Силланпя Франс Эмиль

Праведная бедность: Полная биография одного финна

Праведная бедность

Предисловие Геннадия Фиша.

Иллюстрации А.Белюкина.

Перевод с финского В.Смирнова.

Геннадий Фиш. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Семьдесят пять лет назад в семье бедняка крестьянина Силланпя в ветхой бревенчатой избушке, затерянной в лесах Западной Финляндии, родился мальчик, имя которого ныне широко известно всему читающему миру. Один из самых популярных писателей современной Финляндии, автор ряда романов, повестей, рассказов — Франс Эмиль Силланпя — еще при жизни (что случается не так уж часто) стал классиком финской литературы.

Первые его книги — роман «Жизнь и солнце» и сборник рассказов «Дети человеческие» — вышли в 1916 и 1917 годах, когда Финляндия еще была частью Российской империи.

Читатель увидел в молодом писателе талантливого художника, очень тонко и точно чувствующего природу, который словно слышит, как растет трава, видит, как наливаются весенними соками почки деревьев. Шум занесенного снегами ночного бора полон для него тайного значения, а беззакатные, летние северные ночи таят невыразимое очарование. И неотделим от этой природы «кусок ее», живущий по тем же неотвратимым законам человек — герой Силланпя. И отсюда, от этой стихийной силы, диктующей поведение человека, от эроса, определяющего весь ход его жизни, весь строй его чувств — вызов общепринятой морали, своеобразное «биологическое бунтарство». Все, что «угодно» плоти, вне контроля разума, вне общественных отношений, оправдано писателем потому, что это «зов крови». Но, несмотря на явно ощутимый талант, первые книги Силланпя вряд ли выходили из общего русла литературы эротически-эстетствующего декаданса начала века.

Критики не без основания находили тогда в творчестве Силланпя непреодоленное влияние раннего Кнута Гамсуна. Тонкая изощренность стиля произведений Силланпя, по мнению исследователей, была как бы продолжением традиции Юхани Ахо — непревзойденного мастера финской новеллы. «Уже в этот период Силланпя — один из наших искуснейших писателей-прозаиков. Верный вкус чувствуется в каждой фразе, отточенность стиля достигает вершины…» — пишет финский литературовед Рафаэль Коскимиес.

Ничто, казалось, не предвещало, судя по ранним произведениям писателя, той характеристики его творчества, которая ныне бытует в финских литературных справочниках: «Литературное творчество Силланпя в основном посвящено финскому крестьянству, его наиболее бедной части».

Этот новый этап творческого развития Силланпя во многом объясняется воздействием исторических событий — рабочей революции и гражданской войны восемнадцатого года в Финляндии, свидетелем и очевидцем которых ему довелось стать. Он не был активным участником борьбы, не сражался ни с той, ни с другой стороны баррикады, но несомненно и то, что многое пришлось пережить, передумать, переоценить писателю, чтобы по горячим следам событий написать такую книгу, как «Праведная бедность», которая, согласно утверждениям финской критики, считается «одним из сильнейших произведений финской эпической прозы».

Я бы добавил, что эта эпическая проза вся пронизана токами глубокой взволнованной лиричности, тем более сильной и впечатляющей, что она пробивается из-под покрова, казалось бы, объективного, беспристрастного повествования.

Книги Силланпя переведены на десятки языков, удостоены международной Нобелевской премии. И вот сейчас одна из них впервые переведена на русский язык. Мне думается, закономерно, что знакомство советского читателя с Франсом Эмилем Силланпя начинается с романа «Праведная бедность», произведения, по объему, может быть, и небольшого, но сыгравшего важную роль в истории финской литературы.

Это была третья книга тридцатилетнего писателя, но она стала первой в ряду последующих («Усопшая смолоду», 1931, «Путь мужчины», 1932, «Люди в летнюю ночь», 1934), которые определили творческое своеобразие Силланпя и прославили его.

«Праведная бедность» вышла в свет весной 1919 года, то есть буквально через год после того как финская революция была утоплена в крови, когда были расстреляны и брошены в концлагери десятки тысяч людей, а те из вожаков рабочего движения, кто остался в живых, томились в тюрьмах, скрывались в подполье, эмигрировали за границу.

Словно отлитая из одного куска, книга Силланпя спокойно, даже медлительно и вместе с тем с удивительной емкостью раскрывает «полную биографию одного финна». Писатель прослеживает судьбу своего героя, начиная с жизни его незадачливых родителей, рисует картины деревенской жизни более чем за полвека, со всеми ее бытовыми подробностями. С удивительной силой написаны страницы детства героя, — страшный голод, который в шестидесятых годах в результате трех неурожайных лет обрушился на финский народ. «Лесная лихорадка» — родная сестра «золотой лихорадки», охватившая затем Финляндию, изменившая лицо страны, превратившая ее из страны полунатурального хозяйства в страну капиталистическую, оставила героя книги, теперь уже юношу-лесоруба Юсси, таким же бедняком, какими были и его родители. Заканчивает повествование Силланпя днями рабочей революции, когда разорившемуся торпарю Юсси Тойвола шестьдесят лет.

Начинается книга, собственно, с конца — со смерти героя.

«И однажды весенней ночью, — узнает читатель с первой же страницы, — егерь, которому поручили расстрелять осужденных, вывел в расход его горемычную душу заодно с восемью другими, ей под стать».

Из последних же страниц книги становится ясным, что старик вовсе не причастен к тому делу, в котором его обвинили, стал жертвой «скорострельного суда».

Писатель нисколько не идеализирует Юсси Тойвола. Напротив, словно в угоду победителям, он стремится всячески принизить его. Забитый, неказистый мужичонка с отталкивающей наружностью, неудачник, ограниченный, тугодум, который к тому же «в своей стороне слыл большим пройдохой», — вот каким проходит Юсси Тойвола через всю книгу. Но такова сила реалистического таланта Силланпя, такова глубина его, казалось бы, бесстрастно созерцательного проникновения в течение ничем внешне не примечательной жизни, таково мастерство раскрытия самых тайников душевной жизни, что, пережив вместе с подчеркнуто «несимпатичным» героем всю его несчастливую жизнь, не можешь всей душой не восстать против несправедливости окружающего Юсси общественного устройства, против тупой жестокости убивших его белогвардейцев.

Следуя за художником по тропам повествования, читатель начинает постигать правоту писателя, который в конце книги с горькой усмешкой говорит о егере, расстрелявшем Тойвола, что тот «просто не разобрал, какой замечательный человек этот Юсси».

Нам понятно, почему эта книга, герой которой, маленький несчастный человек, словно бы случайно примкнувший к восстанию, в свое время не могла по-настоящему удовлетворить передовых борцов пролетариата. Она, казалось, принижала героическую борьбу финских рабочих, только потому потерпевших поражение, что на помощь буржуазии пришли немецкие интервенты. В самом деле, показывая жизнь через призму сознания человека, который как бы плелся в арьергарде событий, писатель не мог нарисовать картину их во всей широте и взаимосвязи. И это было как бы выражением и позиции самого Силланпя, пытавшегося стать «в стороне от схватки». Но сила жизненной правды, ведущая перо художника-реалиста, такова, что она, как это не раз бывало в истории литературы, даже входя в противоречие с позицией автора, пробивает себе путь на страницы книги. Так, несмотря на некоторый «перекос» в изображении событий, реальное историческое содержание их воздействовало и на повествование Силланпя. Оглядываясь на прошлое, мы, как сказал Герцен, «всякий раз разглядываем в нем новую сторону, всякий раз прибавляем к уразумению его весь опыт вновь пройденного пути».[1] И мы понимаем сейчас, что среди мутного потока клеветнической литературы появление этой книги, направленной против белого террора, «принижающей» образ бедняка-торпаря для того, чтобы так возвысить его, — было гражданским подвигом писателя, столь далекого от политической жизни.

Трудно было сыскать более бесправного человека, чем финский торпарь. Земля, которая его кормила, принадлежала землевладельцу, требовавшему, чтобы торпарь «отрабатывал» аренду, возделывая хозяйские поля в самую страду, облагавшему его непосильными повинностями. В любую минуту, не связанный зачастую даже письменным договором, хозяин мог согнать торпаря с земли, которую тот долгие годы обрабатывал, изгнать из единственного его прибежища — торпа, избы.

Всей неотразимой системой художественных образов и даже лирическими отступлениями автор постепенно, исподволь доказывает закономерность и естественность того, что торпари пошли в революцию вместе с рабочим классом.

Это тоже не могло не прозвучать как скрытая полемика с официальной финской пропагандой тех лет, утверждавшей, что на сторону революции крестьян, даже торпарей, можно было привлечь, лишь обманув их.

Нет, революция не обманула торпарей. Уже на третий день после своего возникновения Совет народных уполномоченных (революционное рабочее правительство) 31 января 1918 года издал закон, по которому торпарям предоставлялось право бесплатно и беспрепятственно владеть участками, на которых они живут и которые они обрабатывают. Десятилетиями мучивший финское общество «торпарский вопрос» был решен раз и навсегда. Даже восторжествовавшая контрреволюция не решилась отменить этот закон.

«О событиях 1918 года написано в Финляндии много книг, но на всех них лежала печать так называемой «белой лжи», — говорит широко известный нашим читателям финский писатель Мартти Ларни.

Такой «белой ложью», заполонившей все газеты, вошедшей в школьные учебники, сохраняющейся там и до сих пор, несмотря ни на что затемняющей умы и души многих финнов, стала созданная победителями легенда об «Освободительной войне», войне за независимость от русского господства. Так именуют буржуазные историки гражданскую войну, где финскому рабочему классу с оружием в руках противостояла отечественная буржуазия, вкупе с иноземной, кайзеровской армией. Выдавая гражданскую войну за национальную, «освободительную», правящие круги пытались этим «оправдать» царивший в стране разнузданный террор и объяснить проводимую ими более чем в течение тридцати лет резко выраженную антисоветскую политику. При этом, конечно, всячески замалчивался тот факт, что еще за месяц до начала гражданской войны Советская Россия, первая из всех государств, безоговорочно признала полную независимость Финляндии.

И вот над морем этой «белой лжи», не поддаваясь ей, самим фактом своего существования противостоящая ей, высится книга талантливого художника-реалиста, свидетеля и очевидца событий, книга, из которой всякий непредубежденный читатель увидит, что гражданская война восемнадцатого года была внутренним финским делом, что движущей ее силой были социальные противоречия расколотого на два лагеря финского общества. О людях же, создававших впоследствии легенду об «Освободительной войне», Силланпя, не щедрый на политические формулировки, пишет, что они в семнадцатом году «поспешили показать, что стоят за единство империи и сугубо преданы ей. В знак верности обменивались поцелуями и подписями, против чего никто не возражал, хотя существовала свобода слова». Все это дало право газете «Кансан Уутисет» в статье, посвященной семидесятипятилетию писателя, сказать, что в романе «Праведная бедность» Силланпя подымается до показа классовой борьбы.

Как всякое произведение подлинного, большого искусства, роман «Праведная бедность» — многогранен, объемен. Однако те грани его, которые я здесь подчеркнул по вполне понятным причинам, финской литературной критикой при появлении книги замалчивались. Критика останавливала свое внимание на других гранях, своеобразии таланта писателя и совершенстве его стиля, подчеркивая те элементы его мировоззрения, которые мы бы назвали «буржуазным гуманизмом». И то, что мы посчитали бы недостатком, стремление писателя встать, если не «над схваткой», то, во всяком случае, в стороне от нее — выдавалось за достоинство.

Но, как бы то ни было, и по сей день, когда финская литература недавно обогатилась таким широчайшим полотном, как трилогия Вяйне Линна «Под полярной звездой», первая книга которой, посвященная истории семьи торпаря, подводит читателя вплотную к событиям финской революции и во многом схожа по материалу с «Праведной бедностью», но гораздо шире ее и по охвату жизненных явлений, и по глубине социальных характеристик, — значение «Праведной бедности» в развитии финской литературы остается непреходящим. Этот роман по-прежнему продолжает волновать нас силой художественного проникновения в душу «одного финна», труженика-бедняка, историей его, казалось бы, ничем не замечательной жизни. Уже обогащенный знанием истории последних десятилетий, приближаясь к пониманию событий с уровня нашего времени, молодой писатель Вяйне Линна многому учился у старого художника Силланпя.

Соглашаясь с этим, сам Вяйне Линна очень точно определил существенное различие:

— Силланпя взывает к жалости, — я же требую справедливости! — сказал он мне.

Ознакомившись с «Праведной бедностью», советский читатель, мне думается, с нетерпением будет ожидать появления на русском языке следующих романов Франса Эмиля Силланпя.

Геннадий Фиш

Праведная бедность

Юсси, Юха, Янне Тойвола, по церковным книгам — Иохан Абрахам Беньяминов сын, был старый, отталкивающей наружности мужичонка. В последние годы жизни у него была обширная плешь, от ушей к затылку обрамленная почти не знавшими стрижки патлами, выбивавшимися из-под шляпы. Лицо его, подобно собачьей морде, по самые глаза поросло рыжеватой щетиной, и только острый нос выделялся на нем. Глаз почти не было видно под полями шляпы, и на их месте, где-то глубоко-глубоко, сверкали лишь две острые точки, в которые не очень-то любили заглядывать добрые люди. Ведь есть такие люди, с которыми избегаешь встречаться взглядом, однако с Юсси Тойвола все обстояло совсем иначе. В глазах его не было ничего угрожающе мрачного, напротив, в них скорее проглядывала улыбка. Но был в них какой-то намек на безумие, а что еще производит более тяжкое впечатление, чем улыбка сумасшедшего? Ведь улыбка эта как бы сочувственно выдает знание всего того, в чем люди никогда не признаются даже самим себе. А тут только и жди, что этот полоумный брякнет во всеуслышанье что-нибудь такое… Однако Юха Тойвола не был сумасшедшим; он был скуден умом, но вполне уравновешен душевно. Более того, в своей стороне Юха слыл большим пройдохой и завзятым смутьяном, и, когда стало известно, что во время восстания он каким-то образом оказался причастен к злодейскому убийству, его осудили без долгих колебаний. И однажды весенней ночью егерь, которому поручили расстрелять осужденных, вывел в расход его горемычную душу заодно с восемью другими ей под стать.

На подавленных, растерянных сельчан, которым прежде и в мысль не приходило ничего подобного, смертные приговоры подействовали ошеломляюще. В первые дни о них говорили не иначе, как с дрожью в голосе. Что до Юсси Тойвола, то даже смерть его была отмечена одним маленьким обстоятельством, вспоминая о котором невольно улыбаешься, настолько характерно оно для Юсси. Повстанцев расстреливали на кладбище, в заранее вырытой могиле, и Юсси оказался последним. Когда пришел его черед, он распростерся на груде мертвых тел — дескать, я готов. Это было так на него похоже! Однако ему приказали встать и только тогда расстреляли…

«На войне надо убивать с н а с л а ж д е н и е м, иначе нельзя выиграть войну», — писал один финляндский генерал от пера (разрядка его) и был в этом, несомненно, прав.

Но, строго говоря, война сама по себе — ничто; это лишь преходящий момент в отношениях, связующих индивидуальные и коллективные человеческие судьбы. Война затухает, но человеческие судьбы остаются драгоценным достоянием живых. Уже вскоре после того, как отгремят бои, для человека может настать момент, когда его внутренний взор, упорно не желая задерживаться на всем поверхностном и второстепенном, — на физических мучениях, грязи, голоде и жестокости, — неодолимо стремится проникнуть глубже, где все как бы застыло в неподвижности и молчит. Там все наделены равными достоинствами и равными правами, ибо противников сближают такие обстоятельства, о которых они и не подозревали. Мертвые встают и удивляются, почему их похоронили в разных могилах, они никак не возьмут в толк, что этим хотели сказать. И вот Юсси Тойвола и егерь — старые знакомые… Однажды светлой весенней ночью, где-то совсем в другом месте, егерь расстрелял Юсси. Ну, разумеется, это была чистая случайность, он тогда просто не разобрал, какой замечательный человек этот Юсси.

I. Рождение и детство

По рожденью Юха Тойвола принадлежал к крестьянскому сословию, хотя из нынешних молодых это мало кому известно — его происхождением никто не интересовался. Тем не менее в двух-трех приходах у него были влиятельные родственники из крестьян, здравствующие и поныне. Правда, он никогда не был близок с ними и даже не вспомнил о них, когда бунтарство довело его до беды.

Он родился осенью 1857 года, в пятницу, накануне Михайлова дня, на хуторе Никкиля в деревне Харьякангас, что на северо-востоке Сатакунты. День уже клонился к вечеру, над домом и усадьбой повисла праздничная тишина, сливаясь с той до странности приторной истомой, которая, казалось, исходила от роженицы. С утра шел проливной дождь, но после полудня разведрило и ярко заиграла на солнце пестрядь березовых и осиновых рощ, ожившая зелень особняком стоящих елей. Хозяин хутора Пеньями, хилый пятидесятилетний старик с желтым от табака подбородком, нетвердым шагом спустился из чердачной каморки во двор. На нем был длинный грязный кафтан из грубой холстины, стянутый кожаным ремнем; и кафтан и рубаха были расстегнуты до пояса и открывали осенней прохладе красную костлявую грудь. Ему уже недолго оставалось жить, и что-то умиротворенное было в этой картине: старик в заношенном кафтане, а в сарайчике булькающий самогонный аппарат — какая-то гармония, овевавшая обветшалые углы и словно дремлющие пристенки дома. Пеньями был женат в третий раз, и теперь его третья жена рожала своего первенца.

Сбросив верхнее платье, обливаясь потом, банщица[2] таскала воду в баню. Завидев направляющегося в сторону деревни Пеньями, она окликнула его:

— Эй, старый, ты бы хоть нынче-то посидел дома!

— Сидите сами в своем хлеву, бабье! — буркнул Пеньями и зашагал дальше с кисловатой, самодовольной усмешкой на покрасневшем старческом лице, отражавшем спокойный свет вечернего солнца и не менее спокойные, сокровенные мысли старого человека.

«…Бабы рожают детей… На то они и бабы, чтобы рожать детей… Вот и моя третья баба рожает, а вот банщица больше не рожает… Эх-хе-хе, ребятки…

«…Я иду на Оллилу, проведать папашу Оллила… Он старик что надо, даром что из Кокемяки. Он тоже частенько выпивает, вроде меня, да и сейчас поди хвативши. Отчего бы и нет? У него взрослый сын… не сын, а настоящий медведь… И ржи всегда хватает. Пьянчуга страшенный, а ведь ничуть от этого не бедняет, дьявол… А у меня вот уже третья баба, и опять я с прибытком… Банщица там старается вовсю, ну да я выколочу из баб эту дурь… Хорошо все-таки учить баб уму-разуму… Две бабы уже отведали у меня палки, отведает и эта…»

Сладостно струится по жилам хмель, щеки Пеньями рдеют, словно гроздья рябины, а глаза так и рыскают, на чем бы отвести взыгравшую душу. Всласть поругавшись с работниками, копавшими картошку, он спросил у детишек Хусари:

— Что, отец дома?

— Дома, — ответил мальчик.

— А что он сейчас делает?

— Не знаю.

— Небось спит с мамашей, — хихикнул Пеньями и зашагал дальше по дороге на Оллилу.

Нынешнюю, третью, жену Пеньями звали Майя. Родом она была с хутора Оллила, только не из теперешних его хозяев — кокемякинцев, а из прежних; папаше Оллила хутор был продан братом Майи. Брат ее был холостяком, но потом женился и переехал к жене куда-то за Тампере, а отцовский двор продал. Его сестра Майя оказалась после этого в довольно сомнительном положении. Правда, на ее долю пришлись кое-какие деньжонки, но так мало, что жениха на них не нашлось. Поначалу Майя стала было щеголять да франтить, но только людей смешила, и в конце концов, как бы в согласии с людским приговором, все пришло к своему естественному завершению: Майя допрыгалась до беды. Правда, ребенок умер, едва увидев свет, но и денежки уплыли. Майе не оставалось ничего другого, как пойти в служанки — путь, для женщины никогда не заказанный. Люди прочили ей новые несчастья, такой уж безответной дурочкой она родилась, но пророчествам этим не суждено было сбыться. Зато когда под Михайлов день у Пеньями умерла жена, а Майя той же осенью пошла на Никкилю служанкой, люди сказали: «Ну, быть теперь Пеньями с новой хозяйкой». И это пророчество сбылось. Теперь Майя лежала в бане на полке, собираясь родить, а банщица Ловиса хлопотала над нею.

Майя горячо желала и ждала ребенка, ибо до сих пор вся ее жизнь была как блужданье в потемках, а ее положение хозяйки хутора в высшей степени неопределенно. Своим слабым, ничтожным умом она все же сообразила, что, лишь родив Пеньями наследника, она сможет как-то зацепиться в жизни. Зацепиться в жизни — вот что ей никак не удавалось, и не по ее вине. Разве повинна она в том, что жизнь не задалась, пошла не так, как обычно у крестьянских дочерей? Пять лет проходила она в служанках, не видя в этом ничего унизительного; это только временно, думалось ей, должна же она когда-нибудь выйти в жизнь. Вот почему она сразу уступила домогательствам хозяина; он даже больше устраивал ее такой, каким был: старый, с пожелтевшим от табака подбородком, пьющий и — вдовый. Все это только к лучшему, казалось Майе, и не потому, что она думала о своем собственном унижении. Просто они отлично подошли бы друг к другу как хозяин и хозяйка.

Такими чувствами жила Майя в то время, когда знала уже наверняка, что станет хозяйкою; тогда она целыми днями могла рисовать в своем воображении, как в ближайшее воскресенье в церкви прозвучат слова: «…крестьянин-вдовец Пеньями Пеньяминов сын, и крестьянская дочь, девица Мария Иосефина Сефаниева дочь…» Но священник в церкви говорил лишь о «служанке с того же хутора», а относительно девицы вообще ничего не упомянул. Да и по другим признакам Майя скоро заметила, что после венчанья в ее жизни мало что изменилось. Она и теперь не смела называть Пеньями иначе, как «хозяин» и на вы, а его дочери по-прежнему запросто звали ее Майя. Сам же хозяин, говоря о женщинах, вообще обходился словом «бабье» и лишь в особо благодушном настроении именовал их бабами. Безымянный страх, с которым Майя ждала свершения своей мечты, не оставил ее и после того, как мечта сбылась. «Выход в жизнь» все задерживался и задерживался. Ей приходилось заниматься чьими-то чужими делами, а свои отодвигать на завтра. Один только раз Майя робко попыталась осуществить свой замысел, а именно: нагрубила Ловисе, надеясь таким образом отвадить ее от дому. Но кончилось тем, что Пеньями, придя как-то домой, взбесился и пригрозил: если они, бабье, коровы, не будут знать свое стойло, то… Он словно выворачивал наизнанку свою старую, злобную душу, как бы желая показать, что он выше всякого там бабья. Ему-то ведь никогда не приходилось думать о том, как зацепиться в жизни; ему следовал почет, и только почет. Впрочем, Ловиса оказалась не таким уж дурным человеком и даже после этой ссоры относилась к Майе чуть ли не доброжелательнее прежнего.

Устроить свою жизнь более удачно Майе так и не удалось. В редкие минуты отдыха от домашних забот, оставшись наедине с собой, она думала: вот попала она в этот дом, а годы идут… И надо всем здесь властвует красное старческое лицо Пеньями, его хмельной окрик — десятилетиями складывавшаяся рутина жизни, которая идет сама по себе, незыблемая никакими внешними событиями. А к тому же еще Ловиса и хозяйские дочери — все себе на уме, да сторонним наблюдателем — седая деревня вокруг. Так, наверное, и дальше пойдет… В такие минуты раздумья еще сильнее заострялся нос Майи; два передних зуба уже выпали. Если Пеньями умрет, что с нею станется? Ведь нет от нее наследника, и едва ли она уже сможет родить.

Но потом появилась надежда. В эту пору — пору ожидания — в увлажненных, сиявших над поблекшими щеками глазах Майи часто появлялось мечтательное выражение: наконец-то она родит Пеньями наследника. Но это обстоятельство вынуждало ее быть расчетливой и предусмотрительной. Придется растить и воспитывать ребенка, придется следить за тем, чтобы его доля наследства росла, а не уменьшалась. И всякий раз, когда эти навязчивые мысли овладевали ею, она совершенно терялась. Всякое усилие, направленное к тому, чтобы чего-то добиться, утомляло и угнетало ее; хотя она и видела в своем воображении столь желаемый, столь нужный ей результат, но вместе с тем чувствовала, что его нельзя добиться без заранее обдуманного плана и постоянного напряжения сил. В жизни Майю на каждом шагу преследовали неудачи, ничто никогда не удавалось ей до конца. Так и сейчас: ей мешали Ева и Марке, старость Пеньями и многое другое. Почему ее замужество складывалось не так, как у других девушек? Для чего ж еще и выходить замуж, как не для того, чтобы ничего больше не желать?

Но жизнь не внимала подобным резонам и продолжала делать свое дело. Человеческие устремления с одной стороны и непреложное, абсолютное постоянство природы с другой, — сущность трагедии жизни, — все это было налицо и здесь. Так цветок развивается строго по законам своего естества даже в самых глухих уголках далекого лесного края. Наступили роды, и гнет жизненных невзгод на какое-то мгновение спал с Майиной души. Ей казалось, что она достигла какого-то идеального состояния. Евы и Марке, Пеньями и Ловисы были теперь ей совершенно безразличны.

В пекарной[3] дома Оллила, при желтом свете сальной свечи, сидят трое. Папаша Оллила — старик за шестьдесят, с гладко выбритым лицом; под подбородком, от уха до уха, густо курчавятся белокурые завитки. Говорит он на кокемякинском наречии, при этом шея его и все туловище остаются неподвижными, будто одеревенели. Он даже рюмку держит с достоинством и, когда Пеньями Никкиля начинает слишком уж суетиться и раздражать его, осаживает гостя спокойно и бесцеремонно. Пеньями и не думает перечить. Рядом с папашей Оллила, такой же одеревенелый и неподвижный, сидит сын его Франсу, дюжий, уже на третьем десятке, мужик с ровно подстриженными волосами. Время от времени он вставляет в разговор несколько фраз; при этом лицо его неизменно сохраняет каменное выражение. Разумеется, он делает свои собственные замечания, но всякий раз они только подтверждают слова отца. Отец и сын пьют, но не хмелеют. Здесь, у себя дома, они заставляют Пеньями ходить по струнке — Пеньями, который так могуществен у себя на Никкиле.

С недавних пор кокемякинцы один за другим стали селиться в здешнем приходе. Это гордый, нимало не считающийся с местным обычаем народ. Даже на пригорке перед церковью, закутанные в платки и тулупы, они громко переговариваются между собой на своем плавном наречии.

Свеча вот-вот погаснет, Пеньями — тоже. «Видать, больше, чем на свечу, тебя не хватает», — говорит папаша Оллила. Он только-только начинает оживляться, а Пеньями уже выдохся. «Зря ты осерчал на меня в тот раз, когда я не дал тебе денег. Откуда мне было знать, как обстоят твои дела?.. Ну, скажи мне: на кой черт ты затеял эту женитьбу?»

Как ни пьян Пеньями, он все же чувствует, насколько чужд он этим людям, сколько в них раздражающего высокомерия. Точно и он, и его хутор независимо от их желания уже находятся в их власти. В Пеньями пробуждается безотчетная злоба, он встает, словно намереваясь что-то сделать. Однако папаша Оллила тоже встает и говорит:

— Ну, а теперь отправляйся-ка домой, соседушка, проведай свою бабу. Она поди уже рожает.

Отец и сын выводят Пеньями на крыльцо. Он выбирается в проулок и, тараща глаза во тьму, нащупывая ногами дорогу, бредет домой, на другой конец деревни. Хмель погасил в мозгу все обыденное, привычное, и его жизнь, его теперешнее положение предстают перед ним во всей своей тошнотворной наготе. Эта земля, это небо и эти кокемякинцы — их не возьмешь на всякие штучки-дрючки. Других возьмешь, а этих — нет. Нестерпимо ощущение, что есть в жизни что-то такое, с чем не справишься и от чего все же никак не отделаешься. Она прямо-таки душит его, эта смутно теплящаяся в мозгу мысль, что есть вещи, с которыми хочешь не хочешь приходится считаться.

Бормоча себе что-то под нос, старый Пеньями садится на край дороги.

Дом на Никкиле. В светце горит лучина, при ее свете сидят две дочери Никкиля: старшая, Ева, и младшая, Марке — рыжеволосые, с маленькими глазками. Обе они — единственные из его детей, оставшиеся в живых, — родились от второго брака Пеньями; обе очень похожи на покойницу мать. У них угрюмые лица, они мало разговаривают даже между собой, но тем не менее всегда держатся вместе. Сегодня вечером они как-то особенно горячо чувствуют себя единым целым: все оставшееся до сна время можно безраздельно хозяйничать в доме. Ведь когда нет ни хозяина, ни хозяйки, уходят и работники, — теперь самое время попьянствовать, попробовать запродаться кому-нибудь еще. Лишь стрекочут за печкой сверчки да ни в сон, ни в явь потрескивает, закручиваясь угольком, лучина. Марке сидит под самым светцом и читает вслух по длинному, узкому катехизису; Ева, чуть поодаль, усердно крутит ногой прялку. Когда Ева останавливается, чтобы закинуть нитку на следующий зубец, Марке поднимает голову, как бы желая что-то сказать, но сестра снова толкает колесо и, послюнив палец, продолжает прясть. В Марке есть что-то детское, она еще не конфирмована, зато Ева почти взрослая.

Сестры всецело живут тем, что происходит в их маленьком мирке и его ближайшем окружении. Когда лето близится к концу, по вечерам зажигают лучину — зима опять на носу. Так год проходит за годом, и девушки замечают, что они взрослеют. Позапрошлой осенью об эту же пору умерла мать; теперь у них Майя, она чувствует себя здесь как дома, лазит по амбарам и подволокам, а сейчас в бане, рожает; отец всегда пьян. Первый год без матери был самой счастливой порою в их жизни: отец редко бывал дома, да и колотил их не так шибко, как покойницу мать. Ключи хранились у Евы, и она крепко держала их в руках. Ловиса не очень-то хозяйничала в ту пору, хоть и вертелась все время в доме. Ловиса с отцом на ты и ничуть его не боится, а ведь он такой злющий.

Марке опустила книгу на колени и спросила у сестры:

— Как ты думаешь, где сейчас отец?

— На Оллиле, наверное.

— А зачем Ловиса так часто бывает у нас? Зачем она все время смеется над отцом?

— Она тоже была его невестой.

— Так чего ж ей здесь делать, когда у нас есть Майя? И почему Майя должна быть у нас?

— Она хозяйка.

— Хозяйкой была мать.

— Ну так знай, что теперь хозяйка Майя и сейчас она рожает.

— А как это — рожает? И почему она рожает в бане?

— Спроси у нее.

— А когда она родит?

— Когда, когда… после дождичка в четверг, — ответила Ева с усталой усмешкой, поднялась, отодвинула прялку, зевнула и поправила прическу.

Предоставленные собственной скуке, дочери Никкиля — рыжеволосые, с маленькими глазками — стали укладываться спать. Майя и Ловиса все еще были в бане. Пеньями все еще пропадал в деревне. В тот темный осенний вечер, то и дело оглашавшийся ревом пьяных батраков в деревенских проулках, эти люди — эти три обособленных мирка — безотчетно сторонились друг друга. Ева задула лучину, заткнула дымволок[4] и улеглась в скрипучую, стоявшую в углу у печи кровать. Марке уже поджидала сестру и сразу тесно прижалась к ней. Ева ничего не сказала, хотя это и не особенно ей нравилось.

В сенях послышались торопливые шаги Ловисы. Она заглянула в пекарную и на хозяйскую половину, открыла дверь в работницкую и снова ушла. Младенец уже появился на свет, был выкупан и запеленат. Пока Ловиса искала корзину, мать сотворила над ним крестное знамение и пробормотала нечто вроде полузаклятья, полублагословенья. Затем она снова со вздохом легла на полок и отдалась естественному чувству счастья, переполнявшему ее уставшую душу и тело. Ни страхи, ни заботы не терзали ее сейчас, и какую-то минуту она могла побыть наедине с ребенком здесь, в тишине бани.

Загадочное человеческое существо, одного часу от роду, пищало в своей корзине в бане на Никкиле, в ночь на Михайлов день, в глухом лесном краю, за шестьдесят лет до красного восстания. Час его рожденья не был отмечен ничем особенным, все шло своим обычным порядком. Ева в работницкой проснулась, когда отец вспотычку прогрохал к своей кровати. Потом она проснулась еще раз: отец громко на что-то жаловался, и ему ответил голос с кровати, стоявшей у двери: «Тихо, старик, не то встану — так враз заткнешься». Это был батрак Апели, он тоже вернулся домой запоздно. Старик действительно на минуту затих, потом встал, с ворчаньем вышел в сени и стал звать Ловису. Мальчишка на побегушках хихикнул в своей кровати. Все это Ева отчетливо слышала, и в этом не было ничего необычного. Марке же ничего не слышала и продолжала спать, еще теснее прижимаясь к Еве, очевидно принимая ее во сне за мать.

После родов Майя испытала наплыв радостных чувств, столь естественных для человека в таких обстоятельствах. Обычно эти чувства быстро проходят, всемогущие будни вступают в свои права, и тогда рождение ребенка уже тяжкий крест; добрым людям надлежит принять и нести его безропотно и терпеливо, ибо это один из тех разнообразных плодов жизни, которыми она так богата и которые придают человеческому существованию такой серый и гнетущий оттенок. Если ребенок умирает, не успев вырасти, это чуть ли не более радостное событие, чем его рождение. Мать, конечно, поплачет над ним, но не станет скрывать, что плачет-то она от радости. Однако у Майи были свои основания радоваться появлению ребенка на свет, и она всегда, даже если он был не при ней, помнила о том, как важно для нее, чтобы он выжил. У нее появились смутные подозренья, что отцу на него наплевать, и ее отношение к Пеньями стало меняться. Мало-помалу это начало проявляться во всех их разговорах. Майя безотчетно стремилась держаться игриво-шутливой манеры, сохранившейся у нее с девичества, но все же, случалось, оставаясь с Пеньями с глазу на глаз, она между крепких шуток уже без страха называла его на ты. И это как будто производило на него впечатление; Майя чувствовала, что ее вес и влияние растут.

Пока маленький Юсси ничего еще не умел и не мог самостоятельно гулять, дни его текли довольно однообразно. Вот тут, в углу между печью и стеной, в вечернем полумраке, висит старая, грубо сработанная люлька. В ней лежит двухлетний малыш, взмостив ноги на колени своей сводной сестры Марке, — она сидит к нему боком, в ногах люльки. Лениво что-то напевая, Марке качает люльку, которая противно царапает по торчащим из пола сучкам.

Мальчику не спится. Он то и дело приподымается, пытаясь сесть, и, всякий раз как Марке толкает его обратно в люльку, громко зовет мать. Малыша страшит сгущающаяся тьма, кусают клопы и блохи.

Когда ребенок, в который уже раз, с ревом садится в люльке, Марке нехотя встает, берет его на руки и, прихлопывая локтем по его искривленным ножкам, подходит к окну, откуда еще сочится дневной свет. Увидев во дворе смутные тени, мелькающие у колодца и возле хлева, ребенок затихает, затем снова начинает тихо плакать. Снаружи хлопает дверь, в запечье стрекочет сверчок, неизменный обитатель тогдашних крестьянских изб, современник лучины. Марке превозмогла свою апатию и, стоя у окна, бесстрастно рассматривает искаженное, в грязных разводах от слез, лицо малыша. Это сын Майи, но отец у них один…

В избу возвращаются люди. Первыми приходят Апели и Куста — мальчик на побегушках. Мастомяки, поденщик, поворачивает прочь от ворот. А вот и Майины шаги послышались в сенях; она проходит в пекарную. Начинается засидка.[5]

Сняв кафтан и сунув в печь рукавицы и промокшие таллукки,[6] Апели достает с шеста пучок лучин, чиркает спичкой о печь, зажигает лучину. Ребенок перестает кричать и, жмурясь, смотрит на свет. Он устал, но если положить его в люльку, он опять закричит.

Апели занялся уже начатыми санями, над которыми он работает из вечера в вечер. Куста праздно дремлет на лавке, пока ему не дадут какое-нибудь поручение. А вот и сама хозяйка, Майя. Между делом она берет Юсси на руки и дает ему грудь: Юсси и на третьем году еще сосет грудь, его еще не отучили. Майя — настоящая хозяйка. Она велит Кусте и Марке читать. Куста тотчас достает свой катехизис. Марке мешкает. «Вот погоди, придет отец!..» — грозится Майя.

Не успел Куста пробормотать: «Ответ: Дабы совлечь с себя ветхого Адама… э… э… зане каждодневно живет в нас оный… э-э… и купно с сим раскаяние и очищение… и все дурные страсти… э-э…» — как вдруг Апели, заделывающий стык, резко обрывает его: «А ну, малый, поди-ка подержи лучину!»

Шипит рубанок, жужжит прялка, бубнят свое Куста и Марке. Меж тем и сам Пеньями вошел в избу со связкой сосновых чурок под мышкой и теперь молча колет их на лучину. Сегодня он весь день был трезв, а в таких случаях он производит на присутствующих куда более достойное впечатление.

Несколько часов спустя все эти столь различные возрастом люди уже спят крепким сном. Дремучая ночь без конца и краю дышит вокруг них и, словно единственное сознательное существо, глядит на беспомощно, бессознательно барахтающихся в море времени людей. Роковые шестидесятые годы уже начались, но люди эти, сведенные волею случая под один кров, не могут расслышать в стрекоте сверчка гул надвигающихся событий. Лишь втягивают в себя и выталкивают обратно воздух семь пар легких.

Маленький Юсси дышит еле слышно. Он наконец заснул у материнской груди, и его положили в вонючую люльку. Вот лежит его крохотное тельце — он тоже, сам того не сознавая, устремляется по волнам моря времени к далекой своей зрелости и еще более далекой старости, к своей никому неведомой смерти, после которой все опять будет как прежде: берег моря времени так и не покажется. Вот он лежит, этот маленький организм — плоть, кровь и кости, — и его путь с самого начала — мучительный путь навстречу смерти. В тканях его маленьких костей уже происходит незримый, никому неведомый процесс, о котором люди узнают лишь по искривленным ножкам да по выпятившимся на темени буграм.

Когда темнота сгущается, из угла люльки выползает клоп и с невероятным проворством начинает копошиться в простынях, пока не доберется до цели. Сигналы об этом непрерывно поступают в чуткие клетки головного мозга, нарастают, и вот откуда-то издалека начинает звучать голос, его волны проникают в скованный сном мозг людей. Но лишь один из них откликается на голос.

Майя встает, протирая воспаленные глаза и почесывая бок, покидает храпящего Пеньями и направляется к Юсси. Она пробует убаюкать его, но ему мало этого, он кричит все громче и беспокойно возится в люльке. Тогда Майя нагибается и нетерпеливым движением сует ему грудь. Когда же наконец она отнимет его от груди? Безразличие охватывает ее в этот глухой ночной час, а мальчик все сосет и сосет скудное млеко из ее груди. Как это все-таки тяжело! И к тому же — она это знает — хозяйство обременено долгами.

Мальчик успокаивается — разумеется, на время, и тысячи внешних и внутренних факторов продолжают делать свое дело, исподволь формируя из маленького живого существа человеческий индивидуум. Вздохнув, Майя снова укладывается рядом с Пеньями. Что-то бормочет во сне Куста. И опять лишь тишина да дыхание спящих. Сверчок на печи грызет переплет брошенного катехизиса.

От той поры у Юсси остались отрывочные впечатления: пятна солнечного или лунного света на полу, окрики, треск горящей лучины. Запала ему в душу и одна рождественская картина: соломенный венок под потолком, вороха соломы на полу, свечи, псалмопения. Но вот первое действительно связное воспоминание, навсегда сохранившееся в его памяти.

Он один в просторной комнате. Час какой-то такой, что идти никуда не хочется. Только что он был в пекарной, — мать дала ему чашку кофе. Говорят, ему идет шестой год. Он мальчик. Сидя на полу, он разглядывает окна и оконные косяки. У него такое чувство, словно что-то остановилось. Или словно он только сейчас заметил что-то такое, что было всегда. Суббота, воскресенье, вторник…

В сенях раздаются шаги, через некоторое время в избу входит Пеньями — отец. Старый Пеньями и маленький Юсси смотрят друг на друга, и что-то темное, бессознательное встает на миг между ними. Скрытый, никем не видимый человек шевельнулся в Пеньями, будто откуда-то из засады он увидел крадущегося диковинного лесного зверя. Он хочет что-то сделать мальчику. Улыбаясь, глядит он на него, берет на руки, сажает на печь. Потом достает из кармана пареную брюкву и велит мальчику есть. Мальчик ест, хотя и не знает, вкусно это или противно. Он слышит знакомый запах водки и табака, непривычно близко, вровень со своим лицом видит бородатый лик Пеньями, его маленькие глазки. Страшноватое все-таки существо — отец… А тот все улыбается и суетится, достает из-за щеки табачную жвачку и лениво, как бы играючи, сует ее мальчику в рот. Мальчик не смеет противиться, оттолкнуть руку, и только рот его перекашивается в горьком плаче. Старый, пьяный Пеньями справил свое маленькое, омерзительное удовольствие. Ведь это сын Майи… У него появляется животное желание сделать что-нибудь злое и самой Майе. Он что-то никак не вспомнит, колотил ли он когда-нибудь по-настоящему эту самую Майю. Ведь до нее у него было две жены, и он уже забыл, чем донимал каждую из них…

Майя входит в избу в тот самый момент, когда Пеньями силой пытается всунуть свой прокуренный палец в рот Юсси. Она подбегает к ним, намереваясь ссадить мальчика на пол, и ворчит:

— Ну чего ты опять спьяну…

— Молчать, бабье! — ухает Пеньями старческим голосом, в котором звучит нарочито разжигаемая ярость, и отталкивает Майю.

— Пропойца ты эдакий, что через год-то хлебать будешь?.. Отпусти мальчишку!

— Да замолчишь ты наконец, проклятая баба! — кричит Пеньями и вне себя от ярости бросается на Майю.

Юсси спрыгнул на пол, так что в пятках хрустнуло, и опрометью выскочил во двор. Вечереет. В ворота входит Таветти, муж Ловисы. Под мышкой у него берестяной короб, рот по-близорукому поджат.

— Отец дома? — сипло спрашивает он.

Юсси не отвечает. «Негодный мальчишка», — думает про себя Таветти, и таким Юсси остается в его памяти. Таветти принес табак для Пеньями — у того табак побило заморозками.

Немного погодя Юсси осторожно прокрадывается в избу.

— Хорошая у тебя баба, — говорит Пеньями, зажав между коленями открытый короб с табаком. — Уж я-то знаю твою бабу лучше тебя. Скажешь — нет?

— Что верно, то верно, по этой части вы знаток, — сипит Таветти. — Вот только знает ли хозяин, что жевать-то зимою будем?

— А плевать мне на это — я говорю о твоей бабе. Вот скажи, колотил ты ее хоть раз по-настоящему?

Входит Майя. Пеньями косится на нее и при этом замечает Юсси.

— А, этот щенок все еще тут? Вот дам ему сейчас табаку! — В голосе Пеньями звучат теперь благодушные нотки, и Юсси лишь чуть-чуть подвигается к двери.

Майя выходит, громко хлопнув дверью.

— Что-о-о? — рычит Пеньями. — Вот я ей сейчас… — Он вскакивает, но тут же мрачно опускается на скамью.

Таветти снова заводит свое:

— Эх-хе-хе, что ни говори, а этой зимой мы хватим лиха… У вас-то небось хоть немного да будет ржицы?

— Хватит каркать — пойдем лучше выпьем! — обрывает его Пеньями.

Таветти встает. Выпить — это хорошо, хоть и досадно, что не удалось услышать от старика жалоб на неурожайный год…

Они уходят в чердачную каморку.

Весь этот эпизод и связанные с ним впечатления так глубоко запали в душу Юсси, что и спустя десятки лет он необыкновенно живо ощущал настроение того дня.

В тот же вечер на Никкилю пришли дети Ловисы. Юсси встретил их враждебно, плевался в мальчика и, когда тот нажаловался, чуть не заработал на орехи. Весь вечер был какой-то сумбурный, вроде как праздничный. Потом за Таветти явилась сама Ловиса. Он до того упился, что его пришлось вести под руки. Ловиса без тени неудовольствия взялась хлопотать над мужем и нисколько не смущалась тем, что их увидят и по деревне пойдут толки. На хуторе Ловела ни в чем не знали нужды, пока Ловиса не поддавалась унынию.

В эту пору заведенный в природе порядок пошатнулся. Многие земли Суоми постиг первый серьезный неурожай. Но море времени все качало и качало на своих волнах обитателей глухой лесной деревушки, и тогда никто еще не знал, что ждет их в будущем, за гранью этих шестидесятых годов.

В годы, предшествовавшие великому голоду, в ораве ребятишек, носившихся по околицам Харьякангас, можно было видеть и Юсси, сына Майи с хутора Никкиля. Это был мальчишка с большой головой на тонкой шее и кривыми ногами, торчавшими из-под детского платьица. Полуоткрыв рот, он подолгу останавливал немигающий взгляд на окружающем, и в его маленьких глазах сквозила угрюмость.

Посреди деревни высится каменистый, овражистый холм. Это общественный выпас для свиней, так называемая Свиная горка, излюбленное место игр деревенских ребятишек. На склоне холма стоит ветхая лачуга, окруженная яблонями, да раскиданы там и сям крупные рябины. В лачуге — куча ребят; это отсюда вышли известные на всю округу братья со Свиной горки, бродяги и драчуны. Не отстали от них и сестры. Ребятишек в ту пору было немного: Юсси на Никкиле, двое у банщицы на Ловеле да еще у Хусари и Пельттари. Мальчики и девочки одевались одинаково. До десяти лет мальчики носили просторные, без пояса, платьица. А в теплую погоду те, кому еще не было пяти, и вовсе бегали в одних рубашонках, с длинными развевающимися волосами. Мальчиков стригли в кружок, так что издали могло показаться, будто на голове у них округлые чаши. Когда они влезали на рябины и свешивались с ветвей, чаши становились перепутанными гривами. В светлые сентябрьские вечера с тихой деревенской околицы, по которой пробегала домой Ловиса, возвращаясь с Никкили, или шагал прямой как палка папаша Оллила, можно было разглядеть ребячьи силуэты, свисающие с веток рябин.

Дети жили привольной, богатой впечатлениями жизнью; каждый вечер завершал целый жизненный этап, столь насыщенный событиями, что впоследствии казалось, будто он был длиннее всех последующих, равных по времени жизненных периодов. Никто не мешал ребятишкам заполнять свои дни всем тем, что они видели между небом и землей и к чему влеклись их чувства и просыпающийся ум.

Огромный мир был повсюду над ними, перед ними — мир взрослых. Этот мир включал в себя поля и пашни, жилища и даже зверей. За всем этим стояли взрослые с их желаниями, которым должны были служить и дети, как только они подрастали. Взрослые гуляли по деревне, выходили работать в поле, возвращались, бывали большей частью озабочены, иногда пьяны и всегда удивительно безразличны ко всему, что было так дорого детской душе. Никто из взрослых ни разу не взобрался на верхушку Свиной горки. Взрослые были самой непостижимой загадкой природы и всегда немножко страшны тем, что время от времени задавали детям «таску». Таска имела немало разновидностей: тебя могли дернуть за руку, отодрать за волосы, побить палкой, ремнем или таллуккой. Таска была тем единственным случаем, когда взрослый уделял внимание ребенку, и единственным маломальским удовольствием, которое он получал от него. В воскресный вечер, например, когда взрослые сойдутся у кого-нибудь во дворе поговорить о делах, а ребятишки буйно резвятся поблизости, в одном из отцов вдруг просыпается потребность «задать таску» своему чаду. Тут-то и выясняется, что таска радует всех взрослых; похоже, на этот счет между ними существует какое-то прямо-таки любовное взаимопонимание. Может статься, кто-нибудь скажет слово утешения поколоченному, а потом взрослые набьют рты табаком, сплюнут и снова станут неподступными. Настоящими взрослыми были лишь мужчины да кое-кто из женщин. Остальные женщины — бабы, бабье — были, конечно, выше детей, но ниже мужчин. В их пристрастии к кофе было что-то столь же запретное, как и в детской возне. Они хитрили и ловчили за спиною мужчин, но все-таки ценили то, что порою мужчины гневались на них. В безрадостный цвет была окрашена жизнь, и к тому же мужчины иногда замечали их плутовню. Настоящему мужчине не мешало иной раз заметить проделки своей бабы и слегка пошколить ее, хоть и не к лицу было постоянно шпионить за ней… Настоящая зрелость! Мужские брюки, заправленная под ремень рубашка! Брюки с ремнем, чуть приспущенные спереди и сзади, были первым признаком возмужалости. Кто дорастал до брюк, получал право курить, жевать табак, пить водку, ходить к девкам, охальничать и называть детей щенками и сопляками. Между детским платьицем и брюками с ремнем лежала пора коротких штанишек с лифом, когда мальчишек называли огольцами или более ласково парнишками. Самым торжественным моментом отроческой поры было поступление в конфирмационную школу. Самое конфирмация тоже была исключительным событием уже из мира взрослых, почти таким же значительным, как рождение ребенка. Если кто-нибудь из мальчиков конфирмовался, между ним и миром детей сразу пролегала пропасть, и он мгновенно проскальзывал в таинственный, жуткий и удивительный мир взрослых. Когда же те, кто остался по ту сторону пропасти, расспрашивали его о самом сокровенном в жизни взрослых, он лишь улыбался и полушутя давал самые туманные ответы.

Тем не менее это «самое сокровенное» давало себя знать и среди ребят Свиной горки. Они открывали различия между мужчиной и женщиной, воображение спешило на помощь наитию, и разыгрывались игры, начинавшиеся с хихиканья, кончавшиеся тяжким сопеньем. И не было ужасней мысли, что взрослые могут прознать об этих тайных забавах. Поскольку в компании были и такие, которые еще только начинали говорить, их приходилось всячески обманывать. Иной раз эдакий трехлеток с ревом убегал домой, а через некоторое время являлась его разгневанная мамаша — выяснить, что сделали ее малышу. В таком случае забавы прекращались, и возобновляли их разве что под вечер того же дня… Но если не случалось никаких помех, эти горячительные игры неизменно сопутствовали всем дальним прогулкам и наконец, при запоздалом возвращении домой, завершались страхом перед возможной взбучкой. Иногда детям действительно влетало, но иной раз дома ожидал приятный сюрприз: отца нет, мать кофейничает у соседки. В таких случаях ничто не разбивало цельности впечатлений богато прожитого дня.

Через все это прошел и Юсси в первые восемь лет своей жизни. Еще и в двадцать и в тридцать лет воспоминания о далекой поре Свиной горки всплывали в его памяти и исчезли окончательно лишь после женитьбы. И когда у него самого народились дети, ему ни разу не приходило на ум, что и они, быть может, предаются тем самым играм, в которые он играл на Свиной горке.

Играм этим настал конец, когда Юсси пошел девятый год. В то лето настал конец и многим другим играм в стране тысячи озер. На обложках календарей люди раздельно читали цифры: 1, 8, 6, 6. Были и такие, что умели связно сказать: тысяча восемьсот шестьдесят шестой.

В то лето дождь лил не переставая. После праздника св. Иакова не проходило дня, чтобы вода не лилась на размытые дороги и раскисшие поля. Старики охали, молодые молчали, дети уныло смотрели в помутневшие окна, словно понимая, что им уже больше не вернуться на место своих прежних игр. Выскочишь во двор — задувает холодный ветер, пронизывая тонкое платьишко каплями дождя; ноги коченеют — скорей обратно, в теплую избу!

Тревога, овладевшая взрослыми и проступавшая на их лицах, смутной тоской отдавалась в душах детей; они томились без тепла и света, вспоминая погожие дни жатвы и сева. Ребята постарше невольно притихали, наблюдая, как в промежутках между дождями взрослые свозят в риги проросшее жито и выкопанную из грязи картошку или, по колено увязая в глине, тщетно пытаются посеять озимые. За всю ту осень на долю Юсси — да и Майи тоже — выпало лишь два счастливых дня, когда Пеньями уезжал в Тампере. Дело в том, что их рожь не годилась для сева, и Пеньями продал почти всю скотину, чтобы на выручку купить семенной ржи. И он действительно привез семян, хотя и меньше, чем требовалось. Зато он впервые привез настоящей городской водки и впервые задолжал у лавочника. В свою очередь и Майя урвала толику из жалкого запаса семян, чтобы обменять зерно на кофе. Когда Пеньями прознал об этом, в доме поднялась свара, тянувшаяся два дня и порой доходившая до настоящей драки.

Осень рано пришла на унылые, неровные всходы озимых. Большая часть земли на Никкиле осталась незасеянной, и еще до рождества к хлебу стали примешивать добрую половину мякины. После праздника всех святых на хуторе только и осталось мужчин что Пеньями да Юсси. Все работы по хозяйству легли на плечи двух торпарей.

Так маялись в своей лесной глуши эти люди, и им было не до разговоров о «народе Суоми». А судьба что ни месяц посылала им все новые испытания. Июнь в том году выдался такой, что, выйдя под утро на двор, можно было увидеть снег на склонах Свиной горки и ослепительно сверкающий лед на озере. В скупом сумеречном свете, пробивающемся из-за туч, виднелись пожухлые, полегшие посевы. Потом настал Иванов день, а за ним — недели ошеломляющего, упоительно-нежданного тепла, точно больной до времени рвался с постели, — и это не сулило добра. А потом — первые дни сентября, ясные улыбающиеся утра, которые как бы отвечали на встревоженные взгляды людей.

— Чего удивляетесь? Неужели не видно, что мы — праздничные утра? Наступают новые времена.

Словно праздника ради природа устроила три таких дивных, заиндевелых утра подряд, хотя вполне хватило бы и одного. До странности маленькими выглядели люди на узких деревенских улочках, и Пеньями с Никкили, трезвый и до смешного серьезный, тоже бродил по ним. На поле Хусари он увидел людей за работой и в обычное время не преминул бы позубоскалить над ними: они косили тощую рожь и сгребали накос в небольшие кучки. Но теперь Пеньями скромно прошел мимо и пожелал им доброго утра таким голосом, что казалось, еще немного — и он заплачет.

Наконец, после долгих приготовлений, напоминавших отдаленные угрозы, но всякий раз оставлявших каплю надежды, нагрянул сам великий гость и избавил людей от мучительного ожидания. В Харьякангас лишь папаша Оллила собрал кое-какой урожай. Впрочем, он не придавал этому особого значения и лишь громогласно вещал из чащи своей бороды:

— Хуже всего то, что кора на деревьях начнет отставать только весной!

Смеркался последний сочельник, который семейство Никкиля встречало вместе. Даже в такие времена у людей столько мелких хлопот, что им некогда подумать толком о рождестве, пока сумерки не загонят всех в избу. Впрочем, сегодня они инстинктивно избегают думать об этом и не торопятся сойтись вместе в празднично спокойной атмосфере. У этих внешне грубых, темных людей чуткая душа — такими много поколений назад вылепила их меланхоличная, неразгаданная в своих тайнах природа. В густеющих сумерках не одному из них, как бывало в детстве, слышится шелест крыльев рождественского ангела, и, может статься, кто-нибудь из этих людей, в одиночку делающих свое дело, замедлит шаг и мыслями перенесется к тому, что стоит у порога: к рождеству голодного года. Лучше уж подольше не возвращаться домой… Ведь наверняка и другие заметили рождественского ангела; при его появлении в душу дохнуло каким-то жутким предчувствием, и никто не хочет выдать это взглядом.

Но как бы там ни было, а и в ту осень время неумолимо приближало этот вечер — вечер рождества. Бег времени не могли сковать никакие заморозки.

Сумерки… У окна сидит старый Пеньями. Он устал, безжизненным взглядом смотрит он во двор, и нет у него сейчас сил даже скандалить. Жуткие предчувствия не мучают его — он не видел рождественского ангела. Он сидит без дела в пустой избе и ничуть не томится этим. Злоба душит его — злоба пресыщения.

Рождество!.. Старый Пеньями знавал немало веселых рождественских вечеров. Было время, дух рождества буйно стучал в его жилах, раздутых изобильем водки, домашнего пива и свинины. В те далекие рождественские вечера человек чувствовал себя хозяином на собственном дворе. Бабы и ребятишки тряслись от страха, когда однажды рождественской ночью он, горланя, отправился к соседу на Хусари, с которым тогда судился. Сначала они подрались, потом один продал другому лошадь, а под конец оба уснули в пекарной на Хусари. Но спали недолго и рано утром уже мчались в церковь под звон бубенцов… Да, рождество в те времена справляли со звоном — и даже с треском. А за рождественской шла Стефанова ночь и еще немало других ночей вплоть до самого крещенья. Бешеные были рождества — да и бабы были моложе.

Сидя в сумерках у окна, накануне голодного рождества, Пеньями устало вспоминает добрые старые времена. Он чувствует, как одинок он на свете. К тем людям, что хозяйничают сейчас в его доме, он не испытывает ничего, кроме какого-то вялого отвращения. Они существуют лишь для того, чтобы показать ему всю глубину его падения: ведь и он теперь почти такой же, как они. Ловиса хоть и жива, да состарилась, а когда бабы старятся, они уж ни на что не годны.

Пеньями знает человека, у которого и сейчас есть водка. Пеньями думает о папаше Оллила. Папаша Оллила старше Пеньями, но он не его круга человек, — он вообще сам по себе. Он раздражающе самостоятелен и во всех отношениях несравненно выше Пеньями и всех прочих. Папаша Оллила пьет не меньше его, но он здоровее, он богаче. Он почти всегда ест хлеб без мякины, заморозки не разорили его, и с Кокемяки ему прислали три больших воза сена. В довершение всего Пеньями должен ему шестьсот рублей… С таким не больно-то подурачишься в ночь под рождество.

Пеньями встает и неуверенным шагом выходит на двор, словно не зная, куда пойти. Заметив дрогнущего на пригорке Юсси, он уже готов напуститься на него, как вдруг из-за бани показывается пестрая кучка людей, волокущих за собой большие сани. Зрелище это хорошо ему знакомо, и Пеньями прямо-таки оживает, упиваясь сознанием, что уж для этих-то людей он по-прежнему хозяин.

— Доброго рождества! — говорят ему нищие с заметным северным акцентом.

— Спасибо, да не на этот раз, северяне! Ступайте в Оравайнен, там для вас найдется ночлежка… А ну, прочь отсюда, кому говорят!

Пеньями отправляется на Оллилу, и Юсси спокойно может рассмотреть удаляющихся нищих — или северян, как их называют. Здешних, приходских, побирушек крестьяне не называют нищими. И даже пятьдесят лет спустя, во время войны, когда заходила речь о северянах, они казались тогдашнему Юхе Тойвола страшно чужими. Настроение того рождественского сочельника глубоко запало в его душу.

Когда Пеньями исчез из виду, Юсси побежал на Свиную горку, к тамошней лачужке. Было уже поздно, но какой-то инстинкт уводил мальчика от дома; уж на Свиной-то горке наверняка будет настоящее рождество, такое, какого никогда не увидишь на Никкиле. Вот бы провести нынешний вечер с тамошними мальчишками! Дома у Юсси не было друзей.

На Свиной горке очень удивились, когда к ним заявился Юсси с Никкили, и Кустава уже было решила, что на Пеньями накатил дурной стих. Исподволь расспросив мальчика, она узнала, что ничего особенного не произошло. Пеньями ушел на деревню, вот Юсси и прибежал к ним… Все это было вполне понятно. В избушке по-рождественски пахло пареной брюквой, но каким-то чутьем Юсси угадал, что ему от всего этого ничего не перепадет. С помрачневшим лицом он выскользнул в дверь, неразгаданный, как некое рождественское знаменье. После этой маленькой, подсказанной инстинктом прогулки не оставалось ничего другого, как вернуться домой. В небе загорались звезды, а в избе, как всегда, коптила лучина. Все ждали хозяина, чтобы пойти в баню. Но его все не было, баня грозила остыть, и в конце концов пошли без него.

Обитатели Никкили вели себя в тот вечер весьма необычно.

Папаша Оллила уже принял праздничные поздравления, сходил в баню и как раз расчесывал бороду, когда в избу ввалился Пеньями. Нашел тоже время говорить о долгах! Да и до выпивки еще далеко; она начнется лишь за ужином, после того как вместе со всей прислугой пропоют рождественский псалом. Папаша Оллила с трудом сдерживал раздражение.

— Так ведь… ты знаешь все не хуже меня. За тобой шестьсот рублей да процент за два года не плочен. Его следует присчитать к основному капиталу…

— Так ведь… я не продаю самогон ни за наличные, ни в долг. А проценты к капиталу присчитаю. Это будет марок двести…

— Так ведь… самогону я дам тебе задарма, как раз чтоб расчухать рождество. Есть у тебя посудина?.. Только пеняй на себя, ежели я законным порядком взыщу с тебя должок. За все про все выходит две тысячи шестьсот марок… Ну, с миром господним!

Тягостное молчание воцаряется на Никкиле по возвращении из бани. Что скажет старик, когда увидит, что в баню сходили без него? Майя еще в бане, она пошла туда одна, после всех — пока другие мылись, она без их бедома натаскала в избу соломы. Солома эта — горелая, ее надергали утром на корм скоту из крыши сарая, построенного два года назад. Юсси считает своим долгом присесть на нее; от соломы несет затхлостью. Он один среди взрослых. Настроение у всех подавленное.

Но вот в сенях раздаются шаги Пеньями. Ярче обычного блестит знакомый глаз в растворе двери, громче обычного вырывается дыханье из груди, и всем сразу бросается в глаза объемистый деревянный жбан, который он, нисколько не таясь, несет под мышкой. Такой твари на Никкиле нет, этот жбан — из деревни.

Ко всеобщему удивлению, Пеньями не сразу начинает скандал. Все молчат, Юсси потихоньку сползает с соломы. Пеньями проносит жбан к своему шкафу, неторопливо открывает и закрывает дверцу и, ни слова не говоря, снова выходит. Его шаг нетверд — в этот знаменательный вечер особенно заметно, как сильно он сдал за последние годы. Собственно говоря, его нечего больше бояться. Женщины хихикают, как только он оставляет избу. Старый филин — он все еще способен нагнать уныние даже в этот безрадостный рождественский вечер.

А ведь три года назад, если бы Пеньями при подобных обстоятельствах столь необъяснимо покинул избу, Апели имел бы полное основание отправиться за ним следом, проверить, все ли в порядке с Майей, которая моется в бане. Теперь же, хотя Апели с ними нет, все знают, что хозяйке не грозит сколько-нибудь серьезная опасность. Жизнь во всех отношениях пошла на спад.

Однако еще до праздничного стола Пеньями сделал слабую попытку вернуться к старому. Он захотел помыться в бане и уже разделся наполовину, как вдруг силы отказали ему. Оставив мужа в бане, Майя вернулась в дом, накрыла на стол и достала из тайника тощую сальную свечку, когда Пеньями, босой, в одной рубахе, притащился в избу и, мучительно заплетая ногами, направился прямо к шкафу. Отхлебнув из жбана три больших глотка, он в изнеможении опустился на кровать, вяло радуясь тому, что у него все-таки есть водка, пусть даже это его последнее рождество в этом прокисшем мире и пусть долгов у него больше той суммы, которую он умеет связно назвать. Но вот он встрепенулся: он видит мальчика, который всегда, при всех обстоятельствах вызывает в нем желание мучительствовать. Однако на этот раз мальчик — слишком ничтожный повод для скандала, поскольку домашние в полном сборе. Пеньями замечает брошенную на пол солому.

— Кто принес в избу солому для скота?

— Не все ли равно, где лежать соломе? — отвечает Майя.

— Я вам покажу — не все равно!.. Бабье! Коровы!.. — кричит Пеньями и, пошатываясь, идет к столу, намереваясь смахнуть свечу. Майя отодвигает свечу. Пеньями наклоняется, берет охапку соломы и хочет вынести ее из избы.

— Не дури, старик!

Майя удерживает его. Пеньями шипит:

— Ну погодите же, оллиловское отродье! Я вам покажу, как обращаются у нас с соломой для скота!

Их возня кончается тем, что Пеньями падает на пол и при этом сильно зашибает ногу. Он не может встать без посторонней помощи и, ворча, позволяет Майе поднять себя. Добравшись до постели, он кричит, задыхаясь:

— Водки! — И, так как Майя и не думает выполнять его приказ, визжит еще громче, но столь же беспомощно: — Водки!

Майя недоуменно глядит на Марке.

— Там, в шкафу, — равнодушно говорит Марке.

Старый Пеньями засыпает, и семья садится за рождественский ужин: грубый хлеб из мякины, водянистая простокваша, баранина, пареная брюква. Слабая свеча бросает желтоватый свет на изможденные безмолвные лица. Трещит мороз, разнося поздравления из многого множества избушек, где в этот же час, в такой же обстановке люди свершают свою рождественскую трапезу. Глаза мужчин и женщин серьезны и устремлены вперед, и трудно ходят подбородки тонкошеих ребят, будто с каждым куском они глотают невидимые слезы.

Бескрайнее звездное небо глядит в этот час на превратности маленького человечьего племени, глядит, как оно пытается сохранить непрочную свою жизнь для грядущих, непредвидимых судеб, для других, более счастливых, а может, и несчастливых времен, которые придут двадцать, пятьдесят лет спустя — столетия спустя. Небо видит дремучие леса, где рядом с умирающим нищим и искроглазой рысью дремлют миллионы будущих поколений. В некоторых местах леса расступаются, открывая седые деревни, где один видит в сытых снах хутора, которые он скоро приберет к рукам, а другой думает лишь о том, что он проводит последнюю рождественскую ночь в отчем доме, — деревни, где в больших приютах для нищих тихо угасают те отпрыски человечьего племени, котррым не дано причаститься грядущего. Вот сколько всего видит небо на застывшей в сером однообразии земле. Время великих потрясений еще не наступило. Но и на земле и в воздухе уже пришли в движение стихийные силы, явные и тайные. Сейчас, за далью лет, все это может показаться очень занятным, но тогда, в ночь под рождество 1867 года, очень невесело было людям.

Когда праздничный ужин закончился, Майя попыталась было спеть рождественский псалом, но взяла слишком низко, и никто не смог ей подтянуть. Пропев два-три стиха, она умолкла.

Настроение десятилетнего Юсси складывалось из тех несильных переживаний, которые он испытал в течение вечера. Прогулка на Свиную горку выросла в рождественское приключение, запах брюквы отожествился с понятием рождества; бесчинство отца напомнило ему такие же выходки в прошлом, а после ужина он еще раз попробовал посидеть на гнилой соломе. И наконец пришел сон, скрасивший все маленькие события вечера.

Пеньями всегда гнал со двора нищих, забредавших на хутор. Но в эту рождественскую ночь они впервые получили доступ на Никкилю. Только все собрались лечь спать, как в избу вшасталась старуха с двумя детьми. Их мать, как она объяснила, умерла в дороге. Старый Пеньями спал без просыпу, и нищенкам разрешили переночевать на вонючей соломе. Их приход разбудил было Юсси, и образы странников запечатлелись в его скованной сном душе. Ему казалось, что по-настоящему рождество наступило лишь тогда, когда он уже спал.

Наутро Пеньями брюзжал, но был так слаб, что просто не мог сколько-нибудь серьезно безобразничать, и лишь вяло переругивался со старухой нищенкой. Та не давала себя в обиду, ухаживала за своими малютками и почти силой добыла для них молока из скудных домашних припасов. Она осталась и на следующую ночь, усердно уминала мякинный хлеб, не забывая при этом нахваливать его, с большой осведомленностью говорила о нынешнем положении дел, о строительстве железной дороги, начатом где-то под Рихимяки, сыпала названиями мест, где есть приюты для нищих, давала советы, как лучше печь хлеб, да и вообще показывала себя во всех отношениях сведущим человеком. Какой-то необычный, сырой дух нищеты исходил от нее и перебивал запах табака и земли, устоявшийся в доме Никкиля. На утро Стефанова дня она отправилась дальше на Тампере, со всем своим тряпьем и детьми.

Так начался заключительный этап в судьбе дома Никкиля. Нищие теперь то и дело захаживали на хутор, и их больше никто не гнал. Стоило только им увидеть, что хозяевам самим почти нечего есть, как они поступали точно так же, как та рождественская старуха: прекращали свои тщетные мольбы и располагались в избе, как у себя дома, на день или на ночь, а потом уходили. Кое у кого из нищих был кофе, и они варили и пили его. Пеньями душила злоба, но теперь и ему приходилось пить свою чашу.

Годами складывавшиеся в семье отношения ослаблялись, словно растворяясь в запахе нищеты, который устойчиво держался в доме. Теперь Юсси во множестве видел своих сверстников; смутное ощущение иного, огромного мира, иной жизни зарождалось в душе мальчика, странный запах томил и словно звал за собой. Юсси мог сколько угодно бегать по двору и по дому, никто за ним не следил. На его глазах умирали люди. И вскоре его потянуло присоединиться к какой-нибудь кучке бродяг. Он будто чувствовал, что ему предстоит уйти отсюда — но когда?..

Старый Пеньями переживал мучительные дни. Водка, полученная в рождество от папаши Оллила, кончилась, но у него не хватало духу пойти к нему еще раз. Почему? Этого он не знал. После рождества Пеньями испытывал необычайный упадок физических сил, и, должно быть, поэтому его начали мучить разные неприятные мысли, в особенности когда он оставался один. Порою, в минуты полной тишины, ему казалось, будто он слышит голос какого-то невидимого священника, читающего строгую проповедь. Священник начинал с далеких дней его молодости, приводил на память то один, то другой случай из той долгой поры его жизни, когда он хозяйствовал на хуторе, и под конец принимался описывать его житье-бытье в последние, отмеченные бедностью, годы. Он мягко понижал голос и говорил о чем-то таком, чего Пеньями не понимал. Что-то недосказывалось, что-то не называлось своим именем, но при всем том Пеньями властно овладевало сознание, что ради этого недосказанного и читает ему проповедь невидимый священник: он должен умереть, ему больше не жить в изменчивом потоке времени, потому что сам он уже утратил способность изменяться. Куда он попадет: в преисподнюю, в ад? Он не думал об этом, но что до царства небесного, то оно всегда представлялось ему чем-то приторным и противным. Если мысль о нем и приходила порою в голову, ему сразу начинало казаться, будто он, тяжелобольной, лежит в постели и слезливым бабьим голосом кается в грехах, — отвратительнейшее положение, в каком только может очутиться взрослый мужчина, пропахший водкой и табаком.

Что касается религии, то Пеньями ходил в церковь, как все, и, будучи в хорошем расположении духа, был не прочь позубоскалить над духовенством, как и над всем прочим. Если поп говорил дело, его можно было послушать. Ну, а ко всем этим басням о вечном блаженстве он относился как к детям: их приходилось терпеть, как бы противны они ни были.

Но теперь невидимый священник читает Пеньями свою проповедь и требует, чтобы он стал кроток, как дитя. Он умрет, у него долги, он потерял всю свою былую силу — вот и сейчас там, на скамье у печки, храпит нищий. Скоро к нему на двор явится ленсман,[7] он это знает. Если б настоящий мужчина увидел, что творится в его душе, он взял бы его за шиворот да тряхнул хорошенько, как паршивого щенка! Мыслимое ли дело, чтобы папаша Оллила, бородач Оллила, очутился когда-нибудь в таком положении? Он знай басит свое протяжным кокемякинским говором…

От этих мыслей бросает в озноб, лицо заливает липкий пот. Пеньями делается жутко, губы и руки его трясутся, еще немного — и ему станет дурно. Мозг работает не соображая. Он машинально хватает из шкафа пустой жбан, сует за пазуху владенную на хутор и, весь дрожа, бросается из дому.

Юсси видит, как бежит отец, и чувствует: сейчас что-то должно произойти. Он заранее готовит себя к неожиданному. Напряженно глядит он на нищего, который храпит на скамье, потом переводит взгляд на дорогу — не видать ли там новых нищих. И точно, вот они тут как тут…

Ну вот и Пеньями опять тут как тут, под мышками у него жбан и пять ковриг хорошего, настоящего хлеба. Такого хлеба — теплого, свежевыпеченного — ему еще ни разу не давали на Оллиле, но нынче папаша расщедрился. Багровое лицо Пеньями снова показывается в растворе двери, и только что пришедшие нищие так и влипают взглядами в хлеб, очевидно полагая, что его принесли для них. Но Пеньями проносит хлеб и жбан к своему шкафу. Это — драгоценность, хоть и досталась она на сей раз удивительно дешево: хлеба он не просил. Зато владенная осталась у Оллила. У Пеньями так легко на душе, точно он гору сбросил с плеч. Озноб сменился жаром. Теперь самый раз в постель.

— Не худо бы и на чужую бедность подать, коли сам с прибытком, — говорит побродяжка, пришедший еще вчера, и тут только Пеньями замечает набившихся в избу нищих.

— Вот я вам покажу бедность…

Пеньями поднимается, шатаясь, и хватает первое, что подвертывается под руку. Лихорадка, алкоголь и облегчение, которое принес последний, всеразрешающий шаг, подхлестнули в нем старое, искони сущее. Сердце сладко томит: есть водка, можно вымести всех из избы и завалиться спать. Дом и земля, все, чем держится жизнь, — тьфу! Пропади все пропадом! Среди нищих он замечает Юсси, и в голове его проносится воспоминание о тех годах жизни, что он прожил с Майей, — бесконечные, тягостные, мучительно тошнотворные годы…

В этот момент у крыльца взгремели бубенцы и показались боковина саней, медвежья полсть и полный, темнолицый человек. Это ленсман. Нищие вздрагивают, Пеньями забывает, что он хотел сделать, и застывает на месте с коловоротом в руке, который он схватил вгорячах.

Ленсману и без слов ясно, что тут происходит. Он живо выставляет нищих за дверь. После них остается лишь напряженная тишина да привычный запах. У Пеньями звенит в ушах. Быстро нарастает ощущение какой-то странной свободы: ленсман уже прибыл. Пеньями охватывает усталость; на душе у него почти праздник. И усиливающаяся лихорадка, и появление темнолицего ленсмана — все это приходится одно к одному. Это развязка. Зима уже выдохлась, вечернее солнце пригревает синеющие сугробы, в которых играют краски близкой весны. И ни одного нищего больше не видно…

Пеньями едва вязал языком: «Да, конечно… это так… не позднее, чем через две недели… постараюсь… Я тут малость приболел…» Насилу уговорил ленсмана выпить рюмку водки. «У жены, должно быть, и кофе найдется…» — «Нет, не надо, мне некогда». Скрип полозьев, звон бубенцов…

Пеньями остался один в ватной тишине родного дома. Теперь он действительно был один. Нервная встряска подарила ему переживание, первое и последнее в своем роде за всю его долгую жизнь. Он уже ни к кому и ни к чему не испытывал злобы. Его косматый, побуревший от табака подбородок трясся… Пеньями, это последнее звено бесконечной, идущей через столетия цепи крестьян, плакал. Возвращаясь сегодня с Оллилы, в последний раз проходил он по земле Харьякангас.

Скончался он той же ночью. Последние его слова были: «Я умираю не как какой-нибудь паршивый мужичонка». Он сказал это мягко, почти блаженно, и уже явно в бреду, потому что это были последние слова покойного хозяина хутора Прикола, которые он часто повторял и раньше, когда напивался пьяным.

Мечта маленького Юсси сбылась вскоре же после смерти Пеньями. Хутор за недоимки был продан с торгов канцелярией в Турку. Папаша Оллила, которому Пеньями задолжал больше всех, купил Никкилю и посадил хозяйствовать на ней своего младшего сына Антто. Майе с сыном пришлось покинуть разоренный дом. Она не захотела остаться в своих родных местах, где с девических лет ее преследовали сплошные жизненные неудачи; осушив слезы, она решила попытать счастья у своего брата, который, по слухам, жил довольно сносно. И вот в одно прекрасное утро Юсси проснулся и увидел, как мать сносит разные пожитки к санкам, стоящим у крыльца. У них еще было немного кофейных зерен и несколько кусков хлеба, который Пеньями принес с Оллилы. Они позавтракали, сложили остатки съестного в кузовок и тронулись в путь. Майя тащила санки, Юсси подталкивал их сзади. На нем были короткие штанишки и кафтан покойного Пеньями. Другой кафтан надела Майя. По-весеннему ярко светило солнце, ослепительно сверкал снег. Ступив на лед озера, Юсси оглянулся назад и увидел вдали красивую вершину Свиной горки, на которой он сыграл столько чудесных игр. В горле встал комок, очарование бродячей жизни незаметно сменилось тоской.

Сначала они шли вдвоем. Перед глазами Юсси то и дело вставали люди, которых он близко знал в первые десять лет жизни и которые за последние годы разошлись кто куда. Ему вспоминались Апели и Куста, Ева и Марке, и — Пеньями, отец. Сейчас, вдали от дома, в непривычной обстановке, они казались ему удивительно похожи друг на друга.

Майя и Юсси недолго оставались без попутчиков. Вскоре они вышли к большим трактам, и тут, на открытых местах, им стали часто попадаться длинные вереницы бредущих людей. Большинство шло пешком, таща за собой доверху груженные санки, но изредка на дороге можно было увидеть и тощую, как скелет, клячу. Люди лепились к санкам или к лошади, образуя небольшие группы, и между отдельными группами, даже там, где людской поток был наиболее густым, оставался разрыв в сажень или две.

Необычная атмосфера дороги действовала одуряюще и заставляла забыть даже об усталости. К вечеру одурь еще усилилась. Извилистая, обнесенная изгородью дорога снова вышла на равнину. Вдали показался красный верстовой столб, возле которого что-то чернело; проходящие по очереди останавливались и рассматривали этот черный предмет. Это был мертвый человек, а около него, словно в какой-то оторопи, стояла девочка, закутанная в одежду взрослого. Из шедшей впереди группы людей ей крикнули:

— Ступай в деревню! Ночью тут нельзя оставаться, а то волки съедят!

Но девочка продолжала стоять возле мертвого, с бессмысленным видом озираясь по сторонам.

Уже начало смеркаться, когда пришли в большую деревню. Все разбрелись кто куда. Майя и Юсси вошли в темныс сени одной избы и потянули на себя дверь — она была заперта изнутри. Очевидно, хозяева собирались печь хлеб — из-за двери явственно слышались мягкие шлепки рукою по тесту. Им пришлось долго стучаться, прежде чем дверь приоткрылась и какая-то женщина сказала, чтобы они шли в приют для нищих. Она тут же объяснила, как туда пройти. Блуждая по темным деревенским улицам, они наконец нашли приют — большую, насквозь продуваемую ветром избу, логово галдящей нищеты. Они не помнили себя от усталости, и Юсси не понимал ни слова из того, что кричали, из-за чего ругались женщины. Майя в конце концов разобралась, в чем дело. Одна из женщин жарила кофе у очага. Она выменяла его у старьевщицы на лохмотья, а лохмотья сняла с одной умиравшей бабки в тот момент, когда другая женщина, как и она, ожидавшая последнего вздоха старушки, ненадолго отлучилась. Обманутая утверждала, что другая сняла лохмотки до времени. Мол, она сама видела, как в сарае, куда положили покойницу, та еще двигала челюстью. Это и было причиной свары. Впрочем, похоже было на то, что обиженная скоро наверстает упущенное, так как в углу избы умирал еще один, совсем распухший от голода человек.

Здесь наши странники и переночевали. Утром, так и не отдохнув хорошенько, они снова тронулись в путь и поздно вечером достигли цели. Они даже не стали ужинать и, лишь утолив жажду, мгновенно уснули. На следующий день Майя договорилась с братом, что Юсси останется у них на Туориле, а сама отправилась дальше — искать работы.

Наступил май, весна была тепла и полна надежд, когда Майя, смертельно больная, вернулась на Туорилу. Она пришла под вечер и была так плоха, что даже не смогла рассказать о своих дальнейших скитаниях. Ночью ей стало еще хуже, она так громко стонала, что подняла на ноги весь дом. Мальчика разбудили, и он видел, как она отходила.

Так кончилось Юссино детство.

II. На хлебах у родственников

Как светлое солнце встает после ночного заморозка, так весна 1868 года, ранняя, чудесная весна, встала над все еще продолжавшей свирепствовать смертью. Вернее сказать, смерть тогда уже не свирепствовала, ее голоса не было слышно. Лишь время от времени вырывала она вконец истощенного человека из кучки скитальцев и оставляла его в придорожном сугробе или где-нибудь в глухой лесной избушке облегчала от мук вдову, унося жизнь ее последнего ребенка. Но даже и там, где уже не кучка, а куча людей, — целых двенадцать тысяч душ, — впряглись в общую лямку, чтобы отстоять свою жизнь, — даже и там смерть старалась не поднимать шума. Вдоль песчаного Салпаусского кряжа люди тянули мощную артерию, которую предстояло подвести к великому гнездилищу людей на востоке — Санкт-Петербургу. Одни копали, другие ждали за их спиной, когда смерть передаст им кирку. И смерть старалась быть беспристрастной, она отдавала кирку все новым и новым тысячам, убирая тех, кто отработал свое. Проницательных калькуляторов ожидал приятный сюрприз: постройка железной дороги, несмотря на спешность, обошлась на полмиллиона дешевле, чем предполагалось.

Тихо умирали люди на склонах Салпаусского кряжа, и тысячи мертвецов, лежащих там в своих песчаных могилах, должно быть, очень удивились, когда, ровно пятьдесят лет спустя, уловили в пульсации проложенной ими железной артерии слова: «Чаша страданий переполнилась!» — «Как так? — наверное, спросили они. — Неужто она переполнилась только сейчас? Ведь она и тогда уже была полным-полна».

Новая, полная добрых примет весна обогрела своим теплом и Юсси, который жил теперь на другом месте. С тех пор как его взяли в дом, он уже не голодал. В те трудные годы на Туориле не было нужды подмешивать в хлеб более трети мякины, да и такой хлеб пекли всего два раза — в самую голодную зиму. Брат Майи ведал распределением общественных пособий в приходе и был вынужден прибегнуть к такой увертке, когда о нем поползли обличающие слухи. Цельный хлеб никогда, — даже в эту пору, — не переводился на Туориле, а уж о молочных скопах и говорить нечего. Туорила во всем отличалась от Никкили, и даже не верилось, что ее хозяин Калле — брат Майи. Калле, рослый горбоносый мужик, имел повадки настоящего хозяина и безотчетно чуждался своей незадачливой сестры. Юсси, присутствуя при обеих встречах сестры с братом, заметил это. Видно было, что мать робеет своего брата. Она не мешкая покинула его дом на следующий же день, радуясь уже тому, что мальчику разрешили остаться. А вернувшись через несколько месяцев, она словно дала понять, что пришла для того только, чтобы умереть в знакомом месте. И брат ее явно испытал облегчение, что она так скоро скончалась.

Юсси долгое время был в какой-то легкой растерянности. В доме были просторные чистые комнаты, среди них такие, куда его не пускали. Здесь вкусно и сытно кормили, но кофе не давали, тогда как на Никкиле кофе пили по нескольку раз на дню. Кофе здесь варили только для хозяев. Юсси быстро креп телом, но душа его словно застыла в оцепенении; странная, нездоровая сонливость одолевалаего. Он по-глупому пялил глаза и зачастую не понимал, что от него требуют, куда посылают. И если нужно было отправиться по какому-либо поручению, на глаза неудержимо навертывались слезы. Все здесь было незнакомым, и ничего ему не объясняли, а только приказывали. Спрашивать он не смел, и очень часто случалось, что, получив наказ, он стоял как пень посреди двора, не зная, что делать, пока хозяйка, потеряв терпение, не выбегала проверить, «куда это его понесло искать подойник». А ведь Юсси охотно сбегал бы за подойником, если б только мог понять, что ему говорят! С тех пор и пошла за ним слава неумехи и приглуповатого парня.

Когда Юсси растерянно метался в просторной пекарной Туорилы, выполняя какой-нибудь хозяйский наказ, он и сам чувствовал, и со стороны было видно, что ни одно его движение, ни один шаг не гармонируют с теперешним его окружением. Все здесь было совсем не так, как на Никкиле. Хозяин (в разговорах с сыном мать называла его дядей, но сам Юсси никогда не осмеливался называть его иначе, как хозяин) был для него совершенно непостижимым существом. Он всегда при доме, всегда серьезен, никогда не напивается пьяным и, как ни странно, не ругается с хозяйкой, не говоря уже о том, чтобы драться с ней. А хозяйка, в свою очередь, нисколько не боялась его. Странное, холодное согласие царило между ними, так что невозможно было сочувствовать ни тому, ни другому. Когда наступал вечер, не могло быть и речи о том, чтобы сбежать куда-нибудь со двора. С батраками и служанками Юсси почти не приходилось сталкиваться. Они спали в работницкой, Юсси — в пекарной, а хозяин с хозяйкой — в спальне. Вечером, всегда в одно и то же время, его ждала чистая, но неуютная постель, — продолжение неуютного дня. Даже во сне он чувствовал потребность размять свои крепнущие мускулы, а тяжелая сытость в желудке еще усиливала ощущение неволи.

И на Туорилу время от времени захаживали нищие, но это был совсем не тот люд, что когда-то забредал на Никкилю. Эти робко останавливались в дверях или присаживались на скамью и со слезой в голосе отвечали на вопросы хозяйки. Как-то раз хозяйка спросила у одной женщины, как ее зовут. Оказалось, что та ее тезка, и хозяйка подала ей на бедность. В тот же день заглянула к ним еще одна нищенка и, не дожидаясь вопросов, заявила, что ее тоже зовут Эмма. Хозяйка расхохоталась, но подала и ей, однако велела передать всем другим Эммам, что больше этот номер у них не пройдет.

На новом месте Юсси очень боялся нищих и не делал никаких попыток сблизиться с ними, очевидно, оттого, что и сам он теперь принадлежал к числу сытых. Впоследствии Юсси повстречал среди нищих своих старых знакомых, ребят со Свиной горки, товарищей его детских игр. Юсси как будто стыдился их, и разговор у них вышел очень натянутый. Не дожидаясь расспросов, ребята рассказали, что на Никкиле теперь хозяйничают люди с Оллилы, что Ловиса больна, но новости эти лишь слегка, как бы вскользь коснулись Юссиной души. И когда ребята ушли, он почувствовал облегчение.

Наступало лето, оделась травой земля, покрылись листвой деревья. На дальних пастбищах зазвенели колокольчиками стада. Яровой сев проходил при благоприятной погоде; семенами ссудила казна. Отупевшие люди стали понемногу оживать, вынашивать новые надежды. Шагая за бороной, пахарь усиленно размышлял над минувшими страшными годами, и душа его все шире раскрывалась навстречу нынешнему дню — сверкающему солнцу и буйно прибывающей зелени. И хоть разумом своим человек не мог еще в полной мере оценить испытание, через которое он прошел, сердцем он уже чувствовал, что грядущие времена вскоре разрешатся новой идеей, которая придаст жизни новое направление, новый размах. И, видя со своего поля, как бредут по дороге несчастные беженцы, он с досадой думал о том, что старое время все еще омрачает час рождения новых времен.

Для бывшего Юсси Никкиля, ныне — Юсси Туорила, это лето открыло лучшую пору жизни — юность, когда одиночество приносит человеку и отраду и печаль.

Юсси пас хозяйский скот на живописных полянах, где прежде были пожоги. Густой лиственный лес тут местами расступался, давая место покосным лугам с неизменными изгородями и сенными сарайчиками. По дну пади, меж крутых берегов, извиваясь, бежал тоненький, небогатый водою ручеек. А сверху, на краю обрыва, стояли березы, свесив свои плакучие ветви над муравейниками, пыхавшими жаром в полуденный час, когда солнце стоит прямо над падью и стадо полегает, Юсси быстро обвык на новых местах и с удовольствием мастерил мутовки и украшал резьбою тросточки. Тут не было того постоянного, гнетущего чувства беспомощности, которое все еще отравляло ему жизнь дома. Тут никто не стоял над душой и не приказывал. Тут можно было командовать стадом как хочешь.

Трудно сказать, о чем он думал днем: все зависело от того, как прошли утро и вечер накануне. Могло статься, мысли его весь день кружились вокруг его теперешней жизни, вокруг полей и стада, которое он пас; ему рисовались картины будущего, и главное место в них обычно занимал дом Туорила — его хозяин, хозяйка и все прочее. Здесь хорошо, он никуда не уйдет отсюда. Отец, мать — вся прежняя жизнь на Никкиле осталась где-то далеко позади, казалась бесконечно чуждой его теперешнему миру, благополучно стерлась из памяти. Сегодняшнее солнце светит не для них. Вот он сидит здесь, на солнечном косогоре, и его ничуть не удивляет, что хозяин и хозяйка ладят между собой… А вечером так приятно возвращаться со стадом домой.

Но иногда с вечера начинает давить какая-то тяжесть, и на следующий день небо заволакивается тучами. После полудня неподалеку ударяет молния, и Юсси в страхе забивается в сенной сарай… Откуда-то с высоты ему является бог, он приходит прямо из Харьякангас, из дали лет. Туорила теперь где-то далеко-далеко, как будто ее вовсе и не существует. Пеньями, отец, нашел убежавшего Юсси и снова обрел всю свою былую власть. Сверкает молния, будто ожившее прошлое мечет на землю свой злобный взгляд, все сильнее рокочет гром. Юсси вскрикивает неистово, и чудится ему, что перед ним Майя. Он хочет прижаться к материнской груди. Кровь очистилась от всего здешнего, наносного, знакомый пейзаж в сетке дождя теперь угрожающе чужд. Мрачное угрюмство Пеньями, отца, и нежная ласка матери — драгоценнейшие сокровища трепетного сердца в час опасности здесь, на этом далеком, чужом пастбище.

Но вот гроза прошла, а облегчения все нет, такой уж сегодня день. Пропали бык и корова. В горле еще стоят комом недавние слезы, и тем легче накипают новые: что будет, если корова и бык не найдутся? Исчезнувший вожак стада показывается на опушке леса, но, словно взбесившись, несется прочь, как только Юсси приближается к нему. Волки! В слезах, истово молясь богу, Юсси, взрослый мальчик, во весь дух бежит по лужам к дому, и каждую минуту ему слышится рев задираемой волком скотины. И тут, может статься, какой-нибудь старик лесовик, одиноко живущий в своей избушке, выйдет на шум, смутивший вечерний покой, и отправится на пастбища Туорилы посмотреть, что там приключилось. В трясине он видит выбившуюся из сил корову, вокруг с ревом носится бык… Поняв, в чем дело, и убедившись, что опасности нет, старик спешит домой за веревкой…

Немало утренних зорь, дней и вечеров провел здесь Юсси, и все они были разные, все не похожи друг на друга. Маленький пастушок, конечно, не замечал, что делается с его душой, но эти зори, дни и вечера не прошли для него бесследно: у него появилось какое-то чувство оторванности от времени — прошлое умерло, растаяло, как недавний сон, и не было ничего, что связывало бы его с настоящим. Он был ни батрак, ни хозяйский сын, ему не разрешалось жить ни в работницкой, ни в чистых покоях, только в пекарной.

А потом наступил вечер — канун того дня, когда начиналось учение в воскресной школе. К тревожному ожиданию примешивалось чувство какой-то грустной радости — предстояло вступить в новую полосу жизни. В сумерках, ни у кого не спросясь, Юсси пробрался в пустую работницкую и долго сидел там, тихо напевая одну из тех песен, которые поют только взрослые, и от терпких ее слов сладко млела душа. Не ушел он и после того, как люди возвратились с работы. Хозяин самолично пришел за ним, и странно сурово прозвучал его голос, когда он спросил: «Ты что тут делаешь?» Уже в этом вопросе сквозило предвестье того нового, что должно было начаться завтра.

Ровно подстриженные подростки сидят на церковных скамьях и вроде бы слушают объяснения пробста, толкующего о святой троице. Пробст говорит медленно и отчетливо, высоким церковным слогом, который никак не вяжется со смазными сапогами и сермяжными куртками мальчиков. Смысл его речи, отточенной и как бы отстоявшейся за многие десятилетия, не доходит до заскорузлого избяного ума подростков, хотя интонация голоса, его ритм настраивают душу на тот лад, к которому она тяготеет наследственно, из рода в род. Однако изначальные понятия об отце, сыне и святом духе в образе птицы остаются незыблемы. Все они нарисованы над витиеватыми буквицами катехизиса.

Не один из этих мальчишек в трудный час истово поминал имя божье. Бог тоже переходит по наследству, из рода в род, только познается он не со слов наставника, а через тяжкие испытания жизни народной. Он воскресает в крови отца, когда тот спешит глухой лесной тропою к своей избушке, чтобы в последний раз обнять умирающее дитя. И когда старый дед, всю неделю просивший пить, наконец отходит, что-то невнятно пробормотав напоследок, бог и его осеняет своим покоем. Маленькие ребятишки с серьезными лицами наблюдают, как бог приближается к взрослым, и сохраняют его для будущих поколений. В их представлении бог зачастую принимает черты отца: он старый, суровый и требует к себе уважения.

Однако этот бог недоступен множественной душе подростков воскресной школы. Когда учишься, голова забита совсем другим. Надо зубрить уроки из катехизиса, если не хочешь остаться или пройти «условно»; надо следить за тем, чтобы в лукошке всегда было съестное; и надо вести себя так, чтобы не сделаться всеобщим посмешищем. Вечерами, когда хозяина, у которого квартируют ребята, нет дома, все отправляются куролесить в деревню. Если не придумают ничего другого, затевают толкотню, которая зачастую переходит в ссору, а то и в настоящую потасовку.

Был как-то такой случай. Юсси дулся в стороне от разыгравшихся ребят, и мимо них случайно прошел пробст. Хотя он ничего не сказал, ясно было, что поведение одиночки показалось ему подозрительным. Когда пробст скрылся из виду, Юсси порядком досталось.

— Твой отец был Пеньями! Твой отец был Пеньями! — горланили мальчишки. А на следующий день пробст попутал Юсси на непознаваемости таинства крещения и сказал: «Послушай, Иохан Беньяминов сын — как ты проводишь свои вечера! Ты разгуливаешь по деревне и не стремишься постичь святость дел господних! Говорю тебе: внемли моему назиданию».

Во взглядах мальчишек, наблюдавших за пробстом и Юсси, светилось злорадство.

Конфирмационное ученье принесло Юсси одни разочарования и не дало ничего такого, что чудилось ему в той песне, которую он, томясь ожиданьем, напевал в работницкой вечером накануне поступления в воскресную школу. Правда, и теперь по вечерам, когда он оставался один в доме, где временно квартировал, на него находило желание петь. Он достиг того возраста, когда мир рисуется единой, сотканной из грез картиной. Главное место в ней занимали Туорила и село, где он проходил наставление в вере, а вокруг — целая сумятица чувств, владевшая им в эту пору. Жизневосприятие расширялось, и мальчик волей-неволей должен был следовать за ним; казалось, пространство распахивается, и его нужно чем-то заполнять. Прежние представления о конфирмационной поре, сложившиеся еще в годы жизни на Никкиле, казались теперь смешными и съеживались, блекли. Беспомощно и неловко чувствовал он себя в этой просторной, чистой избе, из окон которой видны были в сумерках крыши и улицы деревни. Он жил здесь под гнетом постоянной необходимости что-то делать, малейшее нерадение грозило наказанием. И еще над ним тяготел страх, что он не сумеет как следует исполнять то, что от него требуют.

Чувство беспомощности достигло предела в тот момент, когда он принимал причастие. Следовало думать о боге, но бога не было; было лишь легкое опьянение новизной, когда он впервые в жизни попробовал облатку и вино. У пробста, пастора и ребят был такой вид, будто бог ко всему этому не имеет ни малейшего отношения. Детей конфирмовали, «допускали к причастию», это был торжественный момент — вот и все.

Сытым покоем дышит зажиточная деревня воскресным днем, когда лето на исходе. Завтра на Туориле начнут жать рожь.

Вся прислуга ушла, один только Юсси остался дома: у него нет даже той свободы, которой пользуются работники. Хотя он уже ходит к причастию — как много вкладывалось в это понятие тогда, когда оно было чем-то неизведанным, и как мало оно дало ему, превратившись в реальность! — и ему ничего не запрещают, а только приказывают или ругают, атмосфера, царящая в этом доме, гнетет его. Со времени своего пастушества Юсси все сильнее ощущал этот гнет, и особенно невыносимым он стал после конфирмации. Две недели назад, на покосе, хозяин опять отколотил его. Когда Юсси, ругаясь сквозь слезы, поклялся в присутствии других, что и году не останется на Туориле, один из торпарей сказал:

— Так-так, стало быть, Юсси не хочет наниматься на тот год?

— Черта с два я наймусь! — всхлипнул в ответ Юсси.

— Да ты поди и нынешний-то год не по найму, за так работал, — продолжал торпарь, и Юсси почувствовал, что его угрозы вызывают у людей лишь равнодушную усмешку, что в его положении есть что-то такое, чего он до сих пор не знал. И вот в этот тихий воскресный день случилось так, что Юсси ненадолго остался наедине со скотницей, которая причесывалась в людской. Скотница была большая охальница, но сегодня разговаривала с Юсси совсем по-человечески, хотя на людях, во время работы, так и норовила отпустить ему — жалкому щенку — какую-нибудь лихую непристойность. Такое миролюбие подбодрило Юсси, и он стал задавать ей вопросы, один щекотливее другого, и между прочим спросил, о чем это говорили люди тогда, на покосе. Разве он не может уйти с Туорилы, как это собирается сделать Манта?

— Да ведь ты сам знаешь, что никуда отсюда не уйдешь, — ответила Манта, глядя на гребень против света, чтобы убедиться, не вычесалось ли чего. — Хозяин взял тебя в дом в голодный год, и твоя воля теперь не в счет, пока не станешь совершеннолетним.

— А когда я стану совершеннолетним?

— Ха! Когда все другие становятся — в двадцать один год.

Итак, конфирмация еще ничего не давала, надо было достичь совершеннолетия. Юсси помрачнел.

— Не уходите, Манта, — сказал он.

— Непременно уйду. У Калле Туорила мне уже не едать рождественской брюквы, — ответила Манта, опять становясь такой, как всегда, и, гордо завысив голову, вышла из избы — точно канула в свободную стихию деревенского воскресного дня. Юсси остался один. Теперь он видел себя точно в таком же положении, как и в первые недели своего пребывания на Туориле. Радость конфирмации окончательно померкла, душу наполнило щемящее сознание своего малолетства, и он с тоской вспомнил о том, как жилось ему на Никкиле. Двадцать один… А сейчас ему только шестнадцать. Как быстро пролетела та чудесная пора!

Юсси вздрогнул, когда в дверях показался хозяин.

— Куда ушла Манта?

— Не знаю.

— Ну тогда сам сходишь в Торпарский конец и скажешь людям, чтобы приходили завтра жать рожь. — Хозяин подробно перечислил все дальние торпы, на которые нужно было зайти. — Да поживее.

Нет, не весь свет проникнут духом Туорилы. Он совсем не чувствуется здесь, на этой песчаной дороге, по которой идет Юсси. Его шаг легок, ему хочется свистеть, он уже вообразил себя вольным батраком. Эх, хорошо бы погорланить, если б не мешал резкий свет, лежащий на верхушках елей. Это потом, когда туман начнет подниматься с болот и прокричит ночная птица…

С тех пор как Юсси попал на Туорилу, он еще ни разу не чувствовал себя таким счастливым. Чистый сосновый бор действует миротворно и все более смягчает его раскованную душу. Ведь он теперь взрослый батрак, он ходит к причастию. Не беда, что он не может отсюда уйти — Туорила один из лучших дворов в деревне. «Мне уже можно ночевать в работницкой! Вот только бы шкаф где-нибудь раздобыть… А хозяин мне дядя, брат моей покойной матери, и живу я у своих родственников; я не то, что какой-нибудь батрак, мне не надо никуда уходить… Уходят только батраки, которых не желают держать… Хорошо все-таки, что можно теперь спать в работницкой. А шкаф я еще раздобуду, так или иначе раздобуду…»

С каменистой вершины горы вдруг открылся вид на широко раскинувшееся селение торпарей: поля, изгороди, избы. Справа, над кромкой дальнего леса, одиноко стоит красное солнце, бросая усталый свет на равнину, от которой так и веет счастьем и волей. Невозможно себе представить, чтобы люди кричали тут друг на друга. В воскресный вечер здесь каждый может идти куда хочет, даже дети. Здесь есть торпы, где берут батраков. Вот если бы поступить батраком на здешний торп! Во всяком случае, он постарается задержаться здесь как можно дольше.

Похоже, что на Роукко убирают рожь — на поле народ. Жнецы работают, низко пригнувшись к земле; время от времени то один, то другой распрямляется и перебрасывает через голову пригоршню колосьев. Хозяин обносит работников домашним пивом, некоторые явно подпивши. «А вдруг драка, а вдруг пришибут…»

На Роукко была толока,[8] и Юсси застал на поле почти всех тех, кому надо было передать поручение хозяина. Не без робости обходил он торпарей и, точно заученный урок, говорил то, что должен был сказать. Выслушав его, некоторые страшно выпучивали глаза, трясли взмокшими бородами и кривили рот.

— А что, разве рожь у Калле уже осыпается? — истерическим голосом спрашивал какой-нибудь старик торпарь.

— Еще не осыпается, но… — робко, даже со страхом, отвечал Юсси. Однако никто не обидел его. Он снова выбрался на дорогу и пошел обходить тех, кого не застал на поле.

Прохладная спустилась ночь. На Роукко танцы по случаю жатвы, и Юсси Туорила тоже здесь. С последнего торпа, куда он зашел, его провожал товарищ по воскресной школе; он-то и затащил Юсси сюда на танцульку. В избе стоит многоголосый гомон, и, хмельна, как домашнее пиво, льется речь. Забившись в какой-нибудь уголок, здесь прекрасно чувствует себя тот, кто впервые в жизни неожиданно попал на танцульку. Работницкая на Роукко большая, тут есть где потанцевать, и голос скрипки звучит отлично. Оказывается, есть на свете немало такого, что позначительнее и поважнее какой-то там Туорилы. Как бы выглядели тут, в этой пляшущей толпе, хозяин и хозяйка Туорилы? Должно быть, совершенно нелепо, прямо-таки смехотворно. А Юсси чувствует себя тут удивительно хорошо. Он уже несколько раз выбегал во двор, и никто ничего ему не сказал; больше того, его расспрашивали о том, кто пойдет завтра на Туорилу жать рожь. Наравне с другими его угостили пивом, он даже пытался танцевать польку с одним парнишкой и непременно попробует еще. Никому нет дела до того, что он так задержался, выполняя поручение. Чудесная ночь, самая чудесная за всю его жизнь!..

И все же время от времени Юсси выскальзывает во двор и проверяет себя: все ли он сделал так, как наказывал хозяин. Отсюда, со двора, он видит окутанную ночным сумраком вершину, с которой еще тогда, под вечер, он смотрел сюда вниз. На Туориле уже спят, хозяин не заметит, как он вернется, и поэтому не сможет отругать его. Манта тоже здесь, он пойдет домой лишь вместе с нею… Юсси возвращается в избу и устремляется к жбану с пивом. Он взрослый, он ходит к причастию, черт побери, и пусть хозяин оставит его в покое.

Конечно, лучше бы отправиться домой сейчас, но не идти же ему одному так далеко через лес, а Манта все танцует и танцует. Похоже, она вовсе не горит желанием уйти вместе с ним. Когда он осторожно подходит к ней и пытается что-то сказать, она делает вид, будто не слышит. Она сидит на коленях у парней. Интересно, станет ли она чьей-нибудь женой?

Близится полночь. Юсси шагает той же самой песчаной дорогой через сосняк, обратно на Туорилу. Но теперь он не один. Их целая компания: Манта, еще одна девушка из деревни и пятеро парней. Он, Юсси, шестой, но ему совершенно ясно, что он еще не взрослый. Когда парни начинают тискать девиц и Юсси пытается следовать их примеру, Манта грубо останавливает его: «Руки прочь! Ты еще ни то ни се, ни грудь сосать, ни с девками спать». Юсси чувствует, что он мешает остальным и его терпят лишь потому, что он еще ничего не понимает.

Но Юсси не такой уж несмышленыш. За одну эту ночь он понял многое из того, о чем часто думал вечерами, перед тем как заснуть. Теперь-то он понимает, каким безобразным ребячеством были прежние игры на Свиной горке.

Они выходят к деревне. Сердце у Юсси так и колотится: он чувствует, что вся эта компания придется не очень-то по душе хозяину. Дух Туорилы опять дает себя знать, он крепнет и грозно надвигается на Юсси, а образ веселой ночи стирается, отступает куда-то вдаль, тает. Тут только Юсси вспоминает, что он пил пиво, — теперь хмель проходит. Как было бы хорошо вовремя вернуться домой, лежать сейчас в кровати и спать! Он чувствует, как свежа ночь, его клонит ко сну, под ложечкой сосет от голода, и вся эта компания, должно быть, прямо-таки ненавидит его, эдакого щенка. Никогда больше не пойдет он на танцы.

Все направляются к чердаку дома Туорила, и, хотя Манта довольно грубо велит Юсси убираться прочь, он все равно тащится за ними. Парни тискают девиц, кто-то пытается приставить лестницу к чердачному лазу, она падает с оглушительным грохотом. Парни бросаются врассыпную — в дверях пекарной показался силуэт хозяина. С дубинкой в руке он выскакивает во двор. Одна Манта осталась на месте, парни разбежались, Юсси в страхе забился под амбар. Хозяин злобно окликнул его, но догонять не стал. Юсси было слышно, как он схлестнулся с Мантой.

— Только будние дни твои, а воскресенья и ночи — мои, — вызывающе крикнула Манта.

Услышав, что хозяин ушел, а Манта забралась на чердак, Юсси потихоньку вылез из укрытия и двинулся было к избе, как вдруг перед ним вырос хозяин все с той же дубинкою в руке.

— Мы вот что сделаем… — только и сказал он, схватил Юсси за шиворот и несколько раз прошелся дубинкой пониже спины. Когда до притаившихся парней долетел пронзительный Юссин вскрик, их так и передернуло. Нет, они не жалели Юсси, просто им стало стыдно, что у них не хватило духу заступиться за него. Но они не стали делать этого, рассчитывая немного погодя пробраться к Манте на чердак.

Юсси лежал в постели, стиснув зубы, чтобы не всхлипывать. Жгучий стыд, пронизывал его всякий раз, когда он чувствовал на своем теле жгучие следы побоев. Воспоминания о Никкиле, нынешняя жизнь на Туориле, конфирмация, недавняя вечеринка — все это какой-то мешаниной вертелось, кружилось в голове… «Что-то со мною будет?..»

А было то, что назавтра он вязал в поле снопы и целый день выслушивал обидные намеки на ночное происшествие. Кончилась жатва — началась молотьба, потом пахота, потом рубка дров… А там и зима подошла — сечка ельника, вывозка навоза. «Что-то со мною будет?» Юсси задавал себе этот вопрос каждый раз, как жизнь набивала ему новую шишку и он хандрил в угрюмом одиночестве.

Жизнь стремилась вперед. У Туорилы дела шли лучше, чем у других хозяев. Уже по своему домашнему быту Туорила резко отличалась от других хуторов, к примеру от той же Никкили. На Туориле было два жилых дома. В одном была работницкая, тупа,[9] кухня и две горенки, в которых жила мать хозяйки с незамужней дочерью; в другом — пекарная, хозяйская и еще несколько хороших комнат, где останавливались заезжие пасторы и прочие важные гости. И в работницкой и в пекарной вечером горели керосиновые лампы, своим ровным светом прогонявшие духов прошлого из самых дальних углов…

Вот заночевал на Туориле бродячий торговец, необыкновенно хитрый старик, который и обмолвкой не скажет прямого, открытого слова. В сумке у него булавки с красивыми головками и сборники старинных народных песен. У него на все есть веское, решительное суждение, но в отношении себя он раздражающе скрытен. Батрак Таветти, который не хуже других знает, что мир держится одним лишь мошенством, хочет сбить со старика спесь и как бы между прочим заводит разговор о хорошо известных ему участках строительства Санкт-Петербургской железной дороги, о каком-то тамошнем надсмотрщике.

— Ну да это ты, должно быть, о Вянттинене говоришь, — тотчас отзывается старик, и между ними завязывается нечто вроде тайного состязания в том, кто лучше осведомлен о темных делишках, творившихся на строительных участках в ту голодную зиму, и прежде всего о проделках Вянттинена, который числил мертвых в платежных ведомостях.

Дыханьем иного, огромного и незнакомого мира веет от разговоров Таветти со стариком, и если беседа их ненадолго прервется, все будто слышат издалека гул нарождающихся новых времен. Работники сходятся в пекарную ужинать, и что-то в их поведении говорит о том, что в них уже начинает зарождаться чувство собственного достоинства. Всем своим видом Таветти пытается показать, что он куда более важная птица, чем хозяин. Однако, проходя в пекарную, работники видят, как хозяин, сидящий в соседней комнате, откладывает в сторону газету, видят ее название, которое повторяется сверху на каждом листе: «Суометар».

Хозяин еще более загадочная личность, чем старик торговец, и, конечно же, Таветти до него далеко. Никто не понимает, почему он не продает лес, хотя от покупщиков отбоя нет. Вот же Тавела продал свой лес и получил за него полторы тысячи марок — целых полторы тысячи!.. Однако Туорила не разрешает своим торпарям рубить лес. Неужто он рассчитывает взять больше полутора тысяч?

Хозяин стал держать Юсси не так строго: Юсси теперь почти на таком же положении, как и остальные батраки. Тело его наливается силой, но дух по-прежнему угнетен. Он уже справляется с нехитрыми работами, на которые его посылают, но постоянно чувствует, что хозяин избегает его. Когда первый подойник, сделанный его руками, полетел в печь, хозяин не рассердился, а лишь кисло улыбнулся. И когда Юсси предлагают поручить какое-либо важное дело, хозяин только усмехается. В лице Юсси он как бы избегает слабости своего собственного рода, и это действует на Юсси еще более угнетающе, чем прежняя суровость. Он не может отделаться от мысли, что его охотно отпустят с Туорилы. Но куда он денется?

Безразличие хозяев побуждает его к сугубой осторожности; он старается держаться как можно неприметнее. Труднее всего по воскресным дням: не знаешь толком, можно ли пойти в деревню, а дома останешься — боишься, не будешь ли мозолить глаза хозяевам. Позавтракав и смазав сапоги дегтем, люди отправляются на деревню, а Юсси остается один в пустой по-воскресному избе. Иной раз компанию ему составляет призреваемый общиной бедняк, спящий на скамье у печки, — один из тех, что переходят со двора на двор. Юсси надумывает смастерить что-нибудь, как в детстве, и принимается за дело, но теперь это не доставляет ему никакого удовольствия. С другой половины двора к избе направляется хозяйка. Она хочет посмотреть, прибрано ли в избе, есть ли на кроватях чистое белье. Уходя, она рассеянно говорит Юсси: «Почитал бы, что ли», — говорит это, глядя куда-то в сторону, так просто, лишь бы что-то сказать.

Рождество уже совсем близко, и Юсси знает, что в этом году его не прогонят. Рождественские праздники тянутся целую вечность. В один из праздничных дней между рождеством и Новым годом студенты дают на селе любительский спектакль, и хозяин с хозяйкой уезжают туда под звон бубенцов. Тогда Юсси, оставшись один, напевает про себя и пробует танцевать польку, а потом без опаски идет в гости на соседний двор, набрав в карман сливовых косточек и время от времени посасывая их. Соседний двор — маленький и старый, он чем-то напоминает Никкилю. К рождеству стены и потолок здесь, по старинному обычаю, обшивают светлой лучиной, на застланном скатертью столе — свиной окорок, корзинка с хлебом и кувшин домашнего пива, под потолком — соломенный венок. Хозяин, мягкий, ласковый в обхождении старик, зовет Юсси Юхой и обращается с ним как с ровней. С улицы то и дело доносится веселый перезвон рождественских бубенцов, и теплое пиво опять, как уже было однажды, дает ему чуточку радости и уверенности в себе.

Юсси не прогнали с Туорилы ни после рождества, ни весною, ни в начале лета. Это случилось лишь перед самой осенью.

Хозяин не хотел продавать лес безрассудно, как делали в то время многие крестьяне. Как только лес Тавелы был повален, он сравнил его со своим собственным, и, даже когда бревна, собранные в большие кучи, уже лежали на льду озера в ожидании ледохода, он все присматривался к ним. Разумеется, и он продаст свой лес, но пока торопиться некуда. В результате Туорила пустил лес в продажу лишь после того, как большинство лесов в округе уже повырубили. Цена, которую он взял за него, изумила всех и привлекла к нему, прозорливцу, всеобщее внимание. Можно сказать, с этой первой продажи леса и началось возвышение Калле, или Карле Туорила, как доверенного лица общины.

Другим результатом продажи леса было изгнание Юсси с Туорилы.

Дело в том, что хозяин и хозяйка в то время круто пошли в гору. Начиная с голодных лет, их состояние быстро росло и теперь, благодаря удачной сделке, увеличилось вдвое. Богатство же, что ни говори, есть самая замечательная разновидность земного счастья, а счастье — это всегда и испытание. Ведь недаром спрашивают: «Способен ли ты выдержать счастье?» Супруги Туорила все больше втягивались в избранный круг местного общества, в котором просыпалась идея возрождения финского народа. Они сознавали всю важность и значение этой идеи, и перспективы, которые она открывала, еще более укрепляли в них врожденное чувство собственного достоинства. В свете этой идеи приобретали особое значение и цены на лес, идея возрождения как бы облагораживала в их глазах обогащение. Все это время супруги Туорила пребывали в состоянии затаенного, еле сдерживаемого ликования, которое требовало разрядки; следовало позаботиться лишь о том, чтобы и разрядка облеклась в достойную форму. Супруги часами обсуждали это дело наедине и решили еще до начала осени дать на Туориле банкет; в числе приглашенных были не только люди их круга, но и такие господа, каких вообще было возможно зазвать на подобное пиршество. Ведь в приходе проживало немало господ шведского происхождения, людей с мрачными лицами и труднопроизносимыми фамилиями, которых ни разу еще не видели на крестьянских пирушках. Разумеется, и среди приглашенных было немало шведоманов, но, обладая живым и незлобивым нравом, они охотно приходили на пирушки поспорить с финноманами за бокалом пунша.

В этот злосчастный день на Туориле молотили рожь и все были в риге, однако Юсси после обеда велели остаться дома и привести себя в порядок. Он должен был принимать у гостей лошадей и присматривать за ними.

День был какой-то непонятный, ни солнечный, ни хмурый. Юсси ждал во дворе, после долгого перерыва вновь испытывая то ощущение неловкости и беспомощности, которое составляло отличительную особенность его пребывания на Туориле. Он не вполне ясно представлял себе, что, собственно говоря, он должен делать, и знал лишь, что эта легкая стесненность вызвана данным ему поручением. И снова, в который уже раз, ему пришло на ум, что хозяин — его дядя, брат его матери. Мысль эта все чаще являлась ему теперь, когда весь дом с утра до вечера жил в атмосфере той приподнятости, которая владела супругами Туорила. Ему казалось, что хозяин достиг успеха каким-то недозволенным путем, — он избегал смотреть Юсси в глаза, хоть Юсси и был сыном его сестры. Как-то раз, уже этим летом, Юсси настолько осмелел, что совсем по-взрослому завел разговор о том, как удачно хозяин продал лес. Тот взглянул на него в упор каким-то почти ласкающим взглядом, который подействовал хуже, чем затрещина. А теперь хозяин затеял этот самый банкет и заставил его переодеться прямо среди дня. Свежевыбритый, в сюртуке, прогуливается он по двору и, когда Юсси проходит мимо, напускает на себя такой вид, будто уже заранее намерен оборвать племянника, если тот вздумает завести разговор о предстоящем торжестве.

Первым, в белом воротничке и шелковой шляпе, прибыл церковный староста с супругой. На заднем сиденье их экипажа восседал господин Конантери, магистр не у дел; сегодня он был трезвее обычного. Рассчитывая выпить на дармовщинку, он почти силой втиснулся в коляску старосты. Следом за ними приехал пастор малого прихода, брюзгливый старик в котелке и донельзя заношенном платье; он был женат на собственной служанке и потому явился без супруги. Затем появился яхтфохт,[10] выучившийся шведскому мужик, которого боялась и ненавидела вся приходская беднота. Так собралась большая часть людей, которых хорошо помнит старшее поколение прихожан и чьи колоритные фигуры по сей день занимают немалое место в их разговорах.

Юсси присматривал за лошадьми, подбрасывал сена, поил их, разглядывал и сравнивал между собой экипажи, причем ему все время казалось, что он действует очень неумело и делает совсем не то, что от него ожидают. Лишь с наступлением сумерек, когда пиршественные клики стали нарастать, он почувствовал некоторое облегчение, особенно после того, как по двору начали бродить зеваки. Пришли знакомые ребята с Торпарского конца, с ними был и Куста, товарищ Юсси по воскресной школе, живший на дальнем лесном торпе Тойвола. Прыская в кулак, они наблюдали за тем, как всхлипывающего господина Конантери вывели под микитки из дому и прислонили к стенке погреба. Потом к нему вышел какой-то господин и начал пробирать его по-шведски. Конантери разревелся и ответил по-фински, что никто из господ и в подметки не годится Снелльману. Ребята слушали и удивлялись: они не знали в приходе ни одного господинапо фамилии Нельманни.

Юсси ничего не ел с обеда, его одолевали голод и сон, но в компании мальчишек, собравшихся на задворках, он скоро позабыл обо всем на свете. Будучи здесь своим, он чувствовал себя по меньшей мере равным среди них, что доставляло ему какую-то совершенно новую, доселе неизведанную радость. Под гул ночной пирушки на Туориле он семнадцатилетним подростком впервые в жизни испытал чувство независимости и свободы. Пока товарищи возились вокруг, в нем, неизвестно почему, вдруг встрепенулась мысль, что он уже вполне самостоятельный человек. Он прожил на Туориле столько-то лет и испытал то-то и то-то; сейчас тут идет пирушка, но с теми, что бражничают в доме, у него нет ничего общего, а вот с этими, что вертятся рядом с ним, очень много… Какая-то злость, какая-то странная отчаянность переполняли его душу, когда он вместе со всеми выкидывал разные штуки здесь, на заднем дворе. Никогда еще его не видели таким оживленным и разговорчивым.

Время от времени Юсси и Куста заглядывают в работницкую. Они высматривают, нельзя ли подстроить кому-нибудь каверзу, и все же оба вздрагивают, обнаружив на Юссиной кровати спящего господина Конантери. Они подкрадываются поближе, чтобы как следует рассмотреть, каковы они из себя, эти господа, ибо Конантери — настоящий господин, хоть порою на него и накатывает дурь — ведь пропил же он место учителя. Но он будет поученее самого ленсмана, он почти такой же ученый, как пробст. Смотри-ка, он открывает глаза! Ребята выскальзывают из избы и мчатся на спасительные задворки, где уже никого нет. Они сдружились. Карие глаза Кусты Тойвола блестят из-под полей шляпы, и Юсси, которому тоже суждено носить кличку Тойвола, запросто расспрашивает его о разных вещах. В лесу Туорилы скоро начнут прорубать просеки, чтобы зимой можно было возить бревна, и Куста пойдет на лесосеку. Юсси пьянит дух свободы, которым веет от Кусты, он охотно расспрашивал бы еще и еще, у Кусты же одно озорство на уме, так хочется ему еще поднять свой авторитет в глазах друга. Он глядит на колеса экипажей, глаза его широко раскрываются, и он спрашивает:

— Ты знаешь, где гаечный ключ?

— Еще бы.

Когда ключ нашли, Куста принялся свинчивать гайки с осей. Он свинчивал их не до конца, а так, чтобы они чуть держались на кончике оси, и проделывал это лишь с одним колесом повозки, оставляя другое как есть. «Перестань! Что ты делаешь?» — твердил Юсси, глядя на него, но Куста продолжал молча откручивать гайки, и когда открутил последнюю, бросил ключ и был таков.

Юсси стало не по себе. Он понимал, чем может кончиться эта проделка, на него напал страх, и он уже хотел было дать тягу вслед за Кустой. Но потом все-таки разыскал ключ и лихорадочно, то и дело прислушиваясь, принялся закручивать гайки обратно. Он успел кое-как подтянуть большинство из них. Оставалось осмотреть всего два колеса, как вдруг он услышал, что гости уже идут к своим экипажам, и поспешил улизнуть.

Он незаметно пробрался в работницкую. Конантери все еще спал в его постели, и ему пришлось устроиться за печью, на одной из незанятых кроватей для служанок. Он лежал, весь съежившись, и, прислушиваясь к бешеному стуку сердца, ждал, что будет, словно вот-вот должен был раздаться оглушительный взрыв. Но время шло, а ничего не было слышно, кроме тиканья часов да дыхания Конантери, того самого Конантери, который совсем недавно ревел из-за какого-то Нельманни.

Наконец послышались шаги хозяина, дверь открылась, и Юсси услышал его голос:

— Таветти здесь?

Ему никто не отвечает. Где Таветти — это известно лишь самому Таветти. Но хозяин все-таки входит в работницкую и видит Юсси. В безмолвной ярости он грозит ему кулаком и, скрипнув зубами, удаляется, а скорчившийся Юсси все лежит на кровати и чего-то ждет. Мысль о бегстве даже не приходит ему в голову.

Хозяин вернулся через полчаса. Он подошел к Юсси, схватил его за волосы и сбросил на пол. А когда Юсси вцепился ему в руку, произнес:

— Ах так, ты еще и кусаться!

Хозяин готов был реветь от ярости. Этот плачевный инцидент отнюдь не благоприятствовал его сокровенным помыслам, которые в тот вечер все чаще обращались к предстоящим выборам в эдускунту.[11] На повороте под Суорамой у экипажа пробста отлетело колесо, и пробст сильно ушибся. У экипажа церковного старосты колесо отвалилось еще до того, как староста уселся на место, благодаря чему вовремя сообразили осмотреть повозку яхтфохта. Праздничная ночь в миг обернулась самым неприятным будничным утром. И виноват во всем был Юсси, этот мерзкий болван, которого он, Туорила, много лет держал у себя в доме как напоминание о своем былом ничтожестве и чья нелепая фигура каким-то скрытым, невидимым препятствием всегда стояла на его пути — пути зрелого, полного сил мужчины.

Возня, поднятая хозяином и Юсси, разбудила Конантери.

— Постойте, должно быть, я занял кровать мальчика? — пробормотал он благодушным со сна голосом.

— Лежите, Конантери, эта кровать ему больше не понадобится, — сказал хозяин и, выталкивая Юсси за дверь, добавил: — Так-то! Тем же путем, откуда пришел!

Уже рассвело, когда Юсси добрался до Тойволы, одинокой избушки в далекой лесной глуши. Оголенные, торчащие из земли корневища елей саженными плетьми стлались по рыхлому ложу дороги, которую уже припекало ранним солнцем, проглядывавшим сквозь чащу стволов. Теперь Юсси не было так горько, как тогда, прошлым летом, после танцев. Он лишь без конца твердил про себя, мысленно обращаясь к Туориле: «Погоди, я тебе еще покажу… Я тебе покажу». Это поддерживало его в постоянном напряжении, хотя он вовсе не представлял себе, что именно он «покажет» Туориле. От голода и волнения сдавали нервы, на глаза навертывались слезы. А утренний лес, затянутый легким туманом, вызывал в памяти какие-то смутные образы детства.

Юсси достиг такого возраста, когда видевшие его ребенком еще могли бы узнать его сейчас, а видевшие его в последние годы жизни, пожалуй, тоже узнали бы его, предстань он им таким, каким был в то утро. Можно сказать, это были его первые отчетливые шаги навстречу судьбе, ожидавшей его за далью лет.

III. К зрелости

Юсси приняли на Тойволе отнюдь не как долгожданного гостя. В этот ранний час все в доме еще спали, и когда увидели Юсси Туорила, то поначалу решили, что стряслась какая-нибудь беда. Юсси пришлось несколько раз заверить, что никакой беды не стряслось. «Ну так чего ж ты пришел?» — «Так просто», — неловко улыбаясь, отвечал Юсси — и ни слова больше. Мина натянула юбку; наверняка тут что-то не так. Куста ходил вечером на Туорилу — она подозрительно взглянула на сына, который спал в кровати крепким утренним сном. «Что вы там натворили, стервецы?» — спросила она. Их избушка стояла на земле Туорилы, и она опасалась, как бы не вышло с ним неприятностей.

Хозяин, старый, тщедушный мужичонка, лежал в кровати и молча посматривал на них, явно не намереваясь вмешиваться в это дело. Мина терялась в догадках, Юсси вилял и улыбался, но толком ничего не объяснял.

Нескрываемое изумление Мины прямо-таки бесило его. Почему он не может чувствовать себя здесь как дома? Это был бы самый простой выход из положения. Наконец Мина сказала:

— Ну ладно, ложись вот тут, рядом со стариком, откуда б тебя ни принесло. — И принялась одеваться.

Сняв сапоги и куртку, Юсси лег на место, которое только что освободила Мина. И вот он лежал теперь рядом с безмолвным стариком в этой ветхой избушке, где ему случалось бывать и раньше, когда надо было передать какое-нибудь распоряжение хозяина. Только тогда он являлся сюда словно откуда-то свыше — из Туорилы.

После бессонной ночи и стольких бурных потрясений он казался себе каким-то странно чужим, внезапно возникшая зависимость от этого дома была противна и, пожалуй, даже заставляла жалеть о случившемся. Когда он заснул, ему пригрезилась родная Никкиля — совсем как наяву, ничуть не изменившаяся. Это усталый мозг породил иллюзию, чтобы дать себе отдых и хоть на миг облегчить измученную душу от гнета тяжкой действительности последних лет, давившей на нее с того самого утра, когда от крыльца дома Никкиля отъехали груженые санки. Давно это было, очень давно… И вот Юсси крепко спит, как, пожалуй, не спал ни разу за все эти семь лет, и уже ничего не «видит» во сне, хотя где-то глубоко в подсознании горечь настоящего уже отходит в прошлое, и он всем своим существом устремляется навстречу будущему.

Его жизнь круто переломилась, теперь опять надо начинать все сначала. Впереди — долгие, тщетные годы, они ведут к грядущим, неведомым временам. Не было бы лучше, если б его жизнь на этом оборвалась?..

Он спал беспробудно до самого вечера. Проснувшись, он прежде всего заметил, что лежит полуодетый и что все вокруг выглядит как-то странно и неестественно: утра не было. Загадочный старик, хозяин избушки, сидел на скамье у печки, Мина хлопотала по дому и что-то длинно рассказывала. Сыновья — младший, Куста, и старший, Исакки, — сидели за столом и ели; судя по всему, они только что вернулись домой. Юсси вновь ощутил новизну своего положения здесь, в этом жилище, среди этих людей, а именно: что даже перед такой бедностью ему теперь не приходится задирать нос… Проснулся он так тихо, что никто этого не заметил; тогда, следуя какому-то безотчетному побуждению, он шевельнулся, как во сне, и сделал вид, что продолжает спать. Доверительным тоном Мина рассказывала своим:

— …Я говорю: он сейчас у нас, а я пришла разобраться, в чем дело. Я, дескать, не хочу содержать у себя ничьих батраков. Я, дескать…

— Ну, а Туорила что сказал? — спросил Исакки, уткнувшись в кринку с простоквашей.

— А только и сказал, что ему, мол, все равно, где он, этот выродок. А я говорю: ведь не выгоните же вы своего сродственника так, без ничего, дадите же вы ему что-нибудь еще, окромя той рвани, что на нем. Дескать, должна же у него быть еще одежонка, раз он вроде как работал у вас. Не буду же я держать его у себя совсем задарма! Дескать, в один день нам уж никак не сбыть его с рук, и если у него что есть — я, конечно, отнесу. Я, мол…

Болтовня эта успокоила Юсси. Он понял: Мина ходила на Туорилу. Все, что еще тревожило его, отпало. Она действительно принесла ему одежду, но об истории с гайками ничего не сказала. Куста ел себе и помалкивал.

— А денег он нисколько не дал? — спросил Исакки.

Юсси хоть и лежал с закрытыми глазами, но почувствовал, как Мина взглянула на него и потом только ответила:

— Потом, значит, я сказала хозяину: не худо бы дать ему и деньгами что-нибудь. А он, значит, мне на это говорит: пусть, мол, сам приходит за своими деньгами. А я, значит, ему говорю: этого от парня долго ждать — это я-то ему говорю, и тогда, значит, — хозяйка пошла и принесла двадцать марок, только ему об этом молчок.

Мина кивнула в сторону кровати, где лежал Юсси, и, помолчав немного, продолжала прежним голосом:

— Подумать только: взять и свинтить гайки у десятка колясок! Чего только не взбредет человеку на ум! Он ведь всегда тише воды ниже травы был, кто мог ожидать от него такое! Ты ведь тоже был там вчера, Куста? Попробуй только пуститься на такие дела, я тебе…

— Не отвертывал я никаких гаек, — буркнул Куста.

Юсси начал потягиваться, покашливать и причмокивать губами, делая вид, что просыпается. Мина взглянула на него, и выражение ее лица нисколько не соответствовало тому, о чем она только что рассказывала.

— А! Вот и гаечный мастер продрал глаза!

Подслушанный разговор лишь укрепил в Юсси чувство неприязни, которое он питал к обитателям избушки. Как бы там ни было, а семь лет, прожитые на Туориле, не прошли для него даром. Это были бедные, но коварные люди. Даже Куста стал ему теперь чужим; к тому же Куста, видно, вовсе не обрадовался его приходу. Уйти бы куда-нибудь отсюда!.. Но у Мины те двадцать марок, которые дал ей Туорила.

Юсси выпил кофе, потом поужинал. За столом он сидел один. Хотя он больше суток ничего не ел, кусок застревал у него в горле. Место для спанья ему отвели на скамье под окном. Скамья была жесткая и узкая, так что лучше было не раздеваться. Тем не менее, проспав весь день, он чувствовал себя совсем разбитым и тотчас же снова заснул. Ночью он свалился со скамьи и после этого долго не мог заснуть; он смотрел в темное осеннее небо, прислушивался к дыханию других. В дыхании этих людей ему тоже чудилось что-то чужое и противное. Зато как раз в эти бессонные часы он без труда отдал себе отчет в том, что же, собственно, произошло.

Тойвола стояла одиночкой в том самом лесу, который так выгодно продал Туорила. К валке решено было приступить еще до рождества. В избушке с нетерпением ждали ее начала: она сулила заработок и должна была внести какое-то разнообразие в жизнь. Лишь Мина втайне досадовала на то, что она слишком стара. Быть бы ей хоть чуточку помоложе… Ну да она еще покажет себя!

Юсси до поры до времени разрешили остаться.

Во дворе ставилась новая изба, крыша и печь были уже готовы, окон и пола еще не было. Этой осенью Исакки хотел закончить ее, и руки Юсси могли пригодиться. Говорунья Мина дала понять, что такой малости вовсе не достаточно для его содержания, но коль скоро представляется возможность хорошо подработать, она согласна кормить его под будущий заработок. За все, что ему сейчас дают, он заплатит из первых же получек. Юсси слушал ее речи и тосковал — лежал ночью на скамье и тосковал.

В день покаяния и молитвы, после богослужения, в жизни Тойволы произошла резкая перемена. За несколько часов в избу набилось около пятидесяти человек с пилами, топорами и корзинками со съестным. Во дворе стоял невообразимый шум; приходилось временно пристраивать по разным закоулкам полтора десятка лошадей с тяжело груженными санями. Прочь с дороги летел всякий мусор, слышался чужой, нездешний говор. Дюжий коренастый мужчина — старшой артели сплавщиков — вошел в избу и еще из дверей крикнул зычно, так, что даже молчальник-хозяин и тот вздрогнул и что-то беззвучно прошептал про себя:

— Ну как, мамаша, греется у тебя кофейник? Принимай гостей!

— Знать не знаю, чтоб я звала на сегодня гостей! — выпалила Мина, будто и в самом деле сбросив с плеч лет двадцать.

— Лучшие-то гости и приходят незваными!

Прежде чем наступил вечер, от прежней Тойволы не осталось и следа. Правда, Мина встретила пришельцев очень недружелюбно, но это не возымело никакого действия. Она просто терялась в общей массе, и на ее словесные извержения, которые обычно невозможно было заглушить, почти никто не обращал внимания. Для артельщиков не существовало никаких традиций. Странно было слышать, как они громко и весело кричали что-то «папаше», смирному и молчаливому старику хозяину, с которым обычно никто никогда не разговаривал. А когда вечером Мина с озабоченным видом засновала по закутам, ей сказали, что воров у них в артели нет, а если б и завелись, им быстро укоротили бы руки.

Первая ночь прошла трудно; изба и баня были битком набиты народом.

— Тесненько тут у вас, — сказал старшой, растягиваясь на соломе. — А ведь новая-то изба наполовину готова!

И на следующее утро начались чудеса: артельщики всем скопом принялись достраивать избу. Кто-то сказал, что в церкви недавно был ремонт и, кажется, можно купить ее старые окна; старшой — его звали Кейнонен — тут же отправился за ними. И, прежде чем настал вечер, новая изба Тойволы была уже протоплена, и большинство артельщиков перешло в нее.

В понедельник утром вся артель шла смотреть, «какие сосны вырастил папаша Туорила папаше Розенлеву». Во время сборов Мина злобно прошипела Юсси, так, что слышал Кейнонен:

— Не пора ли тебе взяться за дело? Или, может, особого приглашения дожидаешься? Тебя и так вон уж сколько времени кормят под будущий заработок!

— Все в лес, кто не ходит пешком под стол! — сказал Кейнонен, хлопая рукавицами. Во дворе он спросил Юсси: — А как зовут молодого человека?

Юсси сначала не понял, о каком «молодом человеке» идет речь, и переспросил: «Кого?..» Кейнонен взял его под руку и сказал: «Да вас же!» От такой церемонности стало неловко: он — и вдруг молодой человек! да еще пришлось в полный голос назвать свое имя.

— А по прозвищу?

Юсси опять стал в тупик. У него никогда не было прозвища, а только второе имя, данное ему при крещении, но он не был уверен, это ли имеется в виду.

— Как называется двор? — спросил Кейнонен.

Юсси посмотрел по сторонам и ответил:

— Тойвола.

Так бывший Юсси Никкиля, а потом Юсси Туорила стал Иоханом Тойвола. Под этим именем он и начал зарабатывать свои первые деньги. К работе он был совершенно неподготовлен. У него не было рукавиц, и их пришлось взять из артельных припасов в счет первой получки. У него не было ни секача, ни топора. Первый день был долог: порой Юсси казалось, что нигде ему не жилось лучше, чем на Тойволе.

Зима подвигалась к рождеству, жизнь лесорубов вошла в устойчивое русло. Большая часть артельщиков разместилась в новой избе; окна в ней были старые, церковные, и потому ее прозвали «божьим домом». По вечерам в «божьем доме» играли в карты и вообще веселились напропалую. Там бывали бродячие торговцы и, как поговаривали, даже девицы. Юсси жил вместе со стариками в старой избе. Его все еще мучило чувство какой-то странной беспомощности. Мина по-прежнему смотрела на всех волком. Юсси же она прямо-таки ненавидела. Он валил деревья в паре с Исакки, тот забирал их общий заработок, и первых выдач Юсси вообще не видал. Харчевался он на Тойволе, но ему ни слова не сказали о том, сколько он должен платить. Он понимал, что зарабатывает столько же, сколько Исакки. Так почему же у Исакки и у Кусты — тот работал возчиком — есть деньги, а у него нет? Как-то раз Юсси с удивлением спросил об этом Кусту.

— Икка выиграл в карты, — ответил Куста тоном, не терпящим возражений. Он с самого начала был высокомерно холоден с Юсси и делал вид, будто ничего не знает о ночной проделке на Туориле, а когда Юсси, на правах старого сообщника, попытался сблизиться с ним, стал глух как стена.

— На что тебе деньги? — продолжал Куста. — Их забирает мать, ведь ты так долго жил у нас.

— Да, но вы же получили от хозяина двадцать марок, — раздраженно сказал Юсси, на что Куста с непонятной грубостью отрезал:

— Ну, ты еще потявкай у меня!

У Юсси было такое чувство, будто вся лесосека с артельщиками и их начальником встала на поддержку Кусты, а он, Юсси, один-одинешенек и его вот-вот побьют.

Старшой — шутник и весельчак. Никто еще, наверное, не слышал, чтобы он говорил о чем-нибудь серьезно, называя вещи своими именами. Но это лишь личина, под которой скрываются совсем иные, неприметные свойства, которых нет ни у кого из его подчиненных. Трудно сказать, в чем тут дело, — просто он — начальник, а они — подчиненные. Разумеется, они с ним накоротке, но попробуй они разобраться, кто к нему ближе всех, установить это было бы невозможно. Пожалуй, они заметили бы тогда, что, в сущности, он всем чужой.

Мина полагает, что ближе всех с Кейноненом — она: ведь она обменивается с ним самыми крепкими шутками. Кейнонен отлично видит все фокусы Мины, Мина тоже видит фокусы Кейнонена или, по крайней мере, полагает, что видит. Среди прочих есть один фокус, который Мина проделывает, так сказать, без молчаливого одобрения Кейнонена, да и вообще похоже, будто она вообразила себя на целую голову выше его. Однако пришло время, и Кейнонен живо рассеял ее заблуждение. Дело было так.

Кейнонен случайно заметил, что у Юсси нет денег, хотя выдача была совсем недавно и Юсси никак не мог их истратить. «Попал к нам в артель — не смей садиться на мель!» — сказал он Юсси полушутя, полусерьезно, а при следующей выплате объявил, что отныне, ясности ради, будет производить расчет с каждым в отдельности, а не по парам, как до этого. Таким образом, Юсси получил деньги на руки — около восьми марок.

Но когда он пришел вечером домой, там уже собралась гроза — Исакки вернулся раньше него. Братья ужинали, и Юсси, не дожидаясь приглашения, как обычно подсел к столу. Ложки для него не оказалось, и, когда он попросил ее, Мина с едва сдерживаемой злобой ответила:

— У кого свои деньги, у того и ложка своя

Юсси сам отправился к полке за ложкой, как вдруг Мина, вне себя от ярости, хватила его половником по руке и заголосила:

— Да что ж это за каторжная жизнь такая! Все тащат без спросу, ты уж и вещам своим не хозяин! Тебе говорят… — И пошло-поехало. Смысл ее словоизверженья сводился к тому, что Юсси выбросили из дому как негодяя, что он кормился здесь несколько недель и хоть бы грош заплатил — и так далее. Тем временем в избу вошел Кейнонен. В наилучшем расположении духа, на приятнейшем саволакском наречии он начинает укрощать Мину.

— За что матушка так ополчилась на своего малыша? — следует коварный вопрос. Потом Кейнонен добивается того, что словоизверженье уступает место причитанью, и выясняет, с какого времени живет у них Юсси… Потом спрашивает, сколько платит в день «молодой человек».

— Сколько хочу, столько и беру, не ваше это дело, и вообще я не потерплю в своем доме никаких судей!..

Все, ухмыляясь, смотрят на Кейнонена, очевидно считая, что на этот раз он проиграл.

— Ну, о «своем доме» вы бы лучше и не говорили, хозяюшка. Неужто вы не помните, как быстро мы отделали ваш дом? В случае чего мы такую избенку в два счета поставим и на пустом месте.

Он решает, что если «молодой человек» будет платить Мине столько же, сколько платит он сам, этого будет вполне достаточно, и спрашивает у Юсси, сколько он уже уплатил. Юсси отвечает, что двух получек он в глаза не видал, да еще Туорила дал Мине двадцать марок… Что случилось тут с Миной — страшно сказать: она затряслась, завизжала, зарыдала. А Кейнонен побагровел и вдруг рявкнул голосом, какого у него еще никто не слыхал:

— Заткнитесь же наконец, не то я вам покажу совсем другие коврижки!

Нависла полная ненависти тишина. Кейнонен медленно повернулся и обвел всех злым круглым взглядом, хотя никто слова ему не сказал.

В жизни Юсси это был первый и последний случай, когда ему столь категорически воздали по справедливости. Теперь он мог сам распоряжаться всеми своими деньгами, и Кейнонен обещал проследить, чтобы Мина получала лишь то, что ей причиталось. Он обещал разобраться и в истории с двадцатью марками. Мина была укрощена, и ее бессильная ярость проявлялась лишь в том, что она злобно пыхтела и затаенно похлопывала дверьми. Юсси был вынужден перенести свою постель в «божий дом».

Он вышел во двор и постоял немного один, теребя начинающую пробиваться бородку, прислушиваясь к храпу лошадей и гомону голосов. Впервые в жизни в кармане у него лежали собственные деньги; они были завернуты в тряпочку, и он то и дело ощупывал их… Какой могучей силой веет от лесоразработки! Строевой лес — это как целый мир, он уходит куда-то далеко-далеко, туда, где правят господа, один другого важнее; там деньги, столько денег, что и не пересчитать. Страшно, что и ты имеешь к этому какое-то отношение, — прямо-таки жуть берет. Деньги — это что-то странное, они вроде как требуют от тебя чего-то.

Он возвращается в «божий дом». Сегодня он впервые ночует здесь. В «божьем доме» играют в карты и шумно веселятся. Завтра, в воскресенье, все, как один, отправятся в церковь. Предстоящий отдых настраивает людей на благодушно-снисходительный, лениво-шутливый лад. Лесорубы, уроженцы самых различных местностей, рассказывают всякую небывальщину, истории о привидениях, о встречах с волками. Разговор мало-помалу иссякает, но вот какой-то старик с Ямиярви начинает одну из своих небылиц — он сочиняет их каждый вечер; остальные непристойными шутками подталкивают его рассказ вперед. Кто-то вспоминает о скандале, причиной которого был Юсси, и на какое-то время он становится объектом шуток. Юсси плохо переваривает насмешки, но от него вскоре отстают. Собственно говоря, он еще мальчишка, случайно затесавшийся в их компанию.

Но вот лесорубы укладываются спать. В этот субботний вечер настроение у всех особенно благодушное. Старики гадают, сколько они заработают и на что пустят деньги, когда вернутся домой; молодые думают о том, как пойдут завтра в церковь. Лесосека переживает свой романтический час.

Юсси думает о том, как изменились его отношения с Миной и что нет у него больше пристанища. Он вспоминает и мать, какой она была в ту пору, когда они вместе отправились на Туорилу. И еще он вспоминает ее смертную ночь, — ночь эта стоит особняком от всех других периодов его жизни в той картине мира, которую он себе нарисовал. Может ли он еще плакать?..

Кейнонен не оправдал того опрометчивого, чрезмерного доверия, каким проникся к нему Юсси. Когда неопытный, неискушенный в карточной игре Юсси проиграл все свои деньги и совершенно серьезно, чуть ли не со слезами на глазах, стал требовать их обратно, Кейнонен не только не поддержал его своим авторитетом, но еще и посмеялся над ним вместе со всеми. Так уж устроен мир: в конце концов всегда остаешься один.

Мало-помалу Юсси перестал вспоминать по вечерам мать, Свиную горку и Никкилю. Зима уже пошла на убыль, ярко блестел на солнце санный след, весною пахли срубленные сосны. Он покинул Туорилу летом, когда впереди была зима, такая долгая, что страшно было и подумать, а теперь зима кончается. Где она теперь, вся эта долгая зима?

На льду озера уже вязали плоты из бревен, в которых не осталось и следа от оцепенелости зимнего сна — близилась сплавная пора. Туорила, ее хозяин и хозяйка, их деньги — все это останется здесь. От великолепных деревьев, бывших прежде лесом, уцелели лишь пни да отрубленные верхушки, сучья да стружки коры; они повсюду легли одним и тем же стройным узором, оставив на лице земли прозрачную картину гибели леса. Дни становились все яснее и яснее, и наконец настал день, когда от ушедшей зимы в «божьем доме» на Тойволе остались лишь тишина да застоявшийся воздух. Мине и той стало тоскливо в этот погожий день.

Многие лесорубы подрядились работать на сплаве, и среди них был Юсси — Иохан Тойвола. Теперь можно было, никого не спрашиваясь, совершенно самостоятельно купить себе новые сапоги, можно было самому запасаться съестным в прибрежных деревнях. В душе росло чувство возмужалости. Разумеется, это было волнующее чувство, но вместе тем и какое-то томительное. Собственные деньги не давали покоя; их так и хотелось на что-нибудь истратить.

Огромный плот медленно движется по речным дорогам, ведущим на юго-запад к Кокемяэнйоки. Под кофейником пылает огонь, у будки сплавщики играют в карты. Вокруг ворота по бесконечному кругу ходит лошадь; Кейнонен смазывает пьексы.

— Давай в лодку, Креститель! — обращается к Юсси плотовщик, — сегодня их очередь отправляться на берег за провизией. Однажды за какую-то неуклюжую выходку Юсси назвали Иоанном[12] Крестителем, и с тех пор это прозвище так за ним и осталось. И когда какому-нибудь новичку начинают рассказывать, какой язвой была Мина Тойвола, а тот спрашивает, кто это такая, ему отвечают:

— Да вот мать этого самого Крестителя.

Юсси сходит на берег. Сегодня он опять встретит новых людей. Его знание жизни расширяется. Отношения между мужчиной и женщиной, о которых он до этого знал не больше, чем на Свиной горке, теперь окончательно уяснились. И он впервые познает опьянение, — это свойственное лишь человеку, переходящее от поколения к поколению состояние, которое за сладостью приносит горечь.

Жизнь вольна и на первый взгляд беспечна, но на дне души затаилось глухое чувство неуверенности. Что будет, когда кончится сплав?

Однако Юсси не понесло по воле ветра и волн, когда кончился сплав. Он остался под началом у Кейнонена. Теперь, прежде чем заключать сделку на продажу леса, приходилось учитывать количество стволов, так как иной раз владелец заламывал такую цену, что не всегда можно было покупать лес вслепую. Так Юсси стал учетчиком, а когда и эта работа пришла к концу, снова началась рубка. Леса Сатакунты редели. Новые времена, о которых мечтал изголодавшийся хлебопашец чудесной весной 1868 года, наступили и, как всегда в таких случаях, выглядели совсем иначе, нежели в мечтах.

За те годы, что Юсси состоял на службе у «компании», он стал взрослым мужчиной. Сезонным рабочим он сделался совершенно случайно и никогда не мог вполне примириться со своим положением. Уже к концу первого года работы, когда снова началась валка леса, жизнь лесоруба потеряла для него свою новизну, и последующие годы не повлияли сколько-нибудь заметно на его «развитие». Он охотно бы пошел в батраки, но чужбина — всюду чужбина, а возвращаться на Туорилу ему не хотелось. Довольно замкнутый по натуре, он тем не менее уже после ухода с Тойволы стал испытывать потребность в постоянном окружении, в котором лица не сменялись бы все сразу. Если по вечерам ему случалось вспоминать о прошлом, мысли его всегда обращались лишь к начальной поре пребывания на Тойволе, когда еще не началась рубка леса. Теперь ему казалось, что на Тойволе ему грозила какая-то опасность, которой он, сам того не ведая, избежал. Он должен был постоянно убеждать себя, что ему не надо больше туда возвращаться, что он действительно не забыл ничего такого, что могло бы вынудить его вернуться. Не оставил ли он долгов, не прихватил ли чего с собой? Нет оттуда ему ничто не угрожает.

Время жизни на Туориле осталось в таком далеком прошлом, что уже было недоступным для воспоминаний. Случалось, правда, образ того дома вставал в его памяти, но уже не пробуждал никаких чувств. Хозяин Туорилы, его жена, дети казались такими далекими, словно вовсе и не существовали. Та пора и та жизнь — бесконечное прозябанье в пекарной, чистая постель — были начисто вычеркнуты из сознания. Жизнь начиналась с того дня, когда он прибыл на Тойволу, и смысл его теперешнего существования сводился к тому, что ему не надо возвращаться на Туорилу.

Но потом и это душевное состояние постепенно прошло.

В двадцать один год Юсси был среднего роста мужчиной с чуть кривыми ногами, ровно остриженными волосами и землистого оттенка кожей. Он ничем не выделялся из общей массы, и его оставляли в покое. Есть люди, для которых юные годы, проведенные в скитаньях, самая полнокровная пора жизни; впоследствии они не устают рассказывать о своих тогдашних приключениях, тем более что время уже расцветило их в радужные тона. С Юсси было иначе. Отдыхая, он мог часами размышлять над тем, что вот опять он плывет по какой-то реке, и рассматривать дома прибрежных деревень. В крайнем случае ему могло прийти в голову, что прошлым летом в это же самое время они плыли туда-то и туда-то и что теперь он умеет делать все, что полагается заправскому сплавщику. Люди вокруг него — самые разные. Многие тайком, в одиночку, сходят на берег для каких-то своих дел. Юсси ни за что не сошел бы на берег один. На берегу — девушки, а он так робеет перед ними. Мечтать о них — вот все, на что он способен. Он даже не может легко, как все, сыпать сальностями, не говоря уже о том, чтобы лазить к ним на чердаки по ночам, как, он это знает, делают другие.

Но так или иначе, лето проходило за летом, и в каждом было столько красоты, что она действовала даже на Юсси, не особенно восприимчивого к прекрасному…

Чудесное утро троицына дня. По озеру со стороны города плывет пароход с духовым оркестром на борту. Громко звучит старая, с детства известная мелодия. От восторга и благоговения тихо дрожит душа, то один, то другой пытается подпевать, безбожно коверкая слова, не понимая и не стараясь понять их.

…Ля-ля-тралля-ля — к реке он шагнул,

И кубком дунайской воды зачерпнул…

И дребезг, и грохот… и меч в руку взял…

Всех охватило какое-то торжественное волнение. «А ну, ребята, одевай праздничную форму — и в церковь!» — говорит Кейнонен.

Выданный от «компании» запас одежды лежит в грузовой лодке. Каждый облачается в красную куртку и белые брюки, перепоясывается новехоньким ремнем и надевает картуз. Затем в лодки — и к мягко зеленеющему берегу, на котором стоит церковь. На плоту остается лишь конюх, дряхлый, немощный старик лесовик. Сплавщики прошли только половину расстояния до берега, а пароход уже скрылся за островами. Юсси гребет одним веслом в паре с другим плотовщиком. В этот удивительно гармонический час поля и леса словно говорят о том, что овеянный их дыханием народ переживает свои самые счастливые годы. О берега тысячи озер плещутся волны, нашептывая свои тайные речи, и где-то в этой стране им внемлет великий и чуткий поэт. Люди в красных куртках, что вылезают сейчас из лодок на травянистый берег, вообще никогда не слыхали о поэтах, но необыкновенно восприимчивы к речи волн. Они состоят на службе «компании» и умеют завернуть крепкое словцо, но еще очень тонка кора, наросшая на нежную, чистую, неиспорченную душу народа, которой восторгался великий поэт, когда ему случалось быть в его среде.

Празднично было на душе у Юсси, когда вместе с другими он то вставал, то приникал лбом к пюпитру для молитвенника, вделанному в спинку церковной скамьи. В торжественной атмосфере церкви спало то необъяснимое напряжение, то былое чувство беспомощности, которое сковывало его все эти годы. То, что копилось годами, разрешил один час… Церковь полна людей, которые пришли сюда из дому, чтобы, отстояв службу, разойтись по своим домам и приятно провести воскресный день. Божье слово и пение, широко раскатывающееся по залитой солнцем церкви, точно приближают этих людей к их домам. Даже Кейнонен и тот выглядит здесь удивительно маленьким, словно лишился всей своей власти. Все его прибаутки ничто по сравнению с этим звоном, который раздался, когда служка сменил цифры на черной с позолотой доске и повернул ее к прихожанам. И в этих красных куртках тоже есть что-то кейноненовское, прямо как-то стыдно становится, что ты одет в такую вот куртку. Такое ощущение, словно ты и говорить-то обязан, как Кейнонен…

Вот о чем думал Юсси, пока шла проповедь. Ему вспоминался тот немощный старик, которого они оставили на плоту, вспоминался таким, каким был в тот момент, когда запихивал деньги в кошелек — серебро и бумажки вперемешку. И хотя картина эта никак не вязалась с торжественностью, царившей в церкви, старик этот был Юсси ближе, чем Кейнонен и все остальные сплавщики. Он был из той породы людей, которые пойдут из церкви домой. У кого есть молитвенники и носовые платки.

Проповедь шла долго, и Юсси мог спокойно предаваться иллюзии, будто и он пойдет из церкви домой и сядет за стол, на который подадут кашу и картофельный суп. Ведь человеческое воображение, даже самое неподатливое, нигде не возбуждается так легко, как в церкви во время проповеди. Когда служба кончилась, Юсси очень не хотелось возвращаться на плот. Но возвратиться пришлось, хотя с этого посещения церкви жизнь Юсси обрела новый смысл.

Осенью Кейнонен привел свою артель в родные места Юсси, и не за чем иным, как за тем, чтобы оценить великолепный нетронутый лес его родного гнезда Никкили. В каких только лесах не побывали Юсси и Кейнонен с тех пор, как судьба свела их на далеком хуторе Туорила! Но тут случилось непредвиденное: в одно прекрасное утро Кейнонен не встал. Никто не видел, как он умер, и в смерти его было что-то непостижимое, как и во всей его жизни. Работа в это время подходила к концу, и, когда прибыл новый начальник, артельщики были готовы двинуться дальше, потому, что валить было еще не время. Юсси остался. Он сказал, что дождется здесь начала зимних работ, хотя в глубине души чувствовал, что после всего случившегося уже не возьмет в руки топор. У него не было никакого твердого плана, все вышло само собой, в силу целого ряда причин. Ему было уже двадцать четыре года, но он все еще чувствовал себя мальчиком среди мужчин. За последнее лето к нему все чаще возвращалось то настроение, которое с такой силой охватило его тогда в церкви, и как бы само собой его сбережения стали расти.

Смерть Кейнонена подсказала, что теперь ему следует расстаться с этими людьми. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что он попал на родину; в здешних местах еще жили люди, которых он знал в лицо, хотя и люди эти, и вся местность выглядели теперь совсем иначе, чем до голодных лет. Не было ни папаши Оллила, ни Пеньями, ни старого дома Никкиля, ни хибарки на Свиной горке. Зато была в живых одна старая женщина, которая, возясь с кофейником, взволнованно расспрашивала его о том, как умирала Майя.

Все было чужим, и на первых порах еще сильнее, чем когда он работал на «компанию», сказывалось чувство неуверенности; тратить деньги здесь тоже было как-то досадно. Но он просто не мог, никак не мог уйти вместе с другими. Возможно, это и решило дело, ибо все то, что он увидел на родине, было очень далеко от тех мечтаний о доме, которые нахлынули на него летом в троицын день.

Бывший маленький Юсси Никкиля теперь взрослый батрак на Пирьоле, хозяйстве, расположенном неподалеку от его родной деревни.

Восьмидесятые годы начались.

IV. В полдне жизни

Когда, походив по свету, человек возвращается в свои родные места, он должен собою что-то представлять. Он должен быть хорошо одетым, солидным и с деньгами. Он должен уметь танцевать и развлекать барышень. Если он отвечает всем этим требованиям, значит, он преуспел. Тогда он может стать управляющим хозяйством, жениться на хозяйской дочке, получить хороший торп и под старость лет купить дом с землею; отдавая хозяйству все свои силы и умение, он сможет наконец вылезти из долгов. Все это возможно, и так бывало уже не раз; существующее положение вещей отнюдь не препятствует этому. Но невозможно представить себе, чтобы что-либо подобное произошло с Юхой (в своих родных местах Юсси стал Юхой).

Его родная Никкиля теперь лучший двор деревни, во всяком случае не хуже Оллилы. Там выстроен новый красивый дом, в котором вместе со своей энергичной хозяйкой живет Антто, сын покойного папаши Оллила. Хозяйка родилась в хорошей семье и, как рассказывают, шагу не хотела ступить в прежнюю вонючую избу. Впрочем, в этом не было и надобности: в то время, когда Антто стал хозяином Никкили, люди соглашались работать из одного хлеба; плотники с севера наперебой предлагали свои услуги и буквально дрались за рабочие места. Ибо хлеб у папаши Оллила никогда не переводился; он лишь стоял и приговаривал, наблюдая за стройкой: «Все хорошо, пока есть хлеб и деньги». Еще до осени дом был готов, хлева починены, а обширное дворовое место обнесено крепким каменным забором. К рождеству пожаловала молодая хозяйка. И когда впоследствии вспоминали, как было на Никкиле прежде, всем казалось, будто старый Пеньями и его домочадцы были изгнаны отсюда за что-то постыдное, будто Пеньями совсем не по праву хозяйничал тут. Теперь на Никкиле жили чисто и широко. Нынешняя хозяйка никогда не показывалась батракам в исподнице, как это каждый вечер делала покойница Майя. Старший мальчик учился в народной школе на селе. Оставшийся от Пеньями лес был впервые вырублен и продан. Захудалый хутор Никкиля превратился в одно из сильнейших хозяйств округи.

С ничтожным жизненным багажом пришел Юха в родные края. Само собой разумеется, из него вышел всего-навсего батрак на Пирьоле, небольшом допотопном хозяйстве. Юха был там единственным работником. Кроме него, была еще одна служанка.

Воскресный день. Юха идет к Харьякангас, какой-то инстинкт влечет его туда. Он видит происшедшие в его отсутствие перемены. На ногах у него новые сапоги, в кармане более двадцати марок. Он вспоминает, сколько ему лет, и отмечает про себя, что он уже взрослый. Юсси Никкиля — взрослый. Да, время идет… Увидев обновленный двор Никкили, он думает: «Ты, однако, изменилась, но и я тоже». Старый Пеньями ни разу не вспоминался ему за последние годы, но тут вспомнился, и — странное дело — Юха проникается сочувствием к своему покойному отцу. Он шагает по дороге, ведущей с Никкили на Оллилу, и что-то кичливое, отцовское появляется в его походке, во всем его облике. В душе дрожит злость против нынешних хозяев Никкили и Оллилы. Подумаешь, расселись тут и продают лес, а сами ничего не смыслят в лесном деле! Он-то знает, какие тут прежде были леса — лес Никкили стоял нетронутый, пока принадлежал Пеньями, его отцу. А этот Оллила продает его теперь как свой собственный… У Юхи такой вид, будто он сам только что продал лес Никкили. Неизъяснимое наслаждение доставляет мысль, что в кармане у него такая куча денег. Только по нему-то не видать, сколько у него денег.

Юсси гуляет до позднего вечера и под хмельком пускается в обратный путь. На полдороге между Оллилой и Никкилей ему так и хочется крикнуть: «Эй вы, Оллила, голодранцы!» Пусть знают, что он сын Пеньями Никкиля! Но он не издает ни звука; этот крик звучит лишь в его собственном сознании, догола раздетом водкой, и оно словно следит за ним изнутри, когда он идет вот так по дороге, искренне восхищаясь своим отцом. Оно смотрит и смотрит, и его нельзя прогнать. «Ну да, у Пеньями был лес, но он его потерял. И сколько ни злись, все произошло законным порядком. Ты кичишься тем, что ты сын человека, которому принадлежал этот двор и лес, и что ты, дескать… Эх, да что там!.. Смотри, теперь это совсем другой двор, твой отец словно никогда тут и не жил, это двор Антто Оллила, понятно? Антто, сына покойного папаши Оллила, того самого, с Кокемяки. Вот так, понятно? Ты идешь на Пирьолу, и будешь там ночевать, и помни: в кармане у тебя не больше тридцати марок! Отсюда и танцуй. Смотри, как живут другие на белом свете…»

Так говорило сознанье сквозь завесу хмеля. И Юха возвращался на Пирьолу и ночевал там. Так было и в этот воскресный вечер, и в другие воскресные и будние вечера. Он был спокойным батраком. Люди постарше еще хорошо помнили, от кого он ведет свой род. Это было видно по его маленьким улыбающимся глазкам, в которых отчетливо проглядывал покойный Пеньями, хотя нравом Юха пошел скорее в мать. У него были свои странности, впрочем, не настолько заметные, чтобы бросаться в глаза. Своеобразным было его отношение к деньгам. Он исправно забирал у хозяина свой заработок, и хозяин считал его мотом. Но он ни на что не тратил деньги, ему лишь хотелось держать их у себя. И это не было простой бережливостью, потому что бережливый батрак как можно дольше оставляет деньги за хозяином.

На Пирьоле Юха пробыл год. Работал он на пару с пожилой служанкой, которая в конце его пребывания на хуторе вышла замуж. «От хозяйства зависит, выйдет ли замуж служанка», — говаривал хозяин Пирьолы, и он повторил эти слова два года спустя, когда Юха, снова вернувшись на хутор, решил жениться на новой служанке Рине.

Вечер воскресного дня и ночь с воскресенья на понедельник — время сильнейших переживаний для батраков и служанок, роковая пора для их сословия, чреватая множеством опасностей. В эти часы чувство мимолетной свободы предельно обострено; с наступлением темноты это чувство еще усиливается и за ночь может заставить человека забыть обо всем на свете. Для многих безвестных людских судеб ночь с воскресенья на понедельник была ночью решительного перелома, — обманно-сладким началом полосы жизненных невзгод; она толкает людей к браку, и «проза жизни», как волк, вгрызается в них. В пасти этого волка ничего не остается от сладости той ночи с воскресенья на понедельник. Там есть лишь поденщина и ночные заморозки, больные дети и изможденные жены, глядя на которых не можешь представить себе, как они выглядели в девушках — если их вообще когда-нибудь так называли. Там есть смерть, отнимающая коров и детей, протекающие избы и неотработанные дни. Там есть все, нет лишь моментов гармонии: в пасти волка уже не любят ближнего. А те короткие мгновенья, когда, воскресным утром, выйдешь в рубахе во двор — это такой пустяк, что его можно не принимать в расчет. И нет тогда ничего более далекого и чуждого, чем та ночь с воскресенья на понедельник, с которой все началось… Печально видеть, как батрак и служанка, глядя на других, с серьезным видом принимаются за то, что они, собственно говоря, не могут себе позволить.

Казалось бы, Юха должен был понимать, насколько коварно это чувство свободы, которое испытываешь в воскресный день. Ведь уже раз на Туориле он отведал из-за него хозяйской дубинки. Но человек легко забывает горькие уроки — такова уж природа всех соблазнов, в том числе и соблазна свободы. Впрочем, нелепо было бы и ожидать, чтобы Юха, при его уровне развития, был способен сделать вывод на будущее из какой-то взбучки либо из усталости, которая приходит в понедельник утром. Поэтому каждый воскресный вечер, особенно летом, он отправлялся гулять на деревню, бывал на танцах, хотя совсем не умел танцевать, и все это проходило для него благополучно. Нередко он присутствовал при драках, но сам в них никогда не ввязывался. На спиртное он был крайне воздержан, ему почему-то страшно было давать деньги, когда затевалась складчина. Дело было не в скупости — он просто боялся принимать участие в таких затеях. Но поскольку он никому не мешал, часто и его угощали за компанию.

Итак, прогулки в воскресные вечера как будто не грозили Юхе никакими неприятными последствиями. Но так только казалось, потому что ему судьба подстроила эти самые «последствия» хитрее обычного. Одна такая прогулка как раз и привела к тому, что в стремительном беге десятилетий его бесцветная жизнь пошла совсем по иному руслу и в ней глубоко отразилась одна из сторон человеческого существования вообще.

Хотя Юха, единственный батрак на Пирьоле, и старался показать себя невесть каким умным, видавшим виды человеком, в его опыте все же был один мучительный пробел: он еще совсем не знал женщин. Разумеется, людям он всячески давал понять, что дело обстоит как раз наоборот. Он мог отпустить в разговоре сальность и дать повод простодушным бабам сказать: «Да, Юха не так прост, чтобы жениться». Это доставляло ему неописуемое удовольствие, и он с тем большей уверенностью продолжал играть роль того, за кого его принимали. Другое дело — когда он ложился в свою одинокую постель и слышал за печью дыхание Рины. Он еще не знал женщины — и это решало все… Хотя Рина ничего особенного собой не представляла, Юха был готов отдать что угодно, лишь бы набраться духу пройти через избу к ее кровати. Однажды ночью, когда за печью было особенно тихо, как будто Рина не спала, а лишь лежала затаив дыхание, он и вправду прокрался туда, покашливая. Рины попросту не оказалось дома. Тогда он растянулся на ее кровати и полежал так некоторое время. А когда Рина вернулась, Юха уже лежал в своей постели, делая вид, что спит.

Рина была непутевая, распущенная девка двадцати двух лет. Она была нездешняя, хозяин смеха ради нанял ее на сельской ярмарке, когда она сама предложила свои услуги. Работала она нерадиво и все шлялась где-то ночами. Молодые гулены не отваживались заходить ночью на Пирьолу, да в этом и не было нужды — Рина сама обо всем заботилась. Незнание местности нимало не смущало ее. Уже в первый воскресный вечер она напевала про себя какие-то одной ей известные хороводные песни, потом ушла в деревню и возвратилась далеко за полночь. Лишь волею случая сделалась она предметом тайных Юхиных вожделений. Он же, как видно было, немногого стоил в ее глазах. Она знай лишь напевала про себя свои песни и отвечала на его вопросы что-то безразличное. А Юхино воображение работало.

И вот настал тот роковой воскресный вечер между сенокосом и жатвой. Для Юхи он был отмечен необычайной полнотой жизнеощущения, и в этом чувстве как бы вылилось все то, что время от времени всплывало в его подсознании тревожным вопросом: «Живу я или не живу? Взрослый я или нет?» В тот вечер Юха пил на свои деньги — на троих была распита целая канна.[13] Затем, пьяные, отправились на танцы, и там тоже было неплохо. Кто-то схватил Юху за грудки, и Юха уложил противника на обе лопатки. Это была лишь шутка, но она дала Юхе почувствовать свою силу. Уходя с танцульки, Юха щупал девок в сенях. Домой он возвращался один, весь во власти всколыхнувшего душу чувства, что он не хуже своих односельчан, да и вообще всех других людей…

Юха входит в темную избу и смело заглядывает за печь — дома ли Рина. Ее еще нет, говорит пустая кровать. Тогда он осторожно подходит к окну и останавливается. Сознание оцепенело и лишь как бы рассматривает то, что предстает внутреннему взору. Сквозь хмель проясняется загадочный смысл всего земного существования, но такими короткими проблесками, что Юхе просто невозможно что-либо уловить. Телесный его состав слегка поташнивает, но душа остается нисколько не затронутой.

На окутанной сумерками дороге показывается Рина в сопровождении двух мужчин. В чаду опьяненья Юха упивается мыслью о том, что мужчины не войдут в избу, а Рина войдет. Он стоит у окна, пока дверь не открывается, и тогда только шагает навстречу Рине.

Впервые в жизни Иохан Пеньяминов сын, двадцати семи лет от роду, обнимает женщину. Он делает это под воздействием алкоголя и всего того, что пережил за вечер, вернее сказать, это по собственному почину делает его тело, мозг лишь констатирует происходящее. Все естество мужчины словно вырывается из пут прошлого и воспаряет ввысь. Женщина не оказывает серьезного сопротивления, она лениво-безразлична. Наконец она говорит: «С чего вдруг ты так расскакался, старый козел?» Эти слова доставляют Юхе неизъяснимое блаженство, в них — все его самоутвержденье.

Но через некоторое время, когда Юха уже лежит в своей кровати, хмель бесследно улетучивается, и он испытывает одно из величайших разочарований, какие только суждены на земле представителям мужской породы — даже лучшим из них. Вялость и опустошенность овладевают им, но, несмотря на это, ему кажется, что жизнь приняла теперь совсем другое обличье, когда он лежит вот так под ее взглядом. Мимолетный случай опять создал нечто целое из бесчисленных событий и переживаний прошедших батраческих лет; ползая по жизни, человек оказался на новой ступеньке, высшей или низшей — трудно сказать. Пока не пришел сон, человек этот, возможно, уже видит себя в мечтах торпарем. И на той ступеньке подобные мечты еще могут быть крайне соблазнительны.

Юхины домогательства пришлись весьма кстати служанке Рине, и это было очень важно. Такие приятно гармонические случайности нет-нет да и бывают в жизни. Рина была совсем одинока и к тому же имела основания полагать, что беременна от человека, выйти за которого она не могла и мечтать. Правда, бывают случаи, когда сын богатого крестьянина женится на служанке, но Рина понимала, что она-то не из тех служанок, которых берут в дом хозяйками. Об этом не могло быть и речи. Что касается Юхи, то она до последнего момента не испытывала к нему ровно никаких чувств, а следовательно, и той антипатии, которая, как говорится, зачастую делает из женщины мученицу. Рина продолжала ходить на гулянки, но отныне была верна Юхе. В ней появилось что-то неуловимо дерзкое, словно она хотела пресечь всякие попытки ухаживания со стороны других мужчин.

После случившегося женитьба стала для Юхи решенным делом. Этим теперь определялась внутренняя, а отчасти и внешняя сторона его жизни. Сладостное нетерпение овладевало его мыслями, когда он принимался рисовать в мечтах свое будущее. Он каждый вечер ходил к Рине за печь, но теперь это было для него лишь чем-то второстепенным, чем не следовало пренебрегать наряду с другим, более важным. Рина стала для него женщиной, с которой он должен был связать свою жизнь. Он не знал, ни кто ее родные, ни откуда она родом (только на следующее лето, когда они уже поженились, к ним явилась какая-то похожая на ворону старуха, которая, насколько понял Юха, приходилась Рине матерью) — и даже о женитьбе они не говорили, когда лежали вместе в постели. Да и стоило ли об этом говорить? Юха был каким-то рассеянным, Рина — равнодушна, так все и шло без особых волнений. Работал Юха добросовестнее обычного. Хозяин, имевший хороший нюх, скоро обо всем прознал, но он отлично разбирался в людях, был даже судебным заседателем и потому нисколько не беспокоился. Все же он как-то заговорил об этом с Юхой, а коль скоро разговор был начат, его следовало довести до конца. Хозяин выяснил, какими деньгами располагает Юха, каковы его планы. Юха хотел бы стать его торпарем. Хозяин спокойно смотрел куда-то в сторону, как бы раздумывая. В действительности же он не раздумывал ни минуты. Юха и Рина собираются пожениться? И у них может выйти что-нибудь путное в смысле семейной жизни? Какая наивная претензия! В нем говорила благожелательность, жалость и легкое презрение, но всякое вмешательство претило ему. Он не ответил Юхе ничего определенного насчет торпа, зато проявил большое сочувствие и интерес к самой женитьбе. Юха получил столько отечески твердых словесных поощрений, что после разговора не только не приуныл, но даже воспрял духом. Старый хозяин Пирьолы на всю жизнь остался в благодарной памяти Юхи, и даже впоследствии, когда Пирьола совсем состарился, Юха не раз приходил к нему в трудный час, и тот неизменно встречал его со столь непомерной благожелательностью, что зачастую Юха даже забывал рассказать, зачем явился. Все то время, что Юха работал на Пирьоле, его жизнь круто шла вверх — вплоть до самой свадьбы, расходы по которой хозяин взял на себя.

Первой о женитьбе заговорила Рина; в угрюмо-фамильярном тоне, словно между прочим, она сообщила, как обстоят у нее дела. И хотя в этом не было ничего неожиданного — этого следовало ожидать, — Юху прошиб холодный пот. Теперешний Юха смотрел на вещи совсем иначе, чем в ту пору, когда был лесорубом. Мысль громоздила возможное на невозможное. Женитьба представилась совсем в другом свете. Теперь только она стала чем-то неотвратимым, должна была свершиться в определенный срок. Где жить?.. Снимать угол? Эта мысль ужасала. Если даже хозяин отведет участок под торп, все равно он не сможет так скоро поставить там мало-мальски сносную лачугу. С его деньгами об этом нечего и думать, а срубить избу сам он не сумеет. Юха кряхтел и ворочался с боку на бок в постели Рины, а та знай себе полеживала, словно забавляясь его смятением.

Работал Юха день ото дня усерднее, как бы пытаясь поддержать таким образом свою надежду получить торп, хотя с течением времени это становилось все менее вероятным. У Рины уже ясно обозначился живот, и это вызывало в нем странно неприятные чувства. Ему казалось, будто на него надвигается что-то чуждое, к чему он не имеет никакого отношения, но что само собою навязывается ему. У Юхи никогда не возникало ни малейших сомнений относительно своего отцовства; слушок, ходивший среди баб на селе, так и остался слушком и заглох вскоре после того, как они с Риной устроились торпарями. Однако первый ребенок всегда был для Юхи каким-то непонятно чужим, и Рина постоянно дулась за это на мужа, хотя он ничем не выдавал своих чувств.

Итак, они все же стали торпарями, но не от Пирьолы, а от Юрьоли. В самый последний момент, уже после церковного оглашения, хозяин дал окончательный ответ: подходящей земли для торпа у него нет — «да тебе сейчас и не поставить новой избы. Но ты поди-ка поговори со стариком Юрьоля, его Кряпсяля как раз пустует. Дом там большой, земля добрая — было бы кому обрабатывать. Службы тоже в исправности. Я думаю, он тебе не откажет».

Говоря так, Пирьола не просто утешал Юху: он уже заранее все устроил тайком от него.

И вот в один воскресный день Юха сидел в хозяйской на Юрьоле; прошло уже несколько часов, как он пришел. Старый Юрьоля шамкал что-то свое, хозяйски значительное, покашливал и время от времени подходил к полке с табаком, чтобы набить трубку. Юхе он трубки не предложил. Юха сидел весь красный и тер вспотевшие от волнения ладони. Какая-никакая, сделка все-таки состоялась. Поскольку Юха не мог сразу же обеспечить обработку всей земли на торпе, заключать контракт было нельзя. «Но во всяком случае пока я жив, можешь оставаться там, если только будешь честно жить и работать», — сказал Юрьоля. По предварительному уговору, Юха должен был отрабатывать один день в неделю на собственных харчах.

Противоречивые чувства боролись в Юхиной душе, когда он возвращался с Юрьоли: у него было такое ощущение, будто он раскрепощен и заново связан. Он уже видел неисчислимые прорехи, которые придется затыкать своими скудными сбережениями… Но во всяком случае он делал шаг вперед.

Вышло так, что, когда Юха прибыл с новостями на Пирьолу, они оказались втроем — он, хозяин и Рина. Что-то почти торжественное было в этой встрече, и хозяин щедро сдобрил ее надеждой, заявив, что берет все расходы по свадьбе на себя, раз уж его служанки всегда выходят замуж.

— Ты, Юха, был мне верным слугой. Оставайся таким же и на своем поле, и да благословит тебя господь, — сказал он и шутливо заключил: — Как ворона перелетает с поля на поле, так и Рина с Юхой летят с Пирьолы на Юрьолю.

Он весь так и сиял довольством.

Свадьбу сыграли невдолге на Пирьоле. В ее гуле бесследно потонуло все, что было доныне, кроме одного: беременности Рины. Она давала себя знать каждый час, даже когда шум гульбы начал затихать. Незваные гости во дворе здорово дрались, но жених об этом ничего не знал; упившись, он заснул на кровати в пекарной. Человек спал, но уши его были открыты, и звуки скрипки, мешаясь с гомоном голосов, проникали в усыпленное сознание и доставляли ему такое блаженство, какое этот странник по жизни ни разу не испытывал наяву и уже больше никогда не испытал и во сне.

Рине в эту ночь поднесли на сорок марок свадебных подарков. Это было вдвое больше того, что бывшая служанка Пирьолы получила за всю свою службу. Она выходила во двор унимать драчунов, и самые бойкие из них последовали за нею в избу на танцы и тоже одарили ее деньгами.

Торп стоял на безлюдье в далекой лесной глухомани. Он давно уже пустовал и до того обветшал, что никто больше не помнил его настоящего названия. Правда, обычно его называли Кряпсяля, но даже чужой в этих местах человек мог бы догадаться, что это не было его настоящим именем. Разношерстный народ обитал на нем, и его наградили бранной кличкой. После того как там поселились Юха и Рина, торп стали называть по прозвищу Юхи — Тойволой. И только Юрьоля, сердясь на Юху, когда тот опаздывал вовремя явиться на отработки или по другим подобного рода причинам, упорно продолжал именовать его хозяином Кряпсяли.

Молодые перебрались в свой новый дом под праздник всех святых. Погода и дорога были словно предназначены для того, чтобы развеять все чрезмерные Юхины упованья; он увидел путь, который будет проделывать в отработочные дни, в его наиболее характерном состоянии. Местами колеса по ступицу увязали в грязи, лошадь дергала изо всех сил, вытягивая шею, и в глазах ее мелькал страх, что ее засосет. Все имущество супругов находилось в телеге. Был тут Юхин шкаф — мечта его жизни на Туориле — и расписанный цветочками сундук Рины, из тех, какие делаются на севере. Была тут кровать — ее остов десять лет пролежал под домом Пирьолы, зато доски были новехонькие и сверкали белизной. За кровать заплатили серебряную марку и в придачу получили еще сноп соломы. Были тут ушат, ведро и подойник, был чугун с ножками, глиняная миска и четыре ложки; таким образом, из утвари кое-что имелось сверх надобности. Все это собиралось с бору по сосенке. Был тут и запас съестного, необходимого для начинающих торпарей: пять фунтов соленой салаки, лисфунт[14] хлеба, полбочки картошки и два фунта соли… За продукты расплачивались деньгами, и денег осталось как раз столько, чтобы расплатиться с возчиком. Таким образом, начало было многообещающим, если учесть, что многие торпари земли финской начинали в гораздо худших условиях и тем не менее добивались успеха. К тому же эта пара явно не испытывала недостатка в воодушевлении, а оно в таких случаях решает все. Затаенное ликование прорывалось в их голосах, когда они без умолку разговаривали с возчиком. В особенности Рина так и сыпала шутками, на которые была горазда в служанках, и гора ее живота отчаянно тряслась, когда она прыгала через глубокие рытвины, поспевая за подводой. Наконец завиделся торп — несколько серых строений под бревенчатыми крышами в унылой лесной глуши. Повозка подъезжала все ближе и ближе, пока не остановилась перед беззащитно открытой дверью. Ну что ж, теперь сгребай свои пожитки — и в дом! Первая оплошка не замедлила сказаться: хотя перед тем Юха и ходил в лес собирать валежник, но как-то «позабыл» принести домой хотя бы вязанку; не на чем было даже сварить кофе возчику. К счастью, поблизости оказалось несколько старых жердей от забора. С неимоверным трудом растопили очаг. Бледный день уже переходил в сумерки.

Когда возчик уехал, вокруг них глухо сомкнулся суровый покой заброшенного жилища. Рина глотала слезы, вспоминая счастливую пору отошедшего девичества. Так вот что сулила ей судьба! Юха осматривался на новом месте и на каждом шагу замечал несметное множество всяких прорех. И всякий раз, вспоминая о том, сколько у них съестного, он невольно вздрагивал. Еды хватит на столько-то, — а дальше что? Ведь среди зимы работы не найдешь даже у крестьян.

Так началась торпарская жизнь супругов, вскоре обозначившаяся во всех своих исконных чертах. Она подчинила их себе внутренне и внешне — это сказывалось в их одежде и в том, как она сидела на них, в выражении их лиц, в бороде Юхи и прическе Рины, в их манере держаться. Еще не наступило рождество, а Рина в отсутствие Юхи уже меняла в деревне хлеб на кофе. Не проходило дня, чтобы супруги не вздорили между собой, а иногда и ссорились; это составляло смысл их жизни, каждый день отмечался этим, но прежде всего — прочной, тягучей монотонностью. Время от времени Юха ходил работать в деревню, и когда возвращался домой с дневным заработком в кармане — что-нибудь около шестнадцати пенни, бывал особенно раздражителен. Ему давали ужинать в том дворе, где он работал, и поэтому ужин дома ему не полагался, хотя он и был голоден. Он пил кофе и ворчал на жену за нерадивость. Рина оправдывалась беременностью и, распустившись с самого начала, такой и осталась. Ибо когда ребенок родился, за ним надо было ухаживать, а когда он подрос, она уже ожидала второго и, следовательно, по-прежнему имела основания быть ленивой и нерасторопной.

На первых порах жизнь как будто раздумывала, куда повести ей эту пару. Она раздумывала так до рождества и затем решила: пусть-ка они встанут на ноги, раз они только начали и воображают, что все у них идет хорошо. Лесоторговля, столь щедро облагодетельствовавшая все сословия финской земли, еще раз пришла на выручку Юхе Тойвола. В ту зиму верстах в четырех от торпа валили лес, и Юха ходил на рубку три месяца подряд. Он пробыл там и тот день, когда Рина, оставшись дома совсем одна, родила своего первенца, нареченного Калле Иоханнесом.

В тот вечер, возвратившись домой, Юха очень испугался и совсем не обратил внимания на то, что ребенок появился на свет до срока. Правда, он оправился от испуга, как только увидел, что все прошло благополучно, но все же у него осталось какое-то странное чувство смятения, причины которого он не понимал. Ему казалось, будто что-то грозное встало перед ним и спросило: «Как будешь жить дальше?» Ведь теперь придется кормить ребенка… При этой мысли Юхой снова овладела острая, мгновенная тоска. Снова вспомнилось о деньгах — они сейчас вроде бы и есть, но их все равно ни на что не хватит.

Короткий зимний день перешел в затяжные сумерки, затем в ночь. В избе Тойволы лежали три человеческих существа, которые безотчетно сторонились друг друга в ту ночь. Ребенок не хотел брать грудь и время от времени начинал кричать.

Тот февральский вечер был одним из тех редких жизненных моментов, когда и на долю самых примитивных натур выпадают глубокие душевные переживания. Жизнь сдержала свое слово и дала супругам Тойвола встать на ноги. Слух о том, что они преуспевают, дошел и до хозяина, хотя сам Юха очень уклончиво и туманно рассказывал ему о том, как идут у него дела. Хозяин уже знал, что на Тойволе есть корова, правда, не своя собственная, а взятая на подержание. Зато лошадь старая кляча, купленная на пасхальной ярмарке, — была своя. Что касается коровы, то за пятнадцать дней отработки хозяин разрешил пасти ее на своей земле, однако выгон для лошади, как утверждал Юха, он снимал в другом месте. Последнее казалось Юрьоле весьма сомнительным, и вот в разгар лета он отправился на торп. Не считаясь со своей больной грудью, он решил сам проверить, как живет-может его новый торпарь.

Хозяин не пошел прямо к жилищу, а, чуть не доходя до ворот усадьбы, свернул налево и вышел на край поля из лесу, в таком месте, где его нелегко было заметить.

— Что за черт! — совсем по-молодому вырвалось у этого старого, страдающего одышкой человека, когда он увидел начинания своего нового торпаря. — Так вот как они тут устроились! Со всеми удобствами!

Не просто негодование, а что-то другое всколыхнуло его старую душу. У него было такое ощущение, словно Юха исподтиха норовил сравняться с ним самим. «Так вот оно что!.. А ну, посмотрим!»

У Юхи было засеяно больше тунланда[15] земли, меж тем как до сих пор речь шла самое большее о пятнадцати капландах.[16] Ячмень тут рос удивительно хорошо, хотя земля долгое время лежала без обработки. Оказывается, Юха обнаружил оставшуюся от старых хозяев перепревшую навозную кучу и вывез ее на поле, а местами добавил свежего конского навозу, перемешанного с соломой. Ну что ж, все это куда ни шло… Но когда хозяин увидел поставленную Юхой изгородь, он не знал, смеяться ему или плакать. Новая, прочная изгородь тянулась через поле, отделяя возделанную землю от пара! Колья, шесты и вицы из ближайшего ельника! А за изгородью преспокойно стояла лошадь и рядом с нею лежала корова. Так вот какой выгон снимал Юха «в другом месте»! Вне себя от негодования, хозяин медленно двинулся по направлению к избе.

В избушке страшно переполошились. Глаза Юхи стали как две серые пуговицы, Рина спешно начала прибираться, хотя хозяин уже вошел во двор. Заметив переполох, он явно смягчился, но все же прочел суровую нотацию, так что Юха и Рина совсем было решили, что им придется оставить торп. Однако хозяин не торопился, и это была добрая примета. В конце концов он уселся на крыльце и, смягчив тон, повел совсем другие речи. Раз у Юхи есть теперь лошадь и, можно сказать, корова, пусть он берет в свои руки всю относящуюся к торпу землю и, к примеру, отрабатывает за это столько-то конных, столько-то бесконных и столько-то пособных дней, сдает в хозяйство столько-то ягод, подойников, ведер и ушатов, а Рина — столько-то льняной пряжи…

День, грозивший кончиться плачевно, обернулся почти праздником. Прежде чем уйти, хозяин зашел в избу и выпил чашку кофе. После его ухода в доме воцарилась торжественная тишина. Юха станет «крепким» торпарем, способным потягаться с иным малосильным самостоятельным хозяйством. Ему и в мысль не пришло прикинуть, во что обойдется предложение хозяина. До того ли было, когда только о том и думал, что тебя вот-вот выставят вон! Теперь остается лишь засучить рукава — и за работу, переставлять изгородь. И правда, был ли вообще смысл лепить ее здесь? Нет, хозяин таки ругался не зря.

Юха стал заправским торпарем; мало-помалу его начали называть Янне.

Летний воскресный день. Янне сидит в одной рубашке во дворе и мечтает о том, как поправить свои дела. Это в нем как болезнь. Он поглядывает на выпирающий наружу, прогнивший угол избы, и его мысль напряженно работает. Теперь уже несомненно, что ему придется до конца дней жить в старой избе. Волосы выпадают, зубы портятся. У него есть жена, дети, и детей еще прибавится. Но плоха эта изба, и нечего даже думать о том, чтобы поставить новую из хозяйского леса. Да и чем бы он заплатил за работу? Ведь тут каждое бревно пришлось бы класть чужими руками. Он не умеет плотничать, и это его самое больное место, можно сказать, тихое несчастье всей его жизни.

А что, если разобрать эту старую развалюху и сложить из тех же бревен новую избу, поменьше? Хозяин не станет возражать, ведь в таком случае не придется трогать лес. Это было бы хоть какое-то улучшение и вместе с тем не испортило бы его отношений с хозяином. «Зимою можно заработать на перевозке бумаги… Хорошо все-таки, что я не продал лошадь, деньги бы разошлись, и я остался бы ни с чем. Конечно, теперь все пойдет на лад, вот только надо немножко поучить свою бабу. Она только и делает, что возится с ребятней, а придешь домой — никакого порядка нет».

Янне встает и отправляется на выгон. В нем проснулись надежды, и его тянет взглянуть на лошадь, на которой он будет возить бумагу. Вон она стоит у изгороди, тощая как скелет, и угрюмо отмахивается от мух. Ее глаза горят злобным блеском, точно она хочет сказать: «На вот, бери меня всю, как есть, осуществляй свою мечту».

Тут лошадь, там избушка, а в ней — многоротая жизнь, изо дня в день идущая своим ходом, плохо ли, хорошо обстоят дела. Ход этот ни оборвать, ни избавиться от него. Когда рождается новый ребенок, жизнь забирает шире, и он, Янне, должен поспевать за ней. Отработки и хозяин и что у него до сих пор нет контракта — это тоже жизнь, совокупность, казалось бы, противоречивых факторов, которые тем не менее увлекают его в каком-то одном направлении.

Рожь поспевает. Собственно говоря, следовало бы приступить к ее уборке уже сейчас, в этот воскресный вечер, потому что завтра и послезавтра у него отработочные дни, но какая-то странная апатия сковывает его. Ничего, постоит и до среды; тогда и можно будет начать, прямо с утра. Всякое дело всегда лучше начинать с утра.

Половина третьего. На северо-востоке небо уже румянится зарей, но до рассвета еще целый час. Приоткрыв рот, громко храпя, спит торпариха Тойвола и парами лежат в избе рожденные ею дети; видны голые ягодицы, руки. На ногах один только Янне. Он осторожно двигается по избе, стараясь не разбудить спящих. Понюхав флягу из-под молока, негромко чертыхается сквозь зубы. Фляга не сполоснута с прошлого разу и противно воняет кислятиной. Янне бросает взгляд на спящую жену. Вчера вечером он опять позабыл сказать ей, чтобы вымыла флягу, а если ей не напомнить, сама в жизнь не догадается. С горькой усмешкой Янне идет наполнять флягу. Воронки нигде не видно, а без нее ничего не получается. Теперь, когда он вышел из избы, можно ругаться вслух. Грязной чашкой из-под кофе он кое-как наполняет флягу.

Затем — положить хлеба в котомку. И на этот раз Янне с неудовольствием замечает, что запас хлеба убывает слишком быстро: хлеб идет куда-то еще, только не в рот. Все течет сквозь пальцы, и ничего с этим не поделаешь, сколько ни ругайся. Она храпит там в избе со своими щенками, эта баба, а ты собирайся тут в усадьбу на жатву. Куда делся серп? Тьфу, пропасть, совсем тупой, придется точить на Юрьоле… Уходя, Янне видит пропавшую воронку возле дома, там, где обычно играют ребятишки, но это уже последняя неприятность за утро. Он идет по мокрой от росы тропе и радуется в душе тому, что сегодня его рабочая снасть не так тяжела, и даже на спящую избушку, исчезающую вдали, он смотрит почти с сочувствием. Приходят грезы; ранний путь на Пирьолу всегда приносит хорошие мысли.

Работа начинается в четыре, на дорогу уходит час. Нужно поторапливаться — ведь надо еще наточить серп. Но, как нарочно, в этот день — первый день жатвы — хозяин прозвонил в колокол на четверть часа раньше обычного, и все уже выходят, когда появляется Янне. Хозяин стоит во дворе с кислой усмешкой на губах.

— Баба его за рубашку держит, что ли, этого Кряпсялю, никогда-то он не выйдет вовремя! — говорит хозяин, кашляет и отворачивается.

Янне бросает котомку на крыльцо и спешит за остальными; серп так и не наточен, и он на ходу пытается подправить его бруском.

Вне сомнения, в торпарской системе Финляндии уже в ту пору были свои недостатки. Янне Тойвола, конечно, не знал ни самого слова «недостаток», ни что оно означает; он лишь тянул свою лямку и злился. В тот день не работали и пяти часов, потому что около десяти утра полил дождь, да такой, что хозяин велел прекратить жатву. «Придете завтра утром, если прояснеет», — сказал он. С недовольными лицами торпари и поденщики забрали узелки с едой и под дождем разбрелись по домам; остаток дня ругались с женами и детьми. И вот гляди же: на следующий день действительно «прояснело». Люди опять шли за много верст с флягами, котомками и серпами и жали всего-навсего четыре часа, потому что опять пошел дождь и так же, как вчера, всем пришлось возвращаться обратно по раскисшим дорогам. Рабочий день в ту пору был пятнадцатичасовой, поэтому за два дня было отработано всего девять часов. В конце недели погода установилась, а рожь у торпарей стояла и осыпалась, потому что они были заняты работой на хозяина. Пришлось приналечь в воскресный день, а причащенье отложить подальше на осень, не считаясь с тем, что к тому времени дороги распустит и идти в село придется по бездорожью.

По-настоящему бездорожье дало себя знать, когда в хозяйстве началась вспашка под зябь. Одно счастье, что в эту пору не надо было вставать до трех, зато он мучился теперь каждый раз, отыскивая во тьме свою гнедую лошадь; с белой было бы куда легче. Если лошадь стояла тихо и колокольчик молчал, ее можно было найти разве что по фырканью. Янне запрягал лошадь — и тут-то оно и начиналось, это бездорожье, по ступицы засасывавшее колеса в грязь. На телеге лежал плуг, оглобли к нему и узелок с едой — громоздкая поклажа, грозившая падением всякий раз, как приходилось перебираться через наиболее трудные участки пути.

Пахотные дни — самые тяжелые, особенно для лошади. Хозяин почти все время на поле; он немало перевидал торпарей на своем веку и знает, что, если хозяина нет на поле, дело на лад не идет. На торпарей глядя, прохлаждаются и его собственные работники. Хозяин похаживает по полю с палкой в руке, похаживает и покашливает от сырости. Остановившись на меже, он смотрит, как Янне Тойвола, сыпля проклятьями, погоняет свою лошадь. Разумеется, все это делается для виду, и когда лошадь, тяжело дыша и подергивая уголками рта, останавливается подле него, он, ни слова не говоря, вытягивает ее палкой. Это оказывает свое действие. Чем ближе к вечеру, тем чаще он пускает в ход палку, и все равно за день Юхина лошадь вспашет гораздо меньше, чем любая из его собственных лошадей. Много крови портили отработочные, особенно конные дни и хозяину и торпарю.

Чтобы как-то облегчить себе утро, некоторые торпари приезжали в именье накануне вечером. Янне Тойвола это не помогало; он попробовал сделать так однажды, когда наутро, в два часа, предстояло идти трепать лен, но вообще не мог заснуть. Тогда он встал в половине первого, со злости перевел стрелки часов на полтора часа вперед и перебудил всех. Велика сила привычки, и он теперь не мог заснуть нигде, кроме как дома, рядом с Риной. Надо сказать, что, несмотря на все тяготы совместной жизни, перебранки и ворчбу, Янне каждый вечер обнимал свою Рину. Он обнимал Рину и трепал ее по плечам, тискал ее и снова трепал — да, да, сущая правда, он проделывал все это и тогда только засыпал. И он больше ни разу не ночевал в имении, а если наутро предстояло мять лен, вставал в час ночи, вскидывал на плечо тяжелую льномялку и в кромешной осенней тьме вышагивал по грязи весь положенный ему путь.

Дни, когда мяли лен, были самыми горячими в году. На трепке льна всегда работали с задором, соревнуясь друг с другом, и так шло с двух ночи до самого рассвета; в перерыве подносили рюмку водки. Потом завтракали и, прихватив узелки с едой, отправлялись в лес собирать дрова. Там работали до тех пор, пока не начинало смеркаться.

Так жили люди в те счастливейшие для нашего народа годы, когда материальный и духовный прогресс делал гигантские шаги и у нас, на крайнем севере, среди нашего маленького «можжевелового» народа, который боялся бога и искренне любил своего великого, ласкового государя.

Зимою Янне Тойвола всерьез занялся перевозкой бумаги. Это давало деньги, случалось, после двухдневной поездки он приносил домой более десяти марок. Правда, не все они шли от извоза — часть их составляла выручка от продажи масла. Деньги эти отличались одной особенностью, а именно: никто не знал, куда они уходят. Едва ли можно было сказать, чтобы семья жила намного лучше прежнего. Зато отрицательные стороны извоза были совершенно очевидны, хотя Янне Тойвола старался их не замечать. Лошадь до того отощала и ослабла, что теперь хозяйская палка гуляла по ее хребтовине куда чаще, чем во время вспашки под зябь. И навоз теперь подолгу не вывозился из хлева, а корове стелили солому, потому что некогда было нарубить еловых веток.

Все это было так, но бумажка в десять марок манила к новым поездкам. Все чаще случалось, что рано утром Янне уезжал в Тампере, а поздно вечером возвращался оттуда. Кто-то уже успел окрестить его Бумажным Янне, ведь его вместе с лошадью по меньшей мере два-три раза в неделю видели у склада бумажной фабрики в Кускоски. А когда кому-нибудь из сельчан требовалась какая-либо вещь, ему советовали:

— Сходи на Тойволу, Янне сможет достать в Тампере, когда повезет бумагу.

А потом случилась эта злосчастная поездка.

Янне купил два с половиной литра водки, из них пол-литра для себя. Был мороз, ноги и лицо застыли, лошадь обындевела. На полдороге к дому Янне сделал первый глоток, и после этого все пошло по известной пословице: «Дай черту мизинец». Он добрался до своих мест изрядно запьяневший и отправился развозить водку заказчикам. К доброму почину полагалось и продолжение, тем более что спешить было некуда. Янне просидел на соседнем торпе почти до полуночи, перебраниваясь с хозяевами и вновь замиряясь. И надо же было случиться, что во время одной такой перебранки хозяйка уязвила его тем, что Рина за его спиной продает хлеб. Разумеется, это давно не было для него тайной, но тут его просто заело; не найдясь, чем осадить заносчивую бабу, он углядел висевшие на оконной раме карманные часы и стал просить, чтобы их продали ему. Сосед не имел ничего против, лишь бы устраивала цена. В цене сошлись, и Янне отправился домой с часами и полутора марками в кармане. В душе у него бушевал старый Пеньями.

Тяжело дыша, въехал он во двор, распряг шатавшуюся от усталости лошадь и вошел в избу. Все спали. Янне зажег лампу и сказал тихим, но грозным голосом: «Так, значит, здесь спят!» Он снимает сюртук — никто не просыпается. Он снимает жилетку, швыряет ее на пол и рявкает: «Встать, стервецы!» Рина, Калле и Хильту вскакивают как ошарашенные, и похоже на то, что их и вправду ошарашат, ибо Янне схватил толстенное полено, лежавшее перед очагом, и, чертыхаясь, мечется с ним по избе. Полуодетые, все выскакивают во двор, на мороз. Такого у них в доме еще не бывало.

Янне остается в избе один… Но нет, он не совсем один: в кровати неподвижно лежит маленький Вилле, самый бойкий из ребятишек, он не спит. Его неподвижность настораживает. Янне подходит к нему, в голове начинает проясняться. Малыш вскрикивает, но даже не пытается подняться. — Я не ушиб тебя? — В ответ лишь робкий трепетный взгляд. Янне чувствует себя несчастным и не знает, как быть; он озирается вокруг, замечает на полу жилетку и обломки часов. Наклоняется, чтобы получше рассмотреть: часы разлетелись вдребезги. Янне вспоминает все, и силы изменяют ему. Ну да, он возвратился из Тампере, он отвозил туда бумагу.

Ярость улеглась, ее место заступила тупая немота. Окоченевшие, в слезах, Рина и дети украдкой входят в избу. Особенно напуган Калле. Но отец ничего не замечает. Он сидит, уставившись в одну точку. Потом начинает клевать носом, добирается до кровати и, полуодетый, засыпает.

Надо же, чтоб все подошло так одно к одному! Из груди Рины вырывается дрожащий, смешанный со слезами вздох. Янне еще не знает, что случилось в его отсутствие, он буйствовал по какой-то другой причине. Рина надевает юбку и выходит проверить сани и лошадь. Она видит затаенно злобный взгляд Калле. Вчера он ударил Вилле поленом по спине, и Вилле, наверное, станет калекой. Тоска и отвращение захлестывают ее душу: сейчас она яснее, чем когда-либо, увидела в Калле черты отца — его настоящего отца. Противная, несносная горечь гложет Ринино сердце.

Жизнь опять перевалилась на новую ступень. Назавтра Янне должен был работать с лошадью в имении, но это было не под силу ни лошади, ни ему самому. День остался неотработанным. Янне выгребал навоз из хлева, — еще немного, и корова стала бы подпирать крышу загривком. Навоз в эту зиму не был вывезен на поле — Янне возил бумагу. В конечном счете он заработал на этих перевозках полторы марки — и разбитые часы. Да Вилле лежал в постели с больной спиной.

Невыразимо гнетущим был этот день. Несчастные муж и жена не могли даже отругать друг друга, потому что оба были виноваты. Калле стало трудно жить в семье, и Рина тайком пристроила его к месту далеко на чужбине. Таким путем он и исчез из дому. Старшей за ним была Хильту, бледная, молчаливая девочка. Рина опять ходила на сносях и родила еще девочку, Лемпи. За нею последовал мальчик, Мартти. Так они и шли, один за другим.

Постепенно, легкими толчками, жизнь как бы поднимается со ступеньки на ступеньку. Когда толчок остался позади, о нем больше не вспоминают и продолжают жить на новом уровне. Ибо при всем многообразии форм жизнь остается жизнью, и в нашем отношении к ней безусловно лишь одно: она дана на то, чтобы жить.

Первое время казалось, что Вилле справится со своей болезнью: он уже начал было двигаться, у него появился аппетит, он мог спать. Но потом спина опять стала болеть и под конец загноилась. К тому времени давно были забыты треволнения, совпавшие с началом его болезни. Жили как жилось, все в той же ветхой избенке. Скудели силой и даже по глупости продали лошадь.

Годы идут и складываются в десятилетия. Жизненная кривая Юхи Тойвола — ибо его вновь следует называть Юхой — постепенно пошла на спад; он стал утрачивать ту крепость жизненной хватки, какая была у него в среднем возрасте. Если беспристрастно взглянуть на его теперешнюю жизнь, то есть в ней уже что-то от долгого, глубокого вздоха, предшествующего хорошо заслуженному сну. Но когда тело болит, сон не приходит. И еще много таких вздохов сделает человек, прежде чем упокоит свою голову. А до того, как глубокий, всеоблегчающий сон придет, человек успеет еще не раз ожесточиться и снова примириться с собою.

Вырученные за лошадь деньги утекли сквозь пальцы. Последние ушли на покупку лекарств для Вилле, остались лишь жалкие гроши. Теперь за Юхой целые недели неотработанных конных дней, да и пособных дней он отработал не много — всего двенадцать, а уже середина лета. Хозяину он сказал, что еще не нашел такой лошади, какую хотел бы купить. Хозяин промолчал.

Старый Юрьоля умер. Хозяином теперь его сын Таветти. Он окончил земледельческую школу. Он заявил, что для него, сына, договоры отца с торпарями не имеют силы; он может не признать их, если захочет. Имение перешло к нему покупкой, и он не заметил в купчей никакого упоминания о торпах. Так он сказал, когда стал хозяином, но пока еще «признавал» своих торпарей.

Что-то теперь будет старому Тойвола за неотработанные дни?

Тихий солнечный воскресный день. Три часа. Юха Тойвола сидит на пороге в рубашке без сюртука, босой, с непокрытой головой. На дворе тепло и приятно, и почти так же тепло и приятно на душе. Тяжко, тяжко все время думать о том, как нелепо получилось у него с лошадью, но нелегко и примириться с мыслью о том, что новой лошади ему теперь уже не завести. Это затишье, как перед переменой ветра. Минута размягченности, доходящей до слез.

Через открытую дверь время от времени доносится тихий плач больного Вилле. Рина подходит к нему и спрашивает, не хочет ли он пить. Ему теперь дают только воду, — так, чтобы смочить губы. Он уже давно не ест. Лекарства кончились. Хотя они и не помогли, все-таки лучше, если б они были сейчас, когда конец уже близок. Так тяжело, когда не можешь дать ребенку хотя бы лекарство… Только воду, чтобы смочить губы, и ребенок так покорно принимает то, что ему дают.

Чем дольше сидит Юха, тем чаще слышится плач Вилле и голос Рины. Мысль о Калле, виновнике несчастья, который сейчас где-то в людях, и не приходит Юхе в голову, и даже на Рину он не сердится в эту минуту. Рина слаба, но крест свой несет безропотно.

Эта мягкая грусть порождает в Юхе какое-то странное чувство гармонии. Истомная прелесть дня сливается с этим чувством, и когда он снова думает о том, что, может, он все-таки купит лошадь, от сердца у него отлегает. Жалобный плач Вилле звучит как бы благословением этому намеренью, точно и Вилле просит лошадь для себя. Он как бы заслужил это своими страданиями.

Юха встает. Он не то чтобы хочет немедленно отправиться по этому делу, но все же натягивает сапоги, надевает сюртук и пускается в путь. Так он уходит все дальше и дальше по направлению к деревне, и в глубине души он знает, что дойдет до Пирьолы. Там видно будет, стоит ли говорить об этом со стариком или нет. Быть может, он застанет хозяина где-нибудь возле дома, и можно будет спокойно поболтать о том о сем, если не захочется говорить о главном.

И действительно: он встречает старого Пирьолу на табачном поле, и они очень ладно толкуют промеж себя о том о сем. Своим ласковым голосом хозяин спрашивает, что с мальчиком, или, может, уже все кончено? «Нет еще». — «Да, долгое испытание послал бедняжке господь». Старик хочет идти в дом и говорит: «Что ж, зайди на трубку табаку!» — «Сейчас не могу, надо идти дальше», — отвечает Юха, проглатывая подкативший к горлу комок.

И он идет дальше, так ничего и не решив. Его тело, — вместилище чувств, — движется по извилистой дороге, но душа не принимает в этом участия. Так этим воскресным вечером он открывает дверь дома, чужее которого для него нет во всей округе: он входит в новые хоромы Никкиля, что в Харьякангас. А раз уж оказался под чужим кровом, выкладывай, с чем пришел, — иначе тебя сочтут сумасшедшим. И он выкладывает свое дело Антто Оллила, теперь уже мужчине средних лет. И, похоже, у Антто это не вызывает ссобенного неудовольствия. Голос у него зычный — верно, таким же голосом он кричит батраку в конюшне, какую сбрую взять. Юха проникновенно рассказывает, как долго болеет Вилле, как дорого стоят лекарства и так далее. Под конец Антто говорит:

— Скажу прямо: я знаю, что долг мне с тебя в жизнь не получить, а я не из таковских, что бросают деньги на ветер.

По-молодому проворно пройдя по комнате, он что-то берет и уходит. Юха тоже встает и уходит, нисколько не огорченный. Но идти через кухню он уже не решается; крадучись, пробирается он в парадные сени, и множество маленьких стекол сердито дребезжат, когда он открывает дверь. Он пересекает двор, выходит на улицу и чувствует себя как-то свободнее, безопаснее… Да, сегодня он далеко ушел от дома. Свежеет. Небо уже тронулось трепетным румянцем после долгого, напоенного счастьем дня.

Колосятся хлеба на полях, тянет сыростью от кочковатой земли в лесу. В такой дороге и самый забитый из людей не может думать только о своих повседневных заботах. И Юха тоже не думает ни о работе, в которую он опять впряжется на всю неделю, ни даже о том, как ему купить лошадь. Тихой грустью дышит вокруг летняя ночь, в памяти всплывают воспоминания из самой отдаленной поры жизни. Какое-то сверхъестественное предчувствие счастья дурманит душу…

Дома все уже спят; Вилле тоже успокоился на своей постели из тряпья. Рина просыпается, когда Юха ложится к ней, и тут же засыпает: надо полностью использовать то время, пока Вилле спит.

Щедра счастьем финская летняя ночь. Десятки лет ломая человека повседневной борьбой, пошвыряв и потаскав его по неверной дороге житейских взгод и невзгод, однажды в летнюю ночь природа заставит стареющего уже человека забыть все его будничные заботы и сольет его сознание с прохладным покоем своего овеянного грезами ландшафта… Посещение Никкили лишь еще больше усилило то странное душевное состояние, в которое впал Юха. Нет ничего невозможнее — думать теперь о работе и о том, как выкручиваться дальше. Другим путем придет теперь счастье. Слышно, как дышит Вилле в своей кровати; Юха не хочет, чтобы он умер, но и не верит в то, что он выздоровеет. Дело идет к концу… Целый час Юха не может заснуть и даже не пытается. Наконец его мысль начинает работать в одном направлении. Он не пойдет больше ни на Пирьолу, ни на Никкилю, он отправится на Туорилу, туда, за Тампере. Ведь там у него родственники. Он не думает о том, во что может стать ему покупка лошади, он вообще не думает о чем-либо определенном. Просто он должен отправиться туда теперь же, еще этим летом, и все тут. После этого открытия в мыслях наступает успокоение. Юха поднимается с постели, выходит в рубахе на крыльцо и тут же спешит обратно, словно опасаясь, что ночное небо спугнет созревшую в нем мысль. Потом он засыпает.

Наутро, проснувшись, он и в самом деле начинает собираться в дорогу. Он рассказывает Рине о Туориле и многозначительно намекает, что вернется не с пустыми руками. Рина бормочет что-то об отработочных днях, больном сыне и прочем, но потом впадает в обычное равнодушие, и Юха совершает свой сомнамбулический выход. Окончательно опомнится он лишь на Туориле.

Это было накануне нового жизненного этапа, который многострадальному Юхе предстояло пройти.

Его дядя Калле Туорила умер в громкой известности, вдохнув в хозяйство дух прогресса и процветания, с которым никак не вязался визит Юхи, личности весьма сомнительной. Теперь хутором заправляли наследники. Молодой хозяин сразу узнал Юху и через парадные сени повел его из кухни на хозяйскую половину. Тут в сенях зазвонил телефон — эту штуку Юха еще ни разу не видел так близко. Трубку взял рослый молодой барин — младший брат хозяина. Он говорил по-фински, но Юха ровным счетом ничего не понял, хотя и слышал каждое слово через открытую дверь: «…Фольклор… Вепсский?..» — «Зови его к нам!» крикнул хозяин из комнаты.

С этим молодым барином Юха и провел большую часть времени, и тот был к нему очень добр. Он и из Юхи норовил вытянуть этот самый «фольклор», хотя Юха понятия не имел, что это такое. Ах, сказанья? Это еще можно было себе представить, и он аж вспотел, тужась вспомнить хоть одно из них, но, черт побери, ничего у него не выходило. Тогда он завел разговор о своих заботах, и молодой барин слушал его, то и дело приговаривая: «Ага…» В конце концов он дал Юхе десять марок и проводил в комнату, где ему была приготовлена постель, а затем удалился, пожелав Юхе доброй ночи. «Вам того же», — ответил Юха.

Он остался один. В комнате был одуряюще чистый воздух и какой-то необыкновенный запах чистоты. Среди этой чистоты пребывание его здесь казалось каким-то чудом, свершившимся без его участия. Юха исследовал удивительную систему простынь на постели. Простыни были из тонкого, очень белого полотна, их было две, и одна была почему-то приметана к одеялу. Юха отцепил ее и положил на нижнюю, вспомнил, что у него есть десять марок, и лег в кровать.

Откуда-то издалека послышался плач Вилле, и Юха не сразу сообразил, в чем дело. Острая тоска вдруг овладела всем его существом. Душа очнулась от долгого обморочного сна, а усталое тело уснуло под одуряющий запах чистоты.

V. Смерть делает все, что может

Зноен и долог день в разгар лета. Это особенно чувствуешь, когда попадаешь в большое лесное урочище, которое разделяет два плодородных прихода и через которое с незапамятных времен пролегает петлистая столбовая дорога на Север. Из поколения в поколение одиноко бредут по этой дороге люди, ощущая в крови трепет страха перед пустыней; по ней они возвращаются из города и, сидя на своих повозках, углубясь в себя сумрачным взором, на протяжении долгих верст созерцают свою раздетую водкой детскую праоснову, вспоминают прошлое, загадывают на будущее, а когда покажется первая деревня, начинают горланить, почувствовав, как тяжесть спала с души. Здесь у каждого пригорка есть свое имя, которое хорошо знают жители соседних приходов. Сколько людей пересидело тут, прикидывая, скоро ли конец пути, сколько людей взбиралось на эти пригорки в думах о родном доме, и тихо никли души людские под гнетом чего-то огромного и незримого. По обеим сторонам дороги всплошную тянется ровный, однообразный сосновый лес, и просто невероятно, чтобы он мог кому-то принадлежать. Тут не прощебечет птица, не порскнет заяц. В одном месте кто-то пытался поставить избушку и, быть может, даже жил в ней, но долго не выдержал. Уже подернулись сединою времени доски, которыми наглухо забиты окна.

Лишь слепни в летнюю пору кружатся над разгоряченной лошадью, неотступно преследуя ее на всем пути из одного прихода в другой.

Полдень. Где-то тут у дороги через урочище сидит, притомившись от жары, Юха Тойвола. Он вышел с Туорилы трое суток назад и только теперь добрался сюда. Медленным был его путь. В Тампере он заночевал на постоялом дворе, принадлежащем знакомому торговцу, утром купил на рынке хлеба и поел. Еще он купил полкило кофе и столько же сахару, и в кошельке у него осталось восемь марок и восемь пенни — все от той десятки, что дал ему Туорила-младший. Мучительно трудно решить, на что их истратить. Выпить бы, конечно, не помешало, но он просто не мог пойти в винную лавку. Эти восемь марок — результат его торжественного визита на Туорилу и потому втройне дороги. Они жгут и раздражают. Дома кругом прорехи, но куда бы ни ткнуть эти деньги — все дыры не заткнешь. И уж лошади-то на них во всяком случае не купишь… Вот именно: лошади… Эта мысль всегда заканчивается горькой усмешкой.

В глубоком покое урочища можно дать полную волю своей тоске. Здесь не на кого сердиться, не надо притворяться хитрее, чем ты есть. Он возвращается в родные места из дальнего странствия — послезавтра утром будет неделя, как он вышел из дому, — а при таком возвращении всегда как-то тоскливо на душе, независимо от того, были ли неудачи в пути. Если же путешествие действительно было неудачным, старому человеку хочется плакать, когда он опять подходит к своему родному бедному дому. А Юха Тойвола теперь стар. Он чувствует, что это путешествие, самое долгое его путешествие за последние десятки лет, как коварный порог, за которым пол расположен так низко, что, неосторожно ступив, можно упасть. Юха Тойвола шагнул через порог старости. И он чувствует это, возвращаясь оттуда, где в пору его детства он видел, как умирала мать.

Да, теперь пришла старость, и один из ее союзников, демон самоанализа, впервые не на шутку вцепился в беззащитного Юху своей железной хваткой. Эти пять дней — словно краткий итог всему его прошлому; они как бы чуть-чуть отодвинулись в прошлое, чтобы было виднее, и перед ним в мельчайшие подробностях встает его жизнь — жизнь, которая в общем-то не очень баловала его. Этих подробностей много, страшно много, так много, что, когда они все разом устремляются в мозг, требуя осмысления, тело инстинктивно дергается и хочет идти дальше. Так не раз бывало и раньше. Но теперь демон крепко держит свою добычу. «Ты устал, жарко, идти еще далеко, а что ждет тебя дома — ты отлично знаешь; сиди-ка себе отдыхай, ходок по родственникам».

Вспоминая наивные надежды, с которыми он тронулся в путь, Юха сплевывает. Поденщина за эту неделю не отработана; сколько ж у него теперь неотработанных дней! Конные дни не отработаны с весны… Продать лошадь! Ведь ты в самом деле продал лошадь и только теперь с ужасом сознаешь, что другой лошади тебе уж не купить. От тех денег осталось всего три пенни — сдача из аптеки, вон они лежат на дне кошелька. Это наводит на еще более горькие мысли: «Рина… женщина, на которой ты женился… Вместе с нею ты прожил все эти годы, возле нее проводил свои ночи…» Рина это целое понятие, как что-то совершенно новое и непреодолимое, оно поражает сознание… Он видит отталкивающие черты Рины во всей их чудовищной, непреложной реальности, к которой он каким-то непонятным образом прикован. Рина не зависит от него, он не зависит от Рины; оба они равно зависят от жизни. Все те трудные десятилетия, что они прожили вместе, из глубин их существа от одного к другому текли незримые токи, и теперь у них такое ощущение, словно они наглотались чего-то кислого. Когда они в разладе — это разлад с самим собой. Каждое лето они вместе ходят к причастию и спят не иначе как под одним одеялом, уже ничего больше не говоря друг другу, ворочаясь с боку на бок, кашляя и кряхтя.

В чахлом мозгу состарившегося Юхи теперь происходит некий процесс, который принято называть формированием взгляда на жизнь. Разумеется, Юхе было бы легче научиться летать, чем уразуметь смысл этой ходячей фразы, но тем не менее и у него этот процесс начался в свой срок, подобно тому как осенью дерево теряет листву, нимало не подозревая о том, в силу какого закона ботаники это происходит. Юхе кажется, что теперь он вполне раскусил, что такое жизнь. Это какая-то кислая муть, которой человеку подсовывают больше, чем он в состоянии переварить, и он всегда в изнеможении, всегда задыхается. Как будто одному приходится принимать сено в непомерно огромном сарае, куда десять пар лошадей рысью подвозят все новые возы. И так до самой смерти…

Мысль о смерти подбрасывает Юху с обочины и гонит его дальше. Он стар, ему уже пятьдесят. Как и когда он умрет? В голове у него не укладывается мысль, что каким-то образом может распасться связь между ним, его близкими и всем тем малым и великим, что было с самого этого… как его?.. С самого начала мира. Иначе и не скажешь, такая это всеохватывающая штука. Ведь эта связь равнозначна самому миру. А другие люди, которые живут и умирают вокруг, — это лишь нечто второстепенное. «Да, но все-таки я умру. Что чувствует человек, когда умирает?.. Бог?.. Вот где настоящее место богу. Теперь только я понял, что такое бог. Уж он позаботится о том, чтобы моя смерть прошла как надо, уж он как-нибудь устроит так, чтобы этот непонятный, глупый, огромный мир, из которого никуда не денешься, — чтобы жизнь не рухнула, когда я умру».

Невозможно передать словами мысли Юхи так, как они рождаются в его мозгу. Он возвращается из своего бестолкового, обитателям Туорилы в высшей степени непонятного путешествия, которое ничего ему не дало. И, шагая так наедине со своими мыслями, он незыблемо верит в то, что он центр той жизни, которую он охватил своим сознанием, — точь-в-точь как он все время остается в центре небесной сферы. Он один в окружающем его мире. И будничное и праздничное точно смешались в этом дне, когда он, смертельно усталый и лишенный надежды, тащится по знакомым, родным полям. Вот и его изба, у нее какой-то изменившийся вид, словно и она о чем-то думала все это время. Быть может, у них еще есть немного хлеба, а если нет, то на те восемь марок его можно купить сколько угодно. Вот ты и добрался до дому. Только как-то странно, удивительно странно на душе…

Из последних сил Юха взбирается на две ступеньки крыльца, входит в сени, открывает дверь, и в нос ему ударяет знакомый, затхлый запах гнилого дерева. Сидя на скамье, Рина шьет какую-то странную белую одежду и молчит (здороваться между своими не принято). Вилле не видать.

Странный вид избы еще более усиливает настроение, овладевшее Юхой в дороге. В его отсутствие Вилле скончался. Юха вешает котомку на гвоздь возле двери. Никто не хочет заговаривать первым. Дети тоже молчат. Обменявшись несколькими вопросами, в которых прорывается затаенное раздражение, постепенно доходят до главного, и тут уж спрашивает только Юха.

Сняв сапоги и сюртук, Юха сидит на крыльце. Вечер веет прохладой. Юха в празднично приподнятом настроении, и похоже на то, что некоему процессу — формированию взгляда на жизнь — грозит приостановка. Смерть Вилле — такое облегчение, что не сразу укладывается в голове. Неужели кислая муть вокруг него расходится и еще можно будет вынырнуть на поверхность житейского моря, перевести дух?

Посещение Туорилы теперь выглядит совсем иначе. Десять марок за шесть дней — это не так уж плохо, а все неприятное уже позабыто. Похороним мальчика — и что дальше?.. Нет, старая горечь по-прежнему остается в жизни, облегчение будет ненадолго.

Но во всяком случае смерть сделала так, что Юха чувствует себя гораздо бодрее прежнего. Это слышно по тому, как бойко он отчитывает с крыльца малышей, затеявших возню во дворе.

Природа вновь медленно клонится к осени. Уже с середины лета осень закрадывается в густую зелень лесов и на унылые нивы. Еще не холодно на воле без верхней одежды, и тепло смуглеет в вырезе рубахи старая кожа… Тепел черенок граблей, зажатый в жилистой руке, и тепел запах скошенного на пригорках сена, долетающий до самой избы. Запах свежесвязанных веников как-то бодрее и прохладнее. Светом, теплом и своими запахами природа овевает убожество маленького человеческого гнезда, приютившегося посреди ее великолепия, чтобы его запахов не было слышно. А на гнезде этом все та же печать уныния. До Иванова дня надежды еще живут в его землистых пристенках, но прежде чем они сбудутся, — от них остается лишь зыбкое воспоминание. В августе полдень еще истомно ядрен, но уже есть что-то ущербное в блеске солнца, пригревающего затылок маленькой девочки из торпарской избушки, ее жиденькую русую косичку.

Жизнь на лесном торпе в течение лета претерпевает те же внешние превращения, что и на равнинах в центре прихода. И здесь повторяются требующие предельного напряжения сил вспашки, севы и жатвы больших просторов земли. Таков уж удел детей человеческих, что, как бы слабы они ни были, они должны пахать, сеять и жать. И даже самый немощный из них не может иначе. В страдную пору в нем из вечера в вечер копится усталость, а по мере того как проходят годы, усталость копится от лета к лету.

Смерть взбадривает. После того как умер Вилле, жизнь на Тойволе долгое время шла почти по-праздничному. Казалось, будто постоянно, даже когда работаешь в поте лица, глядишь назад, в минувшие годы и десятилетия, — а минувшие времена всегда овеяны праздничным ореолом. Юха стал еще немногословнее и оттого выглядел суровее прежнего. Уцелевшие на затылке волосы, казалось, топорщились сильнее обычного, в маленьких глазках застыло какое-то хрупко-колючее выражение. Он опять стал исправно ходить в имение на отработки. Хозяин разрешил ему работать и больше не наседал на него из-за конных дней. Когда, пообедав, все располагались на отдых во дворе и заходил оживленный разговор о том о сем, старый Тойвола заводил речь о боге и прочитывал длинную лекцию, в которой выявлялся некий «кислый» взгляд на жизнь и вместе с тем какая-то мания разглагольствования, действовавшая на людей как ушат холодной воды. И тут становилось заметно, как сильно постарел Юха за последнее время, особенно за это лето.

Однако все это шло лишь от его тихого, праздничного настроения. Юху пронизывала уверенность в том, что смерть возвысила его, причем не только в глазах людей, но и перед самим собою и даже, в некотором смысле, перед богом. Ведь он теперь среди тех, кто с богом как бы накоротке, совсем как это бывает между работником и патроном, — не надо заискивать, не надо угодничать. Большая часть обыкновенных, суетных людей знает не самого бога, а лишь его имя, вот и приходится иной раз резко обрывать их посреди разговора.

Этим поздним летом, когда Юха знакомой, вдоль изгороди, дорогой возвращается из именья на Тойволу, никакие новые планы не бередят его душу, и он без горечи думает о крушении старых. После возвращения с Туорилы наступило какое-то затишье, какое-то затаенное ожидание. Хотя смерть Вилле еще не забыта, отчетливо чувствуется, что жизнь еще раз изменит свое направление. Ведь многое еще не определилось; вот ведь и насчет торпа придется что-то решать, раз у него нет больше лошади. Только удивительно неохота думать над этим, и спасибо хозяину, что он об этом не заговаривает. Тут вроде надо сперва сделать что-то другое, но что именно — ума не приложить. Ладно, подождем пока, там видно будет.

Усталость с течением лет стала на Тойволе обычным явлением. Рина, хозяйка, от рождения была вялой и бездеятельной натурой, и ни салачный рассол, ни картошка, ни простокваша не шли ей на пользу, даже когда она была в самой зрелой поре. Сидя с ребенком на коленях, она часто раздумывала о том, какое, в сущности, глупое желание заставляет служанок выскакивать замуж. Она уходила в себя и пыталась припомнить, о чем она думала в то время. И получалссь, что у служанки было огромное преимущество — ложась вечером спать, она не думала о том, что ей делать завтра и что осталось недоделанным сегодня. Для служанки этих вопросов не существовало. Торпариху они мучили постоянно. А вот с рождением детей все обстояло наоборот. Само по себе родить — значит родить, и ничего больше, но для служанки это изобличение ее беспутства, для бабы же всего-навсего неизбежная проза жизни, нечто такое, чему вчуже можно даже посочувствовать. И поскольку эта проза — удел женщины, то и служанка всегда стремится выйти замуж. Возможно, и окрики хозяйки делают свое дело — дескать, вырвусь на свободу, только Рина Тойвола не раз горько усмехалась при этой мысли, вспоминая свою привольную жизнь в служанках. Так хорошо вспомнить о ней, когда старика нет дома и ты сидишь перед очагом, ожидая, пока закипит кофейник.

Рина чувствовала себя усталой. Со времени последних родов у нее по женской части случился такой недуг, о котором она не смела сказать даже никому из женщин, не то что Юхе. За это лето состояние ее ухудшилось, болезнь утомляла и истощала ее; иной раз, когда приходилось носить траву, доходило до головокружений. Поскольку она не хотела ничего объяснять, возникали и другие затруднения. Необходимо было, чтобы старик спал отдельно. Она говорила об этом, как о чем-то само собой разумеющемся и заранее предрешенном, несколько раздраженно и оттого еще более непонятно. Старик поглядел на нее долгим взглядом и уступил, истолковав дело по-своему; он тоже изменился за последнее время.

Усталость и упадок сил брали свое. Теперь поневоле приходилось упускать по хозяйству то одно, то другое. Все чаще приходилось в отсутствие старика ложиться на постель, чтобы отдышаться. Правда, Хильту охотно бралась за дела, в ней словно текла другая кровь, но не со всем она могла справиться, хотя уже была конфирмована. И на нее не всегда можно было кричать, столько в ней было ангельской кротости, такая она была слабая. Ее никогда не приходилось наказывать за шалости; стоило ей пригрозить — и она рыдала горькими слезами, даже в том возрасте, когда иные уже хороводятся с мальчишками. Хильту была такая хилая и неприспособленная к жизни, что, умри она, Рина едва ли пролила бы по ней слезу. Поэтому она избегала давать дочери поручения и делала все сама, как бы плохо себя ни чувствовала, или откладывала до другого раза.

Полевые работы не ждут, их надо выполнять в срок. Не щадят они и усталых. Юха старался, старалась, как могла, и Рина. Особенно старался Юха в имении — чтобы не дать хозяину повода выселить его с торпа. Дома он, надрываясь из последних сил, перевозил хлеб на ручной тележке с поля в ригу и сам заработал на этом стыдную, подлежащую утайке болезнь — грыжу. Жизнь нелегка. Лета с их многотрудными ночами — как разбитый на отдельные переходы путь, в который надо пускаться вновь и вновь, не давая себе отдыха, как бы ни устал с дороги. Конца этой цепи переходов не видать, и не хочется всматриваться, потому что там просто смерть, и больше ничего.

Так вот он и наступил, этот субботний вечер. В бане был особенно сладкий пар. Сладкий он был и обильный, но все же, должно быть, в нем таился угар, потому что, вернувшись из бани, Рина сразу же слегла — еще хватило у нее сил посидеть на кровати ровно столько, чтобы надеть рубашку. Потом она лежала молча и лишь тяжело дышала. Не поднялась она и в воскресенье утром.

Рина Тойвола тяжело заболела. Уже на следующий день на одном из торпов произошел такой разговор:

— Говорят, Рина Тойвола захворала.

— Вот оно что… Когда же это?

— В субботу вечером, значит, пошла она это в баню, и там стало у нее так жечь внутри, что и не чаяла до избы добраться. Юха заходил к нам сегодня за лекарством.

— Ты ему дал?

— Была у меня малость отхаркивающего и сердечных капель. Только от этого нутряного жженья ничто не помогает.

Отсюда разговор перешел на то, какими болезнями болеют знакомые бабы в округе.

Рине час от часу становилось хуже, и страдания недуга еще усугублялись крайней ее щепетильностью — крепко укоренившейся в ней мыслью, что болезнь ее заразная, стыдная болезнь. Но прошло время, и в семье, естественно, узнали о ней. Только теперь Юха понял, почему Рина потребовала, чтобы они спали врозь. Хильту тоже узнала, в чем состоит материна болезнь, но в ее памяти запечатлелся лишь тот банный вечер, после которого мать слегла. От него она и считала, сколько недель и дней уже болеет мать, и одновременно пыталась отгадать, когда она выздоровеет. Мысль о том, что мать может умереть, еще не приходила детям в голову. Для малышей — Мартти, которому было два года, и Лемпи, которой шел четвертый, — болезнь матери была праздничным, исключительным событием, таким же, как и смерть Вилле. Мартти еще ничего не понимал. День они по большей части проводили на дворе, ночью крепко спали, даже если Рина стонала.

Юха принял Ринину болезнь как должное. В деревне он охотно распространялся о ней перед несколькими избранными, дома был деятелен и молчалив. Когда он исчерпал все запасы лекарств у своих знакомых и ничто не помогло, он стал подумывать о походе в аптеку. Корова доила столько, что, выжимая из нее все до капли, удалось собрать килограмма три масла, которые и были отправлены с оказией в город. Разумеется, выручки не хватило, чтобы оплатить все лекарства, но аптекарь, доброй души человек, согласился подождать с окончательным расчетом. Не без торжественности возвратился Юха из похода в аптеку, на который ушел целый день. Лемпи и Мартти поссорились из-за красивого бумажного колпачка со склянки, а мать настолько оживилась, что даже пробовала мягко журить малышей между тяжкими вздохами.

Болезнь была нечто естественное, и столь же естественным был другой распорядок жизни. Юха хорошо понимал это и потому с легкостью оставлял Рину на день на попечении ребятишек, пока бегал по своим делам. А беготни прибавилось — ведь лошади-то теперь не было. Ту малую толику зерна, которую он собрал, надо было смолоть. Зерно приходилось возить в ручной тележке на дальнюю общинную мельницу, и лишь там, на месте, тебя ставили в очередь; помольная пора была в разгаре, и даже хозяева ссорились между собой из-за очереди. Уже близко к полуночи Юха возвращался с мельницы по дальней лесной дороге, проголодавшийся, то и дело вытирая с лысины пот. Мука эта теперь была ему особенно дорога, ибо невольно приходила на ум утешительная мысль, что теперь-то уж она никуда не уплывет без его ведома. Дома ожидало все то же самое, давно знакомое — и запах, после ночной свежести бивший в нос сильнее обычного. Дети не просыпались. Муж и жена, ни слова не говоря, обменивались взглядами — устало, безнадежно.

Рак незримо делал свое дело, отвратительный запах гноя в избе все густел. Малыши более или менее свыклись с этим запахом, будучи вынуждены безвылазно сидеть дома во время затяжных осенних дождей. Хильту, наоборот, стала острее ощущать его. Серьезная, как монашка, своими слабенькими руками она теперь делала все те дела, которые прежде лежали на матери. С матерью она никогда не разговаривала, лишь исполняла то, о чем ее просили. Рине было трудно говорить, и потому она почти не спрашивала о том, как идут дела. Да Хильту и не всегда понимала ее задыхающееся бормотанье. Лишь иногда ей удавалось разобрать что-либо вроде: «Что… мне… до них… господи Иисусе… помоги». Это наводило на Хильту ужас. Она застывала на месте и широко раскрытыми глазами глядела на мать. Неужели она умирает? Но та снова тяжко вздыхала и вытягивалась неподвижно, с закрытыми глазами, а Хильту отправлялась доить корову, испытывая к матери какое-то странное чувство отчужденности. Душою ребенок, она была вынуждена играть роль взрослого.

Однажды под вечер, — Юха все не приходил, а малыши уже спали, — Хильту прилегла вздремнуть на кровать отца. Ей что-то снилось, и она явственно услышала сквозь сон, как мать несколько раз окликнула ее. С замирающим сердцем она проснулась и поняла, что мать действительно зовет ее. В избе было почти совсем темно. Что случилось? Спросить — страшно. Но вот мать еще раз окликает ее. «Что?» — тревожно отзывается Хильту. «Засвети лампу». Хильту повинуется, все время думая о том, как страшно, что отца нет дома. Мать умирает, а одной в лесу так жутко! Не разбудить ли Лемпи и Мартти? Прежде чем повернуться к матери, она еще успевает различить в кровати их худые лица, одно возле другого. Страдальческое выражение лица матери влечет ее. Хильту идет к ней, и при этом у нее такое ощущение, будто она уже совсем одна здесь, в лесу. Но мать еще жива, еще просит ее о чем-то. Просит помочь, впервые за все время болезни… Хильту видит все сокровенности больной, чувствует влажное, теплое зловоние. Ее тошнит, но в то же время она испытывает нечто ранее ей неведомое — чувство близости к матери, словно они сравнялись годами. Теперь только Хильту замечает желтизну ее кожи и чрезвычайную худобу, так сильно преобразившую, словно очистившую ее черты. Если б даже мать сейчас умерла, ей не было бы страшно.

Однако в ту ночь Рина еще не умерла. Юха задержался из-за того, что зашел на Пирьолу поговорить со старым хозяином. Он хотел попросить у старика денег взаймы, но тот направлял беседу так ловко, что Юха не имел никакой возможности выложить свое дело. Зато Пирьола с большим сочувствием внимал описанию Рининой болезни и не отказался послушать и таких речей, в которых поминалось имя божье. Под конец он обстоятельно объяснил, какое лекарство, по собственному опыту, он считает наиболее подходящим для Рины. Это так подняло Юхино настроение, что он и сам почти уверовал в то, что только ради этого и зашел к Пирьоле. Домой он прибыл в тот самый момент, когда Хильту помогала матери. Небывалость ситуации и новое выражение, появившееся в лице Рины, убедили его в том, что Рине уже не нужны никакие лекарства, но это лишь еще больше обязывало его сделать со своей стороны все возможное. Он только колебался, отправиться ли на розыски необходимых снадобий прямо сейчас или подождать до утра. Рина как будто немного успокоилась, закрыла глаза и лежала тихо. Тогда Юха и Хильту тоже легли, но лампа горела всю ночь.

До утра все шло хорошо. Чуть рассвело, Юха отправился добывать новые целебные средства. Ими оказалась кора черемухи. Из нее следовало приготовить крепкий отвар и давать его больной чуть теплым. Поскольку варево было очень горьким, не мешало подслащать каждый глоток кусочком сахару.

Утром Рине стало так плохо, что Юха должен был приподнять ее, чтобы она могла принять лекарство. Больной было не до этого, но, уступая горячим настояниям Юхи, она все же сделала три больших глотка. Ее тут же вырвало, причем так бурно, что просто чудо, как она не испустила при этом дух. Сладостно свербило на дне Юхиной души, и такое у него было чувство, словно он мучил какую-то малую, беззащитную тварь. Ни к чему другому его врачевательские труды не привели. Рина водила рукой по тому месту, где сидела боль, и, приподняв одеяло, Юха увидел, что вся постель в крови. Он засуетился, желая чем-нибудь помочь, но Рина произнесла слабым, умоляющим голосом: «Не надо». Юха опустил одеяло.

Это были ее последние слова. Она потеряла сознание и больше не приходила в себя, хотя жизнь в ней теплилась до вечера. В обветшалой избе отец и трое детей несколько часов ожидали кончины матери. Время от времени кто-нибудь из них отходил, присаживался отдохнуть и снова подходил к постели. Но вот отзвучал последний вздох. Рина Тойвола заснула сном мертвых, — Рина Тойвола, которая была в жизни плохой служанкой и, возможно, еще более плохой торпарихой, но которая все же попала на это ответственное место в жизни и, выполняя свое назначение, произвела на свет нескольких детей человеческих. Она была ничтожеством в этом мире, но, когда она умирала, дети плакали над ней горючими слезами.

Юха был потрясен до глубины души. Смерть Рины чем-то напомнила ему смерть матери там, в далеком чужом краю. Ощущение чужбины бередило Юхину душу на протяжении всей начальной поры его жизни, и теперь, перед лицом своих плачущих детей, он чувствовал, что его дом здесь. Невольные слезы навернулись на глаза.

Когда умирает жена, особенно после многих лет совместной жизни, мужу кажется, будто из его существа вырывают какие-то незримые, глубоко засевшие корни. Это всегда болезненно, независимо от существующих между ними отношений. Очень часто совместная жизнь оборачивается для супругов сплошным страданием, хотя они не всегда отдают себе в этом отчет. В таких случаях смерть супруга приносит облегчение, и если оставшийся в живых груб по натуре, он этого и не скрывает. Однако многие наряду с облегчением испытывают острую тоску, к радости примешивается горесть. Пустота, оставленная вырванными корнями, у таких людей невольно заполняется привязанностью к детям; заново прирастая к сердцу, они не приносят чувства обремененности, а лишь светлое, чистое утешение.

Так обстояло дело и с Юхой Тойвола. В день смерти Рины и последующие дни как-то тихо и гармонично было у него на душе — такого чувства он не испытывал с той самой ночи, когда окончательно уверился в том, что заполучит Рину. Он не ворчал на детей, а лишь хлопотал над ними, точно старая клуша. В жизнь словно вошло что-то праздничное. Все его запутанные торпарские дела начисто забылись. Пусть даже его теперь сгонят с торпа — что из того? Кто боится ворона, каркающего беду, когда в доме отпевают покойника? Если б случилось такое с человеком, который потерял жену и остался с малыми детьми на руках, в этом можно было бы усмотреть скорее высокий и милосердный жест судьбы, а не жестокий удар, внушающий желание растерзать своих ближних. Робость, которую Юха, естественно, испытывал перед хозяином из-за неотработанных дней, была почти забыта, и он со спокойной душой пошел к хозяину поговорить о своих затруднениях: нет денег, чтобы похоронить покойницу. И, разумеется, хозяин дал денег — да и могло ли быть иначе? — человеку, у которого умерла жена. Все теперь устраивалось не так уж плохо. На что ему теперь лошадь? Хватит и коровы; молока она дает достаточно, да и хлеба хватает теперь, когда одним едоком — и продавцом — стало меньше. Хильту тоже наверное скоро куда-нибудь пристроится, и он останется с Лемпи и Мартти. Ну конечно, все будет хорошо. Далек был теперь тот страх, что мучил Юху летом, когда он сидел у дороги через урочище. Временами его прямо-таки подмывало спеть стих-другой из псалма.

Перемена сказывалась и в мелочах. Прежде, когда бабы с отдаленных соседних торпов приходили на Тойволу, Юха встречал их угрюмо, чуя в них своих разорителей: ведь они только и делали, что пили кофе да исподтишка уносили с собой полные кульки! А теперь этих же самых баб пришлось попросить обмыть и уложить Рину в гроб, и он был даже рад, что они пришли. Сначала они хранили серьезность, но когда все было сделано и тело перенесли в ригу, бабьи языки развязались, и Юху чуть было не просватали заново. Но вот бабы ушли, и на душе сделалось как-то еще более пусто. Осталось лишь предать тело земле…

Теперь все чаще случалось так, что всегда, о чем бы Юха ни заводил речь, у него как бы само собой соскальзывало с языка слово божье; против речей, подкрепленных божьим словом, мало что можно возразить. Продав с торгов старую конскую сбрую и еще кое-какую мелочь, Юха в одно воскресное утро явился на кухню имения. Он поговорил немного с хозяйкой, когда пришел хозяин и пригласил его на чистую половину, чего с Юхой не случалось с тех пор, как он получил торп, — а это было еще при покойном Юрьоле. Из вырученных за сбрую денег Юха уплатил долг хозяину. При этом речь зашла и о его торпарских делах. Вначале хозяин сурово заметил, что за Юхой куча неотработанных дней, с чем тот покорно согласился, добавив со своей стороны, что нынешним летом ему во всех отношениях не везло. Хозяин это хорошо понимал и не хотел еще прижимать его, но теперь в дела нужно внести ясность. Ведь без лошади Юха не может держать за собой всю землю…. При этих словах Юха вздрогнул и попытался уверить хозяина, что он еще, быть может…

— Ничего у вас не выйдет! — продолжал хозяин вновь посуровевшим голосом. — Да и не может выйти! Только землю истощаете да лесом балуете.

— Никогда я не брал лес без разрешения… — пытался было возразить Юха.

— А когда это я разрешил вам брать лес у Рукавичного луга? — перебил хозяин и зло посмотрел ему в глаза.

— Я и не…

— А то я не знаю.

Юха помрачнел. Теперь мысль о выселении была страшна. Ясное дело, молодой хозяин хочет выселить его, раз он так себя повел. Юха никогда еще не видел его таким, раньше он никогда с ним так не разговаривал.

Однако хозяин не имел намерения выселять Юху, да и не осмелился бы сделать это. Просто Юха всегда чем-то действовал ему на нервы, и он решил положить этому конец. Юха, как бы это сказать, держался слишком уж фамильярно и даже вроде как хотел доказать ему свое превосходство. Это-то и было причиной необычайной суровости хозяина.

Под тиканье ходиков текло воскресное утро. Юха сидел как на горячих углях. По мере того как разговор стал принимать благоприятный оборот, Юха осмелел и начал горячо поддакивать. В конце концов договорились, что Юха вернет землю, оставив за собой лишь клочок в один тунланд. Ему и впредь разрешается жить в избушке, пасти корову в лесу и набирать валежником две сажени дров в год. За это он должен отрабатывать тридцать дней на своих харчах и десять дней — на хозяйских. А если он еще раз без разрешения тронет лес, пусть пеняет на себя.

Батраки уже сидели в кухне и обедали, когда Юха, весь взопрев, прошел мимо них к выходу… Ну ладно, покойница теперь в земле, с торпом все ясно. Хотелось поскорее домой, к детям, сесть за стол вместе с ними.

Брусничная пора в разгаре.

Юха и Хильту собирают ягоды на добрых старых местах, которые и прежде приносили Тойволе деньги. Только тогда эти ягодные деньги были ни то ни се, так как в эту пору Юха был связан осенними работами и не мог проследить за тем, куда они, собственно, идут. Теперь же осенние работы не мешают, и Юха может целиком посвятить себя этому приятному занятию. Ходить по ягоды — это совсем не то, что торпарствовать. Вот ты ссыпаешь ягоды из лукошка в большую корзину, и так приятно видеть, как их прибавляется. И это чистый заработок, тут нет ни контрактов, ни отработочных дней, и ни снег, ни дождь тут не помеха. Торпарство, собственно, и не дает никакого заработка, это всего лишь начинка, которой должна быть наполнена жизнь и которая идет заодно с женой, детьми, болезнями и прочими тягостями. Всего этого довелось отведать и Юхе, но уж теперь-то, кажется, он начнет зарабатывать. Ведь возможности заработать всегда есть. Драть лыко в этом году уже не придется, но подожди, наступит лето — он и на этом заработает хорошие денежки.

Круг работ сузился, но в то же время уплотнился и стал более по душе. Когда Юха уходит продавать бруснику, дети остаются дома втроем, а если Хильту снова отправляется по ягоды, то и вдвоем. Вилле ушел, и мать ушла, ушло теплое лето; на дворе осень — «осемь», как повторяет Мартти вслед за Лемпи. Усталая тишина висит над землей, и во многом множестве торпарских избушек день бесцветно течет от утра к вечеру.

Наш знакомый Юха Тойвола отсыпает бруснику у калитки одной виллы. О цене условлено заранее, и вид у Юхи уверенный: он примерно знает, сколько ему заплатят. Дородная фрекен с виллы следит за отсыпкой и, когда она закончена, протягивает Юхе деньги, говорит:

— Ведь у вас есть взрослая дочь, Юха?

Юха прерывает подсчет в уме, который дается ему с таким трудом, и отвечает, что да, действительно у него есть дочь Хильту.

— Так вот, моей тетке-директорше нужна прислуга, и ей хочется взять из деревни, — она старая, строгих правил вдова. Ведь ваша девочка тоже из серьезных?

Юха никак не сосчитает, сколько ему следует за бруснику, и что-то бормочет в ответ рассеянно и нервно.

Наконец он выводит итог и, порывшись в кошельке, брякает:

— Хильту — она такая, что лучше и не бывает. А что это у вас там за тетка такая?

День пасмурный и такой тихий, что слышно, как где-то далеко-далеко кричит петух. Минуя деревню за деревней, по проселку, бредет в свой медвежий угол Юха с пустой корзиной за плечами и деньгами в кармане… Хильту идет служанкой к директорше. Ему все легчает, все еще есть какое-то движение вперед. На этом пути Хильту, может, чего и добьется… «Еще бы моя дочка не сгодилась в служанки господам. И она всегда сможет принести что-нибудь Лемпи и Мартти. На жизнь тоже меньше потребуется, когда Хильту уйдет. С коровой я управлюсь. Хуже будет в те дни, когда придется работать в именье, ну да как-нибудь наладится». Юха принимается взвешивать свои возможности, и теперь они кажутся ему чуть ли не роскошными. В совершенно неподвижном, влажном воздухе продолжает разноситься пение петухов. И как-то вдруг приходит в голову, что тишина эта не к добру…

Итак, Хильту предстоит уйти в служанки. Услышав об этом, она роняет скупые слезы, почему-то вспоминается покойница мать. Но она не возражает, напротив, она и сама уже живет мыслью об уходе. Она лишь больше прежнего болтает и возится с малышами, снова и снова переигрывает все те игры, в которые играла вместе с ними. «А что это такое — вилла? — слышится посреди игры. — А что это такое — дилехтолша?» И время от времени Хильту плачет по покойной матери, потому что послезавтра уже суббота.

Необычная атмосфера чистоты царит в доме Тойвола накануне ухода Хильту. Все приготовления сделаны заранее, остается лишь ждать прощального часа. И наконец наступает утро, когда домашние просыпаются с мыслью: сегодня Хильту покинет их.

В этот день светит солнце. Оно светит на новые башмаки и белый бант Хильту. Готовая в дорогу, она кажется каким-то удивительно нежным существом, которое уже давным-давно не имеет с ними ничего общего. Теперь, когда она уходит так далеко, к чужим людям, и дома нет даже матери, все явственно чувствуют, что она уходит навсегда. Оттого-то и исходит от нее это странное сияние. Малыши серьезны. Их запирают в избе, пока отец провожает Хильту. Вот оба они уже проходят мимо хлева. Два маленьких личика вплотную притиснулись к оконному стеклу, и последнее, что видят дети, это каблук Хильту, — как маленький вихрь он быстро ввертывается в пузырек на стекле. Дети некоторое время остаются у окна, приплюснувшись носами к стеклу, затем соскакивают со скамьи — и вот они уже в пустой избе, где еще веет скорбным духом навеки утраченной Хильту. Начинается долгое ожидание отца в запертой избе.

Произошло великое или во всяком случае небывалое событие. Торпарю Иохану Тойвола пришло что-то по почте. Пришли письмо и газеты. Они целую неделю лежали на окне в кухне именья, прежде чем кухарка вручила их Юхе, который явился на отработки.

— Тойвола тоже стал демократом, — шутит хозяин, увидев газету «Народный листок». Юха же страшно удивился, что ему прислали газеты. Письмо, очевидно, от Хильту — хотя и это кажется Юхе странным.

— А ну, прочти, Ита!

— Давай, отчего ж не прочесть.

— Постой! — говорит хозяин. — А вдруг письмо от зазнобы, почем знать?

— Читай, — бормочет Юха.

— Это от Калле, — говорит Ита. — Тут, внизу, подпись: «Карло Тойвола».

— Да читай же, а то так и уйду, ничего не узнав.

«Дорогой мой батюшка, сестрицы и братец, — начиналось письмо, затем шло соответствующее вступление, где говорилось о белоснежной бумаге, холодной стали и теплой руке, которая пока что не может поздороваться с ними и вынуждена прибегнуть к помощи пера. Автор письма сообщал, что находится в добром здравии и всем домашним желает той же благодати. — Я же теперь здесь возчиком, или восикка, как говорите вы, мужланы, но мы говорим исвоссик, и живу хорошо и зарабатываю больше вас, потому как вас сплуатирует хозяин, и вот посылаю вам «Народный листок», чтобы вы хоть немного узнали о наших бедняцких делах…»

Калле было известно, что «Хильту теперь в Тампере или, вернее, не в Тампере, а на одной вилле в Пюникки, и она такая изячная, деликатная мадама, какой не сыщешь во всем вашем приходе, и я частенько отвозил ее домой из города и был уже раз у Хильту на кофеях…»

«А матушка померла, я узнал об этом на бирже от хозяина Пирьолы, и уж это завсегда у труженика такая судьба, что он должен помереть, вот и Вилле у вас тоже помер…»

Письмо слушал весь дом, и, когда чтение закончилось, хозяин сказал:

— Да, видать, пером этот парень умеет работать не хуже, чем языком.

Письмо и газеты вызвали у Юхи противоречивые чувства. Калле был почти забыт, почему-то чуждым показалось Юхе и это напоминание о себе, которое он подал. У Юхи было такое ощущение, будто Калле пошел не по наилучшей дорожке, и в то же время зародились недобрые предчувствия относительно Хильту. Правда, внешне все обстояло так, словно его детям безмерно повезло и они достигли такого положения, о котором только могли и мечтать. В представлении Юхи одетый в форму городской возчик был почти что барином; не надрываться ради хлеба насущного в поле или на лесных работах, а знай себе посиживать на козлах — ведь это было самое большее, о чем мог мечтать сын торпаря. Но Юха сомневался в том, что Калле способен добиться этого честным путем, и ему было бы, пожалуй, спокойнее, если б он знал, что Калле стал батраком и сидит где-нибудь в деревне. Если вообще не вранье все, что он пишет. С Хильту же все обстояло иначе. Она как будто больше заслуживала свое нынешнее счастье, — то, что ей не надо возиться с подойниками в коровьем помете, а лишь вытирать пыль в красивых покоях. Она сызмала была такой безответной, такой мягкосердой. И вот теперь Юхе казалось, что Калле и ее хочет толкнуть на дурной путь.

Когда Юха вечером, при луне, возвращался из именья домой, странно пусто было у него на душе. Гармонически мечтательное настроение последних недель прошло, его мысли не стремились теперь к дому и детям, а кружились где-то далеко от них, вокруг возчика Калле. Несмотря на то что луна светила так ярко, все казалось каким-то необыкновенно будничным; хорошо бы опять с кем-нибудь поругаться. «Кто он такой — сопляк! Прохлаждается там возчиком, а я надрывайся тут на работе. Вот сейчас, к примеру, я от усталости еле ноги волочу, а приду домой — еще надо корову доить. Из-за него нам пришлось мучиться с Вилле, входить в расходы. А он прислал хоть пенни, этот возчик?..»

Старый Юха чувствовал: плохо он умел устраиваться в жизни, далеко отстал от своего пронырливого сына. Концепция жизни как чего-то кислого и противного снова грозила завладеть им в тот вечер; гармония последних недель отступала куда-то вдаль, туда, где были теперь и те грезы, в каких он прошлым летом отправился на Туорилу, и окрашивалась в те же тона. Ощущение было такое, будто он снова возвращается из какого-то неудачного путешествия, только на этот раз дома нет даже жены. В свете луны избушка казалась мертвым осколком прошлого. Ах, если б хоть Хильту была дома!

Прямой причины для недовольства у Юхи не было, но когда потом, сидя один у лампы, он просматривал газеты, статьи в них словно еще больше наполнили его горечью. Он чувствовал себя брошенным, холод одиночества сковывал его. Вон там, в кровати, спят двое маленьких горемык, которым дана жизнь, но ничего больше… А вот здесь сидит он, осенним вечером, в сердце леса, и ему уже пошел шестой десяток.

Газеты теперь приходили с каждой почтой. Юха читал их по вечерам с неизменным угрюмо-недовольным чувством.

То, о чем писалось в газетах, не особенно трогало его. В их тоне было что-то столь же раздражающее, как и в письме Калле. Они как-то по-мальчишечьи бесстыдно тщеславились бедностью либо с тошнотворной слащавостью сюсюкали над ней. Его эти статьи не зажигали. Но он упорно читал их, словно для того, чтобы дать пищу своему раздражению, раз уж жизнь потекла по такому руслу.

Как бы там ни было, с двумя беспомощными детишками на руках жить стало труднее. Нелегко было старому ходить за коровой, не ладилось с переработкой молока. Он все-таки сделал глупость, отпустив Хильту к чужим людям. Но отозвать дочь обратно было бы еще хуже: чем ее кормить, во что одевать? Положение Лемпи и Мартти тоже казалось ему безнадежным. «Если со мной что случится, что будет с этими несмышленышами? А если я совсем одряхлею, прежде чем они встанут на собственные ноги?..» Отсутствие жены давало себя знать. Что ни говори, наряду с недостатками у нее были и свои достоинства. Прежде, когда она была еще здорова, он мог хотя бы спать как следует, а теперь спишь словно в чужой постели. Налаженнее была жизнь и после, когда по крайней мере Хильту была дома…

По Хильту он тосковал все больше и больше и в своем томлении уже не раз решал отозвать ее домой. Он стал несносно раздражителен, куда более раздражителен, чем прежде, когда была жива жена. Его раздражительность простиралась на Калле и Хильту, которые были где-то там на чужбине, и к ней прибавилось нечто новое: грозная, необоримая старость.

Так шло до тех пор, пока не последовала еще одна развязка — перед окончательной.

Снова пришел день, снова Юха должен был идти в именье на отработки. Времена теперь были другие: к работе приступали с шести. Да и сама работа была так, баловство одно, где-нибудь при молотилке. В двенадцать часов хозяин давал свисток к обеду. Батраки отправлялись на кухню, а Тойвола и еще один поденщик, работавший на своих харчах, шли в дом к узелкам с едой. Так было всегда.

Однако сегодня, только Юха отпил несколько глотков молока из бутылки, в избу вошла Ита с газетами и сказала:

— Тойволе опять письмо.

Письмо было совсем свежее, из только что полученной почты. Опять Ита должна была читать письмо, и, когда она вскрыла конверт, оттуда выпала бумажка в десять марок. Что бы это могло значить? Опять то же вступленье с пожеланием доброго здоровья и — «должен сообщить вам прискорбное известие, что дорогую дочь вашу Хильту постигла злополучная смерть. Позавчера вечером она утонула в озере. Была лунная ночь, барыня куда-то отлучилась. Правда, барынин сын был дома, только на верхнем этаже. Он ложился спать и ничего не знал до утра, когда было уже поздно.

Если хотите приехать, Хильту хоронят послезавтра, барыня берет похороны на свой счет, но только, говорит, никаких денег платить не будет, потому как Хильту была у нее так мало, что все уйдет на похороны. А я вот посылаю вам десять марок, купите себе на них что-нибудь, и в «Народном листке» за среду напечатано объявление о смерти Хильту, оно стоило две марки, и еще есть заметка в газете, и хотя вас теперь постигло горе, такая уж доля у бедняков умирать, и вы тоже боритесь за дело бедняков, потому как вы труженики, и не давайте капиталу сплуатировать себя. Карло Тойвола».

Мысли старого Юхи словно замерли, и он некоторое время не замечал, что происходит вокруг: как разъяренная хозяйка пришла за Итой, которая вдобавок ко всему принялась читать объявление о смерти Хильту, и набросилась на нее: «Так вот где ты отлыниваешь от работы… И чтоб вообще в моем доме не раскрывать таких газет!» Тут Юха мог бы обидеться, но он едва замечал хозяйку.

Итак, теперь и Хильту не стало. Она не будет жить — разве это не было ясно уже тогда, — когда она прощалась с ними? Разве это не было ясно с самого ее детства? Теперь, когда из самых отдаленных глубин прошлого образ Хильту всплывает в его памяти, ему кажется, что на ней всегда была печать смерти. Ложное впечатление, будто что-то внешнее, роковое вызвало смерть Хильту, неизгладимо остается в его сознании.

Угнетающе действует на Юху эта весть. Чувства горестного облегчения, свободы на этот раз нет. После обеда он принимается за работу вместе со всеми. Люди выслушивают известие о смерти Хильту Тойвола, но никак не откликаются на него — это не предмет для разговора во время работы. Можно поговорить о чем-либо более серьезном, особенно если хозяин рядом. За этими разговорами уже стоит «социальная проблема». Хозяин выслушивает насмешливые замечания, полные скрытого смысла. Хозяин бубнит свое с превосходством человека, который умнее других. При этом работа невольно идет живее. В конце концов старый Тойвола брякает что-то столь несуразное, что люди не могут удержаться от улыбки. Едва скрывая раздражение, хозяин говорит:

— Быстро же доходит эта самая демократия до старых ослов. Прямо как на извозчике подкатывает!

Таких резкостей от хозяина никогда еще не слыхали. Ужинали в напряженном молчании. Напряженность шла от хозяина, от людей и даже, казалось, от только что проделанной работы, которая словно стала чем-то самодовлеющим и не зависящим от них. Образовался как бы треугольник сил, которые своими масштабами, весом и значительностью столь неизмеримо превосходили смерть какой-то Хильту, что уже одна мысль об их сопоставлении казалась противоестественной.

Эта смерть не принесла скорбного чувства облегчения. Никаких следов вырванных корней, никакого желания чем-то возместить потерю. С омертвевшей душой шел Юха в тот вечер через лес. Светила луна, уже подточенная с правого бока, и ее свет холодно лился на убогую лачугу. А от самой лачуги уже не веяло ничем призрачно-прошлым, она вся принадлежала сегодняшнему дню и, казалось, всем своим видом говорила о том, что она ужасно ветха, что стоит она на земле злого человека и является его собственностью и что в ней сидят двое детей человеческих, до которых никому нет дела.

Путь впереди ясен.

VI. Бунтовщик

Если спросить: «Каково было отношение Юхи Тойвола к той поре народных страданий, которая известна у нас под названием «годов угнетенья», то ответить на этот вопрос довольно трудно. Юха Тойвола страдал в то время не больше, чем прежде, и к тому же не замечал особенных страданий вокруг себя. Во всяком случае, хозяин его не страдал, а наживался, как только мог; число дойных коров за эти годы у него увеличилось с двенадцати до восемнадцати, и лошадей прибавилось две головы. В отношениях с работниками он стал замкнутее и вместе с тем суровее, что называется, — патрональным.

Нет, хозяин не страдал, не страдал более тяжко и Юха. Правда, как раз в это время стала намечаться некоторая шаткость его положения как торпаря: контракта у него не было, а торп стоял среди лучшего леса в имении. Однако были и некоторые послабления. Рабочий день сократился с пятнадцати до двенадцати часов, а работать стало гораздо легче; молотилка, которую прежде приводили в движение руками, была сперва снабжена конным приводом, а потом стала работать от пара; косу в хозяйстве теперь применяли лишь в том случае, когда надо было начать полосу. Правда, одна из машин, сепаратор, «облегчила» и все молочное, что шло на стол, словно каким-то заклинанием обратив прежнюю густую простоквашу в тощий обрат, а прежнее домодельное масло — в безвкусное «растительное» сливочное масло, которое работники в шутку называли «цветком».

Люди типа Юхи при всем желании не могли бы сказать, чем именно ухудшилось положение финского «народа», почему сделалось вдруг таким мрачным. Так как крестьяне-собственники только все больше заплывали жиром, а господа в приходе тоже не выказывали никаких признаков обнищания или отощания, то простому народу и невдомек были замешательство и переполох, царившие среди них. «Уж не иначе как им что-нибудь угрожает…» В это время стали учреждаться домашние школы, и, слов нет, в них было очень уютно. В них сидели взрослые люди, проявлявшие недюжинные способности при изучении карты Европы, но были и мальчишки, которые пересмеивались с девчонками, меж тем как молодой, бледнолицый учитель со слезами на глазах рассказывал историю «родной страны». Эти школы вскоре зачахли. Но многие получили в них основательную встряску мозгам и стали после этого кое над чем задумываться.

Юха не относился к числу тех, на кого эти школы сколько-нибудь повлияли. Разумеется, и он кое-что слышал о них, — в деревне была одна такая школа, — однако смотрел он на них теми же глазами, что и на многие другие начинания той поры, за которыми, какими бы хитростями их ни обставляли, всегда крылась одна-единственная цель: облегчить человеку карман. Юха был убежден, что и для поступления в домашнюю школу необходимо приобретать какие-то «билеты», — иначе на какие же деньги все эти учителя крахмалят себе манишки? И он испытывал тайное удовлетворение при мысли, что он никогда не видел проку в таких штуках и не давал водить себя за нос. Конечно, ему не удалось и разбогатеть, но все же он никогда не был так прост, чтобы покупать какие-то билеты.

Таково было отношение Юхи к патриотическому движению «годов угнетенья», если тут вообще можно говорить о каком-либо отношении. Просто все это напоминало ему учрежденное в селе «общество» молодежи, которое тоже на свой лад тянуло деньги из мягкотелых батраков и служанок.

Таким же образом прошла мимо Юхи и первая всеобщая забастовка, в которой он ровным счетом ничего не понял. Разумеется, он слышал от людей об этом событии, — на что ж еще у него уши? — но все эти разговоры чем-то раздражали его. Что весь этот шум к добру не приведет, — в этом Юха был убежден, и неизгладимо остались в его памяти слова, которые сказал Ринне после окончания стачки. Ринне сказал: «Рабочие оказали услугу господам».

Завоеванному праву голоса Юха не придавал особого значения и на первых выборах не голосовал вовсе. В ту пору — это было за год до того, как он потерял столько близких, — ему жилось труднее, чем когда-либо. Пусть этим занимаются те, у кого дела идут получше. Хлеба в доме от этого не прибавится.

После всеобщей забастовки рабочее движение в Финляндии быстрыми шагами пошло вперед; рьяно взялись за дело агитаторы, учреждались союзы, газеты раздували пламя. Три года спустя после забастовки Юха уже слыл явным «демократом», каковым он, возможно, и был, однако — сколь бы невероятно ни звучало подобное утверждение — ни всеобщая забастовка, ни агитаторы, ни газеты были тут совершенно ни при чем; на ровно подстриженного, плешивого Юху они не оказали никакого воздействия. Ходить на собрания агитаторов со своего отдаленного торпа ему не хотелось. Газету, правда, он получал и на первых порах почитывал ее — рассказы об угнетенных бедняках и брачные объявления, всё подряд, — но после смерти Хильту у него пропала охота по складам разбирать печатные строчки, да он никогда и не принимал всерьез все то, о чем в газете писалось.

Вечером того дня, когда пришла весть о смерти Хильту, Юха долго не мог заснуть. Он думал о Хильту, о том, насколько сам он повинен в ее уходе, — сама смерть не занимала его мысли. Тусклый свет луны наполнял избу, слышалось тихое дыхание Лемпи и Мартти. В такие моменты, когда ослабевает влияние места и времени, даже скуднейшего ума человек легко раздвигает границы своего кругозора. Старый торпарь, которому перевалило за пятьдесят, у которого умерли жена и дети, поневоле думает о собственной смерти и прежде всего о том, сколько ему еще осталось от жизни. Час проходит за часом, торпарь вынимает изо рта табачную жвачку и вновь кладет ее в рот, встает напиться и ложится снова. Ему кажется, будто он лежит в пустой комнате, по которой гуляет ветер; сон не приходит. Двое детей, спящих здесь, в этой тишине, ужасающе чужды ему; эти дети пришли в мир случайно, им не радовались, когда они родились; мать, уходя, просто забыла их тут.

Когда у старого торпаря есть жена, пусть даже плохая, и подрастающие дети, — иными словами, когда у него есть семья и налаженное домашнее хозяйство, то, сколь бы ни велико было его бремя, он все же живет полной, насыщенной жизнью, размеренно, бедно и ни о чем не задумываясь. Он словно опустил свое бремя на землю и даже не пытается идти с ним дальше. Но вот однажды наступает бессонная ночь, и он замечает, что у него нет больше бремени. За последнее время смерть щедрой рукой дала ему облегчение. И тут облегчение становится бременем. Он ощущает пустоту, холодную, принесенную свободой пустоту, которую по собственной воле заполняют навязчивые мысли. И для человека непривычного это тяжкая мука. Когда нет спасительного чувства домашнего очага, неустроенность всех его дел выступает в еще более оголенном виде. Конечно, раздумывать об этом приходилось и прежде, во время одиноких хождений вдали от родных мест, но над всем этим тогда стояло то, что было дома: жена, дети, корова, — одним словом, домашний очаг. Дом был средоточием жизни и существования, и никакая неустроенность не могла его отнять. Это была такая малость, но в ней безотчетно искали опоры все члены семьи; сюда же относился и бог. А теперь этого средоточия жизни нет, широко раскинувшийся враждебный мир вторгся в собственное «я». Эти спящие дети вроде как мешают; несущественное стало существенным.

В ночных думах Юхи подспудно уже присутствует неосознанная тяга к людскому обществу. Эта пустая изба уже не дом, и Хильту сюда никогда не вернется…

Так вот, примерно в это время в Юхе стали замечать новую черту: он подолгу задерживается в деревне, заходит в знакомые дома, сидит там и разглагольствует часами. Он критикует существующие на свете порядки, и его голос делается при этом пронзительным, почти сердитым. Весь тон его речей свидетельствует о том, что он сам дошел до всего, о чем он говорит; он вовсе не такой демократ, как все. Но время от времени у него все еще прорывается и «Как говорит Спаситель…».

— Старый Тойвола опять полдня вещал, — говорят бабы, когда он уходит.

Возвращаться домой после таких долгих горячих речей страшнее, чем когда-либо. Он идет по лесной тропе, и у него такое ощущение, будто он вынужден хлопотать за чуждых ему людей, будто он взялся за какую-то нескончаемую работу ради них. Это неприятно, потому что в глубине души он никогда не любил людей. С самого детства он терпел их, потому что приходилось терпеть. Люди в целом, такие, как они есть, ни разу не сделали для него ничего безраздельно доброго, ни бедные, ни богатые.

Итак, собственно говоря, ратование за какую-либо идею противно Юхиной натуре. Но в человеке борются противоречивые силы, и вот одна такая сила, неизбежно вытекающая из всех предшествующих событий, побуждает его теперь проповедовать по работницким «идею демократии». Эта сила как-то связана с тем фактом, что дома холодно и никогда больше не будет тепло. Ему нужен какой-то предмет раздора с людьми. Полного единодушия в этих идейных распрях у него нет ни с кем. Какой бы очевидный факт о демократии ему ни привели, он не согласится сразу, а сперва выкопает какие-нибудь зачастую весьма смутные обоснования, о которых не подозревал говорящий, когда так, наобум, выложил факт. Старому Тойволе непременно надо «вещать».

И он «вещает», словно отбивает шаг на месте долгие годы, тогда как рабочее движение в Финляндии, направляемое молодыми руководителями в крахмальных воротничках, идет вперед и развивается. Крахмальные воротнички чужды, почти противны ему, ибо он не может отделаться от своего старого подозрения, что они все же в какой-то мере стараются и для своего кармана. В свою очередь, крахмальный воротничок, случись ему услышать Юхины разглагольствования, смотрит на него со скучающим, страдальческим выражением. Так шли годы.

А потом разразилась великая война, выстрадав которую человечество должно было перейти к осуществлению задач двадцатого века. Люди, унаследовавшие душу девятнадцатого столетия, сидели по вечерам в конце лета с газетами в руках, пытаясь отгадать, какая из сторон победит, и пребывая в уверенности, что после войны все пойдет по-прежнему. Приятно было переживать подобную мировую сенсацию. Полагали, что война кончится еще до рождества, но когда прошло и это, и еще одно рождество, а война все не кончалась, людей охватило беспокойство, смутное предчувствие, что одной только военной победой дело не ограничится и после нее их ждут какие-то более длительные испытания. Беспрерывный лязг оружия обернулся отсрочкой, и обнаружилось нечто невероятное: во время ужасающего побоища люди были настроены менее серьезно, чем в пору мира, и в дни потопа жили так, как, по преданию, жили когда-то накануне его. Идеи и идеалы, скропанные между деловыми операциями во второй половине прошлого столетия, оказались фикцией из бумаги и чернил. Больно было глядеть на людей старшего поколения, сидевших среди обломков рухнувших идеалов, — больно потому, что, по-видимому, они действительно верили в них. Молодежь была счастливее, ибо давно уже в них не верила. Она бродила по проселочным дорогам, танцевала в своих союзах, а некоторые загадочным образом исчезали. Вообще жили сегодняшним днем.

И тут грянул гром с востока. При этом многие финны втайне почувствовали неприятный привкус разочарования. До сих пор мы делали дела и оборонительные сооружения — что делать теперь?

Когда люди немного пришли в себя, они поспешили показать, что стоят за единство империи и сугубо преданы ей. В знак верности обменивались поцелуями и подписями, против чего никто не возражал, хотя существовала свобода слова. Оплакивали таинственно исчезнувших юношей, которые занимались тем, что и по финляндской конституции расценивалось как государственная измена. Верности хватило до прихода к власти большевиков, вначале в этом увидели государственный переворот, потом последовало признание. В эту пору во все более широких кругах финляндского общества стали говорить о сторонниках независимости…

Где-то там, в глухом углу финской земли, и поныне еще здравствует Юха Тойвола; более того, в настоящий момент он даже очень весомо творит историю своей страны.

Стоит чудесный вечер в конце мая. От земли и всего, что растет на ней, идет густой запах, на обочинах дорог там и сям проглядывает желтизна. Живо и деловито поблескивают глазки на заволосатевшем лице Юхи Тойвола, когда он выходит к деревне из своей оттаявшей на солнышке глухомани. Он словно сбросил с себя десяток лет, так молодо он выглядит; теперь, когда дело подвигается к теплу, живется увереннее — да и вообще!.. Хорошо снова на весь день выйти в простор полей. Только теперь он идет не на отработки, а к Ринне.

Случилось так, что еще раньше, этой же весною, Юха пошел в церковь в тот день, когда в селе должны были состояться похороны героев революции. Народ стекался в село со всех сторон, люди шли длинными колоннами, повсюду развевались красные знамена. Юха оказался на перекрестке дорог у Кускоски как раз в то время, когда там проходила колонна фабричных рабочих. Кто-то из колонны сердито приказал ему встать в строй. «Уж конечно, я знаю свое место!» — сказал Юха и встал в строй. Потом он смотрел в затылок парню с красной шеей, который скомандовал ему, и думал: «Много ты о себе воображаешь!» Рабочие прошли в дом молодежного общества и открыли там собрание. Некоторые господа на селе вывесили сине-белые флаги, и теперь решался вопрос, как с ними быть. Все еще раздраженный тем, что кто-то посмел таким командирским тоном приказывать ему, Юха впервые в жизни взял слово. Все смотрели и дивились на него, и Юхе это нравилось. Его речь была коротка, и в ней ни слова не говорилось о флагах, но в результате Юху выбрали в комитет, который должен был потребовать снять флаги. Председателем комитета оказался тот самый красношеий рабочий из Кускоски, но как старший Юха счел своим долгом сказать и свое слово. И Юхина речь отнюдь не была пустой трескотней. Впоследствии, обсуждая между собою события дня, господа спрашивали:

— А кто этот патлатый старик? Вот уж настоящий голодранец!

Так Юха Тойвола уже всерьез был захлестнут нарастающим гулом времени и преданно оставался на своем месте до самой развязки событий. В тот день он возвращался из села очень сердитый. В его глазах все еще стояли те чужие лица, которые смотрели на него днем, сперва на собрании, а потом у господ. Все эти лица вызывали в нем легкое чувство раздражения, которое стало обычно для него с некоторых пор. «Что смыслят эти люди в демократии? Не нужны мне никакие советы!»

Снова показалась избушка, как показывалась уже тысячу раз. «Только попробуй выставить меня за дверь! — подумал Юха, и впервые за много лет в нем шевельнулась надежда на будущее. — По крайности, хоть зиму-то пережили…»

Когда после этого Юха явился на работу в именье, он дошел в своих разглагольствованиях до того, что хозяин с угрозой сказал ему: «Заткнись! Если здесь и разрешается вякать, то только мне!» На что Юха несколько потише ответил: «Ладно, это мы еще увидим!»

И «это» действительно скоро увидели, иначе почему бы Юха Тойвола направился в это весеннее утро к Ринне, а не на отработки? Теперь бастуют по всему приходу. Молочня еще работала до последнего времени, но теперь и она стала. Посмотрим, будут ли хозяева сопротивляться. Юха идет, точно в церковь собрался, он в наилучшей форме как внутренне, так и внешне. Мужественная уверенность наполняет его душу. Обводя взглядом поля, раскинувшиеся на равнине вокруг деревни, и перебирая в памяти их владельцев, он невольно улыбается. Вчера он вместе со всеми ходил выявлять штрейкбрехеров, и сегодня у полей какой-то другой вид. Раньше зеленеющая нива напоминала о хозяине, о его запертых амбарах; теперь, в этот весенний день, она напоминает лишь о деле рабочих, которое идет полным ходом. Все богатство равнины словно слилось в одно единое богатство.

Юхин хозяин на озере, проверяет мережи; он видит, как Юха идет по тропе, которой отгоняют скотину в лес. Расстояние между ними так велико, что хозяин может не таясь смотреть на старого мужичонку, которого он знает лучше, чем хотелось бы. Он такой старый, такой бедный, такой закоренело невежественный и глупый, что хозяин понимает: его нельзя ненавидеть. Но он не может не ненавидеть его, хоть и есть что-то мучительно безнадежное в усердливости, с какой двигается этот человек. Дело, гулом которого полнятся нынешние дни, — это особая статья; оно внушает тревогу — пусть так, но это нечто такое, перед чем глубоко личное, человеческое чувство останавливается беспомощно, уже готовое к приятию. Бывают минуты, когда не в шутку хочется окунуться в этот мощный гул, но увидишь всклоченную бороду и дурацкие гляделки такого вот старого, противного Юхи, — и тебя передергивает от отвращения, и ты испытываешь ненависть. Собственно говоря, это ненависть разлада с самим собой.

Такие маленькие переживания повсюду бьют ключом из людских душ и сливаются в гнетущее напряжение, которое висит в воздухе в этот день лета революции. Напряжение разряжается в массовых сценах, которые разыгрываются во дворе молочни. Оттуда слышатся крики и немолчный говор: у тех, кто в большинстве, напряженные подбородки и взгляды, у тех, кто в меньшинстве, — ожесточенные. Люди проводят там полдня, затем расходятся: на сегодня представление окончено. Когда наступает вечер, события обсуждаются в домах. Теперь уже не говорят о том, кто прав и прав ли кто-нибудь вообще, а лишь с необыкновенной горячностью описывают действия и шаги враждующих сторон. И, когда солнце садится, крестьяне-собственники тщательно запирают двери и укладываются спать в своих обшитых досками, крашеных домах. Эти большие, вместительные дома и поросшие травой дворы еще хранят надежный покой былых времен.

Однако на больших дорогах, на проселках двигаются неясные тени. Вспыхивают огоньки папирос, иногда слышится взрыв смеха. Вот с одной стороны подходят три девицы-служанки в одинаковых ослепительно белых ситцевых платках. К ним присоединяются трое мужчин; и вся компания направляется к крохотной лачуге, где когда-то продавались белые булки и лимонад. Там, во дворе, собирается человек пятнадцать, и никто из друзей отечества никогда не узнает о том, что, собственно, там у них происходит.

Это т е с а м ы е люди. Юха Тойвола ничего об этом не знает. Он весь день был на ногах и теперь, усталый, тащится в свою лесную глушь. В его душе на этот раз нет места подозрительности и подковыриванью, последние дни он не вещал. Он видит теперь только хозяев и их сопротивление. Такой взгляд яснее и вместе с тем цельнее, он гармонирует с нарастающим прибоем времени. Старый Юха всецело живет в атмосфере революционного лета.

А революция продолжается, набирает силу и крепнет. Каждое утро почта приносит вести о том, как движение, исходя из Хельсинки, разрастается по всей стране. Это лето финской бедноты, ее золотое лето. Теперь целыми неделями не попадаются на глаза буржуазные, господские газеты, которые постоянно извращают и передергивают факты, пытаясь идти против рабочей правды. При уборке урожая нет ничего удивительного в том, что хозяин выходит в поле вместе со всеми и, вне себя от бешенства, один ставит в бабки снопы на сжатых полосах. Почти с удовольствием видишь его бессильную ярость, когда жнецы полтора часа сидят на месте и точат серпы. Ни о какой работе наперегонки, как бывало прежде, не приходится и говорить. Бедняцкое лето 1917 года! Свободный, с гордо поднятой головой шагает поденщик по летним дорогам; милы стали торпарю поля его торпа, от них веет радостью и надеждой…

Однако до настоящего времени история всех слоев финского народа была исполнена трагизма, необычайно изощренного трагизма. Судьба не убивала нас, а лишь медленно истязала. Она пригреет нас солнышком и, когда мы оживем настолько, что готовы простереть свои объятия кому угодно, дает понять, что она всего-навсего пошутила.

Зима, январь. Метели, морозы, ясные звездные вечера, когда время в тиши лесов как будто остановилось и прислушивается к событиям прошедших десятилетий, а шорох упавшего с ветки снега — как спокойный глубокий вздох среди благоговейного молчания. Такими были зимы десятки лет подряд, и по узким санным путям, под сенью оснеженных деревьев двигались люди, из поколения в поколение сопричастные этому благоговению.

Так было прежде, но теперь все изменилось.

Теперь вряд ли кто замечает, что стала зима; совсем недавно был ноябрь, в ноябре утихомирили гвардию лахтарей. Всего лишь три недели назад повсеместно прекратили платить налоги. Решено также не платить и церковные сборы. Не сидится дома торпарям. Дома, в одиноких избушках, в сумрачные зимние дни, сторожит, как прежде, сонная тишь, но теперь это никого не устраивает. Этого безотчетно избегают. Что решит эдускунта? Намерены ли буржуи узаконить гвардию лахтарей? Тогда придет пора подняться и нашим ребятам. Что нам эдускунта? Мы проиграли на выборах — ладно, черт побери, проиграли так проиграли, не велика важность. Вся эта эдускунта — бабья затея, буржуи там всегда заодно, проигрываем мы или выигрываем. Рабочие могут завоевать в эдускунте какое угодно большинство — это все равно ничего не значит, пока есть буржуи и ключи от хлебных амбаров висят у них дома на стене. Плевать мы хотели на такие эдускунты и такие большинства. Мы им покажем, за кем большинство. Уж нас-то наверняка окажется больше, когда дойдет до дела.

Все это напоминало именины с танцулькой, когда кофейные столики и прочие тонкости вдруг внушают отвращение какому-нибудь бравому парню и он буянит и лезет в драку.

Юху не обременяют больше сколько-нибудь серьезные домашние заботы, — Лемпи уже четырнадцать, и она отлично справится с коровой, тем более сейчас, когда корова стельная и не дает молока. Десять лет прошло с того великого лета смерти, когда Юха ходил на Туорилу к родственникам. То было лето на старый лад, бесконечное в своей шелестящей сухмени. Юха не вспоминает больше об умерших и столь же мало думает о своей знатной родне: все это далеко от сегодняшнего дня. Теперь на повестке дня стоит торпарский вопрос, о нем теперь говорят — и о гвардии лахтарей. Юха сидит у кого-нибудь из знакомых и разглагольствует пронзительным голосом. Вечером он, позевывая, возвращается домой и едва ли о чем-либо думает. Облик избы со всем ее тряпьем и кроватью с течением времени изменился. Прежде в ней была нужда, теперь в ней еле прикрытая, но самая настоящая нищета; детали быта утратили прежний дух домашности, и изба напоминает батрацкую в крупном хозяйстве, атмосфера которой пропитана грубой непристойностью поденщиков, нанятых прямо с большой дороги. Можно было бы подумать, что все это плод воображения, если бы не бросающийся в глаза факт: вши. Они здесь есть. И в постели, где едят вши, больше не находят приюта вечерние грезы. Вошь не бестолковая, случайная тварь в людском жилище и не обязательно приживается там, где нечистота, хотя так принято думать. Она может отсутствовать в самой обветшалой лачуге, но, тихо и уверенно, всегда появляется там, где все человеческое лежит при последнем издыхании — во фронтовых окопах, в батрацких и прочих пристанищах рабочего люда.

На Тойволе теперь царят нужда и нищета. Юхе не удалось договориться с кем-нибудь о том, чтобы совместно закупать продукты, поэтому за хлебом, который выдается по карточкам, надо ходить в село, за полторы мили от торпа. Это нередко означает, что на Тойволе целыми днями буквально голодают, сидя на одной картошке и салачном рассоле. Лемпи и Мартти по большей части едят одни, так как Юха очень мало бывает дома, иной раз даже не ночует. Эти два тонкошеих, с запавшими глазами существа остались жить. Вон они сидят, серые и вялые, среди негреющих лохмотьев, как живое воплощение нищеты. Они не ходят в народную школу и даже не проходят школы жизни.

Юхе хорошо, когда он в деревне, не дома. Можно пошушукаться с кем-нибудь из «товарищей» — попросить денег взаймы. Ринне — кто, собственно, знает по-настоящему этого человека? Это хитрый, коварный смутьян, но при всем том он втихую опекает старого Тойволу. Ринне дает Юхе мелкие поручения от союза, какие только ему по плечу, и после всегда сует в руку несколько марок. Ринне ворочает большими делами, он состоит и в буржуйских организациях, заседает во всех комитетах. Его брови всегда нахмурены, говорит он отрывисто, краткими пояснениями. Когда Юха вгорячах спорет какую-нибудь чушь, он лишь усмехается. Ринне все-таки лучше любого хозяина.

Однако дела человеческие, раз придя в расстройство, часто идут от плохого к худшему, а от худшего — к наихудшему. В ту среду дела на Тойволе обстояли так: хлеба нет, корове скормлен последний клочок сена, Юха в совершенном отчаянии. Корова через пять недель должна отелиться, невозможно держать ее на одних ольховых листьях. Но трудно и снова идти к Ринне, ведь он был у него совсем недавно. Да и откуда Ринне достанет ему сена? Ребятишки макают картошку в рассол и глотают, давясь. Нет, надо все-таки сходить в деревню, заглянуть к Ринне, — так просто, ничего не прося. Ребятишки начинают всхлипывать, понимая, что опять будут ночевать одни, раз отец уходит так поздно.

Что ни говори, старый Тойвола видит в Ринне существо высшего порядка, — события последних недель обнажили в нем ту черту, что однажды привела его на Туорилу. Когда он приходит к Ринне, он сразу замечает, что явился совсем некстати. Ринне сейчас не до Юхи. Его голос доносится с хозяйской половины, у него какие-то люди, и, судя по обрывкам разговора, беседуют они не о погоде и собрались не случайно. Жена Ринне несет им кофе, а сам Ринне выходит на общую половину посмотреть, кто пришел. С какой-то натянутой любезностью он отвечает на Юхино приветствие и снова удаляется в хозяйский покой. Возвратившись оттуда, его жена говорит:

— Проходи в комнату, Тойвола, все там.

— А можно?

— Конечно… Тойвола можно к вам? — кричит хозяйка в комнату и, хотя вразумительного ответа не последовало, говорит: — Да проходи же.

Юха входит в комнату и присаживается у двери, Ощущение у него такое, словно он попал на чистую половину в каком-нибудь именье, в круг «хозяев». И здесь папиросы и чашки с кофе, скатерти на столах и картины на стенах. Непонятно только, зачем вожди всей округи столь торжественно собрались здесь в будний день, надев свои выходные костюмы и высокие сапоги. Уж не попал ли он на какое-нибудь собрание?

Юхе здесь делать нечего. Если бы дома был хлеб и сено — тогда другое дело, было бы очень приятно посидеть здесь. Он осторожно вступает в разговор, хотя еще не разобрался, о чем, собственно, тут толкуют. Речь идет о холме Кускоски, какой он с этой стороны, какой с той. Разумеется, Юха хорошо знает этот холм.

— Что верно, то верно, место для обороны подходящее, — говорит Юха. — А что, он может на это сгодиться?

— Кто знает? Может, и сгодится, — отвечает кто-то.

Так, задавая время от времени вопросы, Юха добирается до сути дела. Началась война… Война — это слово не произносится вслух, оно как большой и грозный итог некоторых предшествующих событий. Действительно ли это война, когда схлестнулись красная гвардия и лахтари? Может быть, это нечто вроде того, что происходило летом у молочни — нечто вроде демонстрации? Никто не может ничего поделать с демонстрантами, ведь их так много. Мыслимое ли дело — стрелять по такой огромной толпе?

Прибывают новые люди, Ринне выходит встретить их. Тем временем Юха выспрашивает подробности у оставшихся, почти шепотом, словно он не осмеливался сделать это в присутствии Ринне. Дома у него плохо — чем все это кончится?

На общую половину вошли еще шесть человек, теперь там можно видеть дула дробовиков. До сих пор центр составляло общество в хозяйской, теперь оно рассыпается. Центр перемещается на общую половину, среди собравшихся там много обыкновенных парней-поденщиков. Есть среди них и такие, кто сидел в тюрьме и кого Юха до сих пор не считал способным на что-либо путное. Однако теперь в воздухе чувствуется дыхание чего-то великого, прошлое зачеркнуто. Дым от папирос сгущается. Людская масса уже так велика, что отдельная личность растворяется в ней. Чувство сегодняшнего крепнет, нет больше ни завтра, ни вчера. С каждой вновь прибывающей парой ощущение массовости возрастает. Уже назначаются ночные караулы. И как-то само собой, — никто ему этого не предлагает, — Юха Тойвола тоже остается на ночь у Ринне. Где-то далеко-далеко теперь тот вечер, когда он уходил из дома, где нет ни хлеба, ни сена. Всех этих собравшихся здесь людей совсем недавно мучили такие же заботы. Теперь их не существует.

Так началась в здешних местах «красная пора». Наутро во дворе дома Ринне люди уже строились в отряды и расходились в разных направлениях реквизировать оружие. А под вечер получил принудительную разверстку первый крестьянин-собственник — он должен был привезти соломы в… казарму; за один день это слово вошло в обиход. Люди, ушедшие утром за оружием, уже возвращались, их было так много, что и не скажешь, кто когда появился. По избе ходили клубы табачного дыма, стоял многоголосый гомон; вспоминали, в каком хозяйстве что произошло. Юха уже видел в толпе совершенно незнакомые ему лица. Ринне снова сидел со вчерашней группой у себя в комнате; это был штаб. Казарма и штаб — вся местность лежит вокруг них как-то странно изменившаяся. Там Тойкка, там Пайтула. Интересно, что делается на селе?

Юху Тойвола мучит кошмар: пошли уже вторые сутки, как он не был дома. Всеобщее возбуждение обострило его восприимчивость. Он понимает, что ему не удастся уйти отсюда и сегодня. Заедая картофельную похлебку хлебом с маслом, он спрашивает себя, выдержат ли ребятишки и корова этот день, вернее, остаток этого дня и ночь?

Как бы быстро ни нарастала лавина, на все требуется время. А для того чтобы Юхино дело увенчалось успехом, лавина должна была достаточно разрастись. Лишь на третий день к вечеру она набрала силу. И тогда везде загудело, засвистело, загорланило, закричало пронзительным детским криком, заголосило бабьими голосами в обозах на больших дорогах, на проселках и скотных дворах:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов, —

тогда-то и узнали, что такое власть, почувствовали, что такое свобода. Ощущение свободы ознобом прохватывало старого Юху, тонкий голос дрожал, когда он пытался подпевать; наконец-то, после долгих мучений, перед ним забрезжил свет освобождения. С Пирьолы на Тойволу мигом был доставлен воз сена, и Юха самолично принес от Ринне обильный припас съестного для детей, которые были в полуобмороке от голода и плача. Наконец-то можно было всецело посвятить себя делу более широкого, духовного раскрепощения.

На следующую ночь Юха встретил у Ринне своего сына Калле, толстого, краснорожего возчика из Тампере; он был командиром роты. Их отношения ничем не напоминали отношения отца и сына; не было необходимой предпосылки: ворчливой отцовской власти со стороны Юхи. Калле разговаривал с ним, как с любым другим. Утром он отправился на Кускоски.

Уже ходил между людьми шепоток: такого-то и такого-то барина нет больше в живых. О таких вещах предпочитали не распространяться. Охотнее говорили о том, как обстоят дела у различных хозяев, и, чтобы убить время, подробно разбирали их характерные черты. Завтра будет неделя, как все это началось. В первые дни в округе творилось что-то невообразимое, но вскоре невообразимое стало обычным. Местные жители не дали новым порядкам никакого особого наименования, их принимали как факт; о подробностях говорили с опаской. Лишь с приходом белых услышали о том, что это мятеж и идет «война за освобождение».

Вот уже семь недель длится эта война. Предельное напряжение первых дней давно улеглось в безразличных душах; лошадная повинность, экспроприации, специальные разрешения стали обычным явлением; человек лишь вздрогнет, не больше, когда во дворе появится незнакомая лошадь и завиднеется из саней ружейное дуло, шомпол и красный бант. Однако он разговаривает с пришельцами по-приятельски и обещает выполнить разверстку: свои люди, здешние, чего тут… Затем сани уезжают. Скоро, наверное, с фронта придут заборщики молока.

Жизнь течет почти без перемен. В сумерках люди ходят со двора на двор, сидят по избам и рассказывают о том, что они видели во время своих разъездов, что слышали от красногвардейцев в других местах. Обо всем, говорят с улыбкой, никто не хочет быть нелюбезным с кем бы то ни было. Не допускается и мысли о том, что сюда могут прийти лахтари — иного названия для них нет.[17] Кто-то раздобыл в поездке табаку и делится с другими. Поговаривают, что господину Пайтула приказано четыре раза в сутки являться к Ринне; теперь это никого не удивляет. Некто посторонний думает про себя, что чуточку смирения Пайтуле не повредит. Ходит слух, что сын Ринне убит. Некто посторонний испытывает какую-то затаенную радость, что еще один хулиган выбыл из игры. Посторонний видит всю цепь событий, которые к этому привели. Время доставляет ему тайное удовлетворение, потому что все идет так, как и должно идти, и его мучит лишь легкое нетерпение. Поскорее бы все кончилось. Он знает, что ни одна из сторон не может победить. Ибо для того, чтобы победить, надо прежде всего победить самого себя.

Так размышляет некто таинственно посторонний, который держится в тени, и теперь он всеми нервами начинает ощущать, что события подвигаются вперед. Жизнь не терпит затяжного однообразия, у жизни вообще довольно страстная натура.

В непрерывном водовороте событий все еще кружится и Юха Тойвола. Всю войну видят в здешних местах его красный бант, прищуренные глаза. Многие хозяева, которые прежде не считали его и самым заурядным социалистом, теперь вынуждены подчиняться ему. Юха охотно присутствует при всех сколько-нибудь важных событиях; в такие моменты он стоит, выкатив глаза, с горькой складкой вокруг рта. Он охотно ходит и на экспроприации, хотя его хозяин уже присылал в штаб записку, в которой значилось: «Неужели вы там не могли найти никого лучше Юхи Тойвола?» Многие готовы отдать полсостояния, лишь бы избавиться от необходимости подчиняться приказам старого Юхи. По какой-то непонятной причине хозяева особенно не любят и ненавидят его.

Юха же, со своей стороны, не так уж сильно ненавидит хозяев. Он хочет лишь одного — чтобы они теперь увидели то, о чем он всегда говорил, а именно: что народ всемогущ и не вечно им жить, пользуясь плодами чужого труда. Раньше они его не слушали и едва предлагали сесть, когда он входил к ним на кухню. Как бы вежливо он с ними ни заговаривал, они лишь что-то мычали в ответ и отворачивались от него. Разумеется, и теперь, во время войны, Юха замечает, как они внутренне вскипают, когда он приходит к ним с разверсткой.

Таково пришлось Юхе, горемыке. Ныне уже не одно тайно подслушивающее ухо уловило по телефону намек на то, что должно вскорости произойти, а Юха все разъезжает по деревне с Калле Ниеминеном, собирая меховые полсти. Юхин недоразвитый интеллект не испытывает потребности разобраться в сложившейся обстановке. Юха уже скопил кругленькую сумму в шестьсот марок. Разумеется, это деньги, хотя, по правде сказать, он рассчитывал на большее, коли дело приняло такой оборот. Ведь если теперь он получит во владение торп с лесом и прочим, ему понадобится гораздо больше денег. Он уже начинает испытывать нечто вроде легкой скуки. Правда, до сих пор он рьяно делал свое дело и не отступится от него, только что-то медленно подвигается это дело. Ринне небось тоже не упускает своей выгоды, вон сколько у него всегда деньжищ.

Так, полунамеками, говорит он сидящему рядом Калле Ниеминену. Однако Калле слушает его вполуха, отвечает рассеянно, что-то напевает себе под нос и глядит в пространство. За всю свою жизнь Юха нигде и ни в ком не встречал настоящего друга…

Уже в сумерках Юха возвращается с добычей в штаб. С выражением угрюмого рвения на заволосатевшем лице он проходит в дверь: он старый человек, но вот же он бегает и делает свое дело — ведь всё пойдет прахом, если все только и будут прохлаждаться. Надо действовать, раз настало время действовать. И Юха принимает как должное, что жена Ринне приглашает его в кухню на чашку кофе.

С наслаждением прихлебывая кофе, Юха впадает в такое настроение, какое бывало у него прежде, когда, раздобыв денег, он сидел вот так вечерком за чашкой кофе и кредитки сладко бередили душу. Радость от успешно идущего дела одновременно ласкает и тревожит сердце. Тут покойно и тепло, тут всегда люди, еда, кофе, деятельность. Отсюда постоянно куда-то уходят, звонят по телефону, и все идет как по маслу. Достаточно ли дров на кухне? Похоже, маловато, надо принести. Даже громыхание фронта у Кускоски, которое слышно уже несколько недель, стало чем-то привычным и само собой разумеющимся, без него не обойтись, без него все было бы не так. Вон там, на льду, словно сами по себе, как будто ими никто не управляет, вереницами идут сотни лошадей; иногда приходит известие о смерти какого-нибудь здешнего парня, и это только усиливает ощущение безопасности. Юхе совсем не хочется стать самостоятельным хозяином, так куда лучше. Юха захлестнут гулом событий, и было бы противоестественным, если б он сейчас попытался более широко осмыслить значение и возможные последствия происходящего. Ему хорошо так, как есть, и он чувствует: в любом другом случае, что бы ни произошло, он наверняка погибнет. Ибо что он значит среди тысяч других, кому до него какое дело? Он поднимается и идет за дровами.

Юха Тойвола старателен, и в штабе всегда обращаются к нему, смотрят на него со снисходительной улыбкой. Юха видит это, и снисходительность раздражает его. Только что вернувшись с вязанкой, он снова идет за дровами. Люди бездельно валяются на кроватях, один сидит в кресле-качалке и читает газету.

Но теперь Юха особенно внимательно присматривается к людям, работающим в штабе; в нем проснулось чудовищное подозрение, что их спокойствие наигранно. Это чувство явилось у него уже раньше, когда он вернулся из поездки. Со стены холодно глядит телефон, взятый в соседнем хозяйстве, с потолка свисает реквизированная электрическая лампочка. Никто больше не обращает внимания на то, как старается Юха, у всех такой вид, будто им давно надоела его бестолковая суетня. Выходя, Юха вспоминает, что нынешнее положение тянется уже семь недель.

Во всяком случае, пока ничего не изменилось. Тихий вечер, глухой гул у Кускоски несколько ослаб. Там были остановлены лахтари… У ворот стоит часовой. С дороги послышались чьи-то шаги, в сумраке появляются две человеческие фигуры, они подходят все ближе. Это мужчина и женщина, на них добротные меховые шубы — и они молчат. Такие уж они есть, господа; хозяин Пайтулы совершает вечернюю прогулку, идет докладываться в штаб. Жена всегда сопровождает его.

Выстрелы у Кускоски слышны все реже. Чувствуется, там происходит что-то значительное.

Юха заходит в сарай, начинает рассеянно набирать дрова. Что случилось? Он застывает на месте, неподвижно глядя в темноту. Идет революция… Я революционер… Хорошо было говорить так раньше, когда все только начиналось, но теперь, чувствует Юха, это означает нечто такое, что сокрушит его. Если б можно было вернуться к прошлому! Как-никак, у меня есть шестьсот марок. Юхина душа вдруг наливается ужасом ощущения, что возврата к прошлому нет. В этот момент хозяин Пайтулы проходит в дверь, и вокруг Юхи смыкается мертвая тишина.

Хозяин Пайтулы стоит в дверях, как всегда, по-господски уверенный в себе, багрово-красный, с напряженно выдвинутым вперед подбородком. Ринне начал допрашивать его. Проходя мимо со своей ношей, Юха слышит, как он отвечает хриплым говорком, с самоуверенным видом раскачиваясь всем телом. Юха относит дрова на кухню, возвращается и говорит, в непосредственной связи с только что услышанным:

— Капитал душил свободу бедноты, и ничего не случится, если какой-нибудь господин немножко прогуляется.

В этот напряженный момент Юхины слова поражают своей неуместностью, как появление бедного родственника при важных гостях. Ринне, приподнявшись на локтях, — он лежит на кровати с папиросой в руке, — напускает на себя такой вид, словно хочет сказать: «Вы думаете, кроме таких вот Юх, у нас никого больше нет, но вы ошибаетесь». Вслух же он говорит, делая нетерпеливый жест:

— Ладно, можете больше не являться сюда, если считаете, что так лучше для вашего здоровья. Можете идти.

— Хорошо, — отвечает Пайтула, поворачивается и уходит. Ринне встает с кровати и тоже выходит. Остальные сидят молча и неподвижно. Один лишь Юха Тойвола что-то говорит, но его никто не слушает. Зазвонил телефон, Ляхтенмяки встал.

— Алло?.. Да… Нет… Не знаю, только что вышел… Ну как же так? Они не из Турку… Убежали? Куда? Это наглая ложь…

Ляхтенмяки положил трубку и ничего не сказал.

— Я всегда этого боялся, — произнес Мякинен.

Юху охватило беспокойство, хотя он ничего не понял, Ринне вернулся в избу.

— Иди-ка, Тойвола, присмотри за этим лахтарем, чтоб не сбежал, — сказал он Юхе.

— Это за которым?

— Да за тем, что сейчас ушел… Кто-нибудь звонил? — спросил он, обращаясь к другим.

— Звонили.

— Взять мне с собой ружье? — спросил Юха.

— Ну конечно, — ответил Ринне и как-то особенно громко рассмеялся.

В последний раз покидает Юха дом Ринне, хотя сам он еще не знает этого. Торопится к концу шестидесятилетняя жизнь, которая началась однажды в ночь на Михайлов день, — в прошлом столь отдаленном, что кажется, оно не стоит ни в какой живой связи с нынешними воинственными временами. Там, в этом прошлом, еще горела лучина, старый Пеньями Никкиля в холщовом кафтане проводил там свои дни в самогонном угаре, колотил свою третью жену и владычил на своем дворе, а твердь небесная и земная дышала глубоким крестьянским покоем. Мальчик, который тогда родился — все остальные обитатели того двора давно почиют в мире, — мальчик этот и есть тот самый социалист, который держит теперь путь на Пайтулу. Наделенный примитивнейшим интеллектом и крайне неразвитым сознанием, он все же сумел прожить эти шестьдесят лет, которые, как нам известно, составили одну из самых насыщенных событиями эпох в истории нашего народа.

Поглядеть на него сейчас, когда он бредет во мраке по зимней дороге, — эта борода, эти глаза, это ружье, — и, кажется, видишь на его тощих плечах демона исторического развития; высунув язык, нещадно дергая и подгоняя Юху, он точно скачет на нем верхом. И под этим углом зрения Юха вовсе не кажется такой уж несимпатичной личностью, наоборот, он скорее даже вызывает сочувствие. Ибо уже не раз этот самый демон, без ведома непосредственно затронутых лиц, корчил рожи с плеч даже таких индивидуумов, которые шествовали своим путем с морщинами глубокой мудрости на высоком челе.

С чувством какой-то одинокой беспомощности шагает Юха на Пайтулу. Важные события назревают в эту ночь — ночь накануне благовещенья, хотя Юха знать не знает, что это за события. Но он чувствует одно: его сунули туда, куда не захотел соваться никто другой, его плохо отблагодарили за все те дрова, которые он перетаскал, за все его хлопоты. И так было с ним всю жизнь: никто не ставил его ни во что. Все, что бы он ни затевал, он всегда затевал как-то не вовремя, и ни он сам, ни другие ничего не могли с этим поделать. У других и взлеты и падения проходят так естественно, и даже несчастье у них какое-то органичное. Что же касается Юхи, то, чувствует он, у него и счастье и несчастье всегда как-то вылазит боком, оборачивается нелепостью. Взять, к примеру, эти вот нынешние его заработки и такое многообещающее начало: еще неизвестно, чем все это кончится. Тогда, после смерти жены, точно волна добра и умиротворения омыла все существо старого Янне. Он почувствовал, как добр он к детям, и был полон уверенности, что теперь, после такого события, жизнь пойдет на лад. Воображение рисовало ему, как легко все устроится теперь, когда матери нет в живых. И сначала все как будто и вправду стало налаживаться; особенно благоприятным предзнаменованием казалось то, что дочь попала к настоящим, благородным господам. Юха чувствовал себя в то время настолько сильным, что мог неделями ходить с десяткой в кармане, не испытывая ни малейшего искушения истратить ее. От той поры у него осталось удивительное воспоминание: ночами ярко светила луна… В его жизни это тоже была самая яркая пора. Но когда дочь погибла, все рухнуло и снова стало как прежде, а Юха вернулся к прежнему обычному для него существованию, в котором между утром и вечером было все, что угодно, но не было одного — удовлетворения. При таком существовании у Юхи всегда являлась потребность что-то искать, чем-то начинять жизнь, и хотя начинка отдавала идиотизмом — например, он пытался носить воротничок, — это было необходимо, ибо в противном случае его могли счесть за простака. А Юхиному самолюбию как раз и льстила всегда мысль, что он вовсе не так уж прост — нет, хитрости ему не занимать стать… Начинкой стала «социалдемократическая идея», которую пережевывали тогда в работницких, как прежде пережевывали идею «вечного блаженства».

Юха выбрался со льда озера на берег и подходит теперь к Пайтуле. Безмолвный и темный лежит перед ним хутор. На том берегу пролива светятся огни штаба, еще дальше, в селе, горят два больших фонаря. Оттуда, со стороны Кускоски, доносятся негромкие равномерные хлопки выстрелов, и со льда пролива к Пайтуле поднимается лошадь. Даже в гору ее пытаются гнать рысью. Вот она совсем близко, видны винтовочные дула и два поднятых меховых воротника.

— Кто идет? — отрывисто спрашивает Юха.

Меховые воротники молчат, и лошадь снова пускается рысью.

После этого целый час никого не видать, лишь огни мерцают загадочно, да негромкие хлопки выстрелов — как суровый голос этой праздничной ночи. Юха успевает спокойно рассмотреть во всех подробностях дом и нарисовать в своем воображении картину господской жизни, для него совершенно непостижимой. Ум, богатство и весь образ жизни хозяина Пайтулы — все это словно встает перед Юхиным взором, и его почти раздражают несообразности, которые он тут находит. Вспоминаются случаи, когда ему приходилось иметь дело с Пальмункрени. Вот ведь и имя-то какое — Пальмункрени,[18] — Пальмовая ветвь! И что хорошего в таком имени?

Беднота и хозяин Пайтулы — как беспомощен этот самый хозяин перед лицом бедноты! Его мысли, его планы, — ведь и он тоже рассчитывает на успех в жизни, — и, с другой стороны, мысли бедноты. Он со своими мыслями сидит у себя в четырех стенах, а мысли бедноты захлестывают весь мир!

Снова показались санные упряжки. Судя по шуму, теперь их целая вереница. Кто бы это мог быть — с той стороны? Да так много!

Когда передние сани поравнялись с Юхой, кто-то резко спросил:

— Эй, старик, не проезжали тут два типа?

— Проезжали двое с час назад.

— Сукины дети!.. Что ж ты их не задержал?

Проехало еще трое или четверо саней, и снова вопрос:

— Слушай, старик, не видал, не проезжали тут два буржуя?

— Как же, видал!

— Когда это было?

— Да с час тому назад.

Все новые лошади, тяжело сопя, проходят мимо. В каждых санях скучилось по пяти, шести и даже по восьми человек. Женщины сидят на коленях у мужчин. Кто-то кричит Юхе: «Сматывайся, старик, фронт прорван!» Но это не производит на Юху никакого впечатления — он словно заворожен видом движущейся людской массы. А вопросы и советы так и сыплются на него.

— Что стоишь такой важный, старик? Сторожишь какого-нибудь лахтаря?

Собственно говоря, Юхе следовало бы понять, что перед ним беженцы, и, возможно, где-то в подсознании он понимает это. Но дело в том, что он настроен на торжественный лад. Когда видишь такие толпы людей, не все ли равно, бегут они или наступают? Празднично приподнятое чувство охватывает старого Юху, угрюмая от нутра душа смягчается, губы что-то лопочут, мысли невольно стремятся облечься в слова: «Армия бедноты… демократии… Победа будет за нами…»

Но как только последние лошади скрываются из виду, Юха начинает ощущать всю неопределенность своего положения, и вскоре — это несомненно — им овладевает страх. Темные службы хутора и вплотную придвинувшаяся равнина словно одержали над ним верх, они на стороне хозяина Пайтулы, он один на темной дороге. Огни Ринне тоже мерцают так, будто ничего не хотят о нем знать. Где-то там, в этом темном доме, сидит сейчас хозяин. Выбеги он в этот момент, пусть даже без всякого оружия, Юха не смог бы его задержать. У Юхи такое ощущение, будто он тайно подслушивает, как работает мысль хозяина там, в доме, и в его представлении хозяин становится здесь главной фигурой — он и хозяин с глазу на глаз, лицом к лицу. Невидимая, настойчивая работа мысли там, в доме, вызывает в Юхе глухое раздражение. Против такой вот господской головы ничего нельзя поделать. Если б даже его убили, голова у трупа осталась бы та же, и тот, кто убил, все равно чувствовал бы себя побежденным. Это головы господ (и Юхе мерещится, будто он видит их великое множество, точно выставленных на каком-то помосте), — это они, они так раздражают своим видом бедноту… И тут Юха вдруг замечает, что стрельба у Кускоски давно прекратилась. Только что оттуда прошло столько народу, и теперь там пусто, совсем пусто. Юха и представить себе не может, что теперь там лахтари — там просто какая-то ужасающая пустота, она наваливается, душит. А за несколько сажен в другой стороне — голова хозяина Пайтулы. Теперь Юха один, Пайтула и эта пустота вошли в сговор, они застали Юху врасплох, они смеются. А огни Ринне словно умерли.

Юха спускается к берегу, хотя отлично знает, что никуда не посмеет уйти отсюда один. Он не посмеет и вернуться к Ринне, он должен стоять здесь, если понадобится — до утра. Здесь, в пределах хутора, все-таки безопасней, что бы ни случилось.

Со льда озера снова доносится скрип полозьев. Снизу снова подымаются одинокие сани. Юхе вдруг делается жутко. Все только что пережитое словно кричит ему: «Эти сани опасны для тебя, сейчас решится твоя судьба!» Те, что прошли здесь недавно, уже далеко. Теперь он во власти этих. Кажется, и у этих есть ружья.

Они сворачивают к воротам. «Вот тут он живет, сатана», — шепчутся они между собой и осаживают лошадь. Юхино сердце бешено колотится, мысль настойчиво уверяет в одном: он никому не сделал зла, никому. Лошадь останавливается, и один из людей отрывисто произносит: «Тайное убийство». Юха слышит слова, но не понимает смысла, — лишь колени начинают трястись. Человек повторяет громче:

— Тайное убийство.

— Э-э… какое такое убийство? — запинаясь, спрашивает Юха.

— Вот болван, даже пароля не знает!

Человек говорит так быстро, что Юха ничего не понимает. Он лишь подходит поближе и как можно более кротко произносит:

— Что вы говорите?

— Кто послал тебя сюда? — спрашивает человек.

— Ринне послал, — отвечает Юха, словно оправдываясь.

— Ну так стой здесь — подержишь лошадей.

Это молодцеватые, почти с барскими повадками ребята. Один из них очень красив собой, с выбивающимися из-под шапки неподстриженными, вьющимися волосами. Он ничего не говорит и лишь следует за остальными. Один стучит в дверь, двое других стоят несколько поодаль. Никто не отзывается. Затем снова стук, и сразу вслед за этим дверь распахивается вызывающе широко. Двое входят в дом, а тот красивый, с пышными волосами, остается снаружи. Юхе очень хочется подойти к нему, сказать что-нибудь хорошее, что-нибудь такое товарищеское, но он не смеет. Лучше всего оставаться здесь, у ворот — он никому не сделал зла. Разумеется, он честно держит лошадь — они наверняка скоро уедут и, конечно, увезут с собой хозяина. Он дешево отделается — он никому не сделал зла.

Снова хлопает дверь, хозяин выходит первым, те двое следуют за ним. Хозяин ступает решительно, словно знает, что его ждет; проходит мимо Юхи, но не замечает его. Один из парней подталкивает его дулом на козлы. Тот, что с красивым лицом, стоит в стороне; когда хозяин взял в руки вожжи, а двое других уселись в сани, он вскакивает сзади на полозья. Затем — вниз на лед, тем же путем, что пришли.

От безмерного чувства облегчения подкашиваются ноги, хочется сесть. С ним ничего не случилось и теперь уже не случится. Хозяина Пайтулы увезли, и он сохранил свой душевный покой. Его обругали за то, что он не знал пароля, но это только к лучшему, что он не знал пароля, так он останется в стороне от всего этого. Теперь, после того как хозяина увезли, у него такое чувство, будто весь хутор в его власти, на душе так спокойно и приятно. Он еще побудет здесь, пока не разберется, что к чему, — странно только, почему так тихо у Кускоски?..

Но что это они вытворяют там на берегу? Они стоят на месте, переговариваются, ругаются промеж себя, и вдруг бах — выстрел. Потом еще выстрел, и слышно какое-то бормотание. Кто-то удерживает лошадь. У Юхи подкашиваются ноги, в мыслях пусто, и чудится ему: вот она опять, торжествует там, в доме, эта необыкновенно суровая голова — голова господина, и простирает свою власть на него. А рядом с этой головой шевелится другая — голова хозяйки Пайтулы. И вдруг глохнет в душе Юхи все, что еще так недавно твердило: «Я никому не сделал зла».

Лошадь галопом мчится обратно в гору, в санях сидят трое. Они молча проносятся мимо хутора. Растерявшийся, онемевший от ужаса Юха хочет броситься им вслед, как вдруг за его спиной раздается стук копыт другой лошади и кто-то кричит: «Стой!» Из саней выскакивают мужчина и женщина, мужчина подбегает к Юхе.

— Ты кто такой?

— Я Иохан Тойвола… Меня послал сюда Ринне. Я никому не сделал зла.

— Заткнись!.. Стой и держи лошадь… Если кто пойдет — стреляй.

Они поспешно входят в дом, в ту самую дверь, из которой только что вывели хозяина. Юха охотно пошел бы с ними, страшно оставаться здесь, хоть ему и приказано держать лошадь. Повинуясь безотчетному порыву, он гладит ее, поправляет хомут, но ощущение гнетущей тяжести ночи не покидает его. Только что случившееся выпало из сознания, и все вещи предстают в той своей сущности, как они видны в момент, когда где-то очень близко вспыхивает молния.

Такова была ночь, в которую был прорван фронт у Кускоски и войска победителей начали занимать приход. Около часа пополуночи снова послышалась стрельба — это победители расстреливали повстанцев, оставшихся в Кускоски. К слову сказать, эти оставшиеся были удивительными людьми: они словно не знали ни о каких военных действиях, пребывая в странной уверенности, что им ничего не будет, что их даже не заметят во всей этой сумятице. Но им не поздоровилось, ибо в бою при Кускоски пленных не брали. Не знавших пароля расстреливали на месте, и в этой сумятице погибло множество невинных. Юха Тойвола, однако, в это время уже шагал по узкой тропе вдоль изгороди, все глубже уходя в лес. Стоявшие по обе стороны тропинки деревья и молодой подлесок словно умеряли страхи, пережитые Юхой на равнине у деревни. Уж этот-то окаймленный елями путь во всяком случае остался прежним, и если исподволь заглянуть сейчас в глаза Юхи, их выражение вызвало бы улыбку.

Теперь Юха окончательно избавился от своих бунтарских настроений. Он больше не обращает ни малейшего внимания на приглушенные хлопки выстрелов, он под защитой леса, там, в его глубине лежит несчастный, дорогой ему дом. И он твердо знает, что отныне у него будет лишь одно желание: прожить остаток дней в полной уединенности. Теперь, когда столько тяжелого осталось позади и он здесь в безопасности, его жизнь наверняка потечет спокойно. Хорошо все-таки, что он никому не сделал зла.

Грабители все еще орудовали в доме, когда на льду показалась пестрая вереница беженцев и ночная мгла терпко запахла страхом и отчаяньем. Тут только Юха по-настоящему задумался над тем, что же, собственно, происходит, и начал бестолково вертеться на месте, словно отбившаяся от стада овца. Ибо это стадо перестало быть его стадом, продолжать так дальше он не мог: утрачено было столь необходимое ему чувство безопасности. Ружейный приклад начал жечь ладонь. Вон оттуда надвигаются те, из дома вот-вот могут выйти эти, вон там виднеются огни Ринне, но туда мне нельзя, да и страшно уйти отсюда. Господи помилуй! Юха прячется в санный сарай, сует ружье в темный угол и прислушивается к приближающемуся шуму. Уже можно разобрать человеческие голоса, детский плач и причитания баб и вместе с тем какую-то совсем незнакомую речь. Слышит он и свое собственное прерывистое дыханье, и ружье в углу, на расстоянии вытянутой руки — как ненадежный сообщник, который может выдать его.

Вот выходят из дому те двое и ругаются, не видя его. «Неужто это был лахтарь? Черт подери, надобно было пустить его до того свету!»

Что-то теперь будет? Господи боже, отец небесный!.. Да что я говорю — ведь я ни разу не ходил к причастию этим летом. Я не умру, я не умру. К причастию, к причастию — сейчас же к причастию, если только уйду отсюда живым. Шум и шорох снаружи не утихают. Уже нельзя больше разобрать голоса тех, что вышли из дома. Неужели они ищут его? Господи боже, только бы попасть к причастию, а там будь что будет. Ноги вдруг прохватило холодом, под ложечкой засосало.

После того как шум снаружи затих, Юха долго еще стоял в углу. Ему все чудилось, что по хутору кто-то ходит, откуда-то слышался голос хозяйки Пайтулы, энергично хлопотавшей о чем-то вместе с какими-то сердитыми господами, — из тех, что все понимают не так, что им ни говори. Крадучись подошел Юха к двери, выглянул наружу, прислушался: ничего, только темная ночь вокруг— и лишь тогда рискнул выйти из сарая. Ночь еще дышала недавно случившимся и словно ждала чего-то нового. Огни Ринне погасли, но огни деревни еще мерцали со стороны Кускоски, словно свидетельствуя о том, что праздничная благовещенская ночь еще не вошла в свое обычное русло.

Итак, момент покаяния остался позади. Ружье по-прежнему стоит в углу, и только теперь, прикинув в своем одеревенелом воображении тот нелегкий путь, который ведет отсюда домой, Юха почувствовал, что, быть может, ему предстоит совершить явное зло. Если бы только выбраться из здешних мест! Он начинает осторожно спускаться с берега на лед, чутко прислушиваясь, готовый в случае нужды броситься назад к ружью. За всю свою жизнь он не выстрелил ни разу, не выстрелил бы и теперь, но инстинкт подсказывает ему: в этот момент, появись какая опасность, лучше иметь при себе оружие — так и надежнее, и как-то более соответствует обстоятельствам. Когда он уже наполовину спустился с берегового откоса, в голове мелькает мысль: ведь это сюда отвезли хозяина Пайтулы. Нет, он не оставит свое ружье. Он бегом возвращается обратно, хватает ружье и, осмелев, приближается к кромке берега.

Что-то черное виднеется на снегу у края дороги, там, где береговой скат уходит под лед. Юха с ружьем в руке подходит все ближе. Ночь вокруг словно подбодряет его, словно сама хочет показать ему это что-то. К чувству ужаса примешивается какая-то торжественность и любопытство. Вот уже ясно видно: он лежит на спине, запрокинув голову назад, возвысив грудь и живот. Правая рука приподнята, точно во сне, левая распростерта на снегу. Это хозяин Пайтулы, совсем недавно он был у Ринне и разговаривал так заносчиво. Юха вовсе не думает ни об убийстве, ни о том, кто его совершил, он лишь побаивается этого вот господина, что лежит сейчас перед ним. Прямо здесь, на снегу, ему чудится мозг этого мертвого господина во всей его раздражающей, подавляющей великости.

Юхе стало жутко, и рассудок попытался найти защиту: «Я вижу труп, могу же я поглядеть на труп. Кто бы ни пришел сюда, прежде всего увидит труп». И он боязливо огляделся вокруг, словно рядом с ним уже стояли другие. Труп хозяина Пайтулы, его мозг — все это снова стало чем-то несущественным. Темная ночь как будто спрашивала: «Хватит у тебя смелости уйти отсюда? Тебе предстоит долго идти по открытой равнине, прежде чем ты доберешься до своей глухомани; там ты, конечно, будешь в безопасности. А ружье? Куда ты его денешь?»

Юха подошел к трупу, словно по команде вытянул руку, положил ружье рядом — и давай бог ноги. Со стороны Кускоски раздался выстрел. Старый Юха, задыхаясь, бежит по льду, не разбирая пути, он стремится к противоположному берегу, к тому месту, где дорога начинает подыматься в гору. Безымянная опасность гонится за ним по пятам, и он успокаивает себя тем, что оставил ружье возле трупа. Он понятия не имеет о том, что происходит вокруг, он знает лишь одно: домой, к тому, прежнему. В памяти мелькают воспоминания: дети, покойница жена, гармонический час какого-то воскресного утра… жизнь еще может наладиться. В этот самый момент он спотыкается и падает на руки, застарелая грыжа выпала, на глаза навертываются слезы. Со стороны Кускоски раздаются два сердитых выстрела. «Что я вам сделал, люди, за что вы меня травите? Я социал-демократ…» Юха с минуту отдыхает на снегу.

Вдали, на обозначенном вехами пути, показываются новые вереницы беженцев. Это подстегивает Юху — он встает и судорожными рывками продолжает продвигаться к тому месту берега, откуда начинается дорога. Ружье осталось далеко позади, его найдут возле трупа, и никто не догадается, какой чудак бросил его там.

К двум часам ночи, изнемогая от усталости, Юха добрался до своего торпа. Целую неделю он не был дома, и когда дочь впустила его, спертый избяной дух показался ему необыкновенно приятным. Он зажег лампу, обвел взглядом избу, и в глаза ему бросились мелкие неполадки — результат неумелого хозяйничанья ребятишек. Они пытались что-то стряпать, что-то готовить себе. Масло, которое он в прошлый раз принес в бумаге от Ринне, не было положено в кадку, и его остатки так и валялись все в той же бумаге среди картофельных очисток и рыбьих потрохов. Дети лежали, скорчившись под латаным-перелатанным одеялом, на кровати с соломенной подстилкой в выстуженной избе. Как видно, они не слишком-то охотились ходить в лес за дровами — сырыми дровами.

И все же эта привычная, пожизненная нищета была мила старому Юхе в ту благовещенскую ночь. Разбитый человек, он с удовлетворением думал о том, что теперь всем его суетам пришел конец, что ему не надо больше стараться о том, прежнем. Он остался тем, чем был, — о большем теперь нечего и думать. Теперь надо выкручиваться как-то по-другому.

Наскоро перекусив, Юха заснул в праведном уповании, что теперь начнется новая жизнь.

И новая жизнь действительно началась, как только наступил рассвет. Все бурные переживания предшествующей поры как-то вдруг начисто забылись, изгладились из памяти. Одевшись в свои лучшие шубы, в села возвращались хозяева. Их видели повсюду: у общинного управления, у народной школы, у дома союза молодежи. И если их отношение к существовавшим доныне порядкам во всей своей потайности было несколько неясным, то их отношение к вновь установившимся было яснее ясного. По всему приходу уже начали арестовывать людей всех возрастов и обличий и в предрассветных сумерках некоторым уже успели воздать по заслугам. Многих сердобольных крестьян поначалу коробило от этих скорых расплат; люди вздрагивали, услышав о расстреле еще одного своего знакомого. Но вскоре и самые робкие привыкли к этому и даже бравировали своим безразличием перед другими. Так, мимоходом, шепнет человек человеку и усмехнется…

Интереснее всего было наблюдать со стороны за теми работниками, которые не участвовали в восстании, — такие были среди торпарей по всему приходу. Разумеется, они старались не болтать лишнего, но поскольку людям их уровня развития очень трудно скрывать свои мысли, то и они иной раз не могли удержаться от неосторожных высказываний, в которых теперь горько раскаивались. С остановившимся взглядом, прикусив язык, они держались теперь тише воды ниже травы. Многие хозяева во время восстания говорили вещи похуже и даже давали взятки, доносили на других, но то было другое дело — ведь никому бы и в голову не пришло заподозрить крестьянина-собственника в принадлежности к бунтовщикам. Но вот если ты был работником и имел неосторожность сболтнуть лишнее — тут уж было не до шуток. Мужчины незамедлительно являлись по вызову, женщины затаились. Но и из женщин многих арестовывали и ссылали на север, и тем страшнее было другим, когда шюцкоровцы проходили мимо окон.

Убийство хозяина Пайтулы получило объяснение в один миг. Около трупа нашли ружье. У Ринне, который, судя по всему, бежал из дому в величайшей поспешности, нашли поименный список выданного оружия. Из списка явствовало, что ружье принадлежало Иохану Тойвола. «Вот сатана! Неужто это его рук дело?» Вдобавок ко всему в ту же ночь хозяйка Пайтулы видела Юху у ворот своего дома.

Даже человек типа Юхи с утра соображает лучше, чем вечером. Едва проснувшись, Юха понял, что его дела далеко не блестящи. Того и гляди, в любую минуту нагрянут гости.

Он сидел в избе и беспрестанно поглядывал на дверь. Но та стена, где была дверь, не имела окна, тропы не было видно. Он то и дело выбегал на двор, без конца подбрасывал корове сена, чистил ее и выгреб из хлева весь навоз. Пожалуй, никогда еще торп не видел от него такой бурной деятельности, как в этот благовещенский день. Но пока все было тихо.

«…Теперь они нашли ружье возле трупа — плохо или хорошо, что я там его оставил? Во всяком случае, было бы хуже, если б я оставил его в углу». И тут Юхе пришло в голову, что какой-нибудь барин или хозяин не бросил бы так легко свое ружье, что ему бы и в мысль не пришло такое. Если б какой-нибудь молодой барин нашел его там, ему было бы и досадно и смешно, он учуял бы в этом какую-то нелепую мужичью хитрость, смысл которой совершенно непостижим людям с таким, как у него, складом ума. В самом деле: Юха Тойвола и молодой барин! Что может быть смешнее, чудовищнее такого сопоставления? И Юха Тойвола всю свою жизнь остро ощущал это.

Но жизнь иной раз, как нарочно, подстраивает весьма щекотливые ситуации, словно для того, чтобы, заложив в них частицу своей тайной правды, испытать человека. Под вечер того благовещенского дня к Юхиной избушке подошли двое пышущих здоровьем белозубых парней; проводником у них был местный житель по имени Пирьола. Юха заметил их из окна хлева, когда они были уже у ворот. Невидимый ими, он мог хорошо разглядеть их лица из своего укрытия, и кровь застыла у него в жилах. Это было нечто новое. До сих пор он не представлял себе сколько-нибудь отчетливо, как выглядит враг. Правда, ему и раньше случалось думать о сыновьях господ и хозяев, но он представлял их себе не как некую совокупность, а видел в них лишь отдельные личности — так, довольно безобидные, не очень даже умные люди, принадлежащие к лагерю врагов. Но на этих были одинаковые новые шапки и портупеи, за этими словно стояло все то общество, с которым он враждовал. Теперь он у них в руках, теперь только и остается стоять тут в хлеву и ждать, пока его не найдут. «Я сторожил Пайтулу. А там под навесом у меня сено с Пирьолы».

Пирьола — Юхе было все слышно — остановился перед навесом и сказал:

— Да, да, вот и сено, которое привезли от нас.

— Он отобрал его у вас? — спросил один из незнакомцев, чисто и как-то негибко выговаривая слова.

— Так точно.

Тем временем второй незнакомец вошел в избу и увидел те же мелкие неполадки, но совсем другими глазами, чем Юха. «Где твой отец?» — спросил он у девочки. «Не знаю». — «Как не знаешь?» Девочка при всем желании не могла ответить на этот вопрос. Тогда незнакомец повернулся к мальчику и спросил: «А ты знаешь, где твой отец?» — «Нет». — «А он был дома недавно?» «Был». — «Ну так как же ты не знаешь, где он?» — сердито крикнул незнакомец и подступил ближе. Мальчик заплакал. «Ладно, не реви, не съем я тебя».

Юха стоит в хлеве, прижавшись к той стене, где дверь, так что когда Пирьола входит, он видит сперва только Юхину красную корову. Но затем он замечает знакомые, противные, вприщур, глаза и кричит голосом, полным ненависти и какого-то прыткого злорадства:

— Вот он, в компании еще одной красной!

Человек, который заходил в избу, тоже подошел к двери хлева. Юха увидел красивое лицо и стройную фигуру, услышал сказанные ровным голосом слова:

— Выходите сттуда.

Юха подходит к двери и останавливается, — они загородили весь проход. Молодые солдаты глядят на него с таким видом, будто перед ними какое-то нечистое животное.

— Ну, выходите, не слышите, что ли?

Юха выходит, голова у него трясется, глаза совсем круглые. Пирьола как старый знакомый говорит ему:

— Пойдем в штаб, Янне, только не ручаюсь, как все для тебя обернется.

В дороге один из незнакомцев спрашивает:

— Это вы убили господина Пальмункрени?

— Нет, нет, вовсе не я, разрази меня на этом месте… Я тут ни при чем… — Юха шмыгает носом.

— А где ваша винтовка?

— Она там, это верно… Только я при этом не был.

— Ладно, подробности расскажете в штабе.

Они молча идут дальше. Юха подсчитывает в уме, сколько хлеба, салаки, дров и сена осталось дома. Если Пирьола заберет сено, корове не дотянуть до весны. И что станется с сыном? Дочь-то наверняка как-нибудь перебьется в людях. Вспоминается судьба покойной Хильту, на глаза навертываются слезы. Это его смертный путь… Ему уже не возвратиться по этой тропе вдоль изгороди… Ничего-то из его жизни не вышло. Он имел жену, торпарствовал, был социалистом — все это были вещи одного порядка. Он занимался всем этим потому, что так нужно было, а теперь он должен умереть… А дети еще ничего не понимают. Они у него тоже не такие, как у всех, его дети такие, словно их породил человек, который ничего не умеет…

Они выходят к деревне. В едва обозначившихся сумерках дома кажутся Юхе такими, точно с сегодняшней ночи прошло десять лет. Ему уже ясно, что его убьют; какой-то жаркой волною умягчается сердце, из старых глаз, с носа капают обильные слезы. Ноги наливаются усталостью, только теперь это какая-то необыкновенная, оглушающая усталость. В глубине размягченной души все шире разрастается чувство, которое он испытывал на протяжении всей своей жизни, — гнетущее ощущение беспомощности. Если бы шестидесятилетний сын давным-давно умерших Пеньями и Майи, бывшей служанки с Никкили, обладал более развитым умом, на последних километрах своего земного пути он, вероятно, мог бы почерпнуть известное удовлетворение в вышеперечисленных фактах его жизни. Но так они лишь выливались в слезах, трогая все более смягчавшуюся душу.

Все новые и новые дворы появлялись на пути. Некоторые из них кишели солдатами — даже про себя Юха не осмеливался назвать их лахтарями. У коновязей стояли десятки лошадей. На одном дворе Юху посадили в сани, приставили к нему новых конвоиров. Все яснее отдавал он себе отчет в том, что он уже не жилец на свете. Лишь бы поскорее разделались с ним и не пытали. Больно думать о детях и о корове — и все время хочется плакать…

Дело Иохана Тойвола с самого начала сочли ясным и не вызывающим никаких сомнений. Он до последнего дня творил вместе с другими преступные дела — последним была конфискация меховых полстей — и к тому же играл явно не последнюю роль в убийстве господина Пальмункрени, хотя и самый ревностный обвинитель, увидев обвиняемого, усомнился бы в том, что он способен стрелять. А среди местных жителей не нашлось ни одного, который бы посочувствовал ему. Правда, в тот благовещенский вечер некоторые крестьяне невольно испытывали чувство жалости, видя, как его увозят, но им самим это было неприятно, и, когда все осталось позади, они с облегчением подумали, что теперь больше не придется иметь дела ни с Юхой, ни со всем тем, что напоминает им о нем. Так иной человек нарочно отлучается из дому, когда режут скотину, а возвратившись, с удовольствием созерцает аккуратно разделанную тушу.

Юха трясся душой и телом, когда прибыл в место заключения. Он твердил себе, что его убьют в тот же вечер, беспрестанно рисовал в своем воображении, как пуля входит в его тело, бормотал что-то вроде молитвы и потому совсем не обращал внимания на окружающее. В комнате было так тесно, что лишь часть людей могла разместиться лежа. Заключенные кашляли и плевались. По мере того как проходили часы, ожидание смерти становилось все напряженнее. Некоторые молились о том, чтобы бог взял их душу, прежде чем это сделают люди. Смешно было смотреть на молодых хулиганов теперь, когда их зверские лица поневоле являли серьезное выражение. Один из них пытался заговорить с часовым. «Не бойсь, всех не убьют», — ответил тот с равнодушной усмешкой.

Ночь проходит, но на расстрел еще никого не повели. Под утро то один, то другой начинает дремать, и вскоре в комнате слышно лишь сонное сопенье, припадочный кашель да время от времени: «Господи боже, отец небесный». Слышен даже храп: молодой хулиган может отлично спать даже в такой обстановке.

Утром приводят еще пленных. Они хотят пробраться к окну между лежащими на полу людьми, но часовой приказывает им разместиться у внутренней стены.

— Дорого приходится платить за свободу, черт побери! — говорит один из вновь пришедших.

Сон не освежает, всем кажется, будто его вовсе и не было. Однако и короткий предутренний сон способен провести границу между вчера и сегодня. Утром все чутьем угадывают, что до вечера никого не расстреляют. Впереди долгий день допроса.

В половине девятого утра военный судья, комендант и местный начальник пьют кофе. Все трое взвинчены и почти готовы поцапаться друг с другом, — дела несколько подзапутаны, день снова будет тяжелый. Все нужно, и ничего нет. Огромное число пленных — большое неудобство, единой линии поведения по отношению к ним нет. Одних отпускают под поручительство хозяев, других самочинно расстреливают солдаты; если среди них оказываются сапожники, их немедленно сажают за работу. Весь день хозяева тащат на допрос баб и еще черт знает кого. Кто-то требует расписку за телефон, который забрали солдаты. Все это до того выводит из себя, что комендант и судья то и дело невольно переходят на шведский, хотя местный начальник — финн.

Самым трудным все же является вопрос о пленных.

— Прежде всего надо заняться тех, кого ждать смерть, — говорит судья.

— О allaesikunta-huliganer kan man ge brödkort utan vidare,[19] — говорит комендант.

— Так-то оно так, только черт их разберет, кто служил в штабе.

Эти два столь различных мира — заключенных и штабных офицеров — после девяти утра приходят в теснейшее соприкосновение. Судья сегодня в ударе, и дела у него подвигаются быстро. Когда наступает вечер, четырнадцать заключенных сослано на север, девять приговорены к расстрелу.

Тех, кого должны расстрелять, отводят в особую комнату на другой стороне двора. У дверей становятся двое часовых с примкнутыми штыками и гранатами у пояса. В течение дня среди солдат — местных жителей — распространяется весть о том, кто попал в эту комнату. Там заведующий кооперативной лавкой. «Ну, насчет этого мы и не сомневались». Альвина Кульмала и Манта Виртанен. «Как? И их туда же?» И Юха Тойвола. «А, и этот тоже! Стало быть, и его отродья сядут теперь на общинные хлеба!»

Девятеро в комнате ожидают наступления ночи. Женщины уже несколько успокоились, и одна из них спрашивает у постового, который час.

— Ты что, очень торопишься? — отвечает часовой.

Караулы сменяются. Кто-то снова спрашивает у часовых, не утомительно ли стоять на часах.

— Спасибо за доброту — скоро освободимся. Егерь уже пришел.

— Он встанет часовым?

— Угу… Нарочно просил приберечь для него последнюю вахту.

Задавать вопросов больше не хочется.

Двое малых, неразумных детей человеческих проводили уже вторую страшную ночь в далекой лесной избушке. Вечером девочка прибежала на соседний торп разузнать, не слышно ли чего об отце, но не застала там ни души и с протяжным ревом, задыхаясь, возвратилась обратно. Мальчик плакал в темной избе. Так, беззащитные, они приготовились пережить еще одну ночь. Прежде они постоянно ссорились друг с другом, и отец часто бил их. Теперь им все время мерещилась старая плешивая голова отца, с торчащими пучками волос по бокам. С криком ужаса выплескивались наружу темные инстинкты крови. Пойманная птица и оставшиеся в гнезде птенцы, — может, это сравнение и банально, но во всяком случае верно.

Вон он сидит в углу, этот старый воробей, — руки сложены на коленях, голова трясется. Весь день у него была одышка, кололо в груди. Он был у судьи, но ничего не помнит об этом. То одно, то другое из всего, что он пережил на своем веку, всплывает в его памяти. Первые ночи, проведенные с покойной женой, — что ни говори, это были счастливые ночи. А потом несчастье с Хильту. Теперь, прослеживая судьбу дочери с самого детства, он видит ее жизнь как непрерывный путь к той лунной ночи, когда Хильту утопилась в озере. За отчетливостью своего видения он даже не сознает того, что так стало казаться ему только сейчас. Его голова продолжает непроизвольно трястись, и через некоторое время события его собственной жизни начинают представляться ему в той же последовательности, что и события жизни Хильту…

Слышится негромкая команда: «Выходите». Юха возвращается к действительности, и его мысли начинают идти в совершенно другом направлении. Все выходят. В войне за освобождение Финляндии такие процессии были обычны.

Последним через кладбищенские ворота проходит Юха Тойвола. Другие, что помоложе, беглым шагом идут впереди, лишь грузный заведующий кооперативной лавкой тащится рядом с ним.

Холод, голод и бессонница помогли старому Юхе. Колотье в груди и одышка больше не мучают его. Правда, они еще дают себя знать, но уже не так сильно. Неощутимой стала и дрожь в теле, а в сознании словно очертился какой-то неподвижный круг и лихорадочно снуют тысячи мелких мыслей. Он пребывает в таком состоянии до тех пор, пока ничто не нарушает непрерывности происходящего, пока все идут равномерным шагом и не подается никаких команд. Но когда эта непрерывность нарушается, пусть даже самым незначительным эпизодом, — например, когда егерь отводит железную створку ворот, когда он оборачивается и дуло винтовки описывает в сумраке дугу, тогда Юха чувствует страшный толчок усталого отчаяния. Оно уже не режет, а точно бьет изнутри, как кожаным мячом.

Вот показалась куча песка, выбранного из могилы. «Стой!» Передние останавливаются сразу, задние делают еще несколько шагов. Все стоят неподвижно, слышно дыхание людей, кто-то опустился на четвереньки, но никто не произносит ни слова. Круг в сознании Юхи исчез, его страшно тянет лечь на землю, но он продолжает стоять. На душе у него теперь так, как было однажды, когда он болел и уже принял причастие. Да и разве он только что не причастился? Он совершенно отчетливо помнит, как он стоял в углу сарая на Пайтуле, в счастливом прошлом, но все, что произошло с того момента по сегодняшний день, начисто выпало из памяти. Правда и кривда, виновность и невиновность — все это крайне далекие вопросы для данной ситуации, при данном состоянии ума. В этот момент им нет доступа даже в самый темный уголок сознания. Какое платье было на Хильту в тот день, когда она покидала дом, осиянная солнечным светом? Такое-то было платье, такие-то башмаки…

Юхины чувства констатируют происходящее. Ни слова не говоря, толстяка вывели из задних рядов, приказали ему раздеться и разуться, что он сейчас и делает. Потом он подходит к могиле, чуть осыпается под ногами песок. Зловещее безмолвие… Щелк-щелк — клац! Долгая-долгая тишина, в продолжение которой перехватывающее дух ощущение чего-то противоестественного достигает предела. Выстрел — как огромное облегчение. После того как прошел первый, все пойдет легче.

Вот и второму приказывают раздеться, подойти к могиле — и так далее. Выстрелы гремят, тщетно пытаясь возмутить сломленные души. Как видно, в этой партии нет героев. Женщины издают какие-то дрожащие звуки, но это не плач; вероятно, таков первобытный визг самки, которую разлучают с детенышем. Тщетные мольбы о пощаде, коленопреклоненья — все это уже было в месте заключения.

Вышло так, что наш старый, несимпатичный Юха остался последним. Он еще настолько сохранил способность соображать, что отдает себе в этом отчет и в нем даже рождаются какие-то смутные мысли. И еще он совершенно твердо убежден в том, что недавно принял причастие, он без конца бормочет себе под нос: «Господи Иисусе, прими мою душу». Он несколько колеблется снимать штаны, ибо подштанники у него совсем драные (где уж было такому раззяве раздобыться новыми из гвардейских запасов), да к тому же, в силу обстоятельств, немного… Но он все же расстегивает ремень и сбрасывает штаны. «Господи Иисусе, прими мою душу. Господи Иисусе, прими мою душу».

На дне могилы уже натекла большая лужа теплой крови, когда Юха ступает туда в шерстяных носках. Какая-то сладостная истома заставляет его лечь поверх груды трупов. Края могилы отчетливо вырисовываются на светящемся куполе неба. Сладостная истома сменяется леденящим ознобом. Снизу в затылок упирается чей-то кулак.

На какое-то мгновенье Юха забыл, что, собственно, его ожидает, но вот слышится голос егеря, приказывающий ему встать. В напряженные моменты люди машинально повинуются отданному приказу, — Юха неловко поднимается и, придерживая руками злосчастные подштанники, без какой-либо «последней мысли» повергается в смерть, которая над всеми властна, для всех одна.

Его страдания, — в невидимых счетных книгах они, несомненно, зачтутся в пользу народа, о совокупном существовании которого он понятия не имел, — его страдания были более долгими и глубокими, чем у многих, а быть может, и у любого из тех, чьим страданиям сейчас ведется счет.

Где-то там вдалеке егерь уже уходит с кладбища вместе со своими людьми. Жизненный путь Иохана Абрахама пришел к своему естественному концу, не хватает лишь обычного заключительного слова. Но тут трудно измыслить что-либо внушительное, ибо смерть старого Юхи пришлась на ту пору, когда буря во всю силу бушевала над Финляндией, а все остальное человечество страстно пыталось отгадать, в чем оно, это счастье, которое оно, человечество, так трудно ищет. Какому-нибудь ясновидцу, быть может, и удалось бы что-нибудь подсмотреть, если бы в ту темную ночь он прокрался на кладбище, спустился к трупам в могилу и прислушался к тишине вокруг. Страх вовсе не обязательно был бы его сильнейшим ощущением. В воздухе и в деревьях на кладбище уже чувствуется весна, она снова обещает пение птиц и аромат цветов, а подрастающим детям человеческим — полные радости дни. Все ближе и ближе подбираются они к этому счастью, имя которого тщетно пытались угадать из века в век. Сегодня они еще полагают, что плотские, телесные нужды человека, общественное и тому подобное теснее всего увязывается с понятием этого счастья. Но хоть мы еще и смотрим на вещи столь примитивно, время свое возьмет. Мы уже пришли к тому, что немало людей на какое-то мгновенье испытывают счастье в свой смертный час; именно потому, что мы чувствуем это, мы так одинаково воспринимаем настроение ночного кладбища. И несомненно, что когда-нибудь на веку человечества счастье придет и в царство живых.

Примечания

1

А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. III, изд. Академии наук СССР, М; 1954, стр. 24.

2

В финской деревне, где существует культ бани, банщицы пользуются особым почетом и уважением. Кроме своих прямых обязанностей, они выполняют и некоторые другие: помогают при родах, пускают кровь и т. д. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Пекарная — особая комната в финском крестьянском доме, где находится печь для выпечки хлеба.

4

Дымволок — отверстие в стене, через которое выходит дым при топке печи (в курной избе).

5

Засидка — домашние работы вечером при огне.

6

Таллукки — свалянные из шерсти носки, надеваемые под верхнюю обувь.

7

Ленсман — начальник местной полиции, то же, что становой пристав в дореволюционной России.

8

Толока — вид крестьянской взаимопомощи: односельчане собираются к одному хозяину для уборки урожая, при постройке дома и т. д. Толока обычно завершается угощеньем и танцами молодежи.

9

Тупа — название одной из жилых комнат в финском крестьянском доме.

10

Яхтфохт — чиновник, основной обязанностью которого было устройство облав на волков и медведей.

11

Финляндский парламент.

12

Юсси — простонародная форма от Иоханнес, т, е. Иоанн (Креститель).

13

Канна — мера жидкостей и сыпучих тел, равная 2,617 литра.

14

Лисфунт — мера веса, равная 8,5 килограмма.

15

Тунланд — поземельная мера, равна 0,493 га.

16

Капланд — поземельная мера, равная 0,0154 га; 15 капландов —0,231 га.

17

Лахтарь — по-фински буквально — мясник.

18

Пальмункрени — переделанная на финский лад форма шведского имени Пальмгрен, что в переводе означает — пальмовая ветвь.

19

Всех хулиганов, служивших в штабе, можно без промедления пустить в расход (шведск.).

Content

Силланпя Франс Эмиль Праведная бедность: Полная биография одного финна

Праведная бедность

Геннадий Фиш. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Праведная бедность

I. Рождение и детство

II. На хлебах у родственников

III. К зрелости

IV. В полдне жизни

V. Смерть делает все, что может

VI. Бунтовщик

Примечания