Марлена де Блази

Дама в палаццо. Умбрийская сказка

Моей любви, Фернандо Филиберто Мария,

прекраснейшему мужчине Венеции

Альберто Ромини,

лучшему мужчине Перуджо

Чаку Адамсу,

лучшему мужчине Чепел-Хилл

Альберто Беттини,

лучшему мужчине Савиньо

Розали Сигел,

прекрасной даме из Пеннингтона

Эдне Троманс,

лапушке с голубыми глазами

У дона Паоло был день рождения, и вся деревня сошлась на пьяццу чествовать его. Играл оркестр, рекой лилось вино, танцевали дети… А когда он на мгновение остался один под перголой, к всеми любимому священнику подошла маленькая девочка.

— Дон Паоло, разве ты не счастлив? — спросила она его.

— Конечно, счастлив, — ответил он девочке.

— Почему же ты не плачешь?

СЛЕДУЮЩИЙ ДОМ

Глава 1

ХОРОШО ПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ ДВИЖЕТСЯ ВСПЯТЬ

Колбаски заранее запекли в хлебной печи. Теперь они, пухлые и хрустящие, в тех же мелких сковородках грелись на углях жаровни, и их аппетитный запах расходился по всей пьяцце. Рядом, на другом столе, на газовой плитке стоял котел, вмещавший, наверно, не один галлон местного красного вина. В его пурпурных глубинах плавали апельсины целиком с проколотой кожурой, и женщина в меховой шляпе и в свитере поверх фартука, поднявшись на приступочку, помешивала вино длинной деревянной ложкой. Чуть не каждый, проходя мимо, твердил ей одно и тоже:

— Смотри, чтобы не закипело, Мауриция. Per carita, non farla bollire. Помилуй боже, чтоб не закипело!

Мауриция ревностно следила за глинтвейном, весело переговариваясь через пьяццу с мастером поленты. Его медный, почерневший и помятый котел стоял на кованой подставке над грудой подернувшихся пеплом тлеющих углей, окруженных камнями. Белый фартук был повязан поверх джинсов, а от январского холода парня защищала только тонкая футболка с символом рок-группы «U-2»: она натягивалась на груди, когда он палкой от швабры помешивал булькающую кашу, всегда в одном направлении. Мешать поленту против часовой стрелки — значит шутить с бедой. Это вам скажет любой умбриец.

— Polenta incatenata stasera. Сегодня полента с цепями, — сообщил он Мауриции и показал на большую миску белых бобов, которые подбросит в кукурузную кашу, когда она равномерно загустеет. Чье-то живое воображение в невесть каком веке подсказало повару, что белые бобы, проступающие в густом желтом вареве, похожи на цепи. Но умбрийцам важно, не как это вышло, главное — сохранить традицию, и потому название «полента с цепями» осталось в веках.

Один край пьяццы огораживала каменная стена с низкими деревянными воротцами. За ними на полпролета лестница уходила в грот, большую пещеру, превращенную в деревенскую кухню и освещенную работающими от генератора лампочками. Столом служила мраморная плита, лежащая на козлах. Теперь над ней клубами взметалась мука. В двух глубоких сковородках на дровяной плите пузырилось масло. Сегодня в кухне замешивали, раскатывали и обжаривали хлебное тесто. Все это проделывали женщины, одетые, как здесь принято, в неизменные: цветастый фартук и шаль или свитер, и, по случаю зимнего времени — вязаные колпачки с помпонами или шерстяные платки. Все они жили рядом с пьяццей, а кое-кто и в палаццо, выходивших прямо на площадь. Но вместо того, чтобы стряпать в одиночку на собственных кухнях, они предпочитали собираться в этой пещере, чтобы готовить пир на всю деревню или консервировать сбитые ветром фрукты или излишки помидор. Здесь же обычно ставили дозревать сыры и вешали вялиться вымоченные в вине свиные окорока. И чувствовалось, что это не просто кухня, но и место для отдохновения души — что-то вроде бара, где их мужчины могут за стаканчиком вина переброситься в картишки.

Вот две женщины втащили в кухню мешок муки. Две другие вышли, неся вдвоем деревянный ящик из-под винных бутылок, наполненный горячими хлебцами — tortucce. Следом за ними шла еще одна, ловко удерживая нагруженный ящик на голове. Она расчищала себе путь, расталкивая народ крутыми бедрами, вырез старого растянутого свитера спереди съехал, обнажая мягкую, смуглую, распирающую платье грудь, достойную Юноны. Это вызывало в толпе восторг и восхищение, мужчины целовали кончики пальцев, восклицая:

— Ciao, bellezza! Ciao, Miranda bella mia! Привет, красавица! Привет, Миранда, красотка моя!

Миранда опустила ношу с хлебом рядом с колбасками, после чего развеселила весь народ, схватив и подняв мужика-коротышку, обещая поджарить его на решетке, если он не начнет вести себя как подобает. Ей было под семьдесят, а мужчине — за восемьдесят. Всякий сказал бы вам, что они с годами не старятся, а молодеют, ведь хорошо прожитая жизнь движется вспять. Это, как и единственно правильный способ помешивать поленту — умбрийская истина. Истина номер два.

И вот ужин в честь дня святого Антония готов. Святой — покровитель этой умбрийской деревни, его статуи и изображения знакомы здесь каждому, как лицо любимого дядюшки. Со святыми здесь обращаются так же запросто, как друг с другом, в отношении к ним кроется тайна, и не надо ее нарушать. И я начинаю думать, что это — умбрийская истина номер три.

Теперь стряпухи выходили из кухни, вытирая руки о передники, застегивая жакеты и потуже подвязывая шали. Они замешались в толпу из сотни человек, бурлившую в ожидании. Немногочисленных гостей вроде нас, прибывших из соседних поселков Умбрии и Тосканы, радушно приветствовали и водили по площади, знакомя с народом. В воздухе повисло ожидание. Даже в вечернем свете, казалось, зрело предвкушение. Словно потертый старинный красный бархат слишком туго натянули на небо, а уходящее солнце проткнуло его лучами, подсветив жаркой роскошью мгновение и запечатлевая его навеки, как вспышка старинного фотоаппарата или золотой мазок кисти. Так, замирая перед дверями, ждут начала праздника дети, или собравшиеся в церкви гости выглядывают, когда же прибудет невеста. Все теперь ждали своего святого и костра, которым почтят его. После захода солнца похолодало, и ожидание затягивалось.

Спасение пришло с края площади. Трое мужчин шагнули вперед, сжимая в кулаках пучки хвороста, вздымая их вверх, как обнаженные мечи. Это три поколения одной семьи — отец, дед и сын. Каждого зовут Антонио. С другой стороны показался маленький человек с тонзурой в пурпурном одеянии. С горящим факелом в руках он, улыбаясь, направился к трем Антонио. Епископ. Мужчины, словно мальчики-служки, преклонили перед ним колени на камнях мостовой. Епископ поцеловал каждого в макушку, поджег от своего факела пучки веточек, и все четверо быстрым движением, отточенным, как у дискоболов на песчаной площадке, метнули огни в огромную пирамиду дров. Сложенные поленницей дубовые стволы, расколотые вдоль и пропитанные бензином, вспыхнули и превратились в тотем, дикарский и ужасающий. Костер в шестьдесят футов высотой казался еще выше, когда по маслянистым черным спинам бревен метнулись языки пламени. Толпа подалась в первобытном трепете. Только отсутствие жертвенного агнца или бледнокожей девственницы отличало этот огонь от костров древних. Единым меднозвучным голосом языческое племя воспело псалом в алом дыму костра святого Антония, заставляя каждого осознать, как все мы малы перед величием мира. И это была умбрийская истина номер четыре.

— Ti piacciono, heh? — Нравится? — спросил пекарь мужчину, с удовольствием уплетавшего сочный, истекающий соком хлебец с колбаской. — Le ho arrostite io, это я их пек.

— Ма, io le ho preparate, но я их делал! — возразил мясник.

— Ма, gardate, ragazzi, sono io che ho ammazzato il maiale, но, послушайте, ребята, это я заколол свинью, — вмешался крестьянин.

Его одобрительно хлопнули по спине и чокнулись стаканами.

Словно дароносица на алтаре, на белой скатерти в окружении свечей возлежал огромный круг сыра. Кто-то назвал его «pecorino ignorante» — «невежественный пекорино». Этот сыр из овечьего молока сделан на старый лад и «не ведает» о новых требованиях государственной санитарной службы. Это незаконный пекорино, сваренный так, как должно варить сыр, говорит приготовивший его пастух, постукивая по форме костяшками пальцев в поисках естественной трещинки. Как скульптор, знакомящийся с камнем для статуи.

Почему мы всегда представляем пастуха старцем, беззубым, закутанным в шкуры, в надвинутой на лоб остроконечной шляпе? Этому было лет тридцать, у него светло-зеленые, как свежевыжатое оливковое масло, широко расставленные глаза. На нем бежевый свитер с воротом-хомутом, на ногах пара отличных сапог. Он — представитель шестого поколения овцеводов и сыроваров, живет с семьей в каменном доме восемнадцатого века, стоящем среди лугов, где пасутся его стада. Он гоняет на «Харлее», но оставляет его на краю пастбища, чтобы не напугать овец. Привезенный им сыр — завернутый в табачные листья трехкилограммовый круг, два года вызревавший в унаследованной от предков терракотовой форме — рассыпался бронзовыми крошками, когда он взломал корочку, ударив молотком по рукояти широкого ножа. Народ выстроился в очередь. В руках у каждого был бумажный стаканчик с черным медом. Каждый, получив свой кусок, макал его в мед и съедал как единственную в мире пищу. Воистину, «невежественный сыр»!

Еще один стол был уставлен девятью или десятью сортами оливкового масла и душистыми, как цветы апельсина, кексами. Вкус и запах у каждого отличается, как руки и души кухарок. Многие, из вежливости или от жадности, старались попробовать по чуть-чуть от всего. Тем временем Мауриция все стерегла свое вино, подливая холодного при первых признаках бурления, а Миранда Пышногрудая рассказывала о чудесах святого Антония стайке детей, пыхтя сражавшихся за право подержать серебристый воздушный шар.

О празднике святого Антонио мы узнали из объявлений, от руки написанных крупными подтекающими буквами. Они висели на каждом фонарном столбе и под каждым мостом у дороги вдоль озера: «Festa di SantʼAntonio Abate, 17 Gennaio».

— Видел объявление? Это сегодня. Сегодня — день святого Антонио. Не хочешь заглянуть? — рискнула спросить я, хотя губы моего мужа были поджаты, язвительность затаилась в заострившихся резких складках щек, а ладони ритмично похлопывали по баранке руля.

Мы возвращались в Сан-Кассиано после еще одного дня, впустую потраченного на поиски дома. «Очередного дома», как говорил Барлоццо.

Со временем человек привыкает к уловкам, пыли в глаза и тихому презрительному шипению, сопутствующим покупке и продаже (и даже аренде) столь субъективно воспринимаемого предмета, как стены и пространство между ними. Но нынешний день был сплошным издевательством. Поэтому я промолчала, не получив ответа на свой вопрос о святом Антонии. Понимала, что муж всеми силами старается не примешивать к мыслям о неком рыжебородом агенте размышления об убийстве.

Означенный агент повез нас смотреть, как он выразился, «сельский дом» в одной из коммун, окружавших великолепный, расположенный на холме городок Тоди. Всю дорогу, сидя с нами в машине, он воспевал освещение, поразительную мягкость света, окутывающего дом в любое время суток.

— Luminosissima, наисветлейший, — закончил он, подъезжая к цели.

Так оно и было. И крыша ему не препятствовала.

— Ах да, крыша! Насчет нее договорились — ждем только permessi, разрешения от сопите, городского совета. Вы ведь знаете, тут мы не решаем, но нас заверили, что работы начнутся на следующей неделе. Через месяц-другой закончат.

Сколько раз мы слышали эту песню о permessi, сколько раз наши вопросы и недоумение расшибались об одно-единственное упоминания о сопите, произнесенное агентом.

— А пока посмотрите: в винном погребе две дополнительные комнаты, — продолжал он, открывая подгнившую дверь в смрадное подземелье, заваленное инструментами и кастрюлями, оставшимися от лучших времен.

Я вдруг почувствовала, что сил больше нет, что мне больше не нужен ни Рыжебородый, ни permessi. Что касается великой идеи comune, ну…

— Признайте, signori, это просто мечта иностранца, нет? — продолжал Рыжебородый. — Жить под солнцем Италии…

Говоря, он ощипывал засохшие бутоны с куста гортензии — даже его утомила эта игра. Понурившись, молча, он отвез нас обратно в центр городка, по дороге раскручивая с шеи красивый зеленый шарф. Актер, снимающий костюм. Впрочем, Рыжебородый выступал только в финале дня. Спектакль начался с восьми утра.

Первой остановкой у нас был осмотр «un appartamento in affito, centra storico di Todi; terzo piano di un palazzo prestigioso del settecento, restaurato in modo pittoresco», сдающейся в аренду квартиры в историческом центре Тоди: третий этаж престижного здания семнадцатого века, живописно отреставрированного. Помимо самой рекламы, нас очаровали уже pòrtone, ворота во двор. Длинный сумрачный проход, тусклый потрескавшийся мрамор — колонны цвета ржавчины и винного оттенка, смутные и светящиеся в пыльном свете.

С забившимися сильнее сердцами, улыбаясь своей удаче и едва касаясь огораживающего бархатного шнура, мы поднимались по низким ступеням, мягким изгибом взлетавших на три этажа и резко оборвавшихся перед огромной двойной дверью — из резного дерева, со скошенным карнизом, с тусклым блеском спелого черного винограда. У меня перехватило дыхание. Молотками служили две бронзовые головки мавров. Я резко постучала три раза и замерла, готовясь вступить в свой новый дом, отдергивая жакет, поправляя шляпку над бровями. Где же Фернандо? Он, отдуваясь, одолел последний изгиб лестницы в тот миг, когда синьор Лука из агентства недвижимости открыл дверь. Поклоны и рукопожатия состоялись перед дверью.

Изысканность и «живописность» разделял лишь дверной порог. Низкие подвесные потолки, гладко оштукатуренные стены, пупырчатые матовые абажуры с яркими лампочками и пластиковые плинтусы задавали тон гостиной. Дом был задушен, варварски ограблен, лишен малейших архитектурных и культурных намеков на эпоху Ренессанса, ни малейшего проблеска его духа и настроения.

Наверное, дальше все не так страшно, твердила я себе. Я сознавала, что мой муж с агентом топают у меня за спиной, но слышала только собственный скорбный стон. Я открывала и закрывала двери, одну за другой, первую очень медленно, дальше — быстрее, пока не перепробовала все, не убедилась, что расчленение трупа завершено. Шесть спален — постмодернистские кубы, каждая по восемь квадратных футов. Две ванные с металлическими душевыми кабинами, втиснутыми напротив лилипутских унитазов из детсадовского туалета. Главной изюминкой стала кухня фабричной сборки, приткнувшаяся в темном углу за переборкой из яркого пластика. Темно-желтого тисненого пластика. Фернандо, лучше меня сохранявший присутствие духа перед лицом любых ужасов, слушал, как синьор Лука, глядя на нас бараньими глазами, перечислял возможности использования этих апартаментов.

Мы могли бы сдавать комнаты иностранным студентам, приезжающим в Тоди изучать итальянский, говорил он, или студентам музыкальных курсов, или начинающим художникам и скульпторам. Еще лучше, мы могли бы дать что-то вроде rapporto — эвфемизм для взятки — местному театральному менеджеру, чтобы нам присылали актеров и звезд рока. Всего-то и надо, что брать арендную плату на пару тысяч лир ниже, чем в самом дешевом отеле, и — пфф! — готово, провозгласил он, взмахнув руками и откинув голову, словно дирижируя «Апассионатой». Мысль, что мы ищем квартиру для себя, что мы ни словом не заикнулись ни ему, ни кому другому о желании содержать приют для бродячих скрипачей, даже не пришла в голову синьору Луке.

Из незамеченного нами очередного купе — еще одной спальни — выскочила вторая скрипка этого оркестра — Адольфо. Оба агента убеждены, что сдадут квартиру. Этим же утром. Нам или любому другому из двенадцати — я сосчитала, двенадцать — клиентов, записанных на листке из кожаной записной книжки синьора Луки. Фернандо упорно изображал интерес, задумчиво кивал, не замечая моих свирепых щипков. Кот и лиса добивались подписей, задатка и скрепления печатью трех сотен листов официальных бланков, составленных заранее и требовавших только вписать персональные данные арендатора. Они собирались закончить до обеда.

Я последовала примеру Фернандо. Перестала толкать его в бок и ругаться, шипя вполголоса на английском, французском и испанском. Если вежливые кивки помогут нам выбраться отсюда быстрее, чем брань, я готова кивать. Мне только и хотелось сбежать по величественной лестнице через великолепный двор в трескучий мороз умбрийской зимы. И выпить эспрессо.

Мы сидели в кафе, отставив опустевшие чашки. Я понимала, что муж готовится произнести тираду о культурных различиях.

— Вот, дай, я еще раз прочту тебе объявление.

Он прочел — хитрый лис! И тем же лисьим голосом объяснил, что все в нем правда, от слова до слова. Разве квартира расположена не в историческом центре Тоди? Разве не на третьем этаже престижного здания семнадцатого века? А стиль дело вкуса, так что кто-то вполне может счесть перестройку квартиры «живописной». Термин не обещает, что она покажется живописной кому-то, кроме реставратора.

— Если тебя тошнит от того, что с ней сделали, это означает только, что приманка рассчитана не на тебя. Тебя обманули собственные ожидания. Рано или поздно кто-то сочтет эту квартиру самой подходящей. Городские власти, охраняющие историческое наследие, интересуются только наружным видом. Отцов города не волнует, что делает владелец с интерьерами своей собственности. Сохранная реставрация требуется только для наружных стен. Ни единой оконной рамы, ни угол наклона крыши, ни высоту дымовых труб не дозволяется изменять так, чтобы это нарушило внешний облик. А внутри можно творить все, что угодно. Если ты безоговорочно с этим смиришься, тебе легче станет подыскивать дом в этой части света. — Он закончил свой монолог, разведя руками. Знак, что говорить больше не о чем. Особенно мне.

Я сидела, как могла переваривала его речь, добавляя то, что и сама знала о проблемах итальянской архитектуры, и с чем давным-давно смирилась. В самом деле, в этом вопросе существует такое единство, как ни в одном другом разделе итальянской культуры. По всей стране одно и то же. Человек покупает руины и самостоятельно их реставрирует или арендует бывшие руины, которые кто-то любовно и точно отреставрировал для себя, а теперь жить здесь ему не по карману, а продать жалко. Но подобные здания как правило сдают только на короткий срок. Все труднее становится найти тщательно отреставрированное помещение для долгосрочной аренды. Летом квартиры, особняки и виллы высшей категории ценятся на вес золота, да и в другие сезоны цены падают лишь немного. То, что мы видели этим утром — яркий образчик помещения, доступного для долгосрочной аренды, не только в Тоскане и Умбрии, но и по всей Италии.

Впрочем, даже упрямая рассудительность Фернандо таяла вместе с коротким январским днем. Рыжебородый исчерпал последние крохи его венецианской снисходительности. И вот теперь мой муж кипел, непозволительно быстро проходил повороты и проклинал в душе весь полуостров. Со всем его населением. Я не пыталась утешать его. Он итальянец, а этот день предоставил ему исключительно обоснованный повод для страданий. Он будет бушевать и проклинать, замкнувшись в своей машине, перед единственным зрителем — передо мной. У него есть возможности sfogo, «спустить пар», и он проделает это без помех. Весь день он поддерживал — или так ему кажется — bella figura, хорошее впечатление, не позволяя себе даже поморщиться. А вот я не скрывала того, что чувствую, на каждом шагу создавая figuraccia — дурное впечатление. Фернандо волнует, как он выглядит. Меня — что я чувствую. Я понимала, что он должен еще хоть раз стукнуть ладонью по баранке. И, пожалуй, еще раз поклянется отомстить. А уж потом можно будет подумать о кострах и жареных колбасках. И о чашке горячего вина со пряностями. Так и вышло. И вот костер, и еда, и поданное Маурицией горячее вино, и доброта незнакомцев утешили его. Фернандо снова в мире со своей страной. И со своими земляками.

Епископ, сменив торжественный пурпур на вельветовые брюки и пуховую жилетку, попросил внимания. Близился розыгрыш праздничного призового билета. Тачка — с блестящим черным номером, одолженная на один вечер из ferramenta, магазина хозтоваров — выстелена отглаженной, пожелтевшей от времени скатертью. Ее щедро набили салями, прошутто и сырами, ожерельями сушеных фиг и низками лаврового листа, гранатами и хурмой на веточках. В бумажных коробках покоились гнезда домашней пасты, завернутые в кухонные полотенца. Хлебы, кексы, тартинки с джемом и печенье, посыпанное сахарной пудрой. И рядом — кувшины домашнего вина. Все это — приношения поселян, их взнос за этот вечер. Кроме того, каждый купил лотерейный билет за 5000 лир — примерно два с половиной доллара. Прибыль от продажи билетов передана местным крестьянкам на устройство праздника, а то, что останется, пойдет на другие импровизированные пиршества. Мне понравилось, что в тачке все лежало вперемешку, фрукты прямо на сырах, печенье свободно рассыпано, и все вместе составляло безыскусный натюрморт изобилия.

Еще один символ изобилия представлял сам победитель. Выигрышный билет достался кругленькому малышу с большими каштановыми глазами и румянцем на смуглых щеках. Поначалу он как будто стеснялся, тянул мать за руку, чтобы она вместе с ним вышла получать приз. Заметив его колебания, епископ подкатил тачку к мальчику, и толпа разразилась одобрительными криками. Ручки малыша в коричневых перчатках перехватили тачку, и, наскоро посоветовавшись с матерью, мальчуган покатил ее по пьяцце. Он решил раздарить награду и просил каждого выбирать, что ему нравится. Порой мальчик задерживался, чтобы рассказать кому-то, как приготовить подарок, как нарезать, с чем подать. От восторга перед собственными рецептами он то и дело закатывал глаза.

Я спросила у гордой матери, сколько ему лет. Скоро будет десять. Она, разрумянившись, со слезами на глазах, одергивала свитер, приглаживала свои черные кудри. Никто, тем более она, не хотел говорить о круге почета, только что завершенном ее сыном при свете костра святого Антония в маленьком умбрийском селении.

В церкви устроили танцы. На затянутых красной бумагой составленных столах, заботливо приготовленных под сцену, играли двое. Играли, один на аккордеоне, другой на синтезаторе, каждый прикрыв глаза и подпевая мелодии своими словами. Для тромбониста наверху места не хватило, и он, приплясывая, дул в трубу у них под ногами. Играли нечто вроде польки, и мне вздумалось потанцевать. Фернандо заявил, что в довершение этого дня ему только и не хватало моих танцев. Я посоветовала ему отвернуться.

Большинство детей и пожилых женщин, сохраняя солидность, кружились и притопывали, время от времени позволяя себе маленький пируэт. Я постояла на краю площадки, ожидая приглашения, и, не дождавшись, протянула руку одной из танцующих. Та мигом втянула меня в круг. Я сперва повторяла их движения, потом потихоньку начала танцевать по-своему. Теперь они повторяли мой танец, пока мы все не расхохотались, закружившись вихрем.

Я поискала глазами Фернандо и увидела, что он стоит снаружи, подпирая стену палаццо. Он усмехался и покачивал головой, словно говоря: «Просто не верится, но я так рад за тебя!». Потом он, не вынимая изо рта сигареты, сложил губы как для поцелуя. Я вышла и встала рядом. Он притянул меня к себе, и мы вместе стали смотреть. Я задумалась, как воодушевляет этих людей хрупкость мгновения и вековечность мира. Мне снова вспомнилась умбрийская истина номер четыре: «Помнить, как малы мы перед величием мира». И сознавая этот масштаб, они играли свой импровизированный спектакль не ради того, чтобы забыть, а чтобы помнить.

Стряпухи уже прогуливались в толпе, совершая нечто вроде триумфального обхода. Миранда Пышногрудая, проходя мимо нас, задержалась, чтобы спросить, понравился ли нам праздник. Мы, словно заранее сговорились, пристроились к ней, в арьергарде украшенных фартуками героинь. Миранда рассказала нам, что она из поселка Орвието, вдова здешнего жителя, и сама прожила здесь двадцать лет. Когда он скончался, она вернулась в Орвието, чтобы заботиться о престарелых родителях.

— Их уже десять лет как нет, — продолжала она, — но я осталась в Орвието. Не могу расстаться с домом, где жила девочкой, где провели детство и моя мать, и ее мать. Не могу отказаться от своей истории. Бываю здесь почти каждое воскресенье, навещаю подруг, но я родилась в Орвието и умру в Орвието, mа io sono nata Orvietana e moriro Orivietana.

Она назвала себя tuttafare, работницей по дому на все руки. Служила в семье, в которой ее мать пятьдесят лет работала кухаркой, а отец, намного дольше, садовником. Она пожала нам руки, взглянула, словно хотела что-то еще сказать или, может быть, спросить, но только улыбнулась и отошла к подругам.

— Она мне нравится. Если я все же открою таверну с одним столом на двенадцать мест, приглашу ее готовить, — сказала я мужу, наблюдая, как ловко и плавно Миранда пробирается сквозь толпу.

— Никогда в жизни у нас не будет таверны. Во всяком случае, не скоро будет. Нам бы для начала найти место, где жить.

— А почему нельзя работать там же, где живем?

— Потому что существуют правила, разрешения и установления. Знаешь, все эти скучные дела, которыми ты не интересуешься. Однако стоит их хоть чуточку нарушить, и к нашим дверям явится finanza.

— Я открою дверь. Приглашу их поужинать. Всякий мужчина с пистолетом и в сапогах — охотник поесть. Все от них откупаются. Я откуплюсь теплыми кукурузными хлебцами с орехом и мясным жарким в винном соусе.

— Что меня пугает в твоих выдумках, это что они почти такие же толковые, как безрассудные. Возможно, многие из них и сработают.

Я не ответила, запомнив его замечание на будущее. Он тоже смолк, возможно, досадуя на свою уступку.

Облака, как и угли костра, догорали, при каждом порыве ветра вздрагивали листья и проглядывали рассыпанные по небу хрустальной крошкой мерцающие звезды. А с кухни уже доносился новый аромат. Там жарили что-то сладкое. Или мне почудилось. Мы готовы были пуститься в путь по извилистой дороге к дому. Рыжебородый и дом без крыши почти стерлись из памяти. Мы прощались и благодарили, когда одна из стряпух протянула нам пакет — теплый, украшенный нежными блестками жира.

— Ciambelle di SantʼAntonio, — сказала она.

Как видно, Сан-Антонио тоже любит крендельки.

Глава 2

И В ЖЕСТОКОЙ ИСТИНЕ ЕСТЬ СВОИ РАДОСТИ

Со смерти Флорианы прошел почти год, который мы мирно, хотя и довольно одиноко провели в нашем ветшающем старом доме. Мы, словно оставляли за столом почетное кресло для Илии, всегда оказывались дома к четырехчасовому колоколу, на случай, если зайдет Барлоццо. Он заходил все реже, улыбался и похлопывал нас по плечам, говорил, как чудесно мы выглядим. Держался замкнуто. Почти все время проводил в трудах над своими, приобретенными наконец, руинами, таскал мусор, менял разбитую черепицу, чинил проводку. Заново засадил виноградник. Поначалу мы ездили вместе с ним, готовы были помочь воплотить его грандиозные планы. Но планы его затевались ради Флори, и теперь — как и все остальное без нее — они казались безнадежными. Он работал, чтобы чем-нибудь заняться, его печаль выражалась потребностью в движении. Он не строил дом, а подгонял друг к другу обломки отчаяния.

Ни у нас, ни у него не было телефона, поэтому мы оставляли друг другу записки в центральном баре. «6 июня. Придешь завтра ужинать? Запеченная говядина с пюре из белых бобов. Без десерта. Вечером в полдевятого. Привет, Чу». Эта система слабо помогала против непредсказуемости его визитов. Он сутки напролет проводил в развалинах, спал в грузовике или, летом, у кухонного очага, который превратил в дровяную печь. Пораженный горем зверь прятался в логове. Он так работал до изнеможения, у него не оставалось сил вернуться в Сан-Кассиано, он уставал так, что не мог даже поесть или раздеться, чтобы забыть о своей тоске. В купании старый Князь не нуждался. Не раз по утрам, давно не получая от него вестей, мы объезжали изгибы берегов озера Корбара, мимо золотой змеи Тибра — капуччино остывает в бумажном стаканчике, в мешке хлеб и ветчина — и находили его свернувшимся в комок в груде затхлых одеял и подушек, оставшихся от прежнего владельца и совсем недавно служивших подстилкой заблудившимся овцам и козам. Уход Флори словно стирал его с полотна жизни, от него остались одни кости, обтянутые бледной и призрачной как лунный свет кожей. Прежними были только глаза. Продолговатые черные глаза, в которых мерцало серебро. И даже когда он смеялся, в них бушевала боль и стояли немеркнущие картины ее жизни. Флори ушла, но не совсем.

— Она не уйдет, Чу. Я пытаюсь сорвать ее лицо, но она появляется на прежнем месте, как паутина. А иногда ночью я просыпаюсь и не могу ее найти, не могу заново сложить осколки ее лица, и тогда мне еще хуже. Слушай, я сейчас для вас не лучшая компания. И не знаю, стану ли прежним скоро или хоть когда-нибудь, зато точно знаю, что самое время вам сойти с моста, на котором вы живете.

Его метафоры всегда заставали меня врасплох, и минуту я не понимала, о каком мосте речь. Но я заметила, что у него и голос изменился: в нем нет больше скрипучей язвительности. Он теперь звучал напевно: вверх-вниз, вверх-вниз, то тихо, то мощно, то гортанно, отчаянно и сходил на шепот, когда иссякало дыхание. А с новым вздохом голос оказывался моложе и почти робким. И музыкальная фраза повторялась.

— Такова вся ваша жизнь в Сан-Кассиано. Мост от Венеции к… не знаю, к следующему дому. Но меня тревожит, что вы задерживаетесь тут ради меня. И что я могу захотеть, чтобы вы задержались. Я люблю тебя, Чу. Люблю тебя и этого твоего мужа. Кровная связь в любви значит меньше всего: вы — мои дети. И поэтому я хочу, чтобы вы ушли. Вы переросли эти места. И думаю, это значит, что вы и меня переросли. Во всяком случае, меня осязаемого, ежедневного, и все то, что мы значим друг для друга. Если вы задержитесь слишком надолго, то уже не сможете уйти. Еще немного, и вы станете «той странной парой, что живет у поворота на Челле». Вам удалось покинуть банк и Лагуну, вы собрали коллекцию воспоминаний, сочных и сладких, как сентябрьские сливы. Забирайте их и бегите. Сан-Кассиано меняется, и не в ту сторону, куда вам нужно. Реконструкция старых спа вряд ли привлечет дам в кринолинах, подъезжающих в гербовых каретах с газовыми фонарями. Сюда нагрянут большие черные авто, полные загорелых женщин и мужчин в семисотдолларовых ботинках на босу ногу. Вы знаете, о ком я: о людях, которые тратят на ботинки все деньги, так что на носки уже не остается. Вот кто понаедет в эти места. Захватят их, как полчища Ганнибала. Шикарное вторжение воинов, верящих в горячую грязь и холодное шампанское. Если вы останетесь, вам придется жить по-новому, Чу. Придется поспевать за временем, чтобы вас не приняли за византийцев.

— Я и есть византийка.

В его глазах мелькнул смех и пропал мгновенно, как змеиный язык.

— Все торговцы разбогатеют, все дома подорожают вчетверо, и даже обрывки прошлого, которые мы передаем друг другу из рук в руки и называем традициями, даже они, если ты не заметила, едва не расползаются в руках. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что лучшие времена прошли. Пора уходить. Кроме того, рента, которую вы платите, бог весть во сколько раз выше того, что стоит этот дом. Думаю, Луччи сидит у своего благородного камина, потягивая остатки своего благородного вина, и хихикает над вами.

— Я тебе не говорила, что ты самый красноречивый тип, какого я знала в жизни? — спросила я, вставая со ступеньки заднего крыльца, где мы сидели на солнышке. Мне хотелось взглянуть ему в лицо. — Не слишком ли ты торопишься? Сан-Кассиано не пропадет в одночасье только потому, что откроют спа-курорт. А иные перемены будут и к лучшему. Тебя послушать, нам надо сорваться с места и укрыться в лесах? Не так уж меня пугают большие черные машины и мужчины без носков.

— А ты не боишься исчерпать гостеприимство?

— Как это понимать? Чье гостеприимство? Твое?

— Нет, не мое. Я говорю о том гостеприимстве, которое ты ощутила, когда приехала сюда; о том, что исходило из тебя. Куда подевалось твое элегантное чувство такта? Твое знание, когда прийти, когда уйти? Ты не заметила окончания, Чу, естественного конца, наступившего этим утром или год назад. Не знаю точно когда, но знаю, что вы пробыли слишком долго. Даже если бы не проклятые спа, я просто не верю, что для вас двоих это — последний дом. Вам нет смысла оставаться.

Он ворошил меня, как огонь, стараясь выбить искры. Добиваясь вспышки.

— Я тебя не понимаю, — сказала я. — Для начала скажи мне, какой смысл есть в чем бы то ни было. И кто когда говорил, что это — последний дом? Ни я, ни Фернандо никогда не думали провести остаток дней в палаццо Барлоццо. Но пока нам в нем хорошо, мы не прячемся и не притворяемся. И мы остаемся здесь не ради тебя. Ради нас. И тебя. — Последнюю фразу я произнесла тише, пристально глядя на него.

— Как давно между нами не случалось доброй ссоры, Чу! И в жестокой истине есть свои радости. Я без вас тоскую, но ведь я не предлагаю вам перебраться в Тасманию. Я говорю о квартире или доме в городке хоть немного побольше, если хотите, в тосканском поселке, где будет больше…

— Больше чего?

— Больше людей, больше стимулов, больше возможностей, пожалуй. И, думаю, после пары холодных зим вам не помешало бы отопление. И кухня.

— Мне нравится моя кухня.

— Ты привыкла к своей кухне. Так вы оба обходитесь со всем, что в вашем доме не так. Вы к этому привыкаете.

Может быть, он прав. Ну и что, если прав? Что плохого в том, чтобы приспособиться? В равновесии? Жить здесь хорошо.

— Ты пишешь? — осведомился он.

Он никогда не расспрашивал о работе и о том, как она продвигается, закончила ли я книгу, начала ли новую. Что за программу мы приготовили для гостей и ждем ли гостей. Поэтому его вопрос застал меня врасплох. И я ответила коротко:

— Вторая книга почти готова к сдаче. Издательство просило, чтобы следующая была мемуарной. Рассказ о том, как я познакомилась с Фернандо. Каково было покидать свою культуру, свою жизнь. Каково это: вскочить на корабль, продать дом, оставить позади все знакомое, поселиться с незнакомцем на берегу Адриатики. Все такое.

— Насколько я знаю, твои кулинарные книги и без того не столько кулинарные, сколько мемуарные. Не так уж много придется менять, как по-твоему?

Он вечно удивлял меня знанием того, о чем мы никогда не говорили. Знанием скрытого.

— А как с деньгами? Вы регулярно питаетесь? И как Фернандо?

Я только кивала. Он замолчал, и минуту я думала, что он переводит дыхание. Потом догадалась, что не находит слов.

— Когда будешь готов, договори остальное, пожалуйста, — попросила я.

— О чем это, по-твоему?

— Думаю, о тебе. Только о тебе.

Новое молчание.

— Я жалею, что не сделал того, что сделала ты, — зашептал он. — Жалею, что не полюбил кого-то больше себя. Себя, которого со временем перестал отличать от своей печали. Как будто я весь состоял из печали, и с этим ничего нельзя было поделать, поэтому я к ней привык. Научился ее лелеять. Повиноваться ей, как госпоже. Я шел, куда она меня вела. Я думал, мой долг — беречь прошлое. Любой ценой поддерживать огонь. Огонь под дождем. Если не считать Флори, этой чудесной передышки, моя жизнь состояла из чужих жизней. Хотел бы я поступить как ты, овладеть ею самому. Вот почему я настаиваю, чтобы ты берегла свою, формировала и направляла ее с той же отвагой, с какой покинула Венецию. Не привыкай к комфорту, Чу! Ты помнишь, какая опасность кроется в комфорте?

Думаю, тогда это и началось — тогда мы с Фернандо всерьез заговорили об отъезде из Сан-Кассиано. Конечно, то один, то другой из нас поднимал эту тему и до Барлоццо. Наш новехонький доморощенный бизнес — экскурсии для англоговорящих туристов, приходивших в восторг от обедов и вин в городках на холмах — понемногу налаживался. Однако сам Сан-Кассиано, во всяком случае до открытия курорта, ничем не привлекал путешественников, мечтавших о Тоскане. Им мало было камней средневековой деревушки под ногами современных крестьян. Так что базу для наших туров приходилось располагать в более притягательных городках, устраивая гостей в красивых палаццо или на пригородных виллах. Наши гости желали побывать в Монтепульчано, в Монтальчино, Пьенце, Сиене, Сан-Джиминьяно, Вольтерре, в винодельческих поселках Кьянти, а все это располагалось довольно далеко от Сан-Кассиано. Мы понимали, что лучше бы жить и работать в одном месте, что устроившись так, мы могли бы предложить гостям более уютную обстановку, почти как если бы приглашали их к себе домой. А выходило, что мы сами стали путешественниками, хотя бы и на пятьдесят километров по горным дорогам.

Но если работа давала причину уехать, то Князь был причиной остаться. Так было до того утреннего разговора о мостах, обожженных солнцем женщинах, естественности окончания и о странной паре на холме. О последнем доме. О следующем доме. Может, и правда настала пора уезжать.

Обратившись к Князю с просьбой помочь нам в поисках, мы могли проводить с ним больше времени, наладить отношения. И потому наши субботы стали не только поисками, но и приманкой.

Мы, как встарь, завтракали в баре на площади, набирали про запас белых пицц из forno, due etti di prosciutto, ломоть свежего пекорино, и отбывали. Одну субботу в Монтальчино, другую в Монтепульчано. Всюду повторялось одно и то же. Мы стучались в контору агента по недвижимости, заводили сердечные разговоры с баристой, у которого непременно находилась невестка или кузина, которая подумывала сдать квартиру. И с продавцом фруктов, который знал крестьянина, сдающего чудесный дом у самого города. Если только его сын не задумал жениться. Три недели подряд мы ездили в Пьенцу, поверив агенту, каждый раз убеждавшему нас, что только сегодня давшая объявление la padrona не может нас принять. Она ужасно сожалеет, terribilemente dispiaciuta, — уверял он нас. А в одну субботу мы совсем было решили, что нашли идеальное место в Сиене.

Дом стоял на темной кривой улочке. Сдавался второй этаж большого торжественно-мрачного палаццо из тех, которые выглядят восхитительно одинокими в дождь или при лунном свете. Путаница коридоров и двориков вела к дверям квартиры. Мы вошли прямо в гостиную со стенами, обитыми бледно-зеленой тафтой — и я уже готова была подписать контракт, задушив восторженный вопль при виде черных каменных полов, откликавшихся на мои торопливые шаги, и сводчатых расписных потолков над головой. Каждая комната выглядела величественно законченной, и я не сомневалась, что владелец служил декоратором у Ага-хана. Или сам был маджарским князем. Камин из красного мрамора — на кухне! Я еще раз заглянула в печатный список владений, которые мы должны были посмотреть в то утро, проверяя цену. Месячная плата на 200 ООО лир меньше, чем мы платили за палаццо Барлоццо. «Это наш дом!» — сказала я. Барлоццо и Фернандо молчали.

Я уже готова была запеть, броситься на кашемировую грудь агента и вымаливать у него ручку, когда Князь сказал:

— А окна? Тебя это не беспокоит, Чу? Понимаю, тафта — это твое, и помню, что вы как-то обходились без отопления и электричества, но неужели ты в самом деле могла бы жить в доме без окон?

— Как это, без окон? Конечно, здесь есть…

Окон не было. Вся квартира была искусно устроена во внутренних помещениях, в одном или двух залах. Ни одной наружной стены. Она, как русская матрешка, вставлялась в другую — египетский архитектурный прием, преднамеренный или ошибка строителя. Я принялась расспрашивать агента, но Фернандо повернул меня к выходу и поблагодарил его. Барлоццо был уже на улице.

Потратив на субботние поездки три месяца, Барлоццо стал находить предлоги для отказа, предпочитая целиком отдаться своей империи руин среди виноградных лоз и овец.

— Держите меня в курсе, — сказал он. — Вы наверняка скоро найдете что-нибудь. В Тоскане вы еще не были только на Эльбе. Может, после Наполеона осталось что-то подходящее. С херувимами и линялым шелком. Продолжайте охоту. Когда найдется то, что надо, вы сразу поймете. Кроме того, вы всегда сможете переехать ко мне…

Глава 3

В КОИ-ТО ВЕКИ, ПУСТЬ ЖИЗНЬ ТЕЧЕТ САМА ПО СЕБЕ

Прошел еще не один месяц, прежде чем мы убедились, что в Тоскане не проверили только Эльбу. Тогда мы распространили поле поисков на соседнюю Умбрию. После Тоди и Рыжебородого с домом без крыши настал черед Перуджи и Сполеты. Потом Губбио, Фолиньо, Беванья, Спелло и Ассизи. Ритм поисков стал заученным как литургия, субботняя служба. Проехать в centro storico, найти агентство недвижимости, рассказать свою историю агенту, даже не притворяющемуся, что слушает, кивать головами на его жалобы, предложить сигарету, в общем унынии выпускать дым из ноздрей, отвергнуть попытки продать нам заброшенную церковь или сдать несколько комнат в замке, который отстроила для себя группа реабилитации наркоманов — государственный проект, нуждающийся в финансировании. Мы отказывались и поворачивались к выходу. Тогда агент неизменно вспоминал вдруг о том или ином «славном местечке», новом или великолепно отреставрированном, шестнадцатого или там семнадцатого века. Все равно, такое сокровище выпадает только раз в жизни бедного агента, и я обязательно позвоню вам сразу как… Ладно, dʼaccordo?

— Dʼaccordo, — соглашались мы, готовясь признать свое поражение.

Судьба подкатила к бару под видом голландца, художника, живущего в Риме. Его спутницей была англичанка, тоже художница, и в то утро они остановились в Сан-Кассиано по дороге в умбрийское селение Кастельвишардо, где только что купили крестьянский дом.

Когда мы признались Яну, что тоже ищем помещение, он надул мускулистую грудь, проглотил остатки утреннего пива и извлек из бумажника огромную визитку.

— Самуэль Уголино. Мой агент в Орвието. Вам надо его повидать. Знает все. Граф Мональдеши, между прочим. Из благородных, — проговорил он, извлекая свое громадное тело из тесного кресла и протягивая на прощанье руку.

Только теперь решила вставить слово его спутница.

— Но в любом случае не вздумайте поселиться на этой скале, — приказала она, глядя исподлобья, так что очки съехали ей на самый кончик носа. — Кстати, я Кэтрин.

— Марлена, очень приятно, — отозвалась я, слегка заинтригованная ее решительным тоном.

— Если уж у вас зашел разговор об Орвието, выпью-ка я еще пива, — объявил Ян, приглашая Фернандо перебраться вместе с ним за стол на веранде. Фернандо оглянулся на меня и закатил глаза.

— Всего минутку, — пообещала я.

— Бывали в Орвието? — осведомилась Кэтрин.

— Да, конечно. Там красиво, правда?

— Пожалуй, самый красивый из городов на холмах. И в Тоскане, и в Умбрии. Плывет на большой плоской вершине, как заколдованный замок. И не только местоположение идеальное, но и количество населения. Достаточно велик, но достаточно мал. И редкая архитектура: остатки римских построек среди дворцов Средневековья и Ренессанса. Вы знаете, что там была вторая столица этрусков? Да-да! В центральной Италии ему нет равных по находкам доримского периода.

Я не понимала, говорит ли в ней художница или ее вдохновило свидание с мэром. После столь грозного предупреждения я никак не ожидала осанны.

— Мы вычеркнули Орвието из списка, — сообщила я ей. — Снова вписали и снова вычеркнули. Он известен не только красотой, но и запредельными ценами.

— Это верно, и это не единственная беда. Городок замкнутый и претенциозный, un isola infelice — несчастный остров. Мы несколько сезонов назад снимали на лето дом в одной из тамошних сельских коммун, потом сняли тот же дом прошлой зимой, когда искали помещение для покупки. Каждый день ездили в город за покупками и просто прогуляться, и, при всем его очаровании, мне никогда не было там комфортно. Ощущала общее пренебрежение, как Эсфирь. Улыбаются только торговцы. И только тем, кто не жалеет денег. Там полно старых состояний. Слишком много старых состояний, и слишком многие пытаются сделать их еще старше, храня деньги под кроватями пятнадцатого века. Говорю вам, даже на рынке завернутые в меха женщины торгуются, как арабки. Представьте себе, женщина в шубе до пят выпрашивает qualcosa in omaggio — что-нибудь даром, у женщины, дрожащей в свитере своего мужа! И живут они тесными кланами за закрытыми дверями, общаются только в барах или на улицах. Странный народ эти орвиетцы. Я жила в разных частях Италии и могу сказать, что они не похожи ни на кого из итальянцев. Ни на южан, ни на северян. Они даже друг друга не любят. Скорее переступят через умирающего, чем протянут руку помощи. В сущности, Орвието — не что иное, как средневековая торговая контора.

Завершив эту речь громким хлопком газетой трехдневной давности по столу, Кэтрин меня покинула.

Если не считать средневековой архитектуры, Орвието в описании Кэтрин напоминал Санта-Барбару. Меня уже не оглушали пылкие обвинительные речи в адрес Италии. Каждый раз, услышав такую, я задумывалась, почему же он или она остается здесь. Возвращались бы в свой Костуолд или Берлин. Возвращались бы в Нью-Йорк. И как это получается, что человек, поселившийся в чужой стране, высмеивает или презирает ее культуру? Завернутые в меха женщины из рассказа Кэтрин напомнили мне об одной знакомой венецианке. Та тоже одевалась богато.

И над ней тоже насмехались крестьяне, от которых она отходила с горсткой подаренных трав, с одной красивой темнокожей грушей на обед, с двумя длинными тонкими усиками порея на суп. Никто не торговался так неуступчиво, как она. И она же — без всякого шума — платила профессору из Падуи за обучение крестьянских детей игре на скрипке или оплачивала поступление в консерваторию Бенедетто Марчелло. В сущности она искренне любила братство рыночных торговцев, и они любили ее, и каждый выказывал свою любовь так, как принято в этой культуре. Венецианка вела себя так, как от нее ожидали, брала и отдавала согласно этикету венецианского общества. Манеры чужой страны шокируют чужака потому, что он подходит к ним с меркой своей культуры — часто идеализированной — как будто его обычаи должны быть универсальными. Как будто новое общество должно приспосабливаться к нему, а не он к обществу. Остатки взглядов колониальных времен, которые все еще разделяют нас. Разным Кэтрин стоило бы об этом помнить.

— Мы встречаемся с синьором Уголино сегодня в шесть. Ян все устроил. Определенно, от разговора с ним хуже не будет. Верно?

— Что ты знаешь о Санта-Барбаре?

— Только, что она покровительствует морякам. Ты собралась поднять парус?

— Туше!

— Это где-то во Франции?

Очередная мраморная лестница к очередным дверям конторы. Шесть часов, мы в Орвието, и мы поднимаемся по ступеням. Глаза за притемненными авиационными очками, руки приглаживают всклокоченные со сна черные волосы, синие ботинки «Конверс» незашнурованы — Самуэль Уголино открывает дверь. У него есть для нас идеальное помещение. Ни малейших сомнений. Мы рта не успели открыть, а он уже сообщил нам об этом. До обмена сигаретами, до жалоб. Самуэль с порога сказал, что у него есть для нас дом.

Что бы там ни было, он несомненно приободрил нас. Насмешил. «Но расскажите же нам о нем, покажите фото, поэтажный план. Где это, какой величины, какого периода? Сколько стоит? Сдается или продается?» На каждый вопрос он отвечал легким потряхиванием вороной шевелюры. Мы явно слишком нетерпеливы. Сохраняйте спокойствие, и все прояснится. Нетерпение — дело дьявола. Все это было сказано хриплым и сиплым голосом, словно он только что спросонья. Вызвав молодого человека из соседней комнаты, Самуэль вручил ему два ключа на черном шнурке — один из них длинный и заржавленный, как ключ от крепостных ворот — и велел проводить нас на несколько метров от своей конторы к дому 34 по Виа дель Дуомо. Сопровождающего звали Никколо. Его светлые карамельные глаза обрамляли густые, как у пони, ресницы, и он, под тучами подступающей грозы, встал между нами, предложив каждому опереться на его руку. Ропот грома звучал, как глас пророка.

Бакалейная лавка, ювелирная мастерская, магазин «пицца на вынос» и траттория выстроились по дороге к палаццо под номером 34.

— Он называется палаццо Убальдини, — пояснил нам Никколо. — Прежде это был летний дом знатного римского семейства.

Мы с Фернандо хранили молчание. Мы остановились, созерцая уютную вечернюю сцену на Виа дель Дуомо. В двух метрах от палаццо Убальдини стояла маленькая часовня, люди входили и выходили из нее. Двери ее были распахнуты, и на улицу лился запах благовоний, смешиваясь с ароматом эспрессо и вина из крошечного бара рядом с ней. Орвиетцы запасались к ужину, несли мешочки с овощами, коробки выпечки, перевязанные бумажными ленточками. Кое-кто присел на скамейке, чтобы пересказать или выслушать новости дня, другие пристроились к стойке бара, запрокидывая высокие стаканчики «Просекко». Каково будет жить среди этой суеты после нашего тихого убежища на холме? Не просто находиться в одном городе или приехать на день, а жить здесь?

Никколо, быстро отчитывая историю палаццо, открыл большие ветхие двери, и мы вошли во двор. Темный и сырой. Я подняла голову, отсчитав четыре этажа до крыши, до римского свода, открытого небу. Дождь падал кованым серебром, расплескивался по камням. Ветхая, осыпающаяся красота. И все же красота. Никколо втолковывал Фернандо что-то об электрических переключателях и maggazini, а я опробовала лестницы, приспособленные для крепких ног. Добравшись до двери квартиры на piano nobile, я окликнула их через перила балюстрады, уговаривая поторопиться.

Никколо извлек длинный железный ключ, поднес к свету, чтобы развернуть нужной стороной, и сунул его в замок.

— Прошу вас на минуту отойти, синьора, — сказал он.

Твердо стоя на ногах, он просунул внутрь верхнюю половину туловища. «Разве там кто-то есть?» — удивилась я. Какого призрака он опасается потревожить? Он распахнул внутрь правую половину двойной двери до самой стены.

— Ессо. Guarda, signora, guarda il tuo salone. Взгляните. Смотрите, смотрите, это ваша гостиная.

Галантным жестом он пригласил меня последовать его примеру. Заглянуть в пустоту. Пола не было, только несколько опорных досок. Мне вспомнился дом без крыши и квартира без окон, но здесь было что-то новое. Невероятный простор. Семьдесят, если не восемьдесят квадратных метров. Стены — голый средневековый кирпич. На месте прежних канделябров с расписанного фресками двадцатифутового купола свисала кованая цепь. Словно веревка висельника. Пылко подсчитав все возможности, я повернулась к Никколо.

— Беру, — сказала я.

Фернандо еще топтался во дворе. Наконец он осилил лестницу. Задыхаясь, побагровев до синевы, зажав в губах сигарету с длинным столбиком пепла, он до пояса просунулся в квартиру. И надолго замер. Выпрямился и оглянулся на меня. Снова сунулся внутрь.

— Добро пожаловать домой! — вот что он сказал.

Тут же, у двери, Никколо достал поэтажный план, развернул его на потрескавшейся коричневой краске створки. Кроме «салона» имелись три спальни, две ванные, кухня, кладовая, studiolo и две маленькие террасы. Огромная квартира. Она заверил нас, что ремонт можно сделать за два, может, за три месяца. Разрешение уже получено, рабочие наняты.

— Е tutta una fesseria, простая работа, — сказал он нам.

Фернандо знал, что это ложь, и я тоже знала. Но Я достаточно долго прожила среди галантных романских кавалеров, чтобы понимать: Никколо говорит это, чтобы порадовать нас. С чего бы ему портить нам настроение, перечисляя неизбежные повороты на долгом пути к завершению ремонта? Глаза цвета карамели говорили: «Perche nо? Почему бы и нет?» И еще его глаза говорили, что только дурак откажется от столь великолепного дома. Я понимала, что желание порадовать нас перевешивает в нем необходимость перечислять оценки и перспективы. И понимала, что он не столько лжет, сколько выкладывает правду по частям. В конце концов, работы могут уложиться в три месяца, а если продлятся дольше, он знает, что к тому времени мы приспособимся к ситуации, как бы она ни сложилась. К тому же, что за радость в предусмотрительности? И в надежности? Даже если надежность существует. В кои-то веки, пусть жизнь течет сама по себе.

Мы промчались назад по Виа дель Дуомо, чтобы сообщить Самуэлю, что он был прав. Как ни странно, он все еще выглядел как будто спросонья. Робко улыбнувшись, он пригласил нас присесть. Он должен нам кое-что сказать, — начал он. Piccoli problemi, маленькие проблемки относительно паллаццо Убальдини. Теперь пришла пора ритуалу обмена сигаретами и выдувания дыма из ноздрей. На сей раз мы дымили не в отчаянии, а в предвкушении. Но Самуэль, окутанный густым дымом «Житана» без фильтра, хранил молчание. Тантал с всклокоченной шевелюрой!

Разумеется, молчание нарушила я.

— Сколько это стоит? И я не поняла, аренда или продажа?

— Полагаю, то и другое верно. Квартира продается. Отчасти. И сдается в аренду. Отчасти.

Может, это какая-то умбрийская игра? Я яростно пыхтела сигаретой, выдувая дым сперва на Самуэля, потом на Фернандо. Да, очевидно так и есть. Прежде, чем Самуэль заговорит, мы должны быть разделены облаками дыма. Я дымила и ждала, напоминая себе, что «все прояснится». Молчание немилосердно затягивалось, и когда Самуэль закурил второй «Житан», я решила, что он, должно быть, обдумывает следующую сделку. Под конец второй сигареты он заговорил о una bega familiare, давней распре между двумя ветвями семьи владельцев. Квартира тридцать лет пустовала. Мать семейства проживала в ней до своей кончины в возрасте 107 лет и завещала палаццо обеим ветвям, неаполитанскому и римскому клану. Неаполитанский клан желает ее продать, римский — сдавать в аренду. И в течение тридцати лет они не уступают друг другу.

— Так какую часть мы должны купить, а какую снять? И кто будет платить за ремонт?

Он впервые снял очки, чтобы явственнее выказать мне неодобрение. Я снова слишком спешила. И была наказана новым молчанием и новыми клубами дыма.

Наконец он заговорил и предложил истинно средневековое решение проблемы. Он набросал весьма своеобразный контракт, архаичный язык которого заверял, что хотя мы не являемся владельцами собственности, означенная собственность законно принадлежит нам и нашим наследникам. Он еще раз задумался. Нет-нет. Лучше написать, что мы являемся владельцами, но что собственность должна числиться на имя воинствующего семейства еще сто лет. Он заверил нас, что все эти сложности чисто формальные, что после того, как будет произведена оплата, мы больше не услышим ни об одном из кланов. Сказал, что на самом деле те и другие хотели бы продать, и те и другие хотели бы сдать в аренду, но любое соглашение между кланами означало бы поражение. А поражение столь же невообразимо, как нетерпение.

Умоляюще прижав руки к груди, я, подражая святой Терезе, осмелилась спросить:

— Сколько стоит эта квартира?

— Мы можем установить такую цену, какая нас устроит.

Мне отчаянно хотелось впиться зубами в ладонь, но вместо этого я сделала новый заход:

— Вы подразумеваете, что у семьи останется закладная?

— Какая закладная? Не будет никакой закладной. Per se. Вы, скажем так, подпишете чек на сумму, который положит начало долгим счастливым отношениям между вами и тем семейством. Семействами. Ежемесячно с этого момента и до своей кончины вы будете подписывать чек на ту же сумму. Называйте его как хотите: рента или закладная. Ежемесячная выплата.

Но что мы покупаем? И сколько это будет стоить? И почему молчит Фернандо? Что за чертовщина эта «сумма»? Все это я проговаривала про себя из страха, что новое проявление нетерпения будет наказано новым молчанием. Я задыхалась от вопросов, когда улыбающийся Фернандо поднялся и, обменявшись с Самуэлем рукопожатием, назначил следующую встречу на завтра. Я встала и протянула руку, позволив пахнущим «Житаном» губам графа коснуться ее. Его взгляд смягчился, советуя мне не беспокоиться. Stai tranquilla, сохраняй спокойствие. Он-то, конечно, сохранит. Пожалуй, снова уляжется в кровать. Но Самуэль — не Рыжебородый. Нет, он не жулик. Скорее, эти несколько часов были составлены из его итальянской утонченности. Что такое жизнь без тайны, без напряженного ожидания? Оставив нас в неведении относительно оставшегося за пределами тщательно отмеренной дозы информации, он подогревал в нас желание узнать остальное. Это вроде ежеутреннего сериала. Самуэль понимал, что мы хотим получить этот дом и, больше того, к завтрашнему дню захотим еще сильнее. Если сегодня мы подобны маслу, завтра превратимся в сливки. Такие у него приемы — не кривые, а извилистые.

— Ты мне объяснишь, что это было?

Мы шагали по Корсо Кавоур, почти бежали, от чего или к чему — уж не знаю. Знаю только, что Фернандо переваривал события этого вечера способом, недоступным мне, иностранке.

Он подвел меня к каменной скамье на Пьяцца делла Репубблика.

— Я думаю, дело обстоит так. Вчера, когда Ян созванивался с Самуэлем, я слышал, как он говорил, что ты — повар и писательница, что я — отставной банкир, что мы раньше жили в Венеции, а последние два года в Сан-Кассиано, что мы время от времени принимаем маленькие группы американцев, интересующихся местной кухней и винами.

— Он все это рассказал?

— Да, конечно. Ян тоже рассчитывает на комиссионные. Он хочет, чтобы Самуэль продал нам квартиру. И знает, что именно в нашей жизненной программе поможет его убедить.

— Так что он предпочел не упоминать о нашей бедности, да?

— Не думаю, что я говорил Яну, насколько мы бедны.

— Так в чем же Ян старался его убедить?

— Что мы, скажем так, достаточно «интересны», чтобы он нами занялся, попробовал что-то для нас подобрать. Каждый, кто покупает или снимает что-то в Италии, становится своего рода разведчиком. Ян ведет разведку для Самуэля. Так вот, после того, как Ян убедил Самуэля, Самуэль берется убедить того, кто представляет Убальдини, и они вместе установят какие-то гибкие рамки. Думаю, обоим кланам нужны наличные на приведение помещения в порядок. После этого они, возможно, удовлетворятся сравнительно малой ежемесячной выплатой. Не забудь, они тридцать лет не получали от этой квартиры никакого дохода. Ясно, что они не могут или не хотят просто продать помещение. И все равно мы не в состоянии были бы его купить. Так что все хорошо. Собственно, если все пойдет, как я думаю, это просто поцелуй фортуны.

— Что ты, собственно, можешь думать, не зная, каковы эти «гибкие рамки»? Сколько уйдет на «приведение в порядок»? В любом случае, больше, чем у нас есть или будет. И что помешает им взять у нас деньги на ремонт, а потом через полгода попросить выехать? Где-то здесь да зарыта собака.

— Ничего подобного. Кроме того с Самуэлем у нас установилось взаимопонимание.

— Какое там взаимопонимание! Стило мне раскрыть рот, меня обрывали, как ребенка, у которого молоко на губах не обсохло.

— Взаимопонимание, соглашение, контракт не обязательно должны быть высказаны или записаны. Самуэль пожал мне руку, и я пожал ему, и я уверен, он устроит все так, чтобы мы могли жить в том доме, пока сами не захотим выехать. Владельцы получат немного денег, чтобы оправдать стоимость работ, а мы получим замечательную квартиру с очень низкой ежемесячной платой или вовсе без платы до тех пор, пока наш — назовем это «вклад» — не истощится. И даже после этого нам не придется платить по реальной рыночной стоимости. Это следует как из сказанного Самуэлем, так и из несказанного. Мы Самуэлю понравились. Я это кожей чувствую. И он мне тоже понравился.

— И ты все это вывел из клубов дыма, молчания и нескольких фраз о враждующих кланах и о сотне лет до перехода собственности?

— Послушай, Италия — самая коррумпированная страна в Европе. Будучи итальянцем, я могу это признать. Но если люди вот так договариваются, это значит куда больше законных контрактов. Больше клятв. Обе стороны вступают в заговор. Играют вместе. Пожалуй, это единственная форма сотрудничества, процветающая в этой стране индивидуалистов. Теперь понимаешь?

— Пока нет. Не совсем. Самое любопытное здесь, что некий голландский художник звонит умбрийскому графу насчет американской поварихи и венецианского экс-банкира, которым вроде бы хочется поселиться в Орвието, и граф вдруг разрабатывает сложный план, чтобы помочь поварихе и экс-банкиру завладеть помещением, пустовавшим тридцать лет. В остальном мне, в общем, ясно. Как ты думаешь, Самуэль уже испытывал свой план раньше?

— Может быть. А может быть, и нет. В его умной голове наверняка десятки таких помещений. Апартаменты, целые дворцы, виллы, даже пара замков, и монастырь, и ветряная мельница: все это требует реставрации, все принадлежит людям, которые не могут ни привести их в порядок, ни продать. Вот они и идут к таким, как Самуэль, и рассказывают свою историю. Самуэль откладывает их истории в папочки и ждет, пока выпадет случай, а потом заключает сделку. Никто никуда не спешит. Если собственность останется в руинах еще лет на пятьдесят или сто, в жизни владельца ничего не изменится. Он передаст наследство следующим поколениям. Для итальянца важнее владеть, чем получать прибыль от продажи или использования своей собственности. Самуэль не столько агент, сколько сваха. По большей части в Италии «ключи передают» через таких, как он. Пусть дело крутится. Успеем решить.

— Но скажи мне вот что: почему Никколо говорит, что разрешение уже получено и рабочие наняты? Значит, этим занимались до того, как мы сегодня поднялись к дверям?

— Это свидетельствует только о неуклюжести Никколо. Он не хотел нас упустить. И знал, что Самуэль может мигом выбить разрешение и нанять рабочих. Графы не стоят в очередях. Ты, может, забыла, что я занимался банковскими сделками не столько в банке, сколько в барах и гостиных? Самуэль это понимает лучше тебя.

После этого мы каждый день встречались с Самуэлем, и каждый раз он, словно крошки для птиц, рассыпал перед нами новые кусочки своего плана. На одной встрече присутствовал архитектор, щеголявший кальками и поэтажными планами и объяснявший, чего хотят и желают Убальдини. Единственной комнатой, нуждавшейся в полной реставрации, была гостиная, в остальных требовался косметический ремонт. Замена оборудования в ванных и кухне. Восстановление проводки. В общем, не слишком много работы, заверил он нас. Убальдини будут совещаться с нами на каждой стадии работ, приглашают нас наблюдать за реставрацией наравне с ними. Дату окончания назначили через шесть месяцев. О деньгах пока никто не упоминал.

К этому времени я уже не требовала пояснений. Все это дело — вроде темной лошадки. И я оседлала ее, не испытывая ни отчаяния и ни твердой уверенности. Я просто ехала. Мне хотелось поговорить с Барлоццо, попросить его совета, заверений, но я боялась, что он только подстегнет лошадь, велев мне держаться крепче. В конце концов, само название Умбрия, вероятно, происходит от ombra. Тень. Кроме того, не я ли говорила, что надо приспосабливаться к новому обществу, а не приспосабливать его к себе?

Однажды Самуэль встретил нас широкой улыбкой, в черном бархатном жилете поверх джинсов, сменив «Конверс» на «Феррагамо». Впервые, сколько я его знала. Мы собираемся на встречу с Убальдини, сообщил он. Aperitivi в баре отеля «Палаццо Пикколомини». Почему же он нам не позвонил, задумалась я. Я бы выбрала другое платье. Точнее, выбрала бы другие обрезки драпировки или штор, скроенные в платье, вместо этого, сшитого из коричневой тафты, отрезанной от венецианского покрывала. И вообще, зачем нам с ними встречаться? Я уже привычно задавала все вопросы только самой себе. Мы торопливо спустились вниз и вышли на corso. Самуэль с Фернандо болтали об американском футболе. Я, следуя в двух шагах за ними, побрякивала шпагой. Мне казалось, что лучше открытая схватка, чем эти аристократические недомолвки. Я думала, что давно выучила уроки итальянского на слащавых, позолоченных уловках венецианцев. Как видно, отдохнув в прозрачной простоте Сан-Кассиано, я запамятовала основные положения. Но Фернандо помнил все до единого. Я была простодушным Кандидом, которого вели по древнему миру. Я забросила за плечо длинные локоны. Забросила и за другое плечо. Я уже устала от этой Умбрии.

Я успела вложить меч в ножны прежде, чем протянуть руку для поцелуя неаполитанцу и римлянину. Обоим за семьдесят и могут сойти за близнецов. Напомаженные волосы благоухали лаймом, кожа прожарилась до цвета миндаля, и я против воли замурлыкала от их любезности. Две крошечные блондинки, беседовавшие с кем-то в вестибюле, направились к нам, протягивая руки, как старой подружке.

— Ah, Chou-Chou. Finalmente ci incontriamo! Наконец мы встретились!

Я, амазонка в чайном платье и рабочих ботинках, почувствовала себя громоздкой и неуклюжей перед их изящным шиком. Кашемировые свитера поверх открытых платьиц от Армани, высокие тонкие каблучки… Я не знала, присесть ли в реверансе или прижать их к груди. Я решила наслаждаться теплым приемом. Вот вам и «смотрят свысока»! Правда, меня слегка смутило, что обе представились как Убальдини, ведь итальянки обычно до конца жизни носят девичьи фамилии. Должно быть, эти дамы — сестры джентльменов, а не жены. Римлянин, которого звали Томазо, отметил мое мгновенное замешательство.

— А, да, синьора, мы все — Убальдини. Лидия, моя жена. — Остановившись за ней, он погладил ее по плечу.

— А я Кончетта, жена Чиро, — добавила вторая, протянув руку к сияющему неаполитанцу.

— Мы — кузены, дети братьев Убальдини. Из Рима и из Неаполя, все мы собирались в Орвието, чтобы провести лето с тетей Беатрис. Ах, сколько воспоминаний связано с домом тридцать четыре! — Сладострастно прищурив васильковые глазки, Чиро придвинулся ко мне и шепнул: — Мы все, как это говорится, зачаты в этом дворце. Да, и, думается, почти все наши дети тоже.

В стремлении крепко держаться за богатство предков, открывая двери супружества лишь тем, кто мог украсить их сундуки, двоюродные Убальдини женились между собой — достаточно распространенная практика среди аристократов. Итак, все они — Убальдини. Они очаровали нас и утешили меня. Возвращаясь к машине, Фернандо спешно рассказывал мне, что я упустила, слушая рассказы женщин о la zia Беатрис — тетушке, проживавшей некогда в квартире, которая теперь будет вашей, то и дело повторяли они.

Кончетта говорила:

— Да, Беатрис была исключительной женщиной. Последняя из матриархов, столь же благожелательная, сколь суровая. Внизу тогда жил macellaio, мясник. Там, где теперь ювелир. Он забивал скот и продавал мясо. Да, прямо там. А у Беатрис была корзинка на лебедке — думаю, она и сейчас где-то в квартире, — которую она спускала с балкона, когда слышала удары мясницкого топорика. И орала: «Не думай посылать нам что-нибудь, кроме лучших частей, а то я выверну все это тебе на башку!» Что-то в таком духе. А в остальное время она расхаживала в шелковом платье, скромная, как королева Бельгии. Ей к тому времени было под девяносто, и жизнь, к которой ее готовили, осталась далеко в прошлом. После Второй мировой войны большая часть сбережений пропала. Люди жили воспоминаниями и надеждами. Счет из бакалеи, счет от портного. Никто не мог ничего продать, потому что ни у кого не было денег на покупки. Впрочем, большую часть драгоценностей сбыли с рук. Для тщеславия всегда есть ярмарка, — Кончетта поиграла сапфировым браслетом. Рассказ подхватила Лидия.

— А когда i nonni, бабушка и дедушка скончались, Беатриса стала наследницей палаццо и всего, что осталось. Ведь это она отказалась от собственной жизни и осталась с ними дома. И это она, чтобы выжить, разбила палаццо на квартиры. Где-то в пятидесятых, кажется. Мы были еще почти детьми. Но я помню, как она переменилась тогда. От стыда и гнева она рассыпалась, как засохшая роза. Как-никак, этот палаццо был родовым домом Убальдини с начала шестнадцатого века. Она чувствовала, что стала простой домохозяйкой. La locandiera, говорила она о себе, поправляя прекрасные волосы и касаясь единственной нитки жемчуга. Второй этаж, конечно, оставила себе, вашу квартиру. Вы знаете, что здесь когда-то был бальный зал? Двести восемьдесят квадратных метров открытого пространства. Подумайте, сколько исторических воспоминаний ожидает вас здесь!

Их волшебная история еще усилила мой восторг перед домом 34 на Виа дель Дуомо. В самом деле, какое прекрасное место!

— Ну, что ты думаешь? — спросил меня Фернандо.

— Что они добрые люди. И что я действительно очень хочу жить в их доме. В нашем доме. Или это будет коллективное «наш»? Не захотят ли Лидия, Кончетта и все остальные по-прежнему приезжать на лето? И почему бы нам не сменить имя на «Убальдини»? Но они не выглядят нуждающимися в средствах, и не похоже, что они в ссоре друг с другом.

— Не все таково, как кажется, не правда ли? Возможно, они просто предпочитают не платить за восстановление квартиры. Или сегодня вечером мы стали свидетелями чистейшего примера bella figura. Возможно, они нарядились в свои единственные дорогие костюмы. Так или иначе, мы побеседовали о стоимости работ. Мы сможем это себе позволить.

Я молчала.

— И месячные выплаты начнутся через семь лет после того, как мы вступим во владение помещением. Размер выплаты будет установлен сейчас, чтобы избежать влияния инфляции. Помнишь, Князь говорил, что мы слишком много платим Луччи? Он был прав.

— Знаешь, все они далеко не молоды. Как насчет их детей, их наследников?

— Об этом договорились. Этот дом будет принадлежать нам пожизненно. В отношении квартиры их наследники станут нашими наследниками.

— А почему никто из их детей не захотел отремонтировать квартиру и жить в ней?

— Возможно, они не хотят жить в Орвието. Вспомни, они — римляне и неаполитанцы. А может, они не предлагали квартиру детям. Ты слишком много хочешь знать. Успокойся.

— Но в таком случае мы будем обязаны остаться здесь. Поселиться здесь надолго, может быть, навсегда. Можно ли быть уверенным, что нам этого захочется? А если нам вздумается перебраться в Барселону?

— Аmore mia, нельзя ли на минуту забыть о Барселоне? — Усталость прорвалась на поверхность, превратилась в изнеможение. Он закрыл лицо руками. А все это время казался таким беззаботным, что я беспокоилась о себе, а не о нем.

Я взяла его за руки.

— Барселона была просто «а если».

— Знаю. Ты же цыганская принцесса. С тем же успехом могла назвать Будапешт. И я согласен — возможно, нам не захочется до конца жизни проживать на Виа дель Дуомо. Ручаться можно только за то, что мы с тобой будем вместе.

— Помню-помню. Пусть жизнь складывается сама по себе. Все же, это так странно.

— О, и еще, Самуэль нашел для нас второй дом. Intervallo. Промежуточный дом с обстановкой, ниже по холму от Дуомо. Хозяин — врач Самуэля. Говорит, там красивый сад с абрикосовыми деревьями. И доктор согласен сдать его нам на несколько месяцев. Мы сможем провести там лето и присматривать за ходом работ. Куда лучше, чем мотаться в Сан-Кассиано и обратно. Самуэль посоветовал склад, где мы сможем пока хранить наши вещи. Это очень хорошая мысль. Завтра пошлем уведомление Луччи. Дорогая, тебе нравится эта квартира? Я сделал только то, что обещал: уладил дело. Теперь, наконец, пора решать. Давай подумаем.

— Давай. Ты знаешь, что эта квартира прежде была бальным залом? Я из конюшни перебираюсь в бальный зал.

— Потанцуем?

Глава 4

ВЕХИ НАШЕЙ ЖИЗНИ

Да, «потанцуем», сказали мы, и так и сделали. Дали Самуэлю добро во всех отношениях. Мы подписываем чек; он готовит контракт. Мы уложили в корзинку ужин и поехали к руинам, чтобы рассказать Барлоццо, что у нас скоро появятся собственные руины. Мы не сказали ему, что в гостиной нет пола и что меня обворожили аристократы, целующие ручку и благоухающие лаймом. Не рассказали даже о подробностях нашего соглашения с Убальдини. Я чувствовала: ему довольно знать, что дело сделано, что мы покидаем наш старый дом, его старый дом, оставляем прошлое в покое. И оставляем Луччи поджидать новую пару голубков. И еще я чувствовала, что, вытолкнув нас из гнезда, позаботившись, чтобы мы «благополучно убрались», как он выражался, он сочтет себя вправе еще глубже уйти в одиночество. Его отцовские заботы окончились.

— Нам понадобится твоя помощь, — сказала я. — В том промежуточном доме сад нуждается в уходе, и…

— Перестань беспокоиться, Чу. Не подыскивай для меня работу. Мне и здесь хватит дела. Я не собираюсь умирать с голоду и разводить мышей в бороде. Не собираюсь умирать. Вы покидаете меня не больше, чем я покидаю вас. Мы просто будем жить каждый своей жизнью. Вы уже спасли меня, Чу. Флори, Фернандо и ты уже это сделали. Видишь ли, когда я умру, я не умру, никем не любимый. Так что со мной все хорошо. Не суетись и не цепляйся за меня. Меня это только нервирует. Я в порядке, Чу, мне лучше. Правда.

Мы упаковали все, что влезло, в коробки и ящики и снова позвонили в «Гондрад», чтобы загрузить их и мебель в большой синий грузовик. Почти готовы были увидеть нелегальных албанцев, перевозивших нас из Венеции два года назад, но эта бригада оказалась тосканской. Тоже нелегальной. В уходящем свете мы стояли перед крыльцом, глядя, как водитель поднимает борт грузовика и лезет в кабину. Он должен был отвезти все прямо на склад, указанный Самуэлем. Коробки, предназначенные для временного дома, поместились в «БМВ». Я вошла в дом, пробежалась по комнатам, словно искала что-то забытое. Я ничего не забыла. Ни голоса Флори. Ни ее больших топазовых глаз, глядевших на меня с ее места у окна. Ни мальчика, который стал Князем. Ни его отца. Ни его матери. Заклиная дьявола, я услышала скрежет грузовика Барлоццо по камням заднего двора.

— Просто решил снабдить вас в Этрурию приличным вином, — сказал он, поднимая крышку нашего багажника и запихивая бутылки между коробок.

— Так ты приедешь на ужин в следующую субботу, да? — спросила я. — Это через неделю от завтрашнего дня. Я позвоню в бар, чтобы тебе напомнили, но может, мы раньше заедем в твои руины — там всего час дороги… — Он обнял меня костлявыми руками, чтобы заставить замолчать.

— Не комкай конец.

Я шагнула на ступеньку, сказав, что выключу свет, горевший во всех комнатах. Но Князь возразил: нет, пусть горит. Я не поняла, было ли это мелкое проявление нелюбви к Луччи или он не хотел, чтобы я оглядывалась на темный дом.

— Вы поезжайте. Поезжайте, а я все закрою.

Он стоял, разглядывая дом — разбитый старик, глядящий в окно на былого мальчика. Я знала, что он видит себя, видит ее и других, сцены быстро сменялись: свет, холод, темнота, шепот, крик. И я знала, что это в самом деле конец. Князь последний раз обходит старый дом. Я начинала понимать, почему он так настаивал, чтобы мы от него отказались. Только теперь он тоже мог уйти.

По дороге от Сан-Кассиано до автострады, до Фабро, до поворота на Орвието было тридцать шесть километров. Мы не далеко уехали, но Орвието находился в другом мире. От сонной тосканской деревушки, притулившейся между овечьими загонами к огромному каменному острову, выросшему в доисторические времена. Город казался паланкином, медленно плывущим над янтарным туманом. Мы за прошедшие недели столько раз поднимались к нему по холму, что мне следовало бы привыкнуть к его невероятной красоте. Я не привыкла. Сегодня мы здесь останемся. Будем здесь жить.

По какой-то возникшей в последний момент и, разумеется, оставшейся неизвестной причине, получить ключи от временного дома мы могли только назавтра. Самуэль позвонил в бар, чтобы оставить это сообщение и заодно предупредить, что у него есть для нас сюрприз. Не подъедем ли мы к его офису в семь часов?

Милая старая Вера с глазами-устрицами записала все это на бумажной салфетке своими крупными косыми каракулями и вручила нам, словно карту острова сокровищ. Потом продекламировала вслух и велела повторить, будто отправляла детей за покупками. Мы не прощались ни с ней, ни с посетителями бара, полагая, что тридцать шесть километров — не расстояние. «Мы будем часто приезжать», — говорили мы. «И вы будете приезжать в гости», — говорили мы, хотя за эти два года ни разу не возвращались в Венецию. Одни вехи в жизни сменяются другими.

Когда мы оставили машину за общественной библиотекой в Орвието, я почувствовала вполне понятную усталость и грусть, и меня ничуть не интересовал сюрприз Самуэля.

Он ожидал нас в переулке у своей конторы. Как я и думала, он не стал объяснять причин изменения в планах, зато сказал, что заказал для нас отличный номер в «Пикколомини» и тихий ужин в траттории на Виколо Синьорелли — в переулочке, отходившем от Виа дель Дуомо напротив палаццо Убальдини.

Он проводил нас в «Ла Гроттини» и представил Франко — маленькому одержимому, обвязанному накрахмаленным фартуком от груди в голубой рубашке до кончиков лаковых туфель. От него сильно пахло мускусом и пережаренными томатами, и он мне сразу понравился. Он занимался кухней — объяснил, что у его повара заболело ухо — и подавал, поскольку официант еще не пришел. Посетители занимали только два столика из десяти, но Франко, словно вооруженный ножом дервиш, вертелся между хлебной доской и окороком. Он раздвигал занавеску в дверях кухни, служившую кулисой героического немого фильма, звенел кастрюлями, фальцетом напевал что-то из «Дон Жуана», снова показывался из-за занавеса с блюдом пасты, высоко неся его, как церковный сосуд, и торжественно опускал его на стол. Он не останавливался и не умолкал ни на минуту.

Зал был маленьким, белые стены расписаны яркими пурпурными фресками — ими расплатился голодный японский художник, которого занесло в Орвието несколько лет назад, объяснил нам Франко. На фоне этих скромных стен блистало изобилие. Повсюду были ящики и полки с вином, круг пармезана, крошившийся от старости, цвета старого золота, с воткнутым в него серебряным ножиком, возлежал на мраморном пьедестале. На каждом шагу стояли корзины персиков и слив, прямо на веточках, и артишоков, кивающих с длинных покрытых листьями стеблей. Бочонок оливкового масла занимал позицию у двери. На огромном дубовом столе сверкал черничной начинкой длинный открытый пирог с тонкой корочкой, в хрустальном ведерке со льдом пенились густые сливки, а посередине торчала толстая палка коричной коры. На каждом столе беззаботно трепетали лепестками букетики диких фиалок. Я подняла глаза к сводчатому потолку и подумала: «Вот здесь, прямо над этими красными плитками — наша гостиная без пола, бывшая когда-то бальным залом, где скоро снова будет пол, надеюсь, что будет пол, и мы растопим камин, и зажжем свечи, и сядем за долгий ужин, и станем жить дальше». Этот вечер был изысканным и ошеломляющим, и я не могла решить: хочу ли, чтобы этот сон продолжался, или мне хочется сбежать по желтой скале к прежней конюшне. Но двери конюшни закрылись.

Мы поужинали красивыми простыми блюдами, поданными Франко, запили их «Примитиво» с холмов Кампаньи, выдержали его сокрушительные объятия, вышли в переулок и направились к отелю. Фернандо поднял глаза к кованым перилам, заросшим травой — нашему будущему балкону. Послал им воздушный поцелуй. В переулке Синьорелли слышались только тихие шаги котов и звон тарелок.

В ПРЕДВКУШЕНИИ БАЛЬНОГО ЗАЛА

Глава 5

ЗА ДВЕРЬЮ — УМБРИЯ

На следующее утро мы встретились с Самуэлем в нашем временном жилище. Примерно неделю назад мы бегло осмотрели его, но тогда я переживала период острого разочарования во всем этом предприятии и почти не обращала внимания на обстановку. И мало что запомнила, кроме общего ощущения порядка и сильного запаха мебельной полировки. Теперь Самуэль передал нам ключи, сказал, что ему надо бежать, чтобы мы заходили, если что понадобится, и, посылая воздушные поцелуи, оставил нас стоять посреди Виа Постьерла. Я сказала Фернандо, что Самуэль просто торопится снова залечь в постель.

Однако он очарователен, наш временный дом. Casa Povera семнадцатого века, лишенный украшений или «бедный» дом, бывшее здание доминиканского монастыря — покрытый бледной желтой штукатуркой, с черными ставнями и железными воротами. Узкая дорожка отделяет его от улицы. Комнаты совсем маленькие, с очень низкими потолками. Гостиная, столовая и кабинет расположены в полуподвале, а оттуда длинные пролеты каменной лестницы ведут к спальням и ванным. Повсюду полы из темных широких половиц и шершавые белые стены, полускрытые достойными музея произведениями искусства, развешенными во всех комнатах, но особенно внизу. Глубокие диваны и кресла, расставленные вокруг мраморного столика перед маленьким камином, покрыты белым полотном. Два ореховых шкафа заставлены разрозненной старинной керамикой из Деруты, в горке коллекция антикварной серебряной и хрустальной посуды. Огромный канделябр стоит на полу у очага, а к противоположной стене прислоняется, полностью скрывая ее, зеркало в золоченой раме. Тонкие красные килимские ковры устилают столовую, а на них стоит стол черного дерева и шесть кресел в плащах и юбках угольно-черного бархата. Наверху большая из двух спален тоже отделана белым полотном — драпировки, обивка стульев, покрывало на кровати. Пуховое одеяло из желтого атласа. Прямоугольная мраморная ванна — камень восхитительно истерт и потрескался — стоит на платформе в нескольких футах от кровати. Я повернула зеленый медный кран и восторженно завопила, увидев, как хлынула вода и витой шланг с душевой насадкой, похожей на телефонную трубку, выпустил вверх фонтан. Умбрийское крещение. Маленькая веранда за спальней была обставлена для завтраков, там стоял стол и кованые стулья с такими же полотняными подушками. Ванные были скромны и потрясающе хороши.

— Почему бы не поселиться здесь навсегда? — спросила я Фернандо, пока мы осматривали комнаты.

— Потому что дом не сдается в долгосрочную аренду. Самуэль сказал, здесь только что закончен ремонт. Мы — первые жильцы. Владелец собирается сдавать его на неделю или на месяц туристам. В разгар сезона за него будут просить пять миллионов лир в неделю, с услугами горничной. Думаю, Самуэль уговорил владельца на скидку. Тот наверняка обязан Самуэлю «любезностью», как они говорят. А Самуэль уступил его нам. Или, точнее, Убальдини. Словом, на лето и часть осени он наш.

— А кухня? — спросила я. — Где кухня?

Единственное, чего мы еще не видели во всем этом великолепии, была кухня. Мы спустились вниз и заново принялись открывать двери. Фернандо отворил дверь-жалюзи, за которой мы предполагали найти ripostiglio — кладовую, но скорее там скрывалась пропавшая кухня. Только это оказалась вовсе не кухня. Это был angolo cottura, кухонный уголок, как итальянские агенты недвижимости называют клетушки, обставленные шкафами, в которые, как кроватки «Мерфи», встроены раковины, плиты и холодильники. Последний крик моды в Милане, — не раз заверяли нас.

После Венеции, после Сан-Кассиано, я должна была бы уже смириться с судьбой, отказывавшей мне в настоящих кухнях. Я усмирила шипевшую во мне змею, пристально рассмотрела блестящий черный шкафчик и повернула ключ в скважине. Дверца открыла раковину, устроенную как питьевой фонтанчик в конторе, плиту с одной горелкой и мойку, способную вместить аж четыре тарелки. Холодильник оказался той же модели для кукольного домика, как у меня в Сан-Кассиано. Две полки и морозилка размером с автомобильный бардачок. Два синих подносика для кубиков льда. Зато три микроволновки. Закрывая дверцу, отозвавшуюся тихим ехидным щелчком, я посулила себе лето на «готовых», а не приготовленных блюдах. Буду приносить еду с рынка или покупать готовую в магазинах. Прекрасная походная обстановка, успокаивала я себя. Нет, постойте, превратимся уж в настоящих цыган и станем жарить себе ужин в камине, а чайники и кастрюли мыть в саду из шланга. Впрочем, чайники и кастрюли упакованы. Они на складе вместе со всем нашим имуществом. Мы захватили с собой только чемоданы с летней одеждой, ящик с книгами, компьютер, постельное белье и полотенца да отрезы ткани, из которых я начала кроить драпировки для Виа дель Дуомо.

— Не беда, все будет хорошо, — сказала я Фернандо, и он ответил мне тем же. Мы утешали друг друга, кивали и пожимали плечами, словно соревнуясь в убедительности. Лето. Один-два осенних месяца. Все хорошо.

Потом я заметила, что Фернандо стоит, прислонясь спиной к стене столовой. Он что-то прятал. Отвлекал меня заверениями, что дом нам отлично подходит. Он еще курлыкал что-то про красоту обстановки, но я потянула его к себе, отодвинув от стены. Он заслонял собой пятно плесени. Зеленой пыльцы с порослью черных волосков.

— Надо просто отскрести и покрасить.

— Не забывай, что я венецианец. Я разбираюсь в плесени. Эти стены перекрасили меньше месяца назад. Красить или, Dio Buono, мыть их — только подкармливать плесень. Она будет разрастаться еще быстрее.

Я обошла комнаты, заглядывая за произведения искусства, отодвигая картину за картиной. Наклонила зеркало, скрывавшее стену, и принюхалась. Повсюду головы гидры.

— В этом доме жить нельзя.

— Можно. Если оставить все, как есть, ты ее и не увидишь. Я не собираюсь искать новый дом только потому, что этот немножко заплесневел. Или сильно заплесневел.

— Это же декорация, Фернандо, по-настоящему здесь жить нельзя, — вскричала я, но он сбежал от меня в сад с сигаретой.

Я еще несколько раз заглянула за зеркало, оценивая врага, и, отыскав посудную губку на длинной ручке, схватилась с ним. Мои усилия против этого зверя были жалки. Ну что ж: дом порос прародителем антибиотиков, да и вообще, зеркало отлично смотрится и картины замечательные. Я занавесила две остававшиеся голыми стены простыней и куском драпировки. Получилось как в шатре, что вполне сочеталось с барочными мотивами всего дома. И все это забылось, едва я вышла на террасу. За дверью лежала Умбрия.

Отлогие поля пшеницы и табака колыхались на ветру, желтые полоски кукурузы были оторочены шелковыми оборками капустных посадок. Пышно, как на турецком ковре, цвели маки, смешиваясь с лавандой и перемежаясь здесь и там травой пастбищ. Фиговые деревья и шелковицы тянули друг к другу огромные лиственные руки над узкими полосками виноградников и олив. Тень от солнца. Остатки этрусских ферм — романтичных и чувственных, как вся их культура. Дома под красными крышами окружены фестонами роз, каждый сад украшен поленницами, грядками салата и розовыми свинками. Гоготание гусаков и гусынь вторит смеху стариков и сердитым голосам старух. А сразу за террасой наш собственный огороженный сад с двумя пышными абрикосовыми деревьями и одной магнолией. И старый лимон. И запущенная клумба цветет у самых ступеней, и самый великолепный в Италии готический собор стоит всего в пятидесяти метрах выше по холму.

— Подумаешь, плесень! — громко сказала я.

Был полдень, и мы пожирали глазами хлеб с сыром, сунутые нам Франко, когда мы уходили от него вчера вечером.

— Не сходишь за вином? — спросил Фернандо, держа охапку постиранной одежды. В Орвието это все равно что спросить: «Не пройдешься ли ты на двадцать метров в любую сторону?» Этот город стоит не только на золотистых камнях, но и на вине.

Я прошлась по Виа Постьерла. Честное слово, клянусь: девятнадцать шагов до первой энотеки, крошечной лавочки, заставленной ящиками и коробками. Там же спали две собаки, а мужчина в кожаном переднике склонялся над ящиком полусладкого.

— Buongiorno, signora, — поздоровался он, не поднимая головы.

— Buongiorno, signore. Добрый день, синьор, одну бутылочку чего-нибудь классического.

— Ah, siete gia sistemati? Una bella casa, quella. Benvenutti.

Он уже знал, где мы живем, и похвалил дом, хотя мы всего два часа как приехали. Добро пожаловать. Он вытащил из ледника пыльную зеленую бутылку и завернул ее в толстую белую бумагу.

— Ci vediamo, signora. Ci vediamo, senzʼaltro. Еще увидимся. Без сомнения, еще увидимся.

Я полезла в карман юбки за лирами. Он прижал два пальца к губам.

— Ancora, benvenutti a Orvieto. Не надо, синьора, добро пожаловать в Орвието!

Что это такое та англичанка говорила насчет Эсфирь?

Мы устроились на террасе с хлебом, сыром и вином и предались мечтам о будущем. Составили список дел, которыми должны заняться и которыми хотим заняться. Решили позволить себе месяц восхитительного безделья. Я не сяду за компьютер до августа, когда издательство должно прислать мне исправленную рукопись. Следующая группа клиентов прибудет в сентябре, на сбор винограда в Монтальчино. Все это уже улажено. Мы будем проводить время, знакомясь с Орвието, навещая рабочих в палаццо Убальдини, каждый четверг и субботу посещая рынок и совершая маленькие путешествия — gitarelle — по окрестным деревням и городкам. Составим собственную сентиментальную карту нашего нового города, отметим на ней любимые маршруты, обживем его. Дадим себе время.

Какие решения, какое вино! Мы закрыли глаза, подставили лица солнцу, да так и заснули, и разбудил нас только шестичасовой бриз. Мы отправились к мраморной ванне, а потом принарядились для прогулки и ужина у Франко.

Глава 6

СЛЕДЫ БЫЛОГО ВЕЛИЧИЯ

Лиловое небо, красные облака, прозрачные, как тюль, смешавшиеся у нас на волосах духи, вчерашняя одежда. Скоро семь.

— Sei pronta, amore? Поторопись, милая!

— Готова, — отозвалась я, и мы выскочили на улицу в поисках кофе, чтобы продержаться первый полный день в Орвието. Туристские автобусы, проездом из Рима и в Рим, уже стояли на пьяцце, прямо у наших дверей, и будто метали икру, выплескивая пилигримов в бейсболках и велосипедках, скупающих сувениры в оберточной бумаге, будь то вино, ботинки или керамический кувшин, украшенный петушиной головой. Часто для них доказательство путешествия важнее самого путешествия. В этом мы убедились еще в Венеции, а здесь, должно быть, то же самое. Как и везде. Мы хмыкали и качали головами, пробираясь среди них по склону к Пьяцца дель Дуомо, а оттуда — к палаццо Убальдини. Я взглянула на стены, в надежде увидеть леса и услышать клич армии работников. Но в бальном зале было темно и тихо.

— Тебе не кажется, что работы собирались начать, не откладывая? Конечно, они начнут со дня на день.

Я была в этом не слишком уверена, но надеялась услышать от Фернандо подтверждение. Он только усмехнулся, улыбка неуловимо, как форель, скользнула в скрытом от меня потоке его мыслей. Мы свернули за угол, в corso.

— Попробуем этот бар, — предложил он.

В ушах билась латинская музыка. Бариста — высокий, с черными усами на землистом лице — скромно согнувшись, подал нам меню с пятью сортами подробно описанных кофейных сортов для нашего утреннего эспрессо. «Buongiorno», поздоровался он, покачивая плечами в такт музыке. Звучал южноамериканский танец, и я уже готова была сбежать, но Фенандо заказал два эфиопских кофе, словно мы именно его и искали. В корзинке для печений лежали увитые кремом кексы, а плакат обещал отличный черный ром, который обычно подают в самых низкопробных барах Каракаса, и я переступала сандалиями, словно била копытами. Где же крестьяне в грязных сапогах, опрокидывающие рюмочку граппы? Кто эти типы в полосатых костюмах с портфелями, заказывающие обезжиренное молоко latte scremаto? Я попросила подать мне эфиопский corretto, и Фернандо засмеялся, откинув голову, поняв, что это сделано в память моего возлюбленного «Нейтрале». Окажись под рукой сырые яйца, я бы выпила их тут же, по примеру Князя, запивая красным. Я бы им показала, как завтракают в Сан-Кассиано.

— В городе, наверно, два десятка баров. Мы просто выбрали самый неудачный, — утешил меня Фернандо, когда мы вышли на улицу. — Здесь четыре тысячи населения, а не двести человек. В таком большом городе наверняка есть и бары для рабочих, и шикарные, и, подозреваю, такие, которые привлекают одних туристов. Мы еще найдем свой.

Мы купили в киоске по куску белой пиццы в серой оберточной бумаге и сели на нагретые солнцем ступеньки собора Святого Андрея. Напротив разыгрывалась очаровательная сценка. К старушкам, рассевшимся на Пьяцца делла Репубблика, обращалась женщина, говорившая на превосходном итальянском со столь же превосходным австралийским акцентом. Это само по себе было достаточно очаровательно, но она еще катала взад-вперед перед сидящими детскую коляску, в которой сучил розовыми ножками младенец. Мелькали очень маленькие ножки в золотистых детских ботиночках. Женщина говорила:

— Я хочу только купить вина. И обувь. Муж зарисовывает Дуомо, и я не знаю, с кем мне оставить малышку, кроме как с вами. Ей семь месяцев, ее зовут Сабина. Она любит, когда ее берут на руки. И подпоет вам, если вы ей споете. Я вернусь через полчаса. Va bene? Хорошо?

— Va benissimo, — хором закудахтали старушки. И дружно запели. Как святую реликвию, передавали пухлую милашку с рук на руки, и каждая целовала младенческую ножку, локоток или складочку на бедре.

Под ласковую колыбельную старушек, которым весело подпевала Сабина, мы переглянулись и сказали друг другу: «Добро пожаловать домой!» И добавили, что с этих ступенек лучше всего начать новый день. Новую жизнь.

В этой церкви Иннокентий III благословил Четвертый крестовый поход, послав рыцарей творить убийство и насилие во имя Святой Римской церкви. По меркам Орвието это было совсем недавно, ведь под этими каменными ступенями скрывается фундамент этрусского храма, в котором завоеватели-римляне поселили свою труппу языческих богов. А поверх голов Юпитера и Аполлона, Дианы и Минервы средневековые христиане возвели здание в романском стиле, и их работа — с небольшими добавлениями времен Ренессанса — представляет нынешнее лицо церкви Святого Андрея. Смена цивилизаций явственно отпечаталась в Орвието, хотя самыми яркими остаются следы Средневековья.

Городок украшает наследие ремесленных гильдий и сундуков с золотом, принадлежавших аристократам — тех и других питало богатое сельское хозяйство, тысячелетняя и процветающая по сей день культура виноделия. Коренастые средневековые башни охраняют дворцы Возрождения, триумфальные арки манят прогуляться по неровным мостовым темных переулков, выходящих на ослепительные просторные пьяццы и на маленькие площади, пропахшие едой из открытых дверей безымянных остерий. В художественных, музыкальных и кулинарных кругах европейцев этот городок называют La Divina, Божественным. В Орвието повсюду видны следы былой славы.

Мы выяснили, что по понедельникам, четвергам и субботам в погребе заведения под названием «Гли Свиззери» жарят впрок кофе, и каждый раз, заходя туда, просили хозяйку в красном халате взвесить ровно пятьдесят граммов несравненно благоуханных черных зерен, которых хватало на два дня. А на третий мы снова брали свежеподжаренные. «Гли Свиззери» была еще и магазином пряностей. Мы становились в очередь за женщинами, просившими двадцать граммов сухих семян фенхеля или un pizzico di cannella — щепотку корицы. Они брали ровно столько, сколько им нужно было на день, не потому, что боялись, что запасы перестоят — все равно здешние пряности хранились в больших стеклянных кувшинах с допотопных времен, а чтобы был предлог назавтра прийти снова. Болтать и жаловаться на жизнь в очереди — это род светского времяпрепровождения.

Восторженно возводя глаза к небу, мы обходили все кондитерские, хрумкали, жевали, невольно на ходу посыпая себя облетающей сахарной крошкой и пачкая губы маслом, и проявляли не больше воздержанности, чем требовалось, чтобы закончить утро скромным пиршеством из салями с трюфелями и ломтиком пекорино на толстых ломтях свежего хлеба, купленных у некоего Джованни.

Что может быть чудеснее, чем ласка солнца или шипение кофейного аппарата, когда один из избранных баристой опускает рычажок, выпуская третью за день порцию эспрессо, темного и густого, как горячая патока? Или священнодействие десятичасовой пиццы, когда весь город разворачивает завернутые в бумагу ломтики, теплые, сдобренные розмарином и хрустящие от морской соли? Младенцы в колясках хлопают в ладоши, школьники с воплями несутся из классов в лавки за своей пиццей, женщины пристраивают сумки с покупками на скамейки и садятся перекусить, старики, играющие в брисколу на террасах кафе, заказывают пиццу, и даже «полосатые костюмы» выходят из адвокатских контор и городского совета и склоняются над ломтиками, стараясь не заляпать маслом галстуки от Гуччи.

Но стоило засидеться поутру лишние двадцать минут на солнышке, прежде чем отправиться за хлебом на обед, как можно было опоздать и оставалось только уповать на то, что булочник оставит вам обычную pagnotta, ben cotta — круглый хлеб с хрустящей корочкой. Да, скажет вам старик, опасения улучшают аппетит. Риск опоздать изумителен, когда речь идет о хлебе или о другом компоненте обеда.

Останутся ли на вашу долю due palline di burrata, два шара похожего на моццареллу сыра, мягкого, как масло, завернутого в листья асфодели, чтобы сберечь его нежность, у сыродела casaro, который затемно приезжает из Пальи, доставляя свой сочный груз в плетеных корзинах бакалейщику на Пьяцца делла Репубблика? Впрочем, каждая маленькая gastronomie, бакалея, предлагает наряду с обычными умбрийскими продуктами собственные деликатесы, и каждая хвалится верностью своих покупателей.

Каждый день они выстраиваются очередью в три-четыре ряда и, кажется, поглощены обсуждением мелких скандалов, а на самом деле зорко оценивают чужие покупки. Они отметят лишние сто граммов пармезана («как видно, сегодня к ней снова заглянул дружок; уже третий раз на неделе, а?») и единственную порцию черных оливок и трюфельного паштета, вместо обычных двух (невестка, должно быть, слегла с гриппом). Когда колокола отбивают полдень, толпой овладевает беспокойство. Пора кончать с покупками. Близится время aperitivi.

Полуденный набат звонил ровно в полдень, и улицы мгновенно наполнялись горожанами, спешащими в бары. Суровость конторской работы, или закупок, или болтовни с соседями в том же баре должны смягчаться чем-нибудь холодненьким, алкогольным или безалкогольным, приторным или пронзительно горьким. Причем напиток должен взбалтывать бариста, совершая игривые движения «обе руки за плечо, а теперь за другое плечо», и подавать коктейль следует в заиндевевшем, присыпанном сахаром стакане, предпочтительно в сопровождении какого-нибудь экзотического плода. Сам бар должен быть заранее уставлен тарелками и мисками с жареными орешками, толстыми зелеными оливками и кусочками крошащегося сыра, тоненькими солеными печеньями и обернутыми прошутто хлебными палочками — радостями для нёба, ведь до обеда еще целых полчаса. И к тому же, нет ничего важнее жизни, скажет вам каждый. Миллионом лир больше или меньше, сотней миллионов больше или меньше — но жизнь продолжается, а обед есть обед. А потом священная послеобеденная дремота и прогулка обратно в контору, еще немножко работы, освещенной искоркой эсперессо с марципанчиками или крошечной чашечкой мороженого — фисташкового, или орехового, или приготовленного с белыми персиками и черным ромом. Хорошенько потянуться, зевнуть — и снова в бар. На вечерний аперитив. Затем la passeggiata — проулка по бульвару, чтобы подышать воздухом. Еще одна остановка в булочной, а уж потом домой, к столу. И пораньше лечь, ведь завтра все начнется сначала. Мы влились в размеренный ритм этой жизни. Мы поступали, как орвиетцы, хотя, конечно, были в массовке, а не блистали среди звезд сцены.

В этом Камелоте мы остро чувствовали себя отверженными чужаками и очень быстро начали держаться с опаской. Здесь — не Сан-Кассиано, здесь не было нашего пастыря Барлоццо. Жизнь здесь, на этом холме из бледного камня — наследственное право, завещанное предками. Невозмутимый покой этого городка принадлежит орвиетцам, а я — как и всякий, кто родился не здесь — в лучшем случае должна довольствоваться краешками. Здесь живут по праву рождения, это право давным-давно завоевано в сражениях или в состязаниях, получено по брачному договору и сохранено для потомков династии — скромных или великих, но носящих то же имя. И имеющих тот же разрез глаз. Но сражения давно разыгрались, трофеи поделены. Орвиетцам нужно только следовать образцу. Жить в рамках. Здесь, на этой скале, среди аристократов и старой буржуазии, жизнь начинали не с начала, а с начал, накопленных жившими прежде. Так же, по наследству или в дар, передавались земли и палаццо, или части палаццо, или домики в горах и у моря, дело, искусство, ремесло. Безупречный желтый бриллиант. Колеи проложены, и путь по этим колеям слишком соблазнителен, чтобы с него сворачивать. Молодежь здесь не стремится в иные места. А если бы и стремились, на это посмотрят как на шалость. Допустимое нарушение порядка вещей. Выйти на край для орвиетца означает прогуляться вдоль обрыва перед ужином.

В Орвието говорят, что жизнь живут misura dʼuomo, по мерке человека. Иными словами, мера жизни в Орвието, самый ее ритм — человек. И это как будто правда, особенно, а может быть, только, если человек этот — орвиетец. Жизнь, для которой он рожден, как будто скроена на него. Эта жизнь его утешает, поддерживает его и прогибается под него. Кем бы он ни был и кем бы ни стал, почти без оговорок. А если он потянется к чему-то новому, сверх того, что было ему предуготовлено — ну что ж, это пройдет. Мать, отец, бабушки, дедушки, тетушки, дядюшки и кузины соберутся вместе, чтобы напомнить ему о его достоянии. Он может работать и спать, есть, пить и любить, вырасти, состариться и даже умереть в пределах того же наследства, не покидая заранее отведенного ему места в семье. И в городке.

И хотя концепция жизни misura dʼuomo остается истиной для людей с положением, сама мерка сделана из другого, более грубого материала. У крестьян — свое наследство и свое место в жизни. На первый взгляд, различий между классами почти не видно: знать, торговцы, крестьяне и новые буржуа, от детей до стариков, вместе толкутся на рынках и в барах, в магазинах и церквях. Однако различия существуют и становятся явными повсюду, кроме отведенных для неофициального общения мест. В другой ситуации — например, если адвокат и крестьянин, свободно перешучивавшиеся между собой в баре, встретятся в приемной врача — они почти не замечают друг друга. Просто обменяются взглядами, обойдясь без улыбок. То же я заметила и у людей, принадлежащих к одному, высшему классу, если они встречались вне предписанных маршрутов. Их тоже как будто поражала неожиданная встреча, и лица их передергивались, словно от неприятного запаха. А вот селяне и крестьяне, где бы они ни повстречались, держатся куда приветливее. Стало быть, эти презрительно наморщенные носы аристократы обращают не только к низшим, но и друг к другу. А раз так — кто я такая, чтобы рассчитывать на иное отношение? Не об этом ли говорила Кэтрин? «И живут они тесными кланами за закрытыми дверями, общаются только в барах или на улицах. Они даже друг другу не нравятся!»

На нас с первого дня смотрели косо. Все общение сводилось к ритмичному напеву, заученному, как литания мессы.

— Buongiorno. Добрый день.

— Buongiorno, signori. Добрый день, синьоры.

— Un caffe, per piacere. Чашечку кофе, будьте добры.

— Eccolo. Вот она.

— Buona sera. Добрый вечер.

— Buona sera, signori. Добрый вечер, синьоры.

— Due prosecchi, per piacere. Два «Просекко», пожалуйста!

— Ессо, duo prosecchi. Вот два «Просекко».

Кто они — этот совершенно «нормальный» мужчина с этой женщиной, такой лохматой, в широкой юбке le gonnone? Кое-кто уже знал, кто мы такие и откуда, о наших планах и заключенном соглашении. Они нашептывали об этом другим, когда мы выходили из бара или входили в ресторан. Те, кто еще не знал, дивились, пялили глаза, разглядывали нас, как восковые фигуры в музее. Я могла бы гладко причесаться, побросать помаду с обрыва, завернуться в узкую юбку и блейзер, сменить рабочие ботинки на пару синих туфелек на каблучке, но все это ничего бы не изменило. Если верить Саму элю, я была первой американкой, поселившейся в centra storico — самой первой, и потому по справедливости заслужила, чтобы на меня глазели, словно на кельтский орнамент. Со времен вторжения ломбардцев в пятнадцатом веке на этой скале не селились чужеземцы. Туристы, отдыхающие, паломники — дело другое, в них хорошо то, что они временные. Они нахлынут стадом, разбросают валюту по лавкам и разбегутся по поездам и автобусам. По машинам с шоферами. Конечно, случалось и прежде, что здесь проживали англичане и американцы, датчане и немцы — многие живут и сейчас в окрестных долинах, в деревушках, составляющих comune Орвието. Старательно распиханные по дальним углам, они заходят в городок за покупками, пообедать или погулять и убираются обратно. Подальше от возвышенной крепости-городка. Вспоминая маму-австралийку, которая оставила малышку на попечение старушек на Пьяцца делла Репубблика, я понимала, как разумно она выбрала скамейку, занятую старушками, прибывшими на скалу за покупками из низинных деревень. Хотела бы я знать, какой прием встретила бы она, выбрав скамейку, занятую туфельками на каблуках?

Нам еще предстояло узнать, что Убальдини осуждали за безрассудное соглашение с нами. По мнению орвиетцев, Убальдини поступили бы лучше, если бы, подобно всем, унаследовавшим ненужные и слишком дорого обходившиеся палаццо, предоставили бы их летучим мышам и привидениям. Да, летучие мыши и привидения всяко лучше, чем иностранцы.

Когда я вышла замуж за Фернандо, пустившись в свободное плавание по Венеции без вещей и без языка, я остро чувствовала себя чужой. Но даже тогда это чувство не было мне незнакомо. Я ребенком жила среди сторонившегося нас общества и давно пережила эту боль. Еще в молодости инстинкт подсказал мне два пути. Можно быть милой и податливой и за это иногда получать приглашения во внутренний круг, ценой отказа от себя. Или говорить то, что думаю и чувствую, и рисковать остаться отшельницей. Обычно я выбирала второй путь. Я никогда не шла по жизни, добиваясь одобрения и положительной оценки. Никогда не заискивала, чтобы меня любили. Так что, побывав чужой в других местах, я не испугалась оказаться чужой в Венеции. Я твердо решила радоваться жизни. Потому что если я не радуюсь, какая от меня радость? Только тот может давать радость другому, кто сам полон ею. У Фернандо была работа; мне следовало приспосабливаться самостоятельно. Самой обеспечивать себе приятное времяпрепровождение. Пять дней в неделю были моими, чтобы занимать их чем угодно. Выходя знакомиться с моим новым городом, я могла быть болтливой, простодушной, бестактной, слишком ярко красить губы, слишком тихо говорить, неправильно держаться, ломать язык — на свое усмотрение. Я могла решать.

Мне, видите ли, казалось, что самое лучшее в том, чтобы переселиться в чужую страну — это возможность снова стать десятилетней. А может быть, впервые. Все свежо и неизведанно. Учиться говорить, думать и мечтать на чужом языке. Наблюдать, как незнакомцы прихлебывают чай, ломают хлеб, относятся друг к другу. Не просто встретиться и разойтись, не странствовать среди местных жителей, а осваиваться. Я знала, что чувствовать себя в мире как дома — это богатство. То богатство, которого мне хотелось.

И потому я, словно крошки черствого пирога, смахивала усталый снобизм пары старых графинь в неизменном твиде, с вытянутыми сухими физиономиями, увенчанными девичьими бархатными ленточками для волос, ежедневно обедавших у «Гарри» и питавшихся спаржей, водой без газа и собственным злословием. Или заводила друзей в барах при рынке и среди крестьян на Риальто, бывая там каждый день. Так я осваивалась в Венеции.

Но теперь, здесь, в Орвието, я следовала примеру мужа, повинуясь правилам bella figura, словно они мне подходили. Он не замечал, насколько их ткань стесняет меня. Как неуклюже я ковыляю по окраине орвиетского молчания. И шепотков. Я цитировала про себя Рильке. А потом Андре Жида. Я должна научиться видеть в жизни красоту, не касающуюся меня. Общая ноша экспатриантов. Только я, за пять лет в Италии, уже скинула ее. И не могла принять на себя снова. Орвието вынуждал меня платить пошлину за смену страны, словно я только что прибыла из Америки.

О, овриетские торговцы были любезны, придерживали передо мной дверь, когда я выходила из магазина с покупками. Buongiorno, signora. Buona passaggiata. Это потому, что они рады от меня избавиться, думала я. Я — беспутная варварка, они дрожат передо мной, скалятся и склоняют голову набок, заранее готовясь встретиться с невразумительными просьбами. Я болтала свободно, часто грамотнее, чем они, но они все равно не отвечали мне, не обращались ко мне напрямую. Нет, они говорили с Фернандо. И только прощались со мной, причем не без облегчения. И если я, проведя полчаса в лавке керамики, говорила «Grazie, arrivederci» и выходила на пьяццу, не раскрыв кошелька, хозяйка, скрестив руки на подобной альпийским вершинам груди, молча вздергивала подбородок. За покупку меня награждали застывшей улыбкой; если уходила без покупки, улыбка растворялась в кивке и переходила во взгляд, устремленный в точку на четырнадцать сантиметров выше моего левого глаза. За несколько коротких недель мы перешли от вежливости Убальдини и кажущейся доброты Самуэля к этим обескураживающим проявлениям безразличия. Даже Франко чуть сутулился, встречаясь с нами на улице, — деликатно отшивал нас.

Мы внушали друг другу, что это неизбежно при нашем особенном положении, что со временем это пройдет. К тому же, как ни очаровательна жизнь орвиетцев для них самих, такой ли жизни мы желаем для себя? Хватит ли нам этой жизни в узких рамках? Меня утомляла атмосфера «Много шума из ничего», мне недоставало людей, которые тревожатся из-за жары и дождей, думают об оливах и винограде. Я скучала по женщинам, которые ходят за покупками в лохматых домашних тапочках и цветастых передниках, по мужчинам, чьи распухшие от работы ручищи еще минуту назад выкапывали из земли маленькие белые картофелины и несли их на кухню, чтобы зажарить на дровяной плите. Мне не хватало людей, которые работают, чтобы есть, и я сомневалась, смогу ли жить здесь, среди этих избалованных, беспечных больших детей.

Не лучше ли нам подыскать вторую конюшню, развалину, которую мы могли бы устроить по-своему? Не прав ли был Рыжебородый, предлагая нам дом без крыши? Я уже раскаивалась в своем презрении к нему. Может быть, мне недоставало только кухни и голодных людей, собравшихся за столом. Словом, я боялась, что нам, деревенским мышкам, не обжиться в городе, при всех его удобствах. Но ведь мы не для того сюда приехали, чтобы орвиетцы заключали нас в объятия. Для спокойной жизни мы не нуждаемся в их благословении. У нас — свои дела: писать книги, принимать гостей, любить друг друга, жить своей жизнью.

Даже Самуэль, который, как я надеялась, мог бы ввести нас в общество, держался в стороне. Он уже сватал следующих клиентов. А однажды утром он постучался в нашу дверь на Виа Постьерла.

— Планы изменились. Работы в палаццо Убальдини начнутся не раньше сентября. Неожиданные затруднения с предыдущей работой мешают бригаде освободиться раньше. Не стоит беспокоиться: они возместят задержку, удвоив количество рабочих, когда начнется ремонт. Такое случается. Разве вам здесь не удобно? Конечно, вы можете оставаться здесь, пока все не устроится. На несколько лет, если понадобится. Я договорился.

От последних двух фраз я сбежала наверх, в спальню. Понимала, что если останусь еще на минуту рядом с невозмутимым Самуэлем, то укушу его. Почему я не доверилась своей интуиции, не полагаясь на других? Почему скромно и прямо сидела и позволила этому соне-аристократу водить себя за нос? «Можете остаться на несколько лет, я договорился»! Это же издевательство! Продуманная надменная издевка, и почему мы не захотели на свои деньги снять и обставить небольшое помещение, где могли бы жить и работать? Да, вечная мечта о таверне. О таверне с камином и столом на двенадцать мест. И кто захочет жить в бальном зале? В бальном зале без пола? Разве это не символ всей моей жизни? Или это уже — достойное поэтическое возмездие?

Сперва нас использовала Луччи — взяла тройную плату за скаредно отремонтированную конюшню без отопления, а сама прикарманила государственное пособие на достойную реставрацию помещения, которое должно было способствовать развитию в Тоскане туризма и продвижению тосканской культуры. Ха! А теперь то, что мы сумели скопить от авансов за мои книги и доходов с новорожденного бизнеса, досталось еще одной компании аристократов, и я, в сущности, не знаю, не оплатила ли им покупку земли в Коста-Рике. Я успокаивала себя, вспоминая слова Фернандо, сказанные, когда мы обдумывали вариант с палаццо Убальдини.

«Послушай, Италия — самая коррумпированная страна в Европе. Будучи итальянцем, я могу это признать. Но если люди вот так договариваются, это значит куда больше законных контрактов. Больше клятв. Обе стороны вступают в заговор. Играют вместе. Пожалуй, это единственная форма сотрудничества, процветающая в этой стране индивидуалистов. Теперь понимаешь?»

Я не понимала ни тогда, ни теперь. Я только и могла думать, что я — повар без кухни и живу в сказочном домике, пожираемом плесенью. Если Барлоццо был прав, когда настаивал, что наша жизнь в Сан-Кассиано — не настоящая, что бы он сказал о теперешней?

Я услышала на лестнице шаги Фернандо.

— Ушел?

— Да.

Фернандо прилег рядом и обнял меня. Одно его прикосновение, и я созрела, как фрукт на дереве. Перестала плакать и стала слушать его.

— Самуэль дал мне слово, что все уладит. Пожалуйста, не забывай, что он на нашей стороне.

— Я стараюсь.

И я продолжала стараться. Но мне недоставало жившего во мне раньше старины Бомбаста, с его неподдельной жизнерадостностью. Того, что любил лишние сложности и затяжные ожидания. Который любил, чтобы в жизни смешивались соль и сахар, встречал любую перемену погоды с уверенностью старого флибустьера и знал, что в жизни полно поворотов и уныние сменяется чудом.

Еще кто-то постучался в дверь. Фернандо пошел открывать, а я — умыть разгоревшееся лицо. Я услышала голос Барлоццо.

Я обняла его, сказала, что он растолстел за две недели — промолчав о том, что не понимаю, как он держится на ногах, когда в нем остались одни кости. Я даже не могла ничего для него приготовить, и слезы снова навернулись мне на глаза.

Фернандо читал доставленную Барлоццо почту. Письмо от сентябрьской группы клиентов. Они отменяли заказ. Любезно просили вернуть задаток. Второе письмо было адресовано мне. От издательства. Мою рукопись не выпускают в печать — она отклонена: «Вследствие пересмотра ориентации нашей компании согласно последним требованиям, все рукописи, еще не запущенные в печать, пересмотрены редакционным советом на соответствие новой политике, и мы с сожалением сообщаем, что Ваша книга не соответствует установленным критериям. Относительно Вашего контракта… и т. д. и т. п.»

Ни дома, ни работы, ни книги. Я уже не видела в безделье ничего соблазнительного.

Глава 7

ВОЗВРАЩЕНИЕ БОМБАСТА

Барлоццо сидел с нами в саду, и мы выкладывали ему всю историю Убальдини. Все, от чего мы хотели его поберечь, выплескивалось потоками. Он соглашался с Фернандо: ничего особенного, обычная жизнь, капризная, как всегда. Что касается отказа клиентов и издательства, которому не подошла моя книга — это уж совсем обычное дело. И справиться с ним проще простого. Надо подписать чек на возмещение убытков и нанять литературного агента для продажи рукописей. И сходить полюбоваться на здешние холмы. Решив, что вела себя как избалованная нервная неженка, я все исполнила. Позвонила из бара нескольким надежным коллегам в Нью-Йорке и попросила порекомендовать мне агента. Трое из четверых назвали одно имя. Я набрала номер агента. Женщина сказала, что сначала должна прочитать и оценить мою книгу, и попросила выслать ей рукопись следующей. Ей понадобится несколько дней на размышление.

Воспрянув духом, я вернулась на Виа Постьерла и обнаружила в гостиной Фернандо с Барлоццо, почти невидимых за едким дымом сигарет и углубившихся в развернутую на коленях карту Умбрии.

— Мы ищем дорогу в Треви, — объяснил Барлоццо. — Праздник ведь на этой неделе.

— Salsicce е sedano nеrо — колбаски с черным сельдереем — который на самом деле не черный, а очень темно-зеленый, с широкими листьями. Он растет дичком среди олив. Один изогнутый стебель дает заправку на кило колбасок, если верить официальным туристским брошюрам, выпущенным в Треви. Они обжариваются в томатах и белом вине, спрыскиваются маслом, посыпаются пекорино и запекаются, — голосом шеф-повара продекламировала я.

— Но черный сельдерей не растет дичком. Во всяком случае, в наше время. Его выращивают из полученных по наследству семян, которые стоят, как сама земля. У меня есть немного, — сообщил Барлоццо.

— В земле или в мечтах? — съязвила я.

Откуда у него наследство семян черного сельдерея? Кто это подарил Джеку семя бобового стебля?

— В кузове. Если не потерялись. Я прошлой зимой выменял немного на вино у одного типа из Тоди. И забыл о них. Как бы то ни было, этот тревийский рецепт не в моем вкусе. Я предпочитаю колбаски отдельно, сельдерей отдельно, но в каждом городке свое piatto vistoso — фирменное блюдо.

— Ты хочешь сказать, что с нами не поедешь, да?

— Может быть, встречусь с вами там. Треви не слишком далеко от руин. Но сегодня вторник, а мне еще надо дожить до пятницы, прежде чем дать согласие черному сельдерею. Или вам. По правде сказать, мне еще предстоит пережить собственную зиму, Чу.

Мы прогулялись вместе с Барлоццо, прошли через Дуомо, и каждый зажег свечу в одной из часовен. Мы познакомили Барлоццо с Франко, который усадил нас и подал нам толстые ломтики поджаренного хлеба и зеленые фаянсовые мисочки нута, растертого в мягкое бархатистое пюре, с кусочками копченого окорока и цельными листьями поджаренного шалфея. Он откупорил бутылку «Фалангины» и поднял ее на полметра над огромными бокалами в форме дымовых труб. Вино было таким холодным, что собиралось душистыми ледяными лужицами. Франко был на высоте, и Барлоццо вполне оценил его выступление. Он, вписавшись в изгиб кресла, поднял взгляд на арки потолка — пола бального зала — бокалом перекрестил воздух и выпил за Франко, за нас и за Убальдини, прошлых и настоящих. Ему не пришлось называть имени Флори. Все имена — ее имя.

Вернувшись на Виа Постьерла, мы сели на террасе и стали обрывать абрикосы с наломанных Барлоццо веток. И как бывало, по очереди читали друг другу вслух, на этот раз «По следам этрусков» Д. Г. Лоуренса.

— Отменная книга, но, сдается, он писал ее, сидя в кресле перед камином в гостиной Сохо, и в жизни не ступал на землю Этрурии, — провозгласил Князь, рассовывая по карманам косточки абрикосов.

— Бездушный критикан, — укорила я.

— И всегда таким буду, — согласился он.

Я приготовила Барлоццо комнату, положила в крошечной ванной полотенца и коричное мыло, повесила на стул старый зеленый халат Фернандо. Зажгла свечу, поставила на ночной столик стакан граппы, и он почти без возражений позволил подтолкнуть себя к лестнице. Buona notte, buona notte. Доброй ночи. Фернандо наполнял ванну в нашей комнате и открывал дверь террасы лунному свету. Бегая вокруг дома, я чувствовала себя, как встарь, когда дети возвращались домой из школы, когда внутри все поет: «малыш искупался и суп на плите». Когда снова все дома. Все кусочки сложились и краешки не царапаются. Услышав шум воды из ванной Барлоццо, я пробралась в его комнату. Выкрала жуткую одежду и сунула ее в машину. Двойная порция порошка, двукратная стирка. Я обдумала обед на завтра. Я знала, что он не останется надолго и приезжать будет не часто, но все же он здесь, хоть и недоступен. И этого достаточно. Бомбаст вернулся.

Глава 8

УМБРИЯ — ЭТО ИТАЛИЯ БЕЗ ПРИМЕСЕЙ

Этой умбрийской землей тысячи тысяч лет владели святые и змеи. Эта пустынная таинственная земля — идеальное прибежище богов и богинь, а также аскетов-мистиков, что пришли им на смену. Земли святого Франциска и земли разбойников, возвышенное и низкое долго сосуществовало здесь в войне и в мире. Воплощение Умбрии — светотень.

Этот регион расположен точно в центре полуострова и не принадлежит ни северу, ни югу. Или принадлежит и северу, и югу, заключая и разрывая союзы по своей прихоти. Север начинается с Умбрии, с нее же начинается юг, и все же, возможно, потому, что это единственная область Италии, не граничащая ни с морем, ни с другими странами, она чаще всего оказывается отдельной и одинокой. Умбрия — это Италия без примесей.

Все, веками писавшие о кухне Италии, испытывали искушение провести границу где-то в районе Рима, словно все, что лежит севернее этой воображаемой линии, купается в сливочном масле и сливках, а южнее нее все пропахло оливковым маслом и чесноком. Мы успели понять, что кулинарная истина намного сложнее. Впрочем, граница существует — философская граница проложена прямо через сердце Умбрии и позволяет ей сохранять цельность, принимая в себя темперамент и обычаи как севера, так и юга. На севере отзываются эхом австрийское здравомыслие и дисциплинированность, а юг отражает солнечную скрытную истому. Лежащая между ними Умбрия отражает все. Она совсем непохожа даже на соседнюю, лежащую за холмом Тоскану.

Тоскана и Умбрия расположены рядом, однако Тоскана — красивейшая из двух сестер. Руки далекого прошлого обработали ее камни и почву, придали плодородной земле элегантные домашние пропорции. Тоскана, с туманами, веющими над холмами из розовой земли — нежная акварельная местность, крещенная водой и маслом и тихо ожидающая друга. Умбрия грубовата. Ее земли менее приручены, если вообще приручены. Виноградники, которыми одеты ее холмы, менее искусно возделаны, и даже шерсть умбрийских овец темнее, они более простой породы. Земля Умбрии настолько древняя, что кажется только что народившейся, неоконченной, неустоявшейся. Она меланхолична и старше самого времени. Она предупреждает: «Принимайте меня такой, как есть». И мне кажется, разница в атмосфере сказывается и на манерах. Впрочем, из тосканцев я сколько-нибудь близко познакомилась только с крестьянами. А из умбрийцев пока видела только орвиетцев. А пропасть между ними так глубока, что не укладывается в различия между областями. Всему приходится учиться заново. И я, как обычно, начинала обучение за столом.

Мы решили, что постараемся побывать на всех фестивалях летних блюд и вин Тосканы и Умбрии. Будем кружить по селениям, словно голодные пилигримы. Их называют sagre — ярмарки. Каждая местность и провинция, почти каждый городок и коммуна в Италии хоть раз в год устраивают фестивали еды или вина в честь наступления нового сезона. Но время от середины лета до сентября — самое напряженное в календаре sagre.

Простые рукописные афиши и более яркие, напечатанные на праздничной розовой бумаге, украшали проселочную дорогу, как вывески бирманских цирюлен — в другой части света. Но эти обещали не гладкие щеки, нежные как попка младенца, а восторги кулинарии. Кроме праздников в честь уборки урожая, сбора оливок и сезона охоты за трюфелями существуют sagre в честь ньокков с картошкой или рикоттой и в честь дикого шпината, проклюнувшегося по берегам рек. И в честь лесных грибов, диких уток, диких кабанов, диких зайцев, молочных ягнят и поросят. Улиток и речной форели. Есть sagra в честь угрей — порубленных еще живыми, нанизанных на дубовые прутики вперемежку со свежими лавровыми листьями и поджаренных на огне разведенного у озера костра. И в честь каштанов, лещины и грецких орехов. В честь поджаренных на угле колбасок и котлов густой желтой кукурузной каши поленты. И маленьких пухлых цыплят, распластанных и зажаренных на решетке под кирпичами, чье истекающее соком мясо пропитывается протертым диким фенхелем и подается с поджаренными на сковороде цельными головками молодого, с нежной кожицей, чеснока.

Жизнь крестьян организуется вокруг подобных событий — часто единственной отдушины от работы. Карманные locandine — расписания фестивалей — издаются в каждой провинции. Их носят в кошельках и бумажниках, засовывают за зеркальце в кабинах грузовиков и легковушек, налепляют на стекло тракторов — как радостное свидетельство маленьких праздников, ожидающих мужчину и его семью в конце каждой недели.

Не путайте их, скажут вам умбрийцы, с праздниками святых. Это — чисто гастрономические празднества, воскрешающие жертвоприношения языческим богам от каждой жатвы. С незапамятных времен их устраивали только друг для друга, в честь продолжающейся жизни. В относительном благодатные времена после Второй мировой войны на праздники понемногу стали приглашать жителей соседних городков и деревень. Это новшество — несколько экзотичный обмен гастрономическим наследием — распространилось и на провинции. Прежде бывало, что крестьяне двух деревушек, разделенные холмом и дюжиной километров, ни разу в жизни не преодолевали этого пространства, жили и умирали на собственном клочке земли под собственным небом. В таких сплоченных и изолированных общинах развивалась строго каноническая кухня. Собственно умбрийской кухни никогда не было и нет. Плоды дикой и возделанной земли, ее богатства мало отличаются в пределах одного региона, но многообразие создается тем, во что превращает эти элементы каждая маленькая община или ее часть.

Один из примеров тому — восемнадцать коммун Орвието, расположенные в радиусе двадцати пяти километров от городка. В них можно собрать не меньше дюжины способов замешивать, катать и готовить умбричелли — грубую домашнюю пасту племен умбров. Все они представляют своего рода гастрономическую campanilismo — местную гордость, которая не только обогащает кулинарное наследие региона, но и поддерживает состязание. «В Сугано умбричелли лучше, чем в Альвиано». Так что sagre в Тоскане и в Умбрии, как и в других регионах Италии, становятся парадами домашних рецептов и секретов, передающихся от поколения к поколению, как Святое Писание.

При всем разнообразии блюд, устройство sagre, простых или более богатых, следует одному распорядку. Вот как они проходят.

Каждая коммуна отводит для ежегодной ярмарки участок и помещение. В зависимости от богатства коммуны, столы и скамьи мастерят из всяких кусков и обрезков или их предоставляют местные столяры. Над дверями и по деревьям к празднику всегда развешивают цветные фонарики, которые часто оставляют болтаться на всю зиму и снова зажигают к Рождеству. Устраивают уличную кухню — от обрезанного и наполненного дровами бочонка из-под горючего до длинной металлической жаровни с углями и виноградными лозами. Если коммуна достаточно богата, кухню устраивают в гроте или пустующем сарае. В нем катают и варят пасту, кипятят соусы, пекут хлеб. Ко всему прочему, всегда разводят большой костер — просто ради чистого, неподдельного удовольствия. Без костра нет настоящей sagra.

Самый распространенный музыкальный инструмент — аккордеон. Случается — пара мандолин. Громкая музыка, звучащая из колонок, манит танцоров. Только когда пир окончен и винные кувшины наполнили по четвертому или пятому разу, звук приглушают, и под шелест платанов начинается пение.

Минорные жалобы несчастной любви и одиночества, плач о неурожае и голодных детях: пение — защита племени от несчастий. Танго неизменно разрушает чары. Дамы в передниках — королевы сельского фламенко, а за вторые скрипки выступают дедушки, танцующие вместе со внуками, и дети, пляшущие друг с другом. Без шума, неожиданно на зеленую танцплощадку выступает или ковыляет старейшая пара в деревне. Тогда воцаряется молчание, нарушаемое только приглушенными восклицаниями, выражающими радость и гордость. Пара встает в позу, обменивается надменно-нежными взглядами. Он видит ту девочку, она — того мальчика. Они кивают и в той же тишине начинают танцевать. Танцуют, как танцевали тогда. Или так им кажется, и тем лучше им танцуется. Тогда медленно, приглушенно проступает музыка, и она тоже поддерживает их, и вот они уже улыбаются, и смеются, и выделывают рискованные коленца — риск сопровождал их всю жизнь, — а музыка между тем начинает звучать в полный голос, громче, чем в начале вечера, и все, сидевшие за столами, уже на ногах, рукоплещут и кричат «Viva le sposi!», долгой жизни жениху и невесте! Долгой жизни жениху и невесте.

Потом нужно отдохнуть от криков и воспоминаний, и в костер подбрасывают дров, в кувшины подливают вина и объявляют начало tombola — бинго — к восторгу игроков, которые будут играть до глубокой ночи. И раскрасневшись от вина и сонливости, уходя к темной стоянке, уезжая вниз по холму или через лес, вы слышите звенящий в ночи крик: «Tombola!» Так, в общем и целом, проходит sagre.

Живописное исключение представляли собой праздники, проходящие среди краснокирпичной безмятежности маленькой умбрийской деревушки Читта дель Пьеве. Их называли «Le Taveme dei Barbacane» — «Таверна у барбакана».

Это празднество, разыгрывающееся на большом длинном поле в стенах деревни — скорее фольклорное представление, чем сельский пикник. Название barbacane означает выносную башню в крепостной стене, с которой часовые могли издали увидеть врага. И скромное величественное волшебство переносит участников праздника в средневековый сад. Ради этого события не растрясали сундуки с костюмами из дешевого бархата и обходились без картонных корон. Нет, жители деревни — от стариков до маленьких детей, одеваются в домотканое полотно и сапоги и туфельки ручной работы. В костюмы своих предков. Для каждого есть дело. Ритуальные костры и длинный общий стол, глиняные кувшины для вина, традиционное сельское угощение, но вместо буйного дурачества других sagre — здесь покой.

Под крышей неба, среди кипарисовых стен звучат лютни и арфы. Повар в рубашке без рукавов, в спущенных на бедра шоколадных бриджах и красивых замшевых сапогах, с черными кудрями, выбивающимися из-под повязанного на голову платка, похожий на кота-в-сапогах, расхаживает вдоль жаровен. Женщины в фартуках поверх широких юбок разносят на головах корзины с хлебом и растопку, у иных под мышкой ерзающий пухлый малыш.

Но, пожалуй, нашей любимой sagra был праздник в коммуне Монтерубальо. Праздник бобов фавы. Он по традиции проходил каждое воскресенье с конца марта до окончания сбора фавы в июне. Но в том году фава продержалась до августа. Бобы, прямо в стручках, раздавали из больших корзин, приправляли молодым, мягким, белым пекорино, ставили тарелку с грубой морской солью и молотым перцем, бутыли доброго оливкового масла и ломти испеченного в печи хлеба, отломленного от огромных трехкилограммовых караваев. Бочки красного были уже наготове.

Как жадно едоки пожирали это скромное угощение, разламывали стручки, макали свежие хрустящие бобы в масло, потом в соль, посыпая перцем, держа под рукой карманный нож, чтобы отрезать себе сыра, и разламывая еще не остывший хлеб! Вино лилось как вода. Возможно, эта была древнейшая sagre — ритуал приготовления ужина из горсти молодых бобов. И ее древность вдохновляла рассказчиков.

— Иногда — нет, чаще всего — к марту все запасы сухих бобов, плодов и овощей подходили к концу. За зиму все подъедали. А нового урожая еще ждать и ждать. Кроме только бобов фавы. И на полях как раз пробивалась молодая трава, и овцы впервые за сезон давали молоко, достаточно жирное, чтобы сделать из него сыр. Так мы и делали: каждую каплю весеннего молока пускали на сыр. Никто не давал этому первому пекорино вылежаться, тем более — созреть. Мы ели его, едва он загустеет. Ели с фавой, потому что больше ничего не было, только еще обычная порция хлеба да малость масла, если осталось. Вино находилось почти всегда. Вот что мы ели в марте, да и сейчас едим. И нам это так нравится, что мы продолжаем и в апреле, в мае, в июне — все лето, пока можно. Что было вкусно тогда, то и теперь вкусно, — закончил маленький человечек в воскресной рубашке и в блестящем бархатном костюме, сидевший рядом с нами перед бобами фавы. Его, как он сказал, звали Неддо, а джентльмен, сидевший дальше — мрачный умбриец с длинной темной бородой и складками на щеках, в которых можно было сажать картошку, звался Гаспар. Он обещал, что они с Гаспаром станут нашими проводниками по лучшей sagre в Умбрии, да и в Тоскане, и в Аазио, если на то пошло. Они знали все. Знали, и от каких лучше держаться подальше, где подлецы-повара по второму разу пускали в оборот пустые ракушки улиток, подкладывая их на дно блюд, чтобы порции казались больше. Воспоминания о подобном мошенничестве заставили Неддо тихо зафыркать, а у бесчувственного до тех пор Гаспара вызвали длинную вереницу невнятных проклятий.

— Это было полвека назад и, возможно, случилось по ошибке. Просто не верится, что ты до сих пор не забыл, — были его первые слова, сказанные вслух.

Неддо пропустил их мимо ушей.

— Единственное, что я запомнил лучше, чем историю с улитками — это история с персиками. Напомните мне как-нибудь вам рассказать, — сказал он, словно не сомневался, что мы еще встретимся и сведем близкое знакомство.

— Умоляю, никогда не напоминайте ему о персиках, — вмешался Гаспар, устремляя на меня взгляд оливково-черных глаз.

Неддо растянул губы в кукольной улыбке, и я невольно задумалась о том, что этот обмен репликами на скамьях за покрытой клеенкой столом под перголой глицинии — самый продолжительный и интригующий, какой мне до сих пор приходилось слышать в Орвието.

Так мы разъезжали по домашним sagre, и вечер каждой пятницы, субботы и воскресенья заставал нас за столом в новой деревне. Часто мы встречали знакомых, пары и семьи, следовавшие по тому же упоительному маршруту, и порой садились с ними рядом, а случалось, только махнем рукой и пожелаем друг другу всего лучшего. В толпе почти всегда попадались орвиетцы, пожалуй, чуточку менее надутые, чем обычно. Случалось, кто-то из них снисходил до взмаха рукой или натянутой улыбки, но обычно они держались особняком, приезжали большими компаниями, сидели вместе, говорили между собой, и уходили все враз, словно их ждал автобус. Когда мы снова встречались с ними в городе, они держались неловко, как с незнакомцами, с которыми накануне провели слишком вольный вечер. Особенно когда на одной воскресной sagra в Башчи мы повстречали Миранду Пышногрудую.

Первым ее заметил Фернандо.

— Это не та женщина из Цивителла дель Лаго, с праздника святого Антония?

Ее невозможно было не заметить, ее бронзовая пышность напоминала богиню, разгуливающую среди своих овечек. Даже смех ее был велик, словно звон всех церковных колоколов разом, и когда она свернула к нам, я встала ей навстречу. Но ее кто-то перехватил, и я снова села за стол.

Позже, когда уже стемнело и начались танцы, она вдруг подошла ко мне со словами:

— Помнится, вы любите танцевать. Идите за мной, вы оба.

И мы пошли, и мы танцевали, и я спросила Миранду, почему мы никогда не видим ее в Орвието.

Она ответила:

— Я бросила работу, теперь работаю на себя. Переделываю старую летнюю кухню матери, в остерии. Думаю, на десять столиков. Может, еще несколько снаружи на траве, в летнее время. Мы с сестрой обычно консервировали там овощи и фрукты, а отец часто уходил туда спать, когда в Орвието было слишком жарко, а воскресенья семья все лето проводила там. Там намного прохладнее. Это в Буон Респиро. Загляните как-нибудь. Такая сараюшка, огороженная оранжевой пластиковой сеткой. Не ошибетесь.

Миранда, отходя, обернулась и улыбнулась мне сияющей улыбкой богини. Она собиралась открыть остерию в местечке под названием «Хорошее дыхание». «Удивительно, — подумала я. — Может, когда-нибудь она возьмет меня на работу».

Как-то субботним вечером, вернувшись после очередного сельского праздника на Виа Постьерла, я нашла письмо от агентши, к которой обращалась несколько недель назад. Она писала, что возьмет меня. Она прочла и одобрила мою первую книгу, разослала рукопись второй в несколько издательств и уже получила предложение от одного из них. И одобрительные отзывы еще от двух. Она не стала принимать сразу первое же предложение, предпочитая выждать, оценить его и представить мне свои соображения в течение месяца. Кроме того, она встречалась с отказавшим мне издателем и убедила его согласиться на возврат только небольшого процента от аванса. Письмо радовало энтузиазмом. Она прилагала свой контракт на подпись. Итак, отныне распоряжается она. Да, теперь она — мой партнер в писательском мире. А если этой новости было мало на один вечер, следующая ждала нас в саду.

— Permesso. Сʼе qualcuno? Можно войти? Есть здесь кто?

Кончетта и Чиро, парочка Убальдини, заглядывали в открытую дверь. Фернандо пригласил их в дом, а я готова уже была нырнуть за диван, чтобы не показываться снова в рабочих ботинках и платье из занавески, но собралась с духом, вышла им навстречу, усадила на террасе, а сама попыталась одновременно заколоть волосы, открыть бутылку «Просекко» и отыскать оставшиеся от вчерашнего обеда вяленые маслины.

Я слишком долго заставила их ждать, и Кончетта пришла мне на помощь. Она обняла меня за плечи и заговорила:

— Чу-Чу, sono mortificata — мне так стыдно за задержку. Нам всем стыдно, и мы вчера говорили с Лидией и Томазо и решили, что должны дать вам возможность отказаться от контракта. Чиро сейчас обсуждает это с Фернандо. У нас просто нет выхода, и у Самуэля тоже, мы никак не можем поторопить инженера и его строительную команду. Наш договор, как и все остальные до и после него, отложили, когда затормозилась их текущая работа. И, пожалуйста, не спрашивай, почему нельзя просто нанять других строителей, потому что ответа я не знаю и не могла бы понять и принять ответа, даже если бы кто-нибудь объяснил. Чу-Чу, ты уже должна была понять, что некоторая уклончивость, мелкие проявления скрытности, вендетты или заговоров… ты наверняка поняла уже, что без них в этой стране не обходятся и обходиться не хотят. Для итальянцев все это так же необходимо, как хлеб и вино. Чаще всего все это довольно безобидно, хотя не всегда. Не знаю, как в этом случае, но мы, Убальдини, не допустим, чтобы вы с Фернандо чувствовали себя жертвами. Чиро привез чек. Если вы с Фернандо сочтете, что лучше разорвать наше соглашение, мы готовы. И вернем вложенные вами деньги.

В голове у меня все смешалось. Кончетта еще говорила что-то вроде: «Не спешите, обдумайте все, мы останемся в Орвието до завтра, уедем в Рим только вечером — можно нам зайти завтра около пяти?» Я кивала и повторяла: «Конечно-конечно», хотя ни в чем не была уверена, не понимала даже, испытываю ли облегчение, что так безболезненно могу выбраться из этой аферы, или что-то вроде отчаяния.

Я следом за Кончеттой вышла на террасу, где молчали джентльмены. Увидев нас, они встали, и Чиро сказал:

— Fatte una bella dormita e ne parliamo domani pomeriggio, выспитесь хорошенько, а завтра поговорим.

Я мерила шагами террасу, пока Фернандо провожал Убальдини до дверей. Подлила себе и заглотала залпом «Просекко», думая о том, как все было бы прекрасно, если бы не было так ужасно. Фернандо вернулся, хихикая.

— Откуда такое самодовольство? Над чем здесь смеяться, когда так много поставлено на карту?

— Ты что, им поверила?

— Да, поверила. Кончетта прямо сказала, что не хочет, чтобы мы страдали из-за задержки.

— И сказала, что Чиро привез с собой чек?

— Да, сказала. Сказала, что если мы захотим, они готовы разорвать контракт, что им очень стыдно и…

— И этому ты тоже поверила? Ну, ты и простушка! Ну-ка, иди ко мне, присядь.

Он усадил меня на тощую подушку своих коленей, и вблизи я увидела, что он с трудом сдерживает смех. Мне это показалось нахальством, если не жестокостью. Встав и уйдя в дом, я плотно закрыла за собой дверь, бормоча: «Италия и итальянцы!» Для большей доходчивости я проговорила эту фразу по-французски и по-немецки, а потом повторила на английском.

Он вошел за мной и сел на диван напротив.

— Это блеф, Чу. Великолепно поставленный фарс. Чиро и Кончетта явились сюда сегодня, чтобы помочь нам понять, как нам хочется поселиться в палаццо Убальдини и что никакое ожидание не испортит этого удовольствия. Они разделили и убедили. Он — меня, она — тебя. Спектакль прошел с огромным успехом. Разве ты не смешалась, не разрывалась надвое, когда она предложила отменить сделку? Разве тебя не одолели воспоминания о затяжных поисках, за которые снова придется взяться? Разве все достоинства палаццо не стали кристально ясны, стоило лишь подумать, что он уходит из рук? Разве не правда, что ты даже немного рассердилась, что они столь самоуверенно заготовили чек заранее? В конце концов, разве кто-то из нас говорил, что мы отказываемся?

— Да, да, я… да. Но я думала, это они от благородства, изящно идут на уступку.

— Они в самом деле благородны и в самом деле изящны, но о своей выгоде не забывают. К чему дожидаться, пока мы сами позвоним и станем жаловаться, когда они могут прикинуться овечками и сами отворить нам дверь в пустыню? Предложение выглядит тем невиннее, что оно оказалось неожиданным, и мы ни о чем не просили. Они поставили нас в сильную позицию — как будто. С виду они предоставляют нам решать. Казалось бы, мы можем разорвать контракт, получить деньги обратно и отправиться своей дорогой. Хотя, уверяю тебя, они вовсе не намеревались выполнять обещание. Впрочем, это не важно. Они положились на то, что у нас нет запасного варианта. Мы не прячем карты в рукаве. А еще больше рассчитывали на то, что мы снова вспомним, какой замечательный этот палаццо, что за ремонт мы платим чисто номинальную сумму, что мы можем распоряжаться ремонтом на свой вкус, что когда иссякнет наш первый вклад, мы будем платить всего лишь оговоренную сумму до самой смерти или пока нам не надоест здесь жить.

— Пока мы не отправимся в Барселону, — прошептала я. — Или в Будапешт. — Но мой шепот не помешал ему окончить рассуждения.

— Они понимают, что мы понимаем, что второй такой случай вряд ли представится.

Теперь замолчали мы оба. Фернандо отдыхал от трудов наставника. Я — от трудной жизни иностранки на острове Небывандия.

— Значит, сценарий был написан заранее и спектакль отрепетирован? А ты что молчал? Почему не сказал им, что разгадал их игру?

— А что бы я этим доказал? Да они и сами знают, что я понимаю. Насчет тебя, думаю, не так уверены.

— Но это же бесчестно! Бездушно!

— Что ты такое говоришь? Разве они не оказались правы? Разве кто-то из нас ухватился за возможность сбежать? Взял чек и вздохнул с облегчением? Вся штука в сроках. Если бы они в самом деле ожидали, что мы примем их предложение, дали бы побольше времени на размышления. Несколько дней, может, две недели. Дали бы время осмотреться. Но завтра — в воскресенье, день выбран не случайно — разве мы могли бы что-то раскрутить, даже если бы хотели? В лучшем случае, обратились бы к Самуэлю, но он наверняка в курсе их визита, если не сам его затеял. Сила сама по себе не кажется итальянцам соблазнительной. Их вдохновляют опереточные интриги.

— А что, если бы я сразу, на месте, попросила бы выдать мне чек?

— Чиро нашел бы внушительный и уклончивый ответ: например, что надо подождать, пока Самуэль подготовит контракт. Или сказал бы, что выражался фигурально, имея в виду, что через несколько дней перечислит деньги на наш счет.

— А потом?

— А потом закрутили бы сложные переговоры и обмен сообщениями, пока мы не пришли бы в разум или пока адвокат Убальдини, усевшись с нами за стол в офисе Самуэля, не доказал бы нам, что в первоначальном контракте нет статьи о выходе, и не объяснил бы, что Чиро и Кончетта рады бы исполнить обещание, но Лидия и Томазо возражают. Снова разыграли бы карту старой вражды. Все это заняло бы около года, а к тому времени наверняка прояснилось бы со сроком начала работ, а может, они уже и начались бы.

— И ты хочешь сказать, что они понимали, что ты видишь насквозь все их уловки?

— Да, думаю, понимали. А что ты так сердишься? Разве тебе нанесли ущерб? Нам обоим? Итальянцы говорят: «Чтобы сохранить положение, его надо менять». Взбаламуть воду, замути ее и выжди: увидишь, она станет только чище. Если мы хотим сохранить прежнее положение, все должно меняться. Хотя бы с виду. Нам об этом говорил Джузеппе ди Лампедуза.

Джузеппе ди Лампедуза. Словно ссылка на него все прояснила, я снова услышала голос Кончетты: «Чу-Чу, ты уже должна была понять, что некоторая уклончивость, мелкие проявления скрытности, вендетты или заговоров… ты наверняка поняла уже, что без них в этой стране не обходятся и обходиться не хотят. Для итальянцев все это так же необходимо, как хлеб и вино. Чаще всего все это довольно безобидно…»

— Ни в их визите, ни в их намерениях нет ничего дурного, — продолжал Фернандо. — Они могли бы подвести нас к тому же выводу, без конца толкуя о величии палаццо и о том, как удобны и справедливы условия сделки, но в этом не было бы азарта. Не было бы риска. Они не смеются над нами, ничего подобного. Скорее всего, сейчас они уже едут в Рим, и чувствуют себя на двадцать лет моложе от разыгранной интриги, и говорят друг другу: «Vedi, sono tutti tranquilli, смотри, теперь все улажено».

При всем том, что мы узнали о жизни в Орвието, о ее преимуществах и их отсутствии, при том, что окончание работ — и даже их начало — таилось в тумане неизвестности — почему бы нам не начать все сначала? Сперва попробовав эти слова на вкус про себя, я повторила их вслух.

— Почему бы не начать все сначала?

— Потому что, по-моему, мы уже нашли то, что искали. Признаю, есть некоторые сюрпризы, но ведь без них никогда не обходится. Попробуй припомнить, что ты почувствовала в первый день, когда служащий Самуэля — как, бишь, его?..

— Никколо.

— Когда Никколо открыл перед тобой дверь. За это ощущение и держись. Признаю, путь к палаццо Убальдини оказался более извилистым, чем мы думали, и длиннее…

— Да, и по дороге живут тролли.

— А это уж совсем пустяки. Покажи мне дорогу без троллей!

На следующий день к нам в дверь постучался Самуэль с завернутым в серебряную бумагу свертком.

— Чиро и Кончетте пришлось срочно вернуться в Рим. Они просили передать это вам с извинениями. Сласти от Скарпони.

Фернандо был слишком хорошо воспитан, чтобы торжествовать в открытую. Он даже не взглянул в мою сторону. Усадил Самуэля в кресло, налил ему рюмочку граппы. Я сидела напротив с серебряным пакетом на коленях. Ни за что не пропущу ни слова в последнем действии пьесы!

— Sentite, послушайте, — начал он и прервался для нового глоточка. — Мы, мы все, сожалеем о нарушении наших общих планов. — Еще глоточек. — С помощью, назовем это так, «влияния» Убальдини я устроил, что вам не придется платить ренту, пока вы живете здесь, на Виа Постьерла. Сколько бы ни заняла подготовка палаццо Убальдини. Мы надеемся, что этот небольшой жест облегчит вам душу. — Он осушил рюмку, встал, взял мою руку и задержал ее чуть дольше, чем следовало бы. — А теперь я должен бежать. Как только появятся новости — любые новости, — вы их услышите. А пока, vivete bene. Хорошей жизни!

Под наше с Фернандо общее молчание сонливый граф Мональдеши удалился. Я видела, что даже такой бесстрастный венецианец, как мой муж, смущен. Неожиданный конец. И конец ли? Возможно, подумалось мне, это пролог к новому спектаклю. Не окажемся ли мы бенефициантами в новой пьесе интриг? И не Барлоццо ли стоит за этим неожиданным «жестом», как выразился Самуэль? Да нет, при чем тут Барлоццо! Я поразилась, поняв, что начинаю рассуждать по-умбрийски.

Глава 9

ЛЮДИ ЖАЖДУТ ОБЩЕНИЯ, А НЕ ХЛЕБА

Сентябрь близился к концу, а ожидание оставалось таким же неопределенным, как в июне. Правда, несколько дней «подготовительная» бригада постучала молотками среди обломков, расчищая помещение, но больше в бальном зале ничего не делалось. Не было известий и от Самуэля. В остальном жизнь шла своим чередом. Надо было испытывать новые рецепты для статей и проданной заново книги. Моя представительница умудрилась пристроить ее в престижное издательство, и подписанный контракт требовал представить полный текст с рецептами к 1 декабря. Текст почти не нуждался в правке, а вот рецепты нужно было проверять. Мне нужна была кухня. Надо найти хоть какую-то кухню!

— Придется снять кухню внаем. Да, это вариант. Хоть Франко последнее время и холоден с нами, я пойду к нему. Договорюсь, чтобы позволил мне работать у него в день, когда кафе закрыто. В конце концов, рано или поздно мы поселимся прямо над ним. Он наверняка согласится нам помочь. Так же договорюсь еще с двумя-тремя поварами и…

Мы обрывали листья с базилика и пили вино. Фернандо первый раз за осень развел огонь. Я понимала, что несу чепуху. Давно поняла, как ревниво относятся повара к своим владениям. Знала, как они привередливы. Спальней еще могут поделиться, но только не кухней. Огонь горел еле-еле, так что мы надели свитера, прихватили вино и таз с базиликом и перебрались посидеть на веранду. Теперь темнело так рано, что если бы дымивший камин не выгнал нас из дома, мы пропустили бы закат. В полях и долинах под обрывом лежала тишина. В нескольких метрах слева от нас стояли руины крепости Альборноза. От нее остались только ворота, изгиб стены и основание башни — пустой панцирь среди темно-зеленых зонтичных сосен, выделявшихся на фоне облаков. И солнце сегодня словно наливало испанское вино в рубиновую бутыль, яростно расплескивая его по каменному небу. Как всегда в сумерках, на крепостной стене виднелись силуэты взобравшихся на башню людей. Они поглядывали вверх и вниз, любовались видом. Мы услышали вопль, отдаленный, как из колодца. И еще крики, ближе, от стоявших на башне. Они глядели вверх и вниз, ужасались увиденному. Теперь пришел черед воплю сирены, и все остальное потеряло значение.

Я начала кампанию среди местных поваров, но мне не давали даже объяснить, чего я хочу. А от тех немногих, кто соглашался выслушать мою просьбу, сдать кухню в giomi di chiusura, в свободные дни, я получала твердый, безусловный отказ. Глупо было впустую блуждать по городу, замкнувшему слух перед нуждами и желаниями чужаков. С горя я принялась списываться с редакторами газет и журналов, выпрашивая отсрочку. Хотя и понимала, что, если не договорюсь насчет кухни, мне останется только сдаться. А уж рецепты для книги нужно было подготовить немедленно, иначе все пропало. Должен же найтись хоть один закрытый ресторан или пустующая кухня какого-нибудь учреждения. Я сходила в городской совет, добилась приема чиновника среднего уровня и спросила, не знает ли он свободной кухни, которой я могла бы воспользоваться. Снять, надолго или хоть на несколько дней.

— Mа, signora, — отвечал он, — но, синьора, городской совет — не агентство помощи беженцам. Вам следует обратиться в «Карита» или в «Красный Крест».

На меня тупо смотрели черные глаза с картины Гойи. Двумя фразами он отделался от меня и махнул мне рукой, приказывая удалиться. Аудиенция окончена. Мне было холодно, я словно заблудилась в романе Кафки: старушка, пришедшая вымаливать пенсию, поплелась вниз по темной сальной лестнице, запуганная нечистоплотным, дышащим луком чиновником в пластмассовом воротничке. Но американка пошла в атаку.

— Беженцев? Но я вовсе не беженка. У меня итальянские документы, постоянный вид на жительство, я замужем за итальянцем, и паспорт гражданки Соединенных Штатов Америки тоже при мне! — Утратив обычную рассудительность, я с удовольствием повторила: — Я американка с видом на жительство в Италии. Я недавно живу в Орвието и обратилась к вам с доверием. В надежде на совет или указание. Как вы смеете смотреть на меня свысока? — последние слова я отчеканила, словно говорила в микрофон.

Вице-мэра — или кому там принадлежали эти мертвенные глаза — словно распластало по стулу порывом бурного ветра. Я развернулась на каблуках и, хотя и покраснела и запыхалась от злости, открыла и закрыла за собой дверь с изяществом фигуристки.

Прямо за дверью сидел, ссутулившись над кроссвордом, секретарь. Он только глаза поднял, с насмешкой приветствовав меня:

— Buongiorno, signora. Buona giornata.

Этой выходкой я окончательно утвердилась в глазах орвитецев как «американка со странностями». С тем же успехом могла бы повесить себе на грудь вывеску. Тень Эсфири то и дело всплывала в моих отношениях с Орвието. Думая об этом, я неловко и невесело спустилась по мраморным ступеням, прошла мимо открытых дверей полных дыма комнат, мимо двух женщин, стоявших между дверями своих кабинетов и подпиравших голову рукой с сигаретой. Обе покачали головами, удивляясь чему-то.

Я позвонила сообщить агенту, что у меня нет кухни и мне нужна новая отсрочка. Она ответила, что заставлять редактора ждать без предупреждения — дурная манера. «Если мы не можем установить крайний срок и выдержать его, лучше совсем не браться, — сказала она мне. И, чтобы смягчить удар, добавила: — Пока».

Я понимала, что должна по крайней мере приготовиться к долгому унылому ожиданию. Но еще надеялась.

— Нет, — сказала я. — Нет, в новый срок я уложусь. Да, понимаю. Да, буду держать вас в курсе. Нет, телефона все еще нет. Нет, е-мэйла тоже.

На этом признании я рассмеялась, и она тоже.

Сперва найду для себя плиту в любой части этого этрусского городка. Потом уж подумаю об е-мэйле.

— Все почти готово, — сказала Миранда Пышногрудая. — Открываю к Ognissanti, Дню Всех Святых. Вы приедете, да? Там только тридцать одно место. Позвоните или заезжайте заранее, предупредите, если приедете. Prendiamo un bel caffe insieme. Выпьем с вами хорошего кофе.

Мы встретили ее в супермаркете в Орвието Скало — послевоенном, уродливом районе, расположенном ниже исторического центра и поодаль от него. Она толкала перед собой тележку со щетками для плиты, пластиковыми обертками, кулинарным пергаментом и бумажными полотенцами. И с двумя пятикилограммовыми мешками муки. Я приревновала к муке. К щеткам для плиты приревновала еще сильнее. Как и к ее планам. В ее возрасте большинство думает только о кресле-качалке, а она вот вертится, таскает мешки с мукой и открывает ресторан. Хотела бы я открыть ресторан! Она сказала, что должна бежать, что у нее впереди еще четыре магазина, а потом надо успеть встретиться с маляром, расписывающим новое заведение. Он сегодня заканчивает стены столовой. Зеленые, как листья оливы, сказала она. Его надо накормить обедом. И еще отскрести плиту. Подержанную, купленную на распродаже в Кастель Джорджо. Установили сегодня утром. Монахини о чистоте и не думали, сказала она. А открывает она 1 ноября. В День Всех Святых. Послезавтра.

— Buona fortuna. Auguri, Miranda, — пожелали мы. — Удачи.

— Думаю, я нашла себе кухню, — сказала я Фернандо, глядя, как она громыхает тележкой по проходу, придерживая мешки.

— Давай съездим на открытие — может, тебе позволят осмотреться. Если она согласится — мысль хороша. Но пока не слишком надейся.

Фернандо все уговаривал меня на несколько недель вернуться в Сан-Кассиано и воспользоваться кухней бара в те часы, когда бар закрыт. Или развивать агротуризм. Но мне в этой идее что-то не нравилось. Я сама точно не знала что. Может быть, мысль о возвращении, хоть я и знала, что нас примут с радостью. Может быть, именно их великодушие меня и отпугивало. Я предпочитала «вернуться домой» в достатке, а не в нужде. Или в беде. Пригласить их на обед, когда мы устроимся. Если кто-то из них до того времени доживет. Нет, возвращаться в бар совсем не годится. А вот Миранду я бы попросила спокойно.

Медная вывеска болталась на кованом железном крюке, вбитом между камнями маленького низкого дома. Сквозь занавесочки двух верхних окон виднелся свет. Над окнами кустистыми бровями выгибались ветви сосен. Внизу была побитая непогодой деревянная дверь и свежепокрашенные темно-зеленые ставни по сторонам длинных окон с рельефными волнистыми стеклами. «Миранда» — провозглашала вывеска, изящно выгравированная по металлу и подсвеченная газовым огоньком в железном фонаре. Пучок оливковых веток, увешанных крупными плодами и перевязанных бечевкой, был приколот к двери охотничьим ножом. Старинный знак гостеприимства. Дом приглашал путников, прохожих, обещал уют и отдых. Увидев этот знак, я припомнила, что на дверях капитанов в Натакете прикалывают ломтики ананасов. Тоже старинный знак гостеприимства. «Капитан вернулся из странствий по Южным морям, из Вест-Индии, и ждет вас».

За дверью шла игра в карты. Шестеро мужчин в шерстяных беретах и многослойных свитерах, расположившись за круглым столом, орали все разом и прикуривали сигареты от непотушенных окурков, словно хранители огня. Они играли в брисколу, а ставкой служили простые стаканы пурпурного вина. Эти уже поужинали.

— Sera, sera. Buona sera, добрый вечер! — заговорили они, едва подняв головы навстречу чудакам, явившимся ужинать в девять часов, когда все добрые люди, кроме игроков, должны быть в постели.

Дверь из зала для игры в столовую прикрывала вылинявшая накрахмаленная ткань. Притолока была такой низкой, что нам пришлось пригнуться, придерживая занавеску. По ту сторону места оказалось немногим больше. Узкие лучи разбивались о побелку низкого потолка. Сверху и здесь свисали оливковые ветви, так что пригибаться приходилось, пока не сядешь за стол, покрытый клеенкой в зеленую клетку. На табуретку, на скамью или на бамбуковый стул. В маленьком камине на решетке жарились колбаски. Миранда появилась из-за простыни, не слишком умело притворявшейся занавеской. Из-под фартука виднелись широкие капроновые брюки и кончики новеньких пластиковых сабо. Свежее кухонное полотенце она навернула на голову тюрбаном и походила на видение сказочной феи плиты, помахивавшей, словно волшебной палочкой, кухонной вилкой.

— Venite, venite, ragazzi! Benvenuti! Проходите, проходите, дорогие! Милости просим! — заговорила она, откровенно подталкивая нас на стулья у стола, за которым уже сидели двое.

— Fernando е Chou-Chou, loro sono Orfeo e Luca. Buon appetito. Фернандо и Чу-Чу, это Орфео и Лука. Приятного аппетита!

Все произошло легко и мгновенно. Сейчас, только перевернет кролика на сковородке, бросила она уже через плечо. Для Миранды Пышногрудой жизнь была слишком уж проста. Мы обменялись рукопожатиями с соседями по столу, попросили их не отвлекаться от пасты, а они, в свою очередь, налили нам вина и предложили хлеба. Эти мужчины, казалось, вместо духов пахнут молоком и травами. Труппа внучатых и правнучатых племянников Миранды в возрасте от пяти до шестнадцати обслуживала гостей. Один принес еще хлеба, заново наполнил ставший общим винный кувшин, а другой тем временем виновато выставил на стол пол-литра воды. А следом самый маленький поднес тарелку прошутто, нарезанного предводителем труппы на подсобном столике у камина. Меню нам не подали и не огласили. Оставалось попивать вино и ждать в шумном полумраке. Я поддалась спокойному очарованию, почувствовала — здесь тот самый дом, по которому я скучала. Да, вот здесь мне хорошо.

Миранда вынесла в устеленной салфеткой корзинке жареного кролика, золотистого, как обжаренная солнцем пшеница, поставила его на столик на пятерых. Все пятеро сражались каждый со своим противнем запеченных на решетке диких артишоков кардунов. А когда один из племянников принес им жареную картошку, прямо на сковородке, благоухающую фенхелем, я пожалела, что за тем столом для нас не нашлось места. Мы уже остались одни — те двое покончили со своей пастой и попрощались. Уходя, они снова обдали нас запахом молока, приятным и чуть кисловатым. Замечательные люди — экзотичны, но, видно, не так голодны, как все оставшиеся.

Нам подали глубокую миску с бледно-желтой пастой, политой лесными грибами в собственном, темном и чесночном соусе. Упиваясь благоуханным паром, я наворачивала на вилку, всасывала и жевала тонкие желтые шнурки и подбирала блестящий соус коркой хлеба. Я так запрокидывала стакан с вином, что чувствовала: над губами выросли маленькие багровые рожки, но не успела я их утереть, как появились колбаски с обугленной полопавшейся корочкой и наш личный жареный кролик в маленькой сковородке на подложке из жареной картошки. И еще хлеб. И вино. От жадности не в силах говорить, я посылала супругу улыбки, полные совершеннейшего экстаза, а он то и дело отвечал мне зачарованным взглядом.

Никто не просил счет, и никому его не подавали. Кажется, все сами знали, сколько стоит ужин, и, уходя, оставляли на столах пачки лир. Я заметила, что одни оставляют больше других, и задумалась, что они подсчитывают: качество или количество блюд? Впрочем, никто, кроме меня, как видно, об этом не задумывался. А может, каждый платит, сколько может заплатить? Однако, как я заметила, наши соседи по столу денег не оставили вовсе. Может, Миранда кое-кого записывает в почетные гости? Неужели так бывает?

Зал уже почти опустел, труппа племянников и племянниц мыла посуду в задней комнате.

Миранда, еще не остыв, вынесла первоклассный круг молодого сыра — мягкое белое завершение пира. Она съела его вместе с нами, запивая вином. Она широко улыбалась и тихонько мурлыкала, притопывая ногами, словно в движении стремилась сдержать радость.

— Замечательный ресторан, — сказал ей Фернандо.

Я сидела молча, но мои глаза говорили о том же.

— Ну, замечательный — не знаю. Одно могу сказать: тут все как мне хотелось. Знаете, те люди — она кивнула на игроков в карты за занавеской, — а до них — их отцы играли здесь в карты, когда я была еще девочкой. Играли при газовом освещении, при свечах, при свете камина, сколько я себя помню. Я их всех знала еще стариками, — она взглянула на меня, — и видела, как они молодели, хотя каждый по-своему.

— Ты думаешь, это правда? То есть, что мы рождаемся очень старыми? Что с возрастом мы молодеем?

— Иной скажет, что это увертка, чтобы не смотреть в лицо другой истине, но… Да, я думаю, если мы все делаем как надо, то становимся моложе. Представь себе, как трехлетка ведет миниатюрный автомобильчик в парке аттракционов, как неуклюже сжимает руль, как напрягает спину и откидывается назад в страхе: а теперь посмотри, как восьмидесятипятилетний едет на своем трехколесном наверх, в город. Он так же неуклюже сжимает руль, и спина у него такая же напряженная, и он так же откидывается назад от страха. Маленькие дети и старики, кажется, смотрят на жизнь с одинаковым восторгом и страхом. Вот в промежутке, от детства до старости, мы путаемся. Это жестокие годы.

— Так они не просто играют в карты, дожидаясь смерти?

— Может, и так. А может, они дожидаются рождения. Или просто ужина. Ты задаешь слишком много вопросов. Я только знаю, что эти мужчины, и их отцы, провели здесь не меньше времени, чем я. Rustico, хозяйственный двор моей матери всегда был в этих холмах и залом совета, и картежной комнатой, и клубом. Летом по воскресеньям каждая семья приходила со своим обедом, и мы съедали их вместе под теми каштанами. Поэтому когда я завела разговор о том, чтобы привести здесь все в порядок и устроить настоящую кухню, соседи чуточку забеспокоились. «Зачем менять то, что и так хорошо, что столько лет было хорошо?» — говорили они. Но я их одурачила. Теперь здесь еще лучше, хотя самого лучшего я не изменила. И все они мне помогали. И их жены тоже. Крышу перекладывали целыми семьями; кое-кто даже приносил старую черепицу. Если присмотреться, видно, что черепица разного цвета и размера, но мне так даже больше нравится. И с полами то же самое. Я думала, они захотят их выровнять, но нет, решили оставить перекошенными, да так и оставили. А вот стены выправили и устроили наверху квартирку, чтобы одна из моих сестер со своей дочерью и ее сыновьями и их женами и детьми могли поселиться в моем сельском доме.

Миранде нужно было выговориться. Так же, как необходимо поговорить недавно родившей женщине, думала я, глядя, как она победно раскраснелась и, смяв корону из кухонного полотенца, бросила ее на стол.

— Знаете, мы с моей матерью поговаривали о чем-то таком, да все руки не доходили. Я и подумала, что лучше не откладывать. В смысле — когда же, если не теперь? — Она рассмеялась: снова зазвонили церковные колокола. — Хочешь посмотреть кухню?

Фернандо сказал, что лучше подождет здесь у огня.

— Иди, милая. Иди, посмотри кухню.

За спиной у Миранды он скрестил пальцы. И послал мне воздушный поцелуй.

— Все устроилось, и она счастлива! — Я чуть ли не вопила, по-английски обращаясь Фернандо, наблюдавшему за игрой в брисколу.

— Piano, piano, не отвлекай их, — предупредил он. — Подожди, выйдем на улицу…

— Я заплатила по счету. Оставила здесь тридцать тысяч лир.

— Что значит: «оставила тридцать тысяч»? Разве этого хватит?

Мы уже подошли в машине и забирались внутрь, каждый со своей стороны. Закрыли двери. Фернандо закурил. Я тоже попросила сигарету: он уже знал, что это означает трудный для меня разговор. Сунул мне свою и зажег другую. Пристально посмотрел на меня.

— Когда я попросила у Миранды счет, она сказала, что не хочет возиться со счетами. Сказала, что задумывала не osteria, a circolo. Чтобы люди питались, знаешь, «по подписке», как в сельском клубе. Вносили плату раз в год. Но, это, она говорит, незаконно, а она забыла об этом местном законе. В общем, она дала знать в округе, что ужин стоит пятнадцать тысяч лир. Целый ужин, с вином, водой, антипастой, primi piatti, secondi piatti,[1] сыром! Все вместе! А если кто ужинает здесь каждый вечер, оставляет немножко меньше. Если едят только пасту, платят еще меньше. Если у кого нет денег, она говорит, все равно может поесть. Появятся деньги — расплатится. Она говорит, кое-кто будет приходить просто выпить вина и съесть bruschette с несколькими ломтиками прошутто. Говорит, люди жаждут общения, а не хлеба. Тебе это не кажется знакомым?

— Да, звучит знакомо, — с налетом недовольства проговорил он, на октаву повысив голос.

Мои восторги, когда не он бывал их причиной, мужа утомляли.

Я все же продолжала:

— И я нашла себе работу, Фернандо.

— Это как понимать? — насторожился он.

— Ну, не совсем работу, но Миранда позволит мне пользоваться кухней после закрытия за то, что я буду заниматься окончательной уборкой. Так, чтобы, когда она утром спустится сверху, все было готово. Она говорит, я могу приступать часов в девять вечера. В общей сложности буду занята часа три. К полуночи освобожусь. Всего два раза в неделю. Она говорит, так у ее племянников будет передышка, и еще, ей, кажется, любопытно попробовать, что я настряпаю. Будем устраивать на следующий день что-то вроде обеда из пробных блюд: ты, я, Миранда и кто окажется тут же, подготавливая заведение к вечернему открытию. Если ты найдешь время все обдумать, наверняка согласишься, что это удачно. У меня будет кухня, у Миранды — лишняя помощница, и у всех нас — дополнительное развлечение, — воодушевленно стрекотала я, пытаясь поймать его взгляд. Мне это не удавалось. Он смотрел куда-то выше и левее. В окно, на луну.

— Думаю, можно попробовать, но нельзя ли тебе работать в кухне рано утром, до того, как она начнет работу? Если у нее обедов не подают, она, вероятно, приходит на кухню не раньше двенадцати. Ты с ней такой возможности не обсуждала? — Он промолчал о том, как смущен мыслью, что его жена будет работать помощницей кухарки.

— Нет. Я сказала, что мне нужно, а она в ответ — что ей нужно. Или, пожалуй, чего бы ей хотелось. Мне неловко ставить ей условия. Да ведь это и не навсегда. Я управлюсь с рецептами для книги за десять-двенадцать раз. За шесть недель. Может, к тому времени придумаю что-то новое, тогда буду и дальше пользоваться ее кухней. А потом вернусь и стану снова консультировать журналы. Пока главное — что я нашла место для работы. Да здравствует срок сдачи рукописи!

— Согласен, но работать до полуночи…

— Слушай, по ее словам игра в карты раньше не кончается. В девять она спускается вниз, чтобы отправить их по домам и выключить свет. И ведь я не буду там одна. Ты же будешь со мной, да? Либо присоединишься к картежникам, либо будешь у меня на подхвате, как захочешь. Или и то и другое. Ты замечательно выглядишь с лиловыми зубами. И с ножом ты уже обращаешься уверенно.

Я видела, что сравнение с мясником ему не польстило, однако он согласился:

— Va bene. Хорошо. Не совсем то, на что я надеялся, но сойдет.

Он замолчал. И я тоже. Оба мы играли кусочками вечера, позволяя им сталкиваться, сливаться во что-то новое.

— Да, будем отрабатывать смену от девяти до двенадцати в кухне, перестроенной из сарая на краю пшеничного поля перед овчарней, за сосновым леском в прекрасной деревушке Буон Респиро. Да, так мы и сделаем, — произнес он, обращаясь скорее к луне, чем ко мне.

Глава 10

КРОМЕ TOГO, ВСЕ ОНИ МАЛОСТЬ С ГНИЛЬЦОЙ, ЧУ

У Миранды была коптильня. По крайней мере, на ее памяти узкое деревянное строение за rustico только так и использовалось, как она сказала. Она полагала, что раньше там была полевая часовня, куда пастухи и крестьяне утром или вечером заходили помолиться. Зажечь свечку, оставить приношение: букет полевых цветов или молодых колосьев. И мне, когда я сидела там, нанизывая на бечевку яблоки, казалось, что здесь еще сохранилось что-то от церкви. Близилось Рождество, и Миранда придумала украсить зал гирляндами сушеных райских яблочек. Барлоццо увез Фернандо стрелять фазанов под Коллаццоне, и я смогла провести здесь целый день. В коптильне было тепло, хотя в яме очага только искорки перебегали по остывающей золе. Человек, занимавшийся огнем, сегодня запоздал. Да, здесь совсем как в церкви: окорока свисают с крюков словно жертвенные животные, и вокруг них курится дымок. Как ладан. Струйки дыма вырывались в дымоход: доля богов. Я сидела на лавочке, прокалывая яблоки гладкой деревянной иглой, в которую продела бечевку, какой пользуются мясники, и после каждого яблочка завязывала тройной узел. Целый бушель яблок. Потом я развесила гирлянды над дверью и над длинными окнами по фасаду. Миранда была внутри, катала пасту на вечер. За последние недели мы хорошо сработались. Сперва говорили друг другу, как нам жаль, что все это скоро кончится, а потом сменили тему: «А зачем кончать? Давай еще что-нибудь затеем вместе!» Нас, двух совсем непохожих женщин — местную богиню и иностранку — связала приязнь. Нам легко было вместе смеяться. А иногда вместе молчать. И я, памятуя уроки Флори, не спрашивала, как и почему это вышло.

С какого-то момента щедрость дружбы Миранды заставила меня забыть о положении изгнанницы на скале. Меня несло мимо, и я уже почти не замечала холодности орвиетцев. А когда замечала, понимала, что они просто остаются самими собой, как и я. Дни и вечера, проведенные в Буон Респиро, позволяли по-новому взглянуть на жизнь в городке. Как ни странно, а может, и не странно, я осознала, что начинаю чувствовать себя дома и испытываю теплые чувства даже к пенициллиновой росписи по стенам дома на Виа Постьерла. И просыпаясь утром, я уже не думала о том, когда же начнутся работы в палаццо Убальдини. А если думала, то думала, как о наступлении Рождества. Рано или поздно оно наступит. Святое в душе, если оно есть, перемещается вместе с живой душой. Даже если та перебирается в Орвието. Однако несомненно, сложить новый алтарь мне помогла Миранда. Наша общая работа послужила лекарством, но главным была сама Миранда Пышногрудая. И ее рассказы. Сняв халат и передник, оправив платье, прихорошив, как красавцев-голубков, свои ослепительные смуглые груди, она присаживалась за мраморный стол на кухне. Ее вечерняя работа закончена, а моя только начиналась. Поставив рядом рюмочку виски или горшочек с настоем фенхеля, она заводила рассказ. Однажды она поведала мне об этрусских кувшинах для слез.

— Такой был у каждой женщины, у каждого мужчины, даже у детей. Их можно увидеть в музее Фаина в городе, но выглядели они вот так, — с этими словами она достала терракотовую вазочку в форме кубка, в которой на полке, перед оправленным в серебряную рамку снимком ее матери, стоял засохший розовый бутон. — Плача, этруски подносили к глазам такую вазу, собирали в нее слезы. Они верили, что слезы льются из души, когда она тает, и терять слезы — все равно что терять саму душу. Потом они растирали лепестки роз или фиалок, делали из слез что-то вроде духов и умащали ими тех, кого любили. Они отдавали душу любимым.

Я невольно подумала, что в моей жизни бывали времена, когда такой крошечной вазочки мне оказалось бы мало. Скорее подошла бы двадцатилитровая амфора. И еще я задумалась, куда подевались остатки моей тающей души. Остались потеками на рваных кожаных подушках поездов, на щеках моих малышей, на атласных простынях и шелковых рубашках, на острых носках моих балетных туфелек. Или на носовых платках, зачастую чужих.

Однажды зимним вечером, закончив собственную работу и собираясь отскребать кухню, я решила оставить на ночь подниматься хлебное тесто. Решила замесить простое тесто из кукурузной муки в большой коричневой миске, которую приметила в кладовке. Прикрыв тесто фартуком, я оставила Миранде записку с просьбой сформовать хлеб и испечь его, когда она спустится вниз утром. Мне казалось, что ей это понравится. Меня вдохновили ее запасы грубой кукурузной муки, из которой она варила поленту — ту самую поленту, которую следует мешать только по часовой стрелке, пока она набухает и попискивает на медленном огне, пока не загустеет так, что ложка или палка от швабры стоит в ней сама собой. Не станет густой, как вчерашняя овсянка. Миранда хранила эту муку в терракотовом кувшине, заткнутом пробкой от летучих и бегучих тварей. У меня осталось еще немножко хлебной муки и несколько щепоток пекарских дрожжей после вечернего испытания рецепта сицилийской sfincioni, луковой focaccia. И я взялась за дело. Протерла от пыли старую миску и насухо вытерла ее. Развела дрожжи в подогретой воде, добавив сахара. Запустила маленький белый половник в кувшин для поленты, а потом зачерпнула им же своей хлебной муки. Морскую соль, немножко масла из кувшина. И еще воды под тихий напев: «Ты что-то делаешь со мной». При свете свечи и камина я в кухне своей подружки замешивала хлебное тесто. Хлеб из кукурузной муки для Миранды. В записке я оставила грубый набросок каравая с узлом на макушке — лепить такие хлеба я научилась много лет назад во французской пекарне в Бриарице. Я описала ей кое-какие подробности моего знакомства с хлебом этого сорта. И с французским пекарем. И приехав вечером с Фернандо, мы увидели, как люди отламывают куски от золотисто-желтых кругов, лежавших на каждом столе. Отличные хлеба с узлами на макушке. Кто-то из едоков крикнул мне, когда я проходила мимо:

— Ваш американский хлеб хорош, синьора!

Я от души поблагодарила его, но не осмелилась рассказать о происхождении этого чуда.

— А сегодня ты какой хлеб будешь печь, Чу? — приветствовала меня Миранда, сверкнув божественной улыбкой.

Так я стала официальной fornarina, булочницей в заведении Миранды. Мы засиделись до ночи, сравнивая стоимость домашнего и купленного хлеба. Если я не стану слишком капризничать, говорила она, не потребую покупных пряностей вместо трав, которые можно собрать в поле, и ржаной или цельнозерновой пшеничной муки, которую пришлось бы заказывать, если я удовольствуюсь тем, что есть дома, мы не только уложимся в бюджет, но даже немножко сэкономим. А главное, сказала она, чем ее привлекает мысль иметь собственную fornarina — это что в rustico будет пахнуть, как во времена, когда они с матерью и тетушками или со старшими сестрами пекли летом хлеб субботним утром. Это ей нравилось больше всего. Старая миска, найденная мной среди батарей посуды в кладовке — та самая, в которой заводила хлебное тесто ее мать. Когда Миранда утром спустилась вниз, увидела ее на мраморном столе, заглянула под передник и обнаружила тесто, поднявшееся бугром и пахнувшее, словно первый в мире запах, она, по ее словам, почувствовала, как мать улыбается.

С испытаниями рецептов теперь было на время покончено, и Миранда сказала, что, если хочу, я могу ставить тесто с утра. Но я уже привыкла к ночным сменам и ответила, что и впредь буду подъезжать ко времени, когда она заканчивает. Мы во всем соглашались друг с другом, но я видела, что кое-что приводит Миранду в отчаяние. Ее беспокоило, как со мной расплатиться, тем более что она знала: меня это вовсе не беспокоит. Я достаточно ее понимала, чтобы позволить ей ерзать, если она без этого не может. А сама тем временем перебирала ее формы для выпечки, прикидывая формы и размеры. Я поставила бродить на черной приступке у печи виноградные шкурки, чтобы получить biga, закваску из натуральных дрожжей. Из груды кирпичей, найденных Фернандо в винном погребе, я сумела отчистить столько, что хватило обложить печку.

— Хочешь, заварю чай, — предложила я еще не успокоившейся Миранде, но она только отрицательно покачала головой и попросила меня присесть рядом.

— Я предлагаю моей fornarina и ее мужу ужинать у меня каждый вечер. У меня нет денег, чтобы платить тебе, Чу, но если я каждый вечер буду угощать вас с Фернандо ужином, это будет более справедливо.

— Почему бы не обойтись без таких строгостей? Мы будем помнить, что нас здесь всегда примут, и иногда будем пользоваться приглашением. Но иногда, может быть, окажемся в другом месте. Думаю, так будет удобнее.

Вечером, пока я ставила тесто, она иногда подсаживалась к рабочему столу и звала меня посидеть с ней минутку, перевести дух. А чаще стояла, поглядывая на меня, и рассказывала, что приготовит на завтрашний вечер.

— Когда палаццо Убальдини наконец будет готов, я первым делом устрою банкет. Нет, не банкет. Пир! Да, пир, который запомнится всем, — сказала я ей, взмахнув мучными руками.

— Кто эти все?

— Еще не знаю. По-моему, думать об этом слишком рано. Но ты — наверняка, и Барлоццо, и… ну, не знаю, кто еще. Люди из города и те, с кем я познакомилась здесь.

Она рассмеялась своим колокольным смехом, словно я отпустила славную шутку.

— Нельзя посадить за один стол здешних и городских. Просто нельзя. Всем будет неловко. Никто из них на такое не пойдет. Не то, чтобы мы друг друга не знали. Иногда мы даже друг другу нравимся. Но мы не собираемся за одним столом. Разве что, может, на ярмарках. Да и то никогда заранее не планируем и не хотим этого. Просто так получается и приходится терпеть. Сколько я работала на городских — готовила им ужин, мыла полы, стирала их подштанники — а у каждого из них пять сотен родни, так что долго пришлось бы искать такого, кто не знает служанку Миранду. И ни один из них не пойдет на вечеринку, где буду я. Никто не согласится сидеть со мной за обеденным столом. Разве что Тильда.

— Кто эта Тильда?

— Ты, если по имени ее и не знаешь, наверняка сотню раз встречалась с ней в городе. Она как-нибудь зайдет поужинать, и я вас познакомлю. Я на нее работала давным-давно. Она — единственная, кого я знаю, кто своя и среди нас, и на скале. По правде сказать, это от одиночества. Ты с ней познакомишься. И, как знать, может, она попадет в кандидаты за твой стол, — не без яда заключила она.

— Ты намекаешь, что она неразборчива насчет соседей по столу?

— Ничего подобного, тем более что она охотно обедает со мной. Я бы сказала, не столько неразборчива, сколько нечестива. Даже нахальна. Она знает, что ей доставляет удовольствие, и так себя и ведет. Всегда так делала, насколько я знаю. Тильда заслужила свои титулы и привилегии, а вот ты, милая моя, еще нет. Ты все еще не поняла, как здесь делаются дела, Чу.

— Ты мне расскажешь про Тильду?

— Нет, не расскажу. Наберись терпения. Скажу только, что она — изумительное создание. А теперь давай составим меню для пира твоей мечты.

Так или иначе, я уже влюбилась в Тильду. «Беспутная, нахальная, изумительная…»

Миранда наотрез отмела обычные блюда.

— Если это будет весной, можешь приготовить соrаtella — потроха молочного ягненка, обжаренные с томатами и молодым чесноком — и еще хорошо блюдо puntarelle — полевых трав. Я их тебе соберу на холме за коптильней. Отварить и приправить анчоусовым соусом. Scottadita, ребрышки ягненка, обжаренные на огне из виноградных лоз. Молочный ягненок в плотно закрытой scottadia со сливочным маслом и луковицами, оставленный на ночь на углях.

— Но где же тут пир? Я сама решу, что подать на стол.

— На свой пока что fictitious стол? За которым гости из соломы питаются паром! Какая ты смешная, Чу. Не отрежешь мне кусочек сыра? Я его возьму в постель.

— А почему ты решила собрать этот circolo — то есть, почему именно теперь?

Мы, как обычно, расположились на кухне: у меня руки в муке, Миранда, сидя, дробила краем топорика головку за головкой пурпурного чеснока и соскребала раздавленные дольки в пятилитровую банку olivo nuovo, свежевыжатого масла, в котором уже плавали нарезанные листья шалфея, поджаренные семена и засушенные цветы дикого фенхеля, растертые в порошок листья розмарина и с горстку острого, очень острого растертого чили. Готовую смесь она поставит на недельку в темную кладовку и будет хорошенько встряхивать всякий раз, когда зачем-нибудь зайдет туда. Настой назывался violenza — «лютый», и использовался для обжарки овощей. Им же поливали картошку, прежде чем вывалить ее на сковороду, его же она втирала в куски окорока, и грудки, и бедрышки жирной курятины и спрыскивала зажаренную на углях говядину и телятину перед подачей на стол.

— Он почти на все годится, кроме ягненка, и дикой птицы, и стариковских болей и немочей. Хотя я, не раз и не два, втирала его в порезы и царапины. Дезинфицирует лучше чистого спирта, и пациент потом пахнет куда приятнее, — рассказывала она мне когда-то.

— Ты хочешь сказать — в мои годы? — засмеялась она теперь, похлопывая по топорику. — Конечно, не ради денег. Я подумала, что окончить хорошо прожитую жизнь стоило бы благодарностью.

Она сказала, что не захотела работать служанкой на все руки до той поры, когда уже не сможет таскать ведро и половую тряпку. Ей хотелось покончить с этим раньше, чтобы успеть начать новую…

— Ладно, скажу прямо, последнюю часть жизни, пока еще есть силы. Пока их, пожалуй, больше, чем в иные годы, — сказала она.

— Мне нужно только выплачивать налог и платить за содержание помещения. Что касается вещей, у меня всего хватает. Есть на чем спать, и на чем сидеть, и где хранить все, что есть. Мне нравится два раза в год покупать новые платья: одно на рынке, другое магазинное. И новые туфли, если получается. И время от времени делать прическу. Ходить к зубному. Но в остальном все, что мне нужно — здесь.

— Ты никогда не думала снова выйти замуж?

— Думала, конечно. Каждый раз, как увижу Луку или Орфео, так и подумаю. Особенно Луку. Или того мужчину, что привозит мне вино из Баски, и даже когда я гляжу на этих глупых вдовцов-картежников. Иногда думаю о замужестве, когда дровосек Гверрино привозит дрова. И опять же, когда он заходит в бар выпить стакан вина, и когда он уходит, оставляя после себя запах свежего дерева. Я не столько думаю о замужестве, сколько о мужчинах. Тебя это удивляет? Старость почти не влияет на желание. Это наш, стариковский, секрет. Никто никогда не говорит с нами о чувственности. О желании. А если у нас хватает отваги жениться на закате лет, наш поступок объясняют маразмом, соображениями удобства или экономии. Якобы мы нужны друг другу, чтобы подавать и доставать. Дети обычно видят в поздних браках родителей неуважение к себе, ведь новый супруг может отщипнуть долю их законного наследства. Никому не приходит в голову, что старики сходятся ради чего-то чисто интуитивного. По вдохновению. Может, огонь в нас и не виден, но он еще не прогорел. Правда ведь, грустно, Чу, когда возраст становится определением человека. Как он устанавливает новые правила и новый этикет. Словно снова становишься подростком. «Для этого ты слишком молода, для того недостаточно созрела». Когда человеку за семьдесят или за восемьдесят, меняются прилагательные. «Не старовата ли ты, чтобы думать о таком шаге? Почему ты не можешь спокойно радоваться жизни, а ведешь себя, словно впала в старческое слабоумие? Давай, я переключу на другой канал». Люди хотят, чтобы мы перестали жить раньше, чем жизнь кончится. Нет, я не скажу, что они желают нам смерти, они просто хотят, чтобы мы больше не доставляли хлопот. Хотят, чтобы мы хорошо себя вели, были тихими и щедрыми. Чтобы мы спали до полудня и ложились пораньше, вместе с маленькими детьми. Вечно стараются нас утихомирить. Вот зачем люди разговаривают со стариками? Я хочу сказать, разговаривают по-настоящему, а не про глюкозу или рисовый пудинг? Они уверены, что мы ничего не слышим за шумом прошлого, ничего не видим за светом телеэкрана, а ведь как раз мы-то и видим все. Noi vecchi vediamo la bufala tra la neve. Мы, старики, видим буйволов на снегу, — сказала она.

Буйволы в Италии белые. Белые как снег.

— Прости меня, Чу. Ты не о том спрашивала, а я отвлеклась. Извини. Ты всего лишь спросила, не подумываю ли я снова выйти замуж, а я и в самом деле подумываю. Но никогда не выйду.

— Почему же?

— Не знаю. Слишком поздно. Или слишком рано.

— А кого бы ты выбрала? Из знакомых мужчин?

— Из них никого. У меня был хороший брак. Муж у меня был здоровяк, кроткий как олененок. Работал, смеялся, спал, ел и пил со страстью, а со мной обращался, как с фарфоровой куколкой. Во всяком случае, мне так казалось. Да по большей части, так и было.

Я потерялась. И ждала, когда она покажет мне дорогу.

— Видишь ли, смерть Нило оказалась двойным ударом меча. Как это могло случиться, что такой мужчина мог уйти с утра, большой, сладкий, раздавив мне губы вымоченными в кофе усами, сказав, как всегда говорил, что меня любит? Как это вышло, что он не вернулся? Как это могло случиться, что он складывал в штабеля кирпич и передавал дальше, чтобы его пересчитали и завернули для перевозки, болтая с соседом, а когда сосед отвернулся, чтобы заговорить с другим соседом, и снова повернулся к Нило, Нило был уже мертвым. Повалился прямо на месте, где две минуты назад стоял и смеялся. Это был первый удар. Второй — после мессы, после погребальной службы.

Я стояла в церкви рядом с сестрами, когда этот ребенок — маленький худенький мальчик с такой бледной кожей, что сквозь нее просвечивали жилки, с глазами, как черные дыры в простыне — подошел ко мне и сковал меня, как пленницу. Вплотную, глаза в глаза. И в тот же миг смутное ощущение утра — и чего-то много старше, чем утро — разбилось, как стекло. Лед сорвался с горы в пропасть, я узнала его раньше, чем он заговорил. Я стояла, трезвая, как Авраам, и знала, что это правда, прежде, чем он сказал: «Sono figlio di Nilo. Я сын Нило».

Думаю, мальчик не ждал ответа и не хотел его услышать. Он пришел только сказать. Сказать вслух. Чтобы стать реальностью. Это я сразу поняла. Да, это первое, что я поняла, — говорила она, словно осознавая все заново. — А за его спиной, довольно близко, стояла девушка. Я взглянула на нее поверх его головы, когда она шагнула ко мне. «Io sono lʼaltra, я — другая». Сперва я подумала, что она — второй ребенок, такая она была маленькая и нежная. И такая молодая. Белокожая, рыжая, совсем как тот мальчик. Но она хотела сказать, что она — другая женщина. Другая жена. Она ясно сказала это глазами. Я старалась отвести взгляд, но она удерживала его, пока не убедилась, что я поняла. Наша встреча прошла так скромно, все было сказано и принято так свободно, без тени горечи или жестокости, как тяжелое известие, которое должно остаться в кругу любящей семьи. Да в каком-то смысле мы трое и были семьей. Потом, словно призраки, мальчик и его мать растворились в толпе, так быстро, не оставив следа, что я подумала, не почудилось ли мне. Не только тогда, в церкви, но и гораздо раньше. С тех пор они мне часто мерещились. Бывает, я и теперь их вижу, а ведь двадцать лет прошло. Вижу этих двоих, какими они были в то утро, мое воображение не замечает прошедших лет. Ему все так же лет десять, и она все еще почти девочка. Но подойти, конечно, никогда не удается. Девушка и мальчик оказываются другими, как бы мне ни хотелось, чтобы это оказались они.

О, Нило ничего не скрывал. Разве что не сел рядом и не сказал все напрямик. Никогда не выдумывал оправдания своим отлучкам, никогда за них не извинялся, просто говорил, что у него «дела в Аквапенденте». В том городке он вырос, много лет работал, у него там было полно старых приятелей. Он и на исповедь ездил в Аквапенденте. Предоставил мне гадать, почему оставлял меня, или спросить его. Я не сделала ни того ни другого. Наверняка не скажу, но, по-моему, я знала. Тебе не кажется, что мы всегда знаем?

— Кажется, что всегда знаем. И что всегда говорим. Каждый по-своему.

Да, по-своему. Я только не сказала Миранде, что наш народ — гении притворства. Каждый из нас — тайна для других. Берегитесь простых людей, они редко бывают простыми. Почти все мы что-то скрываем. Любовника, счет в банке, мысль, неотступную или мимолетную; единственный вечер за белым плетеным столиком под медленным танцем инжира, налитого, как груди кормилицы. Еще одну черную юбку. Еще одно рискованное дело. Иногда мне кажется, что мы лжем ради самой лжи, что она опьяняет нас. Таковы люди.

— С виду я крепкая, Чу, но душа у меня хрупкая, и Нило понимал это лучше всех. Он виновен был скорее в умолчании, чем во лжи. Он был всего лишь «грешен». Почти все мы грешны. Я всегда остерегаюсь тех, кто считает себя безупречным: мне это кажется признаком лживости или просто глупостью. Я примирилась с Нило, но я все никак не понимаю, почему мальчик и его мать сбежали. Через несколько дней после похорон, когда я поехала их искать, их уже не было. Конечно, люди понимали, о ком я говорю, знали, думается, и в чем дело. Но если кто знал, куда они уехали, мне не сказали. Если бы мальчик и его мать хотели, чтобы я их нашла, они оставили бы след. Если бы они хотели от меня чего-то, не сбежали бы.

— И ты за все эти годы ничего о них не слышала?

— Ни словечка. И я сказать не могу, как жалею. Их побег мне облегчения не принес, скорее стал ударом, словно третий меч. Еще одна измена. Я хотела бы познакомиться с мальчиком. Помочь ему, если бы могла. Рассказать, каким чудесным был его отец. Искать в нем черты Нило и радоваться им. И ей я тоже хотела бы помочь. Кажется, у нее не было родных — во всяком случае, так мне сказали в Аквапенденте. Какой только жизни я для них не нафантазировала, Чу. Бывало, от беспокойства за них у меня ноги подкашивались. Как если бы они были моими детьми. Оба. Это самое странное.

«Не так уж странно для богини», — подумалось мне. Она замолчала, но не расслабилась. Она готовилась продолжать.

— Мы еще до женитьбы знали, что я бесплодна, и Нило как будто не возражал. Но тогда ему было тридцать, а к сорока он, может быть, захотел стать отцом, ему нужен был ребенок. А может, он просто влюбился в нее. Может, все было так просто. Любовь — она как жемчужина. Нарастает слоями страдания. Думаю, что легкое в любви — не самое прекрасное. Вот почему я никогда не жалела, что любила Нило. Мне кажется, из сожаления вырастает отчаяние, а отчаяние никому не приносит добра. Я не чувствовала себя обманутой. Со временем мне стало казаться, что я получила от Нило все, на что надеялась, еще когда он впервые меня поцеловал. Когда он впервые меня поцеловал и я ответила на поцелуй — в нем было все. То желание, то чувство, что теперь можно тихонько умереть, улыбаясь, свернувшись в другом. Я уверена, что о любви можно все сказать одним поцелуем. И еще я уверена, что мы никогда не знаем, чем обернется для нас удовольствие, какой болью. Кода носишь эту истину в кармане, само удовольствие — даже самое малое — становится полным, законченным. Целым. Отдельным от следующего мига. Мы никогда не знаем, чему потом будем радоваться. И о чем горевать. И что будем вспоминать в обратном порядке или наизнанку. Те, кто умнее, забывают. Только то понятно, что стоит забыть. Понимать, что нужно забыть, так же важно, как понимать, что нужно запомнить. Это такое же движение, как когда косишь пшеницу. Понимать, что сохранить, а от чего отказаться. Это тонкое дело, Чу. Некоторые упорно мешают хорошее с плохим, варят все вперемешку, но только эта каша всегда застревает в глотке. Только, как любая свежая рана, смерть Нило и правда о Нило оставила меня беззащитной. И воспользовавшись этим, мной завладел страх. Завладел и остался. Я прикрывала его шалостями и шутками. А теперь прикрываю стряпней. Но страх, больше чем что бы то ни было, мешает мне стать женой другого мужчины. Так что, ответ на твой вопрос: я бы никого не выбрала.

Тут она впервые взглянула на меня, и я увидела, что ей хорошо. Когда говоришь о чувствах, они вырастают. От разговора они становятся лучше или хуже, а Миранде ее рассказ вернул безмятежность. Ей стало лучше, когда она выговорилась. Теперь она даже засмеялась тихим озорным смешком.

— Кроме того, — сказала она, — они все с гнильцой, Чу. Все до единого. Обними-ка меня, Чу. Обними, а потом отрежь мне еще кусочек сыра.

Была уже половина одиннадцатого, а может, ближе к одиннадцати, и Миранда ушла спать. А я, из-за того, что слушала ее, замерев, еще не домесила хлеб. Фернандо отправился на задний двор за дровами на завтра. Картежники все кричали ему: «Фернандо, пожалуйста, иди сюда, надо схватить Эричетто за руку, он плутует! Фернандо, нам без судьи не обойтись! Не откажи в помощи!» Он не отказал, и теперь в зале для игры воцарилась удовлетворенная тишина.

Когда он зашел посидеть со мной, я спросила:

— О чем вы, мужчины, там беседуете?

— Да ни о чем. Подколки, шутки. А если разговор, так чаще о погоде — какая стоит погода, какая стояла, какая будет. Какой еще не бывало. Погода в разговорах мужчин занимает большое место. Наверное, женщины о ней вовсе не говорят?

— Да, о погоде почти не говорят.

— Кое-кто вспоминает молодость. Как охотились и рыбачили мальчишками. Какую рыбу поймал, какая здоровенная сорвалась. Как еще большая сорвалась у его отца.

— Наверное, мужчины повсюду одинаковы. То есть, так же, как женщины. Мужчины говорят вообще, редко откидывают сдержанность, которую сами на себя напускают. Танцуют вокруг трудных тем, как вокруг ядовитой медузы. Скорее улягутся спать на гвоздях, чем заговорят о своих чувствах. О любви, боли и страхе говорят обиняками, шифром. Да, думаю, так поступают мужчины. Большей частью.

— Я и обиняками не говорю. Просто молчу. Молчал, пока не встретил тебя.

— И потом еще долго молчал.

— Знаю.

— Фернандо, ты нам опять нужен!

Он вернулся к игрокам, а я — к тесту. Месила, шлепала о холодный мрамор стола, вспоминала историю Миранды, вспоминала собственную историю, думала, насколько мы похожи и как мало различаемся. Эта истина всегда меня потрясала. Умбрия, Южная Дакота, Украина. Двенадцать минут медленных размеренных движений в тишине ночной кухни. Минуты наедине с мукой, водой и закваской из виноградного жмыха. С горсткой соли. Потрескавшаяся, выщербленная красота миски, принадлежавшей матери Миранды. Темный влажный ветерок из открытого окна. Он поиграл с пламенем свечи — моего единственного светильника. Шлеп-шлеп, тесто шлепалось на мрамор, а я думала, как много прекрасного в жизни звучит в том же ритме. Качается колыбель. Чмокает голодный младенец, поскрипывают пружины кровати под любовниками. Щелкают бусины четок. Я думала о том, что несколько капель растаявшей души не испортят хлеб. Наверняка.

Глава 11

ЛУЧШЕ ОДИН ТАНЕЦ С КРАСОТКОЙ, ЧЕМ ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ С КЕМ-ТО ПОПРОЩЕ

Добродушная зима отступила рано, и в феврале уже набухли почки. Пошли в рост травы, и женщины, повязав платки над красными скуластыми лицами и передники поверх свитеров, склонялись к земле на холмах и лугах вокруг заведения Миранды, выкапывая, выскребая, выдергивая проростки, перевязывая пучки темно-зеленых стебельков кухонными бечевками и складывая живые изумруды в узлы из старых наволочек на поясе. Занимались работой, какой занимались все крестьянки с вековечных времен. Как будто наперегонки с овцами — мохнатые овечки выбегали попастись на те же луга. Миранда почти каждое утро присоединялась к ним и снова выходила за травами перед закатом. Женщины, даже работавшие на разных полянах, перекликались, во весь голос обменивались сплетнями и рецептами. Кто-то просил вечером помочь подшить подол платья. Иногда они пели.

Я закончила книгу и отослала ее новому издателю, который — в полную противоположность обычаям издательств — внес совсем немного изменений и отправил ее в печать. Понемногу ко мне начали стекаться задания от журналов, а на конец апреля мы записали две группы туристов. В общем, достойный список мелких достижений. Миранда дала мне «карт-бланш» на использование ее кухни для испытания любых рецептов, а пекарские обязанности я исполняла то по утрам, то по вечерам, в зависимости от планов на день. Все время, кроме занятого стряпней, сном, писательством и телефонными переговорами, стиркой и протиранием пыли с картинной галереи, скрывавшей заплесневелые стены, мы проводили под открытым небом. Мы посадили десять кустиков анютиных глазок у задней двери, белые импатиенсы-недотроги вдоль дорожки и гортензию странного, тускло-серебристого цвета — у стены. Рассада томатов и пряных трав заняла вазоны из Деруты, расставленные на террасе. Мы, как ни старались удержаться, признали Виа Постьерла своим домом и давно забыли, что дом этот временный.

Мы занимались собирательством вместе жительницами Буон Респиро. Выискивали дикую спаржу — бурые проростки, похожие на ростки хмеля, и barba di prete — «Бороду священника», длинную траву с толстыми листьями, и шелковистый прозрачный кресс-салат — он рос у Тибра, а еще гуще у ручейка, где мы перекусывали, купая ступни в струйках воды, разбивавшейся на камушках. Игрушечными лодочками нам служили винные бутылки, мы пускали их плавать, остывать в ледяной воде, привязав за горлышко, а другой конец веревочки надев петлей мне на руку. Бутылка тянула меня за запястье, словно попавшаяся на крючок матерая форель, и я послушно шла следом по берегу, подставив лицо солнцу, отводя бутыль от больших камней — исполняла этот дурацкий обряд только потому, что так делал Барлоццо и так мне казалось, что я меньше по нему скучаю.

Мы мыли кресс-салат и ели его тут же, в поле. Я ладонью запихивала в рот маленькие дырчатые листья, подхватывала выпавшие и всасывала их тоже. Потом уже декоративно раскладывала листки на хлеб с сыром. То, что не съедали на месте, относили к Миранде, добавить к ее трофеям. Сколько бы она ни собрала, варварская прожорливость ее завсегдатаев требовала все новой зелени.

— Мы все уже несколько месяцев жили в основном на мясе и бобах, — объяснила Миранда. — А весной едим дикий шпинат, одуванчики, цикорий, дикий лук и чеснок — все, что растет само, что рождает земля: варим и отжимаем, потом обжариваем в добром масле с чесноком и острым чили и едим с хлебом, отломленным от хрустящего каравая. Да, так мы едим весной. Il rinascimento annuale per il corpo, ежегодное возрождение тела — вот зачем нужны травы. Травы — это лекарство. Человек должен есть то, что созрело.

Мы узнали еще в Тоскане, а теперь и в Орвието, что обычный крестьянин — или крестьянка — здесь здоров до самой смерти. А смерть приходит часто далеко за девяносто.

Они действительно здоровы. В этой истине есть свои догмы. Тяжелый физический труд с ранней юности до девятого десятка всегда соразмерен с отдыхом — особенно с il sacro pisolino, священной послеобеденной дремотой. А главное, здесь господствует заповедь: «Ешь то, что созрело». Постоянно на столе только хлеб, вино и оливковое масло. О другом образе жизни или питания не думают и не мечтают, как о клубнике в феврале.

Каждый вечер по дороге в Буон Респиро мы останавливались на belvedere — обзорной площадке. Выходили из машины, чтобы, облокотившись на перила, полюбоваться Орвието на престоле. Колдовской, божественный вид. Я смотрела на полосатые, черно-белые стены Дуомо и думала: «Там, в нескольких шагах от этого величия, наш дом». С такого расстояния все непонятное уходило, изгнанное трепетом.

Если бывали голодны, мы ехали прямо к Миранде, к ужину. Но чаще мы предпочитали выждать и подъедать то, что осталось в кастрюлях и на сковородках, вместе с ней и ее племянниками. Слишком хороши были эти вечера, чтобы проводить их под крышей. Мы мчались вдогонку за солнцем, оставляли машину в саду у Миранды и шли погулять в голубом сиянии полей, усаживались на обломках стен, слушали, как монотонное блеяние овец смешивается с жалобными стонами ветра. Ну вот, пора. Солнце, улегшись на красные шелковистые облачка, мерцало, пылало, свет угасал быстро, словно бурые края обгорелого шелка, и наконец оставалось только холодное нефритовое небо. Темнота всегда наступала слишком скоро. Я никогда не успевала приготовиться. Мы шли дальше, заботливо обходя стены лишившегося крыши замка, где всегда горел костер. Там устраивались на ночлег Орфео и Лука — чудесные люди, с которыми в первый вечер посадила нас Миранда. Пастухи, они торговали сырами или собирали травы и грибы для умбричелли Миранды.

Как-то вечером в столовой я подсмотрела, как они сами приправляли свою пасту, достав из мешка ржавую терку и твердый желтоватый сыр.

— Пекорино, который они мне всучили, для них слишком молод, — бросила, проходя мимо, Миранда. Покачав головой, она подбросила в огонь виноградных лоз и сухих лавровых листьев и положила на решетку над пляшущими потрескивающими огоньками толстые ломтики мяса.

Сидевшие рядом завистливо втянули носом острый густой запах пастушьего сыра, и Орфео угостил соседей. Сыр, вместе с ржавой теркой, переходил из рук в руки, и в зале запахло, как в августовской сыроварне. Затем все внимание поглотила приготовленная Мирандой паста, а потом наступило блаженство удовлетворенного голода и усталости, улетающей с дымом очага.

Однако то, что мы делили ужин у Миранды, не давало нам права вторгаться на территорию, где жили и работали Орфео и Лука, поэтому на вечерних прогулках мы их обходили. Что не мешало мне любоваться ими, восторженно, словно карнавальным зрелищем. Они как будто пришли из иных времен. Луке было лет семьдесят. Высокий, бородатый красавец, цыганский король. Он заворачивался в большой длинный плащ с капюшоном и носил его как епанчу, склонялся под ним, то и дело поправлял, сидя и на ходу. Прятался в нем. Орфео был моложе, лет пятидесяти. Глаза, светлые, как синее стекло, светились на темном лице. Кожа гладко обтягивала рельефные широкие кости. Волосы, черные как вороново крыло среди седины, он связывал в хвостик обрывком тряпки, на шею наматывал длинный шерстяной шарф и холил маленькую остроконечную бородку. Я не прочь была бы носить его одежду. Может, постирав, но носила бы охотно. Орфео выглядел принцем, выброшенным на берег после кораблекрушения в бархатном камзоле и кожаных брюках — лет двадцать назад — и с тех пор их не снимавшим. Я не могла насмотреться на этих двоих, чья жизнь состояла в том, чтобы провожать по лугам большие косматые отары, загонять их на ночь за стены осиротевшего замка, успокаивать их, как не желающих засыпать детей. Там, под звездами, они разводили костер — для тепла и — судя по повисшему в воздухе запаху — чтобы варить или тушить себе ужин, когда их месячный взнос Миранде оказывался исчерпан. Впрочем, к тому времени, когда мы проходили мимо, они всегда кончали с ужином и пили красное вино из двухлитровой бутыли, то и дело передавая ее друг другу. Они словно ждали нас, или так нам казалось, и мы дерзали подходить все ближе, пока само собой не оказалось, что мы все вместе сидим у костра.

Поначалу они по очереди передавали нам бутылку, и мы пили из горлышка — Фернандо охотнее, чем я. Но однажды вечером, вскоре после начала наших посиделок, Лука вытащил из мешка мутную рюмочку, выщербленную на краю, и, не сполоснув, кроме как в том же вине, вручил мне лично. Когда я допила, он забрал у меня рюмку, выплеснул остатки через плечо, сказав: «Для ангелов», и бережно спрятал ее в мешок до следующего раза. Их убежище среди умбрийских пастбищ было гостеприимным, и в синих сумерках, от которых таяло мое сердце, мы часто засиживались у костра до звезд. И всегда ели хлеб.

От позавчерашнего, если не старше, каравая, висевшего в полиэтиленовом мешке на вбитом между камней гвозде, Орфео, прижимая хлеб к груди, отпиливал толстые ломти. Он жарил хлеб на обрывке сетки от ограды, пристроив ее над огнем и золой. Переворачивал пальцами, выдавливал на подгоревшие ломтики струйку отличного зеленого масла из меха и делил на всех, тщательно, как гранильщик, склонившийся над алмазом. Мы сидели, кто-нибудь занимался костром, кто-то прибирался, Лука время от времени отходил проведать своих подопечных и отечески шлепнуть непослушных. Потом шагал обратно через луг, заворачивался в плащ, усаживался и, глядя в огонь, читал наизусть Пабло Неруду или Джованни Пасколи. Фернандо, едва дождавшись последней строки, подхватывал эстафету и начинал Вергилия. «Энеиду», строфу за строфой. После него, а порой и во время чтения, Орфео брал мандолину, пробегал по расстроенным струнам, будто гитарист фламенко в неком расгеадо, склонял ухо к деревянному корпусу и извлекал гипнотические звуки. А когда те двое замолкали, Орфео начинал петь — грустный любовник, плетущий кружево из слов и коротких нежных пауз между словами. Иногда струны вздрагивали у него под пальцами, издавая звон голубых подвесок венецианского стекла на ветру.

В такие вечера мне, понятно, хотелось накормить их, но я знала, что принести к костру ужин было бы ошибкой. Нарушением прав Миранды, а главное, их прав на свой собственный пир, на то, чтобы утолять голод на свой манер. Мы не раз видели — проходя по дороге на Монтефьясконе, — как они опасливо возились на маленьком огороде, на ощупь срывая несколько помидоров или толстую желтую тыкву и забрасывая их в мешок. Нечто среднее между сборщиками урожая и браконьерами. Ручаюсь, что за время нашего знакомства не раз один стоял на страже, пока другой сворачивал шею курице и проворно запихивал обмякшую тушку в мешок и смахивал с него прилипшие пушинки. Как бы они стали объяснять, откуда взялась запекающаяся в костре курица, если бы мы притащили вдобавок собственное угощение? Не всякий мечтает о том, чтобы его избавили от старых привычек. Нет, не каждый. Я научилась этому от Барлоццо.

Все же я позволяла себе приносить хлеб. Дважды в неделю пекла для них пышный хрустящий хлеб, заворачивала в кухонное полотенце и без лишних слов совала им в полиэтиленовый мешок. Мы не обсуждали моего скромного приношения — в том не было нужды.

При всем своем, густом как сливки, красноречии, Лука и Орфео почти не говорили о себе. Откуда они? Их ли это овцы, и есть ли у них где-то дом? Всегда ли они были пастухами? Они и нас не расспрашивали. Ни о прошлом, ни как нас сюда занесло. Только раз, глядя в огонь, чтобы не столкнуться с ними взглядом, я рискнула спросить:

— Siete sposati? Вы женаты?

Вопрос был задан во множественном числе, но ответил мне только Орфео. На свой манер. Поднял вверх бутылку:

— Видишь это вино, Чу? Оно простое и грубое, и я выпью его до последней капли. А будь у меня вино подороже, я выпил бы меньше. Мой отец говаривал: «Хорошее вино довольно понюхать». Так и с женщинами. Да, с вином так же, как с женщинами. По мне, лучше один танец с красоткой, чем целая жизнь с кем-то попроще. А теперь у меня есть все это. — Он обвел руками луга.

Для них, а со временем и для нас все казалось неважным, лишь бы быть вместе. Четыре чумазых призрака в красном свете костра проводили вечера в пастушеской гостиной в полях среди руин.

Глава 12

ЖДИ ПОЛУНОЧИ

С Мирандой наша жизнь стала более теплой и открытой, в ней появились не только вечера с Орфео и Лукой, но и орвиетский рынок со всем многообразием его колоритных персонажей. Это ритуальное событие, разыгрывавшееся по четвергам и субботам на Пьяцца дель Пополо, посещали все местные, независимо от возраста и положения, а также жители широко раскинувшихся орвиетских коммун, селений и деревушек. Они прибывали на кособоких грузовиках, на велосипедах и мотоциклах, а также на трехколесных крестьянских тележках — мощностью и размером соперничающих с поставленным на колесики тостером. Все, кто как мог, стекались на ярмарку. Переходящие от поколения к поколению — как лицензии венецианских гондольеров — участки, на которых крестьяне располагали свои товары, были священны. В лиловом свете вечерних сумеречных туманов крестьяне преображали парковку в яркую сцену, достойную кисти Брейгеля. Все здесь пахло сырой землей, налипшей на сапоги, колеса и на выдернутые час назад еще при лунном свете картофелины и свеклины, навеки въевшейся под грубые обломанные ногти работящих крестьянских рук. Через несколько минут этим людям предстояло вступить в состязание за каждую лиру, но пока, в тишине закулисья, они были едины. Обнимались при встрече, расспрашивали друг друга о семье, жаловались на дожди или радовались дождям, расхваливали урожаи соседей.

— У нас земля такая жирная, что под солнцем отливает медью, словно подкрашенная кровью тех сарацин. Она так богата, что нам богатства не надо, — говорил Гаспар, с которым мы познакомились на празднике фавы прошлым летом. Он разложил на своем banco аккуратные связки лука и чеснока, только что из земли, извилистые, как змейки, перчины, бледно-зеленые и желтые, и букеты спаржи, перевязанные белой веревочкой, с розой в середине каждой связки. Он привез букеты нарциссов и высокие пышные ветви сирени, которые раскачивались над его головой, когда он втолковывал мне: — Мы обходимся тем, что дает земля. Этим всегда можно обойтись. Если у человека есть больше, чем нужно, чтобы приготовить ужин и отложить кое-что на завтрашний обед, — у него что-то лишнее. А из-за излишков теряешь суть вещей. Лишние припасы, лишние деньги — все одно. У нас, в общем, только то и есть, что мы находим или растим. Чтобы жить землей, человеку нужно умение и благочестие. Остальное решают боги. Если только повара не берут дело в свои руки. А когда за дело берутся наши повара… ну, ты же пробовала, что они могут сотворить, верно? Они — ровня богам, тоже творят чудеса.

— Я тоже повар, — ляпнула я и тут же пожалела, что не промолчала.

— Ба, какие в Америке повара! Сплошь ʼamburʼgere е ata dogha.[2]

Я знала, когда защищаться, а когда молча улыбнуться. Сверкнула широкой ухмылкой и обернулась к торговцу сырами, расположившемуся за прилавком напротив. Попросила килограмм круглого марцолино — мягкого белого пекорино, всего нескольких недель выдержки, и клин другого, более старого.

— К меду, — пояснила я.

Он выбрал за меня, отрубил золотистый ломоть от огромного круга, обломал твердую корочку и взвесил сыр.

— Вы платите за сыр, а не за корку. Корку вы есть не станете, — заметил он, — хотя я ем. Варю в супе. Она обогащает вкус овощей, а сама размягчается, чуть не тает. Я ломаю ее вилкой — veramente un boccone da prete, настоящее лакомство для священника, — рассказывал он, заранее зная, что мне тоже захочется положить в свой суп корку. Он уже завернул ее и подал мне вместе с сыром. Этакий Парсифаль в джинсах и сапогах, услужливый, вежливый, честный — он пожертвовал стоимостью корки из рыцарства.

На краю рынка, у Виа делла Коституенте, перед церковью Сан-Роко стоял прилавок. Хозяйка была так хороша, что казалась живой частью старого каменного церковного фасада, блаженным ангелом, завернувшимся в длинную серую шаль. Ее не поседевшие еще длинные волосы сколоты в каштановый узел и казались странно молодыми над этим древним, морщинистым от солнца лицом. Я шагнула к ней, подальше от Гаспара и поругания американской кухни. Мне хотелось взглянуть, чем она сегодня торгует. Перед ее прилавком выстроилась длинная очередь, и я встала последней, радуясь, что выпало время полюбоваться ею. Она благоуханна, как грибы, полевые травы и свежая репа, которую она взвешивала на ручных весах. Я подозревала, что она не умеет читать и считать, потому что любой товар у нее стоил 2000 лир. Покупатели называли ее Томазина. Она неизменно складывала свой товар в натюрморт: если продавала розы, то одну выдергивала из кувшина и клала на фоне салатных листьев с красными прожилками. На место проданной. А когда продавала яйца — завернутые, каждое отдельно, в газетную бумагу, с празднично закрученными кончиками — их тоже надо было разложить заново. Покупатели ждали, пока она достанет новое яйцо из корзины под прилавком, разложит четвертинку газетного листа, завернет в него яйцо и закрутит кончики. Томазина — нежная жрица, совершающая богослужение. Вот старик спрашивает, есть ли у нее сегодня редис, и она нагибается, отводит складки материи, покрывающей прилавок, перебирает свои запасы и выныривает, смеясь:

— Ессо! Вот!

Дюжина розовых редисок болтались на зеленых хвостиках, каждая — с ноготь большого пальца, с приставшей землей. И она, и старик залюбовались. В другой руке она держала перевернутый кочанок цветной капусты, длинные листья свисали, как уши спаниеля. Она бережно уложила редис на салатный лист, освободив руку, чтобы отогнуть листья капусты, открыв маленькую, как у младенца, головку, белую, как камелия: мать, разворачивающая пеленки новорожденного сына.

— Vedi che meraviglia? Видишь, что за чудо?

Другое рыночное утро. Томазина, в свежем белом полотняном фартуке поверх длинной черной юбки, в толстых черных чулках и в черных резиновых сапогах, связывала лиственные стебли артишоков в снопы такой красоты, что мне захотелось привезти такой Миранде, повесить над входной дверью. Американец с логотипом «Ральф Лорен» на штанах, рубашке и крутке, в шляпе — голубой пластиковой нахлобучке, единственном отступлении от моды — очень громко обращался к Томазине, как многие туристы, пытаясь громкостью восполнить недостаток слов. Он хотел узнать, как готовят артишоки. Я чувствовала, что она понимает вопрос, но предпочитает игнорировать его, преспокойно отделяя шесть артишоков от огромной связки, веером раскладывая на своем столике и обматывая бечевкой, пока «Ральф» в нарастающем крещендо все снова и снова повторял вопрос. По-разному переставлял слова. Дополнял пантомимой. Сперва сделал вид, будто что-то мешает, потом поднес пальцы ко рту и пожевал. Томазина на него и не смотрела. Должно быть, Ральф не привык к подобному сервису, потому что он обернулся и проревел, закатив глаза:

— Здесь что, никто не говорит по-английски?

Я могла бы прийти на помощь и перевести его вопрос Томазине, но его раздражительность была не к месту. Здесь Италия, а в Италии говорят по-итальянски. И я промолчала. «Ральф», довольно нетерпеливо, выхватил артишоки из маленькой загорелой руки Томазины и выложил на прилавок 2000 лир, предоставив ей подбирать деньги, вместо того, чтобы вложить прямо в руку. Может, он не знал, что бросать человеку деньги невежливо, лучше отдавать в руку. Признак воспитанности.

Чуть позже Томазина, связывая артишоки для меня, сказала:

— У нас нет рецептов. Мы готовим по памяти. Мы смотрели и слушали, как готовят наши матери и бабушки. Мы не учились готовить, а перенимали у них умение стряпать и печь по наследству, как цвет глаз у отца и форму подбородка от матери. Как само прошлое, которое питает нас не меньше, чем еда. А все остальное — по наитию. В нашей жизни мало сохранилось незыблемого, но искусство готовить, по-моему, осталось. Застряло в истории, как меч в камне, хвала Господу. Но как я могла объяснить такому, как он, про наитие?

Она смотрела на меня, потрясая перед собой сложенными будто для молитвы руками. Этот жест, помимо десяти тысяч других значений, сообщал: «Больше говорить не о чем». Томазина поняла не только вопрос — она, пожалуй, поняла и человека.

Однажды утром я подошла к ее прилавку, когда Томазина доставала вишни, крупные, как грецкие орехи, и девственно розовые, из дуршлага для пасты и выкладывала их на маленький матовый серебряный поднос. Я попросила ее выбрать мне дыню — на обед — из пирамидки, сложенной рядом с похожим на рог изобилия газетным кульком со сливами, синими от легкого воскового налета. Она разобрала пирамиду, вытащила и потеребила стебелек каждой дыни, сокрушенно покачивая головой. Осмотрев пупок каждой, она взглянула на меня, словно хирург, сообщающий дурное известие.

— У меня нет ни одной, которая созреет к часу. — Положив на ладонь одну дыню, она добавила: — Вот эта, может быть, будет готова к восьми вечера. К полуночи наверняка. Но к обеду — ни одной.

Онемев перед такой точностью, я только и сумела кивнуть на дыню в ее ладони. Она нежно завернула ее в оберточную бумагу, поверх — в газету, заплела концы в затейливые складки оригами, создавая подушечку для плода. Потом обошла свой прилавок, открыла мою сумку, опустила в нее дыню и, взглянув на меня, попросила:

— Постарайся потерпеть до полуночи.

Как я раньше жила без этой женщины! Она научила бы меня разбираться в дынях, научила бы выбирать время, терпеть и понимать, что важно, а что вовсе не важно. Я несла в сумке полуночную дыню, созревавшую, пока я шла под умбрийским солнцем мимо молочного поросенка с темной хрустящей корочкой, выложенного на палитре из трав у заднего борта блестящего белого фургона, мимо человека из Аттильяно, жарившего цыплят на решетке на дубовых поленьях в жаровне, установленной в кузове пикапа. И все вспоминала слова Гаспара: «Наша земля так богата, что нам богатства не надо». И то, что сказала мне Томазина, опуская дыню в сумку: «Чем меньше имеешь, тем больше оно значит». Да, так она сказала.

В рыночные дни крестьяне, державшиеся чуть скованно, как все люди физического труда в выходных одеждах, собирались перед табачной лавкой на Пьяцца делла Репубблика. Отмытые, нарядные, в старомодных костюмах — всегда на размер больше или меньше, чем надо бы — из бархата, вельвета или грубого полосатого сукна. В широких, очень широких галстуках — пятна бесчисленных ужинов украшали их, как медали, — небрежно повязанных поверх безупречно отглаженных рубашек и заткнутых за пояса под la pancia, так что солидный клин торчал между пуговицами жилета. Пока их жены торговали брюквой, они укрепляли братские узы.

Зимним утром в рыночный день компания крестьян в баре Сан-Андреа составляла столики, чтобы вместе сидеть вокруг бутылки-другой граппы. Часто, во время бурного обсуждения меню, они вспоминали, что ели вчера на ужин и чем собираются подкрепиться на обед. И что ели на ужин сто лет назад. И что делали, когда ужинать было нечем. Однажды я сидела рядом — непозволительно близко с их точки зрения — и слушала, как они обсуждают правильный способ запекать фазана. Пригласить меня за свой стол им в голову не пришло, но их, кажется, радовала свежая слушательница. Временами кто-нибудь из них, взглянув на меня, касался шапки в галантном поклоне. Другие просто косились, проверяя, внимательно ли я слушаю.

Трое говорили одновременно, каждый слышал только себя, а остальные разделились, и каждый слушал избранного им оратора. Когда трио наконец смолкло, один из слушателей, которого я отметила по молчаливости и черному бархатному пиджаку с жилетом, сказал:

— Все вы ошибаетесь. Очень жаль, что никто из вас никогда не пробовал правильно приготовленного фазана. Все остальные способы — кощунство. С тем же успехом можно есть их сырыми.

Этот мужчина в черном бархате так авторитетно огласил приговор, что вместо возмущенных криков добился глубокого раздумья о грехах, совершенных в отношении фазанов в прошлом. Овладев вниманием приятелей, крестьянин в черном бархате поведал рецепт, как сказку, которую отец рассказывает сыну.

— Птицу нужно подвесить на десять дней, не меньше, прямо с перьями и потрохами. Но очень важно, где она висит. Можно подвесить в амбаре, но лучше в погребе. Поближе к бочке вашего лучшего красного. Соседство птицы с вином и вина с птицей творит чудо. И то и другое станет лучше, чем было бы в одиночку. По правде сказать, мы и хлеб ставим подниматься в винном погребе, чтобы тесто надышалось всеми этими спорами, которые вьются вокруг вина. Так лучше поднимается тесто, и хлеб получается ароматным, come una volta. Каким он должен быть. Мы даем хлебу и вину пообщаться между собой, а потом уже с нами. И открою вам один секрет. Я стою у двери погреба, когда жена несет туда миску теста прежде, чем лечь в постель. Она не знает, что я там жду, пока она все не устроит, не покроет квашню старой простыней или одеялом, и не знает, что я слышу, как она желает ей доброй ночи, говорит с тестом, подтыкая одеяло, словно ребенку, рассказывает, как будет чудесно, когда оно вырастет и запечется в печи. Раньше меня это смешило, но за столько лет я полюбил ее маленький обряд. Но не в том дело, что мне это нравится. Главное, скажу я вам, никто не печет такой хлеб, как она. Никто.

Так что я перенял ее способ для дичи. Я каждый день хожу их навестить, разговариваю с ними, рассказываю, в какое замечательное блюдо их превращу. И даже когда занят чем-то другим, думаю, как эти птицы там висят и с каждым днем их мясо созревает и созревает. И приходит день, когда я, спустившись поговорить с птицами, едва могу дышать от их вони, и тогда я знаю, что они готовы. Я их ощипываю и потрошу, обмываю в граппе, запихиваю внутрь горсть ягод можжевельника. Потом разминаю лярд с розмарином и шалфеем, пока смесь не становится приятно гладкой. Нагреваю ее до шипения в латке и переворачиваю птицу, пока она не становится коричневой, как орех, вынимаю, заворачиваю в тонкие ломтики панчетты и кладу в coccio — глиняный горшок, залив красным вином, с которым они уже не чужие, накрываю крышкой и ставлю на угли прогорающего огня. И иду спать. Послушав прежде, как жена болтает с хлебом.

На следующее утро дом полон аромата трав, и вина, и дыма, и жира и тающего мяса. Но мы не трогаем горшок. Мы даем ему остыть и постоять до обеда, а потом едим птицу с домашним хлебом и вином прямо из горшка. Две вилки, два ножа, салфетки, хлеб и вино. Вот как готовят фазанов. Вот как их едят.

В хорошую погоду все собрание устраивалось на террасе, сменив граппу на графины с красным. Председательствовал некий Фаусто — самозванный заводила, такой же, каким был Барлоццо в Сан-Кассиано. Однажды утром он начал с «соmо siamo ridotti?» — «как мы дошли до жизни такой?». Сказано это было визгливым голосом Муссолини. Выдержав паузу, он молитвенно сложил руки и потряс ими. Впечатление дополнили возведенные к небу глаза и пронзительный причитающий голос. Никто, как видно, еще не понял, какой духовный, политический или культурный порок он имеет в виду, но слушатели примолкли в ожидании.

— Италия, тебе должно быть стыдно за себя! — хрипло прошептал он, словно страдающий францисканский монах. — Футбол стал спортом femminucce.

Слово «femminucce» трудно поддается переводу: оно относится к мужчинам, ведущим себя в манере, традиционно приписывавшейся женщинам. В любом случае, это никоим образом не комплимент.

— Да, повторяю, наша национальная святыня, наши игры, берущие начало в Риме… нет, в Греции, опустились до бабьих свар. В Италии никто больше не способен играть в футбол. Никто. Остались одни prime donne. Позвольте, я расскажу вам историю одного дня, прожитого одним из этих poverini, бедняжек. Он просыпается утром ради сеанса массажа и солярия. Потом приходит парикмахер высветлить ему волосы, подстричь, завить, уложить! А еще кто-то маникюрит ему ногти. К тому времени наступает час il sarto — портного, который его оглаживает, подтыкает и драпирует, словно короля солнца. Потом в студию на съемки, проверить, как выглядит ломанный нос — несчастный случай на дискотеке — на экране. Он собирается сниматься для мужского журнала «GQ» и «Вога»! — Последние слова он подчеркнул выразительным жестом.

Мне показалось чрезвычайно странным, что умбрийскому крестьянину известны названия «GQ» и «Вог», но я тут же сообразила, что телепрограммы сильно расширили кругозор этих людей. Фаусто перевел дыхание, отхлебнул утреннее красное, давая слушателям время криками выразить поддержку. Затем он взял в руку воображаемый сотовый телефон и заговорил голосом femminucce, звонящего матери.

— У меня нет сил, мамочка, совершенно нет сил, а они хотят, чтобы я шел на тренировку. Я — звезда, а они ждут, что я приду туда и стану играть! Невозможно. Я сейчас же звоню своему агенту, а потом врачу и ароматерапевту. Мне необходим отдых, мама. К которому часу ты принесешь мне обед? Не забудь сладкое. Ciao, ciao. Devo scappare — мне нужно бежать. Педикюрша стучит в дверь. Ciao, ciao, mammina.

Хохот перешел в piano, piano, затем в молчание, и вот, словно по тайному сигналу, каждый повторил жест с молитвенно сложенными руками. Поднявшись, они выступили на площадь, сцепив руки, по четыре в ряд, пересекли пьяццу. Словно под ветром праздности, их тела чуть склонились — осанка тяжеловесных, уже немолодых людей. Второй разворот. Третий, и они снова стоят перед табачной лавкой. Еще одна пауза, рукопожатия и объятия, короткий заход в бар за глоточком красного, потом искренние поцелуи в обе щеки. «Ci vediamo, vecchio», «Увидимся, старина!» — звучит в воздухе, как rondello птичьей песни. Они седлают свои трехколесные и лезут в трескучие грузовики, чтобы разъехаться по деревням в долине. Как-никак, еще только четверг, и они не увидятся до субботы.

Эти люди очарованы друг другом. А иногда кое-кто — самим собой, как Фаусто в тот раз. И конечно, каждый из них очарован ходом собственной жизни, сегодня тем же, чем вчера. Сельская жизнь кажется простой и понятной — работа и отдых, еда, вино и любовь. Взгляд-другой в телевизор. Конечно, оттенки меняются от человека к человеку, но так уж получается, что они, кажется, проживают жизнь долгими периодами удовлетворения. Удовлетворение — не то, что счастье. Оно больше счастья, оно включает не только радость, но и боль. Крестьянин неизменно заново дивится жизни, хотя бы она вся состояла из реприз и повторов. И это не то, что рутина — когда человек идет сквозь дни и ночи жизни с закрытыми глазами. Ворочает камни, как здесь говорят. Скорее эти репризы и повторы создают ритм и ритуал, который их поддерживает, границы предполагают уют и равновесие и не подпускают человека к краю пропасти, говорят они. Или помогают пройти по краю с достоинством. Помните времена, когда в понедельник была стирка, во вторник — глажка, по пятницам меняли белье, а по субботам мылись? И помните те американские заведения, где по вторникам неизменно подавали рагу из баранины, по средам — грудинку, по четвергам — котлеты, а по пятницам — запеченную треску? Такая же симметрия формирует жизнь крестьянина. Уверенность в том, что «что ни делается, все к лучшему», что их заученные традиции необыкновенно хороши — их поддерживает постоянство. В конце концов, контрапункт к жизни крестьянина — неравенство ставок.

Разве с природой возможна игра на равных? Бывает ли игра более рискованная, чем ставка на погоду? Или на причуды богов? В жизни крестьянина постоянно присутствует неуверенность. Успеет ли он сложить пшеницу в амбар и закрыть двери до грозы? Успеет ли закончить сбор винограда до града, крупного, как слива? Продержатся ли цены на табак достаточно долго, чтобы расплатиться за новый трактор? Крестьянин скажет вам, что жизнь полна неожиданностей, и он же скажет, что тем она и хороша. Восторги страха. А когда дела плохи — они почти всегда плохи, — страдание доказывает человеку, что он жив, не хуже, чем в спокойные времена. Именно из-за неравенства ставок ритуалы так много значат для них. Человеку нужно на что-нибудь опереться. И, пожалуй, как раз эти две стороны крестьянской жизни — ритуал и риск — позволяют ему так остро ощущать жизнь. Он помнит, что каждая встреча с друзьями, каждый ужин за домашним столом может оказаться последним. Во всем, что он делает, пахнет «последним разом». Последний кусок хлеба, последний стакан вина. Последний рассказ. Последний поцелуй. То самое, о чем говорила Томазина: «Чем меньше имеешь, тем больше оно значит».

Глава 13

ВЫСПИТЕСЬ И ПОДНИМАЙТЕСЬ ПОД ЗВОН КОЛОКОЛОВ

В июне мы отметили первую годовщину все еще безнадежного ожидания палаццо Убальдини. Вернее, твердо решили, каждый про себя, его не отмечать. Я еще лежала в постели, когда Фернандо, обернув бедра толстым коричневым полотенцем, поднес мне бутоньерку. Три дюжины роз — крошечных, едва распустившихся, темно-багровых, с коротко обрезанными стеблями, перевязанными широкой бархатной лентой. В честь Гаспаровых букетов спаржи с единственной розой в середине, среди моих роз торчала спаржа: пушистые кудряшки темной зелени над красными бутонами.

— Buongiorno, amore mio, — ухмыльнулся он, присев на край кровати, протягивая букет и обнажая восхитительно неправильный прикус под усами.

— Ciao, piccolo. Ма cosʼе? Но что это?

Я до сих пор стеснялась проявлений его нежности, которые и после шести лет брака заставали меня врасплох. Наверное, я никогда не привыкну.

— У какой это цветочницы ты побывал в таком костюме?

— У меня — свои секреты. Поторапливайся, ванна готова. Мы собираемся в Рим. Одевайся понаряднее. Никаких рабочих ботинок.

— Собираемся? И мне обязательно? Есть особый повод?

— Сегодня — июньская суббота 1998 года. Второй такой не будет. Поедим артишоки и спагетти «карбонаро» в Трастевере, а потому будем целый день гулять.

— Замечательно! — только и сказала я.

Он сбросил полотенчико и перевалился через край ванны. Подвинулся, освободив место для меня. Потом, одеваясь, я раздумывала, не позвонить ли Самуэлю, а то и Кончетте, с ехидными поздравлениями, но побоялась, что мое ехидство заглушит поздравления. Никуда не денешься, год назад мы с Фернандо заключили помолвку с Убальдини, а потом, попавшись на блеф, благородный фарс или комедию Гольдони — что бы ни разыграли перед нами прошлой осенью Кончетта с Чиро, — подтвердили обет, вторично произнеся: «Я это сделаю». Мы приняли и неопределенный срок ожидания, и предложение Убальдини весь этот срок оплачивать аренду дома на Виа Постьерла. Разумеется, такое сокращение расходов смягчило течение времени, да и сама я смягчилась. Я уже меньше — и не так часто — старалась разоблачить коварство итальянцев, тем боле в его умбрийской интерпретации.

В Италии время — самое устойчивое измерение. Или самое неустойчивое. Так или иначе, время здесь идет независимо от человеческих усилий, и, как мне кажется, правильно делает. Здесь снисходительно относятся к быстротечности времени. Что ж, время уходило до нас и будет уходить после. Кто мы такие, чтобы подчинять его себе? «Нет-нет, не сегодня, я же сказал, что позвоню „около“ этого числа. Когда я сдам готовую работу? Как только закончу». Мое возмущение сменилось бесчувствием. Я больше не удивлялась, хотя пока еще не отказалась от борьбы. Я снова и снова твердила себе, что жизнь поддается искусству, а не насилию. Вряд ли нам суждено еще раз подняться по лестнице паллаццо Убальдини, вставить в скважину его выщербленной двери длинный заржавленный ключ бородкой книзу. Едва ли нам суждено нарушить неподвижную вечную тишину развалин. Я не посягала больше владеть ситуацией, а позволила соблазнить себя красотой ожидания. Я убедила себя, что контроль подобен плаванию брассом, в тугой резиновой шапочке, в пахнущей хлоркой воде бассейна, а покорность ситуации — свободе плавания на спине по черно-синим водам ночного моря. Я выбрала покорность.

Годовщины заставляют оглядываться в прошлое. Я и оглянулась. Из шести лет, что мы с Фернандо были женаты, три мы прожили в бетонном бункере на самом краю Адриатического моря, еще два — в слегка перестроенной конюшне по соседству с овчарней, на краю средневековой тосканской деревушки, а этот последний год — в умбрийском городке-крепости, в заплесневелом, полуподземном монастырском здании рядом с руинами замка, приспособленного для самоубийц. В ожидании неуловимой бригады, которая восстановит заброшенный бальный зал в средневековом палаццо, расположенном в пятидесяти метрах от самого великолепного в Италии готического собора. Заброшенный бальный зал, в который мы только заглянули из-за дверей. В целом, все к лучшему, решила я, заплетая волосы в две косы, сворачивая их в узел и закрепляя на макушке черепаховыми шпильками. Пусть мы вечно не живем, а «перебиваемся» в ожидании дома, пусть нам все время приходится изворачиваться, как и прежде, когда мы жили в конюшне и ели, что придется, пусть никогда не знаем, куда приведет нас следующий шаг — все равно, все к лучшему. В конце концов, многие ли живут жизнью, которую можно показать солнцу?

Перламутровая пудра на лицо и декольте, оттенок молочного шоколада на веки, розовый металлик на губы. Моя жизнь — в самый раз для цыганки, для бродяги. Для вечной начинающей. И для ее супруга, которого, кажется, увлекли странствия. Я начала. Я оглядывалась на свою жизнь, на прошлые мысли и тревоги. Слышала собственные слова: «Мне, видите ли, казалось, что самое лучшее в том, чтобы переселиться в чужую страну — это возможность снова стать десятилетней. А может быть, впервые. Все свежо и неизведанно. Учиться говорить, думать и мечтать на чужом языке. Наблюдать, как незнакомцы прихлебывают чай, ломают хлеб, относятся друг к другу. Не просто встретиться и разойтись, не странствовать среди местных жителей, а осваиваться. Я знала, что чувствовать себя в мире как дома — это богатство. То богатство, которого мне хотелось».

Я вынула из фланелевого мешка хорошие черные сапоги, до блеска протерла их старой тряпкой, натянула на босу ногу и до колена застегнула молнию. Удобные сапожки. Первая в жизни обувь от Гуччи. Я шагнула в длинную шелковую юбку цвета оловянного расплава, цвета гортензии в нашем саду. Натянула ее на бедра. Хорошо, еще влезаю, хоть и с трудом. Старый черный жакет от Джильи с длинной баской. Все жемчуга, какие у меня имелись. Два ожерелья. Одно — австрийское, из чудесных пресноводных жемчужин на тонкой черной ленточке. Второе — двойное колье. Длинные барочные подвески в уши. Я нашла шаль и посмотрела в зеркало. По-настоящему посмотрела на нее, глядящую на меня. Похожа на грузинскую рабыню в драгоценностях, одолженных у царицы. Не грустновата ли она? Розы она дома не оставит. Она возьмет их с собой, и я тоже взяла.

Выворачивая на юг по автостраде, я продолжала юбилейные размышления, теперь уже вслух, а Фернандо вставлял собственные мысли. Мы по-прежнему не говорили о том, чем славен этот день, а просто убеждали друг друга, что окажись путь к бальному залу на Виа дель Дуомо короче и прямее, на нем не нашлось бы тех даров, которые нам попались на другом. Мы могли так и не познакомиться с Мирандой. А без нее не узнали бы Орфео и Луку. И знаменитой Тильды, которая с недавних пор пополнила вечернюю компанию за ужином у Миранды. А через Тильду мы познакомились с Эдгардо и двумя сестрами, Магдой и Бениаминой. А через Томазину — с крестьянином Неддо, с которым прежде встречались на летнем празднике. Да, правда, говорили мы друг другу, попади мы прямо на Виа дель Дуомо, переезд и устройство отняли бы столько сил, что мы так и не узнали бы этих людей. Ожидание, пришли мы к выводу, почти всегда не отнимает, а дарит время. Непредвиденные сложности свели нас с людьми, которым по душе прошлое, с людьми, которые в каждой мелочи находят благодать. В пучке редисок, в дыне, в сырной корке, в тачке артишоков и старой истории, в собственной песне на собственный мотив.

В тот вечер мы вернулись из Рима в начале десятого, поставили машину за Дуомо и по крутым ступенькам поднялись на пьяццу, где, вместо обычных гуляющих в поисках джелато на закуску после ужина, обнаружили в душных сумерках сотни людей. Толпа была тихой, словно что-то предвкушала. Чего они ждали? Кого? Я услышала бой барабана. Отдаленные удары барабана. И толпа тоже услышала, и со всех сторон раздались радостные крики: «Ессо i tamburini». Матери подхватывали детей на руки, шептали: «Senti, li senti, tesoro? Ecco i tamburini. — Ты слышишь, слышишь, дорогой? Барабаны!» Восемь мальчиков в черных рейтузах — красные шапочки низко надвинуты на лоб, на груди у каждого барабан на ремне — вступили на площадь с Виа дель Дуомо и, поднявшись по ступеням собора, развернулись лицом к народу. Все стихло.

Один из них развернул пергамент и выкрикнул в толпу:

— Завтра чествуем чудо крови, чудо Больстера. Готовьтесь, люди, готовьтесь, скоро праздник. Выспитесь хорошенько и поднимайтесь под звон колоколов. Собирайтесь здесь, на площади, в семь часов. Епископ вас благословит, и начнется шествие верующих. Готовьтесь, popolo, скоро праздник!

Мальчики в черных рейтузах снова забили в барабаны, ритмичная дробь раскатилась по пьяцце и по corso, по Виа дель Дуомо, по всем переулкам и извилистым улочкам городка.

— Готовьтесь, popolo, наступает праздник!

Почти в каждом городке и селении Италии в честь какого-нибудь исторического события — священного или мирского — устраивают ежегодное шествие. Обычно это просто фольклорные парады для развлечения горожан, законный повод для шумихи и показухи, для демонстрации костюмов, которые мастерят из незатейливых материалов, случившихся под рукой. В Орвието не то.

Помимо хранящихся в земле исторических сокровищ, Орвието гордился чудом. Чудом, заверенным Матерью-церковью!

В 1263 году богемский священник, переживавший кризис веры — в частности, в отношении доктрины пресуществления — отправился паломником в Рим. В одно воскресное утро он задержался прочесть обедню на берегу озера Больсена, в нескольких километрах от Орвието. Воздев гостию над алтарным покровом, он увидел, что хлебец кровоточит. Священник доставил покров и рассказ о чуде духовенству Орвието, где пребывал сбежавший от ватиканских неурядиц Урбан IV. Папа принял чудо как спасение своего неспокойного правления — словно сам его совершил. Так начались трехсотлетние перипетии, прерываемые чумой, вражескими нашествиями и, в редкие периоды мира, строительством самого великолепного в Италии готического собора. Возведенный из мрамора и базальта, украшенный золотой мозаикой, он стал памятником свершившемуся чуду. А в течение пяти, или около того, сотен лет, прошедших после завершения строительства, орвиетцев в праздник Тела Господня будил торжественный получасовой звон всех колоколов города.

Затем следовало торжественное шествие, il corteo storiсо — исторический кортеж. В нем участвовали пять сотен человек, и каждый в точной копии средневекового одеяния. На одеяния шла парча, тяжелая от золотых и серебряных нитей. Ее ткали и покрывали вышивкой сотни рук. Здесь были представлены все слои средневекового общества: гильдии ремесленников, городское управление, солдаты и воины с блестящими на солнце мечами, в тугих чулках над сапогами со шпорами, с суровыми лицами, остававшимися непроницаемыми, даже когда мать кричала одетому в дамасскую парчу сынку: «Amore della mamma, та quanto sei bello, любовь своей мамочки, какой же ты красавчик!» Мне сказали, что ее сынок уже восемнадцать лет участвует в процессии, и все же она каждый раз поражалась его виду.

Столяр из хорошо знакомой нам мастерской был одет il capitano del popolo — народным капитаном и символизировал благодетельную власть. Гордая осанка, скуластое лицо, серебряная борода, лежащая на груди, ниспадающие на спину волосы, черная с золотом мантия поверх бархатного камзола и рейтуз. В руках он нес шлем с плюмажем и смотрел строго вперед. Вперед — или назад, в прошлое? Толпа вопила «Bravo, bravissimo!» и рукоплескала ему, и становилась понятно, что они не нарядились в чужое платье ради маскарада — нет, скорее они стали самими собой, облеклись в собственную плоть и кровь, растущую от корней их генеалогии. Снова и снова в рядах мелькали мантии, головные уборы, осанка, преобразившие человека, сменившего лицо двадцатого века на средневековое. Как они были похожи на портреты своих предков! Мне оставалось только гадать, что они чувствуют, выступая под барабанную дробь в сиянии воскресного солнца по улицам, по которым проходили их отцы, деды и десять поколений предков?

В процессии шла девушка, нарезавшая мне панчетту в салумерии. В лавке, на работе, волосы она убирала под белую полотняную шапочку, а халат застегивала под горло. А нынче утром ее рыже-золотые волосы свободно ниспадали из-под венка из маков и шиповника, перевитого голубой атласной лентой. Она оделась пастушкой, в платье с лифом и передник желтых тонов.

— Тициан! — слишком громко, не подумав, сказала я, когда она проходила мимо, и красавица чуть улыбнулась, в восхищении, как мне подумалось, перед собственным преображением. Стайка ангелочков, пухлых, розовых, все не старше трех лет, проходили, держась за руки. Следом шли их бабушки и тоже держались за руки — старые подруги, сцепившие покрытые старческими пятнами ладони.

Один ангелочек, самый крохотный, пошатывался от усталости, задевая мостовую подолом розового платьица и спотыкаясь ножками в серебряных туфельках. Но все же девочка старалась удержаться на ногах, хотя светлое младенческое дыхание оставалось неровным. Маленькая надежда Орвието, она молитвенно сложила ладошки в ямочках. Между ними виднелся ломтик пиццы, от которой она тайком откусывала на ходу. Надо же подкрепиться в пути!

В то утро, стоя на площади — как на всех ежегодных festa di Corpus Domini в будущие годы, — мы говорили друг другу, что жизнь в нескольких шагах от такого торжества — достаточная причина дожидаться бального зала Убальдини. Мы не говорили о собственном кризисе веры, от которого я страдала больше, чем он. Не время для таких разговоров, когда само небо настроилось на чудо.

Темные яростные тучи пронеслись в солнечных лучах, как стремительные колесницы, и вслед за молнией раскатисто прогрохотал гром, пока не стихло все, кроме огромного церковного органа, исполняющего Баха, и двухсотголосого хора, поющего, словно в последний день мира. Вот появились вышивки четырнадцатого века, изображающие чудесное событие. Их, расправив на золоченых шестах, подняли вверх cavalieri в черных костюмах, и толпа смолкала при их приближении. За ними следовали тридцать мальчиков-служек в нарядах из грубой материи, со всей силой детской веры размахивающих кадилами. Задыхаясь от гордости, они поднимали сосуды высоко над головками в венчиках, и за ними тянулся благовонный туман, выстилавший дорогу для главного сокровища. Для самого алтарного покрова. Покров из Больсены виднелся за стеклом золотой раки, которую несли высоко над толпой, как подтверждение чуда или, скорее, трофей победы, и толпа замерла в восхищении. Последним, под балдахином, в окружении священников, шаркая по мостовой старческими ногами, прошел епископ, маленький и хрупкий, удерживавший ковчег ostensorio в складках пурпурного одеяния, и тут снова прогремел гром, а хор с органом соперничали с ним, и казалось, все звуки нисходят с небес. Мелодия звучала фортиссимо, возносясь до крещендо, а потом сквозь тучи прорвалось солнце, раненой чайкой вскрикнул ветер, и хлынул дождь, но никто не побежал. Никто не бросился под крышу. Люди только откидывали головы, подставляя лица под благословение льющихся с небес капель.

Глава 14

ВСЕ МЫ ЖИВЕМ НА РУИНАХ

В те дни я оставалась на Виа Постьерла одна, потому что Фернандо каждое утро уезжал работать с Князем, который наконец попросил ему немного помочь. Позвонив нам несколько недель назад, он сказал только:

— Fernando, bello mio, е ora, красавец мой, пора.

Я считала, что тоже могла бы помочь Барлоццо, и в первые несколько дней ездила к нему вместе с Фернандо и с обедом в корзинах и сумках. В доме полно было рабочих, выкладывающих старую плитку в палитре бурого, тускло-красного и бледно-розового — большими и маленькими квадратами, прямоугольниками и зигзагами, создавая на перекошенном полу мозаику и превращая просторные сумрачные комнаты в бедное подобие базилики Сан-Марко. Другие рабочие устанавливали водопроводные трубы, купленные Барлоццо на какой-то распродаже старья под Орте. Там же, на antichita, он нашел старую мраморную раковину для кухни и подвел к ней бронзовую трубку вместо крана. Ванна на львиных ножках была такой длинной, что Барлоццо мог поместиться в ней почти целиком. Растопыренные ножки занимали половину ванной комнаты. У другой стены он установил подобие каменной раковины, устроив и под ней сток. Рядом стоял длинный деревянный стол, а на нем — большой бело-голубой кувшин, солидный кусок мыла из Алеппо, бритва, расческа, зубная щетка, коробочка морской соли, медный фонарь со свечой и коробка из-под печенья со спичками. С ее крышки улыбалась женщина, ее тициановские волосы падали на белое платье, а зонтик защищал от солнца. На вбитом в стену гвозде висел кусок натуральной мешковины величиной с простыню — очевидно, вместо полотенца. Барлоццо сказал, что предпочитает наливать ванну кувшином из раковины, чем ломать превосходную стену, чтобы подвести трубу.

— И вообще, чтобы побриться, много воды не надо, — добавил он.

Он восстановил все камины, даже совсем разбитые, которые он складывал из обломков, как отчаянный Шалтай-Болтай, заново собирающий себя и свой мир. Почти все комнаты он выкрасил мрачной коричневой краской — единственной, какая в изобилии имелась на складе. Она не пригодилась для отеля, который закрылся, не успев открыться. Впрочем, комнаты с белыми потолками и полуметровыми галтелями, тоже выкрашенными в белый цвет, когда солнце, ветер и тени врывались в свободные пока от занавесок и ставен окна, принимали оттенок старого вишневого варенья. Где-то в руинах служебных пристроек он откопал ржавую чугунную люстру, оттер дочерна оливковым маслом и поставил на пол в гостиной, чтобы со временем повесить на место единственной пока лампочки. Единственного в доме электрического светильника.

Я принялась было подметать в одних комнатах, отскребать полы и окна в других, но не успела взяться за дело, как Барлоццо меня поймал и шуганул прочь.

— Стоит раз вымыть эти полы, и их придется мыть вечно. Я не собираюсь их мыть.

— Вообще?

— Вообще. Я иногда подметаю, но никогда не мою. В этом просто нет необходимости. Пройдет много лет, пока они по-настоящему будут нуждаться в мытье, а я так долго не проживу и не собираюсь возиться с полами. С меня хватит того, что полы у меня есть, и не стану я утруждать себя мытьем.

Точно так же он относился к окнам, сказав, что не станет покупать газеты, а если бы стал, то пустил бы их на растопку, а не на протирку стекол, которые все равно через час зальет дождь. И, кстати об экономии, известно ли мне, сколько винного уксуса уходит на протирку одного окна?

— Лучше уж я добавлю его себе в славную, холодную минеральную воду и с удовольствием выпью. Лучше прочистить горло, чем окно.

Кухню он раскрасил, как зрелую красную сливу. Ради меня, сообщил он, ради моей страсти к цветам. Так, подумала я, он дает понять, что это и моя кухня тоже. Кухонный камин, по-моему, получился самым красивым в доме: белый с желтизной мрамор с бордюром из черного базальта. Над ним, тоже черная, широкая каминная полка, и на ней — стопка книг и два желтоватых глиняных кувшина.

— Они очень старые, Чу. Еще от матери моей матери. Был еще один, но его я пока не нашел. Но найду. Как-нибудь нальем в них вина, да?

Рядом с камином на кресле из вишневого дерева лежал плед Флори — совсем как у нее в доме. Груды книг, банок для консервов, пирамиды тарелок и блюд у стены — наследство Флори и его матери, присутствие которых каким-то образом ощущалось здесь. Всему этому хозяйству скоро предстояло перебраться на полки, которые поднимались почти до самой свежепромасленной потолочной балки. Из балки торчали большие чугунные крючья, дожидающиеся окороков, гирлянд фиг и каштанов. Пока на них одиноко болтались вязка сухих колбасок и букетик сухих цветов. За кухонной дверью, справа, начиналась лестница. Длинная крутая, с замшелыми ступеньками, она вела в овощной погреб. Над его дверью нависали уцелевшие каким-то чудом виноградные лозы, толщиной с мужскую руку, узловатые и сплетающиеся аркой. За ними еще две ступеньки вниз, к плоским каменным плитам, врытым в земляной пол. Я задумалась, сколько же здесь сваливали тыкв и дынь, картошки и яблок и как долго они дожидались, пока в темноте появится женщина со свечой, чтобы набрать полный фартук плодов — каких хотела или какие были.

Барлоццо не был обременен ни мебелью, ни желанием ее приобрести. У него имелась кровать: та самая, на которой мать родила его и на которой умерла той послевоенной ночью.

— Я об этом не думаю. Вовсе нет. Кровать сделал ее отец, она на ней родилась. На ней и умерла. Если повезет, и я умру. Это часть меня, — говорил он, проводя длинной сухой ладонью по темному от времени дереву. — Почти все мы живем на руинах, Чу. На собственных или в полученных по наследству. Руины повсюду. В молодости мне никуда не деться было от руин семьи. Я думал, мне ничего не остается, как принять их. Но будь я проклят, если передам их следующему поколению, думал я. Пусть эта боль умрет со мной. Потому-то я и не женился на Флори. Но я ошибался. Если бы мы построили жизнь на двоих, а может, и с детьми, мне думается, мы могли бы превратить те руины во что-нибудь недурное. Я думаю, вдвоем мы сумели бы усыпить демонов, если не вовсе изгнать. Это, конечно, образно говоря. Старый дом, каким он был и какой он теперь, невольно наводит на эти мысли. Но я, когда чинил дом, чувствовал, будто чиню не только его. Хоть что-то поправляю. Но я так устал, Чу. Ты понимаешь?

— Понимаю. Это я понимаю.

Как я любила этого старика! Я видела и чувствовала, как новое в нем пробивается сквозь темноту руин к свету. Но я знала: большая часть его все еще скрыта и безутешна. Безутешна, замкнута в собственной пустыне, лелеет свое горе, и неотступные призраки гнездятся под карнизами, подсаживаются к огню.

У него был оставшийся от матери кухонный стол — полоски белой эмали еще виднелись на простых ножках из каштана и на столешнице из бурого мрамора — и шкаф для посуды, огромный, глубокий и широкий. В нем она держала все банки с закатанными в них овощами и фруктами. Сейчас шкаф был пуст, но Барлоццо никогда не закрывал дверцы. Как будто все еще мог увидеть то, что хранилось в нем прежде.

— Удивительное дело, Чу: все здесь разное, потому и подходит друг к другу. Мне семьдесят шесть лет, а я впервые сам устраиваю свой дом. Не слишком поторопился, как ты считаешь?

— Я считаю, самое время.

Если не считать обхода владений и редких минут отдыха, когда он примерно раз в два часа позволял себе присесть и поговорить — в кузове грузовика, если шел дождь, или на гребне холма в хорошую погоду, — я почти не видела Князя и не многим чаще видела Фернандо. Я поймала себя на том, что подолгу гуляю, лишь бы не болтаться под ногами у мужчин, занятых мужской работой. На четвертый день я решила остаться на Виа Постьерла. Будь у нас вторая машина, а у меня — водительские права, лучше всего было бы готовить ужин на всех и подъезжать к концу рабочего дня. Устраивать вечеринку. Но машины не было. И прав у меня все равно не было. Так что часов в семь Фернандо уезжал в Орвието и к восьми врывался через садовую дверь на террасу, где я ждала его с холодным вином.

Обычно мы в это время одевались к ужину и принимали ванну, но теперь Фернандо слишком уставал, чтобы снова сесть за руль и доехать до Миранды. Мы так полюбили бывать у нее, что совсем забыли, как нам нравится оставаться дома. Никуда не выходить. Сколько месяцев мы уже не садились вместе выпить вина при свечах, погрузившись в наш общий уют, разговаривая, смеясь или молча, глядя друг на друга, словно молодые любовники. Мы ели очень странные, очень простые блюда, сидели, скрестив ноги, за мраморным столом перед холодным камином, и ветерок с террасы раздувал занавески и срывал огоньки со свечей. Тарелка помидоров с огорода Томазины, фаршированных рукколой, растертой в старой мраморной ступке деревянным пестиком, купленным у ремесленника на Виа дель Дуомо. Я добавляла в сливки две головки молодого чеснока, теплые вареные картофелины, несколько раскрошенных каштанов, бросала туда, нарвав их руками, темные перечные листья рукколы и продолжала ритмично разминать и размешивать. Пармезан от забредшего на рынок сыровара я натирала прямо в ступку, и снова растирала и разминала. Оливковое масло я покупала у Эмилио, в магазине напротив палаццо Убальдини — лучшее масло, какое мне доводилось пробовать! Я подливала его в ступку из бутылки, все время помешивая, пока соус не превращался в блестящую массу, плотную, как пудинг. Для этого требовалось потрудиться. Потом нужны были хорошие помидоры со срезанными шляпками. Часть мякоти удалить и подсолить сочные выемки. Плюхнуть в каждую соус, не слишком заботясь об аккуратности — пусть стекает по помидорным бокам на подстилку из поджаренных хлебных ломтиков. Потом вернуть помидорам шляпки и на время отставить тарелку, чтобы сок плодов и соус проникли друг в друга. Вино должно быть очень сухим и холодным. Стаканы ледяными. Хорошенько проголодаться и подобрать отличную компанию. Пожалуй, к этому всегда и сводилось: не так важно, что на столе, как кто сидит за столом. Или, в нашем случае, на полу. В те летние вечера мы устраивали пиршества гурманов, не вспоминая, что еще у нас могло быть, чего не было и никогда не будет. Потом шли погулять по городу, заходили к Паскуалетти за мягким фисташковым мороженым джелато, сидели на ступенях Дуомо, откинувшись назад и любуясь небом.

— Ты знаешь: Микеланджело приезжал сюда взглянуть на фрески Синьорелли, прежде чем начать работу над Сикстинской капеллой, — сообщила я своему венецианцу.

— Знаю. А если бы и не знал, почувствовал бы. Грандиозные мощные фигуры Синьорелли напоминают о Микеланджело.

— Значит, они когда-то проходили здесь, по тем самым ступеням, на которых мы сидим. Разве не поразительно?

— Может быть, для меня не так поразительно, как для тебя, хотя и следовало бы поражаться. Но для меня удивительнее, что мы сидим здесь с тобой. И что рядом с тобой я до сих пор робею, и что через несколько минут мы спустимся с холма, и что будем спать рядом, так близко в нашей желтой кровати, что у меня в ушах стук моего сердца сольется с твоим. Вот что меня поражает!

Порой мы проходили несколько шагов до палаццо Убальдини, благословляли его камни или бормотали что-то ободряющее в окна нашего будущего. А чаще просто шли обратно на Виа Постьерла, распахивали двери на маленькую террасу, чтобы «с нашей желтой кровати» видны были звезды.

Я отправляла Фернандо к Барлоццо каждое утро в семь часов, а иногда и раньше. А к восьми появлялась Миранда, заезжала отвезти меня в Буон Респиро печь хлеб. Если день был рыночный, мы сперва шли с сумками на Пьяцца дель Пополо. Мы каждый раз встречались с такой радостью, словно со вчерашнего дня прошли века, и чуть не всю дорогу говорили, перебивая друг друга. Когда я бралась за работу, она тоже работала, перестроив свое расписание так, чтобы отдыхать в самую жару. Поставив тесто подходить, я помогала ей, или мы просто садились поболтать. Один маленький хлеб мы выпекали для себя и съедали его вместе. Мы рвали еще горячий хлеб, мазали его абрикосовым джемом и съедали, запивая теплым молоком и кофе. Меня подмывало остаться с ней на весь день. Я знала, она была бы рада, но при всей моей любви, при всей притягательности этой женщины, я слишком остро ощущала себя ее заместительницей, вице-регентшей печей. Как будто, вместе с кухней, она одолжила мне на время свою жизнь, пока я не отыщу своей.

Я возвращалась с попутной машиной, если кто-то мог подвезти меня на Виа Постьерла, или Миранда, притворившись, будто вспомнила о каком-то деле в городе, подвозила меня сама. Я наводила порядок в доме — дело на три минуты — и мыла ванную. И шла в свой маленький кабинет, где особенно пышно произрастала плесень. Там я писала или читала, иногда спала, хоть и не люблю спать днем. После дневного сна у меня оставалось какое-то беспокойство, ощущение, что я что-то пропустила. Конечно, так и было. Но однажды, задремав над книгой, я увидела во сне Тину Тернер. Я уверена, что это была она. Она прогуливалась не спеша около Дуомо в красивом летнем платье. Я шла за ней и, когда заметила ее, ускорила шаг, поравнялась с ней. Она остановилась, взглянула на меня, и я начала аплодировать. Со всей силы захлопала в ладоши. Я хлопала и плакала, хлопала и плакала, и в улыбке Тины была вся радость и боль мира. А когда я проснулась, лицо у меня было мокрым и соленым, и страницы 77 и 78 «Исповеди святого Августина» были украшены мелкими капельками слез. Растаявшей души, сказала бы Миранда. В тот раз я порадовалась, что заснула днем.

К возвращению мужа я собирала ужин. Укладывала волосы, переобувалась. Готовила все для ванны. Срезала цветы для букета на стол. Было в нас что-то от Пенелопы и Улисса. Когда мы просыпались утром, или когда кто-то из нас входил в дом из сада. Когда он уходил. И особенно когда возвращался. За день он не меньше двенадцати раз звонил мне. Барлоццо подарил ему мобильный телефон. Вознаграждение за труды.

— Ручаюсь, я его и не увижу, если он будет разъезжать взад-вперед по шоссе в поисках телефона, — рыкнул на меня Князь в тот день.

Свой новенький сотовый телефон я держала в кармане юбки, и тонкая ниточка связи соединяла нас через извилистую дорогу на Тоди. И через журчащий Тибр.

Иногда я вовсе не работала, не читала, а шла погулять в город. За этот год я выучила в Орвието каждую улочку и переулок, и эти долгие вечера напоминали мне жизнь в Венции. Честно говоря, с тех времен я впервые проводила по многу часов без Фернандо. Я рада была возможности поскучать по нему. Я заходила в книжные лавки или за покупками к ужину. А чаще всего заходила послушать, как торгуются, посмотреть этот спектакль. Померещилось мне, или в самом деле, когда я одна, орвиетцы более доступны? На три градуса теплее. Не кажусь ли я им без кавалера более беззащитной? Более беззащитной, значит, более сносной? Может такое быть?

Радуясь приветливости пары лишних кивков от прохожих, идущих навстречу, или неожиданной улыбке, сопровождающей привычное «Buona sera», или от полупоклона джентльмена, который, сняв шляпу, открыл передо мной дверь аптеки, я начала задумываться, мне ли — мне ли лично — предназначался их отпор. Или все дело было — возможно ли? — в моем происхождении? Во всемирной антипатии к американскому колоссу? Кто это сказал? И кто сказал, что весь мир жаждет увидеть, как Америка «получит свое»? Наверно, это многие говорили. Неужели орвиетцы «ставили меня на место» только за мое гражданство? Неужели это была скрытая ксенофобия? А теперь, когда я прожила среди них больше года, все это опадает, как сухие лепестки на ветру? Может быть.

Приходили мне в голову и более сложные мысли. Я, помятуя о своей способности приглашать к сближению, знала, что умею порой и отказать в нем. Не сама ли я провела границу, а винила их? Не я ли топала среди них в тяжелых сапогах, когда могла бы так же легко обезоружить их, ощущая себя одной из них, чтобы и они приняли меня как свою? Не я ли отвечала высокомерием на их надменность, не я ли неестественной серьезностью отпугивала людей, как делала в детстве? Неужели я забыла великую тайну, открывшуюся мне в те времена? Среди нас нет совсем больших, все мы маленькие.

Глава 15

ВОЛОСЫ ЦВЕТА КРАСНОЙ МЕДИ

— Правда? — спросила я Князя.

— Да, правда. Я хочу съездить с вами во Флоренцию. На два-три дня. Я никогда не останавливался во Флоренции на несколько дней. В сущности, если не считать тех раз, когда возил Флори в клинику, я много лет там не был. Нет, не принимайся за поиски тайных мотивов. Просто я хочу во Флоренцию, и хочу побыть там с тобой и Фернандо. Мне не повредит отдохнуть от руин, и вам тоже, от ваших. Есть вести от Убальдини?

— Нет. Ни слова.

— Ну, вы неплохо проводите время, живете в хорошем месте, работаете. Пусть жизнь идет себе как идет.

Эта мысль вызвала у меня немой вопль протеста. Хоть я и знала, что так будет, хочу я того или нет.

Барлоццо, не объяснив причин, назначил нам встречу во Флоренции. Предпочел ехать поездом от Кьюзи, а не вместе с нами.

— Мы тоже поедем поездом.

— Нет, я хочу ехать один. Мне нужно кое в чем разобраться, а поезд для этого — лучшее место. А ты, будь так добра, спланируй все, как для своих туристов. Выбери отель, подумай, где будем ужинать.

— Ручаюсь, ты никогда не бывал на главном рынке в семь утра!

— Я и в полдень там не бывал.

— И не едал тушеного телячьего рубца в хрустящем хлебце у Нербоне?

— Я не люблю потроха, кто бы их ни готовил, и не думаю, что, отправившись с вами во Флоренцию, я обязан есть все, что взбредет в голову есть вам.

Я сменила тему.

— Ты сможешь попасть в «Порта Росса» до полудня?

— Буду ждать вас в одиннадцать.

— Можно спросить, что ты берешь с собой? Тебе понадобится что-то поприличнее твоих «вечных» штанов, нет?

На этот вопрос он предпочел не отвечать, а я предпочла его не повторять.

— Где эта чертова «Порта Росса»?

Я стала рассказывать ему историю отеля, где он расположен, и о человеке со стоянки через дорогу, с которым была знакома больше двадцати лет, и о комнате горничных, в которой, экономии ради, жила с детьми, когда они были маленькими. План был готов.

— А насчет флорентийского гардероба, — добавила я, — почему бы нам там вместе не походить по магазинам? У меня со времен Венеции не было нового платья — настоящего, магазинного платья, а Фернандо нужны рубашки. Мало сказать, нужны — все его банкирские полосатые или белые с белым узором и круглыми воротничками отправились на свалку. Да, превосходно. В субботу вечером поход по магазинам.

Я ожидала, что идея закупок опечалит обоих, но ничего подобного.

— С удовольствием, Чу. Ты знаешь, куда идти и все такое? — спросил Барлоццо.

— Да, думаю, что знаю.

— Я хочу что-нибудь английское. Твидовое, — заявил Фернандо.

— Я думал, тебе нужны рубашки, — заметил Князь.

— Я иногда хочу не того, что мне нужно.

— Это чувство мне понятно, — отозвался Князь.

В субботу в начале одиннадцатого, почти за час до условленного времени, Барлоццо постучал в нашу дверь в «Порта Росса». Мы сами только приехали, еще распаковывали вещи, открывали окна, звонили в «Бука да Марио», чтобы заказать места на обед.

— Вы готовы? — осведомился он устало, словно мы заставили его ждать. Выскочил в дверь, пронесся к лифту, вылетел на улицу, остановился, обхватив нас — каждому по одной длинной тощей руке, — и стоял так молча, обнимая нас.

— Ладно, план составлен так, чтобы уделять внимание всем по очереди, — заговорил Фернандо. — Давай начнем с тебя.

Мы отвели Князя в магазин на Виа делла Винья, где я несколько лет назад, в нашу первую годовщину, купила Фернандо темно-синий блейзер. Князь вошел первым, отвесил легкий поклон comesso — продавцу, который ответил столь же легким поклоном. Началась флорентийская дуэль — между продавцом и покупателем.

Правила дуэли требовали выдержки. Нигде не записано, что comesso должен спрашивать, чем он может нам помочь. Это же вы, клиенты, сюда пришли. Ну, так и говорите, что вам надо. А пока comesso довольствовался тем, что стоял, заложив руки за спину и безразлично склонив голову набок — ждал.

Барлоццо хорошо играл свою роль. Он, так же молча, устроился в бархатной глубине старого кресла, словно зашел выпить чаю. Мы с Фернандо вели себя попроще: откровенно рассматривали товары, рискнули кончиками пальцев потрогать куртку, обменяться впечатлениями о ее красоте. Те двое сохраняли враждебное равнодушие, молча демонстрируя, что покупка и продажа их сегодня совершенно не интересуют.

— Desidero un paio di pantaloni in pelle, — сказал Князь, выдержав достаточную паузу. — Я желаю пару кожаных брюк.

Comesso выдал себя, слегка приподняв бровь, но мгновенно опомнился.

— Конечно. С вашим ростом и изящным сложением, они вам подойдут, — снисходительно согласился он.

Тоном резче, чем тот, которым он обращался к Князю, comesso приказал своему помощнику, появившемуся из неизведанных глубин магазина, заняться доставкой кожаных брюк. Тот, кланяясь и невнятно бормоча, снова скрылся в глубинах. Почти все товары, которыми торговал этот крошечный бутик, скрывались в magazzini — над и под торговым этажом, где все было красиво разложено, снабжено каталогами и легко доступно. Паузу заполнили беседой о погоде — теперь, во втором акте драмы, такая фамильярность была вполне позволительна.

Ассистент вернулся с четырьмя парами великолепных кожаных брюк. Барлоццо поднялся, брезгливо пощупал одну пару — темно-серую, с глубокими складками спереди — лучшую из всех. Примерить их он отказался и спросил, не найдется ли что-нибудь поярче. Ему удалось озадачить comesso, поскольку в разложенной перед Князем выборке были представлены все традиционные тона. Очень темный зеленый, шоколадный и черный, наряду с серым. Ассистент получил еще одну команду. На сей раз в произношении comesso прорезалась флорентийское пришепетывание, так похожее на кастильский выговор.

Ассистент вернулся, повесив на локоть, словно метрдотель — салфетку, пару желтых кожаных штанов. Не таких желтых, как форсития или одуванчик, а с намеком на шафран. Желтизна с оттенком оранжевого, спокойный и уверенный цвет.

— Они мне подойдут? — осведомился Барлоццо.

— Certo, certo, mа un minutino per provarli. Разумеется, но минуточка на примерку…

Барлоццо и думать не стал о «минуточке».

— Пиджак. Льняной. Двубортный.

Ну, кто здесь главный? Легко было поверить, что Барлоццо заказывает себе одежду каждую субботу. Дантовский нос продавца уже не так грозно нависал над его улыбкой. Он даже не передоверил поручения ассистенту. Сам порылся на вешалке и вытащил куртку цвета хорошо перемешанного капуччино. С кремовой атласной подкладкой и моряцкими пуговицами — потрясающая вещь. На сей раз Князь пожелал примерить — и убедился, что нужно только оборвать ярлычок. Даже comesso искренне проникся. Князь выглядел Гарри Купером в костюме Фреда Астора, прошедшего не одну примерку у портного. Фернандо, чувствуя, что я готова тут же пригласить его на танец, придержал меня за плечи.

— Пожалуйста, подберите рубашку и платок. И не пришлете ли пакеты в «Порта Росса»? — Барлоццо протянул продавцу кредитную карту.

Я прежде не знала, что фуражиры имеют кредитные карты и что они одеваются в желтые кожаные брюки с кофейными пиджаками и платками. Разумеется, ни Князь, ни comesso даже не упомянули о деньгах. Это было бы совершенно неприлично.

— Ну вот, не так уж долго, верно? — только пот, поблескивавший на верхней губе Барлоццо, выдавал его волнение из-за покупок. Или он волновался из-за непомерной суммы, которую наверняка придется за них выложить? То, что мы глазели на него, разинув рты, его устраивало, он такого эффекта и добивался.

— По-моему, на костюм ты потратил больше, чем на руины, — в Фернандо заговорил банкир.

— Может, и так. Но я и сам — развалина. Приходится иногда поработать над реставрацией самого себя.

Мы решили, что покупки для меня отложим напоследок, и Барлоццо объявил, что теперь очередь Фернандо. Я хорошо знала, что прежде, чем черничные глаза остановятся хотя бы на паре джинсов, ему придется перещупать и поразмыслить над сотнями пар, погладить подбородок, задумчиво взяться за лоб, примерить одну-две пары, отказаться от обеих и в конце концов купить несколько. И все это будет проделано после того, как он поклянется, что джинсы ему совершенно не нужны. Что мы втроем теперь должны пуститься в погоню за «чем-нибудь твидовым», ни с того ни с сего понадобившимся моему мужу.

— Вы не хотите походить вдвоем, без меня? Вы же знаете, я засматриваюсь на каждую витрину и…

Князь видел меня насквозь.

— Раз уж я так удачно выбрал, — сказал он, — я собирался предложить себя в советники Фернандо. Как насчет встретиться в пять в отеле?

Фернандо начал было спорить, но я заткнула ему рот поцелуем, пожелала хорошо провести день и выскочила на Виа Торнабуони, едва зажегся зеленый свет, крикнув через плечо сквозь шум машин:

— A piu tardi, belli, позже, красавчики!

Фернандо завопил мне вслед:

— Dai fratelli, allʼuna е mezzo!

Он хотел пообедать вместе в половину второго.

— Ci provero, mа se ritardo non aspettatemi piu di tanto, постараюсь, но если не приду, долго не ждите!

Ха! Октябрьское утро, я влюблена, полна сил, Флоренция в моем распоряжении, я люблю своих детей, и дети любят меня, Фернандо счастлив, и Барлоццо, кажется, ничего, оба они веселятся, хлеб не ждет, чтобы его вытащили из печи, работа не требует, чтобы ее отослали с вечерней почтой, на груди у меня висит и стучит в мое сердце маленький бархатный кошелек с губной помадой и пачкой лир. Первая остановка — Орсанмикеле.

В 750 году, при Лонгобардах, эта маленькая церковь была посвящена святому Михаилу Архангелу, и примерно с тех же времен флорентийцы прозвали ее Орсанмикеле — так звучит на местном диалекте Орто ди Сан-Микеле, сад святого Михаила. Она прожила одну жизнь, будучи монастырем, вторую — зерновым рынком, а теперь снова была освящена как церковь, на мой взгляд, самая красивая во Флоренции. Я, как обычно, поставила одиннадцать свечек — по одной на каждую душу из тех, кого я считала любимыми и близкими. Последнюю я всегда зажигала за Фернандо. В церкви я была одна и прошла вдоль ряда больших белых свечей, ведущего к алтарю. Их тонкие трепещущие огоньки будто тропа в полумраке. Один желтый луч падал на переднюю скамью, и я села на нее в отзвуке песнопений, в запахе горящих благовоний.

Выйдя на солнце, я отправилась в «Джилли» на Пьяцца делла Репубблика, заняла столик под навесом и попросила un sorbetto di mella cotogna — айвовый шербет. Официант был незнакомый. Со своими густыми светлыми волосами, собранными в конский хвост, он вполне сошел бы за князя гибеллинов, если бы сменил смокинг на бархатный наряд. Он поставил передо мной мороженое на серебряном блюдце и прислонил к нему длинную ложку в форме лопатки. И поставил стакан воды. Мне вспомнилось другое серебряное блюдце.

К нему тоже подавали ложку-лопаточку с длинной ручкой, и я раскапывала ею глубины ванильного мороженого, скрывавшего ложку горячей шоколадной помадки. Оргия происходила у «Ферруччи», на северном углу Уоррен-стрит. Стоила она двадцать центов. Мария каждую пятницу давала мне доллар, после того, как я ходила с ней к мяснику и в бакалею, где пахло соленой рыбой и плесневелым сыром и где продавец по имени Анджело дарил мне горсточку сморщенных маслин в бумажном кульке. Я уже овладела действием деления и могла подсчитать, что на доллар могу пять раз в неделю побывать у «Ферруччи», если ничего не потрачу на другие покупки. Я обошла те места, по соседству, куда мне разрешали ходить одной, и оценила все возможности. Леденцы за пенни у «Стерна». Кусок пиццы с большой коркой от «Перрека». Пышки в «Витарич». Ломтик торта-мороженого с розовым, зеленым и кофейным слоями у «Чивителло». Впрочем, я наотрез отказалась от каких-либо торговых отношений с «Чивителло», когда узнала, что он насмерть соперничает с «Ферруччи», поставив свое заведение напротив него и заманивая почти все венчания, первые причастия и конфирмации бесконечными пористыми «персиками», фаршированными шоколадом и облитыми блестящей розовой глазурью. Все это мне быстро объяснил Альберто.

Я, не долго думая, решила, что буду чередовать визиты в остальные гастрономические заведения и только у «Ферруччи» буду постоянным клиентом. Каждую субботу, с утра. Я понимала, что пять пломбиров с горячей помадкой никогда не будут так хороши на вкус, как один, и я с субботы до субботы дожидалась времени, когда поверну ручку стеклянной двери, и внутри звякнет колокольчик, и из пекарни в заднем помещении пришаркает Альберто. Он вытрет руки маленьким полотенчиком, висящим на плече. Я всегда поначалу стеснялась. Лучше бы я была из тех клиентов, которые заходят купить две дюжины фисташковых пирожков или фунт печений с кунжутом, словом, пусть бы покупка моя была достаточно солидной, чтобы ради нее оторваться от щеточек для печенья и больших толстых мешков с кондитерской обсыпкой. Но я убеждала себя, что ему нужен перерыв.

Сколько я помню, Альберто никогда не улыбался, но он говорил: «Привет-маленькая-леди-как-дела-в-это-прекрас-ное-утро?», выпаливая все приветствие единым духом. Мне это нравилось. Как на другом языке. Хотя я бывала у него по субботам только одно лето, мне кажется, он ждал моих визитов так же, как и я. На свой скромный лад Альберто обладал тем, что я позже поняла как редкостная доброжелательность к людям. Он умел дать человеку понять, что тот важен.

Я влезала на табуретку, как на коня. Опиралась одной ногой на хромированное кольцо, забрасывала другую на черное кожаное сидение, придерживаясь за край прилавка, как за луку седла. Я устраивалась в седле, клала локти на прилавок и оглядывалась по сторонам. Здесь был рай. Я изучала бутылки с сиропами и ликерами на мраморных полках вдоль зеркальной стены — экзотические эликсиры, предназначенные для дам в шляпках с вуалями на прическах «под пажа», а не для меня, в платьице с желтыми полосками, с комариными укусами на ногах. Хоть я по субботам и мазала губы помадой. Альберто никогда не спрашивал, что я хочу заказать, понимая, что я верна своему выбору. Словно волшебник, перебирающий свои снадобья, он медленно выставлял все, что мне требовалось. Первым делом включал горелку под шоколадом, помешивал его деревянной лопаткой, и от горьковато-сладкого запаха я глотала слюнки. Он смачивал холодной водой серебряное блюдце, стряхивал капли, зачерпывал шоколад и, теперь уже быстрым движением, покрывал его мороженым, разглаживал вровень с краями блюдца, так что девственно-белая гладь целиком скрывала под собой горячую густую помадку. Альберто действовал безупречно. Он ставил серебряное блюдце на большое розовое блюдо с салфеткой, клал рядом серебряную лопаточку изгибом вниз и толкал все по гладкому прилавку, так что угощение оказывалось прямо предо мной.

Не думаю, что мы с Альберто много разговаривали. К тому времени я знала от Марии, что он был другом моего отца. Мне хотелось услышать от него, как я похожа на отца. Мне хотелось, чтобы он сказал, что если бы кто-нибудь спросил у него: «Которая здесь дочка С.?», он бы мигом выбрал меня из толпы. Во всяком случае, так говорили дамы в страховой конторе на Стэйт-стрит, где мы с Марией дожидались выплаты ее месячной премии, и в электрической компании, где мы оплачивали счет, и еще раз, когда мы однажды утром выходили из церкви, и какой-то человек по имени Барнс сказал, что я — вылитая С. Я спросила у Марии, что это значит, и она объяснила, смеясь сквозь слезы. А я не плакала, потому что мне казалась, что быть на кого-то похожей — значит, принадлежать ему, а мне больше всего на свете хотелось принадлежать С. Но Альберто никогда не заговаривал о моем отце. Ни разу, даже когда я, поглядывая, как он готовит мой заказ, привставала на табуретке и поворачивала голову, чтобы он мог разглядеть меня в профиль. Я надеялась, что он, увидев мой профиль, непременно скажет: «Знаете, маленькая леди, вы наверняка дочка С. Наверняка».

В конце концов я бросала позировать и приступала к делу. Как только я бралась за серебряную лопаточку, Альберто принимался за работу, поправляя что-то в другой части кондитерской. Он давал мне сосредоточиться на мороженом, на его вкусе рядом с горячим вкусом помадки. Холодное на горячем. Горячее до дрожи. Иногда я пробовала отдельно мороженое, а потом отдельно шоколад, а потом их вместе. Я ела не спеша, проводя лопаткой по языку сверху вниз, и думала о разных вещах. Думала, будут ли те, кто тебя любили — на самом деле любили, — любить тебя всегда. Любить даже тогда, когда они ушли. И думала, как странно, что дольше всего остается во рту вкус ванили. Как когда хлебнешь из маленькой серебряной бутылочки в кладовке у Марии. И я всегда, сидя в седле перед серебряным блюдцем с мороженым, думала о С., гадала, буду ли всегда любить его так, как люблю теперь. Я сидела тихо, чувствуя, как тает на языке вкус ванили. Но я была уверена, что моя любовь к С. никогда не растает. В себе я не сомневалась, и это было хорошо. Было на кого положиться. Последние несколько ложек были почти жидкими. Я выскребала блюдце лопаточкой и, не стесняясь, вылизывала его. Затем происходила церемония с водой «Виши».

Альберто выставлял на прилавок зеленую бутылочку с бело-голубой этикеткой, придерживал ее одной рукой и срывал крышечку открывашкой, извлеченной из кармана, выпускал пузырьки и наливал воду в металлическую чашку, запотевшую от холода. Он проделывал это в тот самый момент, когда я отставляла вылизанное до блеска блюдце и могла потянуться за водой.

— Холодная, в самый раз, — неизменно говорил он, стоя передо мной в бумажном колпаке, и от него пахло сахарной пудрой, и он ждал, пока я выпью, чмокая губами, как будто пил вместе со мной. Он никогда не брал с меня денег за воду. Много лет спустя я узнала, что мой отец больше всего любил воду «Виши». Альберто, конечно, наливал воду для друга.

Эти полные чувств и одинокие визиты к Альберто отчасти определили мой характер, положили начало целой жизни пиршеств, когда скудных, когда декадентских. Чаще всего, лукулловых. Думаю, именно те субботние утра у «Ферруччи» научили меня спокойно обедать в одиночестве, где бы я ни оказалась. Даже в собственном доме. Часто, готовя сложный ужин и изящно накрывая стол для самой себя, я вспоминала крепкую девчушку, оседлавшую черную кожаную табуретку и сосредоточенно работающую серебряной лопаткой. Сильно ли я отличаюсь от нее здесь и теперь, когда сижу на флорентийской пьяцце с другой серебряной лопаткой? Как и тогда, я думала о С. Как и тогда, любила его, и это по-прежнему было хорошо. Маленькая девочка крепко держалась судьбы, целиком доверяя ей. И я тоже.

Я прошла по Виа Калимала до «Гуйя», как всегда, разглядывая витрины. Я и дальше бы рассматривала, но вспомнила, что сегодня я шикую. Можно что-нибудь купить. Я высмотрела юбку, которую хотелось пощупать. Светло-светло серый атлас, длинная, пышная. И на шейке вешалки шаль, шарф или просто отрезок материи. Я зашла, спросила юбку моего размера, и три продавщицы закачали головами, зацокали языками.

— Е terminate, signora, mi dispiace tanto.

Мой размер уже распродан, и они сообща жалели меня. Я догадалась, что это еще одно прочтение флорентийской коммерческой драмы. Они разыгрывали оперетту, чтобы подогреть во мне желание купить юбку. Я им подыграла:

— Как обидно! Я искала как раз такую юбку. Ма, la prossima volta. Ну, может быть, в другой раз.

Отказавшись подыскать что-то еще по своему вкусу, я направилась к выходу, совершив изящный переход к следующей сцене, в которой они показали мне десять юбок и шесть платьев, которые мне наверняка не подходили, чтобы окончательно убедить, что мне нужен только серый атлас и ничто другое. Действие оживилось, когда одна из них подала реплику:

— Ма, Alessia, guarda un poʼin magazzino, solo per sicurezza, загляни в кладовую, просто проверить.

Алессия удалилась изображать поиски юбки, о существовании и местонахождении которой знала точно, а тем временем две другие развлекали меня рассказами, как мгновенно разлетаются именно эти юбки, а они закупают всего по одной трех самых распространенных размеров и…

— Eccola.

Алессиа поднимает вверх юбку, и три грации уверяют, что это чудо.

Я была так уверена, что это — мое, что купила ее без примерки и вылетела за дверь, немножко раскаиваясь, что подпортила им игру. В другой раз я бы довела до конца шоу, которое начинается с тихого отказа, продолжается похоронными физиономиями, которые освещаются, когда кто-то вспоминает, что на какой-то забытой полке, или вешалке, или в кладовке завалялся желанный предмет. Только для меня.

С тех пор как я рассталась с Фернандо и Барлоццо, прошло меньше часа, и я решила посетить парикмахера. День едва начался.

Я четыре года слушала рассказы о заведении под названием «Контрасты». Оно, как мне помнилось, приткнулось где-то за Пьяцца делла Синьориа, а я как раз туда и направлялась. Попав сюда и дождавшись консультации колориста, я услышала собственный голос:

— Я хочу волосы цвета красной меди.

Он со снисходительной улыбкой заверил меня, что за это утро ему приходилось слышать и более неумеренные требования. Если Князь впервые в жизни покупал во Флоренции кожаные штаны, то я впервые перекрашивала волосы. Он продолжал:

— Прежде всего, надо обесцветить ваши. Они слишком темные, более светлый оттенок на них не ляжет. Я прошу вас обещать, что вы не станете смотреться в зеркало после окончания этой, первой стадии, а спокойно будете пить чай и доверять мне. Потом мы наложим медный цвет, подождем с полчаса, смоем, вымоем шампунем…

Он повторял мне все снова и снова, описывая каждые полшага спокойнейшим голосом, заглядывая в глаза, придирчиво изучая мою кожу, направляя мне в лицо свет лампы. Предоперационная подготовка прошла настолько успешно, что я доверила бы ему удалить мне миндалины, будь они еще при мне.

Я провела спиной к зеркалу три часа. Почти три с половиной. За это время колорист не раз проводил тихую консультацию со стилистом. Я чувствовала, что они довольны. Кто-то из них начал массировать мне голову пеной, добавляя все больше, затем перешел к гелю. Оба одновременно просушили мне волосы диффузорами. Я все еще ничего не видела. Оба одновременно выключили машинки и развернули мое кресло, позволив взглянуть правде в лицо. Все как я просила. Я провела руками по волосам цвета красной медной проволоки. Это мои волосы. Моя собственная длинная, завитая медная проволока. Я решила, что я ее люблю. И тут же поняла, что ненавижу. Я посмотрела еще раз. Все же больше люблю, чем ненавижу. Спокойный голос колориста внушал мне, что, как он и предполагал, этот цвет мне больше к лицу, чем мой натуральный.

— У вас бледная кожа рыжеволосой, синьора. Ваши темные волосы были ошибкой природы. Неудачным сочетанием ДНК. Как неправильный нос. У вас верное чутье. Вы были задуманы именно такой.

Он не умолкал: затронул европейскую историю и ее влияние на оттенки кожи и волос, поделился со мной подозрением, что у меня были русские или восточно-европейские предки — венгры, чехи или поляки, — которые в какой-то момент скрестились с рыжеволосыми норманнами. Он явно сомневался, что мне об этом что-то известно, и не расспрашивал меня о происхождении, а уведомлял о нем. Я крутила в руках кошелек и мяла в руках свитер. Подумать только, что бы он вызнал обо мне, случись ему удалять мне гланды!

Все работники салона собрались у дверей, чтобы пожать мне руку и заверить, что для них огромное удовольствие принимать меня. На улицу я вышла смущенной, стареющей девочкой со спичками. Я забыла в салоне серую юбку и, вернувшись за ней, увидела подходившего ко мне колориста с пакетом в руках.

— Ciao, principessa, — очень тихо сказал он, поднимая меня от неловкой стареющей девочки со спичками до титула княгини — вполне обдуманно.

Мне хотелось до встречи с Фернандо привыкнуть жить с рыжими волосами. И уж точно оттянуть встречу с Барлоццо. Я решила, что они в это время наверняка вернулись в отель вздремнуть после обеда, и заставила себя идти помедленнее. Я с кокетливой беспечностью заглядывала в каждую витрину, посматривала на рыжую женщину. Когда я вернулась в отель, консьерж сказал, что i signori еще не приходили. Я представила себе измученного Князя, пергаментные старые пальцы которого перещупали горы твида. Представила, как Фернандо прижимает пальцы к вискам.

Я приняла ванну и осторожно шагнула в юбку. На бедрах и сзади облегает очень-очень туго, а дальше тяжелый атлас спадал пышными складками, до самых голых лодыжек. Я накинула тонкую белую футболку с длинными облегающими рукавами, обтягивающую, как трико. Сунула ноги в отличные серебристые сандалеты, давным-давно купленные в магазине около Риальто. Запрокинула голову, как в салоне, и пальцами расчесала медные кудри. Жемчуга. Опиум. Я накрутила на шею атласную шаль двумя свободными витками, конец пустила через плечо. Где же они?

Я вышла на улицу и прошла по Виколо Порто Россо до Виа Торнабуони. Я загляделась на туфельки, вывешенные на ветку вишневого дерева в витрине YSL. Отвернувшись, я увидела в двадцати шагах Фернандо и Князя, удалявшихся от меня. Как видно, они только что прошагали мимо и, конечно, направлялись к отелю. Я пошла туда же. Когда я вошла, в вестибюле их не было видно, и консьерж повторил: «I signori sono ancora fuori». Я побродила по вестибюлю, перебирая карты, присаживаясь и снова вставая, поглядывая на дверь и отворачиваясь от нее. Может, то были вовсе не они? Потом я услышала голос Фернандо, спрашивавшего, в номере ли синьора. Я обернулась, и консьерж указал ему на меня.

— Sei tu?

— Certo sono io. — На мгновенье я забыла о медных волосах и новой атласной юбке.

Он подошел ко мне. Тронул мои волосы, отступил, чтобы лучше видеть. Притянул меня к себе и ничего не сказал. Барлоццо уже скрылся.

Он довольно грубо потянул меня к лифту, потом к нашему номеру. Он так ничего и не сказал.

— Если тебе не нравится, я могу изменить. Я просто хотела попробовать, и сегодня, ну, мне показалось, что момент подходящий. Не знаю… я вроде как почувствовала себя свободной, и захотелось сделать что-то ребяческое и глупое, и…

Тараторя, я снова почувствовала себя девочкой со спичками, и на глаза навернулись слезы.

— Я в восторге от твоих волос, — сказал он и принялся расстегивать на мне юбку.

— Правда? То есть, тебе правда нравится?

Перешагивая через юбку, я запротестовала:

— Я уже оделась для passeggiata, зачем ты?..

— Затем, что я должен тебе что-то сказать.

— А одетой мне нельзя сказать?

— Мне будет проще, если ты ляжешь.

— Что будет проще?

Мы уже лежали на кровати, и я впервые взглянула на Фернандо — по-настоящему взглянула. Он был бледным, как молодой сыр.

— Что такое? — я повернулась к нему лицом, задев его по бедру каблучком той самой сандалии, которая почему-то осталась на мне. Он поморщился и ругнулся.

— Я должен кое в чем признаться. Знаешь, мы всегда говорили, что видим только друг друга. Что другие люди для нас вроде как в тени. И есть, и нет их.

— Да…

— Сегодня я кое-кого заметил. Женщину. Я увидел ее и почувствовал то же самое, что в тот раз, когда впервые увидел тебя. То же чувство узнавания, как когда я увидел тебя с рассыпавшимися волосами зимним вечером на Пьяцца Сан-Марко, в длинном белом плаще, волочившемся по камням. Это было за год до того, как мы с тобой познакомились. До того, как я встретил тебя в том маленьком баре. Сегодня меня встряхнуло, когда я поймал себя на том же волнении, или возбуждении. Как будто я тебе изменил. Я старался об этом не думать, и мы с Князем прошлись до моста. Но должен тебе сказать, та женщина все вспоминалась мне. И потом, когда мы вернулись в отель, я сразу увидел ее. Она стояла в вестибюле спиной ко мне, так же, как полчаса назад, перед витриной. Я странно заволновался, и тут она обернулась, ты обернулась, и она была — ты. Ты была она.

— Итак, ты выбрал меня давным-давно, а сегодня выбрал меня заново. Вот что это было, по-моему. Да, по-моему, именно так и было.

Князь постучал нам в дверь, и мы стали одеваться, виновато, как ребятишки за сеновалом, когда звонит гонг к обеду. Я успела первой и открыла ему дверь.

— Я искал свою подружку Чу. Вы ее не видели? Красивые черные волосы, собранные в узел?

— Фернандо понравилось!

— Желтые брюки, рыжие волосы — мы можем на полставки подрабатывать как семья паяцев.

Фернандо вышел из ванной — словно Цезарь вступил на форум. Брюки из тонкого коричневого кашемира. Мягкие кожаные мокасины цвета просвечивающего сквозь стакан виски огня. Сегодняшние трофеи. И к ним — старомодный синий блейзер и любимая рубашка из грубого белого шелка. За последние месяцы волосы у него отросли подлиннее, и сохранившиеся темные пряди ярко выступали на фоне седины, смазанные гелем до голливудского блеска.

Заговор против скуки, подумала я, стараясь увидеть нас со стороны. Мы гламурные. Гламурность — это уверенность в себе. Нам точно в себе уютнее, чем было бы в ком-нибудь другом. Мы принадлежим только самим себе. Мы мне нравились.

Глава 16

И ОСТЕРЕГАЙСЯ ЭДГАРДО ДʼОНОФРИО

Приближался декабрьский полдень, и облака в небе скользили, будто отара кудрявых овечек по синему льду. Мы с Мирандой собирали шишки и сосновые сучья за ее домом, а заодно я перечисляла, кого приглашу на свой мифический ужин: отчасти потому, что об этом думала, а отчасти, чтобы заставить ее лишний раз засмеяться колокольным смехом.

— Ну-ка, ну-ка… Я уже собрала Барлоццо, Орфео, Луку, Неддо, Тильду, Эдгардо и тебя. Со мной и Фернандо стол почти заполнен. Ты говорила, что мне никогда не набрать дюжины, а шесть уже есть.

— Шесть дыр у тебя в голове! Ты что, не знаешь, кто такой Эдгардо?

— Знаю, что он граф. Или барон?

— Il marchese дʼОнофрио, точнее говоря. И всю жизнь — страшный враг Неддо. Ели один из них узнает, что другой приглашен, он возьмет твой дом в осаду. Впрочем, у тебя и дома нет. И стола нет. А пока нет, почему бы тебе не обойтись моим столом? Ты говорила, что любишь кормить голодных. Разве мало здесь хлопот каждый вечер? И остерегайся Эдгардо дʼОнофрио.

— Да он вполне безобиден, Миранда. Каждый раз, когда мы встречаем его у Тильды или на улице, он останавливается поговорить, приглашает нас на чашечку эспрессо в Сант-Андреа. И пригласил на festa на fine anno, канун Нового года.

— Ба! Не обижайся, но он, скорее всего, потому вас пригласил, что ему до смерти наскучили — а я думаю, так оно и есть — все эти аристократы, с которыми он прожил всю жизнь. Вы с Фернандо для него что-то вроде танцующих медведей, новая игрушка. Эдгардо дʼОнофрио пригласил вас его развлекать.

— Может и так, но по мне лучше быть танцующим медведем, чем Чумной Мэри, какой я все еще остаюсь для большинства орвиетцев. Может, для меня Эдгардо — такое же развлечение, как я для него. Голову он мне не вскружит, если тебя это беспокоит.

— Ничего меня не беспокоит. Должно быть, я просто завистливая. Самую малость завидую. Ты должна запомнить вечер во всех подробностях и рассказать потом мне. И меню тоже. Я слыхала, он теперь ест исключительно in bianco, в белом. Знаешь, как инвалиды.

Воображаемый ужин за воображаемым столом в воображаемой бальной зале начал принимать масштабы тихой мании. Раньше мечта о нем вытеснялась другими — теперь он отказывался уступить место даже мечте о маленькой таверне, где я буду стряпать несколько вечеров в неделю и кормить за общим столом простым, приготовленным на огне ужином человек пятнадцать за раз. Мечта о таверне превратилась в мечту об одном праздничном ужине. Или нескольких. О пирах за нашим собственным столом, знаменующим, как ломтик ананаса на дверях нантакетских капитанов, что мы с Фернандо наконец «дома». Я мечтала, что наш дом будет в чем-то похож на дом Миранды. Что там будут собираться люди, которые нам дороги, и им там будет хорошо.

Я могла бы обратиться к психотерапевту и, семнадцать лет спустя, если повезет, услышать от него, что мне не хватает семьи, что только ее я и ищу. Но поскольку я всегда это и так знала, то не стоило искать подтверждений. Лучше добиться своего. Создать хороший дом, готовить хорошую еду. Собрать за столом хороших людей. Вот чего мне хотелось. Терпение.

Но время от времени мне хотелось послать терпение к черту. Вместе с наигранным безразличием. Устав от насилия над собой, от жизни, где мы занимались только самими собой, я вновь изумлялась и изнемогала. Я забывала о чуде Больсены, забывала о собственном решении уступить Убальдини и говорила себе, что меня не устраивает, как жизнь складывается сама по себе, и что недурно бы немножко помочь судьбе. Ожидание, commedia, хорошие манеры, иллюзии, поклоны… Сердце билось громко и быстро, как крылья птицы, и я выхватывала свое раздражение, как саблю. Только что не кричала: «Не хочешь ли сразиться?»

— Не с чем тут сражаться. Во всяком случае, тут нет ничего определенного, в итальянских терминах. Если, конечно, в итальянских терминах возможно определить хоть что-то. Мы могли бы попробовать вернуть свои деньги, но пришлось бы ждать полтора века, пока это решится, если вообще решится в нашу пользу, а тем временем пришлось бы искать другое место, где жить. Начинать заново. И ты не забыла, что мы это уже обсуждали? Но, если хочешь, я этим займусь. Я уже сам начинаю чувствовать, что меня водят за нос.

— Хоть бы кто-нибудь нам сообщал, как движется дело!

— Ты словно начинающий чиновник. Никак оно не движется. А если Убальдини за прошедший год и получили какие-то сведения, с нами они предпочли не делиться.

— Иногда мне кажется, меня устроил бы телефонный звонок раз в месяц, даже если бы они просто сообщали, что новостей пока нет. Понимаешь? Меня тревожит пустота. Могли бы они по крайней мере найти способ разгрести мусор, подготовить помещение к ремонту? Времени хватило бы.

— Любая работа чего-то стоит. Разгребать должна та же команда, которая будет восстанавливать. Так мне кажется.

Я вложила саблю в ножны. Подошла поцеловать усы под восхитительно неправильным прикусом. Если уж сходить с ума, предпочитаю делать это именно так, как мы делаем. Продолжаем ждать, укрепляя иммунитет организма, среди плесени.

Глава 17

ЛЮДИ ОРВИЕТО

Наблюдения, впечатления, истории, рассказанные о них и ими. Чаще всего у огня.

О ТИЛЬДЕ

На ногах-палочках — так и не созревшее тело, светлые, почти седые волосы заплетены в свободные тонкие косички, лицо цвета золотистого шелка. Глаза — лед. Два маленьких горных озера, покрытых льдом, искусно обведенных лазурной подводкой, под прямыми, черными, густыми бровями. Из-под мужских бровей спускается нос орленка, горбатый, но нежный, как этрусские профили. Хрупкую красоту поддерживает присутствие духа.

Тонкий кашемировый свитер, джинсы хорошего покроя, небрежно намотанный на шею необъятный шарф. Она срезает фильтр с французских сигарет и курит — как Глория Свенсон, — зажав сигарету серединой губ, расправив пальцы, прикрывая ладонью с темными пятнышками половину лица. Она разъезжает на старомодном moto, черном и ухоженном, по мостовым городка над родной фермой. Ей семьдесят три года. Возможно, она несколько старше, чем говорит. Об этом шепчутся люди, когда она проезжает мимо. Зовут ее Тильда.

— Я — низкого рождения и высокого полета, — однажды сказала она. — Я редкая птица: сразу и богатая, и бедная. Я — и Золушка, и королева, понимаешь ли, поэтому вижу историю с обеих сторон.

Все началось довольно хорошо. Мой отец был крестьянином. Они с матерью работали на хозяйской земле. В детстве я была болезненной, и меня рано отправили к монахиням. Там для меня могло найтись дело по силам, которым я могла отработать кормежку. Чтобы избавить дом от обузы.

Моего отца затоптал бык, когда мне было десять, почти одиннадцать лет. От голода или какой-то другой пустоты я уже тогда жила в горе. Как многие дети — так или иначе. Я всегда плакала о себе, никогда о нем. Я и говорила-то с ним редко, тем более он со мной. Со мной, тощей девчонкой со странными глазами, единственным плодом его брачного ложа. Впрочем, даже этим я не была.

Сестра отца, с землистым перед смертью лицом, сунула мне в руку перстень с сапфиром и сказала — мне было уже тридцать, и она сочла, что мне все равно, — что он не был моим отцом. Сказала, что моя мать спала с другим мужчиной. Не ради себя, а ради мужа. По ее словам, моя мать женским чутьем сознавала, что не бесплодна, что дело в ее муже, что это он не может зачать. Пока мой отец резал табак, она однажды осенним утром подошла к двери аристократа и предложила ему себя, как корзину румяных плодов. Конечно, отец не мог не знать. О ней, о себе. Обо мне. Меня преследовали мысли о них, обо всех. А о себе я давно перестала думать.

Но я действительно думаю, что родилась после его смерти. Думаю, правда, что, когда умер отец, жизнь для меня началась заново. Она пришла за мной в монастырь, уложила мои вещи в ящик из-под яблок и всю дорогу домой до боли сжимала мою руку. Как меня радовала эта боль. Три года после того мы жили так, как не могли бы жить при отце. При ее муже. Как пара диких индеек в лесу: громко смеялись, смеялись до слез, порой валились на землю от хохота, как будто в нас не оставалось ничего, кроме смеха. Мы делали свою работу, подолгу и прилежно: гнули спины, трудили руки и ноги, как следовало. Мы три раза в день садились за общий длинный стол. Садились вместе с другими работниками, ели с той же голодной жадностью, а потом шли немного погулять, останавливались полюбоваться небом, а потом возвращались домой, чтобы вымыться, натянуть через головы длинные ночные рубахи и заснуть на тюфяках у очага. Иногда мы засыпали не сразу, лежали молча или разговаривали, дивились тому, как мечутся по облупленным стенам причудливые тени от огня, слушали звуки, просачивавшиеся из-за стен: звуки чужой любви, а чаще — боли. Она обнимала меня сильной тонкой рукой, и ее голос размывал границу между светом и темнотой. Я слушала, затаив дыхание. Все детство, сколько мне его выпало, пришлось на те минуты перед сном, с теми историями, рассказанными ее голосом и сохраненными огнем. Но иногда она поднималась по стертым каменным ступеням к себе в спальню, и я оставалась у очага одна. Она всегда дожидалась, пока я усну — или ей казалось, что я уснула, — прежде чем уйти от меня.

Однажды утром я пошла ее будить, принесла горячий шоколад в чашке с желтыми розами. И два печенья. Я подошла к кровати, позвала ее шепотом, как всегда звала, уже зная, что она не услышит. Я крепко сжала чашку с желтыми розами и позвала ее более строго. Я визжала и вопила. Конечно, она проснется от моего визга. Ведь ей пора просыпаться. Не могла она уйти, ни слова не сказав.

— Я буду твоим опекуном, — сказал мне граф, уводя меня от церкви через оливковую рощу. — Твои вещи перенесут из бараков работников на виллу, и ты станешь членом семьи. Ах, Тильда, я люблю тебя как дочь. И ты так похожа на свою мать. Совсем как твоя мать.

Да, конечно. Как дочь. Он будет моим опекуном и окажется теперь в моей постели. Она ведь предложила ему себя? А теперь, когда ее нет и ее мужа нет, разве я могу воспротивиться? Я была следующей в очереди. Я понимала, что если останусь на ночь, то останусь навсегда, и я сбежала.

Вернулась к монахиням, хоть и ненавидела ту жизнь. Я вернулась, как возвращается побитая жена. Лучше праведная злость монахинь, чем горячие сухие руки графа, думала я. Я сложила в синий чемодан, который она держала под кроватью, несколько вещей из шкафа матери и из кухонного шкафа, где она держала белье и кожаный кошелек со сбережениями. Там была тонкая золотая цепочка, завернутая в белую папиросную бумагу. Она иногда надевала ее по воскресеньям. В складки шерстяного пальто я уложила коробочку печенья и чашку с желтыми розами, а потом пробежала через луг, позвонила в колокольчик и стала ждать, пока Милосердные Сестры примут меня домой. Я долго ждала, перекладывая из руки в руку синий чемодан. Позвонила снова, и помахала в окно, в котором видела лицо, и услышала стук ставен. Но никто не вышел. Я ждала, звонила в колокольчик и снова ждала, но Милосердные Сестры так и не открыли ворота.

После смерти матери я стала безраздельной собственностью графа. Графа, который присылал в монастырь фрукты, оливковое масло и конвертики с красной восковой печатью. Монахини ни за что не рискнули бы рассердить его ради тощей рабыни. Они, верно, уже послали известить графа, что я здесь. Надо было уходить. У меня были деньги на билет. Поеду в Рим. Найду работу, работу, за которую станут платить.

Ту ночь я провела в сосновой роще на склоне между монастырем и фермой, в нескольких километрах от станции. Спала в пальто, укрывшись материнскими свитерами. Я надела золотую цепочку на шею, поела печенья, пересчитала лиры в кошельке, молилась и плакала, но все время чувствовала в себе какой-то огонь, что-то жесткое и безрассудное. Теперь я понимаю, что это была воля. Неуклонная воля. Не думаю, что на вилле кто-то пытался меня искать, потому что найти было не так уж трудно. Думаю, граф с сухими горя-ними руками решил, что я не стою охоты. К чему отрываться от трубки и чашки, когда в доме есть другие дочери? Его по крови, по праву рождения.

Дважды переночевав за плату в монастыре Трастевере и съев несколько мисок густого бобового супа в таверне у Санта-Марии, я решила начинать. Прежде всего мне нужен был кусок мыла. Пока продавщица заворачивала его, болтая с другими покупательницами, я отломила кусочек красной губной помады от открытого для обзора тюбика, несла его в ладони всю дорогу до монастыря, потом бережно завернула в платок и спрятала в кожаный кошелек с оставшимися от матери деньгами. Губная помада нужна была для маскарада.

Я приняла ванну, заплатив лишних двадцать лир за горячую воду. Мыло пахло апельсинами. Я надела голубое креповое платье матери с потайными пуговицами и наплечниками. Черные башмаки со шнуровкой и толстые черные чулки. Волосы закрепила сзади перламутровым гребешком, поставила помадой две вишневые точки на щеки, хорошенько растерла и мизинцем намазала губы. Ну вот. Вполне сойду за восемнадцатилетнюю.

Но лавочники, у которых я спрашивала о работе, видели меня насквозь. Тысяча благодарностей, говорили они. Одних я восхищала, других смешила, но все знали, что я лгу.

Я побывала у всех торговцев фруктами в Камо дей Фьори, но во всех bancarella хватало для работы родственников. И в барах, и в тратториях. В pasticceria у Пантеона, куда я зашла купить тартинку с ризоттой на обед, у кассы стояло объявление: «Cercasi aprendista — ищем подмастерье».

Я легко получила работу, потому что готова была трудиться двенадцать часов в день шесть дней в неделю за комнату, стол и возможность учиться у главного кондитера. Это только пока я не найду чего-нибудь получше, сказала я себе, когда мне показали комнатку за кухней. Если подумать, то была вовсе и не комнатка, а выбеленная кладовка, куда поставили чистую белую кровать, умывальник и повесили очень большую гравюру Святого Сердца Иисуса в темной раме. Все там пропиталось сладкими запахами из кухонной плиты. Я полюбила ту комнатку. Полюбила, как ни одну другую ни до, ни после.

Не знаю, сама ли я не слишком хотела учиться кондитерскому искусству или им требовалась скорее поломойка, чем подмастерье, но я, кажется, только и делала, что мыла, скребла и полировала. А что касается стола, утром мне давали хлеб и кофе с молоком — съесть стоя у рабочего стола. На обед миску супа из бездонного горшка, томившегося на единственной газовой горелке, не занятой сиропами. И еще хлеб. Иногда давали bucatini с большим куском солонины и помидором или спагетти с маленькими сладкими моллюсками. Одно-два разломавшихся печенья. И на ужин примерно то же самое, кроме пятниц, когда все римляне едят требуху. Жена пекаря приносила целую кастрюлю требухи из собственной кухни наверху. Гордо, словно откормленного барашка. В те времена, когда я жила при пекарне, я никогда не была голодной, но не бывала и совсем сытой — это, конечно, больше касается чувств, чем желудка.

Я привыкла к тяжелой работе и прибиралась на совесть, оттирала противни еще горячими, сваливая их шипеть в мыльной воде. Больше ради азарта, чем от голода, я, когда никто не видел, утаскивала лишний кусок хлеба или миндальное пирожное, заворачивала в кухонное полотенце и прятала у себя в комнате. Мне разрешалось подбирать пирожки, которые крошились, если их, слишком горячими, выкладывали студиться на стол. Но случалось, я их и сама ломала скалкой, словно невзначай проходя в свою комнатку через кухню, и тут же съедала, а потом проходила мимо пекаря, хитро ухмыляясь промасленными губами. Если он подумывал завоевать меня, я, пожалуй, сэкономила ему неудачную попытку, нагло прогуливаясь мимо него с набитым ртом и постукивая скалкой по чему попало.

Денег у меня не было, поэтому я мало куда могла пойти вечерами, когда после работы еще оставались силы, чтобы сразу не свалиться в постель. Все же иногда я гуляла. Прогуливалась мимо кафе и придумывала, что бы я заказала, если бы была богатой. Бутылочку вина, целиком для себя. Quello frizzante, с пузырьками — все же лучше, чем кислое солоноватое frizzante, которым угощал нас граф на рождественский завтрак. И пармскую ветчину. Я однажды пробовала ее в монастыре, отхватила себе толстый розовый ломоть, пока кухарки сплетничали в саду. Я завернула его в хлебную корку и закрепила маленький сэндвич на тощей ляжке, прижав резинкой длинного чулка. А когда все заснули, съела. Медленно, по кусочку. Я навсегда запомнила вкус и запах того краденого ужина. Так что я закажу пармскую ветчину с хлебом. И масло, белое как лилия, а то, что не намажу на хлеб, съем вилкой. Потом возьму espresso doppio в стакане с серебряным подстаканником и выпью одним глотком, чтобы горячая горькая крепость дошла до самых коленей. И оставлю на чай официанту.

Но пока денег у меня не было, так что я прогуливалась у Пантеона или садилась на крылечко закрытой лавки и глазела на прохожих. Я доходила до самой Испанской лестницы, забиралась до половины и садилась, подтянув колени к подбородку, подумать о матери. О ней и о длинном столе, свечах, камине, о благоухании, которое создают смех и голод, хлеб и вино. Как я мечтала о супе в глубокой белой тарелке, о лежащей рядом длинной серебряной ложке, приготовленной для меня. Мне хотелось услышать голос матери: «Поможешь мне отнести все это на стол?» Мне хотелось, чтобы мать так сказала.

Я радовалась, что мне пятнадцать, а не восемнадцать, и что я сбежала от графа с горячими сухими руками и от Милосердных Сестер, еще больше радовалась, что нашла себе белую кроватку под «Святым Сердцем». Но мне по-прежнему недоставало матери. Может, на самом деле мне хотелось стать младше, а не старше. Может, мне хотелось стать пятилетней, и чтобы она крепко прижала меня к груди.

По вечерам в пекарню приходил прибираться паренек. Приходил, как раз когда я уходила. Он помогал пекарю готовить все на завтра. Его звали Уго, ему тоже было пятнадцать. Мы немножко помогали друг другу. Я оставляла ему хлеб и печенье, а он приносил мне украденные на рынке апельсины, а один раз принес целую салями, которую я повесила, со всем почтением, рядом со «Святым Сердцем» и от которой перед сном отрезала и съедала с хлебом толстые ломтики. Уго заботился обо мне, а я, на свой лад, о нем, и мы влюбились: забота — первый инстинкт любви. Теперь мне было для чего жить. Мы шептались, смеялись и начали говорить о будущем.

Как только ему исполнится двадцать один, он женится, говорил он. И, когда придет время, говорил он, я поселюсь с семьей его отца в Фраскати, буду помогать хлопотать по дому, где живут двадцать два человека. Уго останется в Риме, станет подмастерьем пекаря — настоящим подмастерьем, научится ремеслу, и тогда семья позволит ему жениться и поможет начать дело. Может, купит Уго долю в пекарне или даже лицензию на собственную лавку. Увидим, говорил он. Только в то утро под Рождество, когда Франческо зашел в лавку, чтобы заказать кекс в канун праздника, все эти планы отменились. Франческо увидел меня и решил, что я ему нужна. А я увидела, как он глядит на меня, и решила, что я ему помогу.

Видишь ли, Франческо задумал вендетту. Да, вендетту. Он возьмет в жены девчонку из булочной, и это, конечно, взбесит его семью, убедит всех и каждого, кому есть дело, что это — фиктивный брак, циничная шутка аристократа. Видишь ли, женщина, которую он любил, была для него недоступна. Дочь врагов его отца. Новый вариант истории Монтекки и Капулетти. Отец, узнав о ее склонности к Франческо, предоставил дочери выбор: принести обет Христу или кузену из Болоньи. Так девушка, которую любил Франческо, вышла замуж за болонца, а он решил жениться на булочнице.

Меня ничуть не тревожило, что я была оружием его мести. Я ведь тоже собиралась его использовать. Я не хотела жить в Фраскати в доме с двадцатью двумя родственниками, какими бы они ни были добрыми и любящими. Я не хотела жить той жизнью, какой жила мать: работа, ужин, постель. Мне хотелось шипучего вина в зеленой бутылке, и пармской ветчины, и масла, белого как лилия. А еще больше я хотела помочь тому, кого действительно любила. Я хотела помочь Уго.

О, Уго побелел от ярости. Готов был убить Франческо, и меня тоже. Но я его удержала, прижала его кулаки, а потом и его всего к себе, шестнадцатилетней, и сказала: «Если я выйду за Франческо, я смогу тебе помочь. И твоей семье. Женитьба — не более чем сделка. Она почти не имеет отношения к любви и еще меньше — к обладанию. Ты — моя любовь, и этого ничто не изменит».

Так я вышла замуж за аристократа Франческо. Он был хороший человек и со временем стал мне добрым другом, заключил со мной своего рода договор. Ему нужна была личная жизнь, и мне тоже. Согласно нашим обычаям, свободой мог располагать только он, но он согласился и мне предоставить свободу. Не забывай, мне было шестнадцать. И я была тогда красивой — красивой и бесстрашной, как кошка. Он нанял женщину помогать мне: не только с туалетом и одеждой, но и с comportamento, с манерами держаться. Она была наполовину гувернанткой, наполовину домашним учителем, научила меня читать и писать, говорить по-французски. Читала мне классику, пока я не научилась читать сама. Я выучилась играть на пианино, а когда мне было восемнадцать, Франческо прислонил к большому черному фортепиано с нотами виолу да гамба и пообещал, что если я научусь играть, он отвезет меня в Милан послушать Пабло Казальса. Домоправитель, мажордом, даже садовник и, самое удивительное — мать Франческо направляли меня, вместе старались меня вытянуть. У нас получилась счастливая жизнь с особого рода любовью.

Почти все, что давал мне Франческо — а он давал многое, — я передавала Уго, а тот, в свою очередь, своей семье. Франческо всегда мирился с моей любовью к Уго, всегда притворялся, что не видит, когда я уходила к нему. Под конец жизни Уго Франческо приглашал его подолгу пожить у нас. А когда Уго умер, Франческо плакал вместе со мной. Он сам однажды познал любовь и понимал меня.

Но это не мешало Франческо в первые годы нашей жизни стучаться в мою дверь по вечерам. Я всегда принимала его. Сперва по обязанности, потом из приязни и, думается, из похоти. Я всегда была податлива к похоти.

А когда умер Франческо — упал с лошади, как раз такая смерть, какой он хотел бы, — он все оставил мне, как будто я больше сорока лет была хорошей верной женой. Да в каком-то смысле так и было. Я отписала землю и дома в Риме братьям Уго, их детям и вернулась в Орвието. Купила палаццо в городке и дом в Буон Респиро. Вернулась и осталась здесь, хоть орвиетцы и прозвали меня Ла Маддалена. Некоторые и до сих пор так зовут. О, они здесь, на скале, бывают ужасными людьми. Но это ничего. По правде сказать, когда я сижу вечерами на веранде и думаю о своей жизни, я поднимаю глаза к небесам. Я получала и отдавала, а лучше этого ничего нет. Я сильная, а если плачу, то наедине с собой. Иной раз ты можешь заметить блеск слез в глазах, но они никогда не прольются.

— Все мы созданы одним событием, — говорила мне Тильда. Случайностью, которая определяет все, что будет впредь. Мы носим событие, как костюм. Натягиваем через голову, застегиваем молнию доверху, до подбородка, и живем в нем. Внутри события, будь оно страданием или радостью. А если в нем есть и то и другое, что-то одно всегда берет верх, радость или страдание удерживают нас до конца, давая больше жизни или меньше. Знаю, ты мне скажешь, что в твоей жизни уже было пять событий, или сотня, и ты носишь на себе все — и я тебе поверю. Но я уверена, что одно из них перевешивает все остальные. Я нашла мать мертвой — это событие меня создало. И, потому что оно случилось так рано, оно дало мне свободу. Ничто не могло причинить мне большей боли, и я могла совершать поступки, даже сомнительные, не заботясь о последствиях.

Кроме того, все это уже зажило и запечатано. Почти все мы об этом знаем, и все равно остаемся народом интриганов, кусаем себе ладони, вечно что-то устраиваем, стараясь перекричать море и надрывая голос. Смотри, вот как надо делать жизнь, когда в ней так много пустой боли. Один из способов проводить время. Все зажило, говорю тебе.

Мне всегда легко открывалась правда. Во всяком случае, моя правда. Я никогда особенно не мучилась, раздумывая, что реально и что правда. Мы с Эдгардо за последние десять лет больше говорили о правде и о том, как ее сказать, чем спали. Ему правда совершенно ни к чему. Он говорит: каждый раз, как он пробовал сказать правду, это ни к чему не приводило. А мне с правдой удобно: она оставляет шрамы, но все равно мне с ней легче. В любом случае, правда неповторима, как отпечаток пальца, и, поняв это, я избавила себя от глупых попыток навязывать свою правду другим. Кому бы то ни было. Моя правда — моя. Твоя — твоя. А если редко, как бабочка с желтыми пятнышками, правда двоих оказывается одинаковой, это может оказаться так же опасно, как и прекрасно.

Ты из тех, кто гибнет от избытка, Чу. Я никогда не позволяла себе быть счастливой так, как бываешь ты. Чаще всего счастье меня тревожило, я не забывала, как капризны бывают боги. Когда об этом думаешь, счастье тяготит так же, как боль. Когда думаешь, во что обходится сохранить, скопить радость, оберечь ее от судьбы — миска вишен и постель из роз меняют цвет. Мы гибнем либо в битве против боли, либо в битве за сохранение радости. Мы отгоняем боль той же палкой, которой оберегаем радость. Жизнь — это битва. Подбери себе хорошую палку.

А теперь никого нет. Нет Уго. Нет Франческо. Никто меня не ждет. Никто не поддерживает огонь, не смотрит, не иду ли я по холму. Я могу купить сыр, а могу не покупать. Могу забыть хлеб. Какая разница? Никакой. Я свободна. Даже от моих иллюзий ничего не осталось, я растеряла все по пути — одну там, другую здесь. Раздала, как милостыню на рынке. Да, я свободна.

О НЕДДО

После того раза прошлым летом, когда мы сидели рядом на празднике бобов фавы, я несколько раз видела Неддо с деревянным коромыслом на плечах. На раздвоенных концах висели закрытые железные котелки, обед работавшим в поле сыновьям. Вместе со своим верным спутником — пятнистым спаниелем Луной — Неддо поднимался от каменного дома, где жила вся семья, останавливаясь раз-другой, чтобы набить и раскурить трубку. Он никому другому не доверил бы нести обед своим ребятам.

Потом он ставил обед у полуразрушенной стены, устраивался со вкусом. Откупоривал трехлитровую бутыль красного, которую ребята захватили с собой утром, и наливал вино в жестяную кружку, привязанную к поясу. Всегда под рукой. «Buon appetito», — окликал он, и ребята прибегали к нему. Он подавал каждому сыну по котелку и снимал крышки, воспевая дневной пир, вознося благодарственный гимн Марии.

— Oggi, abbiamo uno stufatino di vitello con i piselli. Maddonnina, quanto buono. Сегодня у нас тушеная телятина с горошком. Мадонночка, как это хорошо!

Мы много раз видели его с коромыслом на плечах. Иногда он нес бобы, тушенные с красным вином и травами, и кусочки панчетты, которые всю ночь продержал над золой очага. Какое бы лакомство он ни приготовил для своих мальчиков, он неизменно благодарил за него «Мадоннину». И у него всегда находились хлеб, сыр и какие-нибудь фрукты. Сушеный инжир. Иногда вишни или маленькие груши нового урожая, с коричневой кожицей, горячие от солнца. Но больше всего он любил персики. После обеда Неддо ложился на краю поля, где работали его мальчики, и спал сном ангела, пока низкое вечернее солнце не вытягивало тени камней и деревьев.

Не считая ритуального летнего объезда пиров в окрестных деревнях, Неддо за всю жизнь не уходил дальше своего поля, где растил и собирал табак задолго до рождения своих сыновей. Никогда далеко не заходил за луг, где прежде заготавливал сено, да и сейчас махал косой, сколько мог, оставляя остальное сыновьям с механическими косилками. Уголок луга он оставлял на траву для своих кроликов, и мне нравилось смотреть на него, когда он, на фоне заходящего солнца, шагал по лугу, как воин, широко взмахивая косой в ритме ветра.

Неддо говорил: «В радости нет особого секрета. Просто пойми, что тебя радует. Это первое, что узнаешь о себе. Потом решай, что получать, делать, чувствовать, кем быть — согласно этому знанию. Направляй себя. Слушай себя. Доверяй себе. Это и есть твое дело в жизни, более или менее».

Неддо окружал покой, спокойствие человека, который в мире со своими страстями. Нам нравилось бывать рядом с ним. Случайно оказаться рядом на рынке или договориться встретиться, чтобы, забравшись в седловину персиковых деревьев, сорвать, сколько сумеем, смуглых июньских плодов. Неддо сидел среди полевых цветов и трав под деревом и поторапливал нас.

— Берите, берите их, красавчиков. Ничего не оставляйте, птицы поклюют.

Солнце нагревало плоды, и воздух пах фруктами, и в саду Неддо было хорошо. Мы собирали, наполняли корзины и ведра, и несли их к Миранде, и варили варенье, подливая черный ром и добавляя горстку гвоздики, или до ночи закатывали в банки. У Неддо было почти три гектара персикового сада. Этот человек был без ума от персиков.

— Чтобы лучше объяснить, почему я так люблю персики, надо сперва рассказать об Эдгардо, — сказал Неддо однажды, когда мы шли, сгибаясь под очередным грузом плодов. — В нем все не в меру. Он лучше всех умеет ненавидеть. Даже молодым он походил на старую клячу с ненавистью, репьем засевшей под хвостом.

В то утро Эдгардо увидел мальчишку в персиковом саду, хотя мальчик его не замечал. Эдгардо знал, что мальчика зовут Неддо: слышал иногда, как окликал его отец. Зазывая его на веранду, угостить стаканом холодной воды, подкрашенной вишневым сиропом, или, зимой, выпить у огня горячего молока. Отец был ласков с мальчиком. «Bravo, bravo, Неддо», говорил он, обнимая его по дороге из сада или на кухню за коробкой печенья. «Е carino, quel ragazzino, — говорил он жене за обеденным столом. — Он сокровище, этот малыш». Неддо знал, что говорит о нем marchese, потому что его дядя Микеле прислуживал в столовой маркиза.

Но в глазах Эдгардо мальчишка Неддо значил не больше полевой крысы — будущая пара дешевых рабочих рук. Ему не было дела, что мальчишка принадлежал к четвертому поколению местной семьи издольщиков дʼОнофрио.

Эдгардо не столько оплакивал кончину своего отца, маркиза Джакопо дʼОнофрио, сколько гордился своим новым статусом — нового marchese — и независимостью. Ему было шестнадцать лет.

Итак, в то утро молодой маркиз наблюдал, как мальчишка Неддо, девяти лет от роду, тянет к себе ветвь с персиками, пряча лицо в листьях и налитых солнцем плодах, вдыхая их запах. Он готов был прикрикнуть на мальчишку, которому — как и всем работникам — не дозволялось срывать то, что росло в поле, в саду или в лесу — без разрешения управляющего. Иначе разве можно собрать, взвесить и как положено разделить урожай? Эдгардо не позволил себе закричать: стоял неподвижно и смотрел. Мальчик выпустил ветвь. Но когда она разгибалась, Неддо сорвал с нее один персик, тут же слопал, утер щеки, вытер косточку подолом рубахи и положил ее в карман. Эдгардо все молчал.

Той же ночью или вскоре после того, когда домочадцы спали, новый marchese тщательно оделся, навернул шейный платок под ворот рубахи из толстого шелка, застегнул охотничью куртку отца поверх красивого твидового жилета, тоже отцовского. Низко, набекрень, надвинул шляпу. Он прошел два километра до персикового сада и поджег его. Смотрел, как сгорели под корень деревья. Сжигал ли он свое прошлое, царствование отца? Или маленький голодный мальчишка с единственным румяным персиком так разозлил его, или Неддо со своим персиком просто дал ему повод для ритуала перехода в правящий класс, для акта театральной несправедливости, ставшей символом его правления?

На следующее утро Эдгардо собрал работников и объявил, что из-за воровства Неддо никто больше не попробует персиков с его земли.

Позже, на вопрос матери: «Perche?» — зачем, Эдгардо ответил:

— Это мои персики и мой мальчишка. Ты бы предпочла, чтобы я сжег его?

Это тоже слышал дядя Микеле.

После Второй мировой тирания mezzadria, издолья, наконец рухнула. То было время великого исхода. Исхода крестьян, от нищеты рабства к новой нищете, ожидавшей их на фабриках севера. Большинство землевладельцев предпочли оставить свои поля в запустении, уединиться в просторах своих сельских вилл или вовсе отказаться от сельской жизни ради прозябания в городских фамильных палаццо, отопление которых обходилось дешевле, а прислуга хранила верность. Но кое-кто из аристократов продал свои земли, и притом за бесценок. Неддо купил землю.

Дешево, на деньги, взятые в кредит. Он выращивал табак, потому что эту культуру санкционировало государство и он мог рассчитывать на справедливую компенсацию. На прибыль он купил еще земли, перестроил старый крестьянский дом, послал сыновей в школу в Перуджу. И все эти годы хранил в кармане старую персиковую косточку. Как только позволили средства, Неддо посадил персиковый сад. Заботливо возделывал его и подсаживал новые деревья. А теперь, можно сказать на старости лет, он завел новую традицию для scuole elementare — начальных школ коммун Орвието. День Персиков. Когда плоды созревают, он приглашает детей под присмотром учителей взбираться на деревья и рвать персики. Он особенно любит третьеклассников. Девятилетних.

Однажды Неддо пригласил нас на ужин. И потом еще много раз приглашал на тот же ужин. Толстые, грубо нарезанные ломти хлеба и глубокая белая миска красного вина — вот и все меню. Оно не менялось долгие годы. В первый раз, когда мы пришли посидеть с ним у его огня, он прочитал молитву, пожелал нам buon appetito и тут же принялся макать хлеб в вино и жадно откусывать набухшую розовую мякоть. Временами он поднимал миску, отхлебывал из нее и подливал вина. Отрезал еще хлеба. Мы следовали его примеру. И чем больше я пила и ела, тем становилась голоднее. Я не знала, преднамеренным или случайным было сходство с причастием. Хлеб и вино. Возрождение тела и крови. Со временем я пришла к мысли, что такой ужин утолял в нем, как и в нас, чисто телесный голод. Он рассказал нам, как, когда мог себе то позволить, относил тазик с размоченной в вине хлебной мякотью в стойло, кормил свою кобылу и корову — так же как повитуха с ложечки кормила этой тюрей его жену. Плоть и кровь. Для восстановления роженицы, женщины или коровы. И сидя с ним, макая хлеб в миску вина, я чувствовала, что набираюсь сил, и знала, что никакой другой ужин не насытил бы меня лучше.

ОБ ЭДГАРДО

Эдгардо радуется, когда случается что-то плохое. Ссора между его слугами. Война в Косово. Чужие несчастья отвлекают его от собственных. От собственных несчастий, тщательно упакованных, убранных с глаз долой и забытых — или почти забытых. Стыда он не знает — стыд, это для бедных. Эдгардо верит, что он — представитель аристократии, существующей в наши дни в этой части Италии. Он сам превратил себя в бастион против наступления настоящего.

Эдгардо говорил, что грехи знати для него вполне приемлемы, они оправдывались и отпускались al momenta — моментально. История аристократов и их грехи — что в целом одно и то же, обсуждаются только между собой, в тихой гавани за семейным столом или за тяжелой парчой, отгораживающей кровать. Истории и грехи передаются, как столовое серебро. По наследству.

Он сжег персиковый сад и долго жил в Париже, давая матери и остальным родственникам время умереть. Он последний marchese дʼОнофрио. И, как дядюшка Скрудж, знает, что никто не станет его оплакивать. Ему нечего терять, и он спешит повредить другим, пока кто-нибудь не повредил ему.

Будь то рубашка, вилла или тарелка маслянисто блестящих жареных сардин, все, в чем видит красоту, Эдгардо называет michelangiolesco. Микеланджеловским. Жить надо шикарно, любой ценой. В конечном счете, нет ничего, кроме шика. Хорошо одеваться, хорошо путешествовать, хорошо жить, вознестись над i volgari е la loro volgarita — быдлом с их вульгарностью. Это широкое определение к моменту нашего знакомства включало почти всех, кроме Тильды.

Эдгардо знал историю Тильды, знал и ее саму с тех пор, как она вернулась в Орвието. С тех пор, как послал служанку как-то вечером постучать в ее дверь с корзиной фиг. «Как пария к парии, добро пожаловать ко мне на чай по средам в пять часов. Предупреждать заранее не требуется».

Их среды разрослись, включив со временем и воскресный обед. И субботние поездки в Рим, и верховые прогулки по его лугам и лесам у Кастл Джорджо. Впрочем, Тильда оказалась для него слишком хорошей наездницей. Эдгардо любил не столько ездить верхом, сколько наряжаться для верховой езды.

Так же как и к обеду. В отороченном бобровым мехом халате, берете и толстых фетровых шлепанцах, Эдгардо садился за стол, звонил слугам в маленький хрустальный колокольчик, едва касался сухих, как пепел, кушаний, которых требовал для себя и которыми пичкал своих гостей. Своих гостей, принадлежавших в основном к широкому кругу, сохранявшему преданность последнему marchese дʼОнофрио.

«Перелетные птицы, — называл их Эдгардо. — Кружат, высматривая обеды, сравнивают все. И меня тоже».

Миранда, конечно, не ошибалась, предупреждая, что мы с Фернандо послужим маркизу свежей диковинкой. Но и он был таким же для меня. За всей его чванливостью скрывался одинокий человек, возможно даже хороший одинокий человек, и хотя в иные минуты он мне не слишком нравился, он завладел моим вниманием. Мне казалось, что он чувствует собственную малость, как все люди, видящие суть вещей или думающие, что видят. Он как будто вечно дрейфовал взад-вперед по собственному морю, отыскивая какую-то потерю. Пытаясь понять, что сделал не так. Не с другими, а с собой. Мне казалось, он постоянно ждет: то ли, чтобы жизнь началась, то ли, скорее, чтобы она кончилась.

Глава 18

МЫ БУДЕМ ЖИТЬ В БАЛЬНОМ ЗАЛЕ, ФЕРНАНДО, СЛЫШАЛ ЛИ ТЫ ЧТО-НИБУДЬ УДИВИТЕЛЬНЕЕ?

— Mi senti? Mi senti, Marlena? Abbiamo cominciato e il capo dice che il lavoro potrebbe finire prima di Natale. Venite subito. Ты слышишь. Ты слышишь меня, Марлена? Мы начинаем работы, и бригадир сказал, все будет готово до Рождества. Скорее приходи!

Я стояла в саду, уставившись на телефон и прикидывая, мог ли Барлоццо так точно подражать голосу Самуэля. Наверняка этот звонок — какая-то шутка. Разве два года ожидания могут прерваться так внезапно? Два года молчания и плесени, покорности, чужих кухонь и пары фарсов в промежутке. Серебряный поднос со сластями и бесконечными маленькими умбрийскими виньетками. «Мы начинаем работы, и бригадир говорит, все будет готово до Рождества». Так сказал голос. Сегодня 18 июня. Возможно ли такое? Возможно ли, что через шесть месяцев мы будем жить в бальном зале?

— Фернандо. Звонил Самуэль, работы начались, и я слышала на заднем плане шум инструментов, стук и голоса рабочих. Они начали, и нам надо сейчас же туда.

Он стоял на площадке лестницы, смотрел на меня сверху и молчал. Подошел, взял меня за плечи, поцеловал крепко, слишком крепко и потащил за собой в сад, за ворота и по холму. По-моему, он так и не сказал ни слова, пока мы не подошли к номеру 34 и не увидели, что мечта обрела плоть.

Одна команда возводила опоры и мостки сложных лесов, поднимавшихся со двора, а другая укладывала временный пол в гостиной. Третья оценивала работу первых двух. Во дворе совещались о чем-то Самуэль и инженер geometra, но увидев нас, граф Мональдеши бросился навстречу, чуть не вывихнул нам руки, поздравляя, и стиснул, прижав к себе. Он выглядел необыкновенно бодрым, оба ботинка были зашнурованы доверху. Он мог бы сойти за посаженного отца невесты, a geometra напоминал бесцеремонного владельца похоронного бюро и не тратил лишних слов, произнося заявление или предупреждение.

— Я заказал все материалы и нанял рабочих на двойную смену, а иногда работать будут и в три смены. Через двадцать дней я проведу вас в помещение, и вы сможете обмерить площадь полов и окна для заказа драпировок и мебели, а к двадцать пятому ноября, не позже, работы будут в основном закончены. Кроме этих двух встреч, нам нет нужды общаться. По всем вопросам, какие могут возникнуть, я свяжусь с самим синьором Убальдини. — При последних словах он сдержанно поклонился Самуэлю. — Пожелает ли он передавать сообщения вам, зависит исключительно от него.

Geometra пожелал нам всем доброго и направился к лестнице.

— Синьор Бренца, — окликнула я, осмелившись придержать его за рукав, дерзнув задержать его. — Но, я думала, мы будем участвовать в подборе материалов? Покрытие полов, стенные панели, двери, окна. И как насчет ванных? И кухни?

Я покосилась на Фернандо, который отвлекал Самуэля разговором, и поняла, что он разделял противников в надежде победить, но мне бы и здесь не помешала его помощь.

— Что с кухней? — снова спросила я Бренцу.

— Я выбрал кухню, которая будет не только удобной, но и достаточно привлекательной. А при бюджете, который мне вручили, относительно полов, дверей и ванных выбор невелик, синьора. Стандартные, экономичные, без излишеств. Заверяю вас, что все будет отделано тщательно и со вкусом. Никто, повторяю, никто не дал мне указаний держать вас или синьора де Блази в курсе, советоваться с вами и искать вашего одобрения. Мои обязанности ясно очерчены, и я намерен буквально следовать инструкциям. Вмешательство с вашей стороны приведет лишь к задержкам. Вы сознаете, что мы и так уже серьезно отстаем от расписания?

— Собственно, это я понимаю как нельзя лучше.

— Тогда я умоляю вас воздержаться от всякого вмешательства. Di nuova, signora. Еще раз, мадам.

— Но разве можно назвать вмешательством то, что я хочу принимать участие в решениях, касающихся перестройки моего собственного дома? Неужели вы считаете такое желание неразумным?

Он помедлил. Оглянулся через плечо, нашел взглядом Самуэля, погруженного в шутливую беседу с Фернандо. О чем это они беседуют, пока я укрощаю дракона?

— Здесь мы расходимся в понятиях, синьора. Или причина в непонимании вами тонкостей итальянского языка?

Как удобно для итальянца — во всех его предательствах или мелком жульничестве в отношении переселенца — оправдываться снисходительной ссылкой на то, что чужестранец никак не может постичь всех гармоничных тонкостей многозначительного языка Данте — бедняжка!

— Видите ли, все очень просто, — продолжал он, словно обращаясь к упрямому ребенку. — Палаццо принадлежит Убальдини. И синьор Самуэль — их агент. Убальдини и синьор Уголино наняли меня как geometra. В Италии звание geometra предполагает лицо, ответственное за планирование и исполнение всех стадий работ. Когда работа будет окончена, вам, gentile signora, добрая мадам, будет дозволено здесь жить. В качестве квартиросъемщиков Убальдини. Могу ли я помочь вам разобраться еще в каких-либо фактах?

— Нет, никоим образом.

Может, Бренца и выглядел чудовищем, но для меня вдруг стало ясно, что он солдат. А командует здесь граф Мональдеши. Я извинилась, повернулась и чуть не наскочила на Самуэля.

Я повторила свои просьбы. Выпалила их залпом, потом повторила еще раз, одну за другой. Самуэль ждал. Даже когда я наконец замолчала, он продолжал ждать. Затем, с ядовитым спокойствием, сообщил, что в контракте не записано ничего, абсолютно ничего, что давало бы нам право голоса в отношении отделки и материалов.

— Я отчетливо помню, что вы сказали, что мы сможем участвовать в выборе отделки, — нажала я.

— Не сомневаюсь, что я это сказал, и еще меньше сомневаюсь в том, что я подразумевал: что вы будете вправе обставить квартиру по своему вкусу. Часто, после перестройки аристократического палаццо владельцы сдают помещение completemente arredato, с полной обстановкой, соответствующей стилю. Но в вашем случае Убальдини отказались от этой возможности, так что декор и обстановку выбирайте по своему усмотрению. Именно это, не более и не менее, я подразумевал, говоря о вашем участии.

— Вы хотите сказать, что я и мебель должна выбирать с одобрения Убальдини? Что они будут осматривать мою кровать и кресла, проверяя, соответствуют ли они, чему там? средневековым стандартам? И кроме того, вы говорите, что я должна молчать, пока синьор Бренца выбирает все остальное для моего дома?

— Ah, е qui che Lei si sbaglia. Здесь вы ошибаетесь. Я думаю, вы неправильно понимаете термин «мой дом».

— А как насчет термина «мои деньги»?

У меня сам собой оскалился левый клык.

— Чу-Чу… — Он в первый раз назвал меня домашним именем, и это обращение меня поразило и смягчило — как он и рассчитывал. — Я понимаю, ты озабочена тем, насколько эффективно будет использован ваш вклад, но по окончании работ вам будет представлен полный отчет. Вы увидите, куда и на что ушла каждая лира.

— Мне хотелось бы выбирать, на что пойдет каждая лира.

— Это просто невозможно. В лучшем случае, это станет помехой. Знаешь ли ты, сколько палаццо отреставрировал Бренца только для обширного клана Убальдини? В Риме, в Неаполе, здесь, в Орвието? Его суждения непререкаемы. И него внушительный список других клиентов. Что означает, что и вы будете пользоваться не только его опытом, но и его преимуществами в закупках. У Бренцы есть собственный склад, где он хранит основные материалы, которые закупает огромными партиями и потому по умеренным ценам. Например, плитки столько, что хватило бы настелить полы в Колизее. Получив заказ, он может приступить к работам немедленно, без задержки на заказ и доставку товара. Материалы он покупает качественные, хоть и в различной степени, так что может выбрать сорт согласно вашему бюджету.

— Мне сдается, для нас он будет выбирать с нижнего конца списка.

— Безусловно, он не станет использовать самые дорогие материалы. Возможно, пора прояснить еще один пункт. Основная стоимость перестройки придется именно на нее — на строительные работы. Укрепление стен, перекрытия пола и потолочных балок. Так сказать, все невидимые работы, которые делают развалины пригодными для жилья. Так что большую часть вашего вклада ты не увидишь в форме красивых вещей. Убальдини пошли на компромисс. Видишь ли, они могли дождаться более богатых съемщиков, которые позволили бы отреставрировать помещение с большей роскошью. Но их щедрость и симпатия к вам с Фернандо заставили их в конце концов отказаться от этого варианта.

Каждое слово — и смысл его, и тон — ложилось, как бальзам на рану. Вся практичность, мудрость, справедливость такого положения дел были представлены мне, как подарок чумазому мальчишке. Я оглянулась на Фернандо, и он ответил мне сдержанной сухой улыбкой окуня, говорившей: «Давай-ка уходить отсюда». Я уступила, но не сразу. Один укол напоследок.

— Значит, для нас все это станет сюрпризом. Мы увидим результат, но не процесс?

— Более или менее так. Но я думал, вы обрадуетесь, что работы начались, и срок окончания установлен. Убальдини особо настаивали, чтобы вы вступили во владение домом до Рождества. Он проявляют к вам исключительное внимание.

Мне следовало бы знать, что лучше промолчать. Еще немного, и он напомнит мне, что мы два года не платили за жилье. Пора отступать. Улыбка окуня скоро прирастет к лицу. Должно быть, у мужа кончились сигареты.

Я уже собиралась протянуть руку на прощанье, когда Самуэль сказал:

— Я скажу, что постараюсь сделать. Возможно, учитывая твое mestiere, ремесло, Убальдини согласятся, чтобы ты выбрала некоторые элементы кухни. Например плиту, которую ты предпочитаешь, et cetera. Если твой выбор выведет Бренцу за пределы бюджета, вы сможете восполнить недостачу наличными. Хочешь, я договорюсь?

Вместо того, чтобы пожать Самуэлю руку, я обняла его за талию.

— Да-да, это было бы замечательно. Спасибо!

Мы распрощались с Самуэлем, но Фернандо, вместо того, чтобы свернуть вдоль Виа дель Дуомо, направился к дверям Сан-Джузеппе, часовенки напротив номера 34. Я вслед за ним вошла в прохладную розоватую пустоту.

— Поздравляю. Ты и в самом деле Кандид.

— О чем ты говоришь? — не поняла я, спотыкаясь о подставку для коленопреклонений и неловко усаживаясь рядом с ним. Я развернулась, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Помнишь великолепный фарс, разыгранный Кончеттой и Чиро полтора года назад?

Я промолчала.

— Ты, аmоrе mio, только что присутствовала при втором акте. И, сама того не зная, только что обнимала Самуэля за то, что он выкачал из нас лишние деньги. «Если твой выбор выведет Бренцу за пределы бюджета, вы сможете восполнить недостачу наличными. Хочешь, я договорюсь?» Несколькими репликами диалога он убедил тебя, что, по свойственной им доброте и щедрости, Убальдини, может быть, согласятся принять еще немного наших денег. Исключительно ради твоего удовольствия, разумеется. Чтобы у тебя была кухня и бог весть что еще, по твоему вкусу. Жаль, что я этого не предвидел и не успел тебя предупредить. Amore mio, прости меня. Прости за два года ожидания, и за этого буффона Бренцу, и, главное, за Самуэля и его аристократическое красноречие. Ты перед ним чуть ли не самобичеванием занималась. Извини. Мне так жаль.

Как и следовало ожидать, отчаяние Фернандо изменило и мое настроение.

— Ну, так что же. Пусть я простодушна, как Кандид. Не волнуйся. Я приму кухню, которую выберет Бренца, и все остальное. Все равно занавешу все шелками и бархатом.

Он не ожидал подобной бравады, но ухватился за нее с радостью и поддержал игру.

— Знаю, и ты набросаешь под ноги ковров, и заставишь пол кувшинами с травами и ветками, так что, будь они даже земляными, будет красиво.

— Убальдини ведь не смогут нам этого запретить?

— Нет, не думаю. И не могут вмешаться в выбор обстановки.

— Тогда давай начнем. Начнем подбирать мебель. Пусть Бренца и его рабочие занимаются своим делом. Да, отлично, так мы и сделаем, — рассеяно договорила я, уже выходя из Сан-Джузеппе и сворачивая на Виа дель Дуомо.

И все же я гадала: обвели меня вокруг пальца или оказали милость? Я и до сих пор не знала. Обида и благодарность теснили друг друга, и наконец я спросила:

— Пожалуйста, помоги мне разобраться хоть вот в чем: зачем Самуэлю — или Убальдини? — было соблазнять нас обещаниями отделать квартиру по высшему классу? В конце концов, предполагается — по контракту, — что мы проживем в ней долго. Возможно, останемся навсегда. Почему их волнует что-то, кроме состояния самого строения? Какое им дело, что у нас будет на кухне? И какой высоты панели, и какая отделка дверей? Думаю, ты ошибаешься, говоря, что сегодня Самуэль продолжал фарс.

— Подумай еще раз. Вспомни, сколько раз мы спрашивали себя, почему Самуэль, а потом Убальдини так — скажем — носились с нами? С первой встречи. Как они старались нас обаять, поселили на Виа Постьерла. Усердно соблазняли. Думаю, для них вся суть в нашей истории. Пара, познакомившаяся и поженившаяся на склоне лет: я в сорок девять ушел на пенсию после двадцати шести лет банковского дела; ты — явно художественная натура, insolita, spiritosa — необыкновенная, вдохновенная, как не раз отзывался о тебе Самуэль. После того как мы три года прожили в Венеции, еще два — в тосканской деревушке и тут же принялись искать жилье в Орвието — они вряд ли ожидают от нас постоянства, свойственного пожилому возрасту. Эти обстоятельства — признаю, наряду с другими — показали нас в идеальном свете. Мы оказались самыми подходящими кандидатами. Мы заплатим за реконструкцию, поживем в палаццо, пока не будут амортизированы вложенные средства — если такие бродяги, как мы, вытерпим на одном месте достаточно долго. А потом отправимся навстречу следующему приключению. Что бы они ни думали о нас в остальном, мы явно не та пара, которая как поднимется по лестнице в номер 34, так и останется в нем до конца. Наших дней. Или даже их дней. А коль скоро они рассчитывают, что, скорее рано, нежели поздно, мы освободим помещение, почему бы не убедить нас привести его в изящный вид, насколько позволяют наше тщеславие и банковский счет?

— Верно. Прямолинейное, достойное четырнадцатого века рассуждение. Но что ж, к их будущему общему разочарованию скажу: не стану ничего улучшать. Хоть и слышу заранее, как Барлоццо называет всю отделку «скупердяйской», как назвал конюшню, когда увидел ее впервые.

— Убальдини — не Луччи. В отделке не будет ничего скупердяйского.

«Убальдини — не Луччи», — повторила я про себя, и эти слова отозвались мыслью, которая с первых дней помогала мне выносить общение с Самуэлем: «Эти уловки другие, не кривые, а извилистые».

— Пусть пока все идет, как идет, — говорил Фернандо. — Взнос они запросили умеренный, и квартиру мы получим умеренно красивую. Нам большего и не надо.

Конечно, не надо. И кроме того, все всегда оказывается не таким, как мы думаем. Или хуже, или лучше. Или в чем-то иным. Мы просто не созданы, чтобы все это понимать. Не понимаем, когда и как нам следует вмешаться в ход жизни. А когда следует отпустить ее, чтобы шла как идет. Нам и не положено понимать. Эта мысль утешила меня, и я широко зашагала вверх по холму, так что вскоре запыхалась, и вот тут-то утренние новости наконец дошли до сердца. Я отпустила удерживавшую меня руку Фернандо и пустилась бегом, потом повернулась к нему лицом и крикнула:

— Мы будем жить в бальном зале, Фернандо! Слышал ли ты что-нибудь удивительнее?

Глава 19

БРАМС В ПЕРЕУЛКЕ

Фантазия, желание, если остаются пустыми, могут стать мукой. И вот, чтобы спастись от нее, человек отказывается от желания. Замазывает его новой мечтой. Новой уловкой. Именно так, волей-неволей, вышло с нами за два года ожидания бального зала. Ради сохранения душевного покоя мы отложили фантазии о том, как поселимся в палаццо Убальдини. Мы продолжали «хорошо жить», как единодушно подстрекали нас Барлоццо и Самуэль, и, вопреки иногда появлявшемуся по ночам чувству, что мы плывем по ночному морю более или менее в сторону Португалии, мы и в самом деле жили хорошо. И хорошо трудились, и накапливали маленькие успехи в личной и деловой жизни. Мы только перестали — во всяком случае, после первых месяцев ожидания — готовить себя к тому, что сказка сбудется. К тому, что она явится нам в образе новеньких лесов и тринадцати сицилийцев и неаполитанцев в рабочих ботинках, с красным вином во флягах, заткнутых за пояса с инструментами, под командой шантажиста, орудующего горами кафельной плитки, по имени Бренца.

И вот мы сказали себе, что теперь, пребывая среди стука молотков, цементной пыли, сицилийцев, неаполитанцев и красного вина, рядом с шантажистом, мы сумеем понемногу поверить в то, что уже начинали считать мифом. Так мы и сделали.

В первые дни мы пригласили Барлоццо засвидетельствовать сдвиг, и не прошло и часа, как тот расхаживал по помещению, перешагнув через Бренцу, как через кипу досок, с царственным пренебрежением сверкнув продолговатыми серебристыми глазами на geometra, заверещавшего было, что посторонние на рабочую площадку не допускаются. Барлоццо развлек рабочих рассказом о собственном, «уже не таком запущенном» доме и с неподдельным удовольствием продегустировал с ними приготовленную к завтраку пластиковую бутылку вина.

Я чувствовала, что в тот день получила благословение Князя — пусть без святой воды и молитв, зато от всей простой доброты его старого львиного сердца. И его благословение помогло нам снова поверить в миф.

Вскоре визит нанесли и Миранда с Тильдой. Думаю, их появление в номере 34 и выход из него были должным образом отмечены нашими соседями. А когда по лестнице поднялся Эдгардо в сопровождении мажордома из Моравии, Бренца прогнулся в поспешном судорожном поклоне.

— Buongiorno, marchese. Che piacere — какое удовольствие, — просипел он.

В тот день Бренца первый раз спросил, что мы думаем о ходе работ.

Все пренебрежительные клише, изображающие итальянских рабочих сгрудившимися за картами посреди рабочей площадки, были опровергнуты командой, работавшей в номере 34. Они трудились как титаны. Прихлебывали вино, пели, перекликаясь из конца в конец помещения на двух несхожих диалектах одного языка. Они работали с семи утра до семи вечера, прерываясь на положенный обед, после которого валились вздремнуть там, где находили свободные участки пола. Один их подручных Бренцы непременно приносил бутылку ледяной минеральной воды — которую большей частью выливали на головы или на рубашки, экономя место в животе для вина — а из пекарни внизу доставлялся огромный поднос горячей пиццы с ломтиками картошки и розмарином или мешок панини с мортаделлой. К пяти часам два бармена приносили подносы с выпечкой и тринадцать чашек эспрессо, по-царски угощая рабочих, а в семь часов они, как мальчишки после уроков, сбегали по лестнице навстречу относительной вечерней свободе. Бренца хорошо заботился о своих людях.

Мы узнали, что он и платит им прилично, и что в кампанских и сицилийских деревнях, где он набирал рабочих, шанс получить работу на севере, у Бренцы, считался чистым золотом. Нам рассказали, что Бренца берет не каждого: он беседует с кандидатами, задает трудные вопросы, предлагает каждому двухнедельный испытательный срок на голодном пайке и только потом, если претендент соответствует всем его требованиям, дает человеку работу.

— Разве ему не проще было бы нанимать местных рабочих? Из Умбрии или Тосканы? — спросила я.

— А мы лучше знаем дело. Мы — мастера. И мы голодны. Многие из нас были безработными, или без работы сидели наши отцы. Мы знаем, каково это, — ответил за всю команду один и потер свой живот.

— Двенадцать часов в день шесть дней в неделю? На такие условия никто теперь не соглашается, — добавил второй.

— Кроме нас, — дружно подхватили остальные.

В их признании не было смущения, а скорее благоговейное сознание своей удачи.

Однажды утром, пока Фернандо еще не встал, я решила удивить бригаду завтраком и явилась в бальный зал без десяти семь с завернутыми в фольгу подносами теплых рогаликов, тортом со сладкой рикоттой и миндальными пирожными от Скарпони. Меня встретила женщина. Она, маленькая и пухлая, спускалась по еще не оконченной, но действующей лестнице из ванной, зажав в зубах резинку и деловито собирая волосы в узел на затылке. На ней были джинсы и очень простой белый хлопчатобумажный лифчик.

— Buongiorno, signora. Mi scusi mа… Добрый день, синьора, простите, но…

— Buongiorno, sono Chou-Chou, — отозвалась я, как будто мне и полагалась представиться первой.

— Carmine! — вскрикнула она. — Я приехала к Кармине.

«Кто вы и что делаете в моем доме?» вертелось у меня на языке, но она все равно метнулась обратно в ванную и захлопнула за собой дверь. Я собиралась заговорить сквозь дверь, но меня остановил один из рабочих, вбежавший в гостиную со стороны кухни.

— Ah, signora, buongiorno.

Он принял у меня подносы, как у разносчицы, и принялся деловито соображать, куда бы их приткнуть. Я поняла, что он решил вести себя как ни в чем не бывало. Я еще не запомнила всю бригаду по именам.

— Кармине… — решилась я. — Тебя ведь зовут Кармине, да?

— Si, si, signora, е lei, — заговорил он и указал на дверь ванной, — е mia moglie. Eleanora, voglio presentarti la signora de Blasi. Да, да, синьора, это моя жена. Элеонора, познакомься с синьорой де Блази, — слишком громко закончил он.

Элеанора затаилась. Кармине повторил, что хочет нас познакомить. Ни звука в ответ. Кармине постучал в дверь внушительной ладонью и сказал что-то на неаполитанском диалекте. Этого я не поняла, но подозреваю, что он приказал выходить, или он выломает дверь. Я предположила, что Элеанора не хочет показываться без рубашки, стянула через голову свой джемпер, оправила шелковую кофточку, которая прикрывала меня не многим больше, чем лифчик — Элеанору, подошла к двери ванной и сказала:

— Eleanora, ti passo uno maglia. Элеонора, возьми мой джемпер.

Она приоткрыла дверь, взяла одежду и через несколько секунд показалась — раскрасневшаяся и заплаканная. Она обняла меня, и я подумала, как легко женщина становится соучастницей преступления.

Мы снова представились друг другу, и она стала рассказывать, что вчера приехала поездом Салерно-Рим, а потом из Рима в Орвието, что соскучилась по мужу и решила сделать ему сюрприз, что не могла дождаться его приезда — он приезжал домой раз в два месяца на субботу.

Я уже знала, что рабочие живут в бывшем монастырском здании (я видела в том еще одно проявление гения Бренцы), где несколько братьев-мирян содержали гостиницу. Элеанора объяснила, что ее проводил к дверям Кармине один из братьев, встретивших ее за конторкой портье — да и то прежде заставил предъявить паспорт, подтверждающий брак. Был двенадцатый час, и Кармине вместе с тремя соседями по комнате уже спали.

— Синьора, — подхватил Кармине, — я не мог провести жену в ту комнату. Надеюсь, вы это понимаете. И у меня не было денег снять номер в отеле. Я знал, что на задней двери здесь замок — одна видимость, поэтому взобрался по водосточной трубе от ресторана внизу, перепрыгнул с нее на террасу и открыл дверь. Мы спали в комнатке за кухней. Элеанора уже собиралась уходить, когда…

— Понимаю. Все же вы вторглись в чужие владения. Это дурно. Мне придется рассказать об этом мужу. И сообщить Бренце. Недопустимо, чтобы рабочие использовали наш дом вместо гостиницы.

— Вы же знаете, что, если расскажете Бренце, я останусь без работы.

— И еще я знаю, что если не сказать Бренце, то это обязательно повторится, с тобой или с другим. Мне очень жаль.

Я услышала, как по лестнице поднимаются другие рабочие. Элеанора заплакала еще жалобнее, и мне захотелось обнять ее, помочь отыскать остальную одежду, пригласить на Виа Постьерла, чтобы принять настоящую ванну и позавтракать, но я понимала, что это не лучшая мысль. Я вышла, не попрощавшись, и приветствовала рабочих как обычно, может, чуть более сухо.

По пути на Виа Постьерла я успела остыть и рассказала Фернандо о случившемся в примирительном тоне. Он отреагировал так, словно столкнулся с предательством. Все ухищрения Убальдини и Самуэля вызывали у него чувства не сильнее досады, а этот несанкционированный визит супружеской пары в нашу кладовую он воспринял как попрание своих прав. Я позавидовала твердости его взглядов, незыблемости черты, которую он проводил между преступным злоупотреблением и аристократическими интригами.

Мы пришли к компромиссному решению. Рассказали Бренце, что «кто-то» проник в помещение через заднюю дверь — что мы обнаружили следы ночевки в нашем доме. Он, разумеется, ужаснулся, провел инвентаризацию, немедленно занялся установкой надежной двери на террасу и системы сигнализации, связанной непосредственно с его телефоном и местной станцией карабинеров. «За свой счет», — заверил он нас.

Несколько недель спустя Кармине однажды вечером задержался после ухода закончивших работу товарищей. Он остался на террасе, собирая мусор в картонные коробки. Я вышла взглянуть, как у него дела.

— Синьора, — спросил он, — вы бывали в Неаполе в апреле?

— Да, бывала. И не раз. Весной он особенно красив. Почему ты спросил?

— Мы с Элеанорой хотели пригласить вас с синьором Фернандо на крестины. Вообще-то, попросить вас быть крестными.

— Правда? — Я накрыла живот ладонью.

— Да, правда.

Я через плечо указала в сторону маленькой кладовой.

— Да. Мы уверены, что это случилось той ночью. Благословен ваш дом, синьора. Мы уже, знаете ли, стали терять надежду. То есть, четыре года после женитьбы и… Вы скажете синьору?

Случалось, что при нас на рабочей площадке по двое, по трое появлялись элегантно одетые мужчины. Бренца, казалось, ждал их. Он приветствовал их почти так же раболепно, как Эдгардо, но никогда не представлял нам. Мы для него были вроде приготовленных к оклейке обоев. Визитеры молча наблюдали или задавали вежливые вопросы рабочим. Гладили ладонями свежую обшивку стен, постукивали по потолочным балкам. Словом, шныряли. Может, это были государственные инспектора. Или потенциальные клиенты geometra, пришедшие взглянуть на его работу. Однажды я спросила Бренцу, так ли это, но тот ответил только:

— Loro sono gente importante. Это — важные персоны.

Следовало бы спросить Самуэля при встрече или Чиро с Кончеттой, когда я до них доберусь. Но Самуэля никогда не оказывалось рядом, Убальдини не отвечали на мои звонки, а короткие визиты незнакомцев регулярно повторялись.

— Их появление в нашем доме тебе не кажется вторжением? — обратилась я к Фернандо, глядя, как очередные гости медленно слоняются по комнатам.

— Собственно, нет. Они незнакомы нам, но знакомые Бренца, а пока идут работы, он здесь главный. Я склонен доверять ему и его эксцентричному подходу к делу. Когда работа закончится и я получу единственный набор ключей, тогда и буду решать, кому сюда ходить. Думаю, так есть и так будет.

Я промолчала, но про себя снова задумалась, как искусно располагает мой венецианец людей в списке персональных уступок. Присутствие в нашем доме посторонних, шныряющих по комнатам по своему усмотрению — хотя бы и в сопровождении Бренцы, — он хладнокровно отнес к категории «эксцентрического подхода». Еще один вполне приемлемый образчик аристократических интриг.

За время жизни в Сан-Кассиано и ожидания в Орвието мы собрали несколько замечательных предметов старинной мебелировки, однако, набросав план обстановки новых комнат, увидели, что в них остается еще много свободного места. Для пары диванов, уютных мягких кресел и обеденного стола — тот, что у нас был, в просторах бального зала просто терялся. И к нему нужны были стулья. И хорошие ковры. А в кухню — независимо от того, что в ней окажется или не окажется, мы хотели бы купить новый madia — стол для теста — взамен нашего, разваливающегося на части. Мы начали поиски с соседней лавки. В нескольких метрах от нашего дома на Виа дель Дуомо находилась antichita, но в ней, среди изящных и хрупких канапе и сервировочных столиков, расставленных под хрустальными подвесками австрийских люстр, для нас не нашлось почти ничего интересного. Ее громогласный владелец, с которым мы невесть сколько раз встречались на улицах или оказывались рядом в барах, где он поглощал espressi и aperitivi, все еще не узнавал нас и не здоровался, если не считать раскатистого «Buongiorno», встретившего нас при входе в его владения. Мы кое-как объяснили ему, что ищем, и сказали, что скоро будем с ним соседями, — как будто он сам не знал. Даже легкая рябь приветливости не оживила его железобетонные черты и застывшую фигуру, замершую в дальнем углу: руки борца скрещены на груди, ноги твердо расставлены, глаза прикрыты веками. Не окажись у него самой лучшей на свете madia, оцененной в двадцать пять тысяч лир — тринадцать долларов, — я бы обошла его и вышла вон.

— Grazie, arrivederci, — попрощались мы, заранее морщась в ожидании громового отклика.

Напрасно беспокоились, поскольку он вовсе не ответил.

Еще одна antichita находилась через маленькую пьяццу от номера 34. Мы направились туда. Расположенная на первом этаже палаццо Филиппески, она была заставлена мебелью семнадцатого и восемнадцатого веков — музейными образцами. Хозяин, одетый в костюм заядлого игрока в гольф — клетчатые красные брюки и розовый кашемировый пуловер, — добродушно выслушал недлинный список наших пожеланий, сказал, что сейчас у него нет ничего подходящего, но он поищет для нас мебель в разъездах, однако я, кажется, лишилась шанса стать его клиенткой, спросив, сколько стоит понравившийся мне светильник. Серьезные элегантные люди о деньгах не говорят. Я все время об этом забывала. Игрок в гольф рассказал нам о magazzino, складе, расположенном сразу за границей Лацио. Сказал, что нам стоит заглянуть туда.

В тот же вечер мы ужинали у Миранды, и под конец ужина к нам подсела Тильда. Мы спросили, знает ли она тот склад в Лацио, и она ответила, что знает. Сказала, что съездит с нами туда и, кстати, еще в несколько мест. Она решила всюду ездить с нами.

— Торговаться предоставьте мне, — предупредила она и не встретила возражений с нашей стороны.

Мы назначили охоту на следующую субботу и, выйдя в назначенный час из дома на Виа Постьерла, с удивлением увидели Тильду и Эдгардо на заднем сидении темно-зеленого «ровера», принадлежащего marchese. За рулем был Петр.

— Тильда не отличит madia от комода, — пояснил нам Эдгардо, когда мы сели в машину.

— Он просто позавидовал, что мы будем развлекаться без него, — сказала она и вряд ли ошиблась.

Петр, как ему было велено, тормозил у каждого сарая и magazzino на старой дороге от Витербо к Риму. Чего не знала Тильда, знал Эдгардо, и их совместными усилиями мы были допущены в пропахшее крысами чрево заброшенной фермы, в затхлый погреб бездействующей церкви для осмотра сомнительных сокровищ. Наконец Эдгардо указал Петру в сторону селения Торре Альфина, где мы остановились за воротами средневековой деревушки. Casteliuccio — маленький замок, часовня, крестьянские дома, амбары и конюшни — все из тусклого серого камня, отлакированного сейчас вечерним дождиком. Пьяцца была широкой и пустынной, только черная собачонка встретила нас лаем — скорее приветливым, чем угрожающим. В дверце, прорезанной в массивных воротах замка, появился высокий сутулый мужчина.

— Buono sera, bello mio, — крикнул он Эдгардо, и тот отозвался:

— Слуги сегодня свободны?

— Да, я их всех отпустил. Тридцать три года назад.

Старики расхохотались и обнялись, взглянули друг другу в глаза и снова обнялись.

— Madonnina Santissima, святая Матерь Божья, разве вы не встречались не далее как прошлым вечером? — удивилась Тильда.

Я впервые видела проявление нежности со стороны Эдгардо, и эта сцена привела меня в приятное замешательство.

Нас пригласили в маленькую комнату с обшитыми фанерой стенами. В ней обнаружился раскладной стол, плита с двумя горелками на крошечном холодильнике и раковина, где из крана текло на прокисшие кастрюли. Постель для черной собачонки была устроена возле двери. Мы узнали, что друг Эдгардо — Фабио — тоже il marchese по рождению, устроил эту кухоньку и комнатку рядом с ней, чтобы жить здесь. Эти два помещения он кое-как мог позволить себе отапливать. Давным-давно истратив ликвидные сбережения, он — с тех пор, как после окончания Второй мировой крестьяне предпочли относительную роскошь жизни фабричных рабочих в Швейцарии и перебрались туда с семьями — жил распродажей обстановки замка. Продавал ложку за ложкой, блюдо за блюдом. Мебель, серебро, фарфор, громадные ковры и гобелены, коллекцию средневекового оружия. Драгоценности. История, сходная с историей Беатриче Убальдини, покойной владелицы бального зала в номере 34.

Когда Фабио отлучился, чтобы принести нам вина, Эдгардо сказал:

— Пока есть что продавать, Фабио здесь и останется. И после того тоже. Последний солдат на утесе.

— У него нет родных?

— Двое женатых сыновей. Оба давным-давно уехали — сразу после кончины матери, жены Фабио. Для них здесь ничего нет.

— Кроме отца?

— Не думаю, что они смотрят на вещи таким образом. Как только они поняли, что Фабио не намерен расставаться с землей и деревушкой и делить прибыль, они исчезли. Правда, иногда приезжают, по крайней мере так говорит мне Фабио. Вот только они не знают, что их отец завещал каждый сантиметр своего маленького царства comune Орвието. Когда-нибудь здесь будет школа или музей. А может, casa di сurа, дом для одиноких стариков. Что-нибудь в этом роде. В любом случае, завещание составлено безоговорочно и не допускает двойных толкований. Сыновья не получат ничего. Ровно столько, сколько отдали. Фабио крепче, чем выглядит.

Мы оказались здесь потому, что Эдгардо думал, что у Фабио найдется для нас стол. Но Фабио не мог вспомнить, о чем говорит Эдгардо. Уверял, что у него никогда не было такого стола. Эдгардо описал его во всех подробностях, напомнил, что стол был покрыт скатертью с бахромой и весь заставлен семейными снимками в серебряных рамках.

— Неужели ты не помнишь?

— С чего бы мне помнить? Попробуй найти его сам, и я его тебе продам.

Разумеется, Эдгардо точно знал, где искать стол, и вывел нас по каменной винтовой лестнице прямо к нему — все еще покрытому скатертью, но лишившемуся снимков в серебряных рамках. Стянув скатерть, Эдгардо открыл красивое черное дерево. Стол был длинным, довольно узким и стоял на огромных шишковатых изогнутых ножках, на которых были вырезаны ананасы. «Ананасы вывешивали на дверях домов морских капитанов из Нантакета. Тоже древний знак гостеприимства. Капитан вернулся из странствий по Южным Морям и наконец дома. Он ждет вас». Наш бальный зал перестал быть мифом. Мы тоже скоро будем дома. А вот и обеденный стол — тоже не миф. Наша добыча становилась все богаче.

— Не будет ли слишком дерзким попросить вас осведомиться у il marchese о цене этого стола? — обратилась я к Эдгардо, взглянув на Фернандо.

Его понимающий взгляд говорил: «Знаю, ты уже составляешь меню и зажигаешь свечи». Он согласно кивнул. Мы оба знали свой бюджет.

— Я могу сказать вам, сколько он стоит, и сказать, во что он обойдется, — разница вас непременно порадует. Мой старый друг не жаден. Чем он становится беднее, тем менее жаден. Он, видите ли, научился обходиться малым, — сказал нам Эдгардо.

Продажная цена, названная им, показалась мне недостойной этого стола, слишком низкой. Мы с Фернандо посовещались, призвав в советники Тильду, и выдвинули контрпредложение — сумму в полтора раза больше. Когда Эдгардо запротестовал, я сказала ему:

— Мы тоже научились довольствоваться малым.

На следующей неделе мы совершили короткую поездку в Торре Альфина, потом еще не раз ездили туда и еще кое-что купили у Фабио. В частности, набор из шести миниатюрных ложечек в зеленой бархатной коробке. И baule четырнадцатого века, сундук для приданого, местами подгнивший, но неплохо сохранившийся. Мы купили высокий узкий шкаф, изнутри обитый абрикосовым дамастом. В свете золоченой лампы, заставленный хрусталем, он будет прекрасен. Каждый раз, покидая Фабио, живущего среди груды камней, мы с грустью вспоминали Барлоццо. «Почти все мы обитаем в руинах, Чу. Собственных или полученных в наследство».

В конце октября сумерки опускались к шести часам. Рабочие освещали бальный зал, как операционную, и работали до семи, а часто и дольше. Конец работы близился, и они, словно уже освободившись, толковали о следующем подряде. Где-то в Терни, кажется, или рядом. Через неделю они и думать забудут о бальном зале. Я теперь приходила во второй половине дня на рабочую площадку, поскольку Фернандо превратил спальню на Виа Постьерла в мастерскую, где чинил дюжину разнородных и очаровательных старых стульев, которым предстояло встать вокруг стола с апельсиновыми ножками. За стульями на очереди стояли пара сундуков девятнадцатого века из сельской Франции, у которых под кощунственными слоями белой эмали просвечивала дубовая поверхность. Оставив его среди лаков и щеток, я к пяти подходила в бальный зал, вместе с барменом, выпечкой и кофе, и болталась там, делая наброски и записи, за которыми иногда следовало распоряжение о каких-то мелочах. Я дожидалась конца рабочего дня и провожала рабочих, как гостей.

— Ciao, ragazzi. Grazie di tutto e buona serata. Presto e letto, eh? Ci vediamo domani. Пока ребята. Спасибо вам за все, и доброго вечера. Ложитесь пораньше. Завтра увидимся.

Я любила тишину, наступавшую после их мальчишечьего гомона. Они выключали почти весь свет, оставляя меня среди теней от единственной лампочки, схваченной металлической обрешеткой и прицепленной к малярным лесам. Я и ее гасила. Снаружи, от железного фонаря на стене палаццо через Виколо Синьорелли, на мостовую лился янтарный свет, и его желтая дымка проникала в бальный зал. Я распахивала дверь на террасу, впуская в дом ночь, ветер и отвагу. Зажигала свечу и входила с ней в маленькую комнату со сводчатым потолком, расположенную за гостиной. Здесь я собиралась устроить свой кабинет. Я медленно нешироко открывала ставни единственного окна и отпирала шпингалет самого окна, в надежде, что он и сегодня будет здесь. Он жил в квартире напротив, через переулок. Его окна выходили прямо на мои. Скрипач играл каждый вечер; я поймала себя на том, что жду его музыки. А может быть, и его. Он стоял перед открытым окном без занавесок, за которым виднелась почти голая комната со старым бра под линялым зеленым абажуром, и играл Брамса, Баха, Паганини. Играл отлично, иногда превосходно. Густые мягкие волосы падали на прикрытые глаза, черная бородка окружала широкое бледное лицо. Я, в темноте моей комнатушки, была его невидимой слушательницей. Он, его музыка, его искусство становились для меня вечерним лекарством, бальзамом, тем более утешительным, что о нем знала только я. «Почти все мы что-то скрываем. Любовника, счет в банке, мысль, неотступную или мимолетную; единственный вечер за белым плетеным столиком под медленным танцем инжира, налитого, как груди кормилицы. Еще одну черную юбку». Брамса в восемь часов в переулке. Только для меня.

Как мне хотелось, чтобы в его репертуаре прозвучал вальс. Я уходила со своей свечой обратно в салон, устраивалась среди мусора, как одинокая Поллианна, и подушкой мне служил пропахший краской брезент. Я закрывала глаза, чтобы лучше увидеть комнату, какой она станет. Полы из розового мрамора и стены голубого шелка. И еще — чтобы лучше познакомиться с добрыми призраками Убальдини. Ведь невозможно поселиться в жилище, которому пять сотен лет, поддаться его притяжению, его соблазнам и не испытать смирения. Не потому ли я чувствовала себя здесь такой маленькой? Еще одним призрачным видением, заглянувшим перед сном. Старый дом — как церковный двор. Я слушала Брамса и гадала: каким был этот дом? Какой была она?

Масса черных волос, собранных над белой колонной шеи, словно фрагмент статуи Венеры прикрепили на жесткие плечи подростка над бархатным платьем цвета «тигровый глаз». А он? Каким был он? Оторвавшись от сверстников, он приближался к ней. На плотных красных рейтузах при каждом шаге позвякивал меч. Они танцевали в этом зале. Замышляя мелкие проказы, ожидая радости, они полюбили друг друга. Волшебство длилось, пока не кончался вальс. Я думала об Орфео. «Предпочитаю один вальс с красавицей, чем целую жизнь с кем-то попроще». Заключалась ли любовь в вальсе? Или в поцелуе? В поцелуе Миранды. «Когда он впервые меня поцеловал, и я ответила на поцелуй — в нем было все. То желание, то чувство, что теперь можно тихонько умереть, улыбаясь, свернувшись в другом. Я уверена, что о любви можно все сказать одним поцелуем». Вальс. Поцелуй. Жизнь. Зачем мы просим большего? Зачем требуем большего? Как мне хотелось, чтобы он сыграл вальс. Колокол звонил половину девятого, и я вскакивала на ноги. Мой супруг никогда не опаздывал. Он уже поднимался по лестнице мне навстречу, чтобы отвести меня поужинать к Франко или отвезти на машине к Миранде. Перед ним летел запах его одеколона. Венецианец, собравшийся на свидание.

— Ciao, bello, — приветствовала я его.

Как крепко он целует!

— Ты плакала?

— Не долго. Больше вальсировала.

Я не рассказывала ему о Брамсе в переулке. Это только мое. И она, в платье «тигровый глаз», и он, со звенящем мечом на цепочке. И добрые призраки, и чувство, как я мала. Об этом я не говорила. Рано. Не сейчас.

В первую неделю ноября рабочие начали собирать лестницы, ведра и верстаки. Генераторы и козлы. Их работа закончена. Двумя годами плюс несколькими месяцами позднее, чем предполагалось, но закончена. «Время в Италии — самое устойчивое измерение. Или самое неустойчивое».

Мы пожимали друг другу руки, обнимались, благодарили друг друга, а потом они исчезли. Только Кармине задержался, пообещал не терять связи, позвонить, когда родится малыш. Он подарил мне коробочку сластей от «Скатурчо» — я когда-то сказала ему, что больше всех в Неаполе люблю эту кондитерскую.

Мы принялись подметать и отскребать целые акры терракотовых плиток, и я всерьез задумалась о теории Барлоццо относительно тщетности мытья полов. Мы протерли от пыли новые белые стены, подготовив их для маляров, доставивших свои леса и брезенты несколько недель назад, вместе с обещанием начать работу «завтра или в этом роде». Мы взяли у соседа, Анжело Бруцци, баночки с образцами красной краски нескольких оттенков, и Фернандо кистью выкрасил на самой длинной стене пробные участки по метру шириной. Посмотрим на них в утреннем и вечернем освещении и выберем.

Когда мы на следующее утро вернулись в бальный зал, там оказался Бренца в компании дуэта элегантно одетых незнакомцев. Я решила, что они уже бывали здесь раньше, хотя на самом деле не помнила. Мы вошли и обменялись приветствиями. Я почувствовала, что у меня появился шанс.

— Думаю, мы официально не представлены. Я — Мадлена де Блази, а это — мой муж Фернандо.

Бренца надвинулся на меня:

— В палаццо Убальдини не будет красных стен!

Он шагнул к красным участкам стены, указывая на них, словно учитель — на уравнения на доске. Джентльмены молча смотрели поверх наших голов, отвернувшись от ужасной красной краски.

— А в какой цвет я, по-вашему, должен был выкрасить стены своей квартиры? — спросил одного из них Фернандо, подступая вплотную.

Тот еще выше вздернул подбородок и пробормотал что-то Бренце, который попытался спасти его от грозного венецианца.

— Мы всего лишь советуем вам отказаться от решения, которое уничтожит величие исторического здания, — вступился Бренца.

— Я не нуждаюсь в ваших советах и не принимаю их. Собственно, я нахожу этот визит неприличным, синьор Бренца. Я бы включил в это высказывание и ваших друзей, будь они мне представлены. — Фернандо еще на сантиметр придвинулся к мужчине, над которым нависал. — Поскольку эти люди мне не известны, я могу только обозначить их как нарушителей границы чужих владений. И просил бы их покинуть мой дом.

— Я — Убальдини, и вы не можете просить меня покинуть мой собственный палаццо, — провыл гость, не опуская дрожащего подбородка.

Я задумалась, не предстоит ли дуэль.

— Именно это, синьор Убальдини, я и намерен сделать. Я действительно прошу вас покинуть мой дом. Помещение, в котором я проживаю согласно контракту. Перестройку которого я оплатил. И для стен которого я выбираю краску. — Фернандо прошел к двери и широко открыл ее.

Кажется, дуэль не состоится.

НА ВИА ДЕЛЬ ДУОМО

Глава 20

ТАМ, ОТКУДА Я РОДОМ, МЫ ПРИГЛАШАЕМ ДРУЗЕЙ И СОСЕДЕЙ НА УЖИН

Красные стены были прекрасны. Красные, как зернышки граната. Красные, как изнанка чайной розы. Другие комнаты внизу были окрашены в разные оттенки красного. Бледнее, тусклее. С примесью кремового. Все комнаты наверху покрыты блеклой старой охрой. С помощью Самуэля мы договорились о доставке всех наших вещей из magazzino в последнюю субботу ноября. А пока два французских шкафа, которым был возвращен прежний блеск, встали по сторонам огромного гранитного камина. Я одела высокие двери на террасу слоями атласа — абрикосового, цвета дыни и персика — каждый отрез своей длины, по бордюру — шелковистая бахрома, изготовленная во флорентийском «Валмаре». И уже который день синьор Карли с сыновьями набивали, подшивали и обивали прямо здесь, в гостиной, преображая старые диваны и кресла, дополнительные стулья и шезлонги посредством многих метров дамаста и муара, найденного на складе под названием «Тессиль Тоскана», у самой автострады близ Валь ди Кьяна. Вместе с Карли трудилась и я: обивала заново отлакированные Фернандо стулья остатками моих драгоценных отрезов венецианских тканей от Рубелли и Бевилаква. Стулья были все разные, и разной была их обивка. Искусник Карли научил меня использовать любой обрезок ткани для внутренней обивки шкафов и гардеробов. Я не говорила ему, что кусок-другой припасаю на юбку или жакет. Одну штуку персикового дамаста я утаила от них в сундуке для приданого, купленном у Фабио.

Я протерла мягкой тряпочкой уже очищенный и промасленный стол с ананасовыми ножками и расставила вокруг стулья. Еще раз провела инвентаризацию. Бальный зал уже не миф, и стол в нем настоящий, и стулья. Для полного воплощения мифа остается только назначить дату и пригласить гостей. И повара. Я прикидывала, кто где сядет. Отодвинула Барлоццо подальше от Миранды и поближе к Орфео, посадила Тильду рядом с Лукой, Неддо — по правую руку от себя, а Эдгардо — от Фернандо. «Нельзя посадить за один стол здешних и городских. Просто нельзя. Всем будет неловко. Никто из них на такое не пойдет». Пора это исправить!

Наши вещи переехали от magazzino на Виа дель Дуомо одним рейсом не слишком большого черного грузовика, и пятеро спустившихся из кабины и кузова людей разгрузили и перетащили все в бальный зал. Фернандо распоряжался правильной расстановкой тщательно помеченных коробок и мебели. Не прошло и часа, как грузчики пожали моему мужу руку, пожелали нам всего хорошего — все произошло до обидного просто.

Мы дома. Каждая дощечка и ложка на месте. Вместе с нами. Не сговариваясь, мы машинально направились по темной узкой лестнице в спальню и начали работу с нее. Фернандо свинтил желтую деревянную кровать, повесил тяжелые красные с золотом занавеси на кованую раму baldacchino, уложил пружинный матрас, и мы повалились на него, победно размахивая руками и ногами. Дома! Я стелила белье и, не глядя, знала, как Фернандо расправляет на нашей кровати те же бордовые простыни, что и в наше первое утро в Сан-Кассиано. Я все устроила в комнате, расстелила ковры, заполнила шкафы нашей одеждой, расставила лампы, а все, что осталось, покидала в коробки, отодвинутые к стене. Мне нужно было заняться кухней.

Миранда предлагала свою помощь, и Тильда тоже, но я отказалась, сказав, что запаслась пока только временем. Я не сомневалась, что они все равно явятся, Миранда уж точно, и невольно прислушивалась, не идет ли она по лестнице.

Простая кухня Бренцы включала совершенно изумительные устройства, доставленные и установленные несколько дней назад. Я их как следует отскребла и отмыла, и они выстроились вдоль одной стены. Однако на этом его щедрость иссякла. Не было ни шкафов, ни рабочих мест — ничего. Он за несколько недель до того показывал нам план обстановки — в надежде, что мы выберем остальную кухонную мебель через него и оплатим сами. Так считал Фернандо. Но мы только сказали: «Как красиво. Просто замечательно». А потом обмерили свободное место, перемерили еще раз и вызвали местного столяра, который не столько изготавливал новую мебель, сколько разбирал старую и переделывал согласно потребностям клиента. Ему понравилась просторная кухня с высоченными потолками, понравилось даже тусклое освещение из единственного окошка, прорезанного в северной стене. Он показал нам доски вишневого дерева с богатой текстурой от четырехметрового гардероба, купленного им из ризницы запустевшей церкви в Монтепульчано, и предложил сделать два буфетных шкафчика высотой по пояс и один широкий высокий посудный шкаф. Мы согласились. Столяр отвел нас к marmista, жившему у вокзала, и тот, выслушав нас, сказал, что нам, для двух шкафчиков у плиты и мойки, нужны столешницы rosso di Verona, красновато-розового мрамора, добывавшегося в холмах под Вероной. Накрытые мраморными столешницами буфетные шкафчики превратятся в рабочие столы, а еще одна такая же плита пригодится для центрального стола, где я могла бы делать хлеб, пасту и пироги. А если стол хорошенько отскрести, можно за ним же и обедать. Меня подкупила мысль месить тесто для хлеба там же, где мы потом его съедим. Оба мастера дали точную оценку стоимости материала и работы и назвали точные сроки исполнения, которые оба соблюли.

Тем временем Фернандо соорудил из обрезков дерева простую раму с тремя перекладинами, вбил в нее мясницкие крючья разных размеров и повесил над мойкой — роскошная стойка для кастрюль и кухонной утвари. Я распаковала медную посуду, перемыла, вытерла и расставила. То же самое проделала со всеми сковородами, сотейниками, ложками и мутовками, и кухня засверкала. Временами я отходила заглянуть одним глазком в столовую, полюбоваться на стол и стулья.

— Что недоделали сегодня, придется отложить на завтра, — сказал серый от усталости Фернандо.

Мы вымылись, переоделись и прошли несколько метров по Пьяцца дель Дуомо, спустились в крошечную кантину «Фореси» и спросили бутылку «Совиньон Бланк» из Кастелла делла Сала. Мы сказали, что аппетита у нас нет, что постель сегодня манит нас больше ужина, что мы с утра пойдем к Франко и плотно, не торопясь, пообедаем. Совиньон мы разделили с нашим почтальоном, который зашел выбрать себе вино к ужину. И с его друзьями, заглянувшими на aperitivo. Застегнув куртки от ветра, мы вернулись на Виа дель Дуомо, где у дверей номера 34 нас ждала Миранда. Поставив на ступеньку картонную коробку, укрытую белой салфеткой, она увлеченно беседовала о чем-то с Барлоццо.

— Где вы были? — с материнской заботой осведомилась она.

— Я думала, ты не придешь — то есть, я знала, что придешь, но было так поздно, и… — отвечала я Миранде, обнимая Барлоццо и обращаясь к нему:

— Почему ты не позвонил, чтобы мы тебя дождались?

Я так счастлива была видеть их обоих и вдруг почувствовала, что проголодалась, я умирала от голода, и Фернандо поднял укрытую салфеткой коробку и понес ее в дом и вверх по лестнице, а Барлоццо закинул за плечо полиэтиленовый мешок для покупок, полный винных бутылок. Значит, он сегодня ужинает дома, решила я.

— А кто у тебя сегодня готовит? — спросила я у Миранды.

— Все предусмотрено. Сделала жаркое и суп, а с брускеттой и салатами мальчики справятся. Я бы ни за что на свете не пропустила этого вечера, — объясняла она, пока я открывала дверь в заставленный мебелью бальный зал.

Я пыталась им что-то показывать, отзывалась, как могла, на их восторги, но голова была занята единственной мыслью: что никто не мог бы согреть новый дом лучше, чем эти Князь и Богиня.

Миранда принялась распаковывать принесенную коробку, извлекать терракотовые мисочки с разными кушаньями, суповую кастрюлю, обвязанную посудным полотенцем, еще одну, скрывавшую жареного кролика, фаршированного колбасками и диким чебрецом. Она командовала всеми, велела мне выложить на кухонный стол столовое серебро и салфетки, которые принесла с собой, через стол кинула Фернандо штопор и затолкала Барлоццо на стул, как в пруд, в котором собиралась его утопить. Она извинялась и сокрушалась, что принесла так мало на четверых, когда прозвонил звонок.

Я открыла дверь Эдгардо. И двум большим пальмам в великолепных белых с синим фарфоровых горшках, за которыми просматривался Петр.

— Мы заходили раньше и хотели уже оставить это у дверей, но мне хотелось взглянуть, как выглядит стол и…

Мы были уже в гостиной. Петр тащил пальмы, Эдгардо указывал ему дорогу среди коробок, диванов и стульев. Фернандо вышел с ними поздороваться, Барлоццо прислонился к косяку кухонной двери, заложив руки в карманы.

— Marchese dʼOnofrio, voglio presentarvi a Gilberto Barlozzo. Маркиз дʼОнофрио, позвольте представить вам Джильберто Барлоццо, — произнесла я, взяв Барлоццо за руку и протянув другую Эдгардо. Я чуть не представила Барлоццо так, как привыкла его называть: il duka — что оказалось бы ступенью выше титула il marchese. Здорово бы вышло! Я представила Барлоццо Петра, чью руку он пожал несколько теплее, чем руку Эдгардо. Увидев Барлоццо и Эдгардо рядом, я чуть не задохнулась. Они могли бы быть родственниками. По правде сказать, они могли быть близнецами. Конечно, их разделяло происхождение, и они явно одевались у разных портных, однако рост и фигура одинаковые: пара экзотических долговязых седовласых черноглазых птиц, обряженных в человеческие костюмы. Они и сами заметили.

Из кухни показалась Миранда. Остановилась на бегу, кивнула Эдгардо:

— Buona sera, marchese.

Они не нуждались в представлении: Миранда Пышногрудая и il marchese дʼОнофрио. Она давным-давно готовила ему ужин и стирала его благородные подштанники.

Эдгардо, не протягивая руки, пожелал ей доброго вечера. В бальном зале стало тихо. Я начала говорить, что поставлю еще два стула к кухонному столу, но Эдгардо уже отпускал Петра, велев ему ждать внизу и обещав, что скоро выйдет.

Он повернулся ко мне:

— Нет-нет, спасибо, дорогая, меня ожидают к обеду дома. Я просто хотел посмотреть, как встали вещи, и пожелать вам обоим всего хорошего. И имейте в виду, я ожидаю, что вы подумаете над драпировкой моей гостиной. У вас верный глаз — вопиющее рококо.

Миранда ушла на кухню и — не послышался ли мне яростный звон кастрюльных крышек? И вызывающий шепот: «Вопиющее рококо!» Зазвонил звонок.

Появилась Тильда, похожая на старую, тощую, блистающую девочку, подвесившую к ушам мамины бриллиантовые подвески и подметающую лестницу маминой рысьей шубой. Мне немедленно вспомнилась Кэтрин, англичанка, презрительно говорившая о встреченной на рынке орвиетанке: «Вообразите: женщина в рысьем мехе до щиколоток выпрашивает qualcosa in omaggio, что-нибудь задаром!» Женщиной в мехах, конечно, была Тильда. Знала бы милая Кэтрин, как щедра Тильда к своим ближним! Я втащила ее в дом, обняла рысь и бутылку в бархатном мешочке, которую она прижимала к груди, и едва нащупала под ними кости и плоть. Я представила ее Барлоццо, с которым она тут же завязала восхитительный флирт.

— Я сто лет ждала знакомства с вами! Чу права — вы копия Гарри Купера. Посидите со мной, дайте мне вас разглядеть.

Незамеченный доселе Тильдой Эдгардо ощетинился и шагнул между ними, чтобы принять у Тильды рысь.

Она, едва войдя, распознала напряженность и разрядила ее. Скользнула в кухню и обнялась с Мирандой, оставив пару экзотических птиц наблюдать с насеста в гостиной, широко разинув клювы. Миранда, внимательно наблюдавшая за происходящим, рассмеялась колокольным смехом и рассмешила Тильду, которая уже достала «галуаз» с фильтром и закурила от газовой горелки, рассмешив и меня. А там расхохотались и трое мужчин.

— Ты — нахалка, Тильда, — сказала Миранда.

— Я такая. И всегда такой была.

Барлоццо явно впервые видел такую женщину, как Тильда. Да и кто из нас таких видел? Рядом с ней он, пленившись, стал неловким мальчиком, его длинные ладони перебирали пуговицы рубашки, теребили уши. Миранда насмеялась до слез и утирала их посудным полотенцем. Зазвонил звонок. Фернандо открыл дверь Неддо. Он отчетливо, пронзительно назвал имя пришедшего, и мы с Тильдой и Мирандой перестали смеяться. Неддо вошел в гостиную с охапкой дров. Эдгардо и Неддо шестьдесят лет не подходили друг к другу — сознательно и намеренно — на километр. С того утра в персиковом саду.

Миранда укоризненно взглянула на меня, словно я нарочно подстроила их встречу. Пожалуй, это действительно была моя вина, коль скоро я познакомилась с обоими и числила их своими друзьями. Миранда готова была немедля встать на защиту Неддо, развернуть его, мне думается, и выпроводить подальше от старого врага, но хозяйкой вечера все еще оставалась Тильда.

— Neddo, amore mio! — сказала она, обнимая за шею растерявшегося гостя вместе с вязанкой дров.

До сих пор они разве что обменивались рукопожатиями.

Неддо просиял. Сложил дрова у камина. Экзотические птицы, каждый по своей причине, оставались мрачными.

— Vieni, Neddo, vieni a vedere chi се. Входи, входи, смотри, кто здесь.

Неддо уже увидел. Он подчинился Тильде, позволив подвести себя к Эдгардо и Барлоццо. Он выглядел маленьким Паком, глядя снизу вверх на огромных высоких птиц. Молчание затянулось, и Барлоццо — посвященный в историю — понимал, что не ему его нарушать. Начал Неддо. Запнулся и начал сначала.

Он сказал:

— Если уж мне пришлось увидеться с тобой еще раз, спасибо, Мадоннина, что это случилось здесь. Ты постарел, синьор Эдгардо. Очень постарел. Наверно, думая о тебе все эти годы, я представлял тебя шестнадцатилетним ублюдком, каким ты был тогда.

Эдгардо глубоко вздохнул.

— Наверно, знай я, какой ты теперь, каким ты стал, — продолжал Неддо, — я бы тебя пожалел. Впрочем, я и так тебя жалел, в промежутках между долгими временами презрения к тебе. Видишь ли, я знал, даже не видя, как ты одряхлел, что сердце твое осталось прежним. И душа. Никто не меняется, и меньше всего — мерзавцы вроде тебя, синьор Эдгардо. Вот почему мне тебя жаль: тебе приходится жить со своим черным сердцем.

— Здесь не место и не время для нашего воссоединения, Неддо. Я мог бы умереть, ничуть не жалея, что не увидел тебя, но поскольку судьба не даровала мне такого удовольствия, я хотел бы с тобой поговорить. Наедине, разумеется. Не спуститься ли нам покурить и договориться о встрече?

Все это Эдгардо произнес очень тихо.

— Могу ли я быть уверенным, что ты не подожжешь меня, синьор Эдгардо?

Теперь хозяином положения был Неддо. Миранда, белая от страха, застыла в дверях кухни, и Тильда, притихнув, стояла рядом с ней. Барлоццо и Фернандо возились с дровами, вовсе не требовавшими забот. Я шагнула вперед, дошла до самого камина и, чувствуя, как закружилась голова, спряталась в глубине кресла.

Пак и marchese уже направлялись к двери, когда Эдгардо обернулся и нарочито обвел нас всех взглядом.

— В честь долгожданного водворения Чу и Фернандо в этот удивительный дом и в честь моего неожиданного примирения с моим старым другом Неддо, я, с вашего любезного и общего согласия, намерен заказать для нас столик внизу, где мы могли бы отметить эти два события. Я уверен, что Петр присоединится к нам.

— Noblesse oblige,[3] — очень тихо заметил Барлоццо, когда за Эдгардо и Неддо закрылась дверь.

Остальные молчали. Тильда, раскачивая бриллиантовыми подвесками, собирала принесенный Мирандой ужин и ставила его в холодильник вместе с подаренной ею бутылью «Пайпер-Хайдстик», извлеченной из бархатного футляра. Миранда, присев за кухонный стол, смотрела на нее. Потом она подошла к двери и крикнула:

— Ты не поднимешься наверх принарядиться, Чу?

При этих словах она рассматривала свои ладони, словно только что их обнаружила. Фернандо и Барлоццо курили на террасе, а ей, подумала я, хотелось поговорить с Тильдой наедине. Я послушалась. Когда я проходила мимо нее, она протянула ко мне руки.

Я поднялась в нашу спальню, переодела юбку, надела нарядные туфельки. Распустила волосы и причесалась, нагнув голову, «Но ведь получилось, разве нет?» — спрашивала я себя, как будто нуждалась в оправдании. Но в чем я виновата? Я не рвала запретных персиков, не сжигала персикового сада. И я не подстраивала встречу этих людей, но во всем этом вечере было что-то библейское — или просто умбрийское?

На губы красную помаду. Красную, как мои стены. Опиум.

— Я иду, — крикнула я вниз, но ждал меня только Фернандо.

Он вскрыл «Пайпер-Хайдстик», разлил его в два высоких узких богемских бокала, больших, как цветочные вазы. Они были такими важными и громоздкими, что вино следовало срочно переливать из них в утробу, не давая им себя запугать, поэтому мы пользовались ими только в минуты, отмеченные горем или восторгом. Фернандо потушил свет, и мы сели за маленький чайный столик перед дверью на террасу. Фонари в переулке светились желтой дымкой, рисуя бархатистые складки на полированных камнях пола, и я уже поняла, что знаменуют сегодня большие богемские бокалы.

— Я просто хотел немного поговорить, пока мы не спустились вниз. Спешить некуда. Пока они рассядутся, посмотрят меню… Миранда с Тильдой пошли пройтись, сказали, что присоединятся к нам позже. Барлоццо держится поблизости на случай, если тем двоим понадобится посредник.

— Я должна за что-то извиниться?

— Нет. Нет, конечно. Разве что за то, что они — все, кроме Барлоццо, конечно, разделяли общую жизнь — кто больше, кто меньше, в той или иной форме — с очень давних пор. И я думаю, то, что здесь произошло, что волей случая произошло здесь нынче вечером — это личное дело. Такое, которому куда правильнее происходить без участия посторонних. Без тебя и без меня, без пригляда Барлоццо. Не знаю, что принесет их встреча. Барлоццо верно сказал — noblesse oblige. Эдгардо доблестно пытался, и пытается, спасти вечер, а может быть и большее, но я все же сомневаюсь, что хоть кто-то из них чувствует себя непринужденно. Ну, может быть, Тильда. Она способна вынести больше драмы, чем остальные. Но даже она явно переживает за друга. Пожалуй, я вот что хотел тебе сказать, о чем хотел попросить, пока мы не спустились вниз: пожалуйста, ни сегодня, ни, пожалуй, вообще, не заводи разговор об этом своем ужине. О своем пире, На котором ты мечтала собрать их всех и бог весть кого еще. Миранда мне говорила, что ты собиралась позвать Орфео и Луку вместе с Бенджаминой и Магдой, да? С парой гранд-дам, ужасом Виа Малабранка? Милая, попробуй мне объяснить, почему ты забываешь или не хочешь знать о существовании старинных культурных и социальных барьеров? Неужели ты в самом деле ждешь, что две увешанные драгоценностями, опирающиеся на трости столетние патрицианки сядут за один стол с пастухами? Или, если хочешь, что пастухи сядут за один стол с ними? Так и хочется спросить: «Как ты смеешь, Чу?» Миранда со свойственной ей откровенностью объясняла тебе, что это самонадеянность. Что так не делается. Что это дерзость. Неуважение к обычаям людей. Я вынужден с ней согласиться.

— Не забыл ли кто из вас еще какого-нибудь моего недостатка?

— Разве что тщеславия. Нет, давай назову это нескромностью. Здесь действует твое очень эгоистическое желание. Ты нуждаешься, ты хочешь. О, сюда входит и твоя щедрость, но ты могла бы найти для нее и иное применение, кроме как полагать, упрямо настаивать, что, собрав за столом, вместе с парой пастухов изюминки ради, группу людей, разделенных и связанных общей болью, ты их… не знаю, как сказать… Исцелишь? Это подходящее слово? Ты, кажется, страдаешь навязчивой тщеславной мечтой о «пире Баббеты». Но ты — не Баббета, а наши друзья — не маленькие слабодушные шведы, которые прослезятся в едином порыве над миской черепахового супа.

— Там были норвежцы. И я ни на чем не настаиваю. Я еще никого не приглашала. А если бы пригласила, никто не обязан принимать приглашение против воли. Всякий, кто захочет, может отказаться. И откажется. Я говорила об ужине, Фернандо, это не королевский эдикт с приказом присутствовать на публичной казни. Я не вижу культурных барьеров, которые так ужасают вас с Мирандой. Для меня они не существуют. Это одно из преимуществ иностранки. Свежей, ничем не связанной иностранки, которая принесла свои культурные и социальные взгляды из-за моря. Хотя ей ужасно редко выпадал случай применить их за последние пять лет. Там, откуда я родом, друзей и соседей приглашают на ужин. И я ничего такого не думала, кроме как пригласить на ужин друзей и соседей.

— Ты забудешь свою мысль об ужине, Чу?

Если прежде я этого не понимала, то теперь поняла до конца: я — подросток, барахтающийся среди непомерных страстей и эпического молчания этих латинян. Щенок из Нового Света, невылизанный щенок, грызущий тапочки старцев. Муж знал, что мое молчание означает покорность. Я не позволила ему обнять меня. Уперлась кулаком ему в грудь. Он поцеловал меня, но я не ответила.

Глава 21

ЧЕРНЫЙ ГАЛСТУК, ПЛАТЬЕ ДЛЯ КОКТЕЙЛЯ

В жизни на Виа дель Дуомо для нас было мало нового — за два года мы исходили ее маленький приход вдоль и поперек. И наблюдали — день за днем, гвоздь за гвоздем, стойка за стойкой — возрождение давно заброшенного зала в палаццо Убальдини — так что и он был нам давно знаком. Однако бывать там и быть там — не одно и то же.

Раньше мы заходили в дом, обычно по пути в другое место, а теперь просыпались в нем — давние любовники, которые наконец-то поженились. Вливаясь в неизменный ритм жизни округи, мы высматривали, выжидали малейшего разрыва в течении дня или вечера, чтобы вклиниться в него, чтобы сблизиться все тесней и тесней. Словно пытались попасть в ногу с марширующим отрядом, мы — особенно я — то и дело сбивались с шага, но наконец поймали ритм и довольно скоро нашли свое место.

Первым, с кем мы здоровались по утрам, был бакалейщик Джованни. Распахивая дверь на улицу в восемь часов, мы видели, как он выгружает свежий хлеб из деревянных ящиков, прикрепленных к его мотоциклу. Он возил хлеб, незавернутые, набросанные как попало буханки, из пекарни на Виа Скальца. Он протягивал нам руку ладонью вверх и желал доброго утра, пока мы ее пожимали: шершавую твердую ладонь, нагретую теплым хлебом, и я завидовала такому, как у него, началу дня.

Неизменно элегантный Франко в полотняном фартуке подметал ступени своего заведения, спрыскивал мостовую водой, распоряжался подъезжающими и отъезжающими фургонами и грузовичками доставки с азартом лондонского «бобби». Каждый доставщик подвозил сокровища для него или Джованни и Эмилио, чей магазин, расположенный дальше по улице, был заставлен полками с домашними кабаньими колбасами, сырами, кувшинами и банками лучшего умбрийского масла первого отжима, полученного из плодов его собственных старых олив. Табачник Рафаэлло тоже подметал мостовую и, когда мы останавливались поздороваться, извлекал из кармана приготовленную для Фернандо пачку сигарет, бурчал, что расплатится венецианец при случае, и отворачивался помочь Джованни разгрузить молоко и сливочное масло.

В этот момент на сцену выступал ювелир из крошечной лаборатории-bottega, зажатой между табачной лавкой и заведением Франко. У Алессандро были курчавые каштановые волосы, стянутые в «конский хвост», шерстяная шапочка, надвинутая на лоб над улыбчивыми глазами, и он, так же, как Джованни, пожимал нам обоим руки, желал доброго дня и отворачивался отпереть дверь в свои драгоценные владения. Итак, вся труппа в сборе. К половине девятого полный автобус немцев, испанцев или американцев рассыпался по магазинам керамики, а дети в голубых фартучках, торчащих из-под курток, криками расчищали себе дорогу к школе. И, даже в декабре, племя местных стариков собиралось, чтобы пожимать руки, обниматься и целоваться, и рассаживалось на солнышке на лавочках, расставленных специально для них у стены часовни тринадцатого века.

Джованни, словно священник на воскресной утренней службе, проходил мимо ряда тепло укутанных старых детей, пожимал каждому руку и желал доброго утра.

— Ringraziamo Dio per un altro giorno, ragazzi, — кричал он, поглядывая на небо. — Слава Богу за новый день, ребятки.

Дело в том, что Франко, Джованни, Эмилио и Рафаэлло, заведения которых располагались в пятнадцати метрах друг от друга на Виа дель Дуомо, родились в один год и выросли в одном и том же окружении. Четверо вместе учились в школе, вместе были детьми, взрослели, ухаживали за девушками, женились, заводили детей, теряли родителей, а теперь они, шестидесятилетние, сосуществовали, как братья, любящие и поддразнивающие друг друга, и их скромное рыцарство, по-видимому, не исключало периодических интриг и вендетт.

Час спустя, после прогулки и капуччино, мы возвращались к себе и тоже брались за работу. Растапливали камин в гостиной, открывали дверь на террасу отбивающему девять часов колоколу и сопрано, которое в учебном классе Палаццо ли Сетте возносили молодые голоса до верхнего ми. Словно солнце пронизывало туман.

Не признаваясь друг другу, мы оба старались найти себе занятие поближе к двери на террасу. На самом деле мы дожидались сцены с корзинами.

Для обитателей верхних этажей домов на Виа дель Дуомо визг мотоциклетных гудков возвещал прибытие почты, или туфель — с новыми набойками, начищенных до блеска и завернутых в бумагу, перетянутую бечевкой, — или отбивных, или сыра, или унции молотых цветов фенхеля, забытых вчера вечером в «Льи Свиццери» и необходимых для утреннего жаркого из телятины. Затем слышалось множество шагов, старых и молодых, хлопали открывающиеся ставни, и вниз спускались на веревочках корзины, в которые разносчики клали товар. «Ессо fatto, вот, готово», — говорили они.

Скрипели поднимавшие корзины лебедки, и доставщик — почтальон или ученик сапожника — криками сопровождал вознесение, пока товар не попадал в надежные руки, после чего в тихом восторге возвращался к своему велосипеду, чувствуя себя, кажется, так, будто только что на его глазах корова прыгнула через луну.

— Buongiorno, buona giornata, grazie mille, добрый день, добрый день и тысяча благодарностей, — словно «Те Deum», твердил каждый.

Уже через несколько дней нашей жизни на Виа дель Дуомо я начала опасаться за нее. Жизнь была так хороша, что хотелось ее сохранить. Хотелось, чтобы она такой и осталась. Радость — как и красота, любовь, цветок — отчасти состоит из страха, меняется и умирает еще в расцвете. И я очень скоро начала побаиваться, что однажды утром выгляну в окно на Виколо Синьорелли — а ее не окажется. Разве можно было не сомневаться, останутся ли на прежнем месте Франко и Джованни, Эмилио, Рафаэлло и Алессандро? Будут ли и завтра руки Джованни теплыми от свежего хлеба? Не окажутся ли скрип лебедок и крики актеров кратким эпизодом, мимолетным и эфемерным? Хронисты, очарованные местами, где жили, склонны вздыхать над ушедшим по воле природы или людей. И они правы. Так было тогда, и потому больше не повторится. Где-то году в сороковом до Рождества Христова Гораций сокрушался, что кислым стал лук-порей — некогда сладкий, как луковицы гиацинта — росший на склонах, где стояло его Луканианское селение. Он был недоволен уходом за могилой Марцелла и странными прическами, которые стали носить молодые женщины в селении. А отлучался он всего на год.

В ближайшие дни мы подолгу и усердно трудились, стараясь сгладить раздражающие нас недостатки обстановки бального зала. Слишком тонкие двери, низкие панели, фабричная плитка на полу — мы засучивали рукава, ставили новое красивое бра рядом с мягким креслом, выдвигали изящный японский сервиз на передний план второй полки подсвеченного буфета. Бальный зал оправдал наши ожидания, он был достаточно красив. А для утоления первобытного голода недавно разбивших бивуак цыган мы по очереди совершали короткие вылазки за cappuccini или парой пирожков. За двумя-тремя ломтиками белой пиццы в толстой оберточной бумаге. Джованни, когда у него случалась свободная минута, медлительно вышагивал вверх по лестнице, чтобы доставить наш ланч. Толстые ломти хлеба, между которыми виднелись краешки мортаделлы или салями. Откупоренную бутылку «Рубеско» и надетые на нее кверху донышками бумажные стаканчики. Случайно так получалось или нарочно, но мы все время проводили в бальном зале. Может быть, мы привыкали к роли хозяев дома. Мы ложились вздремнуть прямо на ковре, словно у нас не было постели, и уверяли себя, что если мы уступим вечера будуару, покупкам, готовке и застолью, все поблекнет. В таком промежуточном состоянии мы провели больше недели: вроде бы переехали, но еще не жили в бальном зале. Слишком хорошо мы научились ждать.

Когда я задумывалась о событиях того первого вечера в бальном зале, о великом столкновении Неддо и Эдгардо, о вспышке Неддо, о рыцарском поведении Эдгардо, мне хотелось извиниться за свою неловкость — но в чем был мой грех? Я не виновата была в их вражде и не подстраивала их встречи. С Фернандо мы никогда о том вечере не говорили, не говорили и с Эдгардо, когда он заходил к нам в сумерках, извлекая из бездонных карманов жестяные коробки русского чая или заказанный у «Джилли» во Флоренции шоколад домашней выделки. Я взбивала яйца со сливками и бренди, подсластив бурым сахаром, и мы пили из стеклянных чашек, сидя у огня, и он говорил, как это вкусно, а я понимала, что он хочет сказать, что ему с нами так же спокойно, как нам с ним.

Не заговаривал о первом вечере и Барлоццо, появлявшийся около восьми, втискивавшийся между нами и нашими тряпками и внушавший, что пора уже привести в божеский вид самих себя и переодеться к ужину, черт побери. Сам он в такие вечера имел довольно блестящий вид: волосы зачесаны на прямой пробор и пахнут, как целая парикмахерская, чистая выглаженная рубашка заправлена в темно-синие шерстяные брюки, которых я прежде не видала. Согласно недавно установившемуся ритуалу он вез нас к Миранде, а там нас уже ждала Тильда, и мы ужинали вчетвером. Миранда, как только освобождалась, подсаживалась к нам. Если мы заставали там Орфео и Луку, они переставляли свои стулья, разворачивали свой сыр, и каждый из нас выпивал больше вина, чем выпил бы в одиночестве.

Завернутая в меха и подогретая вином Тильда сдерживала свои чары искусительницы. Заметив, что очаровала старого Князя, она не соблазняла, а мягко отстраняла его. «Эй, ты — милейший человек, но эта была всего лишь шутка». Конечно, Барлоццо понимал ее игру, но все же оставался под ее чарами, не прося от нее ничего, кроме присутствия, а от ее чар — ничего, кроме возможности ощущать их. Довольный уже тем, что способен радоваться, Барлоццо был сражен Тильдой, и это пошло ему на пользу.

Когда я все же задумалась о покупках и стряпне, мне захотелось простого ужина. Я спозаранок отправилась на зимний рынок, темный и туманный, как погреб, где только что отжимали виноград. Замотанные шарфами и платками крестьяне, как призраки, выныривали и скрывались в тумане: кто нес кочаны капусты, кто пальцами в перчатках подносил спичку к углям или растопке в горшке под металлической клеткой с птицей или в старом ведре, кто растирал озябшие руки и хлопал себя по плечам. Я нашла прилавки, заваленные кардонами, кабачками и тыквами, надрезанными, чтобы обнажить оранжевую мякоть, и другие с репой, пастернаком и кореньями сельдерея, сложенными в шаткие пирамиды. А у Томазины были перцы. Корзина ярко-желтых перцев и маленьких кривых зеленых перчиков, которые иногда называют «ведьмин нос». Милая Томазина набила ими мою матерчатую сумку, перемежая желтые с зелеными, создавая натюрморт и рассказывая, как хороши перцы, поджаренные с диким фенхелем и ломтиками хорошей картошки, если я такую найду. Я нашла.

Я прошла по не проснувшемуся еще переулку: колесики магазинных тележек скребли по камням, кто-то тихо обменивался приветствиями, нарушая тишину. Ель, раскинувшая лапы, словно крылья большой черной птицы, стояла на пьяцетте за банком. Это необычное рождественское дерево было увешано записками. Их была, должно быть, целая сотня: наколотых на ветки или привязанных ленточкой, ниткой, магазинной бечевкой. Я остановилась почитать их.

«Лизабетта, ты меня еще любишь? Пожалуйста, прости меня. Федерико».

«Ты же знаешь, я не могу без тебя, так вернись, вернись домой, Джованнино, пожалуйста, вернись домой. Твоя навеки, Николетта».

«Гачино, захвати мыло, а то мне нечем постирать твои рубашки. И еще хлеб, двести граммов вареной ветчины, пол-литра молока и что-нибудь сладкое. Я люблю тебя, Розанна».

«Привет, Ромео, по дороге домой взгляни, пожалуйста, на зеленый свитер в витрине у Анны. Он не очень дорогой. Не подаришь ли мне его на Рождество? С надеждой, Сара».

Вернувшись домой, я налила купленное у Эмилио масло в мое старое любимое овальное терракотовое блюдо, недавно освобожденное после двухгодичного плена в Самуэлевом складе. Я смешала крупно нарезанные вместе с семенами перчины с картошкой, добавив еще масла, молотые цветы фенхеля и грубую морскую соль. Я поставила блюдо в горячую духовку, выждала полчаса, встряхнула все и уменьшила нагрев, чтобы перец и картофель размягчились, почти растаяли, смешавшись между собой и впитав сладкий дух фенхеля. Поставила подниматься кукурузный хлеб по рецепту из Биариццы. Жареный перец и кукурузный хлеб. Простое красное вино.

Мы продолжали заниматься своими делами, временами с вожделением поглядывая на духовку, манившую нас вкусными запахами и радостью, что у нас теперь есть собственная печь. И собственная кухня, и собственный дом. Наш с Убальдини, разумеется. Через семь или восемь часов я вынула блюдо из духовки и поставила медленно остывать на столе у двери на террасу. Испекла хлеб и положила две буханки на железную решетку рядом с перцами.

Был уже восьмой час, и мы выскочили выпить aperitivi и запастись хорошим ломтем кастельманьо — сыром из молока коров, коз и овец, вскормленных цветами и травами горных пастбищ Пьемонта. Этим сыром торговал Эмилио — единственный, у кого был знакомый на Севере.

— Я решил, что вы, даже в стране пекорино, можете иногда заскучать по сырам, сделанным поближе к «дому», — говорил он моему венецианцу.

Мы каждый день покупали по куску, пока не кончалась вся высокая и узкая головка. «Санджовезе» мы брали у Джованни.

— «Sangue di Giove», — «Кровь Юпитера», — шептал он, умело заворачивая бутылку в коричневую бумагу и через прилавок вкладывая ее в горизонтальном положении в мою руку. — Пить только в постели!

— Хорошая мысль, — сказал Фернандо, укладывая в корзину салфетки и столовое серебро вместе с чайной скатертью, тарелками и стаканами. Он поднялся наверх, чтобы накрыть к ужину нашу большую желтую кровать, а я шла следом с перцами и хлебом. И с сыром. Отдуваясь после подъема с грузом, я увидела, что свечи уже горят и кровать накрыта для двоих. Венецианец разливал «Кровь Юпитера». Мы наконец жили в номере 34 по Виа дель Дуомо.

Десятого декабря весь город готовился к празднику, а мы готовились принять на недельный тур группу из шести американцев с Майами-бич. Когда одна из трех пар предложила провести тур перед самыми праздниками, мы долго отговаривались. Но эти люди уже дважды путешествовали с нами, и мы знали их как приятных спутников и энтузиастов. Поразмыслив, мы наконец согласились составить для них предпраздничный маршрут по нескольким умбрийским и тосканским городам на холмах и познакомить их с приготовлением и выпечкой настоящих блюд умбрийского Рождества. Принимая заказ, мы понятия не имели, что к тому времени уже будем жить в бальном зале, и потому собирались проводить демонстрации в основном на съемной кухне в «Ла Бадья» — монастырской гостинице двенадцатого века, расположенной совсем рядом с Орвието. Там же предлагалось остановиться нашим гостям. Теперь у нас было собственное помещение на Виа дель Дуомо и собственная кухня для показательной стряпни, но отказываться от договоренности с «Ла Бадья» все же не стоило. Кроме того, самая непринужденная демонстрация должна была пройти в кухне Миранды. И провести ее предстояло самой Миранде. Я бы ни за что на свете не отменила этого представления, перед которым она волновалась, как невеста перед свадьбой.

Она выкрасила свои седые волосы в темно-каштановый цвет. Купила новые сабо на воскресном рынке — красивые кожаные сабо на светлой деревянной платформе — и фартук в огромных ярких цветах, себе в приданое. Миранда Пышногрудая готовилась к большому событию. Она, как прилежная актриса, заучивала свое приветствие «гостьям из Миами-биче» и рецепт поджаренных на решетке карданов, училась держать кастрюли и сковородки, как ведущие телевизионных кулинарных программ, и кокетливо склонять голову. Мне предстояло служить переводчицей, и она без конца повторяла наставления, так что меня уже тошнило от одного вида карданов и я избегала оставаться с ней в одном помещении.

Как обычно, мы проводили продолжительные переговоры с нашими гостями, выясняя потребности и желания группы и составляя маршрут так, чтобы удовлетворить их. Всем им было под семьдесят, и они были, по их же словам, «в форме, но ленивы». Эти энтузиасты кулинарии и вин хотели гулять по сельской местности и деревням в надежде на божественные блюда и выпивку в неформальной сельской обстановке. Кроме последнего вечера. «В последний вечер устройте для нас сюрприз. Но такой, чтобы для него требовались черные галстуки и нарядные платья, — сказал Уилл, — и пожалуйста, Чу, на этот раз никаких музеев», — попросил он напоследок.

Они хотели побольше узнать о производстве оливкового масла и сыров. И научиться готовить умбрийское рождественское угощение, чтобы, вернувшись во Флориду, устроить настоящий праздник для семьи и друзей. Поэтому я отвела вечер или утро каждого дня для кулинарных демонстраций, оставив достаточно времени на «божественные кушанья и выпивку» между прогулками среди немеркнущего великолепия деревенских церквей и полуразрушенных замков. На один день я запланировала посещение Сант-Антимо — аббатства восьмого века, построенного Карлом Великим, — где григорианские хоралы монахов Святого Норберта послужат прелюдией к обеду в соседнем винодельческом селении Монтальчино, за которым последует дегустация восьмилетнего «Брунелло». На другой день мы собирались отвезти их в Пьенцу пообедать лесными грибами и молочным поросенком, зажаренным на огне из виноградных лоз в торжественной средневековой столовой миколога-винодела, а в завершение пиршества позволить им забраться на воз с сеном. Запасшись одеялами, граппой и подкрепившись серенадой на флейте, мы позволим трактору провезти нас под угасающим солнцем по проселкам и овечьим тропам до расположенной в девяти километрах caseficio — нелегальной сыроварни, где искусники без лицензий готовят лучший в Тоскане пекорино. Контрабандный сыр, очень похожий на «невежественный», приготовляемый в Умбрии. Перед хижиной сыроваров будет гореть огромный костер, и у него под звездами подадут простой плотный ужин. Подобные «отклонения от маршрута» пока не фигурировали в путеводителях и на интернет-сайтах. Когда же — если — они появятся, мы с Фернандо, сознавая, что приток туристов лишит их очарования необычности, уже договорились отказаться от этой работы.

Однажды вечером мы попробуем свежевыжатое масло в каменном масличном жоме Эмилио. Его жена поджарит над огнем толстые ломтики хлеба, спрыснет их добрым, неправдоподобно зеленым маслом, еще взбаламученным, с острым и нежным вкусом, оставляющим на языке привкус вроде жареных молодых артишоков и орехов. С брушеттой она подаст несколько тарелок прошутто из дикого кабана, домашние салями с диким фенхелем и кувшины красного — маленькую послеобеденную закуску в умбрийском стиле. Мы будем охотиться за трюфелями с Барлоццо и его другом Вирджильо, а на другое утро отстоим церемонию дегустации белого «Антинори» в Кастелла делла Сала. Заново просматривая уже одобренные и подготовленные планы, я надумала только одно изменение — относительно пожелания о «черных галстуках и нарядных платьев». Сюрприз…

Мы наняли хорошего местного шеф-повара — одного из тех, кто отказал мне в просьбе предоставить кухню для испытания рецептов — для приготовления обеда, который предстояло подать в довольно величественной обеденной зале замка шестнадцатого века, сторожившего холм над деревушкой по дороге в Тоди. Он иногда сдавался туристам. Я не сомневалась, что ужин будет великолепен и что он вполне отвечает запросам наших гостей, но начала думать, не окажется ли еще приятнее, а может быть и великолепнее, поужинать дома. В бальном зале. Вместе с шестеркой из Майами-Бич мы могли пригласить Миранду и Барлоццо. Вместе со мной и Фернандо получилось бы десять человек — вполне достаточно для освящения стола с ананасовыми ножками и разноцветных стульев. Часть блюд я могла бы приготовить заранее, а остальными заниматься поздно вечером, когда мы уже пожелаем гостям доброй ночи. И у меня будет свободна вся вторая половина последнего дня, поскольку время от обеда до aperitivi мы ничем не занимали, давая гостям возможность походить по магазинам в Орвието и уложить часть вещей к отъезду. Я успею.

— Я успею, и мы ведь знаем Мэри Грейс и Уилла еще с Венеции, и мне кажется, им всегда хотелось поучаствовать в наших делах, и, я думаю, бальный зал заслуживает хорошей волнующей вечеринки, разве нет? И мне кажется, это было бы хорошим способом поблагодарить за помощь Миранду, и Барлоццо, и…

У меня перехватило дыхание, так я спешила выложить и свое желание, и оправдание для него, пока Фернандо не задушил все это на корню, но я напрасно спешила. Напрасно сомневалась в нем. Венецианец остался невозмутимым.

— Думаю, Мэри Грейс и Уиллу это особенно понравится. Не позвонить ли им, просто предупредить? — только и спросил он.

То, что Уилл — отставной сенатор Соединенных Штатов, а Мэри Грейс — наследница изрядно оскудевшего, но все еще солидного состояния, раньше включавшего 500 компаний, и правнучка фрейлины последней царицы, венецианец в расчет не принимал и не думал о том, как им «особенно понравится» сидеть за столом с крестьянином, неотличимым от Гарри Купера, и с загорелой грудастой служанкой на все руки. Фернандо не сомневался, что Уилл и Мэри Грейс будут в восторге, отчасти просто потому, что они американцы.

Благослови, боже, Уилла и Мэри Грейс, и Америку, и американцев, — хоть они и говорят слишком громко, и гундосят, и носят белые тапочки или остроносые ботинки и шляпы стетсон, и прислоняются к стене церкви двенадцатого века, чтобы почитать в «Геральд трибюн» новости о победах «Ред Соке» вместо того, чтобы войти в сияние свечей под взглядом Мадонны Филиппо Липпи, внушая мне: «Чу, милая, я за свою жизнь видел слишком много церквей». И благослови, боже, американок, уверявших меня: «Аткинс, поверьте, никогда бы не согласился жить в Италии. Там слишком много углеводов. О, нет-нет-нет, я не ем пасты, риса, сахара и вообще ничего белого. И, фу, не ем кроликов, и ягнят, и диких свиней. Мне нужен бифштекс и салат дважды в день, два крутых яйца на завтрак и полчашки сухого завтрака „Ол-Брэн“ перед сном. Вы могли бы это устроить, Чу?» И благослови, боже, американцев, которые мечтают путешествовать по Италии, вовсе не желая в ней быть, и принимающих трактирщика или учителя за психотерапевта или слугу. Да, благослови, бог, Америку и американцев, и, заодно уж, благослови этих старых, может быть, умирающих, может быть, уже умерших друзей моих здесь, в этой стране, что называется Умбрией.

Умбрия. Умбрия. В самом корне этого слова таится тень, темнота. Стало быть, умбрийский темперамент не более и не менее, как врожденное свойство? И они просто остаются самими собой: крикливыми сепаратистами, в чьей крови еще бьется злоба феодальных владык в стране, где обиды коллекционируют, как севрский фарфор? Где месть копят, как золото? Не в том ли дело, что по всей Италии — сколько не шумят о la dolce vita — сохраняется яростная и нерушимая склонность людей к озлоблению. Все равно я — американка, умеющая любить и кормить, и, да, принимающая пастуха, и маркиза, и служанку на все руки, и любого желанного гостя, и сажающая их за свой стол, чтобы макать добрый хлеб в доброе вино. Это мне по силам. И в моей стареющей ладони пекаря я крепко держу вечнозеленую надежду, что эти древние жители древнего мира могут время от времени прожить одну ночь своей жизни вне боли.

За столом с ананасовыми ножками еще оставалось два свободных места. Четыре, если поставить стулья по торцам. Дальше я эту мысль не обдумывала. Пока нельзя. Рано.

Глава 22

СИНЬОРА, ВАЛЬС ЗАКАЗЫВАЛИ?

До начала тура оставалось всего несколько дней, и я, зная, сколько раз, чтобы раздобыть продукты для изысканного ужина, придется метаться по округе или дожидаться грузовика доставки — не говоря уже о времени, нужном на приготовление и выпечку, — сидела у огня в гостиной с бокалом «Вин Санто» и сомневалась в мудрости своего замысла устроить торжественный прием с «черными галстуками и нарядными платьями» в последний вечер. Я листала страницы записной книжки с адресами и телефонами — тайными путеводными нитями к своим излюбленным и неизменно капризным поставщикам. Это был не просто справочник: каждый адрес — сонет, сложный ряд инструкций, включающий, например, телефон и адрес матери сыродела из Калабрии, или бывшей жены колбасника из Фолиньо, или кузины бывшего любовника торговки шафраном в Навелли, или соседей, на случай, если хозяина или хозяйки не окажется дома или телефон отключат за неуплату, как случилось однажды. И указания, в какой день недели стоит звонить этим детям природы, чтобы застать их более покладистыми. Я давным-давно научилась отыскивать запасные пути к их логовам. Как потерта эта красная кожаная книжечка, перевязанная широкой черной тесемкой, с выпадающими, исчирканными страничками, между которыми вложены сухие цветы, травы и листья, а кое-где винные этикетки и рецепты, записанные подтекающими черными чернилами на бумажной салфетке. Сколько вложено в нее напоминаний о том, чего я никогда не забуду. Я начала вести ее с первых поездок по полуострову, так что теперь это скорее карта, чем адресная книга. Где бы в Италии я ни оказалась, я могу позвонить по одному из телефонов, и найти друга, и, по всей вероятности, место за его столом. Кроме того, где бы меня ни одолело желание что-то приготовить, я первым делом подберу надежные хорошие продукты. Так, с книжкой под рукой, я и составляла меню.

В каждом блюде, конечно, будет свой смысл. Закуска будет напоминать о перовом ужине, в котором человек сам принял участие, для которого что-то приготовил. Пастухи каменного века уже были в некотором роде сыроделами, варили часть дневного удоя над костром из хвороста, отставляли его и каждый день подливали кипяченое молоко, пока не наполнится сосуд, пока не накопится достаточно молочной кашицы, чтобы вылить на асфодели, фиговые листья или сосновые иголки, а потом, накрыв и спрятав в пещере или завалив камнями, оставить созревать в предвкушении будущего ужина, которым когда-нибудь полакомятся, закусывая сочным куском медовых сот или сорванной мимоходом грушей. Подсаливая сыр, противопоставляя его сладости сот или груш, пастух, сам того не зная, стремился усилить оба вкуса. И, составляя такой относительно сложный ужин, он утолял голод полнее, чем одним только сыром. Или только медом или грушами. Первые пастухи были настоящими гурманами, на ходу собирая приправы и лакомства с мыслью об ужине.

Для первого блюда я накатаю толстой грубой пасты, почти священной для умбрийского ужина, и приправлю густым блестящим соусом из крупных мясистых оливок. Когда-то его готовили из переспелых маслин, опавших на землю до начала сбора. Собирать побитые, но драгоценные плоды поручалось детям. Они набивали мешки и карманы и доставляли сокровища к дверям кухни. Размяв маслины деревянным пестиком, чтобы избавиться от косточек, хозяйка вываливала их в ступку и растирала с горстью диких трав.

Главным блюдом будет то, которое любила Флори. Когда я впервые угостила ее, она назвала его una tenerezza di maiale — нежность окорока. Оно стоит на двух столпах умбрийской и тосканской кухни — винограде и домашней свинине. Достаточно сложное в приготовлении, оно будет особенно приятно после пастушеского ужина и скромной пасты. Для того, чтобы сухие приправы проникли в белое мясо, свинину нужно натирать им два дня. Потом долго выдерживать в духовке на медленном огне, на время оставить в покое и наконец торжественно внести огромный окорок в столовую, оставляя за собой сытный съестной дух, встречавший древнего мужчину, вернувшегося к домашнему очагу после дня на войне, в поле или в иных местах, после которых телу нужна пища и покой.

И под конец — неумеренно сладкое блюдо, гармония трех частей, не имеющая никакого исторического или гастрономического значения, кроме того, что я его люблю. Люблю есть все три части вместе: джелато из бурого сахара, взбитого до шелковистой консистенции с оливковым маслом первого отжима и поданного с ломтиками засахаренного красного апельсина. Потом я обойду стол с подносом свежеподжаренных fritelle alia sambuca — маленьких, хрустящих, присыпанных сахарной пудрой ягод черной бузины — самбуки. Я, наевшись ими еще на кухне, скромно присяду за стол, попивая налитый Фернандо мускат. «О, нет, спасибо. Ешьте-ешьте. У меня никогда нет аппетита, когда я готовлю. Вы же знаете, как это бывает».

Закуска

Обжаренные на сковородке зимние груши с пекорино и фокаччо с грецкими орехами

Первое блюдо

Umbrichelli con Olivada

Второе блюдо

Окорок с пряностями, запеченный на медленном огне в красном вине с черносливом

Запеченная каштановая полента

Десерт

Джелато из темного сахара с засахаренными красными апельсинами

Теплые оладьи с самбукой

Просто и со вкусом. Изобретательность и традиции. Не слишком много блюд. Я переписала список и отнесла Миранде с приглашением присоединиться к нам. Я ожидала такой же радости, с какой она предвкушала участие в кулинарной демонстрации, и была просто сражена ее отказом.

— Я не выдержу обеда с такой кучей иностранцев. Я не смогу говорить с ними, а они со мной. Мне будет так неловко, Чу. Я просто не могу.

— Язык — иногда не лучший из способов общения. Кроме того, по меньшей мере двое из гостей немного говорят на итальянском, а остальным я буду переводить.

— Мне понадобилось бы магазинное платье.

— Я могу сходить с тобой в магазин.

— Я подумаю.

— Я собираюсь пригласить Барлоццо. В его присутствии тебе будет спокойнее?

— Ничуть. Он притаится за бутылкой и станет бормотать гадости про Майами-Бич, и либо рассмешит меня, либо разозлит.

— На кой черт мне сидеть за твоим затейливым столом, не говоря уже об этих стариках из Майами-Бич?

— Они все моложе тебя.

— Хватит с меня и того, что я буду шляться с ними по лесу. Я был не в себе, когда на это согласился. Лучше бы я обещал прогулку с самим дьяволом. Если они не понравятся псине Вирджильо, она станет охотиться не за трюфелями, а за их ляжками.

— Ты мог бы надеть кожаные брюки из Флоренции.

Когда все припасы оказались в доме или на пути к нам в тележках доставщиков, грузовиках, а в случае с красными апельсинами — в поезде из Катаньи, я задумалась о самом бальном зале. Я обратилась к Неддо с просьбой дать оливковые ветки, только недавно обобранные от плодов. И не отвезет ли он нас с Фернандо в лес за Ла Свольта, чтобы набрать сосновых веток? Я и Барлоццо попросила пособирать их на своей территории, и на следующий день он явился с такой охапкой сосновых и оливковых веток, что хватило бы украсить Дуомо. Я позвонила Неддо, сказать, что все устроилось, но он уже тоже уехал за ветвями.

— Я выезжаю, Чу, — пообещал он, словно ангел-спаситель из кареты скорой помощи.

Они с Фернандо разгрузили целый грузовик великолепных еловых и сосновых ветвей и охапку оливковых, еще толще, чем у Барлоццо, а потом мы присели выпить вина у камина. Он был слишком деликатен, чтобы интересоваться, зачем и для чего мне понадобились все эти ветки. Главное, он их доставил.

— Мы на следующей неделе принимаем несколько гостей из Америки и в последний день их визита ужинаем здесь. Я хотела украсить бальный зал, как на умбрийское Рождество, и то, что ты принес, отлично подойдет.

— Ну, если понадобится еще…

— Нет, уже более чем достаточно. Но спасибо тебе, Неддо.

— Слушай, а как с дровами? Ты дровами запаслась?

— Дров хватит.

— Если хочешь, я помогу подавать или мыть посуду. В свое время я много этим занимался. Я тогда был моложе, а орвиетцы часто устраивали замечательные приемы с оркестрами и полночными ужинами. Давненько это было, но наверняка я смогу быть полезным.

— Знаешь, если ты в этот вечер свободен, почему бы тебе не поужинать с нами?

Эти слова шли больше от сердца, чем от головы, но, так или иначе, я пригласила Неддо на банкет. Громко и ясно и не посоветовавшись с венецианцем. Это получилось так естественно. Так же естественно, как пригласить Князя и Миранду.

— Да, Неддо, пожалуйста, поужинай с нами, — поддержал приглашение Фернандо — и не только из великодушия.

Он, широко улыбаясь, принялся рассказывать Неддо о меню и о нашем давнем знакомстве с Уиллом и Мэри Грейс. Неддо, казалось, парил над стулом.

— Ты будешь в трико? — спросил он у Фернандо.

У итальянцев, как ни странно, «трико» обозначает смокинг.

— Да, я буду в трико, но тебе не обязательно…

— Я хочу надеть трико. Мой старший сын надевал трико на свадьбу — когда же это было? — девятнадцать лет назад, и оно так и висит в зимнем шкафу. Я не раз на него поглядывал и думал, не примерить ли, но до сих пор ни разу не примерял. Он остался от дяди невесты, убитого на войне. Костюм очень старый, но, как мне помнится, очень красивый, и если я попрошу Сибиллу — знаешь, портниху, которая живет с вами в соседнем доме? Ну, она подгонит его так, словно он на меня сшит. Ух, Сибилла подгонит трико так, что я буду похож на русского кавалериста, который натягивает свои лосины в ванне с холодной водой, а потом сушит на себе, так что они натягиваются на нем, как кожа на барабане. Вот как будет сидеть на мне трико. Скажи только, можно ли с трико надеть коричневые ботинки?

— Конечно, можно. Мне всегда нравилось сочетание черного и коричневого, — заверила я Неддо.

Если бы у меня не было других причин затевать этот ужин, мне хватило бы лица Неддо, сейчас больше, чем когда-либо, походившего на озорного Пака. Говорить больше было не о чем, и он смеялся, смеялся, и вместе с ним смеялась я. И Фернандо.

Закрыв за ним дверь, я пересчитала гостей. Наши шесть американцев, Неддо и мы с Фернандо. Девять наверняка. Может быть, Миранда. Может быть, Барлоццо. Может быть одиннадцать. Остается одно место. Одно плюс два торцовых. Если они понадобятся.

Мы свалили охапки веток на террасе и в холодной комнате за кухней. Бывало в ней и жарко, подумала я, вспомнив Кармине с Элеонорой.

В лавке с керамикой, стоявшей напротив Дуомо, я попросила хозяйку, с которой мы были почти незнакомы, но которая явно видела в нас потенциальных клиентов, одолжить нам шесть самых больших ваз, объяснив, что я хочу поставить в них оливковые ветви, чтобы украсить бальный зал для банкета. Она оказалась сговорчивой, и ее сын, муж и Фернандо протащили каждый по одной красавице-вазе, расписанных разными яркими узорами, по Виа дель Дуомо к номеру 34. Под приветственные крики торговцев они совершили второй рейс. Улица гудела. Я закупила белые свечи самых разных размеров и форм во всех магазинах, в каких они нашлись, и шум стал еще громче. И достиг ушей Тильды.

— Ты вызвала много пересудов всеми этими свечами, вазами напрокат, доставкой продуктов под покровом тьмы и целым лесом веток. Но меня добил ящик апельсинов из Катаньи. Проводник, которому они были поручены — брат Луиджины из pulisecco, химчистки. Он сказал Луиджине, что апельсины — для «американки с Виа дель Дуомо» и что там была еще коробка поменьше, полная цветов апельсинов и помеченная «Чу-Чу». Она сказала, что ее брат с ума сходил от любопытства и все спрашивал, почему было не пойти в нормальную фруктовую лавку и не купить обычных апельсинов. Конечно, Луиджина решила, что я смогу пролить свет на это дело. Я ей все объяснила. Сказала, что это, очевидно, подарок от любовника — цветы апельсина и все такое. От сицилийца, который носит черную рубашку и владеет садом.

— Это украсит мою репутацию. Вообще-то я думала, Миранда расскажет тебе об ужине. Я приглашала ее, но она отказывается.

— Пригласи и меня, и она наверняка придет.

— Считай, что тебя ждут. Может, теперь и Барлоццо согласится.

Получалось десять наверняка. Десять плюс два возможных. Я снова задумалась о столе.

Я приготовила стол еще до начала тура, чтобы одним делом меньше оставлять на потом. От фабричного рулона отмотала кусок шафранового шелкового бархата с бордюром из шнура того же цвета. Накрыла стол с ананасовыми ножками, и бархат, как вода, стекал на камни пола. На нем я разложила два лоскутных пледа ручной работы — американское наследство начала девятнадцатого века, доставшееся от подруги из Сент-Луиса и присланное мне после того, как она погостила у нас в Венеции. Я успела забыть, какие они яркие, а по ширине они как раз укладывались на стол. Мне нравилась грубая яркая ткань на фоне роскошного бархата. Кроме того, лоскутные пледы отлично сочетались с разноцветными стульями, и я сочла, что в бальном зале стало очень красиво. Посередине стола я положила сухие ветки с твердыми красными ягодами, а между их отростками и шипами расставила тридцать серебряных чашечек — сервиз, предназначенный для шерри, но превращавшийся в отличный набор подсвечников. Я распаковала дерутские тарелки, копировавшие старинную умбрийскую посуду, изготовленные, покрытые глазурью и обожженные мастером-керамистом из маленького городка, так богатого художниками. Мы подарили их друг другу на прошлое Рождество в знак нерушимой веры в стол и дом, которых у нас еще не было. Мы хотели оставить их в коробках, пока не обзаведемся достойным их буфетом, но я знала, что эти блюда — как раз для этого стола, и потому вымыла и вытерла их, выстроила ряд красных с золотом красавцев вдоль лоскутных пледов и разложила коллекцию столового серебра, собранную мной с бору по сосенке за годы долгой жизни. Большие, как кухонные полотенца, салфетки я кинула на край стола и подбросила по красному квадратику дамаста к каждой тарелке. Мы собирались пить только красное вино, но двух совсем разных марок и выдержки, поэтому я выбрала два набора хрусталя, ленточкой привязав к ножке каждого бокала оливковую веточку. Отступив, чтобы взглянуть на стол со стороны, я решила, что он создает счастливое настроение. Новая Англия здесь, среди древней Умбрии, и вальс тоже казался здесь вполне уместным. Конечно, все это было великолепно и роскошно, но главное, взывало к радости. Ожидало огоньков свечей, вина, льющегося в бокалы и плещущего в глубоких круглых стеклянных чашах. Нам нужна будет музыка.

Когда я позвонила в местную консерваторию с просьбой найти мне скрипача, я, вполне естественно, думала о том, который играл в маленькой голой комнатке в переулке напротив. Когда я с ним познакомлюсь, если мне суждено с ним познакомиться, может быть, это он, «с густыми мягкими волосами, падающими на прикрытые глаза, с черной бородкой на широком бледном лице», будет играть Брамса в бальном зале. Но пока…

— Да, синьора де Блази. Если не ошибаюсь, вы любите Брамса?

Вопрос меня озадачил.

— У нас есть два молодых человека, которые выступают солистами в таких случаях. Оба — студенты старших курсов и у них большой концертный опыт. Прислать их к вам познакомиться?

— Собственно, я бы предпочла, чтобы вы выбрали сами. Можно попросить, чтобы они подошли в тот вечер к семи? Да, на Виа дель Дуомо 34. Большое спасибо.

Некоторые желания легко исполняются в маленьких городках Умбрии.

— Ну, как? — спросила я венецианца, показав ему стол.

— Ну, если бы ты еще оторочила пледы хвостами русских соболей и, может, добавила бы еще слой ткани, было бы превосходно. Но и так сойдет.

— Надеюсь, я вас не потревожил, — произнес хрипловатый утренний голос через домофон. Был первый день тура, и Фернандо в машине с водителем отправился в Фьюмичино встречать шестерых гостей из Майами. Я собиралась к девяти в «Ла Бадья», чтобы встретить группу и занести к ним в номера фрукты, цветы и шоколад. И проверить, все ли готово для первого завтрака. Я одевалась, когда зазвонил звонок входной двери.

— Я просто хотел застать вас до выхода, Чу. Можно к вам подняться?

Это был Эдгардо.

— Я открываю дверь, но, пожалуйста, дайте мне минутку.

Я натянула сапоги, застегнула жакет и сбежала по лестнице к Эдгардо, стоявшему у входной двери со слишком застенчивым для marchese видом.

— Присаживайтесь, располагайтесь.

— Нет-нет, я не задержусь. Я знаю, у вас сегодня много дел, но я просто хотел передать вам эту записку. Она все объяснит.

— Но, раз уж вы здесь, не расскажете ли сами? Или мне прочитать?

— Я прочитаю, но я должен объяснить… Я слышал от Тильды, что вы даете здесь ужин и что у вас на этой неделе гости из Америки, и я просто хотел, чтобы вы знали, что для меня было бы честью принять вас и их у себя. То есть, в Палаццо дʼОнофрио. Вот это приглашение. — Он сломал печать на сложенном листке бумаги, такой плотной, что напоминала ткань. — Здесь написано: «Il marchese Эдгардо дʼОнофрио будет рад принять вас и ваших гостей — я оставил место для даты — на коктейль и ужин а ля Рюсс».

Мне это показалось странным. Ранний утренний визит, официальное приглашение, запечатанное зеленым воском. Его лицо чуть не кривилось от напряжения.

— Не знаю, что сказать. Каждый шаг на следующие семь дней уже расписан. Все подготовлено. Нас каждый вечер где-то ждут, и мне бы очень не хотелось разочаровывать людей, которые готовились нас принять и рассчитывали на нас. Я растрогана вашим щедрым предложением, Эдгардо, но у нас просто не будет времени.

— Я понимаю, конечно, понимаю. Я просто думал, что вашим гостям может быть интересно попробовать настоящий молдавский ужин. Готовить, знаете ли, будет Петр.

— По правде сказать, наши гости приезжают в Умбрию ради того, чтобы познакомиться, скорее, с местными обычаями. Но, как знать, может быть, мы как-нибудь введем русский ужин в программу одной из групп. Однако не в этот раз.

— Будет ли у меня возможность с ними познакомиться?

Тут меня осенило. Даже я, хоть и не сразу, распознала умбрийскую хитрость. Эдгардо и не ждал, что я приму его приглашение. Он пришел в надежде, что я отвечу любезностью на любезность. Он ожидал приглашения от меня!

Я схватила наживку.

— Но у меня есть идея. Почему бы вам не поужинать с нами здесь?

Он с восхищением осмотрел стол.

— А у вас будет для меня место, Чу? То есть, я не хотел бы навязываться.

— У нас будет Неддо, Эдгардо.

— Я знаю. Собственно, это не Тильда рассказала мне об ужине. Это он. Неддо. Теперь, когда он больше не считает, что мне место в двенадцатом круге ада, он заходил ко мне взглянуть на кое-какое оборудование, которое распродает мой управляющий. А я, увидев его в окно, пригласил его выпить граппы. Знаете, погреться у огня. Только не прослезитесь: ни я, ни Неддо не доживем до того, чтобы стать друзьями. Нет, друзьями мы не будем. Слишком многое нас разделяет. Я говорю не о классе, касте, происхождении — просто так сложилось. Но я обнаружил, что думаю о нем со времени того эпизода, случившегося здесь несколько недель назад. Он достойный человек и ведет достойную жизнь. Так или иначе, когда мы сидели, глядя в огонь, он ни с того ни с сего вдруг спросил меня, прилично ли надеть к трико коричневые ботинки. Ему пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем я понял, что это не абстрактный интерес, что он хочет знать, можно ли ему надеть коричневые ботинки с трико.

— Смею спросить, куда это ты собрался в коричневых ботинках и трико? — спросил я. Тут он сообразил, что попался, понял, что если мне сказать, я могу счесть, что меня оставили в стороне, поэтому он смягчил положение, сказав, что сам напросился и что вы просто были слишком добры, чтобы ему отказать.

Так или иначе, я тоже пришел сюда напрашиваться на приглашение. Впервые в жизни. И теперь, когда вы меня пригласили, могу сказать, что присутствие Неддо только увеличит для меня удовольствие. Каждому нужен второй шанс, не так ли, Чу? Вы так не думаете? Вторая попытка. Я имею в виду не любовника — самих себя. Вторая попытка достичь добра. Исправить совершенные ошибки. Я не говорю о раскаянии. Каждый может изобразить раскаяние. Я думаю, это что-то более трудное, чем раскаяние. Попытка увидеть себя молодого, каким ты был, каким себя считал, и возродить себя в более благородном существе. Мне кажется, Неддо мог бы помочь мне в этом. Принести икру?

— Нет, икры не надо. Только обязательно наденьте коричневые ботинки, чтобы Неддо почувствовал себя стильным.

Одиннадцать. Это без Барлоццо и без Миранды. С ними будет тринадцать. Я не допущу, чтобы у меня за столом сидело тринадцать человек. Я переставила приборы на четырнадцать, собралась и отправилась в Ла Бадья.

Очень приятно было увидеться с Уиллом и Мэри Грейс, и друзья у них были милые. Никто не предупреждал меня, что у него непереносимость к лактозе, и даже не спрашивал, как это я умудряюсь держаться на «таких каблуках». Это были умные красивые люди, настроившиеся получить удовольствие. Они восторгались кулинарными сеансами, с наслаждением ели и пили, готовы были на закате карабкаться вверх, чтобы попасть в какое-нибудь забытое селение, разбросанное среди холмов; они были племенем рыцарей, и на всем маршруте у них оставались благожелатели.

Мы почти не рассказывали им о планах на ужин на Виа дель Дуомо, зато рассказали о людях, которые собирались с нами ужинать. Их привела в безмерный восторг перспектива познакомиться и поужинать с такими людьми и поближе познакомиться с несколькими орвиетцами. В качестве предварительного знакомства мы рассказали краткую символическую историю о каждом из наших гостей, и они слушали, как дети слушают сказки. И говорили, что особенно хотят познакомиться с Неддо.

Однако мы прощались с ними в полночь, а наш рабочий день в это время еще не заканчивался.

Я чувствовала себя, как в первые дни у Миранды, когда мы садились при свечах набивать пряностями инжир или помешивать поленту — и мариновать окорок, подбрасывать красную мякоть сицилийских апельсинов в кастрюлю с сиропом из черного сахара. Фернандо напевал за работой, и мы обсуждали прошедший день. С приближением торжественного вечера у нас находилось все больше дел, которые приходилось доделывать после полуночи, так что мы уже почти не поднимались наверх, к нашей желтой деревянной кровати. Энтузиазм помогал нам держаться на ногах. Вечер настал.

Милый Неддо, назначивший себя на этот вечер хранителем огня, пришел задолго до назначенного времени и принялся накладывать поленья, разжигать и поправлять горящие дрова, забывая о своем парадном наряде и между делом отряхивая брюки и рукава. Прижимая ко лбу носовой платок в синюю клетку. Он походил на тридцатилетнего Джорджа Ральфа: широкие-широкие лацканы, двубортный смокинг в осиную талию, гладко зачесанные назад волосы. Коричневые ботинки сверкают. Мы переговаривались с ним из salone в кухню, где я сидела перед духовкой, присматривая за хлебом. Я надела на босу ногу черные атласные босоножки, выкрасив ногти на ногах в тот же насыщенный красный цвет, каким накрасила губы. В кухне было слишком жарко для чулок. Так или иначе, мое платье не походило на поварской костюм. Черный бархат, открытые плечи без лямок. От низкого косо скроенного лифа оно прямо спускалось до середины икры, где начинался пышный «рыбий хвост» в воланах. Как-никак, Уилл сказал: «Нарядные платья».

Миранда упорно отказывалась принять приглашение, пока Тильда не дала согласие за нее. Тильда и купила ей платье — темно-синий шифон с шалью — и пообещала дать поносить свои украшения. Тильда оставила платье и украшения заложниками у себя, чтобы не дать Миранде, уже одевшись на выход, приготовить перед выездом несколько бараньих котлет. Она должна была явиться к Тильде в шесть тридцать. А пока она была у меня.

Еще не остыв после победы над карданами и шестеркой из Майами, Миранда преследовала меня и обходила бальный зал. Все осмотрев и всюду сунув нос, поправив огонь под кастрюлями, она наконец предложила сделать кое-что полезное. Уложить мне волосы. Она заплела мою медную проволоку в четыре толстые блестящие косы, и я сколола их внизу шеи широкой заколкой от Шанель.

— Не пора ли тебе идти, Миранда? Тильда будет ждать.

— Отрежь мне кусочек сыра, а, Чу? На дорожку.

Миранда пришла с подарком: с фартуком, который сшила для меня из того же белого монтефалькского полотна, из которого делала простыни и кухонные полотенца. Он обернулся вокруг меня дважды, прикрыв каждый сантиметр моего платья, и теперь я крутилась, хвастаясь им перед Неддо, который все твердил, что я наверняка обожгу декольте, когда стану жарить самбуку. А что же делает Фернандо там наверху, за узкой темной лесенкой?

Он был великолепен. В свадебном костюме. Единственное отличие — коричневые ботинки. Я обнимала его, и снова видела краснокирпичный фасад церквушки в Лидо, и думала: «Так должен кончиться мир», и краснела от этой мысли. Застеснявшись, я пошла еще раз взглянуть на хлеб.

Венецианец принялся зажигать свечи — их было почти пятьдесят, мы использовали все наши подсвечники и канделябры. Он откупорил восемь бутылок «Сагрантино 85» из Арнальдо Капри. И восемь бутылок «Брунелло 90» из Альтезино, перелив вино в графины. Выровнял бутылки строем солдат на приставном столике рядом со своим местом за столом.

Прокатные anfore были наполнены огромными букетами оливковых ветвей и расставлены по периметру зала, а сосновые и еловые ветви мы разложили вдоль стен на полу, создав подобие ковра, а остальные поставили толстыми снопами в углах. Весь бальный зал наполнился ароматами Рождества.

Миранда настояла, чтобы двое из ее племянников помогали с сервировкой, и те тоже явились заранее, проголосовав трактористу, ехавшему в город из Буон Респиро. Рубашки на них были из того же полотна, что мой фартук, так что мы составили славное трио на кухне. Я нарисовала, как должно выглядеть каждое блюдо, и они изучали наброски, совещались и снова разглядывали листки.

— Fatto, — сказали они в один голос. — Сделано!

Пока я заканчивала составные части каждого блюда, они раскладывали все по тарелкам и носили на стол. Дело свое они — эти парни из Буон Респиро — знали лучше, чем студенты кулинарного института на тридцать седьмой неделе обучения.

Когда хлеб был готов, я вынесла его на террасу и поставила на решетки, прикрытые ветками дикого розмарина. Горячий влажный аромат свежего хлеба с толстой корочкой впитывал дух трав. Я решила, что все готово. Другие должны были вот-вот подойти, и я уже начала скучать по Барлоццо, хоть и понимала его нежелание провести с нами этот вечер. Тут была доля застенчивости и доля мизантропии. И доля памяти о Флори. Даже Тильда не могла заставить старого Князя забыть о Флори. По-настоящему отвлечь. Флори была его любовью, его обломком мачты в бурном море, и он цеплялся за нее изо всех сил.

Оставалась еще одна мелочь. Мне бы следовало попросить о помощи Фернандо — он наверняка справился бы лучше. Или Неддо — он пришел бы в восторг от самой экзотичности действия. Но мне хотелось сделать это самой: я взяла красивый ананас, который несколько дней назад отложила на madia дозревать, разрубила его более или менее пополам большим резаком и в миске вынесла более крупный кусок к входной двери. Я проткнула его своим самым большим и красивым французским ножом и с силой приколола плод к темным доскам старой двери. Удержался. Удержался, и ананас повис косо, так что видна была и мякоть, и кожура, а его длинные темные листья отлично сочетались с сосновыми ветвями и лозами темного винограда, которые я повесила заранее. Синьор и синьора де Блази дома.

Я осталась снаружи: полюбовалась хлебами, оперлась локтями на перила между остывающими буханками и кастрюлями с базиликом и ветками лимонного дерева, коленями ощущая жасмин сквозь бархат платья. Этот декабрьский вечер был теплым, и я подставляла лицо нежным дуновениям ветерка. Я перекладывала хлеб то так, то этак, как переставляют наперсточники на карнавале скорлупки грецких орехов. Я всегда старалась оставлять хлеб, пироги или что я там вынула из печи остывать на улице. В Саратоге выкладывала пироги на подоконник. Но я не в Саратоге. И не в Колд-Спрингс, и не в Сакраменто, и не в Сент-Луисе. И не в Венеции, и не в Сан-Кассиано, а здесь, на огромном каменном острове в старинном палаццо, на террасе под небом, стою и смотрю на луну. На полумесяц, тонкий и бледный, чуть просвечивающий за белой облачной дымкой. Бог весть почему, на ум пришла сцена, которую я не так давно наблюдала в поезде в Рим. Сейчас она почему-то прокручивалась передо мной снова и снова.

Я сидела в вагоне второго класса позади американской пары.

— Это уж через край, Сьюзен. Вся эта поездка — через край. Тебе обязательно нужна эта шляпа? Эта нелепая шляпа. И это вино, которое тебе просто необходимо было попробовать за обедом, обошлось в тридцать пять долларов. А теперь ты сидишь тут и восторгаешься кукурузными полями, коровами и ветхими деревеньками. Черт возьми, если тебе нужны кукурузные поля, я мог бы свозить тебя в Айову. Избавил бы себя от множества хлопот. Мы за семь тысяч миль добирались посмотреть коров!

— Я смотрю не только на коров, Джеффри. Я смотрю на Италию. Вот чего ты не понимаешь. И скажу тебе вот еще что, Джеффри. Я — это через край. Почти все и все в мире — через край. Через край для тебя, Джеффри. И я скажу тебе почему. У тебя чашка мелкая и маленькая, и в нее ничего не поместится, кроме тех нескольких капель, которые ты сам в нее влил. Больше ни для чего места не осталось. Но я вот что скажу тебе, Джеффри: жизнь больше, чем вмещает твоя чашка. Раздобудь себе чашку побольше, Джеффри, ради бога, раздобудь себе чашку побольше.

Когда я, выходя из вагона, прошла мимо них, эти двое сидели, отстранившись друг от друга, разделенные большой черной шляпой, украшенной бледно-розовыми цветами роз. Она смотрела в окно, он — уставился прямо перед собой, или в себя, или, может быть, на дно своей чашки. Я пожелала Джеффри найти себе чашку побольше.

Дверь палаццо напротив открылась. Это он, «с густыми мягкими волосами, падающими на глаза». Со скрипкой в руках.

Он взглянул на меня.

— Buona sera, signora. Arrivo. Добрый вечер, синьора. Я пришел.

Это был он — он, с черной коркой бороды. Это я с ним говорила. Это он — директор консерватории. И, когда я назвала ему свой адрес, а может и прежде, чем я назвала адрес, он решил выбрать нашим скрипачом самого себя.

Фернандо открыл ему дверь.

— Giacomo Serafini, molto lieto, — представился он всем присутствующим. Нет, он ничего не будет пить. — No, grazie.

Он шагнул к двери террасы, раскрыл футляр скрипки, заиграл.

— Вы знаете, что этот этаж палаццо когда-то был бальным залом, синьора? — спросил он, подтягивая струны, поглаживая и пощипывая их.

— Да, да. Знаю.

— La signora gradirebbe un valzer? Синьора, вальс заказывали?

Пусть жизнь течет по своим законам.

Фернандо курил, прислонившись к дальней стене. Отбросил сигарету в пылающий огонь, разведенный Неддо, поманил меня глазами, чуть заметно склонил голову: юный итальянец, приглашающий девушку — и я шагнула к нему. Позволила себя обнять. Обняла его крепче, чем он меня, вдохнула запах юного итальянца, смешавшийся с запахом кофе, красного вина и дыма. А теперь и с «Опиумом».

— Потанцуешь со мной? — спросил он.

Мы вышли на середину комнаты, подчеркнуто поклонились друг другу. Я так и не сняла фартука. Серафини прервал Брамса мягким затихающим рефреном. Мы встали в позицию. Серафини тоже. Он играл «Il valzer dellʼImperatore», и мы танцевали. Мы танцевали, как умели, танцевали, как не танцевали никогда, может быть, как никогда не будем танцевать, и может быть, Серафини тоже играл как никогда хорошо, потому что мы так хорошо танцевали, и я надеюсь, что все призраки Убальдини смотрели на нас. Неддо смотрел и прохаживался перед камином, как прохаживался по своим лугам. «Как воин, с плеча взмахивающий косой в ритме ветра». И племянники тоже смотрели. Смотрели на нас и поглядывали с террасы, не идут ли другие.

— Они подходят по vicolo.

Мы все вышли на террасу, кроме Серафини, который все играл вальс.

В том, что все они появились на Пьяцца Скальза одновременно, была рука судьбы. Вот Тильда, завернувшаяся в душную ночь в рысий мех, с бриллиантовыми подвесками в ушах. Обмахивающаяся краем шали пышногрудая Миранда — богиня в синем, как ночное небо, платье. И очень нарядные американки. Тильда с Мирандой смешались с остальными, и они, как сбежавшие с уроков школьницы, смеясь, взяв друг друга под руки, прошествовали по vicolo, явно настроившись на чудесный вечер. Эдгардо подождал мужчин на повороте на Виа дель Дуомо. Те держались гораздо более строго, и все щеголяли в коричневых ботинках. Единство обеспечено. Кажется, никто из них не заметил двоих, вывернувших из-за угла почти сразу за ними. Один придерживал на груди края широкой мантии, на другом были кожаные брюки и бархатный камзол, и мне оставалось только надеяться, что они не принесли с собой сыра.

Я уже слышала шаги во дворе и крикнула из salone:

— Benvenuti, benvenuti, belli miei!

He в том дело, что на столе, а в том, кто за столом. Четырнадцать стульев вокруг стола с апельсиновыми ножками, четырнадцать разноцветных стульев для хороших людей, собравшихся к ужину. В нашем доме. Дома! Как долго мы шли к нему.

Десять красных билетиков.

Тысяча дней.

Il telefone е per lei, signore. Синьора, вам звонят.

Нанизывать время, как жемчужины. Чтобы жемчужин хватило на целую жизнь.

Крошечная серебряная лопаточка.

Скажи, какой я была в пятнадцать? Ты помнишь меня тогда?

Dolce е salata, соленое и сладкое. Таков для меня вкус жизни.

Призраки Убальдини.

Ночной поезд на Париж.

7:16, Колд-Спрингс — Гранд Централ.

Почему я не смогу жить на краю адриатической лагуны с незнакомцем, чьи глаза цвета черники?

Мама, можно нам взять щенка?

Сегодня здесь репетиция оркестра, мама.

А завтра можно будет взять щенка?

Пожалуйста, мама, больше никогда не приходи смотреть наш бейсбольный матч в этом белом плаще.

Я люблю тебя, мама.

Я люблю тебя, малыш.

Мам, я точно решил. Совсем решил. На Халлоуин я буду Суперменом.

Вовсе у меня не лиловые волосы, мама. Они каштановые.

Миссис Нокс, у вас родилась девочка.

Фиги с пряностями.

Засахаренные апельсины.

Новый хлеб.

Старое вино.

Согретый солнцем персик.

Коричневые ботинки.

Нарядные платья.

Я хотела, чтобы смерть застала меня танцующей.

Ради бога, Джеффри, раздобудь себе чашку побольше.

Поцелуй.

Вальс.

La signora gradirebbe un valzer? Синьора, вальс заказывали?

Да, синьора желает вальс.

Серафини снова заиграл Брамса, а я вышла на лестничную площадку, заглянула вниз. Я ждала вас, хоть и знала, что вас не будет.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Пир

Но, хотя вас и не было с нами, остальные вошли один за другим, наполнили бальный зал allegria, о котором я мечтала.

Серафини все играл и играл, а Тильда танцевала с Уиллом, а я — с племянниками, а Мэри Грейс с Неддо изобразили нечто вроде менуэта. Джованни из бакалеи внизу, тот, что с теплыми ладонями, каждые четверть часа звонил в звонок и важно спрашивал, как у нас с напитками.

— Voleta un altra oppure due? Хотите, еще бутылку или, может быть, две? — спрашивал он со смехом, радуясь, что участвует в веселье, хотя бы как поставщик. Я или Фернандо сбегали вниз за еще одной охлажденной во льду бутылкой местной шипучки и несли ее наверх, обнимая локтями: этот способ он предложил, оценив размеры нашего холодильника. Наконец он позвонил, когда мы усаживались за стол, и, сказав, что нам пригодилась бы еще одна бутылка, мы спросили, не будет ли он так добр подняться к нам.

— Solo per mezzo minuto, только на полминуты, — крикнул он в citofono. Ухмыляясь, отдуваясь, встал в дверях, и я втянула его — маленького, коренастого, завернутого в фартук — в дом, представила всем и усадила на стул. Подала бокал вина. Он просидел свои полминуты и еще четыре часа. Последний стул был предложен Серафини, который отнекивался и отговаривался, пока не расселись все, кроме меня. Тогда он прошел на кухню и, бережно обхватив ладонью мой локоть, препроводил меня к столу, отодвинул для меня стул. Только потом и он занял место за столом с апельсиновыми ножками. Фраки, бархатные брюки. Фартук. Нарядные платья и коричневые ботинки. Мы на месте — все шестнадцать. Мы ели, стонали, пыхтели, дважды заменяли свечи, сожгли пирамиду оливковых поленьев. Собрали гору воспоминаний. Тот пир в Палаццо Убальдини стал с годами местной легендой крошечной общины на скале. Каждый пересказывал ее по-своему. Ее полировали и передавали соседям, как талисман. Мы смеялись, слушая, как кто-то, на свой лад пересказывая события, уверял, что сам там был. Все видел, все пробовал. Танцевал с американской княгиней. Сколько бы раз мы ни принимали гостей, кто бы ни сидел на тех стульях, за тем столом, мне кажется, та ночь была совершенством. Конечно, это они сделали ее такой. Неповторимое собрание добрых душ. И сознание, что вы тоже пришли бы к нам, если бы могли.

Так что, если кому-то захочется воссоздать тот легендарный пир, пожалуйста, помните, что рецепты значат меньше, чем те, кто готовит угощение и кто соберется за столом. Гораздо меньше.

Рецепты

СОРТИРОВАННЫЕ НА СКОВОРОДЕ ЗИМНИЕ ГРУШИ С ПЕКОРИНО И ФОКАЧЧА С ГРЕЦКИМИ ОРЕХАМИ

Сочетание груш и пекорино является традиционным для Умбрии. Сладость фруктов смягчает соленый вкус сыра. Восхитительное сочетание является результатом не столько изобретательности, сколько доступности этих двух компонентов с незапамятных времен.

«У нас были овцы, значит, был сыр. И в каждое время года созревал один из сортов груш, которые можно было есть с дичка или с садового дерева. Вот мы и ели, и теперь едим. И самое лучшее для этой закуски — первым делом наворовать груш, — говорил неисправимый Неддо. — Потом выбрать склон холма, обращенный к закату. Устроиться там, достать из мешка карманный нож, очистить грушу, отрезать по ломтику и есть с ножа, перемежая кусочками принесенного с собой пекорино. Красное вино и добрый хлеб тоже не помешают».

Следующий рецепт, хотя и усложненный по сравнению с оригиналом, тоже вполне хорош.

СОТИРОВАННЫЕ НА СКОВОРОДЕ ЗИМНИЕ ГРУШИ С ПЕКОРИНО

На 6 порций понадобится

6 спелых, но еще твердых зимних груш, предпочтительно сорта боск;

4 столовые ложки сладкого сливочного масла;

1 столовая ложка оливкового масла;

1/2 чашки очень мелкой желтой или белой кукурузной муки;

морская соль;

молотый перец;

1 чашка «Орвието Классико»;

2/3 чашки каштанового или гречишного меда, разогретого до жидкого состояния;

примерно десять унций пекорино средней зрелости.

«Разденьте» груши овощечисткой, разрежьте на половинки, оставляя хвостики либо на одной из половинок, либо, расщепленными, на обеих. Удалите сердцевину с косточками. В большом сотейнике нагрейте на среднем огне 3 ложки сливочного и оливковое масло, пока смесь не начнет пениться. Насыпьте кукурузную муку на мелкую тарелку и тонко обваляйте ломтики только со стороны разреза. Положите каждую половинку на сковороду этой стороной вниз. Слегка присолите морской солью и щедро добавьте перец. Одновременно обжаривайте не больше груш, чем свободно, не соприкасаясь, помещаются на сковороде. Не трогайте груши 5–6 минут, до образования хорошей золотистой корочки, а потом осторожно переверните лопаточкой, снова присолите и посыпьте перцем. Отставьте фрукты еще на пять минут. Переложите обжаренные фрукты на подогретые тарелки. Используйте для подачи большие или даже очень большие обеденные тарелки, которые позволят гостям макать кусочки фокаччи в мед и есть груши, не рискуя, что часть перельется через край мелкой десертной тарелки. Увеличив пламя, плесните на сковородку вина «Орвието Классико» и помешайте, чтобы растворить оставшееся на сковородке. Оставьте на 2–3 минуты. Сняв с огня, добавьте в соус столовую ложку сливочного масла, поворачивая сковородку, чтобы его растопить. Положите на каждую тарелку 4–5 грубо нарезанных ломтиков пекорино рядом с грушами, слегка полейте соусом и растопленным медом. Передавайте вокруг стола свежевыпеченную фокаччу, чтобы люди сами отламывали хлеб. Запивайте тем же «Орвието Классико», с каким готовили соус, хорошенько охладив вино.

ФОКАЧЧА С ГРЕЦКИМИ ОРЕХАМИ

Вероятно, первый хлеб представлял собой округлые плоские лепешки, замешанные из муки с водой и быстро запеченные в раскаленной докрасна золе или на горячих камнях. Фокачча — прямой потомок этого древнего хлеба. Даже его название происходит от «фокус» — огонь на латыни. Французский ит — нарезной хлеб, который часто готовят с ореховым маслом, — относится к тому же роду. Однако, как бывает со многими видами пищи, оторвавшись от своих корней, фокачча во многих странах мира стал ватным, маслянистым и безвкусным хлебом. Приготовьте собственный.

Для приготовления 12-дюймового хлеба вам понадобятся:

2 и 2/3 чашки тепловатой воды;

2 и 1/2 чайной ложки активных сухих дрожжей (или маленькая плитка свежих дрожжей, около 20 г);

6 столовых ложек оливкового масла экстра-вирджин и еще немного масла для опрыскивания;

1 1/2 столовой ложки мелкой морской соли;

6 чашек универсальной муки;

2/3 чашки цельнозерновой пшеничной муки;

1 чашка белой или желтой кукурузной муки мелкого помола; Вода, чтобы добавлять при необходимости;

2 чашки грецких орехов, слегка обжаренных и слегка порубленных;

морская соль.

Налейте 1/3 чашки теплой воды в большую миску, растворите в ней дрожжи и оставьте на пять минут. За это время смешайте 6 столовых ложек оливкового масла, 2 чашки теплой воды и мелкую морскую соль, добавьте в дрожжи. Смешайте все три вида муки вместе и замесите из них и жидкости плотное тесто. Выложите его на слегка присыпанную мукой рабочую поверхность и продолжайте месить. Если тесто окажется слишком сухим, добавляйте по каплям воду, пока не станет достаточно податливым. Продолжайте месить, пока не получится мягкое, шелковистое и упругое тесто, сформируйте из него прямоугольник и посыпьте грецкими орехами. Воткните орехи в тесто и скомкайте его в шар. Положите в слегка политую маслом миску, плотно накройте полиэтиленом и оставьте подниматься в теплом месте без сквозняков. Оставьте до увеличения объема вдвое. Это может занять до двух часов. Обомните тесто и разрежьте его на три куска, сформировав из каждого круглую лепешку. Поместите лепешки на смазанный маслом противень, слегка присыпанный кукурузной мукой, накройте кухонным полотенцем и оставьте подниматься на полчаса. Костяшками пальцев промните на лепешках ямки, в которых потом будут скапливаться соль или масло. Снова накройте и оставьте примерно на час. Теперь присолите морской солью, можно прямо из мельницы. Не жалейте соли. Спрысните лепешки оливковым маслом, стараясь попадать в ямки, и выпекайте хлеб 20–25 минут или дольше, пока он не станет пышным и светло-золотистым. Сразу переложите на решетку, чтобы слегка остудить перед подачей на стол. Хлеб можно разогревать, поместив на несколько минут в теплую духовку.

УМБРИЧЕЛЛИ С ОЛИВАДОЙ

Умбричелли — это грубая скатанная или нарезанная вручную паста, приготовленная из муки, воды и соли. Если вас смущает приготовление такой пасты (это не так уж сложно, см. ниже), не поддавайтесь искушению использовать свежую пасту, приготовленную с яйцом, широко распространенную сейчас в Америке. Ее шелковистая текстура и более выраженный вкус — не лучший вариант для приготовления настоящий сельской оливковой пасты. Ближе к умбричелли толстые сухие спагетти букатини.

Умбрийский соус оливада, родственный прованской тапенаде, делается из крупных, мясистых черных или лиловых маслин, соленость которых смягчается порцией темного рома, а не усиливается добавлением анчоусов, как в Южной Франции. Менее соленый и агрессивный, горшочек умбрийского соуса в шкафу — чистое золото. Им не только приправляют пасту, но и подают в качестве закуски, намазав на поджаренный хлеб, им поливают жаренную на решетке рыбу и цыплят, его используют при фаршировании августовских помидор, которые едят свежими или поджаривают на решетке. Летом я люблю, разлив его с размятыми и свежеобжаренными листьями шалфея в маленькие белые чашечки, подавать как закуску с серебряными ложечками. Больше ничего и не нужно, кроме холодного белого вина.

Для 12 порций умбричелли нужно:

1 фунт универсальной муки;

2 чайные ложки морской соли;

вода.

На большую доску или в большую миску для теста высыпьте муку и морскую соль и хорошо перемешайте. Соберите смесь в горку, сделайте в центре кратер большим пальцем и начинайте подливать в него тонкой струйкой воду, одновременно замешивая в муку свободной рукой. Желательно добиться густого, плотного, хотя бы и неоднородного теста. После этого начинайте месить массу на слегка присыпанной мукой поверхности, пока она не станет однородной и не приобретет некоторой упругости. Около восьми минут. Дальше — сплошное удовольствие. Если вы когда-нибудь имели дело с тестом для пасты на яичной основе, то помните, как лихорадочно раскатывали, вытягивали, переворачивали, пока тесто не становилось тонким, как желтый шелк. Великий подвиг, и результат, конечно, стоит того. Однако традиционная умбрийская паста не требует такой точности. То есть, когда тесто готово, есть несколько способов превратить его в умбричелли. Можно разрезать тесто на три части и на присыпанной мукой поверхности раскатать каждую в лист около четверти дюйма толщиной. Небольшие неровности и разрывы не испортят дела. После этого можно свернуть лист пасты в рулет и нарезать на тоненькие полоски, приблизительно в четверть дюйма шириной, чуть-чуть пересыпать мукой и оставить сохнуть в плоской корзине или на подносе, выстеленном кухонным полотенцем. Так же поступить и с оставшимися двумя кусками.

Другой вариант: отрывать тесто по кусочку и скатывать его в длинные тонкие веревки на блюде с мукой и бросать на такой же застеленный поднос. Этот способ особенно хорош для тех, кому нужно придумать занятие для всех домочадцев старше четырех лет. Это отличная игра для детей — а значит, и для взрослых. Умбричелли можно оставить сохнуть на полдня или на всю ночь, неплотно прикрыв и поместив в прохладное место. Не кладите их в холодильник.

Для приготовления доведите до сильного кипения от 6 до 8 кварт подсоленной морской солью воды и всыпьте в нее пасту. Помешайте, уменьшите огонь до более спокойного кипения и варите пасту, пока она не всплывет на поверхность. Тем временем вылейте оливаду в большую сервировочную миску. Когда паста всплывет, поддевайте ее шумовкой и перекидывайте в миску. Продолжайте, пока не сварится вся паста. Смешайте умбричелли с оливадой и подавайте на стол. Никакую пасту не испортишь добавлением пармезана.

ОЛИВАДА

Для двух чашек оливады потребуется:

1/2 фунта крупных черных или лиловых итальянских или греческих маслин, слегка размятых пестиком и очищенных от косточек;

3 толстых твердых зубчика чеснока без малейших зеленых проростков, очищенных и размятых;

3 столовые ложки граппы или коньяка;

3 столовые ложки темного рома;

2 столовые ложки красного винного уксуса;

2 столовые ложки изюма, замоченного в теплом красном вине и обсушенного (вино сохранить);

приблизительно 1/4 чашки оливкового масла экстра-вирджин.

Вариант приготовления вручную

Поместите очищенные от косточек маслины и чеснок в деревянную или мраморную ступку и разомните их пестиком о края ступки, пока не получится более или менее однородная масса. Это занимает не более двух минут. Граппу или коньяк, смешав с черным ромом и уксусом, добавляйте в ступку примерно по чайной ложке, продолжая разминать содержимое пестиком. Добавьте изюм и жидкость, в которой он замачивался, и продолжайте разминать пасту. Последним, по одной-две капли, добавляйте оливковое масло, растирая все пестиком, пока не получится однородная, светлая, блестящая масса. Возможно, для этого понадобится меньше четверти чашки масла. Никогда не ставьте оливаду в холодильник. То, что не используете сразу или в течение нескольких часов, переложите в стеклянную или керамическую посуду, покройте сверху тончайшим слоем масла экстра-вирджин, плотно закройте сосуд и храните в прохладном месте. При правильном хранении оливада не портится несколько недель.

Вариант приготовления в кухонном комбайне

В рабочей емкости комбайна, снабженного стальными ножами, смешивайте оливки с чесноком, граппу или коньяк, ром, уксус и изюм с жидкостью до получения грубо измельченной смеси. Затем, не прекращая процесса, добавьте через трубочку оливковое масло, размельчая и эмульгируя пасту. Хранить как указано выше.

ОКОРОК С ПРЯНОСТЯМИ, ЗАПЕЧЕННЫЙ НА МЕДЛЕННОМ ОГНЕ В КРАСНОМ ВИНЕ С ЧЕРНОСЛИВОМ

Это старинное праздничное блюдо Умбрии и Тосканы традиционно готовили в декабре во время сбора маслин и забоя свиней. Среди крестьян ходят рассказы о том, как они разводили огонь из масличных веток в уличных печах и готовили по два окорока зараз, чтобы накормить группу сборщиков, которые, вручную собрав оливки, пировали, отдыхали, после чего переходили на следующий участок, чтобы через несколько дней повторить праздник. Рецепты и подробности повествования меняются от рассказчика к рассказчику, но все единодушно описывают легендарный аппетит, который вызывал гвоздично-коричный дымок, поднимавшийся от печи и повисавший, сводя с ума и маня, в холодном голубом воздухе зимнего дня.

Даже без печи, растопленной масличными дровами, аромат пряностей пропитывает каждый миллиметр дома, заставляя прилично воспитанных людей с шумом вламываться на кухню. А выйдя на террасу, чтобы поставить остывать хлеб или поздороваться с соседом напротив, или усевшись там с Фернандо, чтобы, закутавшись в зимние пальто, попивать теплое вино и любоваться закатом, я видела, как прохожие внизу останавливаются, поднимают головы, втягивают воздух. И впадают в экстаз.

Поскольку мне все время, пока тушится мясо, приходится оставаться поблизости от кухни, я использую это время, чтобы накрыть на стол или собрать все остальное к ужину. Поставить подниматься хлеб, заварить поленту, приготовить сладкое.

Из всех угощений того вечера это блюдо вспоминалось с самой большой ностальгией. Как ни странно, даже нашим американцам понравилась нежная сладкая мякоть этой «запеченной ветчины» их детства. Когда я перевела их впечатления умбрийцам, те, покачивая головами, жалостливо поглядывали на жителей Нового Света, уверявших, будто такое блюдо можно найти и в других местах.

Одно замечание: сколько бы слив я не готовила с окороком, их всегда оказывалось мало. Даже те, кто не ест чернослива в принципе, начинают копаться в соусе в поисках еще и еще одной.

Для приготовления 12 порций нужно:

2 столовые ложки мелкой морской соли;

2 чайные ложки свеженамолотого перца;

1 столовая ложка порошка корицы;

1 столовая ложка душистого перца;

2 чайные ложки молотой гвоздики;

сырой окорок на 12–14 фунтов, с целой костью, с обрезанным жиром;

6 столовых ложек оливкового масла экстра-вирджин;

2 желтые луковицы средней величины, очищенные и мелко нарезанные;

2 лавровых листа;

3 крупных зубчика чеснока, очищенных, раздавленных и мелко нарезанных;

одна палочка корицы, 4 дюйма; до 6 чашек молодого красного вина;

1 1/2 фунта чернослива без косточек.

Смешайте морскую соль с перцем и сухими специями и натрите всю поверхность окорока. Поместите его в стальную посуду, плотно накройте пластиковой оберткой и оставьте в холодильнике на 2 дня.

Предварительно нагрейте духовку до 220 °C. В большую терракотовую или керамическую посуду или на сковороду налейте 2 столовые ложки оливкового масла и сотируйте в нем лук и чеснок до прозрачности. Вотрите в окорок оставшиеся 4 столовые ложки оливкового масла, положите его на обжаренные приправы и жарьте до 20 минут, поливая соком. Уменьшите нагрев до 165 °C и добавьте лавровый лист, палочку корицы и

2 чашки красного вина. Запекайте окорок, не накрывая, каждые 15 минут поливая собственным соком и таким количеством красного вина, чтобы скомпенсировать испарившуюся влагу. Здесь и во многих других частях света такое количество называют «порцией ангела».

Тем временем размочите чернослив в оставшемся красном вине, подогревая на медленном огне.

Через 3 1/2 часа добавьте разбухший чернослив в посуду, где запекается окорок, и продолжайте запекать от получаса до часа или пока его внутренняя температура не достигнет 66 °C. Выньте окорок из духовки и оставьте остывать в собственном соку до 30 минут.

Снимите окорок со сковородки, нарежьте ломтями и подавайте с соусом, в котором он запекался, удалив палочку корицы и подсолив по вкусу, вместе с черносливом.

ЗАПЕЧЕННАЯ КАШТАНОВАЯ ПОЛЕНТА

Для приготовления 12 порций возьмите:

2 чашки цельного молока;

5 чашек воды;

1 чашку «Орвието Классико»;

1 столовую ложку мелкой морской соли;

1 чайную ложку коричневого сахара;

3 столовые ложки оливкового масла экстра-вирджин;

3 столовые ложки сладкого сливочного масла;

1 1/2 чашки кукурузной муки грубого помола;

1/2 чашки каштановой муки (можно купить в магазинах деликатесов и в итальянских бакалеях);

свежемолотый мускатный орех.

В большой толстой суповой кастрюле на сильном огне смешайте молоко, воду, вино, соль, сахар, масло и одну столовую ложку сливочного масла; доведите все до кипения. Смешайте кукурузную и каштановую муку и пересыпьте смесь в кувшин или мерную чашку с носиком. Возьмите в одну руку большую деревянную ложку, в другую кувшин и, постоянно помешивая ложкой, всыпайте муку тонкой ровной струйкой. Мешайте только в одном направлении, если вы не забыли рассказа о празднике святого Антония! Затем уменьшите пламя и продолжайте помешивать, пока каша, пузырясь и хлюпая, не загустеет так, чтобы в ней стояла ложка — это должно занять около 20 минут. Чтобы сварить хорошую поленту без комков, требуется хорошая координация и верная рука. Сняв с огня, добавьте в поленту мускатный орех и оставшиеся 2 ложки сливочного масла. Хорошо перемешайте и вылейте в смазанную маслом форму — или в две, если так проще — глубиной около 2 дюймов. Дайте поленте остыть. Нарежьте на квадраты, или прямоугольники, или нарежьте большой формой для печенья и переложите куски на смазанный маслом противень. Поместив в прогретую духовку, запекайте на гриле, пока края не станут хрустящими, а кусочки не прогреются насквозь. Переложите на подогретую тарелку и подавайте с окороком и соусом от него.

МЯГКОЕ МОРОЖЕНОЕ ДЖЕЛАТО ИЗ КОРИЧНЕВОГО САХАРА С ЗАСАХАРЕННЫМИ КРАСНЫМИ АПЕЛЬСИНАМИ

В этих местах использование для десертов оливкового масла экстра-вирджин столь же естественно, как сливочного масла или сливок. Опять же, масло под рукой, и потому используется всюду, где возможно. Оно делает восхитительно рассыпчатым обычное печенье. Придает аромат и легкость хрустящим коржам, анисовым кексам, тесту блинов и пончиков. Однако его использование в джелато не столь типично.

Искусство приготовления джелато пришло в Италию в девятом веке, когда на Сицилии правили сарацины. Поскольку для этого мягкого шелковистого мороженого используются любые доступные фрукты, травы, семена и эссенции, оно вполне может оказаться самым любимым на земле сладким блюдом. Однако добавление в него оливкового масла — довольно новая идея. Как и в других сладких блюдах, добавление в джелато оливкового масла делает нежнее текстуру готового лакомства и подчеркивает его аромат. Вместо гвоздики, использованной в этом рецепте, подойдут и мелко растертая кора корицы, и кофейные зерна, и наструганная сердцевина свежих мясистых бобов ванили, и «Гранд маринер», коньяк, «Куантро» или имбирный порошок. Признаться, я иногда позволяла себе вольность приготовить джелато со всеми этими пряностями и напитками одновременно, руководствуясь в дозировке интуицией алхимика. Оливковое масло разделяет слои приправ, так что на языке образуется не сплав их, а взрывы нежных вкусов. Настоящий фейерверк. Если вы вздумаете приготовить такое джелато, забудьте об апельсинах и пончиках. Забудьте об обеде.

ДЖЕЛАТО ИЗ КОРИЧНЕВОГО САХАРА

Для приготовления 12 порций возьмите:

10 больших яичных желтков;

1/2 чашки темного коричневого сахара;

8 гвоздичин, слегка размятых;

2 чашки густых сливок;

2 чашки цельного молока;

4 унции оливкового масла экстра-вирджин.

Взбейте яичные желтки с сахаром в большой миске.

Смешайте размятую гвоздику, сливки и молоко в тяжелом соуснике и доведите все до кипения на медленном огне. Процедите смесь. Затем, постоянно взбивая, медленно влейте сливочную смесь в смесь с желтками. Снова поместите все в соусник и на медленном огне размешивайте деревянной ложкой, пока крем не загустеет настолько, чтобы налипать на ложку снаружи. Это займет примерно 8 минут. Переложите крем в чистую миску и охлаждайте несколько часов. Размешайте крем, после чего добавьте оливковое масло, тщательно замешав его в крем. Замораживать следует либо в фабричной мороженице, согласно инструкции, или перелить на поднос для кубиков льда и поместить в морозилку. Периодическое перемешивание при заморозке позволяет медленно и постепенно охладить массу, избегая образования ледяных кристаллов и неравномерного промерзания. После трех-четырех перемешиваний с интервалом 15 минут крем слегка застынет. Если вы предпочитаете более твердую консистенцию, повторите процедуру еще один-два раза.

ЗАСАХАРЕННЫЕ КРАСНЫЕ АПЕЛЬСИНЫ

8–10 апельсинов без косточек или 10–12 красных апельсинов;

4 столовые ложки сладкого сливочного масла;

1/2 чашки сахара.

Маленьким острым ножом очистите апельсины, сняв кожуру и белую цедру. Разрежьте каждый плод поперек на три-четыре кружка, в зависимости от величины. Поскольку фруктам предстоит выдержать соприкосновение с горячим сиропом, кружки не должны разваливаться.

В толстой сковородке, достаточно большой, чтобы вместить апельсины, растопите на медленном огне масло. Добавьте сахар и постоянно размешивайте металлической ложкой, пока сахар не приобретет очень темный коричневый цвет. Осторожно выложите апельсины, переворачивая их так, чтобы полностью покрыть сиропом. Не беспокойтесь, если сироп на холодных ломтиках застынет — он снова растает, когда апельсины прогреются насквозь. Просто продолжайте встряхивать сковороду, перемешивая смесь. Покрытые сиропом апельсиновые ломтики переложите на слегка смазанный маслом или тефлоновый противень и прикройте пластиковой крышкой. Оставьте в прохладном месте, но не в холодильнике. Все это можно проделать за сутки до подачи на стол.

Прогрейте жаровню. За десять минут перед подачей на стол поместите противень с апельсинами на четыре дюйма под рашпером и обжаривайте фрукты, пока краешки не начнут темнеть, а сахар — плавиться. Переворачивать не нужно. Держите наготове подогретые мелкие суповые тарелки. Ложкой выложите апельсины с соусом на подогретые тарелки, немедленно положите сверху джелато и подавайте с большими суповыми ложками. Идея состоит в том, чтобы подать апельсины на стол и убедить гостей есть их, пока апельсины еще очень-очень теплые, а джелато — очень-очень холодное. Впечатление того стоит. Запивать это можно только замороженным «Мускатом».

ТЕПЛАЯ САМБУКА, ОБЖАРЕННАЯ В ТЕСТЕ

Ягоды черной бузины самбуки в этой части Умбрии растут на обочинах почти любой проселочной дороги. Маленькие блестящие черноватые ягоды кистями держатся на высоких крепких стеблях. Ягоды вместе с тонкими ниточками стебельков срывают с главного стебля, моют и высушивают, затем окунают в жидкое пивное тесто, обжаривают в оливковом или арахисовом масле и обваливают в сахарной пудре. Поданные с пылу с жару, эти теплые тающие на губах поцелуи символизируют окончание праздника. В некоторых домах Умбрии гостю не только подают их на стол, но и дарят в бумажном пакетике «на дорожку».

Если вам негде достать диких ягод самбуки, их вполне заменит дикая или культурная черника, ежевика, крыжовник или красная смородина — все это, конечно, требует сахара «по вкусу». Хороши будут и половинки спелых слив или абрикосов, вымоченных в ликере «Куантро».

Прежде всего приготовьте жидкое тесто. Указать точные пропорции невозможно, потому что, в зависимости от того, какие фрукты вы используете, вам понадобится больше или меньше теста. Можно приготовить его с запасом и, если часть останется, на следующее утро приготовить тонкие послепраздничные оладьи, подав их с маслом и лимонным соком.

1 чашка универсальной муки;

1 чашка очень мелкой белой или желтой кукурузной муки;

2 основательные щепотки морской соли;

1/4 чашки сахара;

пиво.

Смешайте все сухие ингредиенты в миске для теста и медленно замешивайте в них пиво, пока не получится тесто консистенции густых сливок. Слегка прикройте и оставьте тесто по меньшей мере на час. Снова перемешайте. Тесто, когда мука набухнет, должно немного загустеть, до консистенции жидкого крема.

Используйте большую сковороду с длинной ручкой, примерно в 3 дюйма глубиной, на две трети наполнив ее арахисовым или оливковым маслом. Даже в этой стране оливкового масла кое-кто считает, что жарить на нем — роскошь, предпочитая заменять его арахисовым. На медленном огне равномерно прогрейте масло до 180–190 °C или, чтобы не возиться с термометром, когда масло забулькает, проверьте температуру, капнув в него немного теста. Если тесто быстро темнеет и через несколько секунд всплывает на поверхность, масло готово.

Перемешайте тесто. Если вы используете не самбуку, а другие фрукты, высыпьте их прямо в тесто и размешайте. Столовой ложкой зачерпывайте фрукты с тестом и выливайте в горячее масло. Продолжайте, пока сковородка не наполнится, но смотрите, чтобы там не было тесно. Если вы используете самбуку, макайте кисть в тесто, держа за хвостики, и опускайте в горячее масло. Когда тесто станет темно-золотистым и всплывет на поверхность, осторожно переворачивайте шумовкой. Когда запеченные в кляре кисти станут золотистыми и хрустящими, шумовкой перекладывайте их на бумажные полотенца, чтобы стек излишек масла. На этой стадии вам пригодится помощник, который будет слегка обкатывать готовые кисти в сахарной пудре и выкладывать на сервировочные тарелки. Гости пусть стоят в очереди у плиты. Ничто не угнетает больше, чем возня с тестом, обжаркой и обсыпкой, пока остальные сидят за столом, упуская великолепное зрелище.

Благодарности

За любовь моей жизни: Айзе Элейн Нокс и Эрику Брендону Ноксу.

За тихое ровное сияние: Аннет Барлоу.

За великолепное племя кумиров, героев, рыцарей и муз: Миранде Лопан, Матильде Затти, Неддо Террози, Джильберто Барлоццо, Франке Маджи, Розанне Джомбини, Марио де Симоне, Марие Розарии Леонори, Федерике Спаччини, Симоне Росси, Анне Романьоли, Шароне Гури и Мими Барам.

Примечания

1

Первое и второе блюдо (ит.).

2

Гамбургеры да хот-доги (искаж. ит.).

3

Положение обязывает (фр.).

Content

Марлена де Блази
Дама в палаццо. Умбрийская сказка

СЛЕДУЮЩИЙ ДОМ

Глава 1 ХОРОШО ПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ ДВИЖЕТСЯ ВСПЯТЬ

Глава 2 И В ЖЕСТОКОЙ ИСТИНЕ ЕСТЬ СВОИ РАДОСТИ

Глава 3 В КОИ-ТО ВЕКИ, ПУСТЬ ЖИЗНЬ ТЕЧЕТ САМА ПО СЕБЕ

Глава 4 ВЕХИ НАШЕЙ ЖИЗНИ

В ПРЕДВКУШЕНИИ БАЛЬНОГО ЗАЛА

Глава 5 ЗА ДВЕРЬЮ — УМБРИЯ

Глава 6 СЛЕДЫ БЫЛОГО ВЕЛИЧИЯ

Глава 7 ВОЗВРАЩЕНИЕ БОМБАСТА

Глава 8 УМБРИЯ — ЭТО ИТАЛИЯ БЕЗ ПРИМЕСЕЙ

Глава 9 ЛЮДИ ЖАЖДУТ ОБЩЕНИЯ, А НЕ ХЛЕБА

Глава 10 КРОМЕ TOГO, ВСЕ ОНИ МАЛОСТЬ С ГНИЛЬЦОЙ, ЧУ

Глава 11 ЛУЧШЕ ОДИН ТАНЕЦ С КРАСОТКОЙ, ЧЕМ ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ С КЕМ-ТО ПОПРОЩЕ

Глава 12 ЖДИ ПОЛУНОЧИ

Глава 13 ВЫСПИТЕСЬ И ПОДНИМАЙТЕСЬ ПОД ЗВОН КОЛОКОЛОВ

Глава 14 ВСЕ МЫ ЖИВЕМ НА РУИНАХ

Глава 15 ВОЛОСЫ ЦВЕТА КРАСНОЙ МЕДИ

Глава 16 И ОСТЕРЕГАЙСЯ ЭДГАРДО ДʼОНОФРИО

Глава 17 ЛЮДИ ОРВИЕТО

Глава 18 МЫ БУДЕМ ЖИТЬ В БАЛЬНОМ ЗАЛЕ, ФЕРНАНДО, СЛЫШАЛ ЛИ ТЫ ЧТО-НИБУДЬ УДИВИТЕЛЬНЕЕ?

Глава 19 БРАМС В ПЕРЕУЛКЕ

НА ВИА ДЕЛЬ ДУОМО

Глава 20 ТАМ, ОТКУДА Я РОДОМ, МЫ ПРИГЛАШАЕМ ДРУЗЕЙ И СОСЕДЕЙ НА УЖИН

Глава 21 ЧЕРНЫЙ ГАЛСТУК, ПЛАТЬЕ ДЛЯ КОКТЕЙЛЯ

Глава 22 СИНЬОРА, ВАЛЬС ЗАКАЗЫВАЛИ?

ПРИЛОЖЕНИЯ

Пир

Рецепты

СОРТИРОВАННЫЕ НА СКОВОРОДЕ ЗИМНИЕ ГРУШИ С ПЕКОРИНО И ФОКАЧЧА С ГРЕЦКИМИ ОРЕХАМИ

СОТИРОВАННЫЕ НА СКОВОРОДЕ ЗИМНИЕ ГРУШИ С ПЕКОРИНО

ФОКАЧЧА С ГРЕЦКИМИ ОРЕХАМИ

УМБРИЧЕЛЛИ С ОЛИВАДОЙ

ОЛИВАДА

ОКОРОК С ПРЯНОСТЯМИ, ЗАПЕЧЕННЫЙ НА МЕДЛЕННОМ ОГНЕ В КРАСНОМ ВИНЕ С ЧЕРНОСЛИВОМ

ЗАПЕЧЕННАЯ КАШТАНОВАЯ ПОЛЕНТА

МЯГКОЕ МОРОЖЕНОЕ ДЖЕЛАТО ИЗ КОРИЧНЕВОГО САХАРА С ЗАСАХАРЕННЫМИ КРАСНЫМИ АПЕЛЬСИНАМИ

ДЖЕЛАТО ИЗ КОРИЧНЕВОГО САХАРА

ЗАСАХАРЕННЫЕ КРАСНЫЕ АПЕЛЬСИНЫ

ТЕПЛАЯ САМБУКА, ОБЖАРЕННАЯ В ТЕСТЕ

Благодарности

Примечания