжигавшая себя раз в пятьсот лет, чтобы затем вновь возродиться из пепла.

267

Р. – С. 421, 3. В этой кансоне поэт ищет «опоры» своему любовному чувству в популярнейших в Средние века легендах о Персевале и поисках им священной чаши Грааля. Между тем в этих легендах как раз подчеркивалось целомудрие рыцаря, его полное безразличие к женским чарам.

268

В данном случае Ригаут имеет в виду ключевую сцену всех романов о Персевале: в заколдованном замке юный рыцарь видит торжественную и полную затаенного смысла процессию, в которой проносят кровоточащее копье и волшебную чашу. Копье это должно соответствовать тому копью, которым была нанесена рана распятому Христу, чаша же – той чаше, в которую была собрана кровь Спасителя. Но Персеваль был слишком робок и не спросил о смысле увиденного и тем самым не помог освободиться от злых чар замку и его обитателям.

269

О Дальфине Альвернском см. прим. к стихам Пейроля. Пердигон (ок. 1190–1212) был сыном рыбака из Лесперона, небольшого городка в современном департаменте Ардеш. Из-за крайней своей бедности Пердигон стал жонглером. Он пользовался покровительством целого ряда знатных лиц, начиная от Дальфина Альвернского и кончая Педро II Арагонским и Альфонсом VIII Кастильским. По некоторым сведениям – правда, не подтвержденным никакими документами, – так же как и Фолькет де Марселья, Пердигон в дальнейшем изменил своим соплеменникам и стал ярым сторонником крестового похода против альбигойцев. Наследие Пердигона невелико – 15 стихотворений (в основном кансон и тенсон).

270

Р. – С. 119, 6; 370, 11. В тенсоне разбирается вопрос о том, что важнее – знатное происхождение или личное благородство. Обычно появление этой темы связывают с развитием буржуазного мировоззрения в эпоху Возрождения, приводя в качестве примера хотя бы трактат Поджо Браччолини «О благородстве». Как видно из публикуемой тенсоны, трубадуры подняли этот вопрос за два столетия до итальянских гуманистов.

271

История кошки, «воспитанной в благородстве», но забывшей о высоких принципах при виде мыши, – традиционный пример, иллюстрирующий превосходство «породы» над «воспитанием».

272

Файдит – это Гаусельм Файдит (годы творчества – 1185–1220), один из самых плодовитых (от него сохранилось не менее 70 стихотворений) и известных поэтов своего времени.

273

Поэт, творческое наследие которого насчитывает всего 10 стихотворений, был родом из Гаваудана (или Жеводана), городка в современном департаменте Лозер. Принимал участие в походе против испанских мусульман Гаваудан был одним из характерных представителей «темного стиля»

274

Р – С 174, 6. Это пример пастуреллы, т е «пастушеской песни», представленной в творчестве далеко не всех трубадуров.

275

Об этом поэте известно только то, что он посещал Прованс, может быть двор графа Тулузского, а также североитальянские города (Ломбардию). Судя по имени, был родом из Каталонии. Из его наследия сохранилось семь стихотворений.

276

Р – С 27, 6. Полагают, что это стихотворение дошло до нас не полностью

277

Он был сыном тулузского горожанина и стал профессиональным жонглером. По-видимому, бывал в Арагоне Безусловно, пользовался покровительством княжеских дворов Маласпина и д’Эсте в Италии. Оставил 18 стихотворений.

278

Р – С 355, 3 В этой широко известной кансоне поэт использует формулу «любовь болезнь», один из древнейших образов мировой поэзии.

279

Ландрик и Айя – герои не дошедшего до нас средневекового романа.

280

Алмаз – сеньяль жонглера.

281

Zingarelli N. Ricerche sulla vita e le rime di Bernart de Ventadorn. – «Studi medievali», 1904–1905, p. 309–393, 594–611.

282

Легенда сделала Бернарта счастливым поклонником знаменитой Алиеноры Аквитанской далеко не случайно: наш поэт наверняка побывал при дворе этой покровительницы литературы, внучки «первого» трубадура – герцога Гильема IX, славившейся красотой, умом и изысканностью своих вкусов (но также, добавим, и склонностью к политическим авантюрам и придворным интригам). Родившаяся в 1122 г., Алиенора побывала и на французском престоле и на английском: после скандального развода с французским королем Людовиком VII она вышла замуж за Генриха II Плантагенета. Второй ее брак не стал счастливым: Алиенора не нашла в Генрихе единомышленника ни в склонности к литературе, ни в своих политических амбициях; супруги по большей части жили врозь, причем Алиенора много времени проводила в своем любимом Пуатье. Она намного пережила своих мужей и умерла в 1204 г. (см. о ней и о ее роли в литературном движении эпохи: Lejeune R. Rôle littéraire d'Alienor d'Aquitaine et de sa famille. – Cultura neolatina, t. XIV, 1954, p. 5 – 57). Бернарт де Вентадорн мог посетить Алиенору в период ее долгих пребываний на континенте, но его увлечение королевой является, по-видимому, вымыслом.

283

Appel С. Bernart von Ventadorn, Seine Lieder. Halle, 1915, S. L–LI.

284

Jeanroy A. La poésie lyrique des troubadours, t. II. Toulouse, 1934, p. 138–144.

285

Творчеству поэтов средневекового Прованса посвящено большое число капитальных работ, среди них укажем лишь основные Diez F. Die Poésie der Troubadours Leipzig, 1883, Anglade J. Histoire sommaire de la litte rature méridionale au Moyen âge Paris, 1921, Jeanroy A. La poésie lyrique des troubadours, t 1–2 Toulouse, 1934, Hoepffner E. Les troubadours dans leur vie et dans leurs oeuvres Paris, 1955, Nelli R L erotique des troubadours Toulouse, 1963, Camproux Ch. Le Joy d Amor des Troubadours Montpellier, 1965, Roncagha A. La hngua dei trovaton Roma, 1965, Фридман Р. А. Любовная лирика трубадуров и ее истолкование – Учен. зап. Рязанского гос. пед. ин-та, т. 34. М., 1965, с. 87 – 417; Мейлах М. Б. Язык трубадуров. М., 1975.

286

См.: Аничков Е. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян, ч. II. СПб., 1905, с. 346–347.

287

Отметим, что на это обратил внимание молодой Пушкин. «Поэзия, – писал он, – проснулась под небом полуденной Франции – рифма отозвалась в романском языке; сие новое украшение стиха, с первого взгляда столь мало значащее, имело важное влияние на словесность новейших народов. Ухо обрадовалось удвоенным ударениям звуков; побежденная трудность всегда приносит нам удовольствие – любить размеренность, соответственность свойственно уму человеческому. Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее всевозможные изменения стихов, придумывали сацые затруднительные формы: явились virelai, баллада, рондо, сонет и проч.» (Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII. М – Л., 1951, с. 34).

288

См. Matfre Ermengau. Breviari d'Amor, éd С. Azais t. I–II. Beziers, 1862–1886.

289

Gatien-Arnault M. Las Flors del Gay Saber, v. 1–3 Toulouse, 1841–1843.

290

См. о них в не утратившей своего значения работе: Шишмарев В. Лирика и лирики позднего Средневековья. Очерки по истории поэзии Франции и Прованса. Париж, 1911.

291

Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII, с. 34.

292

Впрочем, недавняя работа Ван дер Верфа открывает новые пути такого изучения. См.: Van der Werf H. The Chansons of the Troubadours: a Study of the Melodies and their Relation to the Poems. Utrecht, 1972.

293

О языке этой поэзии см. основополагающую работу Дж. М. Кроппа: Cropp G. M. Le vocabulaire courtois des troubadours de l'époque classique. Génève, 1975.

294

Appel С. Bernart von Ventadorn, Seine Lieder. Halle, 1915, S. III–IV.

295

См.: Фридман Р. А. Любовная лирика трубадуров и ее истолкование. – Учен. зап. Рязанского гос. пед. ин-та, т. 34. М., 1965, с. 87 – 417.

296

См.: Lazar M. Amour courtois et Fin'Amors dans la littérature du XII-е siиcle. Paris, 1964.

297

Billet L. Bernard de Ventadour, troubadour du XI 1-е siècle, promoteur de l'amour courtois, sa vie, ses chansons d'amour. Tulle, 1974.

298

Raynouard F. Choix de poésies originales des troubadours, v. 1–6. Paris, 1816–1821.

299

Zingarelh N. Ricercre sulla vita e le rime di Bernart de Ventadorn. – «Studi Medievali», N 1, 1904–1905, p. 309–393, 594–611.

300

Bernart von Ventadorn. Seine Lieder mit Einleitung und Glossar Herausgegeben von Carl Appel. Halle, 1915.

301

Bartsch K. Grundriss zur Geschichte der Provenzalischen Literatur. Elberfeld, 1872.

302

Pillet A. und Carstens H. Bibliographie der Troubadours, Halle. 1933.

303

Bernard de Ventadour. Chansons d'amour. Edition critique avec traduction, introduction, notes et glossaire par M. Uzar. Paris, 1966

Content

Бернарт де Вентадорн
Песни

От составителя

Бернарт де Вентадорн Песни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

Дополнения

Жизнь Бернарта де Вентадорна

Песни провансальских трубадуров XI–XIII вв

Безымянные песни

Боярышник листвой в саду поник…

Отогнал он сон ленивый…

Все цветет! Вокруг весна!

Серкамон (вторая треть XII в.)

Ненастью наступил черед…

Джауфре Рюдель (середина XII в.)

В час, когда разлив потока…

Мне в пору долгих майских дней…

Наставников немало тут…

Рамбаут д'Ауренга (третья четверть XII в.)

В советах мудрых изощрен…

Графиня де Диа (вторая половина XII в.)

Мне любовь дарит отраду…

Полна я любви молодой…

Повеселей бы песню я запела…

Я горестной тоски полна…

Друг мой! Я еле жива…

Гираут де Борнейль (1165–1200)

Любви восторг недаром я узнал…

Когда порою зуб болит…

Арнаут де Марейль (конец XII в.)

Нежным ветерка дыханьем…

Вас, Донна, встретил я…

Бертран де Борн (последняя четверть XII в.)

Донна! Право, без вины…

Арнаут Даниель (годы творчества – 1180–1210)

На легкий, приятный напев…

Монах из Монтаудона (годы творчества 1180–1213)

Я к Господу как-то попал…

Фолькет де Марселья (годы творчества – 1180–1195)

Надежный Друг, вот вы знаток…

Кастеллоза

Зачем пою?

Пейре Видаль (годы творчества – 1180–1206)

Жадно издали впивая…

Жаворонок с соловьем

Мила мне лета славная пора…

Мария де Вентадорн и Ги д'Юссель

Ужель, Ги д'Юссель, вы сполна…

Пейроль (годы творчества – 1180–1225)

Я велел с недавних пор

Мой сеньор, сейчас вопрос

Гильем де Бергедан (начало XIII в.)

Ласточка, ты же мне спать не даешь

Гильем де Кабестань (конец XII в.)

Когда впервые вас я увидал…

Я сердцем таю…

Пейре Карденаль (1225–1272)

Ну вот! Свободу я обрел

Аймерик де Пегильян (годы творчества – 1195–1230)

В моей любви – поэзии исток

Зря – воевать против власти Любви!

Аймерик де Пегильян и Эльяс д'Юссель

Эльяс, ну как себя держать…

Ригаут де Барбезьеу (годы творчества – 1170–1200)

На землю упавший слон…

Жил в старину Персеваль

Дальфин и Пердигон

Пердигон! Порой бесславно…

Гаваудан (годы творчества – 1195–1230)

Конь по холмам меня носил

Арнаут Каталан (начало XIII в.)

Я в Ломбардии, бывало…

Пейре Раймон (1180–1225)

Знаю, как любовь страшна…

Приложения

А. Дынник. Бернарт де Вентадорн и «Радостная наука» трубадуров

Комментарии

Обоснование текста

I У любви есть дар высокий…

II Оделась дубрава листвой…

III. Вновь, любовь, к тебе с мольбою…

IV. Что мне зима, что мне весна!

V. Я песен так долго не пел…

VI. Забросил я певучий стих…

VII. Немудрено, что я пою…

VIII. Коль не от сердца песнь идет…

IX Дни, мелькая, мчатся мимо…

X Свежей зелени наряд…

XI. Мне время петь: пришла весна…

XII. Любовь не дает мне вздохнуть…

XIII. Роща вся листвой одета…

XIV. За песни я не жду похвал…

XV Мой славный Бернарт, неужель…

XVI Как, любовь. снести все это

XVII. Дням Пасхи каждый рад

XVIII Приход весны встречая…

XIX Хотелось песен вам

XX Нет, не вернусь я, милые друзья

XXI. Ах, и версов, и кансон…

XXII. Нет зеленых сенеи…

ХХШ Пейроль, да что на вас нашло?

.XXIV. Меж деревьев зазвенели…

XXV. Петь просили вы меня…

XXVI. Бернарт де Вентадорн, не мог…

XXVII. Люблю на жаворонка взлет…

XXVIII. Я был любовью одержим…

XXIX. Цветут сады, луга зазеленели…

XXX. Как, утеха, мне не знать…

XXXI Вьется, весело взлетая…

XXXII. Над цветком, в глуши зеленой…

XXXIII. Цветок средь зелени кустов…

XXXIV. Вы столь опытны, сеньор…

XXXV. Не нужен мне солнечный свет!

XXXVI. Проснулась роща и цветет…

XXXVII. Как бы славно было петь…

XXXVIII. Дохнет ли стужа злая…

XXXIX. Пою, смеюсь, шучу я то и дело…

XL. Все зеленеет по весне…

XLI. Чтоб стих вдохновенно звучал…

XLII. Вижу, и к нам подоспела…

XLIII. Мне песни на ум не идут…

XLIV. Залился в роще соловей…

Примечания