Юрий Маркович Нагибин

Всполошный звон. Книга о Москве

От автора

Написав эти простые слова, я вдруг усомнился в их справедливости. Я ведь скорее собиратель этой книги, нежели автор, — столько в ней закавыченных и раскавыченных цитат: из Забелина, Сытина, Ильина, Александрова, Миловой и даже самого себя.

Я вовсе не старался сказать обо всем своими собственными словами и далеко не всегда силился «сметь свое суждение иметь». Я не считаю зазорным доверять мнению знатоков, посвятивших жизнь изучению Москвы, ее прошлого и настоящего. Я от души благодарен им за ту помощь, которую нашел в их содержательных и благородных трудах.

От меня в этой книге одно — чувство Москвы. Сильное, нежное, интимное, порой больное, идущее из дней моего начала. Вот тут я ничего не заимствую и ни на кого не опираюсь. Это мое. Поэтому автор у книги все-таки есть, и название заменяющих предисловие очерков законно.

Возможно, я мог бы написать другую книгу, сильнее отмеченную моей индивидуальностью, да я и так пишу ее всю жизнь: «Чистые пруды», «Переулки моего детства», «Школа», «Москва… как много в этом звуке» — и буду писать до конца своих дней[1]. Но сейчас передо мной стояла иная задача: привлечь — и как можно скорее! — к Москве душевное внимание молодых ее хозяев. Тех, кто может сделать больше нас для сохранения (лучше бы сказать: для спасения) города, восстановления его исторически сложившегося лица.

А сейчас можно много, очень много сделать, не то что в наши дни, когда голос защитника Москвы был гласом вопиющего в пустыне.

Москве позарез нужны молодые силы. Недаром, когда жители Басманной и прилегающих улиц отстаивали Щербатовские палаты, решающий жест сделал школьник, подсыпавший сахар в горючее бульдозера, уже нацеленного на снос бесценной старины. Бульдозер не двинулся с места, было выиграно время, а в результате верховное московское начальство помиловало палаты. Конечно, я вовсе не призываю к тому, чтобы школьники при каждом удобном и неудобном случае сыпали сахар в бульдозеры, я призываю к защите и сохранению исторических ценностей Москвы.

Существует и обратная связь: не только Москве нужны ее молодые граждане, их горячие сердца, отсутствие робости перед власть предержащими, сильные, готовые к труду руки, но и старая Москва нужна молодым, хотя они не всегда о том догадываются.

Подробно эта мысль развивается в очерке «Государева дорога», которым открывается книга. Я поставил его первым, хотя по всем законам разговор о Москве следовало бы начать с ее ядра — Кремля и Красной площади, но я боялся, что так будет слишком официально, а мне хочется установить с читателями более доверительные отношения. Да и самому мне надо было «разогреться» для разговора по душам.

Кабинет Ю. М. Нагибина на Красной Пахре.

Государева дорога

Почему так назван первый очерк о московских улицах, станет ясным в дальнейшем. А вначале мне хотелось бы поговорить о том, что дает человеку, тем более молодому, знание истории своего родного города. Наверное, оскомину набила фраза, что любовь к большой Родине начинается с любви к родине малой: своему городу, улице, переулку, двору, дому. Но это святая правда, которую все знают умом, но далеко не все ощущают жаром и болью сердца. Константин Батюшков говорил: «О, память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной». Это справедливо и в отношении знания нравственных начал. Знание сердца сильнее знания рассудка.

Наш сегодняшний путь пройдет мимо Армянского переулка, где более семидесяти лет назад я увидел свет. Я рад, что родился в этом некогда тихом переулке, в прекрасной старинной части Москвы. В незапамятные времена переулок носил название Столповского, по церкви Николы в Столпах, и еще он назывался Артамоновским, по двору знаменитого дипломата времен царя Алексея Михайловича, боярина Артамона Сергеевича Матвеева.

В Армянском, кроме дивной церкви Николы в Столпах, источавшей далеко окрест себя теплый ладанный дух, стояла на церковном дворе с чудесной решеткой, под сенью вековых вязов, усыпальница бояр Матвеевых. Эта гробница была построена в виде римского саркофага с двумя портиками и колоннами в 1820 году на месте избы с высокой тесовой крышей — старой усыпальницы.

Было великим удовольствием перелезть через высокую решетку со стреловидными наконечниками, взбежать по замшелым, обшарпанным ступенькам и мимо источающих влажную стынь колонн испуганно просунуться к темному пролому в стене склепа, откуда шибало спертым могильным тленом. В кромешной тьме едва угадывались какие-то продолговатые каменюки — разбитые надгробья, но мы были убеждены, что видим кости и даже… обызвествленные боярские сердца. Да-да, я ничего не придумываю!..

А еще была у нас армянская — с высоким куполом — церковь в глубине обширного светлого двора. Эту церковь построила семья Лазаревых, возведенных Екатериной II в дворянское достоинство. Армяне испокон веку жили в нашем переулке, отсюда и название его, но предприимчивый род Лазаревых — их шелка и парчи считались лучшими в Европе — покрыл невиданным блеском старое армянское подворье. Особенно преуспел действительный статский советник и командор Лазарев, завещавший своему наследнику построить училище для детей беднейших армян. Из этого училища возник впоследствии знаменитый Лазаревский институт восточных языков. Прекрасное здание его сохранилось в неприкосновенности и по сию пору. Равно и памятный обелиск замечательной семье Лазаревых.

И. Космин. Церковь Николая Чудотворца в Столпах. 1669 г. Фото 1880-х гг.

Построена по приказу царя Алексея Михайловича на средства богатых и знатных прихожан. Название «Столпы» указывает, что здесь находилось приказное учреждение, видимо, конюшенного ведомства, именовавшееся «столпы».

А еще у нас был в переулке, да и сейчас стоит, дом, в котором провел детство и юность величайший философский лирик России Федор Иванович Тютчев. Там жили декабристы Завалишин и Шереметев; у последнего на квартире был арестован после разгрома восстания на Сенатской площади Якушкин, тот самый, о котором Александр Сергеевич Пушкин писал: «Меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал».

Армянское Лазаревское училище. Гравюра А. Фролова. Сер. 1810-х гг.

Основано в 1815 г. и содержалось на средства армянской семьи Лазаревых. С 1835 г. — гимназия, с 1848 г. — институт восточных языков.

Считается, что дети существуют вне истории, что жизнь их, пользуясь выражением бывшего жителя Армянского переулка Тютчева, «вся в настоящем разлита». Это не верно. Дети живут в истории, хотя она входит в их сознание нередко в причудливом мифологическом убранстве. Мы, дети лучших лет Армянского переулка (впоследствии этот переулок, как и вся Москва, многого лишился, ничего не приобретя взамен), не были равнодушны к тому, что наше жизненное пространство украшает древняя церковь Николы в Столпах, что в церковном дворике тени деревьев накрывают единственную на всю Москву боярскую гробницу, что у нас есть Лазаревский институт и очень, очень старые дома, обиталища знаменитых русских людей. Мы знали, что многочисленные сады вокруг нашего дома (с лучшим из них — Абрикосовским) — останки громадных царских садов, что между нашим переулком и Старосадским находилась некогда Косьмодамиановская решетка, запиравшаяся на ночь, что другой стороной наш дом глядел на Меншикову башню с золотым шпилем. Нам как бы сообщалась некая избранность, и, право же, это очень хорошо, ибо другие ребята округи были отмечены и «вознесены» близостью Юсуповских палат или Покровских казарм. Главное — было бы чем гордиться. И мы гордились прошлым, так плотно обступившим наш старый дом.

Городская усадьба Тютчевых в Армянском переулке, где прошли детские и юношеские годы Ф. Тютчева. Кон. XVIII в. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Ф. И. Тютчев (1803–1873) регулярно бывал в Москве, останавливаясь, в частности, у своей сестры Д. Сушковой в Старопименовском переулке.

И я невольно задумываюсь о тех ребятах, чье детство проходит в новостроечных районах Москвы. Растет парень в своем микрорайоне, где есть и кино, и парикмахерская, и пошивочная, и сапожная мастерские, и библиотека, но этому парню нечем гордиться, жизненный обстав юного гражданина нового микрорайона лишен какой-либо характерности, особости, он такой же, как у всех. Безликое, неотличимое от фона трудно любить. Штамп нельзя любить подавно. Человеческая личность закладывается в детстве; от детских впечатлений, наблюдений, переживаний во многом зависит, каким станет человек. В смазанности окружающего трудно ощутить и собственную индивидуальность. Парень из Армянского переулка был особый парень, и чистопрудный — особый, и покровский — особый, и старосадский — особый. А этот, из микрорайона, каков он? Общий, как все, — стало быть, никакой.

Квартал Армянского переулка. Фото нач. 1930-х гг.

Слева — здание Лазаревского института, в центре церковь Николая Чудотворца в Столпах, вдали, справа, — церковь Успения Пресвятой Богородицы на Покровке.

Надо сказать, что самих строителей тревожит одуряющая безликость серых коробок, вырастающих, как грибы после солнечного дождя, на окраинах Москвы, и они пытаются внести некоторое разнообразие, декорируя балконы красными, желтыми, зелеными пластиками. Это было бы красиво, если б не удручающее качество краски — ныне же грязно-бурые и плесневые полоски лишь уродуют здания, не доставляя ни малейшего эстетического наслаждения. Некоторые озабоченные судьбой окраин люди предлагают призвать на помощь растительный мир.

Палаты бояр Милославских в Армянском переулке. XVII в. Фрагмент. Фото 1994 г.

Старинные каменные палаты — памятник гражданского зодчества допетровского времени. Палатами назывались жилые дома бояр.

Чтобы наряду с непременным озеленением — высаживанием в асфальт чахлых лип и тополей — каждый дом сам бы себя декорировал силами добровольцев-жильцов, выбирающих на свой вкус ель, пихту, лиственницу, березу или клен. А во дворах могли бы цвести сирень, жасмин, жимолость. Не надо забывать и вьющиеся растения… Впрочем, сейчас это не наша тема.

Но как бы ни выглядели новые районы, в них все равно не будет того, чем богата — до сих пор богата, несмотря на все тягчайшие потери, — старая Москва: связи с прошлым. Вот почему так важно сохранить исторический образ города. В памятниках архитектуры — деяния предков, героическая быль многострадальной русской столицы и нетленная красота. Пусть молодой человек, уроженец микрорайона, не увидит вокруг себя старины в благородной патине, он сядет в поезд метро или троллейбус и отправится в коренную часть Москвы, где на него глянет история задумчивыми ликами старых зданий. Даже о достопримечательностях Москвы, таких, как Василий Блаженный, остатки Китайской стены, Юсуповы палаты, дом Пашкова, Новодевичий монастырь, надо что-то знать, чтобы оценить по-настоящему, исполниться их прелести и важности. А что говорить о безымянных старых зданиях, обладающих своей тайной, — ведь Москва на редкость скупа на памятные доски. Для того и были задуманы очерки о московских улицах и площадях.

И начинаем мы с улиц Маросейка и Покровка. Конечно, меня тянет к родным местам, но основная причина этого выбора в том, что названные улицы — старейшие в Москве из всех, что вышагнули за Китай-город. Москва, кроме ее центральной части — Кремля, строилась по дорогам, ведущим из нее и к ней: Смоленской, Новгородской, Тверской, Дмитровской… В конце XIV века по этим дорогам возникали целые поселения, в дальнейшем они становились улицами, сохранив, как правило, те же названия. Быстрее, да и добротнее всего обстраивалась та недлинная дорога, по которой русские государи ездили в свои подмосковные вотчины: Покровское, Измайлово, а позже и Преображенский дворец. Особенно охотно строились тут знатные люди, чтобы достойно принять притомившегося в пути государя. Ездили в те давние годы неспешно и охотно останавливались на отдых и трапезу. При Иване III по обеим сторонам Покровской были разбиты великолепные сады, которые поддерживались и подновлялись в последующие времена. Мое раннее детство прошло в чудесном Абрикосовском саду, где стояли неохватные трехсотлетние дубы и разлапистые клены. Когда в середине тридцатых этот сад уничтожили, чтобы поставить на его месте серое кирпичное здание школы, то память о садах средневековой Москвы осталась лишь в названии Старосадского переулка.

М. Казаков. Церковь Космы и Дамиана на Маросейке. 1791–1803 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры классицизма. Храм почти лишен декоративных деталей, за исключением двух двухколонных портиков со стороны улицы.

Для нас, нынешних, центр — это улица Тверская, Пушкинская площадь, Кузнецкий мост, Петровка. Житель XVII века, пользуйся он этим словом, имел бы в виду Покровку.

С XVIII века часть улицы от Ильинских до Покровских ворот стала называться Маросейкой, по стоящему в начале ее Малороссийскому подворью, где останавливались официальные представители Украины.

А в XIX веке Маросейку подрезали, она стала доходить лишь до Армянского переулка.

Ныне эта улица кажется настолько узкой, что на ней введено одностороннее движение. А еще в начале XX века в обе стороны грохотали конки, да не простые, а империалы, что значит — двухэтажные. Женщин на верхние места не пускали, это считалось опасным. По той же причине туда не пускали пьяных, которые в силу этого ездили только первым классом. От Ильинских ворот до Земляного вала конка шла около полутора часов. Но при всей своей медлительности часто давила людей. Весь темп жизни был так замедлен, что черепашьего хода конки было достаточно, чтобы настигнуть и задавить пешехода, движущегося со скоростью улитки.

Дом на Маросейке, где в 1812 г. располагалась резиденция маршала Мортье. XVIII в. Фрагмент. Фото 1994 г.

После эвакуации французов из Москвы в городе остался трехтысячный арьергард во главе с Мортье для взрыва Кремля. Полностью намерение Наполеона I осуществить не удалось.

Когда-то здесь заливались колокола многочисленных церквей, память о них сохранилась в названиях переулков: Спасоглинищевский — от Спаса в Глинищах, Петроверигский — по церкви Вериг Петра. Но сохранилась церковь Космы и Дамиана, построенная в исходе XVIII века великим русским зодчим Матвеем Казаковым, главным строителем Москвы. К сожалению, за спиной этой маленькой, необычайно соразмерной, изящной, как и все, что выходило из рук Казакова, церковки вознесся гигантский стеклянный куб и подавил творение гениального архитектора.

Вид Покровки от Армянского переулка. Фото нач. XX в.

К 1914 г. в Москве насчитывалось около 450 церквей. Среди них красочностью и оригинальностью выделялась церковь Успения Пресвятой Богородицы.

Историк московских улиц Петр Васильевич Сытин пишет: «В современном владении № 11 по улице Маросейка, принадлежавшем в XVII веке боярину Шереметеву, а с 1604 до 1706 года В. Ф. Нарышкину и его вдове, в 1684–1708 годах помещалась сначала школа, потом гимназия пастора Глюка». Эрнест Глюк был, несомненно, выдающимся деятелем просвещения своего времени. Вот какая программа предлагалась для обучения юных москвичей: кроме древних и новых языков, географии, ифика (этика), политика, объяснение древних историков и поэтов (Курция, Юстина, Вергилия и Горация) и картезианская философия. По своей перегруженности она может поспорить с программой современной средней школы, но было у нее одно преимущество: гуманитарная направленность. Глюк хотел воспитать нравственного человека, а не набить молодую голову кучей точных и большей частью бесполезных сведений. При его преемнике программа еще расширилась, включила геометрию, физику, астрономию, а также логику, риторику, грамматику, музыку и «пристойное обхождение». Вот что следовало бы нам непременно позаимствовать у старинных наставников московского юношества.

Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Котельниках, на Покровке. 1696–1699 гг. Фото 1930-х гг.

В. Баженов считал эту церковь ярко национальной по архитектуре. Храм называли «великолепным образцом московского барокко, не измененным позднейшими переделками».

Церковь Климента, папы Римского, на Пятницкой улице, что в Замоскворечье. 1756–1774 гг. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры барокко. Храм «выпадает из круга московских памятников данного периода, будучи наделен скорее чертами петербургской архитектуры, но архитектуры высокого стиля, притом не имеющей прямой аналогии с творчеством ведущих мастеров Петербурга», писал И. Грабарь.

К сохранившимся на Маросейке домам XVIII века принадлежит и дом № 2. Его избрал своей резиденцией маршал Мортье, назначенный Наполеоном комендантом Москвы. Не знаю, как досматривал Мортье за старой русской столицей, но улице, на которой жил, он уделил внимание и был потрясен дивным храмом Успения Пресвятой Богородицы. Мортье, конечно, не знал, что построил его в стиле нарышкинского барокко не обученный архитектор, а русский самоучка Петрушка Потапов на деньги купца Сверчкова, что, потрясенный его белокаменной резьбой, величайший русский зодчий Баженов ставил этот храм в один ряд с собором Василия Блаженного. Но что-то француз все-таки понял и воскликнул: «О, русский Нотр-Дам!» После чего приставил к нему солдат для охраны. И во время пожара и всех бесчинств, творившихся в Москве как неприятелями, так и отечественными мародерами, храм нисколько не пострадал.

Дом в Петроверигском переулке, где провел детство Н. Тургенев. Фрагмент. XVIII в. Фото 1994 г.

Н. И. Тургенев (1789–1871) — декабрист, основоположник финансовой науки в России, один из учредителей Союза благоденствия и Северного общества.

Московским Нотр-Дамом называл церковь Федор Достоевский. Проезжая мимо нее на извозчике, он всякий раз выходил и благоговейно озирал дивное «дело рук человечишки Петрушки Потапова». Но храм не ушел от рук московских «радетелей» в середине тридцатых годов XX скорбного века. Галерея церкви вдавалась в узкую мостовую улицу и мешала извозчикам и немногочисленному автотранспорту. Уничтожили нарышкинское барокко, «московский Нотр-Дам», и на освободившемся месте открыли летнее кафе с зонтиками. Потом кафе отодвинули несколько вглубь. А ведь можно было отодвинуть храм, тогда это уже умели, или снести галерею, или убрать здания с другой стороны улицы. Возможны были любые решения, но выбрали наихудшее.

М. Быковский, Церковь Живоначальной Троицы, что на Грязях, у Покровских ворот. 1861 г. Фото кон. XIX в.

Название храма объясняется тем, что к северу от него сквозь стену Белого города и церковный двор протекал ручей, который образовывал на Покровке грязь.

Некоторое представление об уничтоженном чуде дает красная церковь Климента, папы Римского, в Замоскворечье. До войны 1812 года Маросейка, как и продолжающая ее Покровка, была улицей знати, но после знаменитого пожара и изгнания Наполеона социальный характер Маросейки изменился: знать уступила место купцам. В Петроверигском переулке стоит дом, приметный в истории русской культуры. Тут провел свое детство декабрист Николай Тургенев, тот самый, о котором Пушкин сказал в уничтоженной десятой главе «Евгения Онегина»:

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Улица Покровка. Фото 1980-х гг.

Слева — остатки церкви Живоначальной Троицы, что на Грязях. Название улицы — по храму Покрова в Садах (разобран в 1777 г.). В XVII в. улица заселялась жителями дворцовых Барашской и Казенной слобод.

Конка на Покровке. Фото нач. XX в.

В 1900 г. протяженность конно-железной дороги в Москве составляла около 90 км, число вагонов — 241. В 1901 и 1911 гг. Городская дума выкупила права на эксплуатацию конки и постепенно заменила ее трамваем.

Церковь Живоначальной Троицы в Хохловке или в Старых Садах. 1696 г.; колокольня XVIII в. Фрагмент. Фото 1994 г.

Название «Хохловка» известно с 1653 г. и говорит о Хохолковых-Ростовских, проживавших в этой местности. После воссоединения Украины с Россией здесь селились украинцы.

Тут бывали Херасков, Карамзин, Жуковский. От аристократов дом перешел к чаеторговцам Боткиным, но не выпал из русской культуры, а остался связан с ней теснейшими узами. Эта семья дала трех высоко одаренных братьев: знаменитого врача-терапевта, именем которого названа одна из лучших московских больниц, основателя крупнейшей школы русских клиницистов Сергея Петровича Боткина, писателя Василия Петровича Боткина, автора «Писем из Испании», многих статей по литературе, искусству, в том числе нашумевшей статьи о поэзии Фета, и Михаила Петровича Боткина — живописца и гравера, автора книги об Александре Иванове. И была у них сестра Мария Петровна, ставшая женой великого русского лирика Афанасия Фета.

М. Лялевич. Здание товарищества «Треугольник» на Маросейке. 1914 г. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Улица возникла в XV в. В XVII в. на ней размещалось Малороссийское подворье. Отсюда ее название — Малороссийка, или Маросейка.

То не был брак по взаимной любви, каждый уже «пережил свои мечтанья» и надеялся обрести в другом лишь тихую пристань. Как и все браки, в которых не участвует сердце, он оказался на редкость удачным: долгим и прочным. Особенно повезло Фету, который на капиталы Марии Петровны смог развернуть свой недюжинный хозяйственный талант и стать крупным помещиком, что, как ни странно, совсем не мешало его тончайшей лирике. Мария Петровна, если верить ее брату Василию, земледельческие таланты мужа ценила менее поэтических. Наверное, так и было, если вспомнить сцену, разыгравшуюся в Ясной Поляне, в семье Льва Толстого, очень любившего Фета как поэта и человека. После пения гостившей в доме Татьяны Кузминской Фет вспомнил другой давний вечер, когда она тоже пела и пение это поразило его. Он написал ей стихотворение, которое заканчивалось так:

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь.

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

Вся семья Толстых была в смущении, особенно Софья Андреевна. Я, правда, не знаю реакции самого Льва Николаевича. Но вот кто не дрогнул, так это Мария Петровна, она оценила стихи, до остального ей не было дела.

Афанасий Афанасьевич Фет бывал в Петроверигском, в этой чудесной усадьбе с большим нарядным домом и многочисленными флигелями.

А. Эрихсон. Здание издательства товарищества «И. Д. Сытин и Ко» на Маросейке. 1913–1914 гг. Фото 1994 г.

В доме размещался магазин по продаже дешевых изданий русских и иностранных классиков, учебников, календарей, энциклопедий, напечатанных массовыми тиражами.

В доме № 10 проживал в начале века знаменитый физик Лебедев, а по соседству на месте старинных Куракинских палат известный и решительный зодчий М. Лялевич построил для резиновой мануфактуры «Треугольник» громадный по тем временам дом в стиле классицизма. Этот дом сохранился по сию пору, но уже не служит резиновой промышленности.

А в Спасоглинищевском, круто спадающем в бездну, набитую по ночам звездами, стоит дом, возведенный Матвеем Казаковым, где жил знаменитый русский художник Абрам Архипов.

В доме № 7 по Маросейке, построенном на деньги известного книгоиздателя Сытина, находились книжный магазин и склады. Чудом полиграфии были подарочные издания Сытина. Мне когда-то подарили на елку «Детство, отрочество и юность» Толстого в сытинском издании. Книга давно пропала, но ее переплет, шрифт, удивительные цветные иллюстрации до сих пор перед глазами. Это было одно из самых радостных чудес моего спартанского детства.

М. Казаков. Дом в Спасоглинищевском переулке, где в 1899–1900 гг. жил А. Архипов. Кон. XVIII — нач. XIX в. Фрагмент. Фото 1994 г.

A. Е. Архипов (1862–1930) — живописец. Ученик B. Перова и В. Поленова. Автор жанровых сцен, главным образом из жизни крестьян.

Закончить рассказ о Маросейке можно домом на углу с Армянским переулком. Создателем его считается гениальный и несчастный Василий Баженов, чьи самые величественные проекты не были осуществлены, а сделанное уничтожалось либо произволом ненавидевшей его Екатерины II, либо безжалостным временем. И этот дом неоднократно перестраивался, но «вычитать» в нем Баженова все же можно. Дом откупил у полковника Хлебникова генерал-фельдмаршал Румянцев-Задунайский, велев расписать внутренние покои фресками, изображавшими его победные баталии. После его смерти дом перешел к старшему сыну — графу Румянцеву, основателю Румянцевской библиотеки и музея. Для размещения своих книжных и художественных сокровищ граф приобрел дом Пашкова — самое красивое здание Москвы, также созданное Баженовым.

В. Баженов. Дом на углу Маросейки и Армянского переулка, с 1793 г. принадлежавший генерал-фельдмаршалу П. Румянцеву-Задунайскому, а затем его сыну графу И. Румянцеву. 1770–1780-е гг.; частично перестроен в 1880-х гг. арх. Г. Кайзером. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры классицизма.

Теперь мы перейдем к продолжению улицы Маросейки — Покровке.

Снова обратимся к московскому историографу Сытину. «Здесь по левой стороне в XVII веке жили слободой „котельники“ — мастера, изготовлявшие котлы для варки пищи; по правой стороне — „колпашники“, шившие „колпаки“, мужские шапки того времени. Добавлю от себя: память об этих ремесленниках сохранилась в названии Колпачного переулка… Здесь до сих пор стоит дом гетмана Ивана Мазепы — отрицательного героя, как сказали бы сейчас, пушкинской „Полтавы“».

Фрагменты оформления фасада дома П. Румянцева-Задунайского. Фото 1994 г.

Переведем дух на дивных строках этой поэмы, помните — о казаке, что «при звездах и при луне так поздно едет на коне». Хорош конь под казаком, остер булатный меч, за пазухой мешок с червонцами, но дороже всего ему шапка на буйной голове.

Н. П. Румянцев (1754–1826) — государственный деятель, меценат. Его библиотека, коллекции рукописей, этнографических и нумизматических материалов легли в основу Румянцевского музея.

За шапку он оставить рад

Коня, червонцы и булат,

Но выдаст шапку только с бою,

И то лишь с буйной головою.

Зачем он шапкой дорожит?

Затем, что в ней донос зашит,

Донос на гетмана злодея Царю

Петру от Кочубея.

Торопитесь взглянуть на московское обиталище романтического злодея Мазепы, которому два великих поэта — Пушкин и Байрон — посвятили свои поэмы.

Палаты гетмана Украины И. Мазепы в Колпачном переулке и фрагмент фасада. XVII в. Фото 1994 г.

Переулок назван по бывшей здесь в XVII в. Колпачной слободе, где жили мастера, изготовлявшие мужские головные уборы — колпаки.

У Покровских ворот стоит дом, где прежде находился кинотеатр «Аврора», в пору моего детства — «Волшебные грезы». Сюда мы убегали с уроков смотреть захватывающие немые фильмы с «веселым, вечно улыбающимся» Дугласом Фэрбенксом, лучшим за всю историю кино д'Артаньяном, Зорро и Робином Гудом, таинственные фильмы с большеглазым Конрадом Вейдом и чувствительные ленты с печальной Лиллиан Гиш. С тех пор кино уж никогда не навевало на меня волшебные грезы.

Сытин считает, что это здание построено по типовому проекту петербургского архитектора Стасова, выполнявшего указ «полубезумного властелина» Павла I поставить у всех ворот снесенного Белого города «одинаковые фасадою» гостиницы. Здесь Сытин ошибся: стасовская гостиница — не этот, а другой, низенький желтый дом, глядящий фасадом на Чистые пруды. Такое же здание завершает и Страстной бульвар.

Все покровские ребята, и я в их числе, называли красивый сине-белый дом с колоннами неподалеку от Покровских ворот голицынским комодом. Оказывается, дом-комод, прозванный так за многочисленные выступы, принадлежал Трубецким, которых в Москве называли — в отличие от других представителей рода — Трубецкие-комод. После дом перешел к Алексею Разумовскому, морганатическому супругу императрицы Елизаветы Петровны. Придворный певчий Алешка Розум был замечен влюбчивой Елизаветой и, как говорили тогда, «попал в случай». Елизавета Петровна настолько к нему привязалась, что захотела узаконить их отношения. Они повенчались в расположенной поблизости от дома-комода церкви Воскресения в Барашах, уцелевшей до нашего времени в обезглавленном виде. Баловень судьбы увековечен одной строкой стихотворения Пушкина «Моя родословная»:

Не торговал мой дед блинами,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел с придворными дьячками,

В князья не прыгал из хохлов.

Так вот, насчет подпевалы придворных дьячков — это об Алексее Разумовском.

Много лет спустя, после смерти Елизаветы Петровны, знаменитый политик и неутомимый интриган канцлер А. П. Бестужев-Рюмин задумал выдать замуж императрицу Екатерину II за ее возлюбленного лейб-гвардейца Григория Орлова, помогшего ей овладеть троном. Но осторожная и не столь уверенная в своих правах на престол, как дочь великого Петра, Екатерина колебалась. Бестужев-Рюмин ставил ей в пример Елизавету Петровну, не побоявшуюся ни Божеского, ни людского суда. Тогда Екатерина решила — в виде пробного камня — узаконить графа Разумовского как мужа ее тетки-императрицы, пожаловав ему титул императорского высочества. В Москву, где находился стареющий вельможа, был послан граф Воронцов. Вот как описывает это свидание знаток старины В. А. Никольский:

Вид Покровки от Покровских ворот. Фото 1910-х гг.

На снимке видна двухэтажная каменная Москва с ее булыжными мостовыми, церквами, конторами, лавками, конно-трамвайными линиями.

«Воронцов застал старика-графа в его покровском доме сидящим у камина в той самой мраморной комнате, которая служила спальной новобрачных и, в общих чертах, сохранилась до сих пор. Разумовский прочел проект указа, молча встал с кресла, подошел к находившемуся в спальне комоду, отпер стоявший на нем богато отделанный ларец и вынул из потайного ящика сверток бумаг, затянутых в розовый атлас. Старик прочел бумаги, поцеловал их и, перекрестившись, бросил в огонь камина».

Заявив Воронцову, что он был только «рабом» Елизаветы, осыпавшей его «благодеяниями превыше заслуг», Разумовский сказал, что у него не оказалось бы «суетности» признать свой брак, даже если бы он и существовал.

— Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов, — сказал он в заключение.

Именно этот в известном смысле героический поступок Разумовского и заставил, по-видимому, Екатерину отказаться от мысли «избрать себе супруга», а длинная вереница последовавших затем фаворитов показала, насколько мог бы быть прочным такой брак.

Архитектор школы Б. Ф. Растрелли. Дом Апраксиных (Дом Апраксиных-Трубецких) на Покровке. 1766–1769 гг. Фрагмент фасада. Фото 1960-х гг.

Многочисленные портики, пышные декоративные детали, прихотливые изгибы стен придают дому-комоду впечатление праздничной живописности.

Современники дружно рисуют Алексея Разумовского как благородного и доброго человека, искренне любившего Елизавету и лишенного каких-либо честолюбивых замыслов. Но мне думается, его поступок был продиктован не только скромностью и бескорыстием, но и хохлацкой сметкой и осмотрительностью: не соблазнило на старости лет играть в молодые честолюбивые игры и наживать врагов-завистников. Он хотел спокойной старости и получил ее.

В упоминавшемся Барашевском переулке есть и другая, стройная, бордового цвета, церковь Введения во храм.

Сохранился на Покровке старый дом, принадлежавший княгине Голицыной — пушкинской Пиковой даме. Помните, какой увидел ее Германн, пробравшийся к ней в спальню, чтобы узнать тайну трех карт, приносящих выигрыш? «Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета; наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна».

Какая поразительная проза — ни одного лишнего слова!..

Вот как писал о Покровке в середине прошлого века один московский старожил: «Первый предмет, поражающий вас на этой улице, есть необыкновенное множество каретных и дрожечных лавок. Наблюдая далее за Покровкой, вы удивляетесь множеству пекарен, хлебных выставок и овощных лавок. Проезжая мимо, вы постоянно слышите, как бородатый мужик, хлопая по калачу, как паяц по тамбурину, кричит вам: „Ситны, ситны, калачи горячи!“ Кроме того, перед вами мелькают замысловатые вывески, на которых написан чайный ящик и сахарная голова с надписью: „Овощная торговля иностранных и русских товаров“. А потом вы видите вдруг пять или шесть белых кружков на синей вывеске, а вверху надпись бог знает какими буквами: „Колашня“.

Портного ли вам нужно? Есть портной, и даже не один. Модистку ли вы хотите иметь? Вот вам несколько вывесок с чем-то очень похожим на шляпку. Нужна ли вам кондитерская? Добро пожаловать! Спрашиваете ли вы типографию? Извольте! Наконец, вот вам декатиссер, который выводит всех возможных родов пятна, даже пятна на лице».

Церковь Воскресения в Барашах. 1732–1734 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Барашевский переулок назван по бывшей здесь в XVII в. Барашевской слободе, известной с 1410 г. Барашами именовались слуги, возившие за царем в походах шатры и раскидывавшие их в поле для отдыха государя.

И хотя вы не услышите сейчас таких выкриков да и кондитерских с калашными не найдете, едва ли удивитесь обилию овощных лавок, насчет шляпок тоже не густо, общий рисунок улицы остался старинным. Здесь очень легко представить себе, какой была Москва в начале нашего века. И я уверен: если частная инициатива пробьется сквозь бюрократические препоны, сходство ее усилится, ибо появятся и кондитерские, и калашные, и овощные, и шляпные мастерские, и косметические на каждом углу, чтобы выводить пятна с лица.

На углу с Машковым переулком стоит огромный дом, даже целый куст домов, построенных для политкаторжан. Многие мои товарищи по школе, находившейся в двух шагах отсюда в Лобковском переулке, жили в этих домах. Мы часто ходили туда гонять в футбол на асфальтовых пустырях гигантского двора. Постепенно все эти мальчики и девочки, кроме одной, ныне покойной, остались без отцов. Сталин, истреблявший всю «ленинскую гвардию», пересажал, частью сразу уничтожил старых революционеров, узников царских тюрем. Самое невероятное на нынешний взгляд, что это не казалось нам странным — отцов не было почти ни у кого из моих однокашников: кто попал в узилище как инженер-вредитель, кто за причастность к нэпу, кто был объявлен врагом народа по лживому доносу, а военные шли по делу Тухачевского, Уборевича и других героев гражданской войны, подло оклеветанных и расстрелянных. Понятие «маменькин сыночек» обрело тогда иной смысл: не забалованный капризник, а товарищ и помощник своей матери, тянувшей в одиночку тяжкий семейный воз. Вот и такое лицо было у Покровки моего детства…

Надо сказать о двух замечательных жителях вселенной, именуемой Покровка. У Сытина читаем: «В Малом Казенном переулке, во дворе больницы, стоит памятник известному филантропу начала XIX века — доктору Ф. П. Гаазу. Любимая фраза его, обращенная к людям, была: „Спешите делать добро“. Превосходный врач, он имел обширную практику и весьма хорошие средства, но все их отдавал на дела благотворительности, а сам ходил в потертом платье и чиненых сапогах. Став членом попечительного комитета о тюрьмах, он отдавал заботе о заключенных все свое время, энергию и средства. Он наладил медицинское обслуживание узников, добился отмены бритья головы женщинам и ссыльным, снабжал отправляемых в Сибирь теплыми тулупами, по его настоянию было пересмотрено множество дел. И это лишь малая часть его службы совести. Популярность Гааза в Москве была так велика, что, когда начинались в Москве холерные волнения, губернатор Закревский просил Гааза успокаивать людей на площадных сходках. Чтобы убедить врачей в безопасности прикосновения к холерным больным, Гааз сел в ванну, из которой только что вынули умиравшего холерного, и просидел в ней полчаса.

Однажды ночью на Гааза напали двое бандитов. Содрав с него шубу и шапку, они узнали доктора, помогли ему одеться и проводили домой. Когда же доктор Гааз умер, за его гробом шла вся Москва».

А в Большом Казенном переулке жил известный детский писатель Аркадий Гайдар вплоть до самой войны, с которой он не вернулся.

Я люблю бывать в местах, где прошло мое трудное, бедное и прекрасное детство. Бродя по Маросейке и Покровке и прилегающим переулкам, я переношусь в прошлое. Стоит закрыть глаза, и я слышу протяжные голоса бродячих ремесленников и торговцев: «Ведра, корыта, кровати починяем!..», «Калоши старые покупаем!..», «Точить ножи, ножницы!..», «Пельсины, лимоны, узю-у-ум!..». И самые томительно-певучие, как будто с древних степей, высокие голоса старьевщиков, именуемых князьями: «Старье берье-о-ом!», вдруг прерываемые горловым, в упор: «Брука есть?..»

Вот прожита жизнь, а стал ли я счастливей, богаче с тех давних пор, когда скуластый князь отказывался от моих старых, заношенных до прозрачности лыжных брюк? Да, в этом я, несомненно, стал богаче: брука есть…

Кремль. Красная площадь

Кремль не только историческое ядро столицы, но и ее символ, шире — символ России. К кремлевскому времени, которое отбивают часы Спасской башни, прислушивается мир.

И в старое допетровское время Кремль был средоточием русской государственности, тут жили цари и правили в белокаменных палатах свое державное дело с боярской Думой.

Петр основал Петербург на плоских невских берегах и перенес туда столицу, но коронование русских государей по-прежнему свершалось в Москве, в Успенском соборе, тем отдавалась дань великой заслуге Москвы — собирательницы земли Русской.

Москва началась кремлем. Как обнесли деревянным тыном кучу строений у впадения речки Неглинной в реку Москву, так и возник город, и название он принял от реки, уже имевшей имя. А что значит «Москва», никто до сих пор не знает. Зато доподлинно известно, что долгое время Москва вся помещалась в кремле, а потом вышагнула за стены и стала обрастать ремесленными и прочими слободами.

Огородил же свою усадьбу князь Юрий Долгорукий и в 1147 году пригласил в гости князя новгород-северского на «обед силен» — с этого первого письменного упоминания о Москве повелся отсчет ее исторической жизни. И была та Москва много меньше нынешнего Кремля. Потомок Юрия князь Иван Калита (калита — это поясной мешок для денег) заменил истлевшую городьбу новой, дубовой, охватив ею куда большую площадь. Тогда-то и возникло само слово «кремль», о происхождении которого до сих пор спорят. Убедительнее других, на мой взгляд, версия филолога Кубарева: «кремль» происходит от греческого «кремн» — крутая гора над оврагом.

Калита правил во времена монголо-татарского ига. Человек ловкий и умелый, он вошел в такое доверие к хану Золотой Орды, что стал собирателем дани со всех русских князей. Немалая часть прилипала к ладоням московского князя. На эти деньги он прикупал земли и строил.

Портрет Ивана III. Гравюра. XVI в.

При Иване III (I440–1505) сложилось территориальное ядро единого Русского государства, было свергнуто монголо-татарское иго, развернулось большое строительство в Москве.

Ап. Васнецов. Московский Кремль при Иване Калите, Бумага, акварель. 1921 г.

При Иване I Калите (? — 1340) сложился ансамбль основных построек Кремля, который позднее разрастался и перестраивался, появились первые каменные храмы, определившие состав ансамбля Соборной площади.

Первые приземистые, неуклюжие каменные церкви в Кремле были построены Иваном Даниловичем Калитой, и носили они те же названия, что и заменившие их впоследствии великолепные храмы: Успенский, Архангельский, Благовещенский.

В 1366 году митрополит Алексий, предчувствуя большую распрю с литовским князем Ольгердом, благословил спешную постройку каменных стен вокруг Кремля, тем паче что дубовые, воздвигнутые Калитой, сильно пострадали во время огромного пожара. Полтора года из подмосковной Мячниковской каменоломни возили камень, и уже в 1368 году постройка была завершена. Стены эти были из белого камня, отсюда и пошло — Москва белокаменная. Вот так строили наши далекие предки. Для сравнения вспомним, что ремонт и реконструкция старого здания МХАТа потребовали десяти лет.

Едва поднялись стены, как их сразу испробовали на прочность. Три дня стоял под Кремлем опытный воитель князь Ольгерд и, не взяв крепости, отступил. Через два года он повторил нападение, и столь же неудачно, после чего сам запросил мира.

Академик Забелин, самый крупный историк Москвы, говорил, что постройка каменных стен имела большое психологическое значение, свидетельствуя о силе и богатстве строителей; стены подняли, возвысили у москвичей чувство независимости и стойкости в борьбе с врагами, укрепили веру в непобедимую силу Москвы и ее дела, породили естественное ощущение твердой опоры и безопасности, когда кругом были нескончаемые вражда и усобицы.

Ап. Васнецов. Московский Кремль при Иване III. Фрагмент. Бумага, акварель. 1921 г.

К кон. XV в. Москва становится столицей создающегося единого Русского государства. Эта перемена отражается на всем облике города — перестройка Кремля придает ему величавый вид.

Лишь раз стены не спасли москвичей — во время нападения хана Тохтамыша. Но не штурмом одолела их рать, а коварством, найдя предателя в русском стане.

Самый значительный период становления Московского Кремля приходится на княжение Ивана III, первого из великих князей назвавшего себя государем. У него были для этого основания: он покончил с ордынским игом и заложил основу могучему, независимому Русскому государству, установившему равные отношения с Западной Европой. В сознании своего достоинства Иван повелел величать себя Иоанном, и титул его звучал торжественно и пышно: «Мы, Иоанн, Божию милостью государь всея Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Угорский, и Вятский, и Пермский, и Болгарский и иных». Не тщеславие двигало этим умным, терпеливым и неуклонным в достижении больших целей государем — надо было заставить уважать Москву, ставшую Третьим Римом после падения Второго Рима — Византии, захваченной турками.

Конечно, Ивана III не устраивал старый, обветшалый, с осыпавшимися стенами Кремль, приземистые церковки, бедный, обшарпанный дворец и неопрятные деревянные службы. Он решил дать Кремлю иное обличье и начать с возведения нового Успенского собора. Для сего дела призвали двух доморощенных умельцев — Василия Ермолина и Ивана Голову. Но вскоре они рассорились, и строительство продолжал один Голова с помощью своего отца Владимира Ховрина. Когда церковь уже обозначилась — «чудна вельми и превысока зело» — и оставалось замкнуть своды, стены рухнули.

Московские патриоты объяснили несчастье землетрясением, но вызванные из Пскова мастера установили, что причина в извести, которая «жидко растворялась и была не клеевита».

Вот так. Хотелось возвести торжественный храм своими силами, но в который раз подвело отсутствие знаний и «расчета сил» — лесковское выражение — у отечественных мастеров. Вот и гениальный Левша так ловко подковал аглицкую блоху, причем на глаз, без мелкоскопа, что она не смогла больше прыгать и «дансе танцевать».

Иван III пригласил группу фряжских (итальянских) мастеров со знаменитым Аристотелем Фьораванти, работавшим в Венеции. Именем греческого мыслителя назвали Фьораванти за его искусство и многосторонние познания.

Аристотель, подобно псковским знатокам, весьма одобрил кладку рухнувшей постройки, но, помимо плохого раствора, узрел и другую причину неудачи: нельзя такой храм строить из мягкого камня, тут нужен кирпич. Поскольку ему ставили условием воздвигнуть храм, схожий с Владимирским собором, он съездил посмотреть его, пришел в неописуемый восторг, но предложил свое, во многом самостоятельное решение. Он хотел поставить храм еще величественнее.

А. Фьораванти. Собор Успения Божией Матери на Соборной площади. 1475–1479 гг. Фото 1970-х гг.

Построен по указу Ивана III. «Первая церковь камена на Москве на площади» стала для своего времени лучшей в городе. В соборе — усыпальница московских митрополитов и патриархов.

Глину брали под Андрониевым монастырем, там же и кирпичный завод учредили. Подготовив все для постройки, Аристотель в первый год вывел стены из земли, на другой год подвел их под кивоты, на третий — здание было достроено до подсводной части. Через четыре года Успенский собор стоял во всей красе. «И была та церковь, — пишет летописец, — чудна вельми величеством и высотою, и светлостью, и звонностью, и пространством».

Фрагменты архитектурной отделки Грановитой палаты в Кремле. Фото 1994 г.

Грановитая палата — одно из древнейших гражданских зданий Москвы. Названа по восточному фасаду, отделанному граненым каменным рустом. Собственно Грановитая палата — парадный приемный зал великокняжеского дворца на втором этаже.

М. Фрязин, П. А. Солари. Грановитая палата. 1487–1491 гг. Фото 1994 г.

Слева к Грановитой палате примыкает вновь восстановленное белокаменное Красное крыльцо. В торжественные минуты вокруг Красного крыльца, на ступенях лестницы, подводящей к входу в Святые сени, собирались московские вельможи.

Через восемь лет после завершения постройки Успенского собора великий князь повелел Марку Фрязину поставить палаты для торжественных приемов и дворцовых церемоний. Так возникла Грановитая палата, которой мы любуемся и в наши дни.

А там замахнулись и на большой дворец каменный. Его построил Алевиз-медиоланец, то есть миланец.

От этой постройки остались три нижних этажа Теремного дворца.

Но я забежал вперед, ибо куда раньше было начато обновление стен и самого Кремля. Историк Забелин — мы еще не раз будем обращаться к нему — писал: «Старые стены, значительно обветшавшие и от времени, и от многих пожаров, теперь уже не удовлетворяли новым требованиям и могуществу государственного гнезда, каким являлся этот ветхий Кремль. А величественный собор Успенский и здесь как бы указывал на необходимость окружить его достойным венком новых сооружений».

Другой историк, С. А. Князьков, дал сжатую и четкую картину строительства кремлевского оборонительного пояса: «Сооружение до сих пор существующих стен Кремля началось в 1485 г., когда 19 июля мастер Антон-фрязин на месте старых Чешковых ворот заложил новые; под этими воротами он устроил тайник, тайный подземный ход к реке, чтобы дать гарнизону возможность в случае тесной осады добывать себе воду. Впоследствии эти ворота — по тайнику — получили название Тайницких. В 1487 г. Марко-фрязин построил наугольную башню вниз по Москве-реке, названную Беклемишевской, по двору боярина Беклемишева, стоявшего возле нее. В следующем году Антон Фрязин строит наугольную башню вверху течения реки, названную Свибловской, тоже по двору боярина Свиблова. Зимой 1490 г. приехали в Москву по вызову великого князя из Милана мастера крепостного строения Петр-Антоний (Пьетро Антонио Солари. — Ю. Н.) и Зам-Антоний. В течение первого года своего пребывания в Москве Петр-Антоний построил две башни, или стрельницы, со стеной — одну у Боровицких ворот, а другую под Константино-Еленинскими воротами, называвшимися Нижними, потому что находились внизу Кремлевского холма. В 1491 г. Петр-Антоний-медиоланец и Марк-венецианец (Марк Фрязин. — Ю. Н.) строят Фроловские, ныне Спасские, и Никольские ворота… тогда же начали постройку стены между Спасскими и Никольскими воротами. Общий архитектурный характер всех этих проездных и глухих наугольных башен не оставляет сомнений, откуда мастера-строители брали образцы для своих построек. Кто бывал в Милане, не может не подметить близкого архитектурного родства стен и башен замка Сфорца с укреплением Московского Кремля».

П. А. Солари. Спасская башня. 1491 г.; шатер 1624–1625 гг. зодчих Б. Огурцова, X. Головея. Фото кон. 1930-х гг.

У Московского Кремля двадцать башен, но главными его воротами стала Спасская. Название башня получила от помещенной в 1658 г. над ее входом иконы Спаса Нерукотворного.

Я бывал в Милане неоднократно и могу подтвердить истинность этих слов.

Всего при Иване III было построено восемнадцать башен. В дальнейшем прибавились еще две: отводная Кутафья, удивительно красивое строение, ныне находящееся в угрожаемом положении «по причине» метро, и маленькая Царская на самой кремлевской стене между Спасской и Набатной башнями.

А. Фрязин. Троицкая башня. 1495–1499 гг.; шатер кон. XVII в. Фото 1970-х гг.

Названа в 1658 г. по Троицкому подворью в Кремле. Ранее башня именовалась Ризоположенской, Знаменской, Каретной.

Алевиз Фрязин проложил ров со стороны Красной площади, пустили воду из Неглинной, и Кремль стал островом.

Вид на Троицкие ворота Кремля и Кутафью башню, Фотография Дюрана. XIX в.

К воротам ведет Троицкий мост (1516 г.; арх. А. Фрязин), въезд на который прикрывает Кутафья башня (нач. XVI в.), предназначенная для защиты моста через реку Неглинная.

Надо сказать, что участие итальянцев в отстраивании России стало с тех пор традиционным: и в XVIII, и в начале XIX века талантливые итальянские зодчие много строили в Петербурге, Москве, Киеве. Достаточно назвать имена Растрелли, Трезини, Ринальди, Кваренги, Жилярди, Росси. Как и давние предки их Аристотель Фьораванти, Петр Фрязин, Алевиз, они не были гастролерами на русской земле, а проросли в нее корнями, прониклись ее духом, обогатив свое искусство русской традицией.

А. Фрязин (Новый). Собор Архистратига Михаила на Соборной площади. 1505–1508 гг. Фото 1970-х гг.

Великокняжеская и царская усыпальница. В облике храма чувствуется влияние венецианской архитектуры. Среди икон наибольшую художественную ценность представляет икона Архангела Михаила с деяниями (кон. XIV — нач. XV в.).

В свою очередь и русские строители много почерпнули у итальянцев, прежде всего — строить не на глаз, а пользоваться кружалом (циркулем) и линейкой. Дивный Благовещенский собор — доказательство зрелости и умения наших отечественных мастеров.

Иван III умер, немного не дожив до завершения строительства Архангельского собора, ставшего усыпальницей русских царей. Устроителя Третьего Рима положили в еще не достроенном соборе.

При его сыне Василии III строительство в Кремле продолжалось. Архитектор Бон Фрязин возвел одно из самых замечательных и любимых москвичами сооружений — колокольню Ивана Великого.

Бон Фрязин. Церковь Иоанна Лествичника, «что под колоколами в Кремле, в нижнем этаже колокольни, которая по этой церкви называется Иваном Великим». 1505–1508 гг.; надстроена в 1600 г. П. Малый. Звонница (Петроковская). 1532–1543 гг. В 1624 г. к ней пристроена Филаретовская звонница; зодчий Б. Огурцов. Фото 1970-х гг.

В звоннице, примыкающей к телу Ивана Великого и построенной Петроком Малым, находились главные колокола, во второй, Филаретовой, — звоны помельче. Мощный, глуховатый, низкий гуд большого колокола Ивана будил все остальные сорок сороков Москвы.

Следующее большое строительство в Кремле было предпринято при Петре Великом. Петр не любил Кремля, связанного для него с тяжелыми впечатлениями детства — стрелецкими бунтами, убийством его родичей, но все же затеял там строить Арсенал, поручив это дело русскому мастеру Иванову и саксонцу Конраду под общим наблюдением художников Салтанова и Чоглокова. Но поскольку царь был равнодушен к этому строительству и строго за него не спрашивал, отвлеченный другими делами и своей Северной Пальмирой, работы велись кое-как, нынешними темпами, и растянулись более чем на тридцать лет.

Завершал их знаменитый зодчий князь Ухтомский, начальник московской архитектурной команды, уже в царствование Анны Иоанновны.

Здание сочетает изящество с монументальностью, чудесно чередование парных окон и гладких проемов меж ними.

На Арсенальной площади эсер-боевик Каляев взорвал самодельной бомбой генерал-губернатора Москвы, великого князя Сергея Александровича.

Эпоха Екатерины II украсила Кремль одним из красивейших и значительнейших по исторической судьбе зданий, которое долго называли Сенатом. Здесь действительно находились два его департамента. Матвею Казакову пришлось решать сложнейшую задачу: встроить здание в пустое пространство в форме неправильного треугольника, образованное другими кремлевскими зданиями. Само по себе это не так уж трудно для такого мастера, но ведь здание должно быть достойным кремлевского ансамбля, и, чтобы не чувствовалось втискивающего насилия, Казаков решил задачу с присущим ему блеском. Сенат стал одним из украшений Кремля, даже требовательные современники называли его «мастерским произведением вкуса и изящества».

Ф. Алексеев. Вид на Большой Каменный мост и Московский Кремль. Холст, масло. Нач. XIX в.

В 1643 г. через Москву-реку начали строить мост, который в отличие от малых назвали Большим Каменным. Его сооружение завершилось при Петре I. В 1859 г. мост заменяется трехпролетным металлическим. Современный мост возведен в 1930-е гг.

В екатерининские дни над Кремлем нависла грозная опасность. Императрица решила кардинально перестроить Кремль и поручила это гениальному и безудержному Василию Баженову. Проект его был грандиозен, предерзостен, невероятно талантлив и ужасен, ибо уничтожал исторически сложившийся ансамбль Кремля. Вместо стен, служивших оградой дворцам и храмам, и всех башен Баженов спроектировал сплошной ряд зданий и как бы стер с московского неба дивный силуэт Кремля. Расчищая место для строительства, снесли много прекрасной старины: Кирилловское и Крутицкое подворья, все здания коллегий. Была произведена в присутствии императрицы торжественная закладка дворца, взволновавшая всю Европу. Считалось, что Россия истощена в изнурительной войне с Турцией, а императрица выбрасывает двадцать миллионов рублей на свою роскошную прихоть.

Екатерина достигла своей цели: припугнула недругов, благополучно закончила войну, а баженовский проект — кому он нужен? О Кремле и думать забыли. Трагедия для художника и спасение древней памяти.

К. Тон, при участии Ф. Рихтера, Н. Чичагова, П. Герасимова, В. Бакарева и др. Большой Кремлевский дворец. 1839–1849 гг. Фото 1994 г.

Фасад спроектирован в русско-византийском стиле. Парадные залы имеют названия русских орденов, что отразилось в их архитектурном декоре. Дворец был московской резиденцией российских императоров.

Деревянный макет баженовского Кремля можно увидеть в Музее архитектуры в Донском монастыре.

Последним перед революцией масштабным строительством в Кремле явилось возведение Константином Тоном середине XIX века Большого Кремлевского дворца на месте старого дворца Растрелли. В свое время это вызвало шумное неудовольствие москвичей. Тона не любили за сухость и холодность, за псевдорусский характер его построек. Эти же качества обеспечивали ему стойкое благоволение Николая I.

М. Посохин, А. Мндоянц, Е. Стамо, П. Штеллер и др. Кремлевский дворец съездов. 1959–1961 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Используется для проведения важных общественных и международных мероприятий, а также для театрально-зрелищных представлений.

Будем справедливы: Тон стремился восстановить в новом блеске древнее русское зодчество, увести нашу архитектуру от слепого подражания западноевропейским образцам. И за это заслуживает благодарности. Другое дело, что он не был готов к осуществлению такой задачи. Изучение древнерусского зодчества только начиналось, и ему просто не хватало знаний. А произвольные измышления не всегда ловко сочетались с истинными мотивами древней архитектуры. Но Тон умел хорошо ставить свои здания. Как великолепно стоял храм Христа Спасителя!

И. Моторин, М. Моторин. Царь-колокол. 1733–1735 гг. Фото 1970-х гг.

Отлит из бронзы в Кремле, украшен рельефами, портретами и надписями. Во время пожара 1737 г. от колокола откололся кусок массой 11,5 т. В 1836 г. царь-колокол был установлен на каменный постамент недалеко от церкви Иоанна Лествичника.

И Большой Кремлевский дворец добирает величия вознесенностью над Москвой-рекой, и нельзя представить себе Кремля без него.

Многие считают, что Михаил Посохин первым посягнул на кремлевскую старину, встроив сюда Дворец съездов. Это вызвало не меньше нареканий, чем дерзость Тона, произносилось даже слово «кощунство».

Между тем на исходе двадцатых — в начале тридцатых годов XX века Иван Рерберг возвел на Ивановской площади, на месте Чудова и Вознесенского монастырей, большое здание с колоннами. Возможно, к этому отнеслись спокойно, поскольку здание Рерберга стилизовано под классицизм и не беспокоит глаза. А творение Посохина являет сугубо современные формы.

Должен признаться, сам я не выработал к нему однозначного отношения.

Если отвлечься от Кремля, то Дворец съездов, наверное, самая удачная работа Михаила Посохина. Впрочем, тут вообще все не просто. Вспомним, что еще в XV веке москвичи возмущались дерзновенным покушением Ивана III на московскую старину. Ведь наши далекие предки не ощущали своей древности, они были столь же современны в своих днях, как мы на исходе двадцатого столетия исполнены пиетета к старине и гнева против ее разрушителей. И Петр покусился на Кремль, построив Арсенал. При Екатерине были снесены последний боярский дом — Шереметева, Крутицкое подворье, и Матвей Казаков возвел здание Сената. При «ревнителе казенного благополучия Валуеве», как презрительно называют его историки, было снесено здание государева дворца, Троицкое подворье, «цареборисов» дворец, Сретенский собор, чтобы было где размахнуться Тону. Выходит, и в доброе старое время не очень-то тряслись над стариной и не считалось преступлением подновлять кремлевский ансамбль. А ведь мы не в претензии. Глядишь, лет через сто и Дворец съездов будет казаться столь же естественной и необходимой частью Кремля, как творения Казакова и Тона.

Кремль — не создание единой воли, раз и навсегда определившей его форму, и этим резко отличается от Миланского дворца. Каждая эпоха накладывала на него свой отпечаток, в нем достойно представлены разные периоды русской жизни. Тем и ценен этот единственный в своем роде ансамбль, что он являет собой не окаменелость, а подвижный образ времени: от Успенского собора, утвердившего значение Москвы как первого града на Руси, до Дворца съездов, в чьих прочных ребрах — идея нового времени.

А. Чохов. Царь-пушка. 1586 г.; декоративный лафет 1835 г. Фото 1970-х гг.

Отлита из бронзы на Пушечном дворе. Находилась в Китай-городе и предназначалась для обороны переправы через реку Москва. Установлена близ церкви Двенадцати апостолов в Кремле.

Все сказанное справедливо, но живое чувство не дает заговорить себе зубы. И когда ходишь по Кремлю, то стараешься не глядеть в сторону посохинского творения.

Не стану касаться необъятной темы кремлевских сокровищ, собранных в Оружейной палате, но коротко скажу о двух дивах: царе-колоколе, не издавшем ни единого звона, и царе-пушке, ни разу не выстрелившей. Эти бесплодные великаны как-то странно ассоциируют с крошечной аглицкой блошкой, которую подковал Левша, отчего она прыгать перестала. Тут русский гений подвела малость предмета, там — громадность. Колокол был отлит отцом и сыном Моториными в 1733–1735 годах, но когда его собрались поднять на Ивановскую колокольню, случился пожар. Огонь истребил подмостки, на которых лежал колокол, он рухнул на землю, и при падении от него отбился край. Существует и другая версия, что он лопнул от жара. Лишь через сто лет Монферран, создатель Исаакиевского собора, поднял инвалида и поставил на гранитный пьедестал.

Колокол украшен искусным фризом с изображением святых и царей.

Барма и Постник. Собор Покрова Божией Матери, что на Рву (храм Василия Блаженного). 1555–1561 гг. Фото 1980-х гг.

Возведен на краю Боровицкого холма в честь взятия Казани. В 1588 г. к ранее построенным девяти церквам добавляется десятая — над могилой юродивого Василия Блаженного. Декоративное убранство храма, как и купола, которые мы видим сегодня, появились в XVII в.

Царь-пушка была отлита в 1586 году литейным мастером Андреем Чоховым. Не знаешь, чему больше удивляться — величине орудия или замечательным барельефным изображениям, ее украшающим. Стрелять из пушки даже не пытались. Название пушки объясняют кто величиной, кто портретом царя Федора Иоанновича на дульной части. Миролюбивое орудие вполне отвечает кроткому нраву богобоязненного царя.

Вид Красной площади. Литография Ж. Арну. Сер. XIX в.

После пожара 1812 г. на площади строятся торговые ряды. Их центр составляет портик из восьми дорических колонн с куполом над фронтоном. В 1818 г. точно против портика в середине площади устанавливается памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому, символизирующий верность России (скульп. И. Мартос; 1804–1818 гг.). Это был первый гражданский памятник в Москве.

Соединив Красную площадь с Кремлем, я допустил некоторую натяжку: территориально Красная площадь входит в Китай-город. А когда-то принадлежала ему и своей сутью торжища. Тут находилась самая большая ручная торговля в городе. Причем торговля эта все время стремилась осесть, и на площади высыпали, как грибы после дождя, бесчисленные лавки. Однажды торговля яблоками так распространилась, что стала застить Василия Блаженного. Очередной царев указ согнал лавочников прочь, расчистив место для легкой лоточной торговли.

Конечно, площадь и прежде служила не только торговым целям, здесь происходили торжественные шествия, цари являлись народу, который не всегда безмолвствовал, с Лобного места объявлялись царские указы, здесь же вспыхивали бунты, здесь же и завершались печально. Помните знаменитое полотно Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни» — как щемяще отсвечивает пламя зажатой в руке свечи на белом полотне рубашек смертников!

А. Померанцев. Здание Верхних торговых рядов. 1889–1893 гг. Фото 1994 г.

Использовав декоративные элементы древнерусского зодчества, автор органично вписал новый объем в ансамбль Красной площади. Металлические перекрытия стеклянных потолков пассажей являлись уникальными для своего времени (инж. В. Шухов).

На Красной площади стоит величайший памятник древнего московского зодчества — Покровский собор, более известный под именем Василия Блаженного. Легенда утверждает, что, наградив строителей, царь велел их ослепить, чтобы они никогда больше не сделали подобного чуда. При всем соответствии с характером Ивана Грозного это лишь метафорическое выражение восторга: и Барма, и Постник продолжали работать, но второго такого озарения у них не было.

Любопытно, что обновитель архитектурных форм, наш современник Ле Корбюзье, восторгаясь храмом, сравнил его… с горой овощей. Его поражал невероятный замысел зодчих, создавших несказанную красоту из хаотического нагромождения архитектурных элементов и ярчайших красок, нарушившего все каноны зодчества.

В. Шервуд. Здание Исторического музея. 1875–1881 гг. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Спроектировано в русском стиле. Музей был открыт в 1883 г., а основан в 1872 г. по инициативе историков И. Забелина и А. Уварова для «собирания и хранения памятников старины, отражающих историю всех народов Российской империи».

Увы, Ле Корбюзье не проглянул сути храма. И в этом он не одинок: с чем только не сравнивали и в чем только не обвиняли это создание русского гения, даже в магометанстве! А Василий Блаженный выражает истинно русскую соборную (сборную) идею. Строители «различными образы и многими переводы» поставили на одном основании девять престолов. Немецкий путешественник XIX века Блазиус оказался куда проницательнее творца архитектурного конструктивизма, сравнив храм с растением. Посмотрите на Василия в сумерках, вы увидите старую матерую ель в окружении елочек поменьше. Природа всегда влияет на зодчество, а разве можно помыслить Русь без леса?

Лобное место имело наибольшее значение для московского населения в допетровское время. К нему направлялся из Кремля крестный ход; во время хождения «на осляти», когда царь вел в поводу осла, на котором восседал патриарх, «святитель подымался на Лобное место и раздавал освященные вербы царю и боярам». Отсюда пошел обычай вербного гулянья на Красной площади, один из самых любимых москвичами весенних праздников. Возле Лобного места валялся обезображенный труп Лжедмитрия I с маской, дудкой и волынкой — так черный юмор наших предков заклеймил зловеще-шутейную авантюру Гришки Отрепьева.

В 1612 году через Красную площадь въехали в Кремль во главе войска и народного ополчения Минин и Пожарский, освободившие Россию и ее столицу от иноземных захватчиков. Всем известен памятник Ивана Мартоса: нижегородский мещанин Козьма Минин призывает к подвигу смелого, закаленного, но несколько вялого воина князя Дмитрия Пожарского.

А как не сказать о кремлевском времени! Часы в веках не раз меняли местонахождение, прежде чем утвердились окончательно на Спасской башне. Раньше они играли «Коль славен» и «Преображенский марш», а с 1918 года, когда по распоряжению Ленина мастер Беренс исправил пострадавший при обстреле Кремля механизм, часы стали играть «Интернационал». Затем после полночного боя стали передавать Государственный гимн.

Мы упоминали о торговых заботах Красной площади. Неутомимый Китай-город изо всех сил старался превратить ее в торжище, с чем также упорно боролись русские правители. Борьба шла с переменным успехом: то верх брали торгаши, то власть теснила торг. И лишь в последнем десятилетии прошлого века торговля была окончательно упрятана в каменные ряды: Верхние (архитектор Померанцев) и Средние (архитектор Клейн). Обе постройки выдержаны в главенствующем стиле того времени — русском, или теремном, равно как и замыкающее площадь на северо-западе здание Исторического музея. Грандиозный пассаж Верхних рядов и сейчас трудолюбиво несет свою торговую службу под именем Торговый дом ГУМ. Но вершит он свои обороты с улицы Никольской и по проезду Сапунова; со стороны же Красной площади делает вид, будто он музей.

24 июня 1945 года во время Парада Победы вдруг оборвалась музыка и в цепенелой тишине к подножию Мавзолея были сброшены знамена разгромленного вермахта. И первым упал на торговую мостовую личный штандарт Гитлера…

Китай-город

Тему Китай-города мы уже затронули в очерке, посвященном Кремлю и Красной площади. Ведь территориально Красная площадь принадлежала Китай-городу. Когда посад начали вытеснять из Кремля, он обжил сперва пустырь у кремлевских стен, потом двинулся дальше в восточном направлении. Первоначально его составляли торговые люди и обслуживающие их ремесленники, позже к ним присоединились приказные, духовные и знать. Красная площадь рано осознала свое главное назначение как места для торжеств — религиозных шествий, встречи царя с народом, объявления государевых указов, а в особо важных случаях и как места правежа. Она упорно выживала торгашей со своего овала, до поры мирясь лишь с легкой ручной продажей, преимущественно возле Василия Блаженного и вниз по реке, пока окончательно в исходе XIX века не покончила с торжищем. Но об этом мы уже говорили достаточно подробно.

Остановлюсь лишь на двух любопытных моментах, связанных с Красной площадью и опущенных в посвященном ей очерке.

Возле храма Василия Блаженного, этой «песни, запечатленной в камне», в XVI–XVII веках роились бесприходные попы. Было их без числа. Полупьяные, оборванные, горластые, они надсадно предлагали свои услуги — помянуть, освятить, крестить, отпеть, — и все по самым низким ценам, дрались на кулачках, играли в зернь, плясали, являя собой картину мерзости и соблазна. Бороться с ними оказалось невозможно, и власти смирились с существованием этой расхристанной команды, следя лишь за тем, чтобы они исправно платили казне положенную с каждой требы пеню.

В начале XVIII века у Никольских ворот царь Петр воздвиг деревянную «комедийную хоромину», ставшую первым русским народным театром. Вот что писал о нем голштинец Басевич: «В Москве существовал театр, посещаемый только простым народом и вообще людьми низкого звания. Драму обыкновенно разделяли на 12 действий, которые еще подразделялись на столько же явлений, или сцен, а в антрактах представляли шутовские интермедии, в которых не скупились на пощечины и палочные удары. Такая пьеса могла длиться в продолжение целой недели, так как в день разыгрывали не более третьей или четвертой ее части». Грима не было, но были приставные бороды, которые делались из конских грив и хвостов.

Не так давно, выступая в одной из московских школьных читален, я с удивлением обнаружил, что те немногие ребята, которые слышали о Китай-городе, думают, будто название идет от китайцев: мол, находилось там китайское поселение. Нет, китайских кварталов в нашем городе никогда не существовало, хотя в двадцатые — тридцатые годы XX века было в Москве несколько китайских прачечных, одна из них — в моем родном Сверчковом переулке, в ампирном доме, сохранившемся до сих пор. Знаток Москвы Сытин тоже подтягивает Китай-город поближе к Китаю, выводя его название из монгольского слова «китай» — «средний». По-древнерусски «город» значит «крепость». Таким образом, Китай-город — это Средняя крепость. Но ведь название появилось до того, как Федор Конь построил стену Белого города, — следовательно, Китай-город не мог считаться средней крепостью. Справедливо, мне кажется, другое объяснение: кита — русское слово, так называется веревка, которой обвязывают товары. А поскольку Китай-город сосредоточивал в себе почти всю московскую торговлю и потреблял неимоверное количество киты, его так и назвали.

Социальный состав жителей Китай-города довольно скоро разошелся с главным назначением посада как торгового центра Москвы. Кремль все отчетливей становился царевой вотчиной, даже высшей знати не оказалось в нем места. Но отдаляться от царского дома не хотелось, и знать потеснила торговцев и ремесленников. Торговля осталась на прежнем месте, но сами купцы стали обживать тихое сиренево-черемуховое Замоскворечье, заложив там собственное царство, позднее прозванное «темным», и создали тот особый толстомясый, но по-своему живописный быт, который целиком вошел в драматургию Островского. Ремесленники все-таки зацепились за Китай-город, заселив низинную, затопляемую в половодье часть его, прозванную Зарядьем. А в самом Китай-городе, меж торговых рядов, гостиных дворов, церквей, монастырей, подворий заезжих купцов, расположились хоромы Шереметевых, Трубецких, Черкасских. По статистике 1701 года, в Китай-городе 152 двора принадлежало духовенству, 54 — боярству и дворянству, 21 — дьяконам, 6 — дворцовым служащим, 29 — торговцам и 1 — крепостному человеку.

Образовался Китай-город как некое территориальное единство, когда итальянец Петрок Малый обнес посад крепостной стеной, остатки которой можно увидеть в Китайском проезде, Театральном проезде и на Театральной площади. Со стороны Театрального проезда сохранились красивые ворота, ведущие в Китай-город через короткий Третьяковский проезд. Свое название проезд получил в честь брата создателя Третьяковской галереи. Слева от ворот, на взлобке, стоит памятник первопечатнику Ивану Федорову.

Когда-то у Китайской стены напротив Политехнического музея существовал упоительно-изобильный книжный развал. Сколько дивных книг приобрел я там буквально за гроши, выручаемые от продажи краденых на винном складе бутылок: «Редгонтлет» Вальтера Скотта, «Мельмот скиталец» Мэтьюрена, «Лицо во мраке» Уоллеса, разрозненные тома «Рокамболя» Понсон дю Террайля, «Приключения бригадира Этьена Жеррара» Конан Дойла, «Похороны викинга» не помню кого — все такое старенькое, рваненькое и бесценное.

Первый деревянный гостиный двор возник при Иване III, сосредоточившем всю московскую торговлю в Китай-городе, а на восточной стороне Красной площади, возле Василия Блаженного, появились торговые ряды. Затем стали еще два гостиных двора, они часто горели, их отстраивали, пока не заменили каменными.

Многолюдный, шумный и пыльный хаос китайгородского торжища обладал известным и даже весьма строгим порядком, который не дозволялось нарушать.

Вот пространное описание китайгородского торга, взятое из старой книги. Его стоит привести почти целиком. «Торговые помещения по своим размерам делились на лавки, полу-лавки и четверть-лавки. Со времен Федора Ивановича размер полной лавки равнялся 2 саж. в ширину и 2 1/2 саж. в глубину. Таким образом, это были очень небольшие помещения с крепкими сводами и маленькими окошками, затворяющимися железными ставнями, почему и были мало доступны для огня. Кроме того, лавки имели подвалы, где торговцы прятали свои товары.

Вид на Средние торговые ряды, находившиеся в границах старого Китай-города. Фото 1891 г.

Первоначально лавки торговых рядов строили из дерева. После пожара Москвы 1812 г. сооружаются каменные лавки Средних торговых рядов.

Ряды таких небольших лавок тянулись от площади против Кремля к стене Китай-города. Иногда каждый ряд имел свои торговые обычаи. Так, против Никольских ворот шел иконный ряд. Это была большая улица, сравнительно с другими, по которой проезжал царь, куда бы ни отправлялся. Здесь сидели продавцы икон и живописцы. Интересно, что москвичи не называли торг иконами куплей и продажей, а „меною на деньги“ и при этом долго не торговались за иконы. Для характеристики разделения на ряды торговли в Китай-городе приведем еще несколько названий рядов. Так, были ряды: седельный, саадашный (саадак — кожаный чехол для лука. — Ю. Н. ), красный, сапожный; из рядов, торговавших металлическими произведениями, назовем скобяной, замочный, котельный, игольный, железный; в конце XVII века появился еще новый замочный ряд; был также самопальный ряд. Несколько позже упоминается еще серебряный ряд. Обувью торговали в сапожном ряду; материями — в сурожском ряду и суконном; разного рода пищевыми продуктами — в очень различных рядах. Так, были ряды: масляной, ветчинный, хлебный, калачный, овощной, рыбный свежий ряд, сельдяной ряд, орешный ряд, медвяный ряд нижний и новый, даже луковый и чесноковый ряд, харчевой ряд, пирожный ряд, вандышный ряд, построенный в конце XVII века в конце рыбного посольного ряда (вандыш — сняток. — Ю. Н.). Солью торговали в особом соляном ряду, который шел от Варварского крестца. Разного рода посудой торговали в судовом ряду, в горшечном ряду. Кроме того, упоминаются еще ряды: белильный, золяной, москательный, пушной, собольный, впрочем уже не существовавший в конце XVII века, свечной, восковой, мыльный, щепетильный (щепетинье — женские мелочи. — Ю. Н.); в конце XVII века появляется новый мужской шапочный ряд, стоявший в конце кафтанного ряда от Ильинского крестца к серебряному ряду, деготный ряд; ветошный ряд находился у Ильинского крестца и шел до Никольского крестца. Вообще в 80-х годах XVII века насчитывалось в Китай-городе 72 ряда». Был еще теплый ряд, где в лавках стояли печурки.

Посольский приказ в Москве. Гравюра А. Олеария. XVII в.

В мастерских Оружейной палаты, Посольского и Иконного приказов трудились талантливые художники. Тенденции к обмирщению искусства нашли яркое выражение в зародившемся в XVII в. жанре портрета — парсуны.

Сытин говорит, что уже в конце XVII века эта строгая дифференциация стала нарушаться. Так, «в овощном ряду продавались писчая бумага, холсты льняные, атласы турецкие, четки ременные, мыло грецкое и индийское и пр. Здесь же можно было купить дюжину стульев немецких золотных, трубки зрительные, фряжские и немецкие листы (гравюры. — Ю. Н.) и даже монастырек (несессер. — Ю. Н.), а в нем два ножичка, да ноженки, да вилки, да свайка, да зубочистка».

Читал я еще об одной достопримечательности Китай-города. «По дороге от Посольского двора к Кремлю был особый рынок, называвшийся вшивым рынком или вшивой биржею. Тут была толкучка, где продавались разные старые вещи; тут же сидели брадобреи на низеньких лавочках, крытых древесной корой, и предлагали свои услуги постричь и подбрить голову.

При хорошей погоде эта операция производилась под открытым небом, почему площадь вообще приобрела весьма непривлекательный вид, была устлана волосами, так что по ним ходят как по мягкой обивке, — рассказывает немецкий путешественник Адам Олеарий. — Вшивый рынок сливался с лоскутным рынком, где нередко торговали, несмотря на его название, очень ценными и хорошими вещами».

Естественно, что береженье торга составляло немаловажную задачу для городских властей. На ночь запирались улицы решетками, а где решеток не было, ставились надолбы, «чтобы воровским людям проходу и проезду не было». Воины с рогатинами, топорами и бердышами несли сторожевую службу у решеток и надолбов, они должны были задерживать каждого запозднившегося человека, вызнавать, кто он есть и куда идет, и провожать домой. Были еще кровельные караульщики, которые дежурили на крышах и оповещали о пожаре. Объезжие головы контролировали самих караульщиков.

Москворецкая улица и Нижние торговые ряды. Бумага, акварель. 1800–1802 гг.

Этой улицы нет на карте современного города. Москворецкая улица спускалась от Красной площади вдоль Средних торговых рядов и собора Василия Блаженного к Москворецкому мосту, связывая Китай-город с Замоскворечьем.

В конце XVIII века разбогатевший Китай-город уже не устраивали грязные и тесные гостиные дворы. Знаменитый Джакомо Кваренги сделал замечательный проект, в котором зодчий хитроумно и изящно использовал уклон местности от Ильинки к Варварке, учредя здание на взгорбке двухэтажным, а в низине трехэтажным и соединив обе части ступенчатым переходом. Но Кваренги был занят в Петербурге, и строительство поручили двум московским умельцам — Селехову и Карину. Они предельно упростили проект, лишив его изюминки, и в конце концов оставили от Кваренги лишь проемы аркад с коринфскими колоннами. И все равно здание было красиво и повысило самоуважение гостинодворцев. Порядком запущенное, оно дожило до наших дней.

Толчком к строительству каменных зданий (в том числе лавок, амбаров, лабазов) послужил опустошительный пожар 1737 года, тот самый знаменитый пожар, когда «Москва сгорела от грошовой свечки». Так оно и было: загорелся чулан в Зарядье от свечки перед иконой; уничтожив Зарядье, он кинулся в верхний Китай-город и оттуда распространился по всей Москве, добравшись аж до Немецкой улицы и Лефортова.

Пожары вообще играли большую роль в московском строительстве. Москвичи не любили ни каменных домов, ни каменных церквей и, несмотря на все царские указы, старались строиться из дерева. Но опустошительные пожары все-таки принудили их обратиться к камню. Постепенно весь Китай-город стал каменным.

Конечно, Китай-город принимал все более цивилизованный вид, но что-то от старого, горластого, буйного, суматошного торжища в нем оставалось даже в исходе XIX века, когда купечество привыкало к визитке и фраку, к изысканной еде и тонким винам, приобщалось к искусству и литературе, меценатствовало, коллекционировало, покровительствовало художникам и музыкантам, в нем по-прежнему крепко отдавало азиатчиной. Интересный и плодовитый писатель Петр Дмитриевич Боборыкин, родившийся еще при Пушкине, а умерший после революции, оставил талантливый и познавательный роман «Китай-город». Иван Тургенев писал о Боборыкине: «Я легко могу себе представить его, на развалинах мира строчащего роман, в котором будут воспроизведены самые последние „веяния“ погибающей земли. Такой торопливой плодовитости нет другого примера в истории всех литератур! Посмотрите, он кончит тем, что будет воссоздавать жизненные факты за пять минут до их нарождения».

А вот картинка китайгородской жизни из романа Боборыкина:

«В „городе“, на площади против биржи, шла будничная дообеденная жизнь. Выдался теплый сентябрьский день с легким ветерком. Солнца было много. Оно падало столбом на средину площади, между громадным домом Троицкого подворья и рядом лавок и контор. Вправо оно светило вдоль Ильинки, захватывало вереницу широких вывесок с золотыми буквами, пестрых навесов, столбов, выкрашенных в зеленую краску, лотков с апельсинами, грушами, мокрой, липкой шепталой и многоцветными леденцами. Улица и площадь смотрели веселой ярмаркой. Во всех направлениях тянулись возы, дроги, целые обозы. Между ними извивались извозчичьи пролетки, изредка проезжала карета, выкидывал ногами серый жирный жеребец в широкой купеческой эгоистке московского фасона. На перекрестках выходили беспрестанные остановки. Кучера, извозчики, ломовые кричали и ходко ругались. Городовой что-то такое жужжал и махал рукой. Растерявшаяся покупательница, не добежав до другого тротуара, роняла картуз с чем-то съестным и громко ахала. По острой разъезженной мостовой грохот и шум немолчно носились густыми волнами и заставляли вздрагивать стекла магазинов. Тучки пыли летели отовсюду. Возы и обозы наполняли воздух всякими испарениями и запахами — то отдаст москательным товаром, то спиртом, то конфетами. Или вдруг откуда-то дольется струя, вся переполненная постным маслом, или луком, или соленой рыбой. Снизу из-за биржи, с задов Гостиного двора, поползет целая полоса воздуха, пресыщенного пресным отвкусом бумажного товара, прессованных штук бумазеи, миткал, ситцу, толстой оберточной бумаги.

Нет конца телегам и дрогам. Везут ящики кантонского чая в зеленоватых рогожках с таинственными клеймами, везут распоровшиеся бурые, безобразно пузатые тюки бухарского хлопка, везут слитки олова и меди. Немилосердно терзает ухо бешеный лязг и треск железных брусьев и шин. Тянутся возы с бочками бакалеи, сахарных голов, кофе. Разом обдадут зловонием телеги с кожами. И все это облито солнцем и укутано пылью.

Кому-то нужен этот товар? „Город“ хоронит его и распределяет по всей стране. Деньги, векселя, ценные бумаги точно реют промежду товарами в этом рыночном воздухе, где все жаждут наживы, где дня нельзя продышать без того, чтобы не продать, не купить.

…Снизу от Ножовой линии, сбоку из Черкасского переулка, сверху от Ильинских ворот ползет товар, и над этой колышущейся полосой из лошадей, экипажей, возов, людских голов стоит стон: рубль купца, спина мужика поют свою нескончаемую песню…»

Очень резвился Китай-город в Фомин понедельник. Русское купечество избрало день святого апостола Фомы, чтобы на ярмарке-гулянке сбыть московским жителям гнилые товары и вышедшие из моды вещи. И хотя все москвичи знали, что это надувательство, соблазн дешевых цен был велик, и с раннего утра весь город валом валил в ряды. «Московская модная красавица… попадья в своем огромном чепце, чопорная купчиха, скромная портниха и горничная девушка, жена приказного и кухарка, пожилой помещик со своей семьей и молодой франт без семейства» чуть ли не дерутся из-за вышедшей из употребления материи, гнилых перчаток, жалких браслетов и кусочков лент.

«Для людей, нечистых на руку, эта давка в Гостином ряду — настоящий сенокос: бывает, что иной, торгуя лоскут канифаса, нещадно тащит кусок материи под шинель и развешивает его там на нарочно пришитых острых крючках; чиновница-аферистка, будто в рассеянии, вместе с носовым платком сует в свой огромный ридикюль огромную деревяшку с мотком лент, а между тем какой-нибудь шалун, пользуясь всеобщим смятением, сшивает на живую нитку ветхий капот старой кухарки с богатым бурнусом московской красавицы… Все это живо, пестро, разнообразно; это веселый муравейник людей, в котором, если б не было страшной суматохи, не было никакого очарования…»

Угомонился Китай-город уже в нашем веке, когда его торговля сосредоточилась в Верхних и Средних торговых рядах. Верхние ряды стали Торговым домом ГУМ, главным универсальным магазином Москвы, куда ежедневно тянутся тысячи и тысячи покупателей. Таким образом, Китай-город не изменил своему торговому прошлому.

Надо сказать, что в историю Москвы, а стало быть, и в историю страны Китай-город вошел не только как великое торжище. Он имеет заслуги перед русской культурой, искусством, просвещением.

С. Волнухин. Памятник «Николы Чудотворца Гостунского дьякону Ивану Федорову» в Театральном проезде близ бывшего Печатного двора. 1909 г. Фото 1970-х гг.

И. Ф. Федоров (около 1510–1583) был дьяконом церкви Николая Чудотворца Гостунского в Кремле. В 1565 г. издал «Часовник» — основную учебную книгу в России XVI — нач. XVII в.

Памятник первопечатнику Ивану Федорову работы скульптора Волнухина не зря поставили возле Китайской стены. Позади него когда-то находилась первая русская типография — Печатный двор, построенный повелением царя около 1553 года. Царя гневало, что переписчики церковных книг по небрежности, темноте, а порой по игре беспокойного ума перевирают священные тексты. Лишь печать могла гарантировать канонический текст.

Государев Печатный двор с типографией Ивана Федорова в 1550-х гг. Бумага, акварель. Кон. XVII в.

Это первая московская государственная типография, основанная около 1553 г. на Никольской улице. Название улицы происходит от Николаевского (Никольского) греческого монастыря, когда-то расположенного в этой местности.

Во главе Печатного двора поставили бывшего дьякона Ивана Федорова. Помощником у него был Петр Мстиславец. Иван Федоров был овдовевшим дьяконом, поэтому его отставили от церковной службы. Историк Уланов полагает, что это и заставило его заняться книгопечатанием. Иван Федоров не только досконально изучил печатное дело, он прекрасно владел пером, его послесловия обнаруживают литературный дар, знакомство и с церковной, и с публицистической литературой — сочинениями Максима Грека и его знаменитого ученика князя Андрея Курбского. Он умел отливать формы для букв и сами буквы, а также делать пуансоны — резанные из стали буквы для выбивания из меди матриц.

И. Мироновский, А. Бакарев. Здание для Синодальной типографии на Никольской улице и фрагмент фасада. 1814 г.

Фото 1994 г. Синодальная типография открылась в 1721 г. в помещении бывшего Печатного двора. Подчинялась Синоду — отсюда ее название.

Более десяти лет понадобилось Федорову и Мстиславцу, чтобы выпустить первую на Руси книгу «Апостол». Гравировальные доски и шрифт заказывали за границей, одновременно обучали печатному делу русских юношей из подьяческих сыновей. Наш отечественный Гуттенберг был печатником милостью Божьей: первая книга отличалась тонким вкусом, строгим изяществом. Но не бывало еще, чтобы новь приходила без сопротивления. Обиженными оказались все переписчики и монастыри, получавшие хороший доход за рукописные книги. Типографии сожгли (есть очень интересный роман Алексея Ремизова об этом трагическом событии, написанный как бы от лица поджигателя — переписчика книг), а против Федорова и его подручных выдвинули обвинение в колдовстве. За это по тем суровым временам полагалась казнь через сожжение в срубе. И даже грозный царь не смог защитить своих мастеров. Им пришлось бежать в Литву. А Иван Васильевич, разобидевшись на церковников и бояр, уехал в Александровскую слободу, куда вывез и типографию. Пройдет немного времени, и Печатный двор вернется на старое место, где, меняя название, просуществует до 1918 года.

Фрагменты оформления фасада здания для Синодальной типографии, Фото 1994 г.

В XVIII — нач. XIX в. — крупнейшая московская типография, издававшая главным образом богослужебные книги и труды по богословию. При типографии находилась Синодальная книжная лавка.

Солнечные часы на фасаде здания для Синодальной типографии. Фото 1994 г.

Здание построено в стиле псевдоготики. Фасад украшен скульптурой и белокаменным архитектурным орнаментом.

Царь Федор Алексеевич, склонный к образованию и литературе, что не помешало ему сжечь первого великого русского прозаика, протопопа Аввакума, поставил здесь Правильную палату, по-нашему корректорскую. Здесь же по воле церковных властей стала действовать цензура, сыгравшая столь пагубную роль в русской литературе.

И первая русская газета, основанная Петром, — «Ведомости» — печаталась здесь же.

Фронтиспис и начальная страница «Апостола» — первой датированной русской печатной книги.

И. Федоров и П. Мстиславец, опираясь на традиции рукописной литературы и используя лучшие образцы работ южнославянских и итальянских мастеров печатного дела, издали ее 1 марта 1564 г.

Во время войны с Наполеоном, когда он шел на Москву, у входа в типографию раздавались военные сообщения. И хотя, как всякие сообщения из отступающей армии, они были выдержаны в туманно-успокоительном духе — мол, дали крепкий отпор противнику, понесшему тяжелые потери, после чего стройно отошли на заранее подготовленные позиции, — народа там всегда толкалась уйма. Отсюда вышла и первая патриотическая афишка московского генерал-губернатора графа Ростопчина в псевдорусском стиле. Стоит привести почти целиком дружеское послание главнокомандующего в Москве к жителям ее. Тут говорится о некоем целовальнике и московском мещанине Корнюшке Чихирине, «который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на Тычке, услышал, будто Бонапарт хочет итти в Москву, разсердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу: „Как! К нам? Милости просим, хоть на масленицу; да и тут жгутами девки так пропопонят, что спина вздуется горой. Полно демоном-то наряжаться: молитву сотворим, так до петухов сгинешь! Сидит ка лучше дома да играй в жмурки, либо в гулючки. Полно тебе фиглярить: вить солдаты-та твои карлики да щегольки; ни тулупа, ни рукавиц, ни малахая, ни онучь не наденут. Ну где им русское житье-бытье вынести? От капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, а которые в зиму-та и останутся, так крещенские морозы поморят… право так, все беда: у ворот замерзать, на дворе околевать, в сенях зазябать, в избе задыхаться, на печах обжигаться. Да что и говорить! Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову положить… Посему и прочее разумевай, не наступай, не начинай, а направо кругом домой ступай и знай из роду в род, каков есть русский народ“».

Потом Чихирин пошел и бодро запел: «Во поле береза стояла», а народ, смотря на него, говорил: «Откуда берется? А что говорит дело, то уж дело!»

Самое любопытное, что в конечном счете так и оказалось, как предрекал французам лихой Корнюшка Чихирин, выпивший лишний крючок на Тычке. И пусть в светском обществе издевались над лубочными писаниями графа Ростопчина, народу его афишки нравились, они веселили и поднимали дух, наивная вера их автора в крепость русского характера была умнее придворного скепсиса. Граф Ростопчин надолго задал тон отечественной журналистике. Еще недавно, читая материалы центральных газет, обращенные к зарубежью, я нередко слышал молодецкий голос Корнюшки Чихирина.

Собор Спаса Нерукотворного Образа монастыря Всемилостивейшего Спаса на Никольском крестце, что за Иконным рядом (Заиконоспасский монастырь). Литография. XIX в.

Монастырь возведен в 1660–1661 гг. Собор в 1771–1720 гг. архитектором круга И. Зарудного. В 1687–1814 гг. в монастыре помещалась Славяно-греко-латинская академия.

После победы над Наполеоном архитекторы И. Мироновский и А. Бакарев построили то здание типографии в псевдоготическом стиле.

Портрет Михаила Ломоносова. Гравюра. XVIII в.

М. В. Ломоносов (1711–1765) — ученый-энциклопедист. Своими открытиями обогатил почти все области знания. Заложил основы современного русского литературного языка.

Начало высшего образования в Москве связано с Китай-городом, с той же Никольской улицей, где находился Печатный двор. Свое название улица получила по Никольскому монастырю. А возникла эта древняя московская улица из большой оживленной дороги, идущей к Ростову Великому, Суздалю и Владимиру. Только называлась она тогда Сретенской. А вот когда поднялась стена Петрока Малого, улица разделилась. Та, что за стеной, сохранила свое старое название, а та, что отошла к Китай-городу, стала Никольской.

Портрет Антиоха Кантемира. Гравюра Вагнера. XVIII в.

А. Д. Кантемир (1708–1744) — писатель-сатирик, философ-просветитель. Его творчество сыграло значительную роль в развитии русского литературного языка и стихосложения.

С западной стороны Никольского монастыря был построен в 1660 году Спасский монастырь, который народ переименовал в Заиконоспасский, поскольку он стоял за иконным рядом. Просветитель и поэт дней Алексея Михайловича Симеон Полоцкий устроил при монастыре школу, где обучались молодые подьячие, среди них Семен Медведев, принявший постриг под именем Сильвестра, выдающийся ученый и писатель той поры. Учили здесь «по латыням и по грамматическому учению». Через семь лет после смерти Симеона Полоцкого было создано Славяно-греко-латинское училище, позже переименованное в академию, — первое высшее учебное заведение в Москве и второе в России; до этого академия была учреждена в Киеве. Оттуда пришли в Москву известные просветители братья Лихуды, греки по происхождению.

Фронтиспис и начальная страница книги «Арифметика — сиречь наука числительная» Л. Магницкого.

Учебник был просмотрен и одобрен Петром I. Издан в 1703 г. типографией Печатного двора.

Это училище дало русской культуре многих замечательных деятелей, среди них — великий ученый, поэт и художник Михаил Ломоносов, поэт Антиох Кантемир, поэт и просветитель Василий Тредиаковский, зодчий Василий Баженов, географ, исследователь Камчатки Каташихин, математик Магницкий. Каждый из них пользовался славой и уважением при жизни в соответствии со своими заслугами, даже несчастный Баженов, испытавший на себе всю тяжесть ненависти Екатерины II. За исключением Василия Кирилловича Тредиаковского. Это фигура трагическая, не понятая современниками и до сих пор не получившая должного признания. С юных астраханских дней поповский сын Василий был одержим страстью к учению. Его отметил Петр, побывавший в Астрахани по пути в Персию во время русско-персидской войны. Заломив юноше мягкий чуб, Петр долго вглядывался в его глаза и сказал, будто жалеючи: «Вечный труженик!» Царь как в воду глядел. Такого трудолюбия не видела русская земля, но как мало благодарности получил Тредиаковский за все свои труды! Он привил России классицизм, реформировал русскую поэзию, введя силлабо-тоническое стихосложение взамен силлабического. Он был первым русским академиком в набитой немцами Российской академии. Но при дворе он был чуть ли не на положении шута. Кабинет-министр Артемий Волынский нещадно истязал его, требуя непристойных стихов на свадьбу шута Квасника с шутихой Бужениновой. Тредиаковский писал стихи куда неумелее не только Ломоносова, но и Сумарокова и все же единственный в свое время проговорился истинной лирикой:

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны…

Россия мати! свет мой безмерный!..

Или это:

Красное место! Драгой берег Сенеки!

Тебя не лучше поля Элисейски:

Всех радостей дом и сладка покоя,

Где ни зимня нет, ни летнего зноя…

Или так вот, весело:

Канат рвется,

Якорь бьется,

Знать, кораблик понесется.

У Тредиаковского начинают появляться поклонники в наши дни. Известный поэт-просветитель Андрей Вознесенский восторгается его двустрочием: «Императрикс Екатерина, о! // Поехала в Царское Село». В междометии «о» он видит маленькое круглое зеркальце, в которое смотрелась перед прогулкой императрица. Это очаровательно! Беда лишь в том, что Тредиаковский никогда не писал этих виршей, являющих собой злую пародию Козьмы Пруткова на бедного стихотворца.

До сих пор каким-то чудом сохранился Спасский собор Заиконоспасского монастыря. Здание очень нарядно со своими широкими окнами и легкими, голландского типа рамами, парапетами и балясинами изящного рисунка, а венчает его колонная беседка, придающая воздушность большому строению. С улицы храм не просматривается, но когда входишь во двор, он поражает, как чудо. В том же дворе можно увидеть двухэтажный теремок, часть Правильной палаты, — уникальный памятник старины.

А. Вебер. Здание (в основе XVIII в.) гостиницы и ресторана «Славянский базар» на Никольской улице. 1871 г. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Гостиница была открыта в 1872 г. А. Пороховщиковым. 26 июня 1898 г. в ресторане «Славянский базар» произошла встреча К. Станиславского и В. Немировича-Данченко, положившая начало МХАТу.

В первой четверти XVIII века Никольскую называли улицей просвещения. Книготорговец Глазунов перенес сюда со Спасского моста свою книготорговлю, приобретя для этого самый большой дом на улице, принадлежавший прежде князьям Черкасским (в их память названы два переулка: Большой и Малый Черкасские). Огромный магазин Глазунова славился на всю Россию, здесь бывал, приезжая из Петербурга, Пушкин, а библиотекой для чтения, устроенной при магазине, пользовался Белинский.

Глазунов был не просто торговцем, а фанатиком книги. Он предвосхитил тот тип русских предпринимателей, ярчайшим воплощением которых стал Савва Мамонтов, покровитель художников русского начала (сам одаренный скульптор), создатель знаменитой Частной русской оперы, где Сергей Рахманинов обрел себя как дирижер и помог музыкальному становлению Федора Шаляпина; рядом можно поставить Савву Морозова — ему многим обязан Московский Художественный театр, коллекционеров Третьяковых и Щукина.

Позднее Глазунов купил здание, принадлежавшее Академии наук и ставшее впоследствии знаменитой аптекой Феррейна. За этим домом была россыпь букинистических лавочек. Коллекционер П. И. Щукин писал: «Типичными из букинистов здесь были Платон Львович Байков и Афанасий Афанасьевич Астапов. Лавочка Байкова находилась ближе к Никольской и, будучи темной, освещалась и днем коптившей керосиновой лампой, висевшей на потолке… Лавочка Астапова находилась ближе к Проломным воротам, а сам он жил рядом с лавочкой в миниатюрном помещении, которое так было заставлено полками с книгами, что в нем едва можно было повернуться».

К исходу XIX века Никольская стала одной из самых респектабельных московских улиц и наряду с Ильинкой украшением московского Сити. Здесь находились конторы, как тогда говорили — амбары, крупнейших московских торговых обществ, гостиницы, излюбленные купечеством, в том числе «Славянский базар», чей ресторан по праву гордился своей русской кухней: стерлядкой кольчиком, солеными хрящами, ботвиньей, ухой с расстегаями, поросенком с хреном и прочими сытными русскими блюдами.

В этой гостинице останавливались Репин, Чайковский, Римский-Корсаков, чешский композитор Дворжак, Чехов. Здесь жил знаменитый полярный исследователь, создатель Фонда помощи голодающим Фритьоф Нансен.

А помните из «Дамы с собачкой»: «Приехав в Москву, она останавливалась в „Славянском базаре“ и тотчас посылала к Гурову человека в красной шапке». А вот так начинаются «Мужики»: «Лакей при московской гостинице „Славянский базар“, Николай Чикильдеев, заболел. У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды, идя по коридору, он споткнулся и упал вместе с подносом, на котором была ветчина с горошком…» Умирая в деревне, Николай мечтательно вспоминал: «Об эту пору в „Славянском базаре“ обеды…» То была его поэзия. И все-таки не знаменитыми постояльцами, не ветчиной с горошком и стерлядкой кольчиком вошел «Славянский базар» в историю русской культуры: здесь в июне 1897 года состоялась историческая встреча. Два небезызвестных в Москве человека — актер-любитель Константин Сергеевич Станиславский (Алексеев) и драматург Владимир Иванович Немирович-Данченко — были захвачены идеей создания нового театра, какого еще не знала Россия. Так за столиком «Славянского базара» с хрустящей накрахмаленной скатертью возник Московский Художественный.

МХАТ сразу начал с подвига: открыл Чехова-драматурга. До этого пьесы Чехова либо проваливались, как «Чайка» на петербургской сцене, либо тихо сходили на нет, как «Иванов» в Московском театре Корша. И только «художественники» смогли раскрыть эту неведомую на театре драматургию полутонов, глубокого подтекста, сильных чувств под завесой бытовой интонации. А спектаклем «На дне» МХАТ открыл другого великого драматурга — Максима Горького. Мне посчастливилось увидеть первый акт «На дне» в день горьковского юбилея почти в том же составе, в каком он шел на премьере, даже Константин Сергеевич покинул свое леонтьевское уединение, чтобы сыграть Сатина. Не было лишь Грибунина, зато были Москвин, Качалов, Лужский, Книппер-Чехова, Лилина, Вишневский. И все — в зрительном зале и на сцене — ждали появления Горького, который, увы, не приехал — заболел…

Я не представляю себе детства без чуда «Синей птицы» и ослепительной радости «Трех толстяков»; мне кажется, что в тревогу юности меня втянул щемящий спектакль «У врат царства» с Еланской и Качаловым, и невосполнимой потерей считаю, что по молодости лет не увидел «Братьев Карамазовых», зато мне выпало редкое счастье слышать монолог Дмитрия в исполнении — как холодно звучит это слово! — великого Леонидова.

Я больше говорил о людях, соприкасавшихся с Никольской улицей, нежели о ее обитателях. В какой-то мере это естественно. Никольская, как и весь Китай-город, кроме Зарядья, была коммерческой улицей. Знать и церковники давно поразъехались отсюда, уступив свои владения купечеству. А купцы жили преимущественно в Замоскворечье и других тихих местах Москвы, сюда же приезжали только для торга. Китай-город, подобно лондонскому Сити, пустел с окончанием рабочего дня.

Первопечатник Федоров и его подручный Мстиславец, равно и книготорговец Глазунов, уже упоминались, можно вспомнить еще об одном замечательном человеке, жившем на Никольской, — композиторе, капельмейстере знаменитого шереметевского хора С. А. Дехтереве.

Он был создателем первой русской оратории «Минин и Пожарский», взбодрившей патриотическое чувство соотечественников в канун войны с Наполеоном. Его выдающимся преемником был знаменитый Гавриил Ломакин. Ломакин тоже был крепостным Шереметевых, но у него хватило выдержки дожить до получения вольной, а Дехтерев не выдержал вечного унижения, сломался, запил и погиб.

По-настоящему прекрасна была Никольская улица, когда существовали Владимирские ворота, слева от которых высилась башня с шатровой кровлей, а справа — церковь Владимирской Божией Матери; я помню общемосковскую боль, когда эту чудесную и никому не мешавшую церковь снесли. Ворота были уничтожены еще раньше. Во время строительства метро первой очереди Никольскую улицу обрубили со стороны Лубянской площади и разбили чахлый скверик. Зачем это понадобилось — одна из московских градоразрушительных тайн.

Казанский собор на Никольской улице. 1626–1630 гг. Фото 1994 г.

Сооружен на вклад князя Д. Пожарского в память освобождения Москвы от поляков (строил собор подмастерье Л. Максимов). Первоначальный облик памятника раскрыла реставрация П. Барановского. В 1930-х гг. собор был разобран и вновь восстановлен в 1992 г.

Улицы Никольскую и Ильинку связывает проезд, называвшийся Богоявленским по находившемуся в нем монастырю, Большой Черкасский переулок и проезд Сапунова. Интересно бродить по этим узким переулкам, заходя в старые, захламленные дворы, забитые грузовиками, какими-то ящиками, бочками, контейнерами, среди которых снуют озабоченные люди. Вспоминаются деловые диккенсовские трущобы. Не счесть контор, иные примостились на площадках лестниц, в коридорах и переходах, другие внедрились в толщу стен или прилепились к ним, как ласточкины гнезда. Для дела использован каждый сантиметр площади. Такого нигде в Москве больше не увидишь: каждый дом — как соты, в каждой ячее — гущина напряженной деятельности.

Собор Богоявления Богоявленского монастыря на Посаде. 1624–1696 гг. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Монастырь основан в кон. XIII в. великим князем Даниилом Александровичем. В 1680–1687 гг. в нем размещалась школа братьев И. и С. Лихудов. После перевода в Заиконоспасский монастырь школа была преобразована в Славяно-греко-латинскую академию.

В проезде высится в лесах, подразумевающих реставрацию, которая никогда не кончится, собор Богоявления Богоявленского монастыря, построенный на исходе XVII века в пышном стиле московского, или нарышкинского, барокко. Стиль проглядывает сквозь леса, но описать собор я не берусь, поскольку никогда не видел его открытым. Вот что говорят знатоки: «Кубический объем самого храма Богоявленского монастыря поставлен на высокий арочный подклет, почти лишенный архитектурных деталей. К нему примыкает одноэтажная трапезная. Верх храма выполнен в виде огромного светового восьмерика, на котором стояла восьмигранная глава. Особенностью убранства собора следует считать не столько полюбившиеся в эти годы ордерные формы, сколько сильно увеличенные детали прежнего, так называемого штучного набора в виде балясин, кронштейнов и других элементов. Составленные вместе, они образуют узорные тяги, карнизы и т. п. Лишь в наличниках окон и порталах применены колонки, почти теряющиеся среди контрастного светотеневого узорочья, обильно покрывающего стены храма».

От души завидую племени молодому, незнакомому, которое, глядишь, и увидит все эти чудеса освобожденными от лесов.

Князья Голицыны считали храм своей усыпальницей. Там некогда стояли две надгробные статуи работы прославленного Жана Антуана Гудона; их вроде бы перевезли в Музей архитектуры в Донском монастыре.

К храму примыкает доступное обозрению небольшое гражданское здание, увенчанное острым шпилем, характерным для архитектуры петровского времени.

В проезде есть еще одно любопытное по архитектуре здание, хотя и совсем иного рода и толка. Я имею в виду административное здание, некогда построенное лидером русского модерна Федором Шехтелем для банка богача Рябушинского. Здесь Шехтель отошел от излюбленных текучих, искривленных линий и создал здание геометрически строгой архитектуры. Недаром его сравнивают с кристаллом. В качестве строительного материала Шехтель использовал стекло и светлый глазурованный кирпич, что было в ту пору новаторством.

Богоявленский проезд расширяется в площадь. Сюда выходит пятиэтажное здание с ротондой, долгое время считавшееся самым высоким в Москве. Построено оно было архитектором П. Скоморошенко в 1876 году. С торцовой стороны площадь замыкает здание купеческой Биржи, обязанной нынешним своим видом архитектору А. Каминскому, имеющему и другие постройки в Китай-городе. Как остроумно сказал один из знатоков московской старины: «Храм Меркурия строился в духе классицизма по аналогии с храмом Аполлона». Лоджия, портик с треугольным фронтоном, рустовка нижнего этажа и скульптурные вставки придают зданию нарядность и некоторую игривость, мало вяжущуюся с его назначением. И стоит храм купли-продажи на том самом месте, где некогда был храм Дмитрия Салунского.

М. Быковский. Здание Биржи на улице Ильинка. 1836–1839 гг.; перестроено арх. А. Каминским в 1873–1875 гг. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры позднего классицизма. Биржа — учреждение для купли-продажи ценных бумаг (фондовая биржа) или товаров по образцам (товарная биржа). Московская Биржа первоначально была товарной, но имела и фондовый отдел.

Деталь оформления дверей здания Биржи. Фото 1994 г.

Игравшие на бирже купцы и предприниматели с 1837 г. были объединены в биржевое общество, которое избирало биржевой комитет, исполнявший роль администрации и посредника между предпринимателями и правительственными учреждениями.

Вот как выглядела Биржа и площадь перед ней в дни Боборыкина: «У Биржи полегоньку собираются мелкие „зайцы“… Два жандарма, поставленные тут затем, чтобы не было толкотни и недозволенного торга и чтобы именитые купцы могли беспрепятственно подъезжать, похаживают и нет-нет да и ткнут в воздух рукой. Но дела идут своим порядком. И на тротуаре, и около легковых извозчиков, на площади и ниже, к старым рядам, стоят кучки; юркие чуйки и пальто перебегают от одной группы к другой. Двое смельчаков присуседились даже к жирандоли около колонн тяжелого фронтона. Потом они отошли к углу дома Троицкого подворья, стали в двух шагах от подъезда и продолжали свои переговоры. Они со всех сторон были освещены. Один, в белой папахе и длинной черкеске желто-бурого цвета, при кинжале и в узких штанах с позументом, глядел на своего собеседника — скопца — разбойничьими круглыми и глупыми глазами и все дергал его за борт длинного сюртука. Скопец немного подавался назад, про себя вздыхал и часто вскидывал глазами кверху.

Вид от Красной площади на Ильинку. Фото кон. XIX в.

Въезд на улицу оформлен зданиями Верхних и Средних торговых рядов. Слева, вдали, видно Троицкое подворье, а также здание с башней (1875 г.; арх. П. Скоморошенко), где находились гостиница и знаменитый Троицкий трактир. Панораму замыкала церковь Николая Чудотворца Большой Крест. 1680–1689 гг.; колокольня перестроена в 1819 г.

Вид на Ильинский проезд и Ильинскую башню Китай-города от Маросейки. Фото нач. XX в.

Справа — дом Северного страхового общества. 1910–1911 гг.; арх. И. Ферберг, В. Олтаржевский. В 1863 г. у башни была сооружена часовня преподобного Сергия Радонежского, а в 1882 г. недалеко от нее разбит Ильинский сквер.

Вид с Ильинки на здание Мещеринского подворья (название — по фамилии владелицы земельного участка), построенное товариществом Даниловской мануфактуры для сдачи под магазины и меблированные комнаты. 1870-е гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

В XVI–XVII вв. на этой территории находились Ильинский монастырь и церковь Илии Пророка — отсюда название улицы.

Кругом мальчишки выкрикивали уличный товар. Куски красного арбуза вырезывались издали. А там вон, на лотках, — золотистые кисти винограда вперемежку с темно-красным наливным крымским величиной с добрую сливу и подрумяненной антоновкой. Разносчики газет забегали с тротуара на середину площади и совали прохожим под нос номера листков с яркими заглавными карикатурами. Парфюмерный магазин с нарядным подъездом и щеголеватой вывеской придавал нижнему этажу монументального дома богатых монахов европейский вид. На углу купол башни в новом заграничном стиле прихорашивал всю эту кучу тяжелых, приземистых каменных ящиков, уходил в небо, напоминая каждому, что старые времена прошли, пора пускать и приманку для глаз, давать архитекторам хорошие деньги, чтобы весело было господам-купцам платить за трактиры и лавки».

М. Казаков. Здание на улице Ильинка и фрагмент фасада. 1780-е гг.; перестроено в 1889–1891 гг. арх. Р. Клейном. Фото 1994 г.

Дома, возведенные М. Казаковым, определили масштаб и характер застройки Москвы кон. XVIII — нач. XIX в.

Современная Ильинка отличается строгостью, серьезностью. Для улицы характерны капитальные дома, которыми утвердил свою зрелость минувший век. Выделяется дом в неоклассических формах (№ 21), принадлежавший до революции Северному страховому обществу. Его построили В. Олтаржевский и И. Рерберг, о котором мы уже упоминали и, верно, упомянем еще не раз.

Своим названием Ильинка обязана Ильинскому монастырю, а до этого называлась Дмитриевской по церкви Дмитрия Салунского. А церковь Илии Пророка в Теплых рядах сохранилась по наши дни. В старой Москве улицы обычно назывались либо по церквам, либо по фамилии видных домовладельцев.

Насколько силен был торговый дух старой Ильинки, видно на таком примере. Для приезжих в Москву монахов были построены подворья: Троицкое, Новгородское, Иосифовское, Воскресенское, но все они, как и расположенные здесь церкви, оказались вовлеченными в напряженную торговую жизнь. Монахи сдавали помещения купцам под лавки и амбары к немалой для себя выгоде, а все церковные клети и подклети были превращены в складские помещения. Да и каждый дом на Ильинке невольно вовлекался в торг. Первые этажи сплошь отдавались под лавки, особенно процветала в них галантерейная торговля. В прошлом веке считалось, что в Москве три главных улицы: Тверская — поскольку на ней находился дом генерал-губернатора, Кузнецкий мост — по модным лавкам, Ильинка — по Бирже и Гостиному двору.

Эта улица, наполненная шелестом денежных купюр, должна была привлечь финансистов — Ильинка стала улицей банков. Все крупнейшие банки — Петербургский, Международный, Азово-Донской, Волжско-Камский — имели здесь свои отделения, располагавшиеся в домах самой солидной внешности, которые и сейчас создают лицо улицы, но служат другим целям.

Сытин пишет, что «на Ильинке появились одни из первых в Москве клубы. В 1782 г. жене иностранца Р. К. Фавер разрешено было открыть „клоб“ со столом, бильярдом и пр., в наемном помещении по контракту с содержателем Шеинского подворья французом Симони, с запрещением продажи фряжских вин (монопольно продававшихся в погребках под рядами). На тех же условиях было разрешено открыть „клоб“ московскому купцу Михайлову…».

Варварка… Мрачноватая, кривая, мало известная москвичам улица озарилась светом и обрела историческое лицо тем незабвенным днем 1381 года, когда по ней проехал, возвращаясь с поля Куликова, израненный победитель мамаевой рати князь Дмитрий Донской. А называлась она Всехсвятской и оставалась такой до XVI века, когда стала Варваркой по имени церкви Варвары Великомученицы. Церковь так полюбилась москвичам, что они переименовали в ее честь одну из древнейших улиц столицы. В XVIII веке ренессансную церковь перестроил в духе классицизма Родион Казаков — замечательный церковный зодчий. Изысканный портик украшен колоннами коринфского ордера.

Р. Казаков. Церковь Варвары Великомученицы на Варварке. 1796–1801 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Первое упоминание относится к XV в., вскоре церковь становится одной из самых почитаемых в Москве. От названия храма произошло и название улицы.

Вполне обоснованным казалось следующее переименование Варварки. В Москве должна быть улица Степана Разина, «отца свободы дикой», как назвал его Велимир Хлебников, великого бунтаря, пришедшего дать волю народу. И везли его на лютую казнь по Варварке. Сейчас эта улица, как и в старину, обрела прежнее свое имя.

Китайская стена перерезала Варварку, доходившую прежде до Солянки. Когда снесли петровские бастионы, образовалась площадь Варварская, но о ней мы поговорим в другом месте, ибо она лежит за стенами, теперь уже воображаемыми.

Старинная Варварка разделяла все торговые заботы Китай-города. Еще при царе Михаиле Федоровиче там был поставлен Гостиный двор, напротив находились деревянные ряды (Нижние), это бойкое место называлось Варварским крестцом, сочно описанным Аполлинарием Васнецовым: «Шумная суетливая жизнь кипела на этом бойком месте старой Москвы. Здесь находились кружала и харчевни, погреба с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках… Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домбрами. Раздастся оглушительный перезвон колоколов на низкой деревянной на столбах колокольне. Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников… Гремят цепи выведенных сюда для сбора подаяния колодников. Крик юродивого, песня калик-перехожих…»

Вид на Варварку от Ипатьевского переулка. Фото 1970-х гг.

Слева — церковь Покрова (или Георгия), что на Псковской горке. На противоположной стороне — здание Варваринского акционерного общества «с гостиницей, меблированными комнатами, конторами и магазинами» (1891 г.; арх. Р. Клейн).

Торговая Варварка менялась медленно, но все же менялась. Во второй половине XIX века тут находились амбары старого купечества, ведущего торговлю чуть не с допетровских времен и сохранившего во всем обставе и повадках верность старине, и конторы новых европеизированных купцов, ведущих торговлю с другими странами, знающих, где в Париже самые вкусные устрицы и самые пикантные мамзели.

У Боборыкина есть описания и тех и других хозяйств на Варварке. Вот амбар замшелого купца: «Тяжелый, неуклюжий, покачнувшийся корпус глядит на две улицы. Посредине он сел книзу; к улицам идут подъемы. Из рядов к мостовой опускаются каменные ступени или деревянные мостки с набитыми брусьями, крутые, скользкие, в слякоть грозящие каждому — и трезвому — прохожему. Внизу, в подпольном этаже, разместились подвалы и лавки…» А вот контора новомодного купца: «На двух створах с дубовыми дверями медные доски, старательно очищенные, ярко выставляли рельефные слова: „Мирона Станицына сыновья“. Снаружи через стекла дверей просвечивали белые стены, чугунная лестница во второй этаж, широкое окно в глубине, правее — перила и конторки. Никакого товара не было видно ни на полу, ни по стенам… Амбар был из самых поместительных и шел под крышу. В верхнем этаже — также с галереей — находились склады товара, материй и сукон…»

Варварка замечательна своими храмами, уцелевшими воистину чудом. Когда сносили Зарядье, чтобы поставить на этом месте грандиозное здание гостиницы, был большой соблазн махнуть всю ненавистную московским властям рухлядь. Но восторжествовали добрые силы, и на этот раз Москву помиловали. Церкви и прочую старину не только сохранили, но и реставрировали, и как украшена этим при-кремлевская Москва! Глядя на их стройный вид, веселые купола, славные колокольни, с грустью думаешь, почему не отстояли в свое время часовню Иверской Божией Матери, столь любимую москвичами, этот приветливый и нарядный вход на Красную площадь со стороны Тверской.

Почти все храмы расположены на правой стороне, там, где спуск к Зарядью. Но едва ли не самый интересный из них находится на левой стороне, в исходе Варварки, в коротеньком Никитниковом переулке. Это церковь Троицы в Никитниках по имени богатого купца Григория Никитникова, на чьи средства ее построили в середине XVII века. Есть у нее и другое имя по сохранившейся иконе: церковь Грузинской Божией Матери.

Церковь Троицы в Никитниках, иначе именуемая церковью Грузинской Божией Матери на Варварке или Великомученика Никиты в Глинищах. 1631–1634 гг. Фото 1980-х гг.

Самое пышное культовое сооружение Москвы второй четверти XVII в. Храм, поставленный на высоком холме в центре города, господствовал над окружающей застройкой, выделяясь сложностью силуэта.

Храм очень красиво расположен — на косогоре, на высоком подклете, и глядит сказочно. Нетрудно заметить сходство с собором Василия Блаженного, поразившего воображение русских зодчих, — та же своевольная причудливость и пестрота.

В иконостасе церкви есть икона, созданная Симоном Ушаковым, лучшим художником светского направления в религиозной русской живописи. Он же принимал участие в храмовой росписи.

Палаты бояр Романовых в Зарядье. 1-я пол. XVI в. Фото 1980-х гг.

Название «Зарядье» известно с XVI в. после постройки торговых рядов на Красной площади. В 1631 г. на месте двора бояр Романовых был основан Знаменский мужской монастырь.

Между храмом и зданием правительственных учреждений в старом доходном доме увидела свет замечательная поэтесса Белла Ахмадулина.

Рядом с церковью Варвары, о которой мы уже рассказывали, стоит однокупольный храм Максима Блаженного, построенный в память о популярном московском юродивом, похороненном на этом месте. Нигде так не чтут завет — «блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное», — как в православии. И церковь, и народ, и самодержавная власть равно были почтительны к юродивым. Николка в железной шапке бросал в лицо Годунову обвинение в детоубийстве, и царь молча сносил неслыханную дерзость. И Василий Блаженный, чьим именем прозвали дивный храм на Красной площади, был юродивым. Он круглый год, даже в самые лютые морозы, ходил нагой. Когда московские девки-насмешницы стали дразнить блаженного его непристойным видом, их разбил «паралик». Так заступился Бог за обиженного им. Юродивый Максим был тоже хоть куда, хотя таких чудес за ним не числится.

Английское подворье (Старый Английский двор) в Зарядье — резиденция приезжающих в Москву английских купцов и дипломатов XVI–XVII вв. Фрагмент. Фото 1994 г.

Известно с 1556 г. В 1649 г. подворье было ликвидировано, а здание стало принадлежать различным купеческим родам.

Церковь Максима Блаженного разделяет две интереснейшие гражданские постройки: Старый Английский двор XVI–XVII веков и палаты бояр Романовых. Вот справка из «Диалога путеводителей» Ю. Александрова: «Великолепные палаты с парадным приемным залом, жилыми и складскими помещениями Иван Грозный передал английским купцам из „Московской компании“, образованной после возвращения в Англию капитана Ричарда Ченслера (английский мореплаватель, первым достигший устья Северной Двины. — Ю. Н. ). Вскоре подворье стало центром дипломатических и коммерческих связей России со странами Западной Европы, а позже вошло и в историю отечественного просвещения: Петр Первый открыл здесь „цыфирную“, то есть математическую школу. Предполагают, что строил Английский двор Алевиз. Северный фасад, обращенный на улицу, сохранил особенности архитектуры XVI века с ее ясностью и лаконизмом. Южный фасад — парадный. Он относится уже к началу XVII столетия».

Старый Английский двор давал приют не только купцам, но и посольствам, когда те являлись на Русь. И тогда его называли Посольским двором. Ныне он открыт для обозрения.

Ф. Григорьев, Г. Анисимов. Собор Знамения Пресвятой Богородицы Знаменского, что на Старом Государевом дворе, монастыря. 1679–1684 гг.; колокольня 1784–1789 гг. Фото 1980-х гг.

Построили собор два костромских мастера «со товарищи по договору за восемьсот пятьдесят рублей, пожалованных боярином И. Милославским».

От Романовских палат остался лишь нижний этаж, сложенный из белого мячниковского камня, все остальное неузнаваемо перестроено архитектором Рихтером, пытавшимся подражать «восьмому чуду света» — царскому дворцу в Коломенском. Деревянный этот дворец известен лишь по натурным обмерам. Смутное представление Рихтера о древнем русском зодчестве воплотилось в нечто причудливое и спорное по вкусу.

Ныне здесь развернута экспозиция Музея боярского быта.

Церковь Зачатия Праведной Анны, что в Углу (на Москворецкой набережной). 2-я четв. XVI в.; приделы и галереи XVII в. Фото 1970-х гг.

Первое упоминание относится к 1493 г. Оформление фасадов храма и его пропорции говорят о влиянии построек итальянских мастеров.

На территории этих палат позже находился Знаменский монастырь. От него тоже осталось немало: мощный пятикупольный собор, Братский корпус, здание келий. Сложили собор наши мастера: Федор Григорьев и Григорий Анисимов — крепостные крестьяне-костромичи. Насколько суров собор снаружи, настолько легок, изящен внутри. Полагают, что классический интерьер создан Матвеем Казаковым. Превосходная акустика позволяет устраивать здесь концерты старинной русской церковной и светской музыки. И еще о двух церквах необходимо сказать. Церковь Георгия на Псковской горке была построена поселенными здесь купцами-псковичами в XVII веке, красивая колокольня возникла на полтора века позже. Маленькая церковь Зачатия Праведной Анны что в Углу действительно находилась некогда в углу Китайгородской стены, она — старшая сестра всех других уцелевших здесь церквей. Нельзя без горькой улыбки читать следующий пассаж того же Александрова: «Церковь Зачатия Анны ныне раскрыта к Москве-реке. Плавные, певучие линии ее объема, контрастные гостиничному зданию с его прямоугольными формами, вносят сильную эмоциональную ноту в застройку Москворецкой набережной». Можно подумать, что тут действовал мудрый и тонкий архитектурный расчет. Ничуть не бывало: чудная, но скромная по размерам старина Варварки раздавлена гигантским массивом гостиницы.

Улица Варварка — центральная часть Зарядья. Фото 1980-х гг.

На переднем плане — церковь Покрова Божией Матери, иначе именуемая по приделу Георгия Великомученика, что на Псковской горке. 1658 г.; колокольня 1818 г. Храм построен в стиле псевдоготики.

О Зарядье после всего сказанного много не скажешь, тем паче, что его более не существует, все пространство «заднего двора Китай-города» заняла гостиница «Россия». Зарядье получило такое название, поскольку находилось за рядами лавок Москворецкой улицы, что шла от Варварки до моста через Москву-реку. Мне кажется, что выводить название Зарядье от рядов на Варварке неверно. Зарядье — одно из древнейших поселений Москвы и одно из самых бедных. Несколько окультурилось оно в XVI–XVII веках, когда здесь стали селиться приказные, служившие в Кремле и на разных царских службах, появились тут и казенные учреждения, и Знаменский монастырь не побоялся осесть на зыбкой почве Зарядья. Но с переносом столицы в Санкт-Петербург все служащие покинули Зарядье, закрылись учреждения, и задний двор Китай-города окончательно деклассировался. Помимо мелких ремесленников и беднейших разносчиков здесь обитала всякая голытьба, городская протерь, которую не отпугивали ни грязь, ни скученность, ни эпидемии, то и дело поражавшие эти места.

Некоторое улучшение быта Зарядья произошло после пожара 1812 года, когда выгорели все до единого деревянные строения и мелкие собственники продали свои дворы. Кстати, этот великий пожар начался именно отсюда.

Отстраивалось Зарядье каменным, и квартиры в новых домах были по карману лишь квалифицированным ремесленникам да более или менее достаточным торговцам. Вот описание Зарядья 70-х годов позапрошлого века. Принадлежит оно писателю Белоусову, местному уроженцу: «Вся эта местность была заселена мастеровым людом… тут были портные, сапожники, картузники, токари, колодочники, шапочники, скорняки, кошелевщики, пуговичники, печатники, печатавшие сусальным золотом на тульях шапок и картузов фирмы заведений… Некоторые переулки представляли собой еврейские в буквальном смысле базары, ничем не отличавшиеся от базаров каких-нибудь захолустных местечек на юге».

А вот как выглядело Зарядье перед Первой мировой войной. Из романа Леонида Леонова «Барсуки»: «Жизнь здесь течет крутая и суровая. В безвыходных каменных щелях дома в обрез набилось разного народу, всех видов и ремесел: коечное бессловесное племя, мелкая муравьиная родня… Городские шумы и трески не заходят сюда, зарядцы уважают чистоту тишины… Только голубей семейственная воркотня, только повизгивающий плач шарманки, только вечерний благовест… Осенью в низине Зарядья стоит и со всех окружающих высот бежит сюда жидкая осенняя грязь…»

Захудалость Зарядья усилилась после революции. Мастеровой люд подался на фабрики и заводы, покинув Зарядье, а в освободившиеся дома ринулись бросовые элементы города. Тут хоронились воровские притоны — хазы, отсюда шли «на дело» молодцы с вострыми ножиками. Их шайки действовали по всему городу, особо тяготея к Балчугу, где они раздевали подгулявших посетителей популярного ресторана «Новомосковский». Среди их жертв оказался раз Василий Иванович Качалов, которого освободили от шубы с бобрами. Помню, как много говорили об этом прискорбном случае в городе.

И в пору моей молодости, и после Отечественной войны Зарядье считалось опасным местом, куда лучше не заходить постороннему человеку после наступления темноты.

И Китай-город, и вся Москва вздохнули с облегчением, когда Зарядье снесли. Никто не возражал бы и против гостиницы «Россия», будь она пониже. И то Н. С. Хрущев срезал несколько этажей, в проекте она была еще выше. Странно, что ни проектировщики, ни строители не задумались о лежащем поблизости ансамбле Кремля, который задавила громада гостиничного здания. Что это, элементарное архитектурное невежество? Трудно поверить: автор проекта Дмитрий Чечулин слишком опытный зодчий. Равнодушие к тому, что не свое, желание утвердить себя грандиозным сооружением, любовь к наградам?.. Как бы то ни было, прекрасный силуэт набережной оказался безнадежно испорчен.

К Китай-городу принадлежали Старая и Новая площади, существующие поныне. Правда, в прежнее время Старая называлась Новой и наоборот. По существу, обе площади были довольно широкими улицами, где по одну сторону шли дома, а по другую — стена. Когда-то на этом месте курчавился смешанный лес, о котором напоминает церковь Иоанна Богослова под Вязом, сейчас там разместился Музей истории и реконструкции Москвы.

На теперешней Новой площади находилась толкучка. Сюда после обхода московских дворов, накричавшись: «Старье берье-о-ом!», приходили старьевщики, у которых, как пишет Белоусов, можно было встретить «старомодный пуховый цилиндр, фрак или вицмундир, вышедшую из моды дамскую шляпу с перьями и цветами, изъеденное молью меховое пальто, распаявшийся самовар и другие самые разнообразные вещи». Описывает Белоусов и располагавшуюся посреди торжища «обжорку»: «Бабы-торговки сидели на крышках больших глиняных горшков, „корчаг“, закутанных тряпками, и продавали из них щи и горячие рубцы». И холодных сапожников, «подкидывающих подметки и набивающих каблуки большими гвоздями», которые назывались «генералами»; заказчики стояли босые тут же около сапожников, дожидаясь исполнения заказа.

А вот на нынешней Старой площади торговали «русским» товаром: шубами, разным мехом, поддевками, остатками ситца, браком суконных товаров. В самом конце прошлого века толкучка была выведена из Китай-города в Садовники.

Тогда и началось большое строительство. На Старой и отчасти на Новой площадях появилось много высоких красивых домов. После сноса стены площади были перепланированы. Старая площадь, лежащая выше Китайского проезда, соединяется с ним террасами и лестницами. Новая площадь включила в себя часть Китайского проезда, находившегося вне китайгородской стены. Китай-город слился с остальной Москвой, не утратив все же известного своеобразия.

Чистые пруды

«Из бульваров на месте стен бывшего Белого города, составляющих зеленое ожерелье вокруг древнейшей части Москвы, Чистопрудный бульвар является наиболее примечательным: летом он привлекает посетителей густой тенью своих аллей и прогулкой на лодках, зимой — катком на его пруду» — так начинает свой рассказ о Чистых прудах Сытин. Тут все правильно, но…

Чистые пруды… Для иных это просто улица, бульвар, пруд, а для меня — средоточие самого прекрасного, чем было исполнено мое детство, самого радостного и самого печального, ибо печаль детства тоже прекрасна.

Было время, я знал там каждую скамейку, каждое дерево, каждый куст крапивы возле старой лодочной станции, каждую световую надпись «Берегись трамвая!», мигающую красным на переходе. У Телеграфного переулка в слове «берегись» три последние буквы не загорались, получалось красиво и загадочно: «Берег трамвая». И сколько же свиданий назначалось на этом берегу! Мы, мои сверстники и я, не береглись трамвая, как в дальнейшем не береглись жизни. Мы перебегали рельсы наперерез трамваю перед самой тормозной решеткой, садились и спрыгивали на ходу, промахивали все Чистые пруды, повиснув на подножках, обращенных к железной ограде бульвара, стоя и сидя на буферах, а то уцепившись сзади за резиновую кишку и ногами скользя по рельсе, но это можно было только зимой, когда рельсы покрывались наледью. Для нас, городских мальчишек, трамваи были тем же, чем волки и медведи для ребят таежной глуши, дикие кони для детей прерий. Дело шло напрямую: кто кого? И я думаю, что мы не были побежденными в этой борьбе…

Чистые пруды — это чудо первого скольжения на коньках, когда стремящиеся лечь плашмя «снегурочки» становятся вдруг послушными, прямо, стройно режут широким лезвием снег, и ты будто обретаешь крылья. Чистые пруды — это первая горушка, которую ты одолел на лыжах, и я не знаю, есть ли среди высот, что приходится нам брать в жизни, более важная, да и более трудная, чем эта первая высота. Чистые пруды — это первая снежная баба, первый дом из глины, вылепленные твоими руками, и пусть ты не стал ни ваятелем, ни зодчим — ты открыл в себе творца, строителя, узнал, что руки твои могут не только хватать, комкать, рвать, рушить, но и создавать то, чего еще не было…

Чистые пруды — это целый мир чудесных неожиданностей. Милые, скромные чудеса моего детства! С дерева спускается широкий холст, на холсте намалевана белая мраморная балюстрада, строй кипарисов, море, в море корабль с раздутыми парусами, а надо всем этим серебряная колбаса — дирижабль с гондолой. Уставившись на холст то слепым, черно заколпаченным, то живым стеклянным глазом, покоится на растопыренной треноге коричневый деревянный ящик, который за десять минут может подарить тебе твое изображение на фоне моря, среди кипарисов, с дирижаблем над головой. Для этого нужно, чтобы маленький чернявый человек усадил тебя под кипарисом, затем припал к аппарату, накрыл себя черной тряпкой, резко крикнул: «Спокойно, снимаю!», после чего, сняв колпачок с выпуклого глаза аппарата, описал рукой плавный круг и вновь прикрыл глаз. Иногда человек, прежде чем снять колпачок, говорил: «Смотрите сюда, сейчас вылетит птичка». Я свято верил этому, хотя птичка никогда не вылетала и, видимо, навсегда осталась в деревянном ящике…

На Чистых прудах ходили китаянки с крошечными ступнями, оставлявшими на песчаных дорожках бульвара детский, лишь более глубокий след. Мы нередко отыскивали их по этому следу: китаянки продавали бумажные фонарики, мгновенно сгорающие, едва вставишь в них свечку, голубые, красные, желтые, оранжевые шарики на длинных резинках, — набитые опилками, эти шарики чудесно подскакивали на резинке, возвращаясь прямо в ладонь, но удивительно скоро начинали сочиться опилками, съеживались и умирали; трещотки на спичке с сургучной головкой; причудливые изделия из тонкой сухой гофрированной цветной бумаги — с помощью двух палочек им можно было придать различную форму, от шара до улитки, но существование их отличалось, увы, такой же мотыльковой краткостью.

Чистый пруд на Чистопрудном бульваре. Фото 1994 г.

До 1703 г. пруд назывался Поганым. (В обиход также вошло название Чистые пруды.) В 1699 г. территория на углу современного Чистопрудного бульвара и Мясницкой улицы принадлежала А. Д. Меншикову, при котором и был очищен пруд. Название бульвара происходит от названия пруда.

С китаянками соперничали продавцы воздушных шаров: когда шар выдыхался или лопался, начиналась его вторая, куда более увлекательная жизнь: мы надували из лоскустьев крошечные пузырики и звонко давили их о лбы и затылки друг друга; продавцы вафель и мороженого, постного сахара и красных леденцовых петухов — самого стойкого товара на веселом Чистопрудном торжище: такого петуха можно было сосать с утра до ночи, он не уменьшался, только красил пунцовым губы и язык. А раз там появился ослик с длинными лысыми ушами и бесконечно грустным взглядом. Но мы заездили его в неделю, и ослика не стало…

Чистые пруды — столбовая дорога нашего детства. На Чистые пруды водили нас няньки, по Чистым прудам ходили мы в школу и на Главный московский почтамт, он шефствовал над нашей школой. Мы ходили туда в ранние утренние часы, чтобы собирать бумажный утиль в его просторных тихих залах, где нежно шуршали ролики конвейеров, развозящих по этажам письма в конвертах, пакеты с красными сургучными печатями, кипы брошюр и книг. Утиль мы сдавали во дворе весовщику, он шмякал наши мешки на большие весы с гирями и вручал нам квитанции. По вечерам мы ходили сюда, чтобы работать в столярной мастерской: мы сколачивали ящики для рационализаторских предложений рабочих и служащих Почтамта, выпиливали лобзиком из тонкой фанеры портреты прогульщиков, пьяниц, склочников к вящему их позору. По Чистым прудам мы ходили в кино «Маяк», самую плохую и дешевую киношку на свете (экран там заменяла побеленная стена), или в более фешенебельную «Аврору». На Чистых прудах находились наша читальня, наш тир, наш клуб без стен, где решались наши пионерские дела, и наш райвоенкомат, откуда в сорок первом многие из нас уходили на войну.

Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окоеме пруда! Нежности и бережности учили нас их пуховые, непрочные шарики, верности — двухцветное сродство ивана-да-марьи. Мы ловили тут рыбу, и, бывало, на крючке извивалась не просто черная пиявка, а настоящая серебряная плотвичка. И это было чудом — поймать рыбу в центре города. А плавание на старой, рассохшейся плоскодонке, а смелые броски со свай в холодную воду, а теплота весенней земли под босой ногой, а потаенная жизнь всяких жуков-плавунцов, стрекоз, рачков, открывавшаяся на воде, — это было несметным богатством для городских мальчишек: многие и летом оставались в Москве.

Чистые пруды были для нас и школой мужества. Мальчишки, жившие на бульваре, отказывали нам, обитателям ближних переулков, в высоком звании «Чистопрудных». Они долго не признавали нашего права на пруд, становившийся зимой катком с неровным, бугристым, но все равно самым лучшим и быстрым льдом на свете. Смельчаки, рисковавшие приблизиться к запретным благам, беспощадно карались. Чистопрудные пытались создать вокруг своих владений мертвую зону.

Мы выступили против Чистопрудных единым фронтом. Ребята с Телеграфного, Мыльникова и Лобковского наголову разбили их в решительной схватке возле «Колизея».

Это все недавнее прошлое Чистых прудов, молодость моего поколения, а теперь — немного истории.

Бульвар разбили в XIX веке, но местность, отведенная под него, известна с XVI века. Возле Мясницких ворот находился так называемый Животинный двор — рынок, где торговали скотом. Позже там расположился Государев боевой двор — попросту бойня и, как положено, Мытный двор: с каждой копейки, заработанной верноподданными, государевой казне полагалась часть, именуемая пошлиной. Еще позже заселившие Мясницкую и давшие ей это название мясники не хотели платить пошлину и забивали скот на собственных дворах, а отбросы сносили в пруд, получивший прозвище Поганого. Сытин считает, что прудов было несколько, но многочисленные свидетельства убеждают, что пруд был в единственном числе. Кстати, и Патриаршие пруды — это тоже один пруд. Впрочем, и одного пруда было достаточно, чтобы оморочить местность чудовищным, непродышным смрадом.

И. Зарудный. Церковь Архангела Гавриила (Меншикова башня), летняя, в Патриаршей Гавриловой слободе (в Телеграфном переулке). 1701–1707 гг. Фрагмент. Фото 1970-х гг.

Возведена по заказу и на средства А. Меншикова на территории его усадьбы, «чтобы затмить незадолго перед тем выстроенную Сухареву башню». Памятник архитектуры барокко.

Спасение пришло от светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, ближайшего сподвижника Петра I. Он поставил себе великолепные каменные хоромы на месте нынешнего Почтамта, разбил сады, приструнил мясников, а пруд приказал вычистить и содержать в порядке. Благодарные жители окрестили пруд Чистым и от почтительной радости возвели его в множественный чин.

Светлейший был человеком роскошным, как с обычной меткостью определил его Юрий Тынянов, он все делал с размахом, шиком и перебором. Поставив при своих палатах церковь в честь святого архангела Гавриила, он захотел, чтобы она была выше Ивана Великого. Талантливый, усердный и весьма изобретательный зодчий Иван Зарудный надстроил каменный верх деревянным шатром, и островершек золотого шпиля, увенчанного крестом, оказался на три с лишним метра выше кремлевского колосса. В начале XVIII века Меншикова башня горела, восстановили ее уже без деревянного верха, отчего она художественно выиграла, хотя и умалилась против Ивана Великого, да ведь не пристало сестре быть выше брата. Так нарек московский народ светлое диво.

И. Еготов. Церковь Феодора Стратилата при церкви Архангела Гавриила, зимняя, в Патриаршей Гавриловой слободе. Между 1782 и 1806 гг. Фото 1994 г.

Церковь называлась «почтамской» и была воздвигнута как теплый храм «под колоколы» при церкви Архангела Гавриила. Святыня храма — икона Богоматери Нечаянная радость.

В стройной башне все соразмерно, гармонично, ее создатель, одаренный скульптор и художник, одел ее в богатый декоративный наряд. Она хорошо смотрится в любое время года и в любой час суток, но особенно красива весной на восходе солнца — нежно-розовая, со сверкающим золотым шпилем. В XVIII веке башня приютила у своего подножия скромную церковь Федора Стратилата, ее построил любимый ученик Матвея Казакова Иван Еготов.

Пруд, как уже говорилось, расчистили, но за прудом имелась другая докука: ручей Рачка, вытекавший из-за «лесных рядов» — торговли строительным лесом. От этого ручья на Покровке стояла такая грязь, что старая Троицкая церковь стала называться Троица на Грязях. И хотя в 1750 году архитектор князь Дмитрий Ухтомский разработал проект трубы, в которую можно было заключить вредный ручей и по ней сбрасывать его воды в Яузу, прошло еще много-много лет, прежде чем городские власти сладили с Рачкой и Покровка получила каменную мостовую. Словно в насмешку, по обе стороны грязевого потока обитала московская медицина: врачи и аптекари. Среди них — владелец самой большой, двухэтажной, аптеки того времени Соульс, переименованный смекалистыми москвичами в Соуса.

Палаты князей Юсуповых в Большом Харитоньевском переулке. XVII в. Фото 1980-х гг.

«Красивейшим и знатнейшим городом России» назвал Москву посол австрийского императора А. Мейерберг, побывавший в ней в XVII столетии. Экзотика русской столицы складывалась в глазах иностранца из ее архитектурного пейзажа.

Чистые пруды связаны с Александром Сергеевичем Пушкиным. Поэт увидел свет на Немецкой улице[2], но прожил там всего четыре месяца, после чего его увезли в имение деда по матери О. А. Ганнибала — Михайловское. Вернулись Пушкины в Москву в 1801 году и облюбовали для жительства коренную часть Москвы — окрестности Чистых прудов. Бульвара в ту пору еще не существовало. Пушкины часто меняли квартиру, но оставались долго верны Большому Харитоньевскому переулку, где последовательно жили в доме Волкова — на самом углу с Чистыми прудами, в доме Юсупова и доме генерал-майора Санти.

Наиболее интересен дом в бывшем владении князей Юсуповых. Пушкины жили в деревянном желтеньком особняке под боком каменных Юсуповских палат, сохранившихся — о чудо! — по сию пору. Первые московские богачи, Юсуповы сдавали флигельки не по нужде, разумеется, а людям, представляющим для них особую важность. Таким оказался для князя Юсупова, управляющего императорскими театрами, записного театрала и владельца собственной крепостной труппы, отец поэта Сергей Львович, превосходный чтец, актер-любитель и устроитель домашних спектаклей.

Детские впечатления самые сильные, они навсегда остаются в памяти, как бы ни загружала ее последующая жизнь. Красные палаты, огромный сад напротив, с аллеями, беседкой, гротами, искусственными руинами и статуями, навсегда поразили воображение впечатлительного мальчика. Дивный юсуповский сад весь вошел в его неоконченное стихотворение «В начале жизни школу помню я…».

…И часто я украдкой убегал

В великолепный мрак чужого сада,

Под свод искусственный порфирных скал.

Знаменитое послание «К вельможе», возможно, тоже коренится в силе детских впечатлений, простодушной очарованности пышным и немного таинственным юсуповским миром. Ведь были знакомы Пушкину и другие вельможи с большей заслугой перед Россией, нежели дипломат-путешественник, театрал и сибарит Юсупов, с более значительной и увлекательной судьбой, крупнее характером, но Пушкин выбрал его, потому что князь Николай Борисович был родом из его детства.

Вид на Большой Харитоньевский переулок. Фото 1980-х гг.

Облик Москвы кон. XIX в. определяли «купеческие» многоквартирные дома с магазинами или мастерскими в первых этажах, а также многоквартирные секционные и доходные жилые дома.

Существует мнение, что дом Санти, куда Пушкины переехали в 1803 году, попал в «Евгения Онегина». Здесь остановились прибывшие из своей глуши Ларины устраивать судьбу печальной Татьяны.

В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот

Остановился. К старой тетке,

Четвертый год больной в чахотке,

Они приехали теперь.

Им настежь отворяет дверь,

В очках, в изорванном кафтане,

С чулком в руке, седой калмык.

Встречает их в гостиной крик

Княжны, простертой на диване…

Пушкиным отмечены еще два дома на Чистых прудах: не сохранившийся дом, принадлежавший вдове генерала Яковлева (здесь двадцатишестилетний Пушкин навещал великого польского поэта Адама Мицкевича), а по другую сторону дом (его тоже нет), где Пушкин бывал у своих друзей Пашковых. Пушкин с Натальей Николаевной участвовал вскоре после свадьбы в санном катании, устроенном Пашковым. Любопытно, что в одних санях с новобрачными сидела молоденькая Евдокия Сушкова, впоследствии известная поэтесса Ростопчина. Сушкова виделась с Пушкиным, Ростопчина дружествовала с Лермонтовым. Она посвятила трогательные стихи его бабушке Елизавете Алексеевне Арсеньевой:

Но есть заступница родная,

С заслугою преклонных лет, —

Она ему конец всех бед

У неба вымолит, рыдая!

Но не вымолила Арсеньева спасения своему внуку от последней беды — подлой пули Мартынова!..

Через Сушкову-Ростопчину перекинулся мостик от Пушкина к Лермонтову…

На Чистых прудах мало мемориальных зданий. По правую сторону (счет ведется от Мясницких ворот) в середине XIX века было всего восемь дворов, принадлежавших разным ведомствам, а также двум полковникам и одному купцу. Большие по тем временам двухэтажные дома стояли в глубине обширных дворов, за домом сад на гектар и больше. Естественно, что эта сторона почти вся перестроена. Но есть тут здания, принадлежащие уже советской истории. Прежде всего дом № 6, где много лет работала Н. К. Крупская, революционерка, жена В. И. Ленина. Здесь работал видный соратник Ленина А. В. Луначарский. Когда же мы пошли в школу, наркомом просвещения был герой гражданской войны командарм Бубнов, он разделил участь своих боевых соратников: Тухачевского, Уборевича, Корка, Якира и многих других, пав жертвой сталинского террора. В ту пору его портрет в военной форме с орденом Красного Знамени печатался на обложках школьных тетрадей. Мы бегали к подъезду Наркомпроса смотреть, как он выходит из машины, черного, с серебряным носом «роллс-ройса», казавшейся нам чудом автомобильной техники, да так оно и было по тем временам. Давно уже старый рыдван служит на «Мосфильме» кинематографическому делу. Он снимался во всех фильмах, связанных с революцией, в том числе в моем «Директоре». Для меня была трогательна встреча со старым знакомцем, но автомобиль меня не узнал.

Дальше, за Телеграфным переулком, в глубине двора высится здание, где размещается издательство «Московский рабочий», а еще недавно тут был целый комбинат, включавший редакции популярных газет: «Вечерняя Москва» и «Московская правда». Высокий дом стоит на плечах старого двухэтажного, построенного в середине прошлого века. После революции в нем долго находилась военная типография.

Здание на Чистопрудном бульваре, где размещается издательство «Московский рабочий». XIX в. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

К началу XX в. быстро росла этажность московских домов. Многие из них надстраивались. Первый высотный — десятиэтажный дом был возведен в Б. Гнездниковском переулке (1912 г.; арх. Э. Нирнзее).

Другим фасадом дом глядит на некогда знаменитый Абрикосовский сад в Потаповском переулке, сейчас на месте двухсотлетних дубов — серое здание больницы. Сад принадлежал московскому богачу, владельцу кондитерских магазинов Абрикосову. На Мясницкой находился один из его роскошных магазинов. А рядом благоухал шоколадом и цедрой магазин Эйнема. Они всегда были рядом, как бензозаправочные соперничающих фирм «Шелл» и «Эссо».

Однажды старый московский чудак, славящийся своей рассеянностью, — почетный академик Каблуков пришел с прогулки без своей любимой трости. Стали выяснять, куда он заходил. В магазины Абрикосова и Эйнема. Он кинулся к Абрикосову, там трости не оказалось. Пошел к Эйнему и получил дорогую пропажу. «Неужели немцы честнее русских?» — с горечью вздохнул патриот Каблуков.

Надо еще упомянуть о панораме Франца Рубо «Бородинская битва», которая первоначально помещалась на Чистых прудах в специально построенном деревянном круглом здании. Потом ее перенесли на Кутузовский проспект.

Другая сторона бульвара, тоже сильно перестроенная, уведет нас в более ранние времена. В доме № 3 до самой смерти в 1925 году жила великая актриса Малого театра Гликерия Николаевна Федотова, прославившаяся в молодости исполнением шекспировских ролей, в старости — персонажей Островского.

На одном из собраний литературно-художественного кружка телешовские «среды» присутствовали: Л. Андреев, Ф. Шаляпин, И. Бунин, М. Горький, Скиталец, Н. Телешов, Е. Чириков. Фото нач. XX в.

Ф. Шаляпин и С. Рахманинов приглашались на «среды» как почетные члены.

Дом на Чистопрудном бульваре, где жил Н. Телешов. 1890-е гг. Фото 1994 г.

На квартире Н. Д. Телешова (1867–1957) до 1904 г. проходили собрания писателей реалистического направления, В 1904–1906 гг. участники «сред» собирались на Земляном валу, затем — на Покровском бульваре, а также на квартире Л. Андреева.

На стене дома № 21, построенном в 1890-х годах, висит столь редко встречающаяся в Москве мемориальная доска: здесь жил известный писатель Николай Дмитриевич Телешов, у которого по средам собирались виднейшие писатели, ученые, музыканты, художники. За свою девяностолетнюю жизнь Телешов немало повидал и оставил интересные мемуары. Там говорится, что наиболее верные участники «сред» носили прозвища по московским улицам, переулкам, площадям, отражающие их суть. Список стоит привести целиком, настолько он любопытен: писатель Златовратский сначала именовался «Старые Триумфальные ворота», потом — «Патриаршие пруды», цензор Тимковский — «Зацепа», театральный критик Голоушев (Сергей Глаголь) — «Брехов переулок», молчальник Гославский — «Большая Молчановка», Горький — «Хитровка» (ночлежка Хитрова рынка описана в пьесе «На дне»), Шаляпин — «Разгуляй», Иван Бунин — «Живодерка» (за худобу и злой язык), его брат Юлий — «Старый Газетный переулок», лысый Серафимович — «Кудрино», залысый Чириков — «Лобное место», несокрушимый в своих взглядах Вересаев — «Каменный мост», Куприн, друг цирковых наездников, — «Конная площадь», а недавно дебютировавший в литературе Леонид Андреев — «Большой Проектированный переулок», были еще «Каланчевская площадь» — гигант-издатель Миролюбов и «Пречистенка» — кроткий Белоусов.

Вот что писал о телешовском кружке Иван Алексеевич Бунин:

«В Москве существовал тогда литературный кружок „Среда“, собиравшийся каждую неделю в доме писателя Телешова, богатого и радушного человека. Там мы читали друг другу свои писания, критиковали их, ужинали, Шаляпин был у нас нередким гостем, слушал чтения — хотя терпеть не мог слушать, — иногда садился за рояль, и сам себе аккомпанируя, пел то народные русские песни, то французские шансонетки, то „Блоху“, то „Марсельезу“, то „Дубинушку“ — и все так, что у иных „дух захватывало“.

Раз, приехав на „среду“, он тотчас же сказал:

— Братцы, петь хочу!

Вызвал по телефону Рахманинова и ему сказал то же:

— Петь до смерти хочется! Возьми лихача и немедля приезжай. Будем петь всю ночь.

Было во всем этом, конечно, актерство. И все-таки легко представить себе, что это за вечер был — соединение Шаляпина и Рахманинова. Шаляпин в тот вечер довольно справедливо сказал:

— Это вам не Большой театр. Меня не там надо слушать, а вот на таких вечерах, рядом с Сережей».

Остается сказать о бывшем кинотеатре «Колизей», где сейчас находится театр «Современник». Там шли всегда самые лучшие фильмы, а в фойе играли лучшие тогдашние джазы, особенно часто джаз под управлением знаменитого Варламова. О нем писал Илья Ильф в дневнике: «Хорош был старик Варламов, который пел в трубу из скоросшивателя». Труба заменяла несуществовавший тогда магнитофон, а «старик» был довольно молод, хотя и с проседью, и пел он замечательно: элегическое танго «Уходит вечер, вдали закат погас…» и лихое — «И в беде, и в бою об одном всегда пою: никогда и нигде не унывай…».

Портрет Федора Шаляпина. Фото кон. XIX в.

Ф. И. Шаляпин (1873–1938) — певец, режиссер, художник. Создал галерею разнохарактерных образов, раскрывая сложный внутренний мир героев. В 1910–1922 гг. жил на Новинском бульваре; у дома установлен бюст певца (скульп. А. Елецкий).

Одно время в «Колизее» по утрам показывали фильмы, а вечером давали спектакли театра ВЦСПС. Там ставил замечательный режиссер Алексей Дикий. Я помню его блестящий спектакль по пьесе Константина Финна «Вздор». Умелая, с хорошо закрученной интригой пьеса в другом, более солидном театре не давала сбора, а у Дикого надо было выстоять ночь, чтобы купить билеты. Действие начиналось в кабаке, в пьяном угаре качались стены, создавая ощущение хмельного дурмана, — одна из многочисленных находок Дикого. Молодой Пестовский играл опустившегося выпивоху, который, спасая обманутую, отчаявшуюся женщину, спасает и самого себя. Никогда потом, играя на большой, солидной сцене, Пестовский не создавал такого пронзительного образа. Дикий сделал еще несколько талантливых постановок, стал вырисовываться своеобразный, ни с кем не схожий театр, но последовал разгром, как нередко случалось в то огнепальное время: труппу расформировали, а Дикий разделил судьбу многих одаренных и неординарных людей. Ему повезло: в отличие от Мейерхольда, он вернулся домой, сыграл несколько ролей в театре и кино; изобразив, согласно режиссерской трактовке, Сталина русским мужиком без акцента и намека на грузинское происхождение, он польстил «отцу народов» и получил Сталинскую премию первой степени. Но презирал себя за это и вскоре умер, не реализовав свой редкий дар — а может, гениальность?..

Р. Клейн. Здание для кинотеатра «Колизей». Фрагмент фасада. 1912–1913 гг. Фото 1970-х гг.

В московскую жизнь начала XX в. стремительно ворвался кинематограф. Особенным вниманием горожан пользовались кинотеатры «Метрополь», «Континенталь», «Художественный» и Ханжонкова на Триумфальной площади.

В Лобковском переулке на углу с Мыльниковым находилась моя школа, бывшее училище Фидлера, чья судьба связана с первой русской революцией. В декабрьские дни 1905 года здесь заседал стачечный комитет, куда входили представители от московских учреждений и предприятий. Сытин пишет: «5 декабря здесь собралась общегородская конференция большевиков, которая вынесла решение — начать с 7 декабря всеобщую стачку. 9 декабря здание училища, в котором происходило собрание дружинников, было окружено полицией и войсками. После жестокого орудийного обстрела дружинники, израсходовав патроны, были вынуждены сдаться. На этом событии закончилась мирная забастовка. Восставшие перешли к вооруженной борьбе».

Здание реального училища И. Фидлера на углу Лобковского и Мыльникова переулков. Фрагмент. Фото 1994 г.

В 1905 г. владелец и директор училища И. Фидлер предоставил его в распоряжение революционных партий. В залах проводились военные занятия, в подвале находился склад оружия.

Когда в сентябре 1928 года мы пришли впервые в школу, то увидели на стенах глубокие выщербины, обнажения красного кирпича под облицовкой, похожие на кровоточащие раны.

Несравненную нашу 311-ю давно выгнало из родных стен учреждение вполне бесполезное, даже вредное — Академия педагогических наук. Некоторую осмысленность этот «факультет ненужных вещей» обретает раз в десять лет, когда мы приходим сюда отметить наши юбилейные школьные даты. Почему-то тут сохранились наши старые классы с партами и поцарапанными досками, то ли для имитации школьных уроков, то ли призрачному учреждению просто нет до них дела, но как закричала одна наша старая «девочка», обнаружив на крышке парты вырезанную ножом надпись «Коля + Галя = любовь»! Таким наивным способом увековечил свою первую и последнюю любовь прекрасный, рослый, застенчивый друг наш Коля Ф., доброволец Отечественной войны, погибший на Волховском фронте.

Мы часто гоняли какой-нибудь паршивый мячишко или консервную банку по асфальту Лобковского переулка. За нашими лихими маневрами с доброжелательным интересом следил среднего роста человек, тщательно, чуть старомодно одетый, с кривоватыми ногами и длинной, заросшей черными кольцами волос шеей. У него были темно-карие, очень внимательные глаза, а в улыбке открывался косой резец, придававший ему сходство с зайцем. Дети хорошие физиономисты — человек этот, не имевший в своей внешности ничего привлекательного для таких удальцов, как мы, нравился нам. Мы разговорились, а там и подружились с ним. Он служил в каком-то нудном учреждении, а кроме того, писал стихи, и это было интересно — мы никогда не видели живого поэта. Он назвал себя: Семен Рубанович. Его имя ничего не говорило нам, и мы решили, что он ненастоящий поэт.

И вдруг недавно я наткнулся в одном старом издании на подборку рецензий Николая Гумилева под рубрикой «Среди стихов» и обнаружил добрый отзыв о поэзии нашего знакомца. Нещедрый на похвалы Гумилев кончает свою рецензию словами: «…он несомненно умеет писать стихи». И Александр Блок упоминает о нем в связи с Осипом Мандельштамом, пусть и недобро (Блок той поры не воспринимал поэзии Мандельштама), но само сопоставление имен о многом говорит. Значит, Рубанович был настоящий поэт.

Из всего, что он читал нам, мне запомнились восемь строк о проказнице фее, не лишенных изящества:

Ветер, вея, лодку феи

Опрокинул не со зла.

Но ведь правда наша фея

Утонуть легко могла.

Фея только усмехнулась,

И в свой замок до грозы

Она весело вернулась

На спине у стрекозы.

Не так давно, работая над этим очерком, я почувствовал тоску по Чистым прудам и поехал туда. Там ничего не изменилось за последние годы, только вместо рыбного ресторана, где никогда не было рыбы, открылся индийский ресторан, где имеются пряные, острые индийские блюда[3]. Мне, конечно, больше по душе была наша старая теплушка, но молодым москвичам нет до нее дела, им нравится сидеть в нарядном и вкусном ресторане, где из окон можно увидеть пруд и лебедей, так что пусть стоит.

А. Мануйлов. Памятник Александру Грибоедову на Чистопрудном бульваре. 1959 г. Фото 1960-х гг.

А. С. Грибоедов (1795–1829) бывал в Москве в 1818, 1826 и 1828 гг. В 1823–1824 гг. в доме Барышникова на Мясницкой улице у С. Бегичева работал над комедией «Горе от ума».

Как всегда, на меня надвинулись воспоминания, а с ними возник самый сильный образ моей юности. В воскресный день в садах и парках Москвы шло праздничное гулянье молодежи. Быть может, потому, что отовсюду глядело с портретов неистовое лицо Долорес Ибаррури, что многие юноши носили республиканские зеленые пилотки с красным кантом и кисточкой, что на улицах то и дело вспыхивала «Бандера роха», самая популярная песня тех дней, что в разговорах поминутно звучали красивые и горькие слова «Гвадалахара», «Овьедо», «Уэска», «Астурия», «Мадрид», что небо было озарено алым отблеском праздничных огней, а порой, в стороне Москвы-реки, ослепительно лопались в выси фейерверки, что вечер этот был душист и жарок и звенела музыка, нам казалось, будто самый воздух насыщен Испанией, ее звуками и ароматами, ее борьбой.

Летом на Чистом пруду живут утки, зимой он служит катком. Площадь водоема 12 га, средняя глубина 1,8 м. Берега укреплены железобетонной стенкой, одернованы. Питание — из городского водопровода.

Мы собрались, чтобы поехать в Парк культуры и отдыха, но вдруг, уже на пути к метро, раздумали и свернули на Чистые пруды.

Испания была разлита в воздухе, Испания была в нашем сердце.

Мы ощутили странную знаменательность этого вечера, тень судьбы скользнула над нашими головами в бойцовских пилотках. Мы проглянули и приняли грядущее со всем, что оно возложит на наши плечи.

Поэтому и потянуло нас на Чистые пруды, хоть не было здесь ни трубачей, ни многоцветья огней и фейерверков, нас потянуло сюда, как тянет человека к истоку юности, к началу начал. И само собой получилось, что мы шли строем, по трое в ряд. Нам повстречался наш однокашник, веселый человек, Юрка Павлов. Отдавая шутливую дань нашему воинскому строю, строгому молчанию и пилоткам, он крикнул:

— Привет бойцам-антифашистам!.. Мы ответили в голос, без улыбки:

— Но пасаран!..

— Но пасаран! — повторил он.

Не пройдет и пяти лет, и те же слова, сказанные по-русски, многие из нас оплатят своей кровью. А сейчас они рядом, они полны силы и молодости, полны надежд, любви, замыслов, поэзии слов и поэзии чисел, они идут, неотличимые от тех, кому суждено остаться в живых, равные с равными, по многолюдному бульвару к темному, тихому пруду…

Мы стояли у низенькой ограды пруда и смотрели на воду, когда в воздухе воссиял одинокий фейерверк. Его зажег какой-то малыш, крошечный Чистопрудный патриот, не захотевший, чтобы его бульвар отставал от ликующих парков столицы. Голубая звездочка взвилась в небо, вспыхнула ослепительно белым, из белого родилось алое и длинными струями потекло вниз. С багрово озаренной воды навстречу мне медленно всплыли красивые, мужественные лица моих друзей и запомнились так на всю жизнь…

И когда мы, выпускники тысяча девятьсот тридцать восьмого года нашей незабвенной Чистопрудной школы, собираемся вместе, а это происходит неизменно каждый год, мы выражаем свой символ веры перефразой стихов Пушкина, обращенных к Лицею:

Друзья мои, нам целый мир пустыня,

Отечество нам Чистые пруды.

Московский Петергоф

Лефортово возникло как прообраз Петергофа. Здесь, на берегах Яузы, Петр I оттачивал глаз и развивал пространственное воображение, так пригодившееся ему при создании Северной Пальмиры. В Лефортово гармонично соединились архитектура, вода и культивированная природа. Его справедливо считают вторым после Кремля величайшим памятником Москвы.

Но прежде чем рассказывать о самом Лефортове, хотелось бы коснуться его предыстории, ибо она весьма любопытна. В нашем первом очерке говорилось о государевой дороге, которая шла от Кремля через Китай-город, затем по Маросейке и Покровке в сторону царевых вотчин — Покровского, Измайлова и позже возникшего Преображенского. На своем пути царский поезд оставлял справа от себя, против Басманной слободы, поселение иноземцев, которое обходилось вначале без названия, а при Алексее Михайловиче обрело имя Кукуй. Прежняя иноземная слобода была истреблена пожаром в Смутное время и возникла вновь в середине XVII века, когда по воле властного патриарха Никона все иностранцы были выселены из пределов Москвы на правый берег Яузы, меж Басманной слободой и селами Покровским и Преображенским. Народ дал ей прозвище по ручью Кукую, ныне не существующему. Впоследствии главная улица этой слободы получила название Немецкой.

Кукуй строился по плану: прямые, широкие улицы были обставлены нарядными, поместительными домами, каждый со своим чистеньким садом. Здесь находились веселые астерии, где звучала музыка и рекой лилось пенистое пиво, давал свои представления театр, созданный разжалованным пастором Грегори. И хотя не надо преувеличивать культурный уровень его обитателей, состоявших в основном из офицеров, некоторого числа врачей, аптекарей (Аптекарский переулок напоминает о первых московских фармацевтах) и ремесленников, — Европа делегировала в далекую и холодную Московию далеко не лучших своих сынов — все же попадались тут люди образованные, вроде лекарей Блументроста и Розенбурга, а также повидавшие свет, подобно английскому полковнику Патрику Гордону или швейцарцу Францу Лефорту. И это привлекало в Кукуй наиболее пытливых из московской знати. Сюда наведывался ближайший человек Алексея Михайловича, направитель русской политики боярин Матвеев, женатый на шотландке и увлекавшийся театром; частым гостем здесь был знаменитый фаворит царевны Софьи князь Голицын, образованный, даровитый и несчастный государственный деятель, не угадавший в Петре монарха, за которым надо было идти. А Петр I так прикипел к Кукую, что каждый вечер скакал сюда из своего Преображенского дворца, куда он переселился из нелюбимого и опасного Кремля, где плела свои сети его сводная сестра Софья, метившая на русский престол.

Портрет Петра I. Гравюра Гюнста. 1667 г.

Преобразования Петра I (1672–1725) коснулись и Москвы. По его инициативе сооружена Сухарева башня, созданы военный госпиталь и госпитальная школа в Лефортове, укреплены Кремль и Китай-город.

Население Кукуя было смешанным, а немцами московский народ называл всех без исключения иностранцев — французов, англичан, испанцев, голландцев, швейцарцев, шведов, — ибо все они не умели говорить по-русски, значит, были немцами — немыми.

Портрет Франца Лефорта, Гравюра П. Шенса. 1698 г.

Ф. Я. Лефорт (1655–1699) — сподвижник Петра I. Название «Лефортово» происходит от того, что в этой местности был расквартирован солдатский — Лефортовский — полк под командованием Ф. Лефорта.

Вот отрывок из старой книги о роли Немецкой слободы в московской и русской жизни: «…Немецкая слобода постепенно втянула в сферу своего культурного влияния верхи московского общества и, наконец, самого царя. Дальнейшие решительные шаги по пути сближения с нею сделал сын Алексея Михайловича, который для нее покинул свой дворец и сам стал членом слободского общества. Петр не был стеснен требованиями московского этикета в выборе знакомых и быстро, через учителей, найденных им в немецкой колонии, вступил в постоянные сношения с нею и втянулся в ее жизнь. На Яузе слобожанин Тиммерман дал Петру первые уроки навигационного искусства; слободские офицеры были инструкторами потешных полков; школой европейского общежития были для молодого царя дома слободских служивых и торговых людей. С пылкостью прозелита кинулся Петр в эту новую жизнь, спеша взять от нея все, что она могла дать и что было ему доступно. Марсовы потехи, примерные сражения чередовались с вечеринками в семейных домах и разгульными пирушками в компании, составившейся из группы иноземцев с Лефортом во главе и „всешутейшего собора“ туземного происхождения. Венус, наравне с Бахусом, была почетным персонажем этого карнавала: она являлась Петру в образе иноземки, купеческой дочери Анны Монс, а Бахус был принужден делить почет с отечественным „Ивашкой Хмельницким“… Говоря словами русского историка Сергея Соловьева, „Немецкая слобода — ступень к Петербургу, как Владимир был ступенью к Москве“».

Портрет Александра Меншикова. Холст, масло. 1-я пол. XVIII в.

А. Д. Меншиков (1673–1729) был владельцем Лефортовского дворца, обширной городской усадьбы у Мясницких ворот и многих сел в окрестностях Москвы.

Никого, кроме разлюбезного друга Алексашки Меншикова, не любил Петр так, как Франца Лефорта. Он сделал его генералом и адмиралом, хотя Лефорт мало смыслил в военном деле, а в морском так и вовсе ничего. Он и вообще ничего не знал досконально, но обладал хорошей и очень крепкой к вину головой, был остроумен, всегда весел, находчив и ловок в танцах. Петр видел все это, но знал и другое — когда Лефорт умер, он сказал, заливаясь слезами: «Плохой был адмирал, а стоил целого флота». Ведь это Лефорт отворил царю вежды на запад, заронил в него мысль об окне в Европу, которое Петр прорубал чуть не всю жизнь, воюя со шведами, вовсе не желавшими, чтобы у России появилось такое окно, строя Петербург на крови и костях, сооружая военный и торговый флоты, укрепляя торговые связи России с европейскими странами.

Зачаток будущего Лефортова — дворец, который Петр построил для своего любимца на улице, носившей малопоэтичное название Коровий брод. В XVII–XVIII веках тут находился брод через Яузу, по которому коров гнали на скотопригонный двор у Красных ворот. А в XIX веке эта улица именовалась Лефортовской. Построил дворец московский зодчий Д. Аксамитов в духе нарышкинского барокко и украсил высокой черепичной крышей. После смерти бездетного и бессемейного Лефорта Петр передарил дворец князю Меншикову.

Первые московские светские рауты, называвшиеся ассамблеями, проходили в этом дворце. Удостоенным приглашения надо было проделать немалый путь, чтобы добраться сюда со своими разряженными женами и дочерьми. Вот откуда пошла тяга московской знати к Басманным улицам — поближе к царевой забаве. Петр очень серьезно относился к этим ассамблеям, и за уклонение от них наказывали жестоко. Обязаны были дремучие московиты обучаться тонкому политесу. А не хотят — в рыло!..

Дж. М. Фонтана. Въездные ворота Лефортовского (Меншиковского) дворца в Немецкой слободе. 1707–1708 гг. Фото 1994 г.

Слобода находилась на правом берегу Яузы, близ ручья Кукуй. С середины XIX в. наименование слободы исчезает из московской лексики — на эту территорию частично распространяется название «Лефортово».

Князь Данилыч, как говорил Юрий Тынянов, был человек роскошный. Лефортовский дворец его не удовлетворял. Он пригласил итальянца Фонтана, который пристроил каре и соорудил красивый въезд со стороны Коровьего брода. Дворец глядел фасадом на Яузу, теперь он стал как бы двухфасадным. В дальнейшем к этому зданию — прежде чем его забросили — приложил руку знаменитый Матвей Казаков: он построил изящную внутреннюю лестницу и две кордегардии во дворе. В одной из них, давно ставшей жилым помещением, увидел свет создатель «Чапаева», режиссер Сергей Васильев, — об этом напоминает мемориальная доска.

В течение веков Лефортовский дворец не реставрировался, и здание пришло в удручающую ветхость. Некоторое время назад спохватились, и сюда пришла строительно-реставрационная бригада во главе с умелыми и опытными мастерами. Но сами мастера невесело шутят, что, когда они подойдут к концу работ, успеет развалиться то, с чего они начали. И все же следы восстановительной деятельности налицо. А дело идет черепашьим шагом потому, что не хватает белого мячниковского камня, из которого строилась старая Москва, нет документации по этому памятнику старины, и приходится идти на ощупь.

В бывшем дворце разместился Военный архив. Есть хорошее предложение водить экскурсионные группы — в архиве работают большие знатоки лефортовской старины — и собранные деньги использовать на восстановление дворца. На словах все «за», но как доходит до дела, никто не хочет пальцем шевельнуть. Эта пассивность коренится и в органическом отвращении к старине, и в самом обыкновенном страхе: как бы чего не вышло. Дико, что ветхая психология пустозвонного безделья осиливает народную инициативу. Глядишь на печальные, обшарпанные, безнадежно унылые стены, и не верится, что когда-то тут кипела жизнь, звучала музыка, шаркали подошвы по полу, пламя свечей отражалось в гранях бриллиантов московских красавиц, а проштрафившиеся кавалеры осушали непомерный кубок Большого орла.

Д. Аксамитов. Лефортовский (Меншиковский) дворец в Немецкой слободе (слева). 1627–1699 гг. Фото нач. XX в.

Часть здания, обращенная к Яузе, — значительно измененный переделками дворец, возведенный по заказу Петра I для Ф. Лефорта и включающий многочисленные элементы нарышкинского стиля.

Кроме Франца Лефорта, был еще магнит, привлекавший юного Петра в Кукуй-городок, — дочь немецкого виноторговца Анна Монс. Петр любил дважды в жизни: в юности — Анну Монс, в зрелые годы — Екатерину, ставшую его женой и императрицей. Петр подарил Анне дом неподалеку от Лефортова дворца. Несколько лет назад мне захотелось поклониться этому приюту любви, куда, охваченный нетерпением, в дождь, в метель, в пургу мчался из Преображенского юный Петр. Долго и тщетно мыкался я по Старокирочному переулку — дом как сквозь землю провалился. Неужто врут не только календари, но и московские путеводители?

В глубине двора я приметил дворничиху в ватнике, резиновых сапогах и соломенной шляпке горшочком, обмотанной поверх шерстяным платком. Она прислонилась спиной к обшарпанной стене какой-то развалюхи и курила, часто и жадно поднося сигарету к ярко накрашенным губам. Свободной рукой она сжимала лом для скалывания льда.

— Простите, вы не знаете, где тут дом Анны Монс?

— Я не здешняя.

Типично московский ответ, в данном случае совершенно бессмысленный. Пусть ты не здешняя уроженка, но коль живешь здесь и работаешь, то должна же знать свой переулок, свой двор. Но быть может, она вкладывает в ответ иной смысл — нездешняя… Что, если это сама Анна Монс (несколько подпорченная временем), явившаяся прибрать гнездышко своей бессмертной любви, но желающая сохранить инкогнито?

— Да вы, наверное, слышали: Анна Монс… Петр так любил ее!..

— У нас, гражданин, таких нету, — сурово до враждебности отрезала дворничиха, с силой выдыхая из ноздрей дым.

Похоже, она видела что-то оскорбительное для своей женской чести в моей назойливости.

Я это понял и отступил. Уже выйдя в переулок, оглянулся и увидел угол маленького осевшего дома — в небольших полуколоннах, украшавших этот изящно скругленный угол, в наличниках двух прекрасной формы окон из-под слоев грязи, будто из затемнения, проступила прелесть московского барокко. Я не сразу сообразил, что это другая часть того самого дома, о который облокотилась не ведавшая об Анне Монс дворничиха. Я ни в чем не обвиняю пожилую женщину, так мужественно противостоящую времени-разрушителю, куда мужественней этого бедного дома, тем более что с подведомственной ей стороны дом утратил и последние признаки стиля. Но ведь отремонтировать такой домишко по силам кучке студентов-энтузиастов.

Сейчас я снова посетил былой приют любви. Знакомые, печальные места!..

Ни одна добрая рука не прикоснулась к дому, и он тихо гибнет, тем более что расположенный рядом заводишко ведет под него подкоп. Еще один камешек выковырян и потерян из обворованного алмазного венца Москвы…

Рядом с Лефортовским высится Слободской дворец. Когда-то на этом месте стоял дворец елизаветинского канцлера Бестужева-Рюмина. Затем дворец перешел к графу Орлову-Чесменскому, от него к канцлеру Безбородко, а у последнего дворец откупил император Павел I. Повелением его дворец кардинально перестроили, включив в него еще два небольших дворца, нарекли Слободским и забыли. Вспомнили лишь при Александре I. Это здесь летом 1812 года москвичи порешили создать народное ополчение, здесь избрали главнокомандующим фельдмаршала Голенищева-Кутузова, и здесь Александр I держал патриотическую речь перед московским дворянством и купечеством, зажегшую великим энтузиазмом душу первого российского контрпропагандиста графа Ростопчина, московского генерал-губернатора и автора лубочных воззваний.

Впоследствии дворец был перестроен одним из лучших московских зодчих Доменико Жилярди, отказавшимся от обычной в архитектуре тех лет колоннады. Дворец произвел большое впечатление на москвичей и вызвал многочисленные подражания. В конце шестидесятых годов XIX века в нем было открыто Высшее техническое училище, ныне МГТУ имени Н. Э. Баумана.

Слободской дворец в Немецкой слободе. Фото 1994 г.

Полностью перестроен в стиле классицизма в 1788–1789 гг., а также в 1796 г. арх. Дж. Кваренги и М. Казаковым. Перестроен в стиле ампир в 1827–1830 гг. арх. Д. Жилярди, при участии А. Григорьева. Особенно примечателен аттик главного фасада дворца со скульптурой И. Витали.

Это один из лучших технических вузов страны, из стен которого вышло множество выдающихся инженеров и конструкторов, среди которых первым должен быть назван создатель космических кораблей Сергей Павлович Королев. Много лет кафедрой аналитической механики заведовал великий ученый Н. Е. Жуковский, здесь он читал курс воздухоплавания. И его ученик, поднявшийся до высот учителя, академик С. А. Чаплыгин, преподавал здесь и вел исследовательскую работу в области скоростной авиации.

И. Еготов. Военный госпиталь в Немецкой слободе. Фрагмент фасада. 1799–1801 гг. Фото 1980-х гг.

Основан по указу Петра I как «военная гошпиталь» для лечения нижных чинов и обучения лекарей.

Исторически Лефортово возникло на обоих берегах Яузы, но сейчас, когда мы говорим «Лефортово», то имеем в виду его левобережную часть. И первоначально под этим именем была известна местность на левом берегу Яузы, где стоял солдатский полк, которым командовал Лефорт. Жили они в светелках, которые Лефорт построил за свой счет. С начала XVIII века Лефортово, отмеченное вниманием царя, начинает бурно застраиваться. Рачительный в отношении войска, Петр строит для солдат и офицеров «военную гошпиталь». Сытин сообщает, что при госпитале была первая в России хирургическая школа, анатомический театр, а также ботанический сад для разведения лекарственных трав. Тем было положено начало медицинскому образованию в России. До этого своих врачей не было, народ пользовали знахари, а знать и войско — иноземные лекари.

В начале XIX века для госпиталя построили громадное каменное здание, существующее и в наши дни. Один из лучших тогдашних зодчих Иван Еготов создал воистину шедевр екатерининской классики. Его фронтон и чудесные барельефы по бокам колоннады заслуживают того, чтобы ради них совершить маленькое путешествие к яузским берегам.

Прежде чем позаботиться о плоти лефортовского воинства, Петр обустроил его дух: на свои скромные средства он возвел прекрасный храм с шатровой колокольней, который освятили во имя апостолов Петра и Павла. Этот действующий и по сию пору храм содержится в образцовом порядке. Спешите его увидеть.

За два года до смерти Петр откупил у наследников первого адмирала Головина его дворец за Яузой и перестроил на свой вкус. Хотя Петр учредил столицу в Петебурге, его наследники не слишком тяготели к берегам пустынных невских вод. Внук почти все свое короткое царствование провел на подмосковных охотах. Анна Иоанновна, имевшая постоянным местом пребывания Петербург, в глубине души тянулась к Москве. Она построила в Лефортове два дворца, поручив это прославленному зодчему графу Варфоломею Растрелли. Он поставил сначала летний дворец, затем перенес из Кремля зимний Анненгоф. Тогда же, видимо, возникла и Анненгофская роща, уничтоженная небывалым ураганом в 1904 году.

Какой-то рок тяготел над зиждительскими замыслами Анны Иоанновны, чье царствование, отмеченное проклятием бироновщины, было одним из самых страшных в многострадальной русской истории и самых бесплодных. Все, что при ней строилось, либо горело, либо таяло — Ледяной дом. Сгорели и оба Анненгофа — дотла. На месте разобранного Головинского дворца построили новый, но и он незамедлительно сгорел. Спустя много лет после смерти императрицы архитектор князь Ухтомский отстроил на пепелище еще один дворец, где поместился «Оперный дом», а с 1762 года и Малый театр. Но через десять лет творение Ухтомского постигла та же участь. Заколдованное место оставили в покое.

Вид на Екатерининский дворец в Немецкой слободе. Гравюра. Кон. XVIII в.

В слободе формировался новый дворцовый центр, по размаху и пышности превосходивший лучшие постройки в Москве. Екатерининский дворец был возведен на месте разобранного дворца Ф. Головина.

Желание жить в Лефортове не оставляло царский дом. Екатерина II решила поставить дворец для себя, дав ему свое имя. Первоначально Екатерининский дворец спроектировал московский архитектор Семен Яковлев, но чем-то не потрафил императрице. Из Петербурга прислали новый проект знаменитого Антонио Ринальди, создателя Мраморного дворца, и по этому проекту начали строить. Руководил работами опытный и даровитый архитектор Карл Бланк, построивший Воспитательный дом на набережной Москвы-реки. Бланк был большой любитель отсебятины, но не рискнул посягнуть на замыслы Ринальди и строил строго по проекту. Когда же дошла очередь до внутренней отделки, из Италии выписали архитектора Джакомо Кваренги, искусного рисовальщика. С этого началась необыкновенная карьера замечательного мастера, навсегда связавшего свою судьбу с Россией и удостоенного памятника в Санкт-Петербурге.

Дж. Кваренги, А Ринальди. Екатерининский дворец в Немецкой слободе. 2-я пол. XVIII в. Фото 1994 г.

Величественная колоннада дворца — самая большая в Москве эпохи классицизма. Она состоит из шестнадцати коринфских колонн, сложенных из каменных блоков.

Фрагмент фасада Екатерининского дворца в Немецкой слободе. Фото 1994 г.

За дворцом вдоль берега Яузы находился парк в голландском стиле с многочисленными плотинами, каналами, прудами, фонтанами, гротами и беседками. В создании его принимал участие Петр I.

Невозможно перечислить все созданное Кваренги, достаточно назвать его главные творения: Смольный институт, Эрмитажный театр, Мариинская больница, Триумфальные ворота за Нарвской заставой, конногвардейский манеж, Александровский дворец в Царском Селе, а в Москве — институт Склифосовского и торговые ряды в Китай-городе. Чуждый бланковского пиетета к Ринальди, он не ограничился тем, чего от него ждали, а по-новому решил фасад дворца. Он создал колоссальную лоджию, в которую поместил грандиозную колоннаду из коринфских колонн, — менее пышными словами не передать беспримерного по мощи жеста архитектора. В Москве нет здания, равного монументальностью Екатерининскому дворцу. И при этом тут нет ничего чрезмерного, все в пределах самого требовательного вкуса, в полном, но свободном соответствии канонам классицизма.

Екатерина II не дождалась окончания строительства, а ее сын и наследник Павел, ненавидевший мать, виновную в гибели его отца Петра III и узурпации трона, первым делом превратил роскошный дворец в казармы. Тут стоял московский гарнизонный полк, подчиненный обер-полицмейстеру Архарову, чье имя стало нарицательным: архаровцами называли его солдат. «Презрительное прозвище полицейских сыщиков», — комментирует это Сытин и ошибается. Архаровцами называли солдат по фамилии командира, как, скажем, солдат Лефорта — лефортовцами, но последнее не обрело дополнительной смысловой нагрузки. Солдаты Архарова прославились своими разбойными подвигами, они не только не защищали, а сами грабили обывателей. Никаких сыщицких обязанностей полупьяная, расхристанная, преступная команда Архарова не исполняла, этим занимались другие лица, а бесчинствовала, насиловала, грабила, случалось и убивала. В этом смысле слово «архаровец» и перешло потомству.

Зодчий Яковлев все же вписал свое имя в архитектурную летопись Лефортова. Им построен соединяющий обе стороны слободы Дворцовый мост, который и сейчас несет свою службу. Аполлинарий Васнецов, замечательный художник, чье творчество посвящено преимущественно образам старой Москвы — всеми нашими представлениями о древнем Кремле, старинном обличье Москвы с деревянными теремами, церквами, часовенками, мостами мы обязаны трудолюбивой руке младшего Васнецова, — был и великим знатоком московской старины. Так вот, Аполлинарий Васнецов утверждает, что яковлевский мост являет собой точную, хотя и сильно уменьшенную копию Большого Каменного моста через реку Москва, просуществовавшего до середины прошлого века. Нет лишь предмостных башен.

С. Яковлев. Дворцовый мост через Яузу в Немецкой слободе. 1777 г. Фото 1994 г.

Каждый московский мост имеет индивидуальные черты, инженерные и архитектурные особенности и играет важную роль в формировании художественного облика города.

Фрагмент Дворцового моста. Фото 1994 г.

Длина моста с подходами — 91,5 м, ширина — 23,3 м. Пять арочных кирпичных сводов (дл. по 8,5 м, шир. 15, 5 м) при реконструкции в 1940 г. усилены железобетонными арочными пролетными строениями.

В 1824 году покрывший себя столь дурной славой архаровский полк был переведен в Красные казармы, а в Екатерининском дворце разместилась более респектабельная воинская часть — кадетский корпус.

Лефортово волей обстоятельств принимало все более военный вид. В большом ампирном здании возле Дворцового моста расположилось Алексеевское военное училище, ставшее в дни Октября контрреволюционным центром района. Лефортово тогда явилось свидетелем ожесточенных боев.

Я забыл упомянуть о так называемых вдовьих домах против госпиталя, построенных для вдов павших на русско-японской войне солдат и унтер-офицеров. Они жили здесь со своими детьми и работали санитарками в госпитале.

Историческая жизнь дореволюционного Лефортова кончилась в 1812 году, когда Александр I в стенах Слободского дворца призывал к отпору неприятелю, движущемуся на Москву. После этого ни государи, ни их сановники сюда не наведывались, и Лефортово утратило свой обособленный аристократический характер, растворилось в общемосковском бытие. На правой стороне жизнь кипела лишь вокруг Высшего технического училища, все остальное тихо старилось и приходило в упадок. Иное дело левостороннее Лефортово, взбодренное «воинственной живостью» армейских частей, учениями на плацу, полковой музыкой, а главное — тут находился замечательный сад, ставший любимым местом московского досуга.

Его заложил Петр I и, поскольку любил потную работу, собственноручно посадил несколько деревьев. Все остальное он поручил доктору Бидлоо, возглавлявшему первое в Москве медицинское училище. И Бидлоо оправдал доверие Петра: он разбил парк (или сад), выкопал пруды, перекинул через них мостики, соорудил каскады. Парк в ту пору распространялся и на правую сторону Яузы. Труды Бидлоо продолжил Растрелли. От всех его аллегорических гротов и беседок сохранилась подпорная стена с нишами для фонтанов.

Церковь святых правоверных апостолов Петра и Павла на Кулижках, у Яузских ворот. 1700–1702, 1731 гг.; трапезная 1882 г. Фрагмент. Фото 1994 г.

Храм построен в нарышкинском стиле по принципу «восьмерик на четверике». В интерьере сохранился резной иконостас с деталями золоченой резьбы XVIII в.

Над парком трудились лучшие зодчие — Казаков, Бланк, Евлашев, — стараясь превзойти один другого выдумкой. По немногим сохранившимся фрагментам и акварельным эскизам Матвея Казакова можно судить о чудесах этого сада с его водами, куртинами, цветниками. Но всех превзошел выдумкой Павел I, издавший приказ: «Остричь деревья в виде петухов и павлинов, и тож, и прочими геометрическими фигурами без малейшего упущения». Павел хотел привить русскому саду искусственную красоту фридриховского Сан-Суси.

Когда державное внимание оставило Лефортово, павлины и петухи и все геометрические фигуры тоже размылись буйным цветением, парк обрел свой естественный, живой вид и стал местом московского гулянья. Вот рассказ москвича тридцатых годов позапрошлого столетия: «Не было ни одной части города, из которой не приехали или не пришли бы сюда подышать благорастворенным воздухом. В саду около 8 часов уже не гуляли, а передвигались, так было тесно, несмотря на необыкновенно широкую главную аллею.

Но как все меняется! Прежде, бывало, купцы и купчихи в своем национальном костюме плотно уставятся по обеим сторонам аллеи и, едва приподнимая глаза, смотрят неподвижно на проходящих господ, а ныне разгуливают с ними, одеты, как они; исключений мало!»

Парк продолжал демократизироваться. Уже не одно купечество почувствовало себя вольготно в его аллеях, но и мелкие чиновники, и мастеровые, и весь остальной пестрый московский люд.

Несет свою службу столице этот парк и в наши дни. Да и все левобережное Лефортово, в отличие от захудавшей правой части, сохраняет притягательность и для москвичей, и для гостей столицы, в том числе зарубежных.

Величественный дворец, обширный парк, мощное здание госпиталя, светлый храм Петра и Павла и другие его строения дышат значительностью истории, напоминают, сыном какой земли ты явился на свет.

«То ли дело… по Мясницкой разъезжать…»

То ли дело быть на месте.

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге помышлять! —

писал Пушкин в изумительном стихотворении «Дорожные жалобы». Он любил Мясницкую. Поэт увидел свет на Немецкой улице, а детство провел в окрестностях Чистых прудов «у Харитонья». Пушкины часто меняли квартиру, но оставались долго верны Большому Харитоньевскому переулку, тянувшемуся в одном направлении с оживленной московской улицей Мясницкой.

Маленький Пушкин частенько проезжал по Мясницкой улице в возке, в санях, в дорожной карете; гонял он по Мясницкой и в зрелые годы, уже став петербургским жителем, на дрожках или в извозчичьей, пропахшей дегтем и кожей пролетке. Его тянули сюда родственные и дружеские связи. Он бывал в семье дальних своих родственников Веневитиновых, читал у них в доме «Бориса Годунова», ездил к гостеприимным Пашковым на Чистые пруды с молодой женой, посещал библиотеку, собранную известным археологом А. Чертковым, был частым гостем директора Московского архива Коллегии иностранных дел А. Малиновского, занимавшего бывший панинский особняк, заглядывал на Почтамт.

Звонкие строчки Пушкина были у меня на слуху с самого раннего детства. Живя меж Покровкой и Мясницкой, я пребывал как бы в двойном подданстве и, конечно, гордился тем, что Пушкин воспел нашу замечательную улицу. Непонятно только, при чем тут невеста. Зато я хорошо знал, как упоительно разъезжать по Мясницкой. У нас в семье существовала традиция: когда ложился прочный снег и все извозчики пересаживались в сани, меня катали по первопутку. Это приходилось на первые числа декабря — в ту далекую пору времена года соблюдали календарные сроки.

В коротеньком Банковском переулке, меж Кривоколенным и Мясницкой, гуськом стояли извозчики в терпеливом ожидании седоков. Среди них встречались настоящие лихачи, будившие в старых москвичах память о «Яре» и «Стрельне», знаменитых ресторанах с цыганскими хорами, о романтических катаньях при луне по аллеям Петровского парка. Славные лошадки вкусно хрумкали овсом в длинных торбах, их стройные ноги были туго и бело забинтованы от путового сустава до пясти… Мы выбирали упряжку. Я любил вороных коней и высокие узкие сани. Мы мчались, вздымая снежную пыль, сперва по Мясницкой, реже — влево, к Театральной площади, чаще — вправо, на бульварное кольцо, и вниз, к Трубе…

И. Шарлеман. Вид Мясницкой улицы от Мясницких ворот. Бумага, акварель. 1853 г.

Улица возникла в конце XV в. В XVI в. заселялась торговцами, в том числе мясниками — отсюда и ее название.

Мясницкая — длинная улица: от Лубянской площади до Красных ворот полтора километра. Крытые лубом торговые шалаши дали когда-то имя маленькой площади, ну а Красные ворота, я хорошо их помню, были на диво красны — красивы. Их возвело московское купечество в честь восшествия на престол Елизаветы, дочери Петра, положившей конец иноземному засилью. Красные ворота, храм Христа Спасителя, церковь Успения на Покровке, Сухарева башня — эти раны Москвы никогда не затянутся[4].

Вид от Новой Басманной улицы на площадь Красных ворот. Фото кон. XIX в.

Слева — церковь Трех Святителей у Красных ворот, что в Старых Огородниках. 1699 г.; колокольня сер. XVIII в. Справа — каменные Красные ворота, восстановленные арх. Д. Ухтомским в 1753–1757 гг. и точно повторившие композицию деревянных Триумфальных ворот, простоявших до пожара 1748 г.

Мясницкая многолика, но не всегда была она такой. Когда-то ее заселяли бояре и купцы, выведенные из Новгорода Иваном III, рачительным к московской пользе. Затем улицей завладели мясники, давшие ей имя. Всесильный князь Меншиков, раскинув свои владения на месте нынешнего Почтамта, прогнал мясников с их пахучим товаром к далеким заставам. И здесь стали охотно селиться родовитые и состоятельные люди.

В XIX веке Мясницкая определилась как коммерческая улица, ее облюбовали фирмы, торгующие станками, электрооборудованием, всевозможной аппаратурой. Соответственно и жителями ее стали инженеры, служащие фирм, юристы. И все-таки Мясницкая никогда не была чисто деловой или торговой улицей. Библиотека Черткова, видного археолога и нумизмата, которой ведали крупнейший археограф, издатель журнала «Русский архив» Бартенев и самобытнейший русский мыслитель, творец «Философии общего дела» Н. Федоров; библиотека и картинная галерея коммерсанта, просвещенного издателя К. Солдатенкова, дом Бегичева, где собирались за дружеской беседой Чаадаев, князь Одоевский, Кюхельбекер, композитор Верстовский, а Грибоедов писал «Горе от ума»; два художественных училища, подаривших России целую плеяду корифеев изобразительного искусства: такие очажки культуры, как дом Арсеньевых, там бывал Пушкин и гостил во время своих московских гастролей великий Лист (позже, откупленный меценаткой Надеждой фон Мекк, дом давал приют Чайковскому и Дебюсси), популярнейший у московской интеллигенции в послереволюционную пору литературный кружок — все это создавало другое лицо Мясницкой, улицы искусства, просвещения, высокой духовности.

Столь же неоднороден и внешний вид Мясницкой: дивные ампирные постройки М. Казакова и Ф. Кампорезе, а рядом гигантский стеклянный брус новатора Ле Корбюзье и столь же монументальный образчик отечественного конструктивизма, строй добротных, хотя и скучноватых доходных домов — и вдруг (о чудо!) полукруглая изящнейшая полуротонда Баженова; по-своему убедительный и мощный массив Почтамта, а напротив — причуда в китайском стиле с фонариками, драконами, змеями, бывшая чаеторговля Перлова, модерн Шехтеля и фрагмент древней палаты. А как интересны прилегающие к Мясницкой переулки! В крошечном Фроловом переулке ненадолго пристроился народный театр «Скоморох», ставивший «Власть тьмы», и домосед Лев Николаевич не поленился приехать на премьеру из далеких Хамовников. Сохранись Водопьяный переулок у Мясницких ворот, сколько мог бы он порассказать о своем великом жителе Владимире Маяковском! А мрачная громадина первой московской телефонной станции на улице Мархлевского может поведать об ожесточенных боях красногвардейцев с засевшими в ней юнкерами в октябре 1917 года.

Совершим быстрое путешествие по всей Мясницкой, из конца в конец, хотя это будет скорее путешествие во времени, нежели в пространстве, ибо многое не сохранилось, да и сама улица утратила свой прежний вид. Изначальная Мясницкая шла от Проломных ворот Китай-города через Лучников и Большой Златоустинский переулки и сливалась с собой теперешней. А на Лубянку она выходила узеньким темным переулочком.

Любопытна судьба здания, начинавшего некогда Мясницкую. На этом месте находилось подворье рязанского архиерея. Князья церкви тяготели к Мясницкой для московского проживания — выше располагались подворья вятского, псковского и коломенского архипастырей. Последние три оставались в их владении до конца XIX века, хотя сами подворья с каменными церквами давно уступили место жилым домам, приносившим немалый доход.

Последним владельцем Рязанского подворья был местоблюститель патриаршего престола, митрополит рязанский, видный публицист Стефан Яворский, автор полемической книги против лютеранской веры; в другом литературном труде он доказывал, что царь Петр не является антихристом. После смерти Стефана двор отдали грузинскому царю Вахтангу, а затем нашли ему окончательное назначение, учредив здесь Тайную канцелярию, где зверствовал князь-кесарь Ромодановский.

Здание на Мясницкой улице, принадлежавшее А. Черткову. XVI–XVIII вв.; перестроено в XIX в. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Здесь находилась крупнейшая частная библиотека Москвы, открытая в 1861 г. историком А. Чертковым. В 1863–1873 гг. под редакцией П. Бартенева при библиотеке издавался журнал «Русский архив».

При Екатерине II тут разместилась Тайная экспедиция (название изменилось, но суть осталась прежняя). Ею заправлял известный изувер-ханжа Шешковский. Пытки к тому времени были формально отменены, но Шешковскому достаточно было кнута, чтобы добиться любого признания. А стоны истязаемых он заглушал громким чтением акафистов. Он был человек с выдумкой, в своем кабинете при застенке сделал такое устройство: пол внезапно уходил из-под ног вызванного на допрос человека, и тот проваливался в подпол до талии. Там с него сдирали штаны и беспощадно драли. Однажды Шешковский пал жертвой собственной изобретательности: неосторожно ступив на люк, он, как положено, провалился, и его хорошенько отхлестали, якобы не узнав начальника по нижней части. Шешковский не стал мстить шалунам, то ли боясь огласки, то ли из уважения к любому насилию. Этого кнутобоя специально отправляли в Москву для допроса Емельяна Пугачева, и тут, надо полагать, дело не ограничилось кнутом. А вот «вольнодумца» — издателя Николая Ивановича Новикова, жившего, кстати, тоже возле Мясницкой, на Лубянской (дом не уцелел, равно как и типография), — отвезли на допрос к Шешковскому в Петербург. Допрос превратил бодрого, моложавого Новикова в старика. Он был осужден на пятнадцать лет заключения в Шлиссельбургской крепости. Его вина состояла в том, что он мощно двинул вперед российское просвещение, издал около тысячи книг отечественных и иностранных авторов, открыл талант Николая Карамзина. Через четыре года Екатерина умерла, и Павел I отпустил Новикова на доживание в деревню.

Фрагмент фасада здания библиотеки А. Д. Черткова. Фото 1994 г.

В 1872 г. библиотека была пожертвована городу. Она насчитывала около 22 тыс. томов, главным образом по истории России. Первоначально книги помещались в Румянцевском музее.

Нынешняя Мясницкая начинается и по левую, и по правую руку зданиями, принадлежащими государственной безопасности, которая чрезвычайно распространилась со времен Ф. Э. Дзержинского.

Мы упоминали о библиотеке Черткова. Библиотекой пользовались Жуковский, Пушкин, Гоголь, Погодин, Щепкин, Загоскин, композитор Шуман. Лев Толстой черпал здесь материалы для «Войны и мира». И упоминавшийся выше литературный кружок нашел приют в этом доме, и общество садоводов, и клуб инженеров…

Гостиница «Рояль» на Мясницкой улице. Фото кон. XIX в.

Гостиницы существовали в Москве сначала в виде постоялых дворов и монастырских подворий. В XVII–XVIII вв. Мясницкая улица стала заселяться духовенством и дворянами, позднее — купцами и фабрикантами, Появились на ней и гостиницы.

Во дворе малопримечательного дома № 13 находилась довольно захудалая гостиница с роскошным названием «Рояль», среди ее постояльцев числятся Дмитрий Менделеев и Глеб Успенский. Под тем же номером значится и весьма приметный дом в неоклассическом стиле, построенный архитектором Б. Великовским. Тот же Великовский совместно с молодыми тогда еще братьями Весниными и инженером А. Милюковым построил для фабриканта Кузнецова (стекло и знаменитый фарфор) серую громадину со львом у входа. Это одно из самых внушительных зданий на всей Мясницкой. По слабости зрения мне так и не удалось проглянуть статую Меркурия, быстроногого бога торговли и вестей на вершине фасада.

Б. Великовский. А. Милюков, здание на Мясницкой улице, построенное для фабриканта М. Кузнецова, и фрагменты фасада. 1910 г.; фасад арх. В. и А. Весниных. Фото 1994 г.

Фирме М. Кузнецова принадлежал фарфоровый завод в селе Дулево; наибольшую известность она приобрела в 1891 г. после покупки заводов Ф. Гарднера.

Фасад и интерьер уже упоминавшейся чаеторговли Перлова созданы живым воображением К. Гиппиуса и Р. Клейна. Любопытную историю, связанную с этим домом, рассказывает П. Сытин: «…Отделка дома (в китайском вкусе. — Ю. Н.) была произведена по следующему поводу. В Москве тогда готовились к коронации Николая II. На коронацию должен был приехать регент малолетнего китайского императора Ли Хунг-Чанг. С Китаем торговали две московские чайные фирмы: С. Перлова и В. Перлова с сыном. Стало известно, что Ли Хунг-Чанг остановится в доме чайного торговца Перлова, но какого — не знали. С. Перлов ожидал его у себя и поэтому заранее отделал фасад дома и магазин в китайском вкусе. Но гость остановился у В. Перлова на Первой Мещанской улице, и затея С. Перлова себя не оправдала».

Мы подошли к архитектурному перлу Мясницкой — дому Юшкова, одному из немногих зданий, доподлинно принадлежащих Василию Баженову. Оно подверглось досадным переделкам, но полуротонду не тронула ничья кощунственная рука, и одно ее смелое и легкое полукружье убивает все ухищрения украшавших Мясницкую зодчих, за исключением, разумеется, Казакова и Компорези. Каждая постройка Баженова, независимо от ее размеров, обладает монументальностью, даже вросший в землю дом на углу Большой Полянки. В современной архитектуре наблюдается, к сожалению, обратное: гигантские здания кажутся порой карточными домиками, способными рухнуть от порыва ветра. Только не надо путать монументальность с массивностью.

В этом доме с середины XIX века находилось Училище живописи, ваяния и зодчества. Отсюда вышли такие живописцы, как Василий Перов, Василий и Константин Маковские, Илларион Прянишников, Николай Неврев, Василий Пукирев, Алексей Саврасов, Исаак Левитан, Николай Касаткин, Константин и Сергей Коровины, Сергей Малютин, Николай Ульянов, здесь училась гениальная Анна Голубкина — лучший наряду с Сергеем Коненковым русский ваятель. Одно время ректором был блестящий график, иллюстратор Толстого Леонид Пастернак, отец великого поэта. В его маленькую квартиру при училище нередко приходил Лев Николаевич. В 1911 году в училище поступил Владимир Маяковский, чей недюжинный дар плакатиста раскрылся после революции в «Окнах РОСТА».

ВХУТЕМАС, так переименовали училище в 1920 году, был ареной не только художественных, но и литературных боев. Сюда приезжали поэты разных направлений, читали стихи, декларировали свой взгляд на поэзию, литературу и искусство, спорили с пеной у рта. Громче всего звучали голоса футуристов, конструктивистов, но не роняли ноты и бодрые имажинисты, акмеисты, звучала порой срывающаяся звень молодых комсомольских поэтов. Столь же непримиримо и страстно вела себя аудитория, крайне разнородная — от праведных реалистов передвижнического толка до абстракционистов, кубистов, фовистов, импрессионистов.

Р. Клейн. Доходный дом С. Перлова (Чайный дом) на Мясницкой улице. 1890 г, фасад арх. К. Гиппиуса — 1895 г. Фрагмент. Фото 1960-х гг.

К началу XX в. большое распространение в центральных районах города получают доходные дома. Фасад и интерьер Чайного дома оформлены в китайском стиле.

Я помню, как друг нашей семьи, прекрасный художник, Александр Осмеркин рассказывал о поэтическом поединке Маяковского с молодым Иосифом Уткиным, впервые читавшим поэму «Повесть о рыжем Мотэле» и неожиданно перетянувшим на свою сторону симпатии аудитории к вящей ярости самолюбивого и не терпящего никаких поражений Владимира Владимировича.

Во ВХУТЕМАСе бывал Ленин. Его интерес к училищу не случаен. Он придавал большое значение монументальной пропаганде и хотел, чтобы столицу украсили памятники великим революционерам, мыслителям, ученым, писателям, художникам, композиторам, а также символы из мрамора и гранита, подобные обелиску Свободы напротив Моссовета или меркуровской «Мысли». Стелу Свободы возвел Ленин, а снес Сталин, та же участь постигла «Мысль» — это символично и закономерно.

В. Баженов. Дом Юшкова на Мясницкой улице. Кон. XVIII в. Фрагмент. Фото 1970-х гг.

В здании находилось Училище живописи, ваяния и зодчества, затем ВХУТЕМАС, ведущее свою историю от основанного в 1832 г. группой любителей искусства натурного класса для совершенствования в рисунке и живописи.

Скульпторами той поры создан ряд талантливых памятников, но лишь немногие дожили до наших дней, и на том месте, для которого предназначались. Исчез, будто и не бывал, памятник Фердинанду Лассалю; андреевский Гоголь и меркуровский Достоевский оказались на задворках в прямом смысле слова, та же участь постигла великолепную скульптуру Ивана Шадра «Булыжник — оружие пролетариата», зато появилось немало холодных, помпезных, бездушных монументов. Воистину, как сказал Борис Пастернак в посвященном Ленину стихотворении;

Предвестьем льгот приходит гений

И гнетом мстит за свой уход.

От бывшего дома Юшкова перед нами откроется пустырь, больно ранящий сердце каждого старого москвича: неизвестно для чего уничтожен целый мемориальный комплекс. Исчез Водопьяный переулок, соединявший Чистые пруды со Сретенским бульваром. Здесь находился дом, где жил вместе со своими друзьями Бриками Маяковский. Это более чем скромное жилище описано у Виктора Шкловского в его книге «О Маяковском». «На Водопьяном переулке две комнаты с низкими потолками. В передней висит сорвавшийся карниз, висит он на одном гвозде два года. Темно. Длинный коридор. Вход к Брикам направо. Комната небольшая, три окна, но окна маленькие, старые, московские. Прямо у входа налево рояль, на рояле телефон… В углу печка, она покрашена плохо, краской намазаны и отдушники. В углу же кровать, и над ней надпись: „Садиться на кровать нельзя никому“. Народу в комнате всегда много. Тут редактируют „Леф“, и Маяковский пишет плакаты, и приходят Родченко и художник Левин».

Юрий Либединский вспоминает, что, бывая на Водопьяном, постоянно заставал там поэтов Н. Асеева, С. Третьякова, П. Незнамова, литературоведа Г. Винокура. Художник Владимир Роскин рассказывал, что по вечерам тут обычно играли в карты, чаще всего в покер. Маяковский играл хорошо, но ему не хватало выдержки и той непроницаемости, без которой в покер лучше не садиться, он часто проигрывал и злился — не на проигрыш, а на то, что кто-то взял над ним верх.

Здесь бывал, возвращаясь из своих странствий, оборванный, как дервиш, Велимир Хлебников. Его отмывали, отпаивали горячим чаем и наряжали в добротные вещи Маяковского, благо Хлебников был тоже высокого роста. Известна фотография Председателя земного шара, как называл себя Хлебников, где он буквально с головы до пят одет в крепкие поноски Владимира Владимировича.

В этом открытом, людном, шумном доме не водились спиртные напитки, летом ставилась чаша с крюшоном: столовое вино с фруктами и кусочками льда. Было много стихов, споров, табачного дыма, идей, много любви и боли.

Уничтожили и находившуюся поблизости старейшую и лучшую московскую читальню, носившую имя Тургенева. Ее посещали Владимир Короленко, будущие академики, нобелевские лауреаты Николай Семенов и Петр Капица, множество других выдающихся людей, а что еще важнее — тысячи и тысячи рядовых москвичей приобщались тут к чтению, учились любить книгу. Это огромная культурная потеря для города.

На фоне этих утрат как-то неловко говорить о двух сметенных реконструкцией магазинах «сладкой жизни», бывших кондитерских Абрикосова и Эйнема, овеявших мое детство ароматами шоколада, цедры, корицы и ванили.

Похоже, московские власти не знали и не знают назначения городских площадей. Площади создаются либо для транспортных удобств — всюду существуют привокзальные площади, либо для гулянья. Народная площадь в Мадриде, площадь Навона в Риме, площадь Сан-Марко в Венеции, Дуомская площадь в Милане, Марсово поле в Санкт-Петербурге — это настоящие площади. В Москве с некоторой натяжкой площадями могут быть названы Пушкинская и Театральная — там есть хотя бы скверы для гулянья. Красная площадь служит для праздничных торжественных шествий, а в части, прилегающей к храму Василия Блаженного, доступна для туристов, художников и фотолюбителей. Большинство остальных площадей — асфальтовые пустыри, самый удручающий — Манежная площадь, которая не служила ровным счетом ничему и никому. Мемориальным комплексом против павильона метро «Чистые пруды» пожертвовали пустырю, лишенному очертаний: разноэтажные здания, глядящие на него, так разностильны — от баженовской ротонды до ультрасовременного мрачнюги на углу Новокировского проезда, — что возникает тягостное ощущение хаоса после землетрясения или бомбежки.

Н. Проскурнин. Дом на Сретенском бульваре, построенный страховым обществом «Россия». 1899–1902 гг. Фрагмент фасада. Фото 1980-х гг.

Бульвар назван по Сретенскому монастырю. Возник в 1830 г. на месте стены Белого города. В XIX — нач. XX в. застраивался доходными домами.

Продолжим наш путь в сторону Красных ворот. После двух массивных административных зданий, не представляющих ни художественного, ни исторического интереса, мы окажемся у маленькой старинной усадьбы, выходящей на улицу двумя боковыми флигелями, главный же дом находится в глубине двора. Это и есть усадьба Солдатенкова, мясницкого мецената, на чьи деньги построена Боткинская больница. В завешанных картинами и заставленных книжными шкафами стенах усадьбы происходили интересные собрания, в них участвовали виднейший русский историк Иван Забелин, публицист и поэт, глава славянофилов Иван Аксаков, переводчик Кетчер, о котором Тургенев сказал: «Перепер он нам Шекспира на язык родных осин», Антон Павлович Чехов и некий бытописатель Москвы с трогательным псевдонимом Мясницкий.

Дом К. Солдатенкова на Мясницкой улице. Кон. XVIII — нач. XIX в; перестроен арх. Л. Резановым в 1850-х гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

К. Т. Солдатенков (1818–1901) — книгоиздатель, коллекционер, текстильный фабрикант. Библиотеку, собрание картин, гравюр и рисунков завещал Румянцевскому музею.

Во времена Отечественной войны в этом доме располагалась Ставка Верховного Главнокомандующего. Ничего странного в выборе места нет: отсюда был прямой ход в глубокую штольню метро. Всю войну переоборудованная в бомбоубежище станция «Кировская» была закрыта, и поезда промахивали мимо[5]. Там проводил большую часть времени Сталин, отличавшийся, как известно, повышенным инстинктом самосохранения.

Ле Корбюзье, при участии Н. Колли. Дом Центросоюза на Мясницкой улице. 1928–1936 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Здание, возведенное из монолитного железобетона и артикского туфа, стало одной из известнейших построек французского архитектора.

Отсюда и до конца улицы о всех значительных постройках мы уже говорили: это творение прославленного Ле Корбюзье, чудесный памятник классицизма — дом графа Панина, построенный Ф. Кампорезе, где одно время помещалось знаменитое Строгановское училище, и, наконец, конструктивистский дом архитектора Б. Великовского, воспетый Маяковским: «Солнцами окон сияет Госторг».

С правой стороной улицы давайте познакомимся в обратном направлении — от Красных ворот к Лубянской площади. За небольшими строениями конца прошлого века высится огромный кирпичный дом фабричного типа. Но у него есть заслуга перед историей: в одной из его квартир жил чудесный художник Константин Коровин. А безвкусный дом на углу с Малым Козловским переулком — образец модерновых нелепиц конца XIX века — амнистирован тем, что в нем жил другой великолепный художник, Константин Юон, писавший живописные уголки Москвы и Подмосковья.

М. Казаков. Дом Барышникова на Мясницкой улице. 1797–1802 гг. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

После пожара Москвы 1812 г. владельцем здания стал С. Бегичев. В 1823–1824 гг. в его доме жил A. Грибоедов; здесь часто бывали B. Кюхельбекер, Д. Давыдов, А. Алябьев.

Полувросший в землю особнячок принадлежал когда-то сестре генералиссимуса Суворова: о соседнем доме Арсеньевой мы уже говорили, равно как и о кавказском шедевре, построенном для богача Барышникова, чьим зятем был друг будущих декабристов Бегичев.

Рядом с ним в скромном трехэтажном здании XVIII века помещался первый московский почтамт, в левом корпусе можно проглянуть палаты XVII века.

Поскольку у россиян не было опыта почтовой службы, из Саксонии был выписан почтовый чиновник Вольфганг Пестель. От него пошла в России династия почтарей Пестелей, последним из которых был Иван Борисович, отец декабриста. Он ходил в друзьях у высокообразованного князя Андрея Вяземского, встречался у него с Николаем Карамзиным, поэтами Иваном Дмитриевым и Юрием Нелединским-Мелецким, которые ценили в нем остроумного и приятного собеседника, и в то же время занимался перлюстрацией писем, помогая московскому губернатору Прозоровскому собирать материал на просветителя Новикова. Вот какие узлы завязывает иной раз история!

Иван Пестель управлял уже тем большим Почтамтом, на месте которого находится нынешний Главпочтамт. Это здание построено архитектором Мунцем в 1912 году.

Почтамт — неотъемлемая часть моего детства. Он шефствовал над нашей школой, и мы ходили туда собирать бумажный утиль. В ту пору ощущался острый нехваток бумаги, торпедных катеров и дирижаблей, и я все свое пионерское детство собирал бумагоутиль, металлолом и средства на строительство катеров и воздушных кораблей.

Мы ходили на Почтамт в ранние утренние часы, в просторных тихих залах нежно шуршали ролики конвейеров, развозящих по этажам письма в конвертах, пакеты с красными сургучными печатями, кипы брошюр и газет. Утиль мы сдавали во дворе весовщику, он шмякал наши мешки на большие весы с гирями и вручал квитанцию.

Однажды я совершил подлог ради победы в соревновании пионерских звеньев. Мое звено безнадежно проиграло звену Карнеева, и я сдал в утиль два мешка свежих брошюр «Как разводить шампиньоны». Каким-то образом дело вскрылось. Я не вылетел из пионеротряда главным образом благодаря умелому заступничеству Коли Карнеева. Как легко я говорю теперь об этом, но как черно было мое отчаяние в те далекие годы! Воистину Господь Бог придумывает несчастья и неприятности, чтобы было о чем писать.

О. Мунц, Д. Новиков. Здание Почтамта на Мясницкой улице. 1912 г. (Фасад в духе средневекового романского зодчества оформлен братьями Л. А. и А. А. Весниными.) Фрагмент. Фото 1994 г.

Ходили мы сюда и по вечерам в столярную мастерскую. Мы сколачивали фанерные ящики для рационализаторских предложений рабочих и служащих Почтамта, выпиливали лобзиком карикатурные портреты прогульщиков, бузотеров и пьяниц. Помню, каким успехом пользовалось изображение четвертной бутылки со скрючившимся в ней красноносым гомункулусом. Сбоку шли фамилии главных пьяниц Почтамта. Вот так мы боролись с алкоголизмом на заре туманной юности. Странно, что опозоренные алкаши не устроили нам темную. Может, не заметили нашего плаката с пьяных глаз?..

Ф. Шехтель. Здание на Мясницкой улице, принадлежавшее Строгановскому училищу технического рисования. 1820-е гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

Училище ведет историю от частной Школы рисования в отношении к искусствам и ремеслам, основанной в 1825 г. археологом и ценителем искусства графом С. Строгановым.

О домах, следующих за Почтамтом в направлении нашего движения, сообщает любопытные подробности Юрий Федосюк в своей насыщенной книге «Москва в кольце Садовых». Под № 24 значатся два больших корпуса, принадлежащих до революции Строгановскому училищу технического рисования. «Оба здания украшены цветными керамическими вставками, изготовленными студентами-строгановцами». В том, что ближе к Почтамту, в технической конторе инженера Тимаховича служил начинающий писатель Александр Куприн.

И. Барютин. Дом купца Мишина на Мясницкой улице. 1903 г. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Промышленный подъем и быстрый рост населения вызвали в Москве нач. XX в. строительную горячку. В центральной части города стали возводиться дома для богатых купцов и фабрикантов, доходные жилые дома, торговые заведения, банки.

Дальше ничего особенно примечательного по этой стороне Мясницкой улицы нет. В доме под № 20 находилась строительная контора американца Бари, у которого работал выдающийся конструктор Шухов. Об огромном изобретательском таланте Владимира Григорьевича узнали лишь после революции, прежде он работал безымянно, его изобретения считались собственностью работодателя.

Дом. Д. Веневитинова в Кривоколенном переулке. Фрагмент. Фото 1994 г.

Здесь А. Пушкин 12 октября 1826 г. по возвращении из ссылки читал трагедию «Борис Годунов». Именно из Москвы поэт отправил декабристам свое знаменитое стихотворное послание «Во глубине сибирских руд…».

Обращает на себя внимание дом, построенный архитектором И. Барютиным для богатого купца Мишина со всевозможными модернистскими ухищрениями. С легкой руки миллионеров Морозовых московское купечество воспылало любовью к самому отчаянному модерну, но никому не удалось превзойти по безвкусию морозовский дом-ракушку на Воздвиженке.

Наиболее интересен дом № 8, красиво облицованный песчаником, его построил знаменитый Федор Шехтель для фабриканта Кузнецова, владельца Дулевского фарфорового завода. Юрий Федосюк справедливо замечает, что «это своего рода крепость, призванная свидетельствовать о прочности и несокрушимости фирмы».

Немало интересного можно найти в переулках, выходящих на Мясницкую. С угла Кривоколенного хорошо виден двухэтажный особняк с колоннами. Он принадлежал некогда семье Веневитиновых, находившейся в дальнем родстве с Пушкиным. На доме две гранитные мемориальные доски с бронзовыми барельефами. Одна из них сообщает, что в этом доме жил выдающийся русский поэт Дмитрий Владимирович Веневитинов, другая — что в этом доме Пушкин читал трагедию «Борис Годунов». Это было осенью 1826 года, когда Пушкина доставили в Москву из Михайловской ссылки прямо во дворец к Николаю I. Царь милостиво принял поэта и сказал, что отныне сам будет его цензором. В Москву Пушкин привез много «всякой всячины», в том числе недавно законченную трагедию «Борис Годунов», и согласился прочесть ее в доме своих родичей Веневитиновых.

П. Соколов. Портрет Дмитрия Веневитинова, бумага, акварель. 1827 г.

И. Киреевский писал о Д. В. Веневитинове (1805–1827): «Он создан был действовать сильно на просвещение своего Отечества, быть украшением его поэзии, может быть, создателем его философии».

Заходится сердце, когда стараешься представить себе воочию, в бытовой простоте, как это происходило. Вот ехал Пушкин — в карете, если кто одолжил, а скорей всего, на извозчике, неспешном московском ваньке, — и на коленях у него, в портфеле, лежала свежая рукопись «Бориса», почти никому еще не известная. В том числе его новому венчанному цензору. А Пушкин, единственный раз в жизни переживший удивленный восторг перед содеянным им (прыгал по комнате и кричал: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»), уже успокоился и вовсе не думал о предстоящем чтении, о том, как примут его трагедию. Он смотрел по сторонам, радовался новой встрече с Мясницкой после стольких лет разлуки, улыбался своим мыслям: все-таки он был свободен — наконец-то свободен! — осталось позади изгнание, и хотелось верить, что жизнь наладится, будет счастье, а с деревьев облетали последние желтые листья, и Пушкин радовался им: это его любимая пора, когда мысль и чувство без всякого усилия находят выражение в единственных словах.

В. Тропинин. Портрет Александра Пушкина. Холст, масло. 1827 г.

В метрической книге церкви Богоявления в Елохове записано: «Во дворе коллежского регистратора Ивана Васильевича Скворцова у жильца его маэора Сергия Львовича Пушкина родился сын Александр». В Москве прошли детские годы поэта, называвшего ее «святой родиной».

И пешком спешил из соседнего Большого Златоустинского худенький молодой Михаил Погодин, которому и в голову не приходило, что он будет маститым, знаменитым старцем с разляпым носом и столь жадным до денег, что удостоится от насмешника Щербины прозвища «московский бессребреник». Сейчас он молод, наивен, одухотворен и чужд всякой корысти. И, кажется, еще не переехал в Златоустинский…

А дома, волнуясь, ждут поэта юные братья Веневитиновы, и тот, кому дарована будет вечность, не знает, что жить ему осталось чуть больше года: он уйдет двадцатидвухлетним, съеденным чахоткой, этот гениально одаренный юноша. Волнуются и молодые поэты Степан Шевырев с Алексеем Хомяковым — через десять лет их откроет Пушкин в своем «Современнике» и скажет, что они «положительно талантливы». Он не упоминает третьего молодого в подборке — Федора Тютчева, тем как бы отказав ему в даровании. В первый и в последний раз поэтическое чутье откажет Пушкину.

Но вот Александр Сергеевич подъехал к дому, и, ничуть не озабоченный тем, какого седока вез, ванька жалостно попросил накинуть пятачок — овес-то ноне почем!.. И, погрозив ему пальцем с длиннющим ногтем, Пушкин добавил монетку из тощего кошелька.

Но довольно фантазировать, лучше дадим слово знатоку московской старины Льву Ястржембскому:

«Это было рано утром 12 октября. В доме Веневитиновых, дальних родственников Пушкина, собрались друзья поэта. Кроме братьев Веневитиновых, пришли литераторы Киреевские, Соболевский, Хомяков, историки Погодин и Шевырев, несколько студентов Московского университета. Все с нетерпением ждали Пушкина. Он приехал в 12 часов. С первых строк „Бориса Годунова“ слушатели затаили дыхание. „Какое действие произвело на нас это чтение — передать невозможно, — писал много лет спустя Погодин. — Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых мы все знали наизусть… Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем поэтическую, увлекательную речь! Первые явления выслушали спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущение усиливается… Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления… Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь…“»

Чтение трагедии не прошло бесследно для поэта. Вскоре он получил строжайший выговор от своего нового «цензора»…

Напротив Кривоколенного находится улица Мархлевского, бывший Милютинский переулок. Когда-то шелковая мануфактура Милютина считалась одной из лучших в стране. Алексей Яковлевич Милютин был комнатным истопником (отсюда в его позднем дворянском гербе вьюшка), любимец Петра I и вышел в первые богачи своего времени. Самый известный после Милютина здешний житель — карточный игрок Нилус.

Улица не может гордиться своим Веневитиновым, не встретишь тут памятных досок. (Впрочем, в Милютинском увидел свет глава символистов Валерий Брюсов, но мемориальным стал другой дом — на Первой Мещанской.) А вот насчет другого Веневитинова все не так просто. Когда человек уходит в восемнадцать мальчишеских лет, трудно сказать, в кого бы он вырос. Мой младший друг, скуластый раскосый Оська, сын живописца, графика и оформителя Владимира Роскина, был редкостно даровит. Он оставил с десяток листов трагических рисунков. На всех присутствовал знак свастики. Фашизм пытал, терзал, уничтожал человеческую плоть. Шли в пике «юнкерсы». Падали бомбы на городские крыши. Перли вперед солдаты в рогатых касках, почти закрывающих лица, с прижатыми к брюху автоматами. Резиновые дубинки обрушивались на головы. Волосатый кулак ломал челюсть, крошил зубы. Задастые, с закатанными выше локтей рукавами, узколобые неандертальцы били, пытали, жгли, расстреливали. В пыточных застенках, за решеткой тюрем, за колючей проволокой лагерей в лужах крови умирали люди с нежно-скуластыми лицами и раскосыми глазами: ни одному из них смерть не могла навязать безобразной позы. На каком сильном чувстве творил шестнадцати-семнадцатилетний мальчик свою «Гернику»! И всюду убивали его — он словно провидел свою судьбу.

Он ненавидел жестокость, ему не уцелеть было в современном мире. Его убили на Северо-Западном фронте, когда он во время боя выносил из-под огня тяжело раненого товарища.

А еще он оставил альбом с фотографиями, который назвал «Московский дождь» — песню одиночества и надежды. По-моему, он снимал лучше знаменитого Александра Родченко, друга Маяковского и его отца. Во всяком случае, в его снимках больше человечности.

И еще он был замечательным актером: пластичным, музыкальным, с острым чувством юмора. Фашистская пуля убила сразу троих: художника, фотографа, артиста.

И еще один переулок выходит на Мясницкую — Фуркасовский. Свое название переулок получил по домовладельцу, французу Фуркасе, в XVIII веке. Был этот выдающийся человек то ли «паричным» мастером, то ли портным. Как легко у нас разделываются со старыми, заслуженными именами улиц и как бережно сохранили имя неведомого французского умельца давних лет! Я не против этого, помилуй Бог, хорошо, что осталось это смешное название, я за то, чтобы и с другими улицами поступали столь же бережно. К Мясницкой был нежно привязан Владимир Маяковский, много лет проживший у Мясницких ворот. Недаром он еще в 1921 году ратовал за скорейшее приведение в порядок сильно запущенной улицы — «Стихотворение о Мясницкой, о бабе и всероссийском масштабе».

Я знаю, что о многом не сказал. О филологической семинарии в Кривоколенном, учрежденной Новиковым и его сподвижником Иваном Шварцем, о том, что в Малом Златоустинском жил Матвей Казаков и держал при доме небольшую архитектурную школу, и о многом другом. Да ведь Москва неисчерпаема в каждом своем уголке, и разве охватить в одном очерке такой огромный мир, как Мясницкая!

Из Москвы на север

Если вы хотите поехать машиной из центра Москвы в Сергиев Посад, полюбоваться на Троице-Сергиеву лавру, вы наверняка начнете путь от Лубянской площади, затем поедете по той части Сретенки, которая носит название Большая Лубянка (параллельно тянется узенькая Малая Лубянская). Вы увидите справа Фуркасовский переулок, отмеченный по углам двумя мощными зданиями, возведенными И. Фоминым и А. Лангманом, слева мелькнет Кузнецкий мост, пересечете по краю маленькую площадь с памятником Вацлаву Воровскому, советскому полпреду, убитому в Швейцарии белогвардейцами, уловите за узором чугунной ограды красивейшее здание барочного стиля, перестроенное, как говорят, по проекту великого Растрелли в XVIII веке из палат XVII века. Дом вошел в историю: именно здесь жил московский генерал-губернатор граф Ростопчин, двусмысленно прославивший себя в пору наполеоновского нашествия — он объявился первым лубочным контрпропагандистом России. Слева вы приметите за деревьями не слишком рослый, но величественный храм — собор стоявшего здесь некогда Сретенского монастыря. Минуя Сретенские ворота, вы увидите памятник прекрасной статной женщины и едва ли узнаете в ней Надежду Константиновну Крупскую, носившую в партийной среде кличку Минога. Мимо бывшей церкви Успения, построенной жителями печатной слободы в исходе XVII века, вы въедете в ущелье старой Сретенской улицы. И вам покажется на миг, что вы оказались в Москве начала века: тесно прижались друг к дружке маленькие желтые дома о два-три этажа, множество лавчонок — магазинами не назовешь — самого разного назначения, и чуть ли не через каждые полтора метра направо и налево отходят переулки со старинными торгово-ремесленными названиями — Луков, Колокольников (здесь на Моторинском заводе отливали царь-колокол — одно из двух бесплодных кремлевских чудес), Просвирин, Печатников, Пушкарев… Ничего примечательного вы здесь не обнаружите, кроме церкви при выезде на Сухаревскую площадь. Церковь носит странное название Троицы в Листах.

Собор Владимирской. Богоматери Сретенского монастыря. 1679, 1706 гг. Фото 1980-х гг.

Монастырь основан в 1397 г. князем Василием I на Кучковом поле — месте встречи москвичами иконы Владимирской Богоматери. В 1552 г. у стен монастыря горожане приветствовали войско, возвращавшееся после взятия Казани.

Сытин так объясняет это: «…Жившие вблизи печатники в XVII–XVIII вв. кустарным способом изготовляли лубочные картинки, которые, как и гравюры, назывались тогда листами, и продавали их у церкви Троицы, увешивая ее ограду своими произведениями». Мило, не правда ли, как и всякое проявление пусть наивной, но незапланированной духовности. Нельзя не заметить, что возведение этой пригожей церкви в дали времен заняло куда меньше времени, нежели нынешняя реставрация. Настанет ли такой день, когда мы устыдимся своей нерасторопности, неумелости, неуклюжей медлительности и лежащего в основе всего равнодушия?

Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках. 1695 г.; трапезная и часовня 1898–1902 гг. Фото 1994 г.

С кон. XVI в. близ Сретенских ворот размещалась дворцовая Печатная слобода, в которой жили мастера Печатного двора — первой московской типографии в Китай-городе. Они и построили эту церковь на углу Сретенки и Рождественского бульвара.

Пересекая Сухаревскую площадь, вы, возможно, вспомните, что тут стояла когда-то любимица Москвы Сухарева башня. И вот вас принял широкий и прямой проспект Мира, вобравший в себя бывшую 1-ю Мещанскую и часть Ярославского шоссе. Промахнули его, оставили позади Рижский (прежде Виндавский) вокзал в привычном для Москвы теремном стиле, аллею Космонавтов с бюстами покорителей космоса, роскошную гостиницу «Космос», построенную французами, и самый знаменитый наряду с американской статуей Свободы монумент на свете — «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, затем старинный виадук по правую руку, и вы уже мчитесь по бывшим дачным местам, знакомым и родным до слезного спазма каждому старому москвичу: Лосинка, Перловская, Тайнинка (Мытищи всегда были промышленным городом), Тарасовка, Клязьма, Мамонтовка, Пушкино…

Вид Сретенки у Сухаревой башни. Фото кон. XIX в.

Слева — церковь Живоначальной Троицы, что в Листах. 1651–1661 гг. Название «Листы» объясняется тем, что печатники изготавливали лубочные картинки, именовавшиеся листами, и продавали их у церкви Живоначальной Троицы.

Дорога эта уходит не только в даль пространства, но и в глубь нашей истории, прорезая исконную Русь: Троице-Сергиево, Переславль-Залесский, Ростов Великий, Ярославль, Вологду, а на краю — Архангельск. Коли же свернешь вправо от Ростова, то через Борисоглебское прибудешь в Суздаль и Владимир.

Так же вот ездили на север и по собственной воле, и против нее наши предки. Этим путем шел славный богомаз Дионисий с сыновьями расписывать дальний Ферапонтов монастырь, этим путем везли мятежного протопопа Аввакума в пустозерскую ссылку и всесильного при царевне Софье временщика князя Голицына — в Каргополь. Когда-то дорога начиналась прямо от Проломных ворот в китайгородской стене, у Николы Старого. Лубянской площади не было в помине, дорога шла прямиком по слободам, а дальше пустынностью и деревнями. Обстроилась она в середине XVI столетия: длиннющая, узкая Сретенка начиналась от Китай-города и шла до нынешнего Садового кольца. Расчленили ее на Лубянскую и Сретенку в XIX веке и свели к нынешней невеликой протяженности.

А имя ей дала всенародная встреча в 1395 году чудотворной иконы Владимирской Богоматери, самой чтимой в православии, перенесенной из города Владимира в Москву в роковой для нашей земли час.

В 1380 году Дмитрий Донской разгромил на поле Куликовом темника и фактического правителя Золотой Орды Мамая, чем положил начало освобождению Руси от монголо-татарского ига и, по справедливому мнению Василия Ключевского, созданию Русского государства. Ибо тогда произошло осознание русскими людьми себя как некоего исторического единства, народа, нации. Но Золотой Орде понадобилось всего два года, чтобы оправиться от поражения и нанести по Москве — возглавию Руси, что уже успели понять сметливые ордынцы, — жестокий удар. Хан Тохтамыш разорил Москву, но не осел тут, прознав, что Дмитрий собирает рать на севере. Прямой сшибки с вожским и куликовским победителем ему не хотелось. Он сгинул так же внезапно, как появился. Но через тринадцать лет над Москвой нависла новая, куда худшая угроза, которую можно было сравнить разве что с нашествием Чингисхана.

Тимур (в Европе — Тамерлан), правитель созданного им громадного государства со столицей в Самарканде, непобедимый полководец, двинулся на Русь, по пути разгромив Тохтамыша и слизнув Золотую Орду. Молва о непобедимости, о счастливой звезде Железного хромца опережала его стремительное продвижение в глубь русской земли. Карамзин пишет: «…За семь лет до его восшествия на престол чагатайский, укрываясь в пустынях от неприятелей, он не имел в мире ничего, кроме одного тощего коня и дряхлого вельблюда; а чрез несколько лет сделался монархом двадцати шести держав в трех частях мира».

Тамерлан. Гравюра. XIX в.

Тамерлан, или Тимур (1336–1405) — среднеазиатский государственный деятель, полководец, эмир. Разгромил Золотую Орду. Совершал походы в Иран, Закавказье, Индию, Малую Азию и др.

Дмитрия Донского уже не было на свете, княжил его юный сын Василий, явивший себя достойным наследником великого отца. Он «велел немедленно собираться войску и сам принял начальство, в первый раз украсив юношеское чело свое шлемом бранным и напомнив москвитянам те незабвенные дни, когда Герой Донской ополчался на Мамая». И дальше пишет Карамзин: «Между тем все церкви московские были отверсты с утра до глубокой ночи. Народ лил слезы пред алтарями и постился. Митрополит учил его и вельмож христианским добродетелям, торжествующим в бедствиях. Но слабые трепетали. Желая успокоить граждан любезной ему столицы, великий князь писал к митрополиту из Коломны, чтобы он послал в Владимир за иконою Девы Марии, с коею Андрей Боголюбский переехал туда из Вышегорода и победил болгаров. Сие достопамятное пренесение славного в России образа из древней в ея новую столицу было зрелищем умилительным: бесчисленное множество людей на обеих сторонах дороги преклоняло колена, с усердием и слезами взывая: Матерь Божия! спаси землю русскую! Жители владимирские провождали икону с горестию: московские приняли с восхищением, как залог мира и благоденствия. Митрополит Киприан, епископы и все духовенство в ризах служебных, с крестами и кадилами; за ними Владимир Андреевич Храбрый, семейство великокняжеское, бояре и народ встретили святыню вне града на Кучкове поле, где ныне монастырь Сретенский; увидев оную вдали, пали ниц и в радостном предчувствии уже благодарили Небо. Поставили образ в соборном храме Успения и спокойнее ждали вестей от великого князя».

Владимирская Богоматерь, Дерево, темпера, позолота. Нач. XII в.

Эта икона, созданная константинопольским художником, стала одной из самых почитаемых на Руси. Среди всех произведений средневекового искусства икона выделяется особой эмоциональностью образов. Богоматерь ласкает сына, прижимающегося щекой к ее щеке. Это так называемое Умиление.

А вести были счастливые. В тот самый день, а именно 26 августа, когда московские жители встретили владимирскую икону, Тамерлан неведомо почему повернул свои полки и ушел из российских владений. Конечно, русская церковь стала торжественно праздновать день Сретения Богоматери, когда «милость Небесная спасла тогда Россию от ужаснейшего из всех завоевателей».

Карамзин дает весьма рациональное объяснение уходу Тамерлана. Конечно, тут дело не в божественной силе и не в том, что покоритель двадцати шести царств убоялся ополчения юного московского князя — он понял, что трудный поход в Россию, да еще в близости осени, не принесет ему тех выгод, которые может дать завоевание Индии, Сирии или Египта. И увел туда свою конницу.

Так или иначе, а в Москве появилась новая улица — Сретенка (Встретинка, Устретинка — называли ее по-разному, но смысл был один).

Описывая это знаменательное событие в жизни Москвы, да и всей Руси, Карамзин упоминает Кучково поле. Да, Сретенка проходила по земле полулегендарного боярина Кучки, чьи владения захватил князь Юрий Долгорукий и основал на них Москву.

Сретенка отстраивалась лениво, пока в XVI веке Василий III не поселил здесь вывезенных из Новгорода и Пскова жителей. Василий продолжал традиционную политику Москвы, направленную на ослабление богатого и вольнолюбивого Новгорода. Сытин и некоторые другие авторитеты считают, что название «Лубянка» пошло от новгородцев, была у них улица Лубяница. Но есть и другое мнение: происхождение названия «Лубянка» местное — от луба, которым крыли мелкие лавчонки.

Сретенка была торговой улицей по преимуществу с довольно неказистыми лавками и лавчонками, особенно тесно грудившимися возле Сретенских ворот. С XVIII века среди торговцев и ремесленников стали селиться и знатные люди. Это объяснялось тем, что Алексей Михайлович нередко ездил по Сретенке на богомолье; как и в случае с Маросейкой и Покровкой, знать тянулась за царским поездом. Давно уже не осталось и следа от усадеб Пожарского, Волконских, Хилковых, Голицыных, но до недавнего времени сохранялись палаты князей Хованских. Каменные дома появились лишь в XIX веке, тогда Сретенка обрела стройный вид, впрочем, это относится к той ее части, которая стала Лубянкой. Та же часть, что и ныне называется Сретенкой, особой казистостью никогда не отличалась.

Но признаться, я люблю эту Сретенку, сохранившую, как никакая другая улица, обличье старой Москвы. И чем так привлекательны низенькие, лишенные всяких украшений домишки? Конечно, веем старины, но есть в них и соразмерность, архитектурная грамотность, соответствие своему жизненному предназначению. Те, для кого они строились, не обладали крупным достатком, они требовали от жилища лишь надежности, удобства и уюта для серьезного и спокойного существования.

Усадьба Орлова-Денисова на Сретенке. XVIII в. Фото кон. 1890-х гг.

С кон. XVI в. Сретенка заселялась жителями слобод, а также знатью, о чем, в частности, свидетельствует запечатленная на этом снимке усадьба, в которой в кон. XIX в. размещалось Правление московского страхового от огня общества.

Русская история несколько раз избирала Сретенку ареной своего действия. Так было в древности, когда соборяне встречали Чудотворную. В пору так называемой «третьей смуты» — после свержения царя Василия Шуйского — Москва была захвачена поляками. В 1611 году вспыхнуло народное восстание в столице. На его подавление засевшие в Кремле поляки бросили крупные силы. Ожесточенная битва разыгралась на выходе из Китай-города, где захватчиков встретил князь Дмитрий Пожарский с пушкарями Пушечного двора. Отступив к своему владению, Пожарский укрепился в острожке и дрался, пока не «изнемог от жестоких ран». Верные люди умчали его в Троице-Сергиеву обитель. Но уже меньше чем через год залечивший раны князь возглавил созданное Мининым народное ополчение, разгромил врагов и положил конец Смутному времени.

Вид Сретенки от Лубянской площади. Фото 1994 г.

Когда-то на месте площади находилось урочище Лубянка, где в лубяных шалашах велась торговля. Отсюда происходит и название площади, а улица получила наименование от Сретенского монастыря.

В царствование тишайшего Алексея Михайловича на Сретенке произошли волнения, вылившиеся в знаменитый и трагический соляной бунт. Царь, как уже говорилось, ездил на богомолье по Сретенке. Однажды его поезд был остановлен толпой народа, вручившей царю челобитную с жалобой на чинимые царскими сановниками притеснения. Тишайший велел стрельцам плетями разогнать смутьянов (в России даже скорбная жалоба доведенного до отчаяния народа немедленно объявлялась смутой). Через недолгое время толпа вновь собралась и подала другую жалобу. Вновь пошли в ход плети, но тут долготерпеливый народ московский возмутился всерьез, и в царский возок полетели камни, палки, комья земли. И началась уже не смута, а настоящий бунт.

Был такой период моей жизни, когда Сретенка стала чуть ли не самой важной для меня улицей города. Летом 1935 года в Малеевке, писательском доме творчества, где я жил со своими родителями, мы познакомились с милой молодой женщиной Марией Чаусовой, билетершей театра-студии Юрия Завадского. Добрая душа, Мария обещала завалить нас контрамарками и свое обещание выполнила. Мать и отчим деликатно пользовались услужливостью Марии, я же с присущей мне в юности необузданностью стал чуть ли не каждый день ходить в театр, помещавшийся в полуподвале жилого дома по Головину переулку. «Ученика дьявола» Шоу я смотрел не меньше двадцати раз, «С любовью не шутят» Мюссе — столько же. «Волки и овцы» Островского — раз десять. «Школу неплательщиков» Вернейля — счет потерян. «Соперников» Шеридана всего пять раз, но не по своей вине, о чем ниже.

Златоустовский монастырь. XV в. Бумага, карандаш. 1-я пол. XIX в.

Впервые упоминается с 1412 г. В кон. XV в. Иван III построил церковь, а потом мужской монастырь, назвав его по имени своего ангела Иоанна Златоуста.

В середине тридцатых годов XX века в Москве было полно талантливых и совершенно не схожих между собой театров. Еще работал Всеволод Мейерхольд: замечательные спектакли ставил в Новом театре забытый теперь Каверин; высоко держал знамя Александр Таиров; удивительный импровизационный спектакль «Гримасы» с блистательным комиком Быковым шел на сцене театра «Семперанте» (театр играл в большой аудитории Политехнического музея, где и сцены почти что не было, зато были талант и дерзость). Николай Охлопков поставил «Аристократов»; возник и, к сожалению, слишком быстро погас острый и своеобразный «Театр обозрений»; прекрасные спектакли ставил в своем театре-студии Рубен Симонов; переживали расцвет МХАТ-2 и Театр имени Евг. Вахтангова; Алексей Дикий творил чудеса в театре со скучным названием «имени ВЦСПС». Спокойно подремывал Малый театр и вдруг взорвался остужевским «Отелло» и с ним же дал удивительного «Уриэля Акоста».

Но по мне, самым лучшим был крошечный театрик Завадского. Достаточно сказать, что там играли молодые Марецкая, Абдулов, Мордвинов и Плятт. И были превосходные артисты: Алексеева — партнерша Мордвинова, Мей, Фивейский, возможно, я кого-то запамятовал. «Школу неплательщиков» оформлял чудесный Александр Тышлер.

Самым большим моим потрясением был «Ученик дьявола». Умная, ироничная и вместе трогательная пьеса Шоу нашла своего режиссера и своих актеров. Великолепен был Мордвинов в роли Дика, ученика дьявола, — огненно рыж, белозуб, насмешлив и романтичен! А генерал Бергойн — Абдулов, сколько тонкости в иронически-пристальном взгляде, скептической улыбке, в каждой скупо отмеренной реплике; а трепетная Алексеева в роли жены пастора, ее непорочное сердце очнулось для огненного бунтаря и безобразника Дика! Сколько раз бывал я на этом спектакле, и случалось, актеры выходили на сцену усталые после долгого репетиционного дня, но они сразу обретали второе дыхание в любимом спектакле и всегда играли с удовольствием и подъемом. Как это прекрасно, когда театр оказывается праздником и для исполнителей, и для зрителей! А ныне праздник почти ушел из театра, как правило, актеры отбывают повинность на сцене, выполняют скучный, надоевший урок. И что за странная тайна: в то неблагополучное время, в преддверии апокалипсиса тридцать седьмого года, театры цвели, а ныне ничего не получается. Создали кучу новых театров, но нет там жемчужного зерна. Осип Мандельштам говорил: «…Всякий балет до известной степени крепостной». Неужели это относится и к драматическому театру и воздух свободы ему противопоказан?

Но судьба моего любимого театра все же оказалась печальной. Его сослали в Ростов-на-Дону. По личному распоряжению Корифея всего. Сперва хотели послать туда МХАТ-2, но художественный руководитель Берсенев заупрямился, театр площадно изругали и расформировали. Завадскому не захотелось такой участи для своего детища, он поехал, и я не смог пойти в шестой, седьмой и… надцатый раз на полюбившийся мне спектакль «Соперники». Иные актеры не поехали: Абдулов, Марецкая, Плятт, они перешли в театр Моссовета. Алексеева оказалась в каком-то воинском театре в Берлине. Кажется, Мордвинов тоже недолго задержался в Ростове-на-Дону. Завадский довольно долго пробыл там, поставил «Горе от ума» и сам сыграл Чацкого. Этот спектакль привозили в Москву, все было очень добротно и квалифицированно, но праздник погас. Не знаю, много ли выиграл Ростов-на-Дону, получив остатки чудесного театра, но Москва много потеряла. Впрочем, потери этим не ограничились. Один за другим были закрыты, точнее, разогнаны: театр Мейерхольда, Камерный, Новый, «Семперанте», «Театр обозрений», студия Симонова, театр Охлопкова. Все оставшееся было МХАТом, зашедшим в тупик.

Как и всегда, я пытался выяснить, кто из знаменитостей жил на улицах, о которых идет рассказ. Урожай оказался на редкость скуден. Улица Большая Лубянка дала приют в доме № 28 художнику Василию Пукиреву, автору одного из самых популярных полотен «Неравный брак». Сретенка отмечена местожительством скульптора Сергея Волнухина, создавшего памятник первопечатнику Ивану Федорову, а дом напротив (№ 16) принадлежал жене великого Павла Мочалова, лучшего Гамлета на русской сцене.

Есть замечательная картина не слишком уж много создавшего Алексея Саврасова (он столько раз копировал своих «Грачей», что для новых работ не оставалось времени) «Сухарева башня», написанная в 1879 году. Даже поверить трудно, что в пору, так приближенную к нам русской классикой, Москва являла подобную убогость: избушки под тесовыми заснеженными крышами, деревянный забор, голые по зиме, сиротливые деревья, опушенные снегом кусты и лишь у подножия невероятно высокой среди всеобщей малорослости башни двухэтажный каменный сарай. «А не Сретенка ли это? — подумал я, ориентируясь на фасад башни. — Похоже, что Сретенка, только взятая художником не спереди, а с тыла».

В моем детстве Сухарева башня была любимицей московских жителей. Лишь храм Христа Спасителя, построенный на лепту народную в память о павших в войне с Наполеоном, был любим горячее. Москвичи, как я уже говорил, придумали для Сухаревой башни ласковое прозвище: невеста Ивана Великого.

Возвел эту башню повелением царя Петра наш соотечественник Михаил Иванович Чоглоков. Необычная его фамилия возникла как прозвище: чеглок — птица из семейства соколиных. Этой почетной клички удостоился предок зодчего Иван Пружанин, выходец из белорусского городка Пружаны. Михаил Иванович был мастером на все руки: выдающийся архитектор, он не меньше преуспел в живописи — расписывал боевые знамена, писал фрески в царских палатах, а в покое царевича Алексея выводил «живописные письмена на полотне». Несколько загадочно звучит сообщение, что его посылали на двор адмирала Лефорта «для письма новозавоеванного города Шлиссенбурга».

Сухарева башня явилась первым гражданским сооружением в России подобного масштаба, до этого столь высоко возносились лишь церковные колокольни.

Из старых книг: «Благодаря меньшим размерам домов, очень выигрывали старинные памятники Москвы, не затертые кирпичными стенами, видимые издалека и не кажущиеся по своим размерам игрушками или архитектурными моделями. Многие церкви, кремлевские башни, Иван Великий, храм Христа Спасителя, Сухаревская башня господствовали над городом, были видны из многих мест».

Дав ей имя Сухарева, Петр увековечил память о полковнике стрелецкого полка Лаврентии Сухареве, сохранившем во время бунта стрельцов верность юному царю. Предупрежденный Сухаревым о смертельной опасности, Петр успел скрыться под защиту троице-сергиевых стен.

Петр первым из русских государственных деятелей глубоко постиг значение морей, а следовательно, и флота для России. Он говорил: «Если страна имеет армию, она имеет одну руку, а если имеет флот, она имеет две руки». В Сухаревой башне разместилась первая навигацкая школа, во главе которой был поставлен знаменитый Яков Брюс, которого московский народ за великую ученость считал магом и чародеем. Познания Брюса были обширны: он наблюдал с верхотуры Сухаревой башни за движением небесных светил, возглавлял Берг- и Мануфактур-коллегии, никто не мог поспорить с ним в знании артиллерийского дела, пушки Брюса сказали свое решающее слово в Полтавской битве; возглавив печатное дело, он составил первый гражданский календарь, под его надзором овладевало сухопутное российское юношество мореходной наукой. Палаты Брюса находились поблизости, в начале 1-й Мещанской улицы.

Торг на Большой Сухаревской площади. Фото 1920-х гг.

Сухаревский рынок возник в кон. XVIII в. как место торговли съестными припасами. Позже на нем продавали изделия прикладного искусства, картины, скульптуры. В XIX в. он стал одним из центров букинистической торговли.

Архитектор-художник П. Рагулин писал: «Сухарева башня сыграла огромную роль в укреплении военной и экономической мощи России. Первые пятьсот семнадцать человек разных специальностей из закончивших школу были направлены Петром на Неву, на Балтийское море с Кронштадтом, который во время войны отражал нападение шведского флота. Именем Алексея Чирикова, выходца из этой навигацкой школы, названы остров в заливе Аляска и мыс на острове Атту в Тихом океане. Его экспедицией были открыты берега Америки».

М. Чоглоков. Сухарева башня. 1692–1695, 1698–1701 гг. Фото нач. XX в.

Башня служила «полковой избой» для стрельцов полковника Л. Сухарева. Находилась на Садовом кольце, при пересечении его с улицей Сретенкой, являясь Сретенскими воротами Земляного города.

С 1828 года, с подводом Мытищинского водопровода, Сухарева башня стала водонапорной. Она поила город «сладкой» мытищинской водой, которую москвичи предпочитали рублевской.

В более позднее время Сухарева башня прославилась и другим: возле нее раскинулся обширный Сухаревский торг. Вот как описывает дореволюционную Сухаревку бытописатель старой Москвы Г. Василич:

«На Сухаревке функционирует масса профессий, дающих красочную картину московского быта. Очень оригинальны торговцы готового платья вразнос. Обычно торгуют или брюками, или фуражками. Нагрузившись большой партией товара, ходячий „магазин готового платья“ расхаживает по всей площади, захаживая в чайные, пивные и трактиры. Примерка, если она требуется, совершается тут же, где-нибудь в укромном уголке. Обращение с покупателем и продавцом самое непринужденное: для убедительности обругать покупателя, поставить ему на вид в крепких выражениях, как ничтожен он, не понимающий истинных качеств предлагаемого товара, вполне можно.

На Сухаревке, как и на всех удаленных от центра площадях, где наблюдается скопление бедного люда, функционируют бродячие чинильщики сапог. Подозвав такого мастера, вооруженного всем требующимся инструментом и меланхолически бродящего, заказчик садится на тумбу и снимает сапог. Мастер осматривает, начинается торг, и, если достигнуто соглашение, тут же производится спешная чинка.

По Сухаревке в изобилии разгуливают торговцы съестными припасами — пирожками, блинами, всякими подозрительными сладостями. Кроме своего прямого дела, они занимаются азартными играми, отчасти представляющими примитивную форму рулетки, отчасти основанными на ловком фокусе. Московская рулетка устраивается так: деревянная доска делится на 5–10 нумерованных квадратиков. На квадратики делаются ставки, затем пускается кубарь. Выигрывает поле, на котором остановился кубарь. Выигравший получает втрое против своей ставки, и все остальное идет в пользу хозяина рулетки. Другие простонародные азартные игры основаны исключительно на ловкости рук. Берется связанный в кольцо шнур: предприниматель быстро и хитро складывает его петлей. Игра идет на заклад, иногда на несколько рублей: если играющий поставил палец так, что попадет внутрь кольца, то он выигрывает; если кольцо сдергивается, он проиграл. Или быстро разбрасываются три карты: нужно угадать, которая из них фигура. Задача не трудная, но, благодаря каким-то ловким маневрам игроков, почти никогда не удается угадать верно.

Обыкновенно организаторы таких игр держатся целой компанией. Один ведет игру, другие вмешиваются в публику, подогревают ее интерес удачными фиктивными ставками, крупными выигрышами и всеми мерами способствуют видам играющего. При приближении полиции рулетка мгновенно превращается в лоток с пирожками.

Сухаревский торг с годами не падает, но, наоборот, процветает. Особенную оживленность приобрел он за последние годы, с запрещением праздничной торговли, когда для лиц, занятых в будни, единственной возможностью совершать покупки стали воскресные торги».

Я хорошо помню Сухаревские торжища, особенно оживленные в Вербный день. С веточками вербы приходила в московские дома весна. Как грустно обделена добрыми традициями наша сегодняшняя жизнь… а жульнические и азартные игры, описанные у Василича, мощно возродились на Тишинском рынке в дни войны: и рулетка, и веревочка, и три карты. Безмерно было отчаяние тишинских Германнов, подобно пушкинскому герою погубленных тремя картами.

Но конечно, Сухарева башня пленяла образованную Москву не рынком у своего подножия, а строгой красотой облика, мощью и легкостью, скупой точностью линий при богатстве барочной деталировки. И прекрасно было ее цветовое решение: сочетание красных стен с белой пеной декорума.

Москвичи тяжело переживали утрату Сухаревой башни, снесенной в 1934 году, но, по тогдашнему обыкновению, громко чувств своих не выражали. Считалось, что сделано это для блага города, чтобы облегчить движение транспорта. Нет такого города в Европе, где не существовало бы транспортных проблем, но нигде исторические памятники не приносятся в жертву автомобилям. В свое время существовал проект восстановления башни, над которым работал крупнейший зодчий И. А. Фомин, чья мастерская находилась неподалеку от Сухаревской площади, на проспекте Мира, в доме, где некогда жил Валерий Брюсов. Но ничего из этого не вышло.

Не так давно Москва была взволнована известием, что появился новый проект восстановления Сухаревой башни, правда не на старом месте, а напротив института им. Склифосовского, в стороне от магистрали. Мучительная транспортная проблема отпадала сама собой: не нужно строить дорогостоящих тоннелей, башня не будет мешать бесконечному потоку машин, движущемуся по Садовой.

Одна любопытная подробность: авторам проекта, строителю П. М. Мягкову и архитектору П. Н. Рагулину, было вместе сто семьдесят два года. Когда я познакомился со старшим из них, девяностодвухлетним Мягковым, и поразился его свежему, бодрому виду (а за плечами уже был год изнурительной борьбы за проект), он сказал, что лишь недавно прекратил зимние купания в Останкинском пруду.

Сухарева башня в 1850-е гг. Литография. 2-я пол. XIX в.

После ликвидации стрелецкого войска палаты были переданы Школе навигационных и математических наук — первому в России высшему светскому учебному заведению. В здании Сухаревой башни с 1693 г. находилась часовня Иверской Божией Матери.

Проект был опубликован, его дружно поддержали такие разные люди, как архитектор Михаил Посохин, космонавт Виталий Севастьянов, поэт Андрей Вознесенский, кинорежиссер Сергей Герасимов, а главное — тысячи москвичей, возликовавших, что вернется легендарная московская красавица. Нашелся и подрядчик — Министерство морского флота. Предполагалось, что башня, некогда приютившая навигацкую школу, станет музеем морской славы нашей родины. Казалось, все идет к счастливому завершению, но вмешалось ГлавАПУ и объявило открытый конкурс на восстановление Сухаревой башни. Я входил в жюри и был свидетелем того, как провалили проект Мягкова и Рагулина. Сделано это было безукоризненно по форме: старцам дали вторую премию, а приняли к осуществлению проект, предусматривавший восстановление башни на старом месте. Вроде бы все правильно. Да кроме одного: приступить к строительству башни можно будет не раньше чем через четверть века. Именно такое время нужно, чтобы решить транспортные проблемы на перекрестке, где стояла и якобы опять станет башня. «А вы уверены, что через двадцать пять лет окажется нужда в Сухаревой башне? — спросил я ведущего заседание. — Сейчас ее судьба всех волнует, а в том таинственном будущем?» — «Мы оптимисты!» — прозвучал усмешливый ответ. А когда мы расходились, председательствующий взял меня за локоть и отвел в сторону: «Неужели вы серьезно думаете, что мы способны поднять такую махину? У нас нет нужных материалов, у нас нет квалифицированных каменщиков, штукатуров, лепщиков. У нас ничего нет». — «А через двадцать пять лет появятся?» — «Нет, конечно, но и нас с вами не будет, так что это не наша проблема».

Через две недели после опубликования результатов конкурса П. М. Мягков скончался. Не выдержало старое сердце, жившее только надеждой…

В. Баженов. Дом Л. Долгова на Первой Мещанской улице. 1770 г.; перестроен в 1838 г. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры классицизма. Название улицы происходит от Мещанской слободы, возникшей в кон. XVIII в.

За Сухаревской площадью путь на север проходит по проспекту Мира — некогда Первой Мещанской. Мещанские улицы — их было четыре — это целый мир, требующий отдельного рассказа. В название не вкладывалось уничижительного смысла. Мещанами — горожанами — называли переселенцев из белорусских городов, захваченных Польшей и возвращенных России при Алексее Михайловиче.

Первая Мещанская — благообразная, широкая, прямая улица, застроена по большей части современными зданиями, но встречаются и старые постройки, в том числе любопытные здания последних десятилетий прошлого века, принадлежавшие известным московским богачам — купцам и предпринимателям. Строили их модные тогда архитекторы — Ф. Шехтель, Р. Клейн, В. Чагин. Последним построен дом № 30, стилизованный под скандинавскую архитектуру. Здесь жил перед кончиной глава русских символистов Валерий Брюсов. Почти вся литературная Москва перебывала у Брюсова, захаживал и Алексей Максимович Горький, чтивший в Брюсове не только поэта, но и общественного деятеля.

В духе классицизма возвел дом для чаеторговца Перлова (под № 5) архитектор Роман Клейн. Мы уже рассказывали в очерке, посвященном Мясницкой, о соперничестве двух богатейших купцов Перловых: кому принимать посланца великой чайной державы — Китая — регента Ли Хунг-Чанга, ехавшего в Москву на коронацию Николая II. Победил Перлов с Первой Мещанской, хотя его соперник с Мясницкой перестроил свой дом и магазин с помощью того же Клейна в китайском духе.

Рядом стоит весьма претенциозное, эклектичное здание — смесь ренессанса с псевдорусским стилем (архитектор В. Загорский), — но оно примечательно тем, что кариатиды выполнены великим Сергеем Коненковым, тогда еще учеником школы живописи и ваяния.

Есть и здание — дом Л. Долгова, — в котором проглядывает рука Василия Баженова, — № 16.

Когда-то главной достопримечательностью Первой Мещанской был Ботанический сад, заложенный Петром I в 1706 году. Сначала тут находился так называемый Аптекарский огород с лекарственными травами. Петр I, для которого жизнь была сплошным субботником, своими руками посадил лиственницу, дожившую до наших дней. За последнее я, впрочем, не ручаюсь. Ныне этот Ботанический сад — филиал главного, находящегося в Останкине. Здесь собрано несколько тысяч образцов растительного мира, представляющих флору не только нашей страны, но и обеих Америк, Африки, Азии и Австралии.

Трижды в свои юные годы ходил я в Ботанический сад, и каждый раз это было связано с цветением дивной водяной лилии виктория-регия, которая цвела раз в четыре года. Возможно, это и легенда, но мы в нее свято верили. Гигантская кувшинка покоилась посреди водоема в окружении плоских листьев с вертикально загнутыми краями; каждый лист имел в поперечнике от полутора до двух метров и мог выдержать тяжесть до пятидесяти килограммов.

Белая, с золотой сердцевиной южноамериканская красавица осталась для меня одним из бесценных чудес моего детства.

Басманные улицы

Так они когда-то назывались: Старая и Новая Басманная. Старая и впрямь была старше, она возникла вместе с Государевой дорогой в цареву вотчину Покровское, позже — в Преображенский дворец и была по существу продолжением Покровки. Новая Басманная идет от Красных ворот к Старой Басманной. Но возникла улица раньше, чем московские купцы поставили Красные ворота в честь восшествия на престол дочери Петра Великого Елизаветы и освобождения от кошмара бироновщины.

Относительно местности, где находятся обе улицы, историк Москвы Забелин писал: «Все знатные фамилии по необходимости селились в соседстве дворца (бывшего в Немецкой слободе при Петре Великом), или в Немецкой слободе, или на пути к Яузе, по улицам Мясницкой, Покровке, Старой и Новой Басманным, на Разгуляе, на Гороховом поле и проч. Оттого, м. б., ни в одном квартале Москвы вы не заметите в постройках такого барского характера, который виден здесь почти на каждом шагу. Огромные каменные дома с широкими дворами, неизмеримыми садами и прудами и т. п., поступившие теперь или под учебные, другие заведения, или в руки купечества, до сих пор еще остаются красноречивым свидетельством прежнего барского широкого житья, прежнего цветущего состояния этой московской местности, ныне безмолвной, подобно другим удаленным местам…»

Приведенное высказывание справедливо для времени Забелина, но никак не соответствует нынешнему состоянию Басманных улиц, да и всех прилегающих. Это оживленный, людный район, живущий кипучей, многообразной жизнью. Здесь всевозможные учреждения, учебные заведения, исследовательские институты, много магазинов, есть и «увеселительные заведения», как говорили в старину: Сад имени Н. Э. Баумана, Театр имени Н. В. Гоголя, кукольный театр. А по церковным праздникам толпы народа стекаются к патриаршему Богоявленскому собору[6].

Я с детства считал, что своими названиями улицы обязаны печально знаменитым сподвижникам Грозного, прославившимся под Казанью и опозорившимся опричниной, — отцу и сыну Басмановым. Но они никакого отношения к Басманной слободке, давшей имя улицам, не имели. Недавно я перечитывал Карамзина, у него слово «басма» объясняется так: истукан, болван, статуя ханская. Но как же в таком случае мог Иван III «разорвать басму» хана орды Ахмата? Заглянем в Даля. «Басма — это лик ордынских ханов». Возили басму из Орды в Москву по Болвановке, нынешней улице Радищева. Русские люди называли басму болваном, поклонение татарской басме — болвановьем, а место, где, по преданию, происходило болвановье и куда относится раздирание басмы Иоанном, — болвановкой, отчего и храм, поставленный здесь, — Спас на Болвановке. Кстати, и дорога от Коломны к Москве называлась Болванной, а во Владимирской области болванов обзывают басмой.

Все это любопытно, запутанно и не имеет никакого отношения к нашей теме. Оказывается, басманом называли хлеб. Жили в слободе дворцовые пекари и выпекали казенный хлеб — басман. Толковый словарь Даля дает уточнение: «басман» идет от татарского «батман» или шведского «безмен»: и то и другое означает вес. До сих пор существуют рыночные весы, которые называются безмен. Вот мы и установили весьма прозаическое происхождение имени Басманной слободы и Басманных улиц.

В. Баженов. Мост через овраг в Царицыне. 1776–1785 гг. Фото 1970-х гг.

В 1775 г. Екатериной II покупается под Москвой село Черная грязь и именуется отныне Царицыным селом. Вскоре здесь начинается строительство дворцового комплекса, который должен был символизировать победу России над Турцией в 1774 г.

Район этих улиц — настоящее царство Матвея Казакова. По всей Москве разбросаны творения Казакова, сочетавшего творческий гений с великим трудолюбием: он строил в Кремле и Петровском парке, на Тверской и Большой Калужской, на Моховой и Страстном бульваре, на Петровке и Мясницкой, в Лефортове и на Гороховом поле — и это далеко не полная география казаковских чудес. Но нигде не представлен он так щедро, как в Басманных и прилегающих улицах: дом горнозаводчика Никиты Демидова в Гороховском переулке; великолепный, хотя и сильно испорченный достройкой дом Мусина-Пушкина на Разгуляе; деревянный особняк Муравьева-Апостола, отца трех декабристов; в Бабушкинском переулке (улица Александра Лукьянова) бывшая Басманная больница и, наконец, храм Вознесения на улице Гороховской, ныне носящей имя Матвея Казакова. Сытин считает, что имя зодчего присвоено этой улице по замечательному его творению — дворцу графа А. К. Разумовского. Возможно, так оно и есть, но это недоразумение: дворец построен Адамом Менеласом, известным своими работами в Царском Селе. Этому дворцу вообще не везет — другие знатоки «дарят» его архитектору Николаю Львову. Как разительно не схожи судьбы Казакова и его ровесника Баженова (оба родились в 1738 году), так же не похожи и судьбы их творений.

Казаков прожил очень спокойную, ровную жизнь, наполненную неустанным трудом, но бедную внешними событиями. Он строил — без устали, спада и перерывов — в Москве, Коломне, Царицыне, строил дворцы и жилые дома, больницы и церкви, городские усадьбы и монастырские ансамбли. Жил в тихом Златоустинском переулке и при доме держал маленькую архитектурную мастерскую. Он руководил составлением генерального плана Москвы, но сам как-то остался неприметен для окружающих; о нем не сохранилось воспоминаний, он невидимка в своей эпохе. Полная противоположность ему — Василий Баженов, человек шумный, заметный и несчастный. Начало жизни — блистательное: итальянские триумфы, звание академика старейшей в Европе Болонской академии, заказ Екатерины на строительство нового Кремля, грандиозный проект, ошеломивший современников, да вот беда — дальше закладки дело не пошло. Разочарование, смятение духа, упадок. Затем новый большой заказ — дворец для князя Потемкина в Царицыне, и страшное фиаско — дворец Екатерине не понравился (к фавориту она тоже охладела), приказ: дворец снести, а Казакову построить новый. Трогательные усилия Казакова сохранить как можно больше баженовского облегчения оскорбленному мастеру не дают. Омраченная душа все охотнее ищет спасения в мистике, масонстве. На этой почве Баженов сблизился с опальным наследником Павлом, что еще усугубило неприязнь к нему Екатерины. Лишь смерть императрицы спасла Баженова от судьбы Новикова, Радищева.

Все меняется при Павле I — фавор, возвышение; Баженов — вице-президент Академии художеств, ему поручено строительство Михайловского замка. Но почему-то в соавторах оказывается тяжеловесный Винченцо Бренна, любимый зодчий Павла, он и руководит строительными работами. На закладке замка Баженов получил лопаточку с раствором после него. Извечным русским способом он глушит тоску и умирает, едва шагнув за шестьдесят.

Казаков переживет его намного, а главное — переживут казаковские творения. Что осталось в Москве от Баженова? Деревянный макет кремлевского дворца, хранящийся в Донском монастыре, несколько жилых домов, большей частью перестроенных, колокольня и трапезная церкви Всех Скорбящих Радости на Большой Ордынке (но сама церковь куда удачнее построена Осипом Бове), ротонда бывшего ВХУТЕМАСа на Мясницкой и, наконец, дом Пашкова. Но если этот дом действительно создан Баженовым, в чем до сих пор нет абсолютной уверенности, то он вполне заслуживает славу первого московского зодчего.

О Василии Баженове писали и пишут куда больше, нежели о Казакове, есть даже повести о нем. Литературу всегда привлекают фигуры горестные, неблагополучные, а не удачники, баловни фортуны. Но это ничуть не уменьшает великой заслуги Матвея Казакова перед Москвой и отечественным зодчеством.

Рассмотрим пристальнее то, что построил Казаков на Большой Басманной и возле нее.

М. Казаков. Дом Н. Демидова в Гороховском переулке. 1779–1791 гг. Фото 1980-х гг.

Памятник архитектуры классицизма. В центре фасада — шестиколонный коринфский портик на выступе цокольного этажа. Особой изысканностью отличается внутреннее убранство «золотых» комнат, украшенных резьбой, росписью и лепниной, выполненными по рисункам М. Казакова.

Парадным фасадом на улицу смотрит дом Демидовых. Судьба этого рода воистину сказочная. Демид Антуфьев был простым кузнецом на тульском оружейном заводе. Основателем неимоверного демидовского богатства стал его сын Никита Демидов. Известно, что начало его самостоятельной работы в качестве оружейника связано с дипломатом и дельцом петровских дней Шафировым. Тот показал царю образцы ружей, сделанных Демидовым, и они так понравились Петру, что он назначил туляка главным поставщиком оружия в Северную войну. Дешевые, по сравнению с привозными, ружья Демидова не уступали им в боевых качествах. Петр, ценивший одаренных и сметливых людей, приказал дать Демидову стрелецкие земли и угольные залежи на соседней засеке. Дальнейшая судьба Демидовых связана с Уралом. Демидовский род дал ряд сильных и колоритных в русской истории личностей. Конечно, самым примечательным был Акинфий Демидов, при котором демидовское рудное дело стало империей в империи. Это был человек большого ума, мертвой хватки и спокойной свирепости. На совести его немало преступлений. Когда явилась царская ревизия, он затопил в штольне рудокопов, чтобы те не могли пожаловаться на зверское обращение.

Портрет Никиты Антуфьева (Демидова). Холст, масло. Кон. XVII — нач. XVIII в.

Н. Д. Антуфьев (Демидов) (1656–1725) — родоначальник династии заводчиков и землевладельцев Демидовых. К кон. XVIII в. семья владела пятьюдесятью заводами, выплавлявшими сорок процентов чугуна в стране.

Старший его сын Прокофий равно известен своими чудачествами и щедрой благотворительностью. Им основан московский Воспитательный дом и Коммерческое училище. Брат его Никита покровительствовал ученым и художникам, издавал журнал «Путешествия в чужие края». Он переписывался с Вольтером и учредил при Академии художеств премию «За успехи в механике». Его сын Никита Никитич построил дворец на Гороховской, но ничем больше себя не прославил. Зато внук Николай Никитич прогремел на весь свет. Во время войны с Наполеоном он поставил от себя полк солдат — Демидовский, Московскому университету подарил коллекцию раритетов, построил в Петербурге четыре чугунных моста, разводил в Крыму тутовые и оливковые деревья, пожертвовал на инвалидов сто тысяч рублей и в пользу потерпевших от петербургского наводнения пятьдесят тысяч. Будучи посланником во Флоренции, оставил городу бесценную коллекцию картин, за что удостоился памятника. Крупнейшими меценатами были и другие представители рода. Всех не назовешь, упомяну лишь Павла Николаевича, курского губернатора, учредившего «Демидовские награды», которые выдавались и много лет спустя после его смерти. Нечто вроде русской Нобелевской премии.

М. Казаков. Церковь Вознесения на Гороховом поле. 1790–1793 гг. Фото 1994 г.

Памятник архитектуры классицизма. Состоит из главного помещения, имеющего форму ротонды, трапезной и трехъярусной колокольни с высоким шпилем. Храм украшен колоннами и пилястрами коринфского ордера.

Демидовская тяга к «художеству» помогла Матвею Казакову воплотить свои крылатые и дорогостоящие замыслы. Вот что пишет М. Ильин в книге «Москва»: «За строгой внешней архитектурой дома скрыто необычайное богатство его внутренней отделки. Если нижний вестибюль и круглая в плане столовая верхнего парадного этажа еще сдержанны… то расположенные за столовой вдоль уличного фасада комнаты — гостиные и спальня — поражают изысканностью разнообразных приемов убранства. Каждой комнате свойственны свои особенности, и вместе с тем все они составляют органическое целое. Парадные комнаты демидовского дома носят название золотых, поскольку они украшены тончайшей золоченой резьбой… Легкие перистые травы, вазы, наполненные цветами, и резной багет… поражают разнообразием своих декоративных форм… С резьбой сочетается роспись и не менее утонченная лепнина. Так, венку, искусно написанному на потолке спальни, вторит легкий растительный лепной орнамент, бегущий по краю потолка вдоль стен. Следует внимательно присмотреться к любой архитектурной детали убранства каждой комнаты — и к тонким колонкам у потолков, и к обрамлениям дверей, и даже к их ручкам. Здесь все — искусство, здесь продумана каждая мелочь».

Неподалеку, на бывшей Гороховской, стоит храм Вознесения, построенный в 1790–1793 годах. Тот же Ильин пишет: «Круглая форма самого храма подчеркнута стройной ярусной колокольней». И дальше он очень хвалит храм. Мне трудно согласиться с уважаемым знатоком Москвы. Округлая громада храма плохо соотносится с изысканной, быть может слишком изысканной, колокольней. Что-то не получилось у Казакова с этим храмом. Он был захвачен круглой формой и, похоже, здесь отказался от контроля своего строгого вкуса, дал себе полную волю. Получилось нечто огромное, но не величественное; странное, но не как причуда играющего духа, а как оплошность.

Следующая постройка Казакова связана с Разгуляем, которого нет на московских картах, но который все равно есть для всех истинных москвичей.

Из старого путеводителя: «Разгуляй. Это небольшая треугольная площадка, на которую сходятся улицы Старая и Новая Басманные. Здесь трактир, ресторация, питейный дом и несколько лавочек. Говорят старожилы, что здесь лет за 50 было место, где большей частию буйная юность собиралась погулять и повеселиться».

Фрагмент стенной росписи церкви Вознесения на Гороховом поле. Фото 1994 г.

Гороховым полем называлась в XVIII в. местность, по которой сейчас пролегает Гороховская улица.

А вот более раннее свидетельство иноземца: «Перед городом у них общедоступное кружало, славящееся попойками… У них принято отводить место бражничанью не в Москве». По другому источнику, на Разгуляе спускали пары прибывающие в Москву иногородцы, чтобы потом, отоспавшись, войти в город в трезвом виде. То было в пору, когда границей Москвы служил Земляной город, или Земляной вал, проходивший поблизости.

На Разгуляй смотрит углом дом А. И. Мусина-Пушкина, историка и археографа. Его построил Матвей Казаков в исходе XVIII века. Пожар, пощадивший Гороховскую, Токмаков переулок, часть Старой Басманной, не пожалел Разгуляя. Сгорел и этот дом с уникальной библиотекой, где среди древних рукописей находился единственный список «Слова о полку Игореве», найденный Мусиным-Пушкиным. Граф, правда, успел его опубликовать, что не уменьшает потери.

Страсть к изысканиям с молодых лет владела Алексеем Ивановичем, но вполне удовлетворить он ее мог уже в зрелом возрасте, назначенный обер-прокурором Святейшего Синода. Ему открылись такие нетронутые сокровища, о которых он не грезил в самых смелых своих мечтах, — хранилища монастырей и епархий. Речь идет, разумеется, не о материальных ценностях, а о том, что куда дороже, — старинных бумагах и книгах. Кроме того, он скупил через комиссионеров в разных городах много письменной старины, в том числе бесценные бумаги, связанные с деятельностью Петра I. Свое собрание он сделал доступным для всех членов московского общества историков, им пользовался Николай Карамзин, когда работал над «Историей государства Российского».

Но обессмертил себя Мусин-Пушкин открытием древнейшего списка Лаврентьевской летописи «Поучение Владимира Мономаха», новым списком «Русской правды» и единственным списком величайшего памятника древнерусской литературы «Слова о полку Игореве».

Вид на Новую Басманную улицу от Разгуляя. Фото 1888 г.

Басманная слобода возникла в XVII в. и находилась за стенами Земляного города. Площадь Разгуляй названа в XVII в. по кабаку за Земляным валом.

Можно спорить, когда, кем и для какой цели была написана поэма, но не может быть спора, что это неиссякаемый источник поэзии.

Любопытно, что гений народа нередко возводит в чин эпоса событие отнюдь не эпического размаха. Не блистательные походы Олега, Святослава, не победы Александра Невского, не величайшего значения в судьбе России Куликовскую битву, а провинциальную авантюру князя не из главных, к тому же кончившуюся поражением и пленом. Но ведь и французский эпос воспевает не победы Карла Великого, не чудо, сотворенное пастушкой Жанной, а жалкий арьергардный бой, в котором погиб обозник Роланд. Это говорит о том, что эпос имеет четкую политическую цель и отбирает для себя из истории именно то, что этой цели служит. И оказывается, для активизации народного сознания нужны не величайшие победы, а горькие поражения. Тогда затрагивается народное сердце и становится чутким к зову Отчизны.

Как уже сказано, Мусин-Пушкин успел опубликовать «Слово о полку Игореве» да и многие другие высокоценные рукописи, в том числе «Ироническую песню о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича». Это произведение весьма любопытно: плачевный поход Игоря, думавшего вовсе не о защите Руси — с половцами только что был заключен прочный мир, — а лишь о собственном возвышении — на Киевский престол метил! — уже в старину стал предметом насмешки, пародии.

Но многие бесценные рукописные материалы были пожраны огнем, а утрата списка «Слова» — народная беда. Об этом не переставало болеть русское сердце. И как хладнокровно восприняли мы пожар в библиотеке Академии наук, хотя потери здесь не уступают тем, что причинил пожар московский в доме на Разгуляе. И даже трагическая статья-плач академика Д. С. Лихачева не исторгла ни стона, ни вздоха у общества, напрягающегося не столько в борьбе за возрождение страны, сколько против этого возрождения. Неужели развернувшаяся перед нами катастрофическая картина нашего бытия: мирный атомный взрыв в Чернобыле, таранящие друг друга пароходы, летящие под откос поезда, готовые рухнуть книгохранилища, музеи, театры, гибнущие от злого безумия и зевотного разгильдяйства великие живописные полотна, уродливая борьба с алкоголизмом, увеличившая пьянство, наркоманию, токсикоманию, тяжело подорвавшая народное здоровье, — настолько укрепила народ в обреченной покорности, что нас уже ничем не пробьешь, ничем не удивишь и не взволнуешь?..

А сейчас обратимся к замечательному зданию, которое тоже принадлежит комплексу Басманных и долгое время приписывалось Матвею Казакову. Речь пойдет об усадьбе А. К. Разумовского, где еще с далеких дней моего детства размещался Инфизкульт. Я всегда думал, что этот большой фундаментальный дом — каменный. Оказывается, деревянный. Он построен из деревянных брусьев, старательно пригнанных друг к дружке, покрытых войлоком и оштукатуренных. Особенно эффектен парадный вход, расположенный в нише и оформленный двумя портиками ионического стиля.

При усадьбе был громадный парк, где устраивались разные увеселения для знатных визитеров графа, в том числе сенокос. Празднично разодетые крестьяне и крестьянки косили, ворошили и убирали сено, а поснедав и передохнув, водили хороводы и плясали.

Владелец усадьбы заслуживает того, чтобы сказать о нем несколько слов. Он был сыном последнего гетмана Украины, позже президента Академии наук, генерал-фельдмаршала Кириллы Григорьевича Разумовского. За всеми этими пышными званиями не стояло ни выдающихся деяний, ни сколь-нибудь значительного ума, ни воинских заслуг — этот фельдмаршал не мог бы командовать даже взводом. Но его брат, красавец Алексей, придворный певчий, попал в фавор, стал любовником, а там и морганатическим супругом Елизаветы Петровны, отсюда и пошел «знатный» род Разумовских.

Сама фамилия, которую носили удачливые братья, была ненамного старше их дворянства. Отец этих аристократов, вечно хмельной казак Грицко, любил приговаривать в сильном подпитии: «Ще це за ум! Ще це за розум!» И стал для соседей Розумом.

Д. Ухтомский (1719–1775). Церковь Никиты-Мученика в Старой Басманной слободе. 1751 г. Фото 1980-х гг.

Памятник архитектуры барокко. Построена на месте одноименной каменной церкви XVII в.

Старший сын Кириллы Григорьевича, Алексей, получил отменное воспитание, преуспел в науках и вполне заслуженно, а не по протекции стал министром образования. При нем было открыто семьдесят две приходские школы, двадцать четыре уездных училища, он учредил кафедру славянского языка в Московском университете, разработал устав Царскосельского лицея. Но затем служебное рвение в нем остыло, он попал под влияние графа де Местра, близкого к иезуитам, и стал работать на уничтожение им же самим сделанного: ввел новые цензурные ограничения, выкинул из программы Лицея греческий, археологию, естественную историю, астрономию, химию. В результате пришлось подать в отставку. Он вернулся в старую столицу и стал вести жизнь частного лица, деля время между великолепной московской усадьбой и подмосковным имением Горенки с дивным ботаническим садом. А затем он затосковал по своим корням, по земле Розума, уехал на Украину, где и скончался.

На Старую Басманную глядит церковь Никиты-Мученика, построенная князем Ухтомским в середине XVIII века. Ажурная колокольня Троице-Сергиевой лавры тоже создание Ухтомского, который в Москве был таким же блистательным мастером барокко, как граф Растрелли в Петербурге. К сожалению, от Ухтомского осталось куда меньше: Москва не берегла своих сокровищ так заботливо, как город на Неве. Впрочем, прежде и вообще не умели ценить московское зодчество. Достаточно сказать, что в таком полном и серьезном издании, как брокгаузовская энциклопедия, мы не найдем имени Матвея Казакова.

У князя Ухтомского есть и еще одна заслуга перед Отечеством: он основал первую в России «архитектурную команду» — школу, где учились Александр Кокоринов, построивший вместе с Валленом-Деламотом Академию художеств в Петербурге, Иван Старов, создавший Таврический дворец, и Матвей Казаков.

Дмитрию Ухтомскому не раз доводилось строить на месте более ранних построек. Он не стремился снести их до основания, к чему тяготеет большинство зодчих, а старался сохранить, что можно, от трудов своих предшественников. Ильин пишет: «… в процессе постройки части старого здания были приспособлены под трапезную, соединившую порознь задуманные храм и колокольню». Кстати, и колокольня Троице-Сергиева монастыря не на пустыре возводилась — Ухтомский перестроил и надстроил ранее имевшуюся. Он применил для церкви и колокольни разные архитектурные решения: барочной нагруженности первой вроде бы не соответствует выспренняя легкость второй. Но в отличие от храма Вознесения Матвея Казакова тут нет дисгармонии, ибо все имеет связь в четкой художественной концепции.

По Басманным двумя потоками — первый к Покровке, второй к Мясницкой — двигался знаменитый маскарад в честь коронации Екатерины II, имевший место быть в Москве 13 сентября 1762 года. Устройством маскарада занимался прославленный Федор Волков, которого считают отцом русской сцены. Он основал первый отечественный театр в Ярославле. Известный мемуарист и естествоиспытатель А. Болотов видел большой нравственный смысл в этом зрелище: «Маскарад сей имел, собственно, целью своею осмеяние всех обыкновеннейших между людьми пороков, а особливо мздоимных судей, игроков, мотов, пьяниц и распутных, и торжество над ними наук и добродетели, почему и назван он был „Торжествующая Минерва“».

Описание удивительного зрелища я беру из книги П. Лопатина «Москва»: «В двухстах колесницах едут четыре тысячи участников маскарада. В каждую колесницу впряжены двенадцать разукрашенных волов… Пляшут нимфы и вакханки. Сатиры едут на тележках, запряженных козлами, свиньями, обезьянами. С шумом и гомоном проходит группа „Действие злых сердец“: ястреб терзает голубя, паук спускается на муху, лисица рвет петуха. Тут же играет нестройный хор музыки: музыканты наряжены в костюмы животных. Чуть дальше новый хор возглавляет группу „Мир навыворот, или Превратный свет“. Музыканты пятятся задом, платье надето наизнанку, хористы едут верхом на быках, коровах, верблюдах. Слуги в ливреях везут карету — в карете лежит лошадь. Несколько карлиц с трудом поспевают за великанами.

Медленно движется громадная люлька. В люльке пищит спеленутый старик. Старика кормит грудной младенец. Рядом в другой люльке дряхлая старушка играет в куклы и сосет рожок, а за нею присматривает маленькая девочка с розгой. Снова музыканты на ослах, коровах, верблюдах, гирлянды цветов, грандиозные венки, артисты, фокусники, акробаты… В алом бархатном русском платье, унизанном крупным жемчугом, в бриллиантовой диадеме императрица объезжает улицы в раззолоченной карете, запряженной восемью неаполитанскими лошадьми, украшенными цветными кокардами».

Это особенно привлекательно, если вспомнить, что на пути к престолу «русская Минерва» скинула с трона своего мужа, законного монарха Петра III, и забила его в Ораниенбауме пудовыми кулаками Алексея Орлова.

А вообще все это празднество убеждает нас, что первый российский актер и режиссер Волков был абсурдистом, перед которым меркнут современные короли абсурда — Беккет, Мрожек, Ионеску.

Ряд интересных сведении о Старой Басманной сообщает Сытин. Так, он обнаружил, что здесь в один и тот же день «находились царь и поэт: Николай I — на балу у французского посла маршала Мармона (дом № 21), на котором присутствовало все высшее общество Москвы и Петербурга; Пушкин — в гостях у своего дяди В. Л. Пушкина (дом № 36)».

В доме, где изменивший Наполеону и щедро награжденный Бурбонами маршал Мармон, не так давно входивший в Москву не с посольским бюваром, а с обнаженной саблей во главе своих полков, чествовал русского императора, позже разместился Константиновский межевой институт. Несколько лет (наиболее тусклых в его жизни) здесь директорствовал классик русской литературы Сергей Тимофеевич Аксаков.

Дом на Старой Басманной улице, в котором в 1822–1830 гг. жил В. Пушкин. 1818 г. Фото 1994 г.

В. Л. Пушкин (1770–1830) — поэт; сотрудничал в журнале «Вестник Европы». В доме своего дяди А. Пушкин бывал в 1826–1830 гг.

А вот сквер на углу Басманного переулка (не сквер, а плешина, знак уничтожения старины) изгнал отсюда дом Анны Львовны, сестры Василия Львовича Пушкина, тетки Александра Сергеевича. На ее смерть Пушкин написал шуточную элегию, крайне огорчившую его дядю:

Ох, тетенька! ох, Анна Львовна,

Василья Львовича сестра!

Была ты к маменьке любовна,

Была ты к папеньке добра,

Была ты Лизаветой Львовной

Любима больше серебра;

Матвей Михайлович, как кровный,

Тебя встречал среди двора.

Давно ли с Ольгою Сергевной,

Со Львом Сергеичем давно ль,

Как бы на смех судьбине гневной

Ты разделяла хлеб да соль.

Увы! зачем Василий Львович

Твой гроб стихами обмочил,

Или зачем подлец попович

Его Красовский пропустил.

Упомянутый здесь Красовский — цензор-мракобес, которого Пушкин ненавидел. Впечатление такое, будто Пушкин воспользовался смертью тетки — старой курицы, чтобы посмеяться над дядей-пиитом и ненавистным цензором. А ведь Пушкин любил своего дядю, ценил его скромное, но несомненное поэтическое дарование. Воистину: ради красного словца!.. Но и близкие друзья не уважали Василия Львовича — за трусость, болтливость, легковесность, — хотя с удовольствием читывали «Опасного соседа». В литературном содружестве «Арзамас», где юный Александр был Сверчком, Василий Львович носил пренебрежительную кличку Вот.

Е. Тюрин. Собор Богоявления в Елохове, 1835–1845 гг.; купол и аттик над трапезной 1889 г. арх. П. Зыкова; колокольня 1792–1793 гг.; верхние ее ярусы 1-й четв. XIX в. Фото 1994 г.

Храм возведен в стиле ампир. Собор сооружен на месте одноименной каменной церкви XVIII в. в которой был крещен А. Пушкин.

Пушкина раздражала и ранила стрекозиность Василия Львовича, которого он при этом считал своим «дядей и на Парнасе». Пушкин с гордостью говорил о себе — «родов дряхлеющих обломок», но уж больно незначительны были представители дряхлеющего рода. Это оскорбляло, унижало и взорвалось злым стихотворением.

От Разгуляя во всем величии открывается Богоявленский собор. Когда-то тут стояла церковь Богоявления в Елохове, от которой остались трапезная и колокольня. В этой церкви в 1799 году крестили нового московского жителя — Александра Пушкина. И страшным бредом кажется, что дом, в котором прозвучал младенческий крик того, кто стал солнцем русской поэзии, хладнокровно снесли. Хочется думать, что это случилось при царизме.

Богоявленский собор построен в стиле ампир архитектором Евграфом Тюриным. Тут идут самые торжественные службы, поет лучший церковный хор, а в прежние времена на Пасху певал Иван Семенович Козловский, чей серебристый голос как будто был создан для подкупольной храмовой емкости.

В «Москве заповедной» сказано, что на улице Старая Басманная «напротив Гороховского переулка — ансамбль городской усадьбы XVI–XVIII вв. с постройками трех столетий». В настоящее время сохранился лишь дом Голицына, выходящий фасадом на улицу. «Парк усадьбы и соседние усадебные сады в 1920 г. объединены и составляют зеленый массив Сада культуры и отдыха имени Н. Э. Баумана». Но поскольку вход в это увеселительное заведение по Новой Басманной, к ней мы и перейдем.

До конца XVII столетия улицей и не пахло — сплошь монастырские огороды. В конце века Петр устроил здесь слободу для офицеров набранных им полков и стал через нее ездить в Преображенское. Слободская дорога превратилась в улицу, но близкий к нынешнему вид приняла много позже — в конце XVIII — начале XIX века, отстроившись в едином стиле московского классицизма. Сейчас, конечно, эта цельность разрушена новостройками, но все же проглядывают прежние строгие черты.

Библиотека-читальня имени А. С. Пушкина на Елоховской площади. Фото кон. XIX в.

Название площади происходит от сельца Елох, к северо-востоку от которого находилось село Рубцово-Покровское.

Улица начинается от площади Красных ворот, где разбит сквер и стоит хороший памятник Лермонтову — местному уроженцу. Считается, что Басманная включена в заповедную зону, возможно, так и есть, но сделали это поздновато, когда улица, особенно в этой части, плачевно подпорчена. Один громозд Министерства путей сообщения чего стоит! Странно, что такое большое здание может быть настолько плюгавым!

А вот под № 4 — то, что уцелело от владений князя Александра Борисовича Куракина, русского посла в Париже, прозванного за несметные богатства бриллиантовым. Он некогда оказал гостеприимство молодому Василию Тредиаковскому, когда тот, голодный, оборванный, смертельно усталый, притащился из Голландии в Париж и пал без сил у посольского порога. Тредиаковский явился сюда гонимый страстью к образованию, которое он не мыслил себе без курса лекций в Сорбонне. И в дальнейшем князь Куракин оказывал покровительство несчастному поэту-просветителю, первому русскому академику, игравшему при дворе злой и капризной Анны Иоанновны мало что ни роль шута. Доброхотство князя Куракина не спасло Василия Кирилловича от побоев кабинет-министра графа Волынского, требовавшего от него непристойных стихов на бракосочетание шутов Квасника и Бужениновой. Стихи эти Волынский таки получил от измордованного певца.

Дальше улицу пересекает глубокая щель, через которую перекинут старый мост. Внизу проходит ветка, соединяющая Курскую и Николаевскую (Октябрьскую) железные дороги.

Портрет Василия Тредиаковского. Холст, масло XVIII в.

В. К. Тредиаковский (1703–1768) в работе «Новый и краткий способ к изложению российских стихов» сформировал принципы русского силлабо-тонического стихосложения.

За мостом налево мы видим строение, утешающее глаз. Это славная церковь Петра и Павла, возведенная зодчим Иваном Зарудным по чертежам самого царя. Считалось, что колокольню несколько позже поставил Иван Мичурин, работавший в Китай-городе. Но вот недавно я обнаружил свежую мемориальную доску, где автором колокольни назван Карл Бланк. Очевидно, это открытие последнего времени или путаница — такое тоже бывает. На узорной ограде церкви висит другая доска, сообщающая, что ограда перенесена с Большой Спасской улицы и находится под охраной государства. На этой церковке больше памятных досок, чем на всей Новой Басманной.

И. Зарудный (? — 1727). Церковь святых правоверных апостолов Петра и Павла на Новой Басманной улице. 1705–1728 гг.; колокольня 1745 г. арх. И. Мичурина, Фото 1980-х гг.

Основное здание, возведенное по рисунку Петра I, сходно с сооружениями зрелого европейского барокко. Барочной пышностью форм отличается и величественная колокольня.

А тут есть чего отметить. Например, дом № 27 — деревянный, но с лепными украшениями, более привычными для каменных строений. Этот дом принадлежал М. М. Соболевской, по мужу Денисьевой, возлюбленной уже знакомого нам графа Алексея Кирилловича Разумовского. Он прижил с Денисьевой пятерых детей, деликатно называемых воспитанниками. Им всем была присвоена государем по ходатайству графа фамилия Перовские. Тут граф отошел от традиции: если фамилия незаконного, но вельможного отца была достаточно длинной, бастардам полагалось довольствоваться ее окончанием. Так возникли укороченные фамилии знаменитого сподвижника Екатерины Бецкого — незаконного сына князя Трубецкого, и поэта-публициста Пнина — внебрачного отпрыска князя Репнина. Неплохо звучали бы и Умовские, тем более что тут сохранялся корень славной фамилии, напоминающей о веселом предке, так ценившем ум в человеке. Но граф-отец то ли не догадался, то ли рассудил по-своему.

Дом Стахеевых на Новой Басманной улице. Кон. XIX — нач. XX в. Фото 1994 г.

Название улицы известно с 1640-х гг. Застройка этой территории в кон. XVIII в. связана с именем М. Казакова. В 1820-х гг. здесь жил П. Чаадаев.

Три брата Перовских вошли в русскую историю. Граф Лев Алексеевич — генерал от инфантерии, видный государственный деятель, инициатор крупных археологических раскопок, коллекционер. Свое собрание греческих древностей и русских серебряных монет он передал Эрмитажу. Граф Василий Алексеевич был генерал-губернатором Оренбургского края и командующим Отдельным Оренбургским корпусом. Он взял кокандскую крепость Ак-Мечеть, учредил пароходство на Аральском море и обустроил доверенный ему край. Он сдружился с Пушкиным, когда тот собирал материал по истории Пугачевского бунта. Третий брат, Алексей Алексеевич, более известный под своим литературным псевдонимом Погорельский, был очень читаемым писателем романтического склада. Последние годы жизни он посвятил воспитанию своего даровитого племянника, ставшего знаменитым поэтом и драматургом Алексеем Константиновичем Толстым.

Дом М. Соболевской-Денисьевой на Новой Басманной улице и фрагмент фасада. XVIII в. Фото 1994 г.

В XVIII столетии слободской уклад в этой части Москвы исчезает, местность застраивается домами знати, военных, купцов.

Незаконным детям не переходит титул отца, но братья-генералы сами заслужили его, а брат — писатель и воспитатель — остался нетитулованным. Зато сын его, Борис Алексеевич, получил графа. Он воспитывал не поэта, а наследника престола, будущего императора Александра II и великого князя Владимира.

Здание на Новой Басманной улице, в котором размещается издательство «Художественная литература». XIX в. Фото 1994 г.

Характер рядовой застройки этой территории Москвы в прошлом веке определяли здания, частично надстроенные и размещенные по красной линии улиц.

Из этого рода (но до чего же вкось от него!) вышла знаменитая революционерка, член исполнительного комитета «Народной воли» Софья Перовская, участница покушения на Александра II, которого воспитывал ее родственник. Перовская была повешена.

Рядом с домом Соболевской-Денисьевой находилась Басманная полицейская часть, где сиживали под арестом Короленко и Маяковский. Напротив помещалось Сиротское училище, потом Басманная больница. Эта больница существует и сейчас, только носит иное название, такое длинное и скучное, что я запамятовал. Дом этот построен тем же неленивым Матвеем Казаковым.

Посреди Новой Басманной находится парадный вход в сад имени Баумана. Я зашел туда в будний день и как будто провалился в глубокую провинцию начала тридцатых годов XX века. Деревянная облупившаяся раковина эстрады, деревянные, полукругом, обшарпанные скамейки — поверить нельзя, что ты в центре Москвы. Справа — открытая дискотека: большая унылая площадка, обнесенная решеткой. Неужели здесь и правда танцуют? Рядом кафе, похожее на общественную уборную. И, глядя на бюст Баумана, установленный посреди томящей безрадостности, думаешь: неужели за это отдал он свою молодую жизнь?

Сад хмуро косит на расположенное по другую сторону улицы довольно пригожее здание конца XIX века, где находится крупнейшее в стране издательство «Художественная литература». Среди других заслуг издательства — выпуск двухсоттомной Библиотеки всемирной литературы. Если к Баумановскому саду, судя по его внешнему виду, давненько не притрагивались заботливые руки человека, то у «Худлита» другая беда — уже и не вспомнить, когда внутри этого здания начался ремонт. Все тут пропахло едучей шпаклевицей, мокрой штукатуркой и протухшей краской.

Что еще заслуживает быть отмеченным на Новой Басманной? Мемориальная доска на доме № 5 — крепкой дореволюционной постройке — извещает, что здесь жил после гражданской войны известный писатель Мате Залка, ставший в пору испанской войны легендарным генералом Лукачем, командиром Интернациональной бригады. О последнем, впрочем, доска почему-то умалчивает.

По той же стороне, несколько дальше, стоит в глубине, за красивой оградой, отличных пропорций дом, не упоминаемый ни в одном справочнике и путеводителе. Там находится научно-техническая библиотека.

Во дворе дома № 20 (во флигеле) жил когда-то грустный философ, друг Пушкина, Петр Яковлевич Чаадаев.

Любопытный исторический анекдот связан с Бабушкиным переулком, переименованным в улицу Александра Лукьянова — героя-летчика, совершившего один из первых таранов в Отечественную войну. Бабушкиным переулок назывался в честь старожилов Басманной, владельцев шелковой и полотняной фабрики Бабушкиных, чей дом находился напротив. Переулок этот просуществовал тринадцать лет, когда домовладелец Гурьев потребовал от Управы благочиния закрыть его, аргументируя следующим (приведу почти целиком этот образчик казенного косноязычия): «…И мостовой не имеетца, и бывает великая в осеннее время грязь, от которой проезду и проходу пешим людям не бывает. А в зимнее время ночью вывозят по пустое одного с обывательских дворов всякую нечистоту, отчего бывает тяжолость воздуха и по глухоте оного в ночные времена часто бывают шумы и драки».

Но другие обыватели оспорили Гурьева, считая, что переулок этот нужен во время пожара. И все просили управу замостить его, особенно московские купцы Петр и Семен Андреевы, дети Бабушкина, по причине той, что «домы их стоят один в Старой, а другой в Новой Басманной, и противу того самого переулка, а Петра Бабушкина и по оному всему переулку, шедши из Старой Басманной в Новую по правую руку на обе оные улицы вовесь переулок вышел». Тоже неплохо закручено! Самое удивительное, что чиновники управы разобрались в этой словесной непролази и велели частному приставу замостить переулок.

«Ще це за ум! Ще це за розум!» — как говаривал тату князей Разумовских…

Кузнецкий мост

К самым сильным переживаниям моего раннего детства принадлежат мамины походы в «город». Так называлось триединство Кузнецкого моста, Петровки и Столешникова переулка. Если маме нужно было в другую часть Москвы, слово «город» никогда не произносилось. «Мне на Пятницкую… на Остоженку… на Арбат… на Страстной бульвар…» — конкретно, суховато, по-деловому. И с мечтательной интонацией: «Я иду в город» — в таинственную, волшебную страну, начинавшуюся за тогдашней улицей Дзержинского (Большая Лубянка) против Фуркасовского переулка.

Маминому походу в «город» предшествовал целый ритуал. Мама долго сидела перед зеркалом и что-то делала со своим лицом. После этого у нее расцветал рот, алели скулы, а ресницы становились черными и мохнатыми. Мне очень нравилась такая вот преображенная мама. Я не вникал в суть ее манипуляций с разными тюбиками, коробочками, трубочками, щеточками, кисточками, пуховками и пульверизатором, не любя разгаданных чудес. В каждом явлении прекрасна его тайна. Меня не только не занимало, что у игрушек внутри, но сама мысль нарушить дивную целостность была отвратительна. Чем старше я становился, тем меньше оставалось вокруг меня неназванных явлений, что отнюдь не прибавляло мне счастья. Во всяком случае, я ничего не выиграл, когда моего слуха коснулись слова, обозначавшие таинственные действия мамы перед походом в «город»: надо намазаться.

В пору, когда мама уже «мазалась», а не священнодействовала перед зеркалом, меня стали брать в «город». Я не помню своего первого путешествия в страну неведомого, хотя по правилам здравомыслия все первоначальное должно навсегда врезаться в сознание: первая любовь, первый поцелуй, первая книга, первая рюмка, первое предательство.

Я вообще не помню отчетливо и последовательно ни одного такого похода. Легкий наркотический привкус несказанного наслаждения помешал дивным, подернутым сладостным туманцем видениям выстроиться в цельную картину. Всякий раз я поражался многолюдству Кузнецкого моста по выходе из сумрачного ущелья Фуркасовского переулка в свет маленькой площади Вацлава Воровского. Помню чудесные, движущиеся, перевернутые вверх ногами человеческие фигурки в низко расположенных стеклах обувного магазина на углу Кузнецкого моста и Петровки. Но что это были за стекла и почему в них отражались заоконные пешеходы, да еще в опрокинутом виде, — убей бог, не знаю, даже не догадываюсь. Это легко выяснить, но мне хочется сохранить для себя тайну перевернутого мира, порой населенного только большими ногами, шагающими по асфальтовому небу, порой маленькими фигурками, над головой у которых сияла небесная синь. Кажется, к этому эффекту причастна камера обскура?..

Еще я помню страшного нищего на Петровке возле Пассажа, он совал прохожим культю обрубленной руки и, брызгая слюной, орал: «Родной, биржевик, подай герою всех войн и революций!» Нэп был уже на исходе, и биржевики, настоящие и бывшие, испуганно совали опасному калеке рубли и трешки. Впрочем, так же поступали негоцианты и предприниматели, не имевшие к бирже никакого отношения. Сколько я себя помню, страх всегда правил свой безустанный бал.

С. Калугин. Петровский пассаж. 1903–1906 гг. Фото 1994 г.

Пассажами называются тип торговых помещений и крытая галерея между двумя улицами. Здание Петровского пассажа построено под влиянием стиля модерн.

Помню пленительное дрыгание на пружинке меховой игрушечной обезьянки Фоки с детенышем. «Обезьяна Фока танцует без отдыха и срока, ходит на Кузнецкий погулять, учит свою дочку танцевать. Веселая забава для детей и молодых людей!» — без устали горланил продавец с курчавым чубом из-под военной фуражки. Забава, несомненно, веселая, но, очевидно, довольно дорогая, судя по тому, что мама упорно не замечала умильных взглядов, которые я бросал на Фоку, и молящих — на нее.

Лишь раз был я близок к осуществлению своей мечты о неугомонной танцорке. На Фоку должны были пойти остатки громадной суммы в десять рублей, скопленных по пятакам и гривенникам от щедрот моего деда-врача на покупку пистолета монтекристо. Капитал был выкраден у меня из кармана в магазине Мюра и Мерилиза (старое здание сегодняшнего ЦУМа). Никогда еще город не слышал такого истошного рева, каким я разразился, обнаружив пропажу. Благородное оружие (в пяти шагах убивает человека!) уже тяжелило мою правую руку, а в левой дергалась смешная меховая Фока, и я видел себя кумиром двора. Горе от пропажи, ввергшей меня в прежнее ничтожество, усугублялось потерей доверия к миру, впервые подсунувшемуся ко мне страшным свиным рылом. Помню, перед трагическим событием я стоял у входа в Мюр-Мерилиз (мама отошла к витрине) и восторженно следил за мальчишками-газетчиками, сновавшими среди прохожих с пронзительными воплями: «Последний разговор Маяковского с фининспектором!» Наверное, в эти минуты, когда я, разинув рот, пялился на мальчишек, меня и обчистили.

Помню Кузнецкий мост в тридцать третьем году, когда мудрая политика Сталина в области сельского хозяйства довела до голода бывшую житницу Европы. Впрочем, считалось, что никакого голода нет и в помине, просто для удобства населения введены продовольственные карточки, по которым на мясной талон можно получить яблочное повидло, а на молочный — бумагу от мух. Тогда возникли торгсины, странные магазины, где за серебро и золото можно было получить ветчину, колбасу, сыр, икру, лососину — все, что душе угодно. Раз в полгода мама брала из разрозненного столового серебра чайную ложку и вела меня в торгсиновское кафе, находившееся, разумеется, в «городе». Я заказывал стакан какао и бутерброд с ветчиной. В кафе всякий раз оказывалась тучная усатая старуха, которая церемонно раскланивалась с мамой, а потом со страдальческим выражением подносила к губам очередное пирожное. Старуха была не то Чичкина, не то Перлова — словом, что-то связанное с продуктовыми магазинами поры нэповского изобилия.

Вид на Кузнецкий мост от Петровки. Литография О. Кадоля. 1825 г.

Улица Кузнецкий мост названа по основанной здесь в конце XV в. слободе кузнецов и по мосту через реку Неглинная, при заключении которой в трубу мост частично был разобран в 1817–1819 гг. и засыпан.

Я вдруг задумался: чем так волновал меня Кузнецкий мост? Ну конечно же, не магазинами, это было самое скучное, потому что мама почти ничего не покупала (впрочем, Мюр-Мерилиз с его готической высотой, стремительными лестницами и фантастическим отделом игрушек меня чаровал), и едва ли я мог с волнением отзываться пульсу весьма бурной уличной жизни. Тут дело в другом: Кузнецкий мост не был похож ни на одну московскую улицу. Он горбат, крутым уклоном идет вниз, вызывая легкое головокружение; он то и дело дарит неожиданностями: вдруг в прозоре открывается Китайская стена, а мне-то казалось, что она в другой части света; там виднеется причудливый павлиний «Метрополь»; пройдешь еще дальше и увидишь боковину Большого театра с крытой галереей, за ним сквер и вдалеке — возглавия церквей. По правую руку пестреет радостно Петровка бесчисленными вывесками, а прямо тянет навздым мрачноватый, загадочный Кузнецкий переулок (сейчас он стал продолжением улицы). Вот этому богатству впечатлений и открывалась душа.

Вид на Кузнецкий мост от Петровки. Фото кон. XIX в. Снимок сделан с той же точки, что и литография О. Кадоля 1825 г.

В двадиатый век Кузнецкий мост вступил как улица «деловых людей» — с банками и модными магазинами, принадлежавшими в основном иностранцам.

Разобраться в моих детских ощущениях Кузнецкого моста помогла мне, уже в недавнее время, М. Ф. Милова, которая, как ни один другой знаток Москвы, умеет находить прелесть нашего древнего города не только в отдельных зданиях или ансамблях, но и в тех непредсказуемых проглядах, которых не знают чинные, строго распланированные европейские города. Есть в Москве места, ошеломляющие непредвиденной наполненностью пространства. Нарышкинское барокко, московский классицизм, ампир, теремной стиль начала века вторгаются в графически суховатую современность, и все это не только не оскорбляет взгляды, но радует каким-то переизбытком народного здоровья, не подвластного анемичному здравому смыслу. Особенно богаты такими проглядами Кулижки и Кузнецкий мост.

К сожалению, за последнее полстолетие градостроительная практика сильно нарушила естественный облик города, каким он складывался веками, и, приспосабливаясь к рельефу и подчиняя его себе, играя с реками в добрые и суровые игры, много московской вольной воды убрано в трубы, засыпано землей. Сейчас эта органичность стремительно утрачивается, ни в чем так не губителен произвол, как в городском строительстве. Казалось бы, город — огромный и грубый организм, а он на редкость хрупок, одно неосторожное движение — и что-то безнадежно испорчено. Многие теперешние московские перспективы, открывшиеся в проломах искусственно созданных или расширенных площадей, крайне безобразны: Кировские ворота, Арбатская площадь, вся часть города, примыкающая к правобережному Лефортово.

Вот как хорошо пишет Милова о неповторимом очаровании Кузнецкого моста: «Кто знает, в чем секрет притягательности одних улиц и равнодушия людей к другим?.. Кузнецкий москвичи любят. Словно какая-то таинственная приверженность к месту передается от поколения к поколению. И хоть нет здесь впечатляющих архитектурных памятников, Кузнецкий мост неотразимо привлекает к себе. Как меняется его контур: почти на всем протяжении он „пляшет“ — то фасады высокие, то низкие, то они круто взбираются вверх по рельефу, плечом подпирая друг друга, то уходят вниз, под гору. Динамичен не только ритм жизни, но и сама улица… Дома, витрины, вывески, сплошной людской поток… Все, кажется, как в любом другом районе города, а вместе с тем это один из самых московских пейзажей. Все здесь не строго геометрично, не официально-классично, а так, как в свое время сложилось по тысяче разных причин, и дома не под один карниз, разных стилей, масштаба, цвета… Каждый дом в отдельности — только живописный мазок, а все вместе и есть Кузнецкий в его неповторимом своеобразии». Кузнецкий мост появился позже Петровки, которая возникла как дорога из Кремля к Высокопетровскому монастырю, поставленному на стражу Москвы в XIV веке.

Колокольня с надвратной церковью Покрова Пресвятой Богородицы Высокопетровского монастыря у Петровских ворот. 1690–1694 гг. Фото 1994 г.

Монастырь основан в XIV в. С кон. XVII в., когда в нем были похоронены Нарышкины, благоустройству его содействовали их родственники и Петр I. Церковь служила молельней настоятелей монастыря.

Тогда он был деревянный, а в следующем веке его отстроили уже из камня. Первопоселенцами того места, где пролег Кузнецкий, были, как следует из самого названия, кузнецы. Их поселил здесь Иван III возле моста через речку Неглинную для нужд расположенного рядом Пушечного двора. До конца XVIII века Неглинная текла вольно в земляных берегах, в ней отражались склонившиеся над водой ивы. Затем русло ее засыпали, а рядом проложили канал, обложенный диким камнем. Но уже под Трубной площадью река шла в подземном тоннеле. Незадолго перед нашествием Наполеона вся Неглинная была заключена в трубу.

Недавно на Кузнецком велись земляные работы, и были обнаружены фрагменты старого каменного моста. Это был очень длинный мост, он начинался почти от Петровки и доходил до Рождественки. Строил его известный в ту пору архитектор Семен Яковлев, гезель (подручный) из команды Ухтомского, по проекту своего учителя. Это тот самый уже упоминавшийся нами Яковлев, который построил Дворцовый мост в Лефортове.

An. Васнецов. Пушечно-литейный двор на реке Неглинной, основанный при Иване III. Бумага, акварель. 1918 г.

Река Неглинная (дл. 75 км) имела большое значение для жизни города — на ней располагались мельницы, кузницы, различные мастерские.

Как нередко случалось в Москве, опустошительный пожар способствовал обновлению улицы. Случился он в 1737 году. До этого Кузнецкий являл довольно невзрачное зрелище: постройки стояли кое-как, дома дворян и дьяков терялись среди изб слободчан, в нестройное это поселение врезался обширный двор с хоромами и службами окольничего Собакина — к этой когда-то громкой фамилии принадлежала одна из жен Ивана Грозного. После пожара Кузнецкий мост стал быстро отстраиваться. Здесь поставил свою громадную усадьбу И. Воронцов. Неглинная текла по его парку. Но мы к этому еще вернемся.

Настоящий расцвет Кузнецкого моста начался с указа Екатерины II, разрешившей вести торговлю не только в Китай-городе, но и в других частях Москвы. Москвичи и оглянуться не успели, как невидная горбатая улица стала самым видным местом города, центром притяжения московских красавиц (иными словами — всех москвичек, ибо какая женщина не считает себя красавицей!). Эту его славу утвердила поэзия.

Кузнецкий мост давно без кузниц,

Парижа пестрый уголок.

Где он вербует русских узниц,

Где он сбирает с них оброк, —

писал князь Вяземский.

Ему вторил Грибоедов устами Фамусова:

А все Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец.

А вот как в старых книгах определяли значение Кузнецкого моста в жизни старой столицы первой половины позапрошлого столетия. Своему рассуждению автор предпосылает общую мысль: «Главной улицы в Москве нет и никогда не было». Звучит неожиданно. Но и на моей памяти в двадцатые годы XX века москвич затруднился бы сказать, какая у нас улица главная. Обычно называли Кузнецкий мост, но с вопросительной, неуверенной интонацией — уж больно он короток, горбат, и нет на нем значительных зданий ни в административном, ни в архитектурном смысле. Узкую и длинную, как кишка, Тверскую едва ли бы кто назвал. Старый автор так рассуждает об этом: «Есть улицы более оживленные, артерии уличной жизни или — по выражению Вистенгофа — „народной деятельности“. Среди них особенно выдающимися считаю: Тверская — потому что на ней находится дом московского военного генерал-губернатора; Кузнецкий мост — потому что это место модных лавок и „косметиков“, а также встречи представителей Beau monde, где, по замечанию Грибоедова, можно купить слишком многое; Ильинка — потому что на ней Гостиный двор и Биржа, а следовательно, центр торгово-промышленной жизни». Таким образом, и в давнее время Кузнецкий мост если и не считался единолично главной улицей Москвы, то все же входил в триумвират.

Вид на Кузнецкий мост. Литография. Сер. XIX в.

В крайнем слева одноэтажном доме в начале XX в. помещалось кафе «Питтореск» (в 1918–1921 гг. — «Красный петух»), где бывали В. Маяковский и Вс. Мейерхольд. После реконструкции 1965 г. — Выставочный зал МОСХ.

Французы появились на Кузнецком мосту еще в XVIII веке и завели здесь обширную торговлю. Ко времени наполеоновского нашествия их было так много, что комендант Москвы маршал Мортье приставил к Кузнецкому специальную охрану, не давшую московскому пожару уничтожить этот «уголок Парижа» в старой столице. Но французам все-таки пришлось уйти с отступающей армией Наполеона. Очень ненадолго. Они ушли, чтобы вернуться. Уже в двадцатые годы XX века Кузнецкий вновь офранцузился. Странное дело: французов изгнали с горьких полей России, а увлечение всем французским, включая язык, осталось. Французы по-прежнему оставались главными наставниками русского благородного юношества; все эти Жоржи, Жюли, Поли и Эдмонды (на родине они были конюхами, слугами, в лучшем случае — парикмахерами) авторитетно выступали в качестве воспитателей юных князей Голицыных, Долгоруких, Гагариных и иже с ними. Французская речь звучала теперь не только в аристократических домах, но и в усадьбах провинциальных дворян и даже в купеческих покоях. И безраздельно царили французские моды. На одном Кузнецком была куча французских портных — Латур, Жорж Франк, Болюс, Мари Арманд. А сколько модных лавок! Мадам Ришар, мадам Демонси, мадам Жаклюз…

Не только французские туалеты царили в свете, полусвете и тянущихся к полусвету широких кругах, но и французские вина, французские блюда: трюфели, «роскошь юных лет», шампиньоны, сыры, устрицы. Как помните, незабвенный Хлестаков даже суп получал из Парижа. Конечно, это определяло и социальный облик Кузнецкого моста. «С утра до поздней ночи Кузнецкий мост запружен экипажами и пешеходами. Это все преимущественно один очень чисто одетый народ, потому что московский простолюдин, не имея надобности ни в чем, что продается на Кузнецком мосту, проходит его разве по крайней необходимости».

Вот отрывки из очень любопытных очерков Вистенгофа, которого наряду с Загоскиным считают лучшим бытописателем Москвы середины XVIII века. В несколько ироничном тоне он оправдывает пристрастие москвичей к чужеземной продукции: «Если вы в Москве приезжий человек и вам необходимо сшить себе платье, то, умоляю вас именем человечества, не закажите его на Покровке, за Москвой-рекой, в Лефортове, в Грузинах; вы погибнете, падете, как ключ ко дну; вам сошьют платье по моде, никогда не существовавшей, вы будете одеты хуже, чем приехавши из провинции. Спешите на Тверскую или Кузнецкий мост, адресуйтесь к… Сатиасу, Рено, Отто, Милеру, Тепферу, Люке…

Хотите ли сапоги, заказанные летом, получить к Рождеству, спешите к русскому сапожнику, не смотрите, что у него на вывеске исполинского размера сапог с надписью награжден за отличие; он вас наградит мозолями и сделает, что ваши ноги действительно будут отличаться своим безобразием в обществе. Если желаете иметь хорошо обутую ногу, идите на Кузнецкий мост к Брюно, Пирожету…

Магазин русских изделий на Кузнецком мосту. Гравюра. Сер. XIX в.

С кон. XVIII в. Кузнецкий мост становится одной из главных торговых точек города. На ранее аристократической улице «живет теперь дух коммерческий, магазин подле магазина, портной подле портнихи».

Не покупайте белья и манишек в табачных лавках; спешите на Кузнецкий мост, там найдете вы нужное у Вандрага, Лиона, Шолета, Монигети и др. …Вот вам краткое наставление человека беспристрастного, который долго жил в Москве и все, что здесь пишет, или видел сам, или испытал на опыте».

И последняя обширная цитата. Она касается роли Кузнецкого моста в изящной жизни демимонденок, проще — содержанок, приметной и характерной части московского населения той поры. Письмо красавицы своему покровителю автор дает с соблюдением орфографии не обремененной образованием дамы.

«Ваше благородие и ангелочек Сашурочка! доставьте нам кассатурчик с Дашей приятность потанцевать ноньчи в Немецком клопе, а от туда заезжай к нам душка, биледы не забудь и деник. Твоя погроп…» Получив ответ от посланной, что приказали кланяться и приказали, дескать, сказать, чтоб были готовы, дым коромыслом становится в маленьком доме, барышня при деньгах летит на лихаче-извозчике на Кузнецкий мост, к мадам Шарпантье, и берет самый дорогой и безвкусный костюм… Тысячи раз перед своим неверным psyche она примеряет костюм и, схватя в кулаки клины своей юбки, прыгает перед зеркалом в странных аттитюдах, спрашивая, какова она, у своей льстивой Василисы, которая от усталости уж словами не хвалит, а только одобрительно головой кивает.

Многие люди старшего поколения, да, полагаю, и молодые тоже, наслышаны о ресторане «Яр», где звучала соколовская гитара, пели цыгане и кутили все московские и петербургские знаменитости. «Яр» справедливо привязывали к гостинице «Советская». Когда-то там находилась киностудия «Межрабпомфильм», позже — Всесоюзный институт кинематографии, где я имел удовольствие учиться полтора года, до перевода института в Останкино. И мы знали, что в директорском кабинете под новыми обоями скрываются соблазнительные картины, которыми услаждались кутящие с мамзелями купчики. Получая очередной разнос от директора, мы незаметно отколупливали ногтем обои и, кося глазом, ухватывали округлость бедра купающейся нимфы или веселящейся вакханки.

Мы гордились, что учимся в таком историческом месте, чертоге песен и любви, и, разделяя всеобщее заблуждение, выводили название «Яр» из «яри» — яростной гульбы. Оказывается, ничего подобного. Яр — это фамилия, да еще французская. В первой половине XIX века на углу Кузнецкого и Неглинной в трехэтажном доме находился французский ресторан Транкля Яра, знаменитый не только в Москве, но и по всей России. И уже тогда там рвал гитарные струны один из основоположников династии Соколовых и пел цыганский хор. Приезжая в Москву, Александр Сергеевич Пушкин непременно наведывался к «Яру». 27 января 1831 года он вместе с Петром Вяземским, Евгением Баратынским, Николаем Языковым помянул там своего лицейского друга, любимого и рано ушедшего Антона Дельвига, прекрасного русского поэта. И может быть, какая-нибудь Паша Стешина или Стеша Пашина спела им «Элегию» Дельвига, ставшую народным романсом.

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, —

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!..

Но скорей всего, ни Паша Стешина, ни Стеша Пашина не пели этого романса.

Перед Первой мировой войной на Кузнецком царили: Сиу, Эйнем, Трамбле, Жорж Борман и Бартель — кондитеры; Фаберже — ювелирные изделия; Юлий Генрих Циммерман — ноты и музыкальные инструменты; Брабец — хозяйственные товары; Вольф и Готье — книги; Поль Буре — часы. Некоторые из них благополучно въехали в нэп. Магазины и кафе были украшены золочеными вывесками, у парадных дверей дежурил величественный швейцар с медалями за турецкую войну. Разве могли соперничать с этими фирмами отечественные бедолаги. «Авощная палатка Парфенова», «Смерть клопам и нарушителям мирного крова человека. Нижеподписавшийся ручается своей честью. А. Жуков»?

Портрет Евгения Баратынского. Литография Шевалье, 1830-е гг.

Е. А. Баратынский (1800–1844) — поэт, мастер оригинальной разработки жанров элегии и послания. А. Блок писал о нем, как о поэте, «определившем свой век в одиноких мучениях и исканиях».

Кстати, известный академик Юрий Готье — прямой потомок французов, торговавших на Кузнецком мосту. Равно как и знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони — под его председательством суд оправдал Веру Засулич, стрелявшую в полицмейстера Трепова.

Мне хочется реабилитировать Кузнецкий мост в его русском качестве. Все-таки не был он даже в самые свои «французские времена» иностранцем до мозга костей. В сороковые годы XIX века под нажимом славянофилов здесь был открыт большой русский магазин, в котором торговали только русским товаром, причем товары эти были такого высокого качества, что уверенно конкурировали с иноземной продукцией.

Не был Кузнецкий мост и сплошной модной лавкой. Мы упоминали усадьбу Воронцова, половину этой огромной усадьбы, простиравшуюся от Рождественки до Неглинной, купила богатая помещица Бекетова. Ее пасынок Платон Бекетов, крупный книгоиздатель и меценат, учредил тут типографию, в короткое время завоевавшую славу одной из лучших в Москве, и открыл книжный магазин. Бекетова называли «истинным ревнителем отечественного просвещения». Постоянными посетителями магазина Бекетова, а равно и его гостеприимного дома были Михаил Херасков, Николай Карамзин, Василий Жуковский, Иван Дмитриев.

Ныне эта часть Кузнецкого моста служит уже не литературе, а изобразительному искусству. Здесь находится Дом художника с выставочными залами. Мне не забыть, какая очередь тянулась от дверей Дома художника к Неглинной, загибая туда свой хвост, когда открылась первая — и, кажется, единственная в Москве — посмертная выставка изумительного художника Попкова, трагически и бессмысленно погибшего незадолго перед тем и лишь этой своей гибелью откупившего право выставиться в залах, привычных к искательной бездарности.

Портрет Михаила Хераскова. Гравюра. XVIII в.

М. М. Херасков (1733–1807) — писатель, автор известной поэмы «Россияда» (1779 г.), написанной в духе классицизма.

Противоположная сторона улицы служит литературе. Здесь находятся популярные книжные магазины, в том числе особенно привлекательная для книголюбов Книжная лавка писателей. Есть и другие книжные магазины на Кузнецком. Например, магазин подписных изданий в бывшем Кузнецком переулке. Вот и еще значительное учреждение, связанное с книгой: Государственная публичная научно-техническая библиотека. По количеству изданий она уступает только Российской государственной библиотеке, зато неизмеримо превосходит ее прочностью. Здание этой библиотеки куда старше бывшей «Ленинки», но не нуждается ни в капитальном ремонте, ни в укреплении треснувшего фундамента.

А. Розанов. Здание пассажа Поповых, затем Джамгаровых на Кузнецком мосту. 1877 г. Фрагмент. Фото 1994 г.

В XIX — нач. XX в. Кузнецкий мост застраивается доходными жилыми домами, банками, пассажами. Дома и земельные участки дворян переходят к разбогатевшим купцам, промышленникам и мещанам.

Ближе к Большой Лубянке находится выставочное помещение, дающее чаще всего приют графике. К области искусства относится и Дом моделей, пользующийся международной известностью. Модели наших искусных модельеров получили широкое признание на разных показах за рубежом. Правда, нашим модницам от этого ни тепло ни холодно. Все дивные измышления конструкторов красивой современной одежды не оказывают сколь-нибудь существенного воздействия на фабрики готового платья, а то, что поступает в магазины, и сейчас весьма мало похоже на изыски Дома моделей. И все же это учреждение нельзя сравнивать с артелью Андрея Платонова, которая обслуживала только самое себя. Есть в Москве замечательные женщины, которым Дом моделей очень даже нужен. Но это как в анекдоте о коньяке: «Коньяк — демократический напиток, который трудящиеся пьют устами своих лучших представителей». И чудеса Дома моделей морально принадлежат всем российским женщинам, доверившим носить умопомрачительные туалеты своим лучшим представительницам.

Если культурой нынешний Кузнецкий мост значительно обогнал дореволюционный, то по линии торговли он, несомненно, сдал. Магазинов и сейчас очень много. Есть такие товары, каких не знал старый Кузнецкий, — живые рыбки, птицы, черепашки в зоомагазине, — но все это можно было купить раньше на Трубной. Качество остальных товаров и ассортимент их все-таки значительно уступают дням Дациаро и Аванцо, солодовниковских и джамгаровских пассажей.

Вид на улицу Петровка и Кузнецкий мост. Фото кон. XIX в.

В угловом двухэтажном доме купца А. Столбкова в 1-й пол. XIX в. помещалась одна из лучших гостиниц — «Лейпциг», позже — гостиница «Россия», художественный магазин «Б. Аванцио», книжный магазин И. Сытина. Здание часто перестраивалось, последний раз во 2-й пол. XIX в.

Наверное, шумный и людный Кузнецкий мост был не слишком привлекателен в качестве местожительства, другое дело потолкаться в густой толпе, поглазеть на витрины, естественно, я говорю о днях давно минувших, заглянуть в пахучую лавку колониальных товаров, слезящих глаза перцем и другими пряностями, но маловато тут «знатных» поселенцев. Пристальный к обитателям московских улиц Сытин называет лишь скульптора Ивана Витали, жившего чуть больше года в доме № 23/24, сейчас сильно перестроенном. У него останавливался, приезжая из Петербурга, Карл Брюллов, которого незадолго перед своей гибелью посетил Пушкин. Жила на Кузнецком и мать декабриста Ивана Анненкова, но ее дом снесен.

Но все-таки стоит рассказать подробнее об этом причудливом цветке русского барства. «Старуха была баснословно богата, и в Москве ее звали „королевой Голконды“. В доме жило до полутораста слуг, выполнявших все причуды барыни, почти не выходившей из дома. Анненкова не признавала постели и спала на кушетке, которая стояла под балдахином посреди комнаты, обитой малиновым штофом. Около кушетки горели на мраморных подставках 12 карсельских ламп, расположенных полукругом. Спала старуха на своих капотах, которые клали на кушетку один на другой, разглаживая утюгом, чтобы не было морщин и чтобы „постель“ была теплая. Если причудница ляжет и почувствует складки — горничные все капоты снимают долой и снова кладут и разглаживают. Спала Анненкова в особом туалете: вышитом или кружевном пеньюаре, пышном чепчике, шелковых чулках и бальных туфлях. При спальне состояли особые горничные, которые поочередно должны были сидеть всю ночь на приносимых для них диванах и разговаривать вполголоса. Церемония одевания или, вернее, переодевания — так как Анненкова всегда была в туалете — совершалась по особому порядку в той же спальне с 12 лампами. На шести молодых горничных были надеты все принадлежности туалета барыни, и она надевала их в нагретом виде. Среди приживалок Анненковой была толстая немка, на обязанности которой лежало согревание кресла хозяйки дома, в которое она садилась, выходя из спальни, или места в карете, если барыня собиралась выезжать» (В. А. Никольский — «Старая Москва»).

Наводнение на улице Неглинной. Фото 1911 г.

Наиболее часто Москва страдала от наводнений на реке Неглинной после заключения ее в кирпичную трубу: трубы были рассчитаны на пропуск 13,7 м^3/с воды, и почти ежегодно при ливнях она вырывалась из-под земли и затапливала большие пространства.

Недаром говорят, что родители бывают наказаны в своих детях. Сын этой крепостницы-самодурки тоже отличался своеволием, но совсем в ином роде. Мало того что он влюбился во француженку Полину Гебль, приказчицу из магазина Демонси на том же Кузнецком, и попросил ее руки, он примкнул к декабристам и разделил их участь — двадцать лет каторги. Его невеста поехала за ним, доказав, что душевное благородство и способность к самопожертвованию вовсе не привилегия таких аристократок, как Александра Муравьева, Мария Волконская, Екатерина Трубецкая. На рудниках они обвенчались. Прасковья Егоровна Анненкова (в девичестве Гебль) оставила интересные воспоминания.

А вот в доме № 20 на углу с Рождественкой жил знаменитый врач Захарьин, который славился своим искусством и невероятной грубостью с пациентами, независимо от их общественного положения. Как ни странно, грубость лишь прибавляла ему популярности. Пациентам казалось, что так вести себя может лишь чудо-лекарь, которому нечего заискивать у клиентуры. С именем Захарьина в Москве связан не только этот дом: модный и богатый эскулап превращал свои большие гонорары в доходные дома.

Дом купца Н. Солодовникова на углу Кузнецкого моста, в котором С. Мамонтов в 1885 г. основал Частную русскую оперу (позже ее труппа составила ядро Оперного театра С. Зимина, работавшего с 1908 г. в помещении Театра Солодовникова). Фото 1994 г.

Дом № 2 на углу с Пушкинской улицей принадлежал другой московской знаменитости — купцу Н. Солодовникову, державшему театр. Сейчас там находится Театр оперетты. Солодовников много сделал для развития любительского театра в Москве, из его костюмерной за очень недорогую плату выдавались любителям костюмы, декорации, парики, накладные бороды.

И. Иванов-Щиц. Торговый дом Хомякова на Кузнецком мосту. 1899–1900 г.; надстроен в совр. вр. Фото 1994 г.

В 1912 г. в Москве насчитывалось 9 % зданий в три и более этажей. Уже тогда треть построек была каменной, причем центральная часть города украсилась рядом многоэтажных общественных зданий и частных домов.

Любопытная история разыгралась с одним жителем Кузнецкого, который носил прославленную фамилию Хомяков, но сам вошел в славу по обстоятельствам мало благовидным. На углу Кузнецкого и Петровки, близ Большого театра, стоял каменный дом поручика Хомякова. Небольшой палисадник перед домом врезался клином в Кузнецкий мост. Городская дума хотела купить этот клинышек земли, чтобы освободить улицу, — поручик заломил сто тысяч рублей. Такой суммы дума не могла отпустить. Хомяков огородил свой участок железной кладбищенской оградой и посадил сирень. Москвичи окрестили садик Хомякова роща. Дума подала в суд, но Хомяков легко выиграл процесс: частная собственность — дело святое. Пятнадцать лет ржавела кладбищенская решетка на самом бойком месте Москвы, и неведомый поэт воспел в элегических стихах тяжбу города и жлоба:

И многие годы неслышно прошли.

И подняли спор из-за этой земли

Владелец и город: о куще зеленой,

Железным забором кругом обнесенной,

Полились и льются, как звонкий ручей,

Каскады живых и горючих речей…

Хомяков все же пересилил. Дума выложила требуемую сумму. Самодурство самодурством, но до чего же крепок был закон! Не думаю, чтобы в сходной ситуации Моссовет отступил перед частным лицом.

В своей книге Сытин оптимистически пророчествует: «По плану реконструкции Москвы Кузнецкий мост явится частью кольцевой улицы, окружающей центр Москвы, будет расширен и обстроен большими новыми домами».

Бог да помилует Кузнецкий мост и всех, кому дорога Москва, да отведет он это новое надругательство над историческим лицом столицы. Отчетливая нота бережности в отношении Москвы, зазвучавшая в последнее время, дает твердую уверенность, что никакая реконструкция не коснется старой заслуженной улицы.

И. Машков. Дом на Кузнецком мосту, керамические панно для фасада которого выполнены художником Н. Сапуновым. 1902–1903 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

К середине 1900-х гг. возник новый тип жилого доходного дома — с яркими майоликовыми и гладкими, облицованными глазурованной плиткой фасадами.

На Кулижках

Всем известно выражение: у чёрта на куличках. Это означает: очень далеко, не добраться, а и доберешься, нужного места все равно не отыщешь. Так много вмещает в себя это емкое выражение. Но спроси, что такое «кулички» и почему они во владении нечистого, никто не скажет. Дело в том, что «кулички» — это испорченное «кулишки» или «кулижки», последнее правильней. А «кулижка» — исконно русское слово, объяснимое по-разному: топкое, болотистое место — говорят одни знатоки языка; лес после порубки — считают другие; пожня меж кустами и чапыжником — объясняют третьи. Это требует дополнительного объяснения: пожня — низменный, мочажинный луг, а чапыжник — кустарниковая непролазь. Но во всех объяснениях проглядывает одно общее: место не больно казистое. Так вот, Кулижки — это испокон веку известная местность, где еще в домосковское время, при полулегендарном боярине Кучке, находились поселения, и занимает она территорию нынешней Солянки с прилегающими переулками вплоть до Яузского бульвара и набережной реки Яузы, а также обширные владения бывшего Воспитательного дома.

И вроде бы не так уже далеки Кулижки от ядра Москвы — Кремля и уж вовсе близки ко второму московскому поясу — Китай-городу, но почему-то стали символом отдаленности, затерянности, почти недосягаемости. У чёрта на Кулижках — ишь куда занесло!

Церковь Николая Чудотворца в Подкопаях при Александрийском подворье и фрагмент фасада. 1629 г.; перестроена ок. 1700 г.; потом в 1855–1858 гг. арх. И. Козловским. Фото 1994 г.

Подкопаевский переулок назван в XIX в. по церкви Николы в Подкопаево, известной с 1493 г. Когда-то здесь находился карьер, в котором для добычи глины подкапывали гору. Отсюда и наименование местности.

Кулижки — путаное место, даже рельеф тут какой-то не московский: низина и взгорья, пади и подъемы, — не поймешь, что внизу, что наверху. Вот Ивановский монастырь, глянешь от Солянки — он на круче, глянешь от Старосадского переулка — он у подножия горы. На деле же он в первом ярусе Алабовой горы, по кручам которой карабкаются Старосадский и Спасоглинищевский переулки. В Кулижках все чуть-чуть туманно и загадочно. Взять хотя бы Подкопаевский переулок — ужас автомобилистов, ибо здесь долго лепилось на круче ГАИ города, где великие знатоки дорожной казуистики терзали на экзаменах будущих шоферов, где отбирали, а иногда и возвращали водительские права. Существует три версии происхождения названия переулка. Первая — немудреная: он расположен на склоне глиняной горы, служившей местом выборки глины для построек, отчего и образовался подкоп. Вторая — вовсе скучная: строителем Никольской церкви был Подкопаев, отсюда и церковь и переулок — Подкопаевские. Зато третья дает простор воображению: злоумышленники сделали подкоп, чтобы ограбить богатый храм. А храм, довольно скромный с виду, был богат, ибо в его приход удалился Иван III после опустошительного пожара 1493 года. Любопытно, почему среди всех московских храмов умный и расчетливый государь выбрал незаметную обитель? Случайным такое быть не могло, но причина скрыта во мгле веков. Грабитель, пытавшийся снять серебряную ризу с престольного образа Николая Чудотворца, любимейшего русского святого, свалился в дыру подкопа, разбился насмерть и был засыпан землей.

Темны дела на Кулижках, темны они окажутся и в более позднее время, когда в Подколокольном переулке (несмотря на кажущуюся ясность названия, оно не имеет объяснения) возникнет Хитров рынок со страшными ночлежными домами — гнойная язва города.

Начну же я свой рассказ с земли, как бы предваряющей Кулижки, если двигаться к ним от центра столицы, — Кремля.

Палаты бояр Шуйских в Подкопаевом переулке. 1660–1670 гг.; перестроены в кон. XIX — нач. XX в. Фото 1994 г.

П. Вяземский писал: «Здесь чудо барские палаты // С гербом, где вписан знатный род, // Вблизи на курьих ножках хаты // И с огурцами огород».

Речь пойдет о площади, которая москвичам моего поколения была известна как Варварская, по улице Варварке, вливавшейся в нее. А еще раньше ее именовали Коневой, по имени зодчего Федора Коня, возведшего стену Белого города; начиналось это укрепление в Кулижках, от реки Яузы, и тянулось по нынешнему Бульварному кольцу. Лежит площадь в низине, у подножия довольно крутого холма. В XVII веке место славилось кузнечным делом, тридцать пять кузниц без устали ковали все, что только можно выковать, — от ножей и подков, мельничных снастей и замков до оружия и особых поковок для нужд государева Денежного двора, тоже находившегося в Кулижках.

Церковь Всех Святых на Кулижках. XVI–XVII вв. Фото 1980-х гг.

Первоначально храм был поставлен еще при великом князе Д. Донском в память православных воинов, павших в битве на Куликовом поле 8 сентября 1380 г.

Украшена площадь старой живописной церковью Всех Святых на Кулижках. По преданию, на ее месте была другая церковь, поставленная Дмитрием Донским в память русских воинов, павших на поле Куликовом. Уходил на врага Дмитрий и возвращался с Мамаева побоища дорогой, пролегавшей по Варварке, Варварской площади, Солянке, а дальше по Владимирке. С противоположной стороны площадь ограничена Ильинским сквером; в его конце, у Ильинских ворот, стоит памятник героям Плевны, нашим гренадерам, погибшим в боях за освобождение Болгарии от Туретчины. Автор памятника в модном тогда русском стиле известный архитектор и скульптор Владимир Шервуд.

В. Шервуд. Плевенская часовня — памятник русским гренадерам, героям Плевны, на Ильинском бульваре, 1887 г. Фото 1980-х гг.

Памятник представляет собой восьмигранную часовню с возвышающимся шатром, увенчанным короной в виде шапки Мономаха, на которой водружен золотой крест, имеющий в подножии магометанский полумесяц.

С Варварской площадью у меня связано одно из самых пронзительных переживаний детства, когда я впервые и люто испугался Москвы, а затем раз и навсегда проникся безграничным доверием к своему городу. История эта кажется мне любопытной и поучительной, и я позволю себе задержаться на ней.

В. Клыков. Памятник святым равноапостольным первоучителям славянским Мефодию и Кириллу на Славянской площади. 1992 г. Фото 1994 г.

При открытии памятника у его подножия была установлена Неугасимая Лампада. Огонь ее зажжен в Великую Субботу перед Пасхой у Гроба Господня в Иерусалиме и доставлен паломниками.

Это случилось в 1929 году. Школьником-второклассником я страстно мечтал о пионерском галстуке. В ту пору не было четких правил приема в пионеротряд. В одних школах принимали с девяти, в других с десяти, а в нашей так и с одиннадцати. А до того изволь томиться в октябрятах. У нас в классе учился славный очкастый мальчик Яша, он жил на Варварке, а отец его работал в ВСНХ. И вот мы узнали, что при ВСНХ есть детский клуб, где ребят «готовят в пионеры». Здесь учили ручному труду: строгать и пилить, клеить цветные аппликации, писать лозунги мелом на кумаче, а также рисовать, петь песни про костры, картошку и юного барабанщика, ходить в ногу и многим другим полезным в пионерской жизни вещам. Занятия проходили вечером, после уроков. Жил я довольно далеко отсюда, в Армянском переулке, от его угла до Варварской площади ходил трамвай № 21. Мне давали на дорогу гривенник, туда я должен был идти пешком, а возвращаться уже в темноте трамваем. Однажды, перестрогав и перемаршировав до обалдения, я перепутал трамвай и поехал в сторону, противоположную моему дому. Свою ошибку я обнаружил не сразу, лишь когда за окнами возник мост, а под ним река — черная, маслянистая, с тусклым отсветом. Я знал, что никакой реки мне переезжать не надо, и так испугался, что проехал еще две лишние остановки. Мимо бежали низенькие, слепые дома с черными подворотнями, редкие тусклые фонари, вывески, на которых ничего нельзя было разобрать. Наконец я очнулся и вышел из трамвая. Вокруг был темный, пустынный и, как мне казалось, бесконечно враждебный мир. Другой монетки у меня не было, пришлось идти пешком. Куда идти, я не знал и просто побежал назад вдоль трамвайной линии.

Так началось одно из самых значительных путешествий моей жизни. Потом я объезжу чуть не весь свет, но ничто так не врежется в память, как недальний путь от Заяузья к Армянскому переулку.

А началось все довольно-таки позорно. Я бежал по улице и плакал. Прямо-таки ревел от страха и тоски по дому. И образ бесстрашного барабанщика не витал передо мной. А потом, миновав мост, я натолкнулся на будто возникшую из-под земли женщину.

— Ты чего тут? — удивленно спросила она.

— Я заблудился. Мне в Армянский надо.

— Это где ж такое?.. Что-то не слыхала.

— Покровка… Маросейка…

— Мать честная!.. Куда ж тебя занесло?

— Я трамвай спутал.

Женщина рассмеялась и пошла со мной рядом. И как ни напуган, ни растерян я был, все же заметил, что лицо ее мокро от слез.

— Вы плакали?

— Еще чего! Луку надышалась. Эх, малый, ничто в мире слезиночки не стоит. Давай петь. «Ах, Коля, грудь больно, любила довольно…» Чего же ты? Подпевай.

— Не могу. Слуха нет.

— Беда! Не люблю, кто не поет. А ты бы хоть сам с собой пел.

— Я пою. С собой я всегда пою.

— Ну и правильно!.. — Она опять запела: — «Сире-ень цвете-от, не пла-ачь — приде-от!..» — и вдруг оступилась, сломала каблук.

Она пошла дальше, хромая, но тут нам повстречался пожилой человек в прорезиненном плаще, сапогах и суконной фуражке. Под плащом виднелась военная гимнастерка.

— Эй, дядя! — окликнула женщина. — Проводи мальца. Он заблудился, а я, вишь, охромела.

Бывший военный поворчал, но все же согласился.

— Прощай, — сказала мне женщина. — А смешно, сколько-то лет пройдет, ты вырастешь, станешь большим и никогда больше меня не увидишь. И я тебя не увижу. Понимаешь? Мы никогда-никогда с тобой не увидимся. И ты даже не вспомнишь обо мне…

И что же, почти минула жизнь, и, седой, старый, я хочу сказать той женщине: «Вы ошиблись, я никогда не забывал вас, вы всегда были во мне с вашим смехом, вашими слезами, вашей добротой».

Бывший военный повел меня куда-то вкось от улицы, плетением переулков, проходными дворами, он хорошо ориентировался на местности. Только шел он трудно, то и дело останавливался и прижимал руку к груди. Наверное, у него было плохое сердце. Он спросил меня, кто мне эта женщина.

— Никто, — растерянно ответил я.

— Это что еще такое? — загремел он. — Никто! Каждый есть кто-нибудь! Никто! Ишь, фендрик!

И я запомнил его слова на всю жизнь. В виду Ивановского монастыря дорога круто пошла в гору, и военный человек остановился.

— Мотор не тянет, — сказал он.

И хотя я еще боялся, все же нашел в себе мужество сказать:

— Дальше не надо. Я сам дойду.

— Молодец! — Голос его потеплел. — Терпеть не люблю трусов.

Я недолго оставался один. Теперь меня подхватил… немец. Да, да, настоящий немец, инженер, что-то строивший на Волге и проездом оказавшийся в Москве. Он бродил по Кулижкам, восхищаясь «таинственной Азией». Меня учили немецкому, и мы быстро нашли общий язык. Он тоже был хорошим человеком и довел меня по Старосадскому переулку до Покровки. А сам повернул назад, в «geheimnisvoll Asien».

Шефство надо мной взял новоиспеченный милиционер в форме с иголочки и хрустящих ремнях. Полный сознания своего величия, он свистком остановил воображаемое движение на пустой ночной улице и, взяв меня за руку, перевел на другую сторону.

— Переход у Сверчкова осилите или проводить?

— Осилю, — сказал я.

— Поглядите налево и начинайте движение. Достигнув осевой, поглядите направо и, если нет транспорта, продолжайте путь. — Он счастливо козырнул, и через несколько минут я был дома.

Прежде чем лечь в постель, я немного постоял у окна, глядя в лицо ночи, переставшей быть страшной. Почему я так боялся ее? В тихой темной пустынности бродят странные добрые люди, которые не дадут тебе пропасть. Я мысленно пожелал им спокойной ночи — гордой молодой женщине, бывшему военному, которому не спится в мирной тиши, очарованному Москвой немцу и новоиспеченному стражу столичных улиц.

Церковь Трех Святителей (Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста) на Кулижках, близ Хитрова рынка. 1670–1674 гг.; перстроена в 1770-х гг. Фото 1980-х гг.

Храм возвели возле царских конюшен. Вблизи располагался загородный дом митрополитов.

Я знал, что уж никогда не усомнюсь в своем городе. И научился я этому у чёрта на Кулижках…

Замечательная характеристика сложной, необычной и крайне привлекательной структуры Кулижек содержится в отличной книге М. Миловой и В. Резвина: «Если говорить о московском своеобразии, когда рельеф как бы сам задает тон, то это район уникальный настолько же, как Швивая горка или Труба у выхода Рождественки. Впрочем, пожалуй, тут структура еще сложнее. С одного и того же перекрестка, буквально через несколько шагов, как, скажем, в верхней точке Малого Ивановского, раскрывается целый веер захватывающих перспектив. Один переулок сбегает под гору с лихим поворотом, другой не менее круто уходит вверх, третий далеко внизу переходит в живописную улицу, а там глаз уже угадывает далекие очертания Зарядья. Среди небольших, лестницей уходящих вниз домиков вкраплены интересные памятники архитектуры. Неравнозначные по художественной ценности, они в совокупности создают среду, уникальную даже по московским представлениям. Тут встретишь все. В одном из переулков смотрят друг на друга храм XVII века, невесть как взгромоздившийся на самую крутизну холма, куда ведет каменная лестница, и не то французский замок, не то итальянский монастырь. Оказывается, что эти мощные фланкирующие башни, решительно выдвинутые прямо на тротуар, и вписанный между ними купол на заднем плане, так напоминающий купол знаменитой Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции, — не более чем стилистическое увлечение своего времени: новые постройки старого Ивановского монастыря были возведены в 1861–1878 годах по проекту архитектора М. Быковского. Впрочем, в подобных случаях существенна даже не историческая подлинность отдельных зданий, а то, как живописно, романтично слилось все это в некое старомосковское целое. Да, район поистине уникальный, и, любуясь им, заранее представляешь, как он выиграет после реставрации. Жаль только, что в преддверии этих работ утрачивается немало интересных деталей, которые потом уж не восстановить, если они не обмерены».

С грустью должен добавить: жалеть приходится не детали, а целое, ибо реставрационные работы ведутся столь вяло, бессильно, спустя рукава, что в обозримое время мы едва ли увидим преображенные Кулижки.

Нынешний Ивановский монастырь стоит на месте старого, заложенного согласно преданию, в 1533 году в память о рождении Ивана Грозного. От этого кровоядца легла на монастырь зловещая тень. Здесь содержались две знаменитые узницы, одна в келье, другая в подвале: княжна Тараканова, дочь императрицы Елизаветы Петровны от морганатического брака с графом Алексеем Разумовским (о нем уже была речь), и страшная Салтычиха — помещица-садистка Дарья Николаевна Салтыкова, истязавшая своих крепостных.

Сначала о Таракановой. Все знают картину Константина Флавицкого в Третьяковской галерее «Княжна Тараканова». Сквозь узкое зарешеченное окно хлещет вода. Наводнение. Молодая женщина, стоя на постели, прижалась спиной к каменной стене. На постель лезут обезумевшие от ужаса крысы.

Так вот, здесь изображена другая Тараканова. Авантюристка, выдававшая себя за дочь Елизаветы и предъявлявшая права на русский престол. Нечто вроде Лжедмитрия в юбке. То было во дни Екатерины II. Ее фаворит Алексей Орлов заманил мнимую Тараканову в ловушку, и несчастную претендентку бросили в Алексеевский равелин. Там она умерла от чахотки за два года до большого петербургского наводнения.

М. Быковский. Собор Иоанна Предтечи Ивановского монастыря. 1861–1878 гг. Фрагмент. Фото 1980-х гг.

Монастырь существовал уже в XVI в. В 1786 г. по секретному повелению Екатерины II сюда была прислана «неизвестная, нареченная в монашестве Досифеей». Есть предположение, что это княжна Тараканова.

Настоящая княжна Тараканова была заточена в Ивановский монастырь. Вся вина бедной девушки состояла в том, что в ней текла царская кровь и, следовательно, прав на русский престол у нее было больше, чем у Екатерины, свергшей законного государя — своего мужа Петра III. Тараканова зачахла в келье и похоронена в Ново-Спасском монастыре. До недавнего времени в ее усыпальнице дворники хранили свой инвентарь. Газеты много, гневно и тщетно писали об этом кощунстве — кажется, сейчас подыскали другое помещение для метел, скребков и совков.

Салтычиха злодействовала над дворовыми людьми в своем огромном доме по Кузнецкому мосту на пересечении с Большой Лубянкой, то есть совсем рядом с местом будущего заключения. Заводилась Салтычиха, как правило, во время мытья полов и стирки белья. Бывали вспышки и по другому поводу, но куда реже. Вот как об этом говорилось в брошюрке о следствии над Салтычихой: «С мучительным однообразием рассказывали бесчисленные свидетели все одну и ту же историю о мытье полов и мытье белья, и впечатление от этих рассказов было таково, как будто это салтычихино белье и полы мылись не водой, а горячей человеческой кровью». Салтычихе не всегда удавалось прикончить свою жертву, хотя в ход шли скалки, поленья, утюги. Окровавленное тело выбрасывали на двор, и остервеневшая барыня кричала гайдукам: «Бейте до смерти! Я одна в ответе!» В чем тут дело, почему стирка и мытье полов так страшно возбуждали ее, превращая в сущего дьявола? Интересная проблема для психиатра, но, к сожалению, такой науки не существовало в салтычихинские дни.

Александр Шамаро сообщает: «По данным судебного следствия в течение шести-семи лет Дарья Салтыкова „умертвила разными муками 139 человек, главным образом женщин (среди погибших было только трое мужчин), в том числе и девочек десяти — двенадцати лет… На самом же деле число жертв еще больше“». Для сравнения напомним: Нерон, вошедший в скорбную историю человечества как самый отъявленный злодей, числил за собой сто сорок шесть убиенных.

Мера ее злодеяний превысила всю снисходительность самодержавной власти к «шалостям» помещиков.

Вид на здание Опекунского совета на улице Солянка. Литография Бишбуа. Сер. XIX в.

Опекунский совет — государственное учреждение, ведавшее делами Воспитательного дома и его кредитными учреждениями. Основан в 1763 г. Название улицы происходит от Соляного двора, где в XVII–XIX вв. хранилась соль.

Салтычиху отдали под суд. Свои черные дни она кончила в подвале Ивановского монастыря. На нее приходили смотреть, она рычала, ревела и кидалась на прутья решетки. Преступницу похоронили с честью на кладбище Донского монастыря в фамильной усыпальнице Салтыковых.

Неподалеку от моего подмосковного жилья есть старая текстильная Троицкая фабрика. Старожилы уверяют, что она находилась во владении Салтычихи, у которой в соседнем селе Красном была вотчина.

Главная, разумеется неофициально, улица Кулижек, Солянка, начинающаяся от Варварской площади и крюком поворачивающая к Яузе, получила свое название по находившемуся между Большим Ивановским и Подколокольным переулками казенному Соляному двору, превращенному в XVIII веке в Соляной рыбный двор. Торговля солью была монополией государства, и те, кто добывал соль, должны были сдавать ее государству по существующим расценкам. Она поступала в амбары Соляного двора, а оттуда уже ее получали торговцы и продавали по установленной цене. Отменили монополию на соль в тридцатых годах XVIII века, и продажа этой необходимой приправы к пище стала вестись в розницу.

Д. Жилярди, А. Григорьев. Здание Опекунского совета на улице Солянка. 1823–1826 гг. Фрагмент фасада. Фото 1994 г.

Здание входило в комплекс сооружений Воспитательного дома. Состояло из главного дома и двух флигелей (в 1846 г. объединены в одно здание; арх. М. Быковский).

Первоначально Солянкой назывался Большой Ивановский переулок (ныне улица Забелина, крупнейшего историка Москвы), а знакомая нам Солянка — Яузской улицей.

Самое примечательное место на Солянке и одно из красивейших в Москве — здание бывшего Опекунского совета. Его построил знаменитый Доменико Жилярди вместе со своим учеником и постоянным помощником А. Григорьевым. Роль Жилярди в московском строительстве XIX века можно сравнить лишь с ролью Матвея Казакова в XVIII. Тот, правда, больше успел и был крупнее по масштабу дарования, но это не умаляет значения вдохновенного труда Жилярди. Им построены, кроме Опекунского совета, Екатерининский институт, усадьба Кузьминки, дома-усадьбы Луниных, Усачевых, перестроен дом Найденовых, восстановлен университет.

И. Витали. Белокаменные аллегорические скульптурные группы «Милосердие» и «Воспитание» на пилонах ворот Воспитательного дома. 1830–1835 гг. Фото 1994 г.

Эти декоративные композиции принадлежат к примечательным образцам позднего классицизма.

Жилярди смело нарушил традицию, принятую большинством тогдашних зодчих, — сосредоточивать все внимание на уличном фасаде. Красивый купол подчеркивает объем дома.

Справа от здания Опекунского совета находятся ворота, ведущие к бывшему Воспитательному дому. Ворота украшены двумя скульптурными группами работы знаменитого ваятеля Ивана Витали — «Милосердие» и «Воспитание». К нынешнему назначению гигантского здания, возведенного Карлом Бланком в 1764–1772 годах, эти скульптуры, естественно, отношения не имеют, что не уменьшает их художественной и мемориальной ценности.

Здание Воспитательного дома обескураживающе просто и по силуэту, и по всем архитектурным деталям, даже странно, что оно произвело на современников столь сильное (и преимущественно отрицательное) впечатление. Но эта работа Бланка, которому помогал в разработке флигелей молодой Матвей Казаков, имела этапное значение в московском зодчестве. На смену изысканным барочным формам пришла простота и уравновешенность архитектурных объектов классицизма, который надолго станет господствующим стилем. Когда Баженов проектировал свой невероятный Кремль, он соотносил его с массивом Воспитательного дома.

К. Бланк, при участии М. Казакова. Я. Ананьина, И. Ситникова, Д. Жилярди, Ю. Фельтена. Воспитательный дом на Москворецкой набережной. 1764–1772 гг. Фото 1970-х гг.

Императорский московский Воспитательный дом учрежден по мысли И. Бецкого манифестом Екатерины II для сирот, подкидышей и незаконнорожденных детей.

Население этой части Москвы было смешанным. Тут были представлены знатнейшие фамилии — Долгоруковы, Черкасские, Шереметевы, Колычевы, Стрешневы, — но числились среди домовладельцев и такие, как нищий Григорий, похороненный близ церкви Всех Святителей, у двери которой он побирался, некая девка Маланьица и вдова Прасковьица, тоже, видать, не из первых аристократов.

Вид на Большой Ивановский переулок. Справа — башня Ивановского монастыря (XIX в.), в глубине — церковь святого князя Владимира, что в Старых Садах (1516 г.; зодчий А. Новый: перестроена во 2-й пол. XVII в.). Фото 1980-х гг.

Урочище Старые Сады известно с 1486 и 1504 гг. — здесь находились великокняжеские сады Ивана III.

Самое интересное в Кулижках — узкие, извилистые, горбатые переулки. Многочисленные церкви соседствовали с мелкими предприятиями, в Подкопаевском нашли приют миткалевая фабрика Кучумовых и восково-медоточный заводик Усковых; в бывшем Хитровом переулке стояла фабричка мужских помочных пружин Николаева, а в Большом Ивановском — мамыкинская табачная фабрика.

Вид на Петропавловский переулок. Фото 1994 г.

Справа — церковь святых правоверных апостолов Петра и Павла на Кулижках, у Яузских ворот (1700–1702, 1731, 1882 гг.), возведенная в нарышкинском стиле. Переулок получил название от храма.

Здесь все очень густо на Кулижках, храм на храме: против громадного и причудливого Ивановского монастыря на бугор вскочила прелестная Владимирская церковь (Владимир в Старых Садах); узенький Петропавловский переулок приютил красивую церковь Петра и Павла; к церковным стенам лепились мастерские или торг. 29 августа, в день усекновения главы Иоанна Предтечи, отчего Ивановский монастырь назывался еще и Предтеченским, у его стен происходила обширная шерстяная ярмарка. Сюда свозили со всех концов необделанную и превращенную в нитки шерсть. Первыми покупателями на этой ярмарке были сами монахини Ивановского монастыря, великие искусницы вязать. Монастырь же был освящен во имя святого Иоанна, прозванного Предтечей, возвестившего о приходе в мир Спасителя — Иисуса Христа. Иоанн был обезглавлен царем Иродом в угоду его жене Иродиаде. Пророк изобличал грехи Иродиады, и его отсеченную голову подали на блюде царице.

Церковь Рождества Богородицы на Стрелке на Кулижках. После 1773 г.; трапезная с колокольней 1800–1802 гг. арх. Д. Балашова. Фото 1994 г.

Храм располагался на стрелке важных загородных дорог — в Заяузье и в село Воронцово. Все церкви строились здесь в то время на «кулижках».

А еще был на Кулижках обширный грибной торг, очевидно, в Подколокольном переулке, поскольку вытеснила дары леса трамвайная линия, а трамвай мог ходить только там, остальные переулки были слишком круты и зигзагисты.

Особняк на Яузском бульваре, принадлежавший в 1820-х гг. отставному генерал-майору Н. Хитрово, с именем которого связано название «Хитровка». Сер. XVIII в. Фото 1994 г.

Характер рядовой застройки этого времени определяли, в частности, дворянские особняки.

Тихий и серьезный, какой-то сосредоточенный в себе Подколокольный переулок с солидными зданиями и старой церковью на углу с Солянкой когда-то был связан с самым темным и гиблым местом в Москве. Даже Зарядье в худшие свои времена бледнело рядом с Хитровым рынком и его ночлежками, находившимися в расширении Подколокольного, образующем небольшую площадь. «Хитровка», «хитрованец» — имена нарицательные. Пропащее место, человек дна, городская протерь последнего пошиба.

Между тем свое имя будущему вертепу дало лицо в высшей степени респектабельное, генерал-майор в отставке флигель-адъютант Н. З. Хитрово, принадлежащий к старинному и заслуженному дворянскому роду. Этот отставной генерал отличался сильно развитой коммерческой жилкой. У него самого было большое владение — на этом месте сейчас огромный современный дом с аркой, — откупленное им у вдовы крупного чиновника Карпова. Когда-то там раскинулись аж до церкви Петра и Павла палаты княгини Щербатовой. Ныне сквозь высоченную арку виден покрашенный в темно-зеленый цвет особняк с белой колоннадой. Это остаток пышной городской усадьбы.

После 1812 года Москва энергично отстраивалась. Но никто не приценялся к погорелью на углу Подколокольного и Астаховского переулков, где когда-то стояли дома двух небогатых вдов. Хитрово откупил у них землю и получил разрешение у московского генерал-губернатора открыть здесь мясной и зеленной торги. Место было бойкое — вокруг плетение густо населенных переулков, множество монастырей и церквей.

Обитатель хитровских трущоб. Фото нач. XX в.

По данным переписи 1911 г. население ночлежек Хитровки составляло 5,5 тыс. человек (в некоторые годы доходило до 10 тыс.).

Хитрово принялся строить рынок — каменный двухэтажный корпус с лавками и подвалами. Видя усилия генерала, московские власти замостили площадь лобастым булыжником. Генерал-майор в отставке изъявил желание обсадить будущий рынок тополями — несомненно, москвичей ждало нечто пленительное.

Не исполнилось желание Хитрово: он скоропостижно скончался.

Москвичи. Фото кон. XIX в.

В 1912 г. население города насчитывало 1,6 млн человек, причем ежегодно увеличивалось на 50 тыс. человек — число жителей среднего губернского города.

Наследники генерала не были столь деятельны и хозяйственны: тополя не зацвели на новой площади и даже порядочного рынка не возникло. Просто раз в год, перед Рождеством, крестьяне подмосковных деревень привозили сюда «мороженую живность» и распродавали в течение нескольких недель прямо с возов. Вместо мясного торга — мясная рождественская ярмарка.

Батраки — работники по найму. Фото кон. XIX в.

С 1860-х гг. Хитровка стала своеобразной биржей труда сезонных рабочих. Окружающие переулки застраивались ночлежными домами, чайными, трактирами, в которых обитали представители московского «дна» — хитрованцы.

Вот что рассказывает Сытин о дальнейшей судьбе Хитровой площади, как прозвали ее в народе: «С 60-х годов Хитровская площадь стала своеобразной биржей труда, или, как тогда говорили, „стоянкой“ рабочего народа, ожидавшего нанимателей. Здесь ежедневно производился наем поденных, сезонных и постоянных рабочих. Сотни людей предлагали свой труд в качестве каменщиков, землекопов, мостовщиков, плотников, дворников, половых, поломоек, домашней прислуги и даже кормилиц.

Мальчик — продавец лимонада. Фото кон. XIX в.

Перед Первой мировой войной прирост населения Москвы происходил на 3/4 за счет иногородних, приезжавших на заработки. По числу жителей город вышел на девятое место в мире.

Некоторым удавалось через рынок получить постоянное место, чаще устраивались на поденщину, а многие вовсе оставались без всякого заработка. Категория неудачников влачила особенно жалкое существование на Хитровом рынке. В невольном бездействии они бродили или валялись летом на пыльной мостовой, осенью и в зимнюю стужу, не имея теплой одежды, днем дрожали от холода, а ночью укрывались в душных и мрачных ночлежках. Некоторые нищенством по окрестным переулкам добывали себе насущный хлеб и медный пятак на ночлег.

…Применительно к необычному населению злополучной площади здесь вырос целый комплекс особых промыслов. Торговки и съестные лавчонки продавали дешевую пищу из низкосортных продуктов. Явные и тайные кабаки, пивные, игорные притоны и прочие злачные места заманивали в свои сети обнищавших людей и вымогали добытую копейку. Площадь окружали каменные дома с ночлежками.

А. Красильников. Особняк чаеторговца И. Филиппова на Яузском бульваре. 1890-е гг. Фото 1994 г.

Бульвар возник в 1820-е гг. и ведет название от Яузских ворот стены Белого города. По другой версии — от белых земель, то есть земель, свободных от земских податей.

Ночлежных домов здесь было четыре. Самым отвратительным был дом Кулакова, занимавший угловой участок между нынешними Астаховским и Петропавловским переулками. Он состоял из нескольких каменных корпусов: в нем было 64 ночлежных квартиры на 767 мест, а ночевало ежедневно не менее 3 тысяч человек. Люди спали где только могли: под нарами, в проходах и т. д. В остальных трех ночлежных домах преобладали мелкие мастерские, торговцы вразнос и тому подобные люди с постоянным занятием. Но кулаковский дом населяли самые низшие слои Хитрова рынка. Здесь было много таких людей, которые промышляли темными делами. Обычным явлением было пьянство и открытый разврат. Можно сказать, что все занятия ночлежников имели целью добыть деньги на водку. Особенно интересна была профессия у десяти — двенадцати опустившихся интеллигентов. Сидя на нарах или стоя на коленях, они переписывали роли для актеров. „Хитровка“ тем и привлекала их, что здесь можно было оставаться и днем, тогда как городские ночлежные дома утром выставляли ночлежников для проветривания помещения. Каждый переписчик зарабатывал в день 40–50 копеек и вечером их пропивал. Никто из них не мог собрать денег на одежду, и потому все они ходили в лохмотьях. Отправляя одного за получением заказа или с переписанными ролями, они наряжали его во все лучшее, что имелось у всех, а сами сидели часто без самой необходимой одежды».

С. Воскресенский. Здание лечебницы О. Шимана на Яузском бульваре. 1898 г. Фрагмент. Фото 1994 г.

К 1913 г. в Москве насчитывалось 60 больниц на 11,1 тыс. коек. Организация больничной помощи зависела главным образом от частных лиц и благотворительных обществ.

Здесь можно было встретить порой самых неожиданных людей, например академика живописи Алексея Саврасова, автора великой песни весне «Грачи прилетели» и других чудесных, щемяще грустных и пустынных пейзажей вроде «Дороги» или «Болота», которые никак не менее значительны в русской живописи, чем пейзажи Федора Васильева и Исаака Левитана. Он подходил к прохожим в черной похожей на воронье гнездо шляпе, в жалком отрепье и тихо говорил: «Подайте опохмелиться академику живописи». Он был из тех несчастных русских талантов, которых погубил первый большой успех и внезапный достаток.

Вид на Подколокольный переулок — переулок Первой любви Ю. М. Нагибина. Фото 1994 г.

В глубине — церковь Николая Чудотворца в Подкопаях при Александрийском подворье. Название переулка происходит от словосочетания «под колоколы».

Сюда, на самое дно, спускались предводительствуемые известным журналистом Владимиром Гиляровским, которого вся Москва называла дядей Гиляем, Станиславский, Немирович-Данченко и художник Сизов. Они ставили «На дне» М. Горького, и, поскольку МХАТ тех дней стремился к максимальной жизненной правде, они хотели познакомиться с прообразами персонажей, которых им предстояло изобразить. В книге «Моя жизнь в искусстве» Константин Сергеевич рассказывает об этой отважной экскурсии, которая едва не кончилась трагически для любителей сценической правды. Лишь опыт и находчивость дяди Гиляя спасли их от серьезных неприятностей. Недавно я узнал, что на превосходном андреевском памятнике Гоголю, изгнанном с Гоголевского бульвара во двор дома № 7 на Суворовский бульвар, фигура Тараса Бульбы слеплена с Гиляровского.

Спектакль «На дне» потряс москвичей не только мощью драматургии, новизной ярких характеров, блеском актерской игры, но прежде всего открытием неведомого трагического мира, находившегося посреди Москвы, но как-то незамечаемого в суете повседневности.

Конец Хитрову рынку пришел лишь с революцией…

Подколокольный переулок, несколько узковатый и темноватый в приближении к Солянке, от бывшего Хитрова рынка расширяется и становится одним из самых приветливых мест на Кулижках. Он не богат историческими памятниками, о самом интересном мы уже говорили — это старинный особняк, зримый в пролете высокой арки.

В моей памяти этот переулок светится особым светом, куда более ярким, чем в тот солнечный морозный день нынешнего декабря, когда я приехал сюда проведать старого знакомца. Переулок в том нисколько не виноват. Мы многое видим по-разному в разные дни своей жизни. Довоенный Подколокольный переулок был для меня самым важным, самым лучшим местом в Москве. Нигде не было такой пронзительной, звенящей и ручьистой весны, как в Подколокольном, нигде не было такой свежей, крепкой и белоснежной зимы, как в Подколокольном; нигде не было такой золотой и багряной, такой медовогорчащей осени, как в Подколокольном, — переулке моей первой любви. Летом я там не бывал, летом мы встречались с моей любимой на песчаном коктебельском берегу, усеянном разноцветными камушками. В остальные времена года нам встречаться было негде, и мы находили приют в однокомнатной квартире моего отчима, жившего до старости по-холостяцки. Потом началась война, на которую меня проводила любимая, ставшая моей женой, а когда я вернулся, то у меня уже не было жены, и Подколокольный переулок исчез из моей жизни. Лишь недавно, поехав ради этого очерка к чёрту на Кулижки, я обнаружил, что переулок спокойно существует, ничуть не озабоченный нашими взаимоотношениями. Похоже, это его ничуть не занимало. В доме, где мы встречались, оказался большой продовольственный магазин, я как-то не замечал его прежде, пошивочная мастерская (и она умела быть незримой) и, наконец, отделение АПН. Вот его-то действительно не существовало в ту далекую пору. Агентство, поглотившее квартиру отчима, добило меня. И, перефразировав слова пушкинского стихотворения, но без пушкинской грусти, я сказал старому дому: «Прощай, приют любви, прощай!..»

Театральная площадь

Так площадь не называлась с 1919 года, когда после смерти первого председателя ВЦИКа Я. М. Свердлова ей присвоили новое имя. В помещении гостиницы «Метрополь», выходящей одним боком на Театральную площадь, в 1918–1919 годах работал ВЦИК, высший государственный орган РСФСР. Очевидно, это и послужило причиной переименования площади. Но поскольку ВЦИК недолго пробыл в «Метрополе», а знаменитые театры, Большой и Малый и бывший Незлобина, остались на месте, старые москвичи по привычке продолжали называть площадь Театральной. Ныне площади официально возвращено ее название.

Не совсем понятно, почему именно здесь поставлен памятник Карлу Марксу. Считается, что это место указал Ленин. Хотелось бы увидеть документальное подтверждение выбора Владимира Ильича. Но даже если это так, в первые годы Советской власти трудно было судить о том, каким впоследствии окажется лицо того или иного московского места. Большой театр служил в ту пору не музам, а политике, здесь звучали горячие революционные речи, а не увертюры и арии, Маркс был ему ближе, чем Аполлон; детского театра не существовало в помине, и пустующее здание театра Незлобина могло отойти кому угодно — МОПРу или, скажем, обществу «Воинствующий безбожник».

У меня с Театральной площадью связаны лучшие воспоминания детства. Лет четырнадцати я, как и все мои близкие друзья, заделался исступленным меломаном. Влюбленности в оперную музыку предшествовала влюбленность в певца. Однажды на утреннем спектакле «Севильский цирюльник» я услышал молодого Сергея Лемешева и навсегда остался пленником его смугло окрашенного голоса.

Помню себя направляющимся ранним весенним под-вечером в компании таких же меломанов к Большому театру. Вернее, к филиалу Большого — там ставились мелодичные оперы Россини, Верди, Пуччини, которые мы по молодости и незрелости предпочитали монументальным творениям Римского-Корсакова, Мусоргского, Вагнера, преобладавшим на главной сцене. Конечно, мы не оставляли своим вниманием и Большой, ведь там шли «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Кармен», но предпочитали филиал не только из-за репертуара, но об этом дальше.

Мы шли в оперу всегда одним и тем же путем: через Кривоколенный на Мясницкую, затем на Лубянку и вниз к Театральной. До Лубянской площади мы принадлежали городской обыденности и как-то не очень верили, что окажемся в нашем волшебном царстве. От угла, где ныне магазин «Детский мир», открывался провал, дно которого — Театральная площадь; там был иной воздух, иные огни, иная жизнь. И каким глубоким казался этот провал! Кружило голову, хотелось зацепиться за стены, иначе сорвешься и полетишь кувырком в бездну.

Еще не наступил вечер, и свет рано зажегшихся фонарей лишь подкрашивал изнутри матовые колпаки бледным золотом, не изливаясь в лиловатый прозрачный свет воздуха. С каждым опадающим под гору шагом замирало сердце, разговоры смолкали, мы бережно несли себя к чуду, молясь в душе, чтоб оно свершилось.

В полубреду пересекали мы Театральную площадь, огибали Большой театр и мимо артистического входа, возле которого толпились поклонники отечественных Орфеев, выходили к скромному подъезду филиала. И тут совершалась метаморфоза. Исчезали чинные мальчики, и вместо них в толпу, осаждавшую вход, втискивалось четверо пройдох, нахальных и трусящих, равно готовых к отпору и к бегству. Мы ходили в театр без билетов, как тогда говорили — «на протырку». Билеты стоили дорого, нам таких денег в семье не давали. Конечно, раза два-три в год мы попадали в оперу законным путем: в дни школьных каникул непременно устраивался поход в Большой театр по удешевленным ценам, ну и, конечно, разок можно было разорить родителей, но разве это утоляло наш музыкальный голод? Мы ходили в оперу почти каждый день, предпочитая филиал основной сцене, потому что там был не столь жесткий контроль.

Здание Большого театра на Театральной площади. Фото 1980-х гг.

Перестроено арх. А. Кавосом после пожара, случившегося в 1853 г. в Большом Петровском театре (1825 г.; арх. О. Бове, А. Михайлов). В 1850-е гг. над фронтоном была установлена медная квадрига Аполлона (скульп. П. Клодт). В 1949 г. перед театром сооружен гранитный фонтан (арх. В. Долганов).

Наиболее густо толпа валила за пять-семь минут до звонка, нервозность опаздывающих зрителей сообщалась билетершам, их бдительность притуплялась. Толпа несла тебя, как вешний поток щепку, и нередко благополучно доставляла в вестибюль. Наш оперный сезон начинался весной, когда можно было ходить без пальто и не пользоваться гардеробом, где тоже спрашивали билет.

Теперь надо было дождаться третьего звонка, пулей взлететь на галерку и, не обращая внимания на стражницу облупившихся дверей, скользнуть в блаженный полумрак, уже напоенный первыми звуками увертюры. Сюда загоняли всех, кто не успел занять свои места до третьего звонка, и здешние билетерши билетов не спрашивали.

Чем была для нас опера? Развлечением? Удовольствием? Нет, чем-то неизмеримо большим. Мы жили сурово и деловито. Шумный двор почти весь год был бессменной декорацией нашего скудного досуга. Никто из нас не видел ни моря, ни гор, ни чужих городов. Опера уводила нас в пленительный яркий мир, исполненный любви, героизма, самопожертвования, несказанного благородства.

Зрительный зал Большого театра. Литография. 1856 г.

«Все здесь гармонично, монументально, роскошно, — писал Т. Готье, посетив Большой театр в 1858 г. — Убранство зрительного зала… приятно для глаза своей строгой пышностью…»

Освоив филиал, мы переключились на основную сцену. Проходить в Большой театр удавалось лишь на второе действие. Зрители выходили в антракте покурить на улицу, и билетершам лень было вторично проверять билеты. Так раз за разом я слушал «Евгения Онегина» без любовного признания Ленского, «Псковитянку» без выезда Грозного на коне, а Фауста видел всегда юным, ибо его борода и седые власы оставались в первом действии, точнее, в прологе. Но от этих потерь наслаждение не становилось меньше.

Сейчас, когда Большой театр переживает упадок — и художественный, и моральный, и физический: аварийное состояние самого громадного здания, — трудно представить себе его тогдашний расцвет. Впрочем, и нынешний упадок представить воочию довольно трудно, ибо рядовому человеку туда не попасть. Как-то раз я случайно оказался на утреннем спектакле (знакомый тенор устроил билет) и пережил такое ощущение, будто я не в России — вавилонское смешение языков, кругом дети разных народов: американцы, французы, англичане, немцы, норвежцы, шведы, голландцы, представители жаркой Африки, Латинской Америки и — особенно много — Японии. За редким исключением, происходящее на сцене их мало интересовало, о музыке говорить не стоит, они пришли посмотреть зал, позолоту и бархат, гигантскую хрустальную люстру в кружащей голову высоте, чтобы потом дома хвастаться: я был в Большом театре!

Репертуар театра производит впечатление случайного, за ним не чувствуется усилия организующей мысли. Нет опер Верди, нет Гуно, но есть «Вертер» без Вертера — нельзя винить молодых певцов, они делают что могут, но очень трудно быть Вертером после Лемешева и Козловского, — и мало для Пуччини одной «Тоски».

Можно сколько угодно говорить о нездоровом увлечении молодежи оглушительной, одуряющей, наркотической рок-музыкой. Оставим в стороне, насколько справедливо такое отношение к року, покорившему молодежь всего мира, я лично считаю, что люди преклонных лет могут судить о роке, как скопец о любви, но даже если он действительно так плох и вреден, что можно ему противопоставить? Самая доступная музыка из серьезного ряда, способная захватить молодежь, — это опера. Но состояние главной московской оперной сцены довольно плачевно.

Малый театр — в стародавние времена гордость русской сцены. До войны тут случались хорошие спектакли (помимо тех, что пришли из старого репертуара, вроде «Стакана воды»), но однажды он произвел сенсацию. Я говорю, разумеется, об «Отелло» с великим Александром Остужевым. Там недурно смотрелись и другие исполнители, спектакль был мастерски поставлен, изящно оформлен, но все это не так уж важно, ибо зрелище воспринималось как театр одного актера. Никогда не забыть остужевский певучий, волнующий голос, который по богатству модуляций можно сравнить только с шаляпинским, его плавную, исполненную южной грации походку, горящие то безмерной нежностью, то испепеляющей ненавистью, то мучающие глаза, благородство, доверчивость и боль, которая становилась твоей болью. Я был четыре раза на этом спектакле, выдержать испытание страстями по Остужеву можно было лишь потому, что подспудно — сквозь муку — ты ощущал великое искусство. Иначе боль стала бы житейской и сломала бы душу. А так она содержала в себе спасительное очищение.

Здание Центрального детского театра (с 1992 г. РАМТ — Российский академический молодежный театр) на Театральной площади. Фото 1994 г.

Возведено в 1820-е гг. как дом Полторацкого, позднее — Бронникова.

В Центральный детский театр все московские школьники ходили на «Сережу Стрельцова». Мне уже трудно судить о достоинствах этой пьесы, но, видимо, силен был ее нравственный накал, если она захватила поголовно всех сверстников Стрельцова. Фасад театра украшало гигантское изображение Сталина с девочкой на руках — символ счастливого советского детства, покоящегося в добрых, надежных руках «отца народов». Размашистый жест глобального подхалимажа не помог создателю и главному режиссеру театра Наталии Сац, ее сценическая деятельность продолжалась в лагере и ссылке. Сталин органически не терпел людей яркой индивидуальности, выпирающих из рядов. Поэтому на его счету столько необъяснимых даже палаческой логикой репрессий и убийств.

Помимо трех театров на Театральной площади находился кинотеатр, неизвестно почему названный «Восточный», впоследствии он стал первым и, кажется, единственным кинотеатром стереоскопического фильма. Из этой затеи так ничего и не вышло. Но до войны «Восточный» блеснул иной, куда более удачной новацией — здесь демонстрировались впервые в нашей стране цветные фильмы: знаменитая «Кукарача», породившая большой хулиганский эпос, и еще более знаменитые диснеевские мультипликации — «Три веселых поросенка» и очередные похождения Микки Мауса и Дональда-гуся. Не так давно Микки Маус снова появился на нашем экране — об этом пишут как о первоявлении мышонка заждавшемуся народу. Что за чепуха!.. Еще в тридцатых XX века Микки Маус творил мелкие чудеса на московском экране.

В фойе «Восточного» между сеансами выступали писатели и поэты, известные артисты эстрады, в том числе гастролеры из других городов.

Последняя достопримечательность площади — гостиница и ресторан «Метрополь». Построено здание в стиле модерн с мавританскими причудами целой группой посредственных архитекторов: Валькоттом, Эрихсоном, Кекушевым, Весневским. Во внутренней отделке принимал участие молодой Иван Жолтовский. Воистину у семи нянек дитя без глаза. Ценность этой постройке придает майоликовое панно Михаила Врубеля «Принцесса Греза».

В. Валькотт. Здание гостиницы «Метрополь» в Охотном ряду. 1899–1903 гг. Фото 1994 г.

К началу XX в. стали исчезать провинциальные черты города, связанные с малоэтажностью и характером построек. В. Брюсов писал: «На месте флигельков восстали небоскребы, // И всюду запестрел бесстыдный стиль модерн…»

Старые москвичи очень любили ресторан «Метрополь». Не могу понять, почему казался таким уютным огромный, с высоченным потолком зал. Посредине весело журчал фонтан, водяные струи осыпались в бассейн, где плавали рыбы — караси, карпы, сазаны, судачки. Вы могли выбрать рыбу и заказать ее в сметане, фри или запеченную в картофеле. Я никогда этого не делал, хотя частенько ужинал в «Метрополе»: не могу есть знакомых. На большой эстраде играл отличный джаз с сильными солистами, очень достойным репертуаром. Танцевали вокруг бассейна, освещение менялось — рубиновое, синее, серебристое, оранжевое, — соответственно окрашивались вода в садке и струи фонтана. Это было красиво. Сюда частенько захаживали писатели, режиссеры, артисты — московская интеллигенция. Поразительно, как ныне дисквалифицировалась ресторанная жизнь. Теперь в ресторан ходят лишь командированные, фарцовщики, рыночные торговцы да военные не старше подполковника.

М. Врубель. Майоликовое панно «Принцесса Греза» на фронтоне гостиницы «Метрополь». 1899–1903 гг. Фото 1994 г.

Особняки, доходные жилые дома и гостиницы в стиле модерн появились к нач. XX в. на улицах традиционно-аристократических районов города.

Было еще кафе «Метрополь» с летней верандой. Там давали чудесный кофе, фирменные бриоши, пончики, смуглый аппетитный хворост.

«Метрополь» долго был на ремонте, который вели финны. Наконец-то он вновь распахнул свои высокие двери. Может быть, и перестройка когда-нибудь достигнет такого размаха, что вернется душистый кофе, вкусное тесто. О рыбе я не говорю — с рыбой, похоже, разделались окончательно. Во всяком случае, с прилавка соскользнули даже те странного названия обитательницы водоемов, о которых в пору моей молодости никто не слышал, — все эти нататеньи, бельдюги, простипомы и загадочная ледяная. Но вдруг отыщут еще каких-нибудь уродцев в темных пучинах? В конце концов, это не главное. Не рыбой единой жив человек — была бы гласность. Пословица «Соловья баснями не кормят» обнаружила свою несостоятельность. Ныне соловьев кормят только баснями, и ничего — живут, хлопают крылышками, даже поют.

Известно мнение, что пожары способствовали украшению Москвы. Это жестоко, но справедливо: после каждого большого пожара Москва отстраивалась в лучшем виде. Особенно после великого пожара московского 1812 года, когда огнем был охвачен весь город из края в край. Едва изгнали Наполеона, Москва начала строиться. И не как бог на душу положит, а по единому плану, составленному крупнейшим московским зодчим, прославленным Осипом Бове. К слову, Бове был автором первых в России типовых проектов. Он разработал одноэтажный и двухэтажный барские особняки, эти деревянные оштукатуренные ампирные здания до сих пор можно встретить на Басманных, в Приарбатье и в Замоскворечье.

В основу плана Бове положены новые градостроительные принципы. Рассмотрение этого плана увело бы нас далеко в сторону от скромной нашей задачи, скажем лишь, что зодчим был создан новый центр Москвы. Это стало возможным, потому что еще раньше спустили гниющие пруды на Неглинной, а саму речку заключили в трубу. Поверх плененных вод легли Театральная площадь и Александровский сад.

Вот что говорится в сборнике «Старая Москва»: «Театральная площадь была спланирована и застроена по проекту архитектора Бове. Она была прямоугольная: полтора квадрата в плане. Ее северная короткая сторона была замкнута статичным объемом Большого театра… Обе длинные стороны площади были застроены четырьмя невысокими зданиями типа Малого театра. Бесконечная цепь арочных проемов, устроенных в первых этажах этих зданий и заложенных впоследствии, своим развертывающимся по горизонтали шагом подчеркивала вертикальность и пластику мощной колоннады Большого театра. С южной, солнечной стороны площадь была ограничена лишь невысокой древней стеной Китай-города и открыта в сторону Красной площади».

Д. Чичагов. Здание для Московской городской думы на площади Революции. 1890–1892 гг. Фото 1994 г.

Дума была создана в 1870 г. В ее ведении находились вопросы городского хозяйства, общественного призрения, народного образования, врачебно-санитарные службы, городская торговля, налоги.

Картина художника Брошина, написанная в 1838 году, дает представление о том, как красива была Театральная площадь. Красоту ее создавали не только стоящие на ней здания, но и то, что открывалось с площади, — ее ближний и дальний обстав. За китайгородской стеной открывались купола церквей, колокольни, сияли золотом кресты и шпили. Справа виднелись белотелый Иван Великий, купола Успенского собора, кремлевские башни, особенно хорошо — Спасская. Проглядывались и шатры Василия Блаженного, и это «придавало особую московскую теплоту архитектуре Театральной площади». Старые зодчие всегда думали о том, как сопряжется здание, улица, площадь с окружающим пространством. Бове все великолепно рассчитал и соответственно спланировал площадь, придав ей необходимые параметры, он учитывал даже солнечное освещение, недаром площадь, по свидетельству современников, была «истинным произведением искусства».

Красное кирпичное здание бывшей Городской думы отсекло Театральную площадь от Кремля, то был первый жестокий удар по композиции Бове. Затем снесли или обезглавили многие храмы в Китай-городе, что обеднило еще одну перспективу. Довершила разрушение стройного ансамбля замена двухэтажных одностильных зданий громадой «Метрополя», домом, где находится станция метро, и безобразным торцом гостиницы «Москва».

Здесь я позволю себе чуть отклониться в сторону. Хотя упомянутое выше здание бывшей Городской думы принадлежит другой территории, оно как бы включено в ансамбль Театральной площади, чем и оправдано маленькое отступление.

Вид на Охотный ряд. Фото 1920-х гг.

Название возникло от многочисленных лавок по продаже битой и живой домашней и дикой птицы. В XIX — нач. XX в. вокруг одноименной площади расположились лучшие трактиры и гостиницы. Место это было одним из самых бойких в Москве.

Когда-то на этом месте, во времена грозного царя, находился «львиный двор» — царев зверинец. Иван Васильевич любил кормить хищников, жадно наблюдая, как они терзают мясо, кровеня морды. После тут на долгое время обосновалась долговая тюрьма-яма со многими отделениями — дворянским, купеческим, мещанским, управским и женским. Более всего «прославилось» купеческое отделение пьесами Александра Островского. «Ямой» же тюрьму называли, потому что располагалась она на пятиметровой глубине и к ней вела длинная лестница. Жила в Москве популярная литературная чета: поэтесса Каролина Павлова (в девичестве Яниш) и прозаик Н. Ф. Павлов. Разозлившись за что-то на мужа, поэтичная, но весьма решительная дама упекла его в яму. Остроумец Соболевский выдал по этому поводу экспромт:

И куда ни взглянешь,

Все любовь-могила:

Мужа мамзель Яниш

В яму засадила.

Среди снесенных зданий оказалось и то, где помещался знаменитый трактир Патрикеева (сейчас тут торец гостиницы «Москва»). Заведение славилось музыкальной машиной-оркестрионом стоимостью двенадцать тысяч рублей, сумма по тем временам громаднейшая. На Масленицу половые вручали посетителям поздравительные стихи, начинавшиеся так:

Вина крепки, блюда вкусны,

И звучит оркестрион,

На котором:

Мейербер, Обер, Гуно,

Штраус дивный и Россини

Приютилися давно.

Ныне от первого планировщика и застройщика площади остался в нетронутом виде лишь Малый театр, ибо Большой Петровский театр, сгоревший в 1853 году, был перестроен Альбертом Кавосом.

Большой Петровский театр был возведен на месте некогда очень популярного среди москвичей Петровского театра (от улицы Петровки), сооруженного стараниями антрепренера англичанина Михаила Медокса, отца загадочного авантюриста, чьи невероятные похождения и злоключения до сих пор ставят в тупик историков. В этом театре помимо опер и балетов давали драматические спектакли, но публика предпочитала оперу.

В труппе Медокса было тридцать актеров, девять актрис, двенадцать музыкантов. Декорации писал некий Ефрем, «российских стран маляр». Состав труппы с годами менялся, в нее вливались талантливые самородки, в том числе из крепостных актеров. Об одной из них, Бутенброк (в девичестве Лисицына), купленной дирекцией театра, пишет известный мемуарист и театрал Жихарев: «Бутенброк — певица недурная, баба плотная, белая и румяная, но зубы уголь углем». О ней есть и другая запись Жихарева: «Г-жа Бутенброк перед самым венчанием была высечена розгами». Хорошо в этом контексте звучит слово «госпожа»!

Чистильщик обуви на Театральной площади. Фото кон. XIX в.

В общей массе населения города в нач. XX в. заметно увеличилась доля пролетариата, а также прослойка государственных чиновников и служащих предприятий.

Мандельштам говорил, что всякий балет — крепостной. Наверное, это относится и к опере. Тогда становится понятен нынешний упадок нашего главного оперного дома. Нет розги.

Последнего не скажешь о балете Большого театра.

Петровский театр просуществовал лишь четверть века и в 1805 году сгорел. Через три года Карл Росси построил на Арбате новое здание театра, но его уничтожил пожар 1812 года. Тогдашние москвичи — не в пример нам — не захотели смириться с отсутствием оперы, и в 1824 году поднялся во всей красе и могучести Большой Петровский театр, который спроектировал Михайлов 2-й, ученик Матвея Казакова, а построил, сильно изменив проект, главный московский архитектор Осип Бове.

Сергей Тимофеевич Аксаков писал о сем событии: «Большой театр, возникший из старых обгорелых развалин, изумил и восхитил меня… Великолепное громадное здание, исключительно посвященное моему любимому искусству, уже одной своей внешностью привело меня в радостное волнение… Великолепна театральная зала, одна из громаднейших в Европе, полная зрителей, блеск дамских нарядов, яркое освещение, превосходные декорации, богатство сценической постановки — все вместе взволновало меня».

A. Элькинский, О. Бове. Здание Малого театра на Театральной площади. 1821–1824 гг.; перестроено арх. К. Тоном в 1838–1840 гг. Фото 1994 г.

В 1853 году страшный пожар с человеческими жертвами (по вине ламповщика) оставил от творения Бове лишь фасад. Для восстановления призвали Кавоса, создателя Мариинского театра в Петербурге. Кавос не тронул уцелевший портик, нарастил еще этаж, снаружи — по Петровке — пристроил галерею, ну а внутри все сделал на свой лад. В Европе лишь зал миланской Ла Скала еще грандиозней. Но я бы не отдал ему приоритета в роскоши отделки. Что же касается внешнего вида, то обитель бельканто совсем не блещет. Когда глядишь на облезлое, кажущееся приземистым здание от памятника Леонардо да Винчи, в голову не придет, что внутри такая пышность и красота. Театр живет гастролерами — лучшие певцы мира стремятся на сцену Ла Скала. У нас же наоборот: корифеи Большого театра спят и видят, как бы удрать подальше от родных стен.

Малый театр преданно хранит верность облику, приданному ему Бове. Перед входом установлен памятник великому русскому драматургу Островскому, чьей вотчиной справедливо считается этот старейший московский театр. Памятник создан выдающимся скульптором, как я уже отмечал, Николаем Андреевым, автором памятника Гоголю, вытесненного на задворки с положенного ему места ужасным творением Томского. Это тоже одно из надругательств волевого руководства над достоинством столицы.

Деталь оформления фасада Малого театра. Фото 1994 г.

Старейший театр, сыгравший выдающуюся роль в развитии русской национальной культуры, был открыт 14 октября 1824 г.

Андреевский проект памятника Островскому победил в открытом конкурсе, в котором участвовали лучшие ваятели Москвы. Но, положа руку на сердце, разве был он действительно лучшим? Куда глубже и выше по искусству были три гипсовые фигуры, представленные гениальной Анной Голубкиной. Нет никакого сомнения, что на оценку жюри повлиял престиж Андреева, его официальная признанность, какой вовсе не обладала мятежная и всем неугодная Голубкина. В гневе Анна Семеновна тут же на выставке разбила молотком две свои скульптуры, третью удалось отстоять ее друзьям, и она красноречиво говорит о том, какому Островскому пристало находиться у дверей его дома. Но и андреевский памятник вовсе не плох.

Н. Андреев. Памятник Александру Островскому перед зданием Малого театра. 1929 г. Фото 1994 г.

На сцене театра осуществляются классические постановки пьес великого драматурга, недаром театр называют домом Островского.

И вот что мне вдруг пришло в голову. Малый театр немыслим без драматургии Островского, воспитавшей дивную речь его великолепных актеров, образ темного царства, прорезанного лучом света чистой души Катерины, создан гением его корифеев: династией Садовских, Медведевой, Федотовой, Ермоловой, Васильева, Самарина, Ленского и теми кудесниками, которых мы еще застали на сцене: Рыжовой, Турчаниновой, Массалитиновой, Яковлевым, Климовым, Степаном Кузнецовым, Остужевым. Было бы естественно, если б театр носил имя великого драматурга.

И. Витали. Петровский фонтан с бронзовыми скульптурами в Охотном ряду. 1835 г. Фото 1994 г.

При перестройке водопровода в 1830–1835 гг. в Москве были сооружены пять фонтанов. Из них сохранился лишь фонтан И. Витали — образец позднего классицизма.

Надо еще упомянуть о замечательном фонтане — творении лучшего московского скульптора первой половины XIX века Ивана Витали. Здесь брали воду для нужд города водоносы и водовозы. Время изрядно потрепало Театральную площадь. И все же, наряду с Красной, она являет собой пример настоящей площади, а не каменного пустыря, каких немало в Москве. В скверах Театральной площади московские жители и гости столицы отдыхают, мечтают, ведут сокровенные разговоры, слушают пульс города, с грустью смотрят на квадригу Аполлона, который, похоже, скоро умчится прочь от впавшего в рутину храма. Впрочем, за моральным крушением театра может последовать и физическое, и квадрига бога искусств превратится в груду обломков. Но будем оптимистами: здание поставят на долгий, основательный ремонт по примеру старого МХАТа, все остальное — заботы грядущего XXI века.

Эпилог

Еще недавно эти старые московские улицы — Театральный проезд, Охотный ряд, Моховая — были объединены в проспект Карла Маркса. Он как бы давал обвод с одной стороны историческому центру столицы — Кремлю и Китай-городу, с другой стороны обводом служит Москва-река.

Но гордое звание «проспект» было дано не по назначению.

Посмотрим, что оно значит в толковом словаре В. Даля: «Большая, широкая, прямая улица». Довлел ли этому определению существовавший проспект? Слово «большая» в этом контексте значит «длинная»; проспект Карла Маркса был очень длинен, он простирался от площади Боровицких ворот до Лубянской площади, вобрав в себя Моховую улицу, Манежную площадь, Охотный ряд и Театральный проезд. Широк ли был он? В некоторых частях очень, даже чрезмерно широк — там, где сливался с пустырем Манежной площади, а вот на бывшей Моховой довольно узок, у Манежа и вовсе терял это непременное качество проспекта. Прям ли был он? О, нет! Он был весь изломан и не просматривался из конца в конец, как классический Невский проспект.

Перспектива неотделима от сущности проспекта, этим он прежде всего отличался от просто длинной улицы. Вспомните стрелу Невского: от площади Восстания вы проглядываете золотую иглу Адмиралтейства. И проспект Мира обладает устремленной прямизной. А здесь, глядя с взгорка Лубянской площади, вы охватите проспект только до здания бывшего Благородного собрания. Таким образом, главная московская магистраль проспектом считаться не может.

М. Казаков. Здание Благородного собрания в Охотном ряду. 1770-е гг. Фото 1994 г.

Построено для генерал-губернатора Москвы князя В. Долгорукова. После пожара 1812 г. восстановлено арх. А. Бакаревым. В 1903–1908 гг. арх. А. Мейснер надстроил здание, частично изменив фасад и планировку помещений.

Но мы привыкли жить в условном мире, в мнимой среде обитания, где названия подменяют сущность, где за словами нет вещественного смысла. Приказали считать проспектом длинную, извилистую, порой обрываемую размывом площадей улицу, лишенную намека на архитектурную целостность, на служение некой единой цели, — будем считать. В конце концов, это не самое страшное. Над тюрьмами и лагерями, над душевным безмолвием омороченной Сталиным страны без устали звенело:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Впрочем, мы и действительно не знали, ибо весь народ, кроме специальных чиновников и секретных агентов, был невыездным. Сейчас восторжествовал разум: проспекта больше нет. Есть улицы с исконными московскими именами. По Театральному проезду мы ходили, когда направлялись в Большой театр, поэтому не будем повторяться. От Театральной площади начинается коротенький Охотный ряд — некогда одно из самых популярных мест Москвы. От времен старого Охотного ряда остался лишь дом бывшего Благородного собрания, творение Матвея Казакова для князя В. Долгорукова. О нем писал Пушкин: «В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживали свадьбы. Москва славится невестами, как Вязьма пряниками». Пушкин и стихов не пожалел Благородному собранию:

Ее привозят и в Собранье.

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар,

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг,

Всё чувства поражает вдруг…

В уникальном Колонном зале с давних пор устраивались концерты. Здесь часто выступали Николай Рубинштейн, Сергей Рахманинов, Александр Скрябин, Александр Зилоти, Василий Сафонов и приезжие знаменитости. И сейчас тут дают большие концерты, проводят съезды, форумы, симпозиумы… Снаружи здание сильно перестроено, но сохраняет казаковское благородство форм. Остальная улица создана двумя огромными зданиями: гостиницей «Москва» и зданием бывшего Госплана страны, где сейчас помещается Государственная дума. Гостиница построена академиком Алексеем Щусевым, создателем Казанского вокзала, другой дом строил архитектор А. Лангман и, по-моему, превзошел знаменитого зодчего по всем статьям. Этот дом по благородству и простоте форм едва ли не самое удачное в Москве создание современной архитектуры.

Вид на Охотный ряд и здание Благородного собрания. Литография. Сер. XIX в.

Российское благородное собрание — дворянское сословное учреждение типа общественного клуба. Открылось в 1783 г. Во главе стояли двенадцать выборных старшин.

Раньше на его месте стояла красивая церковь Параскевы Пятницы, а по другую сторону тянулись торговые ряды. Царство духа противостояло царству плоти, но между ними не было вражды, ибо святая Параскева — покровительница торговли. Она и возле себя дала место рыбным лавкам и, несомненно, покровительствовала Охотному ряду, который процветал во все дни своего существования.

А. Щусев, Л. Савельев, О. Стапран. Здание гостиницы «Москва» на углу Охотного ряда и Манежной площади. 1932–1935 гг. Фото 1994 г.

Вторая очередь гостиницы, обращенная к Театральной площади, возведена в 1974 г. арх. А. Борецким, Д. Солоповым и И. Рожиным.

А. Лангман. Здание в Охотном ряду, предназначавшееся для Совета труда и обороны, в котором позже размещался Госплан СССР. 1932–1936 гг. Фото 1994 г.

Здание решено в простых, крупных по масштабу монументальных формах. Сейчас в нем проводятся заседания Государственной думы.

В книге «Москва», изданной в 1948 году, говорится, что «после революции в старые здания вступили новые хозяева: они наполнили их новым содержанием». Воистину так: церкви превратили в картофеле- и овощехранилища, иногда в склады, в лучших случаях — в столярные и прочие мастерские. Но храмам этой части Москвы особенно не повезло, они все были снесены: и церковь Параскевы Пятницы, и очаровательная Иверская часовня[7], служившая входом на Красную площадь, и часовня Александра Невского, церковь Святого Георгия и церковь Николы в Сапожке, перечень можно длить и длить. Уж лучше бы им хранить гнилые овощи…

А. Иванов. Здание гостиницы «Националь» на углу Тверской улицы и Манежной площади. 1903 г. Фото 1994 г.

В начале XX в. в Москве насчитывалось около сорока гостиниц. Крупнейшими были: «Метрополь», «Славянский базар», «Гранд Отель», «Боярский двор», «Европа».

Название «Охотный ряд» идет от охотников, привозивших сюда свою добычу для продажи. Когда Неглинная текла в привольных берегах, тут стояли мельницы и мучные лавки. Потом реку убрали в трубы, засыпали, и возникло торжище. Как грибы, вырастали лавки, харчевни, трактиры, пирожные, а позднее рестораны. Гастрономические причуды местных купцов не уступали изыскам китайгородских негоциантов. «К столу подавались разваренные медвежьи лапы, жареная рысь и соус из свежих селедочных жабер» (П. Лопатин).

Тверская улица у Кремля. Гравюра. 1-я пол. XIX в.

Улица возникла в XIV в. как дорога на Тверь. С начала XVIII в. стала основной дорогой из Москвы в Санкт-Петербург. В XIX в. застраивалась зданиями, магазинами, доходными жилыми домами.

Особенно славился трактир старообрядца Егорова, у которого чай подавался «с алимоном» и «с полотенцем».

Первое — это деликатное чаепитие, второе — до седьмого пота. В Охотном ряду процветала купеческая коррида — петушиные и гусиные бои.

Тут торговали мясом, дичью, рыбой, соленьями, зеленью, фруктами и бакалеей.

Ап. Васнецов. У Воскресенского моста через реку Неглинная. XVII в. Бумага, акварель. 1920-е гг.

Река Неглинная — левый приток реки Москвы. Начиналась западнее Марьиной рощи. В 1816–1820 гг. от устья до Трубной площади была заключена в трубу, на остальном участке — к 1912 г.

Я хорошо помню двухэтажные ряды, источавшие острые и свежие запахи — лежалыми продуктами не торговали. Помню и лотошников, раскинувшихся вдоль рядов по тротуару с заступом на мостовую. Особенно хороши были у них жаренные в масле пирожки с мясом, ливером, курятиной, вязигой, рисом и капустой.

Дж. Кваренги. Здание Земского приказа (слева), в котором первое время помещался Московский университет. Бумага, тушь, акварель. Кон. XVIII в.

В стенах Китай-города было семь ворот. Иверские (Воскресенские) ворота (на переднем плане) сооружены в 1534–1538 гг. При них находилась часовня Иверской Божией Матери (1782 г.).

Много писали и пишут о грязи и вони Охотного ряда. Наверное, так и было в давние времена, когда на задах рядов смердел овраг, куда сбрасывали все отбросы торжища, в том числе гниющие шкуры животных, и гнусная «масса стояла вровень с мостовой». Но в двадцатые годы такого не было и в помине. Видимо желая как-то оправдать уничтожение продуктового центра Москвы, бытописатели столицы говорят, что память об Охотном с его теснотой, сутолокой, шумом и грязью сохранилась только в названии улицы. Я сказал бы иначе: в памяти старых москвичей Охотный ряд сохранился мясными тушами, битой птицей, окороками, благоуханной колбасой, всем великим пантагрюэлевским харчевным изобилием, о котором нынешние москвичи и мечтать не смеют. Конечно, там было шумно и людно да и не совсем опрятно, когда разделывают коровью тушу, течет кровь и осколки мосолков летят, а убрать нет времени, этим займутся позже, проводив последнего покупателя. Конечно, в гастрономе на месте Охотного ряда куда чище — особенно на полках и витринах, — какая может быть нечистота от овощных консервов, порошковых супов, квасного концентрата да изредка синюшных кур, умерших от истощения. Впрочем, смрадно и тут бывает, когда завозят несвежую рыбу, о которой хочется сказать словами Германна: «Я имени ее не знаю и не хочу узнать». Не стоит бросать камень в Охотный ряд, лучше вздохнуть о нем, сердешном, так изобильно кормившем народ.

М. Казаков. Здание Главного корпуса Московского университета на Моховой улице. 1786–1793 гг.; восстановлено арх. Д. Жилярди в 1847–1849 гг. Фото нач. XX в.

Памятник архитектуры классицизма. Герб фронтона и барельеф «Торжество наук и искусств» выполнены скульп. Т. Замараевым.

Самым неприятным в Охотном ряду, особенно в дореволюционное время, были его приказчики. Вот как писал о них знаток старого Охотного ряда: «Охотнорядские торговцы набирают служащих, руководствуясь двумя признаками: по ширине и откормленности физиономий и по тяжести кулаков. Ражие и горластые молодцы — живая реклама хозяину. Они громко зазывают покупателей, искусно порочат своих соседей-соперников и ядовито высмеивают чересчур придирчивых и экономных хозяек».

Е. Тюрин. Аудиторный корпус Московского университета на Моховой улице. 1833–1836 гг. Фрагмент. Фото 1994 г.

На переднем плане — бронзовый памятник Михаилу Ломоносову (скульп. И. Козловский; 1957 г.).

Еще об одном характернейшем качестве ражих молодцов забыл упомянуть историк: они были незаменимыми во время погромов — боевики черносотенных сил. Равно для выражения верноподданнических чувств, избиения вольнолюбивого студенчества и разрушения немецких магазинов в пору Первой мировой войны. Это их волосатые руки разнесли на Кузнецком музыкальный магазин Юлия Генриха Циммермана, прижившегося в Москве, выходца из Германии.

Охотный ряд с его продуктовым избытком канул в Лету, но охотнорядцы остались. Теперь они не торгуют, а преуспевают в самых разных сферах деятельности, в том числе в творческих союзах и неформальных обществах.

За Охотным рядом, если идти от центра, раскинулся огромный асфальтовый пустырь, именуемый Манежной площадью, он упирается в большое здание Манежа. Проспект здесь обладает только правой стороной, где примечательно здание гостиницы «Националь».

Рядом стоит интересный дом песочного цвета в стиле Палладио. Построил его один из крупнейших зодчих, Иван Жолтовский, стремившийся возродить классические формы. Когда-то на месте этого дома стояла церковь святого Георгия на Красной Горке, при церкви было кладбище.

А. Карбонье, А. Бетанкур. Здание Манежа. 1817 г. (автор архитектурной отделки О. Бове; 1824–1825 гг.). Фото 1994 г.

Манеж предназначался для проведения смотров, парадов и учений. В нем мог свободно маневрировать пехотный полк (свыше 2 тыс. солдат). Здание построено в стиле ампир.

К высшим ценностям московского зодчества принадлежит старое здание университета. Его возвел Матвей Казаков, но после великого пожара 1812 года основательно перестроил Доменико Жилярди. Он поднял среднюю часть здания, увеличил окна, перестроил купол и заменил легкую ионическую колоннаду более строгой и массивной — дорического ордера; по дружному свидетельству современников здание выиграло в своей монументальности, величественной простоте, не став при этом грузным. Оно теперь более отвечало понятию «Храма науки».

На рисунке Казакова перед университетом течет река в травяных берегах — это Неглинная, еще не убранная в трубу.

Огромна заслуга Московского университета перед Россией. Он знал и лучшие, и худшие времена, но всегда старался честно служить делу русского просвещения. Я имею в виду, разумеется, дореволюционное время.

Александровский сад в начале XIX в. Бумага, карандаш. 1820-е гг.

Создан в 1819–1822 гг. арх. О. Бове на месте заключенной в трубу реки Неглинной и бастионов XVIII в. Чугунные ворота и ограда символизируют победу в Отечественной войне 1812 г. (арх. Е. Паскаль). Со стороны Манежа сад ограждает кованая решетка (арх. Ф. Шестаков).

Невозможно перечислить всех славных людей России, вышедших из его стен. Начать можно с нашего первого комедиографа Фонвизина, автора «Недоросля» и «Бригадира». Грибоедов, Лермонтов, Гончаров, Тургенев, Чехов, Брюсов в разное время грызли здесь гранит науки. Отсюда вышли такие ученые, как Пирогов, Сеченов, Боткин, Склифосовский, Жуковский, Чаплыгин. Здесь читал свои знаменитые лекции, привлекавшие всю Москву, одухотворенный Тимофей Грановский. В один день перешагнули университетский порог два молодых красавца, Александр Герцен и Николай Огарев, и навсегда остались с университетом — изваяниями перед его фасадом.

Далее идет «новое» здание университета (архитекторы М. Быковский и Е. Тюрин). Последний построил университетскую церковь — правый флигель с ротондой. Раньше тут находилась прекрасная постройка Баженова, но этому зодчему роковым образом не везло — почти все созданное им либо сносилось, либо перестраивалось до неузнаваемости. Во дворе стоит бронзовый монумент великому ученому Михаилу Ломоносову, чье имя носит университет. Он держит в одной руке свиток, другая протянута к глобусу — эти наивные символы делают из гениального самородка учителя географии.

Теперь слева от нас находится длинный, с полверсты, Манеж. Он был построен для учения и парадов конных войск инженерами А. Карбонье, А. Бетанкуром и зодчим Осипом Бове. Перекрытие этого здания считалось чудом строительной техники, иностранные инженеры специально приезжали в Москву изучать бетанкуровскую конструкцию. Манеж — неотделимая частица старой Москвы, тем не менее его упорно пытались снести, чтобы увеличить асфальтовую лысину столицы. Я подписывал гневно-слезные вопли протеста. Редкий случай, но власти сжалились над Манежем.

Теперь это выставочный зал, где однажды была развернута большая экспозиция великого Сергея Коненкова. Других выставок, имевших такое же художественное значение, я что-то не припомню. Москвичи добродушно шутят, что, когда тут цокали копыта кавалерийских лошадей, навоза было меньше.

Дальше следует упомянуть здание, где находился музей М. И. Калинина, и вообще перекресток, откуда еще недавно начинался проспект Калинина — сплошной мемориал «всесоюзного старосты», покорнейшего сталинского подручного, которого так долго и старательно овевали туманом благолепия. Считалось, что Калиныч — мужицкий президент, народный человек, заступник обиженных, кладезь доброты и справедливости. За всю свою жизнь он не защитил ни одного человека, даже собственную жену, которую Сталин держал в тюрьме, наверное, для того, чтобы обеспечить себе рабью покорность ее мужа. Правда, однажды Сталин сделал подарок старосте: под Новый год узницу отпустили на побывку к мужу.

Недавно я узнал историю, которая исчерпывающе характеризует этого «деятеля», чьим именем были названы древняя Тверь, Кенигсберг — город Иммануила Канта, подмосковный промышленный город, район Москвы, проспект и бог весть сколько заводов, фабрик, учебных заведений по всей стране. Когда посадили старого революционера Н. А. Емельянова, сподвижника Ленина (это он укрывал вождя в Разливе), его жена решила пробиться на прием к верному другу семьи, председателю ВЦИКа Михаилу Ивановичу Калинину. Уж он-то знает, какой ее муж честный и преданный Советской власти человек, уж он-то разрешит чудовищное и необъяснимое недоразумение! На прием к Калинину ее не пустили, и несчастная женщина решила дождаться его в коридоре. Ей это удалось. Не ожидавший худого Калинин бодро вышел из кабинета и наткнулся на жену репрессированного большевика.

— Миша! — вскричала Емельянова и тут же поправилась: — Михаил Иваныч!..

Перед ее носом заходил крючковатый стариковский палец.

— Яне Калинин! — зашипел старик, зыркая по сторонам глазами. — Яне Калинин!.. Поняла?.. Не Калинин!.. — И, вобрав голову в плечи, быстро засеменил по коридору.

Думаю, что эта встреча в музее Калинина никак не была отражена.

Проспекта Калинина больше не существует. Старой его части возвращено название Воздвиженка, а за Арбатской площадью — Новый Арбат.

Дальше до самой улицы Фрунзе по правую руку простирается квартал, занятый Российской государственной библиотекой, крупнейшим книгохранилищем страны. Новое гигантское здание построено архитектором Владимиром Щуко и Владимиром Гельфрейхом, старое — Василием Баженовым.

Ныне библиотека находится в угрожаемом положении. Ее фундамент расшатали поезда метро, проложенного здесь очень близко к поверхности земли. Поразительное дело! Чуть не на всем протяжении этой ветки штольня идет на большой глубине, но там, где начинается историческая застройка, метро выходит из глубины — исчезает нужда в эскалаторах. Недаром в народе прочно бытует представление о вредительстве. Конечно, это чепуха.

В. Баженов. Дом П. Пашкова на Моховой улице. 1784–1786 гг. Гравюра. Кон. XVIII в.

Здание подверглось значительным переделкам после пожара Москвы 1812 г.; восстанавливал его арх. О. Бове. Памятник архитектуры классицизма. Выдающееся произведение русского зодчества.

Обычное разгильдяйство в сочетании с отсутствием знаний и нежеланием учитывать мировой опыт. Мы же сами с усами, нам не в указку паршивые капиталисты. Есть и еще один момент: бескультурье, привычка ни в грош не ставить памятники старины. У нас не было никакой бережи к окружающему. Недаром мы столько лет горланили песню о простом советском человеке, который шагает по земле, «меняя течение рек, высокие горы срывая». Ну, уж коли нам и реки и горы нипочем, что там думать о каком-то доме. Да, воистину прост советский человек той простотой, которая хуже воровства.

В. Гельфрейх, В. Щуко. Здание Российской государственной библиотеки на Моховой улице. 1928–1940 гг. Фрагмент.

Улица известна с XV в. Здесь находился Опричный двор Ивана Грозного, а в XVIII в. — Моховая площадка, где продавали мох для бревенчатых срубов.

Не так давно я выступал в лектории бывшей «Ленинки», это было серьезное испытание для нервной системы. Я подошвами чувствовал проезд каждого поезда метро, зал вибрировал и содрогался, что-то звенело, дребезжали оконные стекла, казалось, здание вот-вот рухнет. Наше великое книгохранилище должны закрыть на ремонт, это больно ударит по ученым и учащимся, по писателям и журналистам, по всем читателям столицы и, боюсь, по книгам тоже, а это уже катастрофа.

Громадное здание Щуко и Гельфрейха придавило старое здание библиотеки.

«В XVIII веке домом № 1 владел князь А. А. Меншиков, а в 1782 г. он перешел к богачу П. Е. Пашкову, потомку денщика Петра I, для которого знаменитый архитектор В. И. Баженов построил к 1786 г. великолепное здание, до сих пор служащее украшением города. Перед ним был разбит прекрасный сад с прудами. Его помпезный ансамбль принадлежит к выдающимся шедеврам мировой архитектуры. Изысканность пропорций, богатство и изящество декоративных украшений придают облику здания особую праздничность. Высоко поднятое крутым холмом, оно исключительно красиво на ярком фоне синего неба. Современники назвали это гениальное создание В. И. Баженова „одним из чудес мира“» (П. Сытин).

Воистину так: чудо! Будем надеяться на чудо спасения этого чуда от подземной опасности. И на этом мы расстанемся с Москвой.

Примечания

1

Книга «Всполошный звон» оказалась последней в творчестве Ю. М. Нагибина — когда она готовилась к печати, автор скончался.

2

Это утверждение иногда подвергают сомнению.

3

В настоящее время там нет и индийского ресторана.

4

Усилиями мэра Москвы Ю. М. Лужкова, Патриарха Московского и всея Руси Алексия II и благодаря многочисленным пожертвованиям народа храм Христа Спасителя сейчас восстанавлен.

5

Ныне станция метро «Чистые пруды».

6

Теперь патриаршим считается храм Христа Спасителя.

7

Иверская часовня восстановлена во всем своем великолепии в 1995 г.

Content

Юрий Маркович Нагибин
Всполошный звон. Книга о Москве

От автора

Государева дорога

Кремль. Красная площадь

Китай-город

Чистые пруды

Московский Петергоф

«То ли дело… по Мясницкой разъезжать…»

Из Москвы на север

Басманные улицы

Кузнецкий мост

На Кулижках

Театральная площадь

Эпилог

Примечания