Ноэль Шатле

Дама в синем. Бабушка-маков цвет. Девочка и подсолнухи

ДАМА В СИНЕМ

Перевод А. Васильковой

Соланж идет по улице. Ее увлекает течением, ее уносит сплошной человеческий поток. Торопиться ей некуда, совершенно незачем подстраиваться под общий ритм, но она это делает. Так надо. Так было всегда.

Впереди, на одном из Больших Бульваров, течение замедлилось. Что-то там мешает потоку литься дальше. Люди нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Нарушены естественный порядок и темп. Никому не нравится в этот час менять маршрут или скорость из-за какого-то препятствия, какой-то помехи.

Соланж вслед за другими добирается до этого препятствия. Вот неожиданность: перед ней старая дама.

Неужели такой ничтожной соломинке удалось преградить путь потоку и посеять панику?

Соланж приостанавливается. Другие обгоняют ее, раздраженно оглядываются на нарушительницу свободы течения, затем ускоряют шаг, им непременно надо вернуться в общий поток, подстроиться под общий темп, слиться в едином порыве — можно подумать, они сговорились, можно подумать, все стремятся к единой цели.

Соланж в нерешительности. Она замедляет шаг. Нельзя сказать, чтобы она сделала это намеренно. Скорее, поддалась безотчетному желанию. Безотчетное желание внезапно заставило ее подладиться под ритм старой дамы, которая невозмутимо движется рядом с ней, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту. Тело плавно покачивается, голова чуть наклонена, словно дама прислушивается к мерному шуршанию, с которым ее темно-синее шелковое платье трется о светлые хлопчатобумажные чулки. Белые волосы, свернутые в низко опущенный узел, прикрыты голубой шляпкой, нитяные перчатки подобраны в тон плетеной кожаной сумочке — элегантный наряд для прогулки продуман самым тщательным образом.

Старая дама в синем идет спокойно — своеобразное достоинство удерживает ее от спешки, помогает равнодушно воспринимать окружающую суету. Она явно, подчеркнуто прогуливается, пока другие несутся сломя голову, но никому не навязывает своего темпа.

Вот и Соланж постепенно переняла ее манеру двигаться: походка стала менее размашистой, обрела собственный плавный ритм. Теперь каждый шаг доставлял совершенно другие ощущения. Неспешно ступая, она успевала его распробовать.

И, двигаясь дальше по улице, Соланж довольно долго семенила, попадая точно в такт шагов удивительной дамы, гулявшей без всякого дела. Она наслаждалась этой медлительностью, приучала себя к ней.

Но все же в конце концов Соланж оказалась на своем перекрестке, здесь ей надо было сворачивать. Ничего не поделаешь, придется расстаться со старой дамой. Она приостановилась, не зная, на что решиться. Может быть, тайная спутница почувствовала ее колебания? Как бы там ни было, старая дама впервые повернулась к ней.

Короткий, почти неуловимый взгляд, которым она окинула Соланж, напоминал улыбку, а в улыбке сквозило одобрение. Но к чему оно относилось?

Соланж безотчетно улыбнулась в ответ. Тоже что-то одобрила. Вот только — что?

Потом набрала в грудь побольше воздуха и свернула за угол. Ну вот, дело сделано.

Соланж идет, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту. Тело плавно покачивается, голова чуть наклонена, словно она…

~~~

Будильник прозвонил, как положено, в семь часов, но Соланж продолжала безмятежно спать. И, проснувшись намного позже обычного, позволила себе роскошь заварить второй чайник: как правило, она делала это только по воскресеньям, предаваясь занятию, которое сама называла «внутренним омовением», своеобразным упражнением, помогавшим ей навести порядок в собственных мыслях и очистить совесть.

Сегодня во время душевной уборки первым делом, вне всякого сомнения, следовало заняться вчерашней встречей. Она заслуживала особого внимания.

Может быть, Соланж должна была поинтересоваться тем, каким образом и почему что-то изменилось, стоило ей сказать «да» старой Даме в синем?

Тем не менее, как ни странно, именно это «да» Соланж совершенно не хотелось обдумывать: словно достаточно было только ощутить это согласие, словно ее «да» было из числа тех вещей, которые не обсуждаются, поскольку совершенно очевидны.

Нет, если сейчас ее мысли и были чем-то заняты, то, скорее, отношениями с дочерью, с Дельфиной. Был как раз вторник, а по вторникам у них было заведено ужинать вдвоем в ресторане «У Пьера» на улице Вожирар.

Дельфине только что исполнился двадцать один год, и она уже несколько месяцев жила отдельно в крохотной студии, которую смогла снять благодаря отцовской поддержке и где непрерывной чередой сменялись ее любовники.

Ужины по вторникам давали возможность подсчитать преимущества и недостатки такого изобилия мужчин, и традиционные взгляды Соланж ничему не мешали, тем более что держалась она скорее как старшая сестра, чем как мать, была сообщницей, а не щедрой на выговоры строгой наставницей. Дело в том, что после развода, став независимой и осознав, насколько трудно в отношениях с мужчинами удерживаться на грани между благоразумием и безрассудством, Соланж почувствовала себя не менее растерянной, чем дочь.

А вот сегодня утром Соланж поняла, что способна на большее, чем оставаться простой сообщницей. Какое-то новое чувство подсказывало ей, что, может быть, лучше помогать Дельфине, отойдя чуть подальше, с большего расстояния, может быть, лучше посмотреть на дочь с другой точки зрения, что ли. Как полагается матери? Нет, еще лучше: за пределами этого. Это «запредельное» не имело названия — во всяком случае, пока не имело, — но именно с такой позиции следовало отныне давать советы Дельфине. Да, да, она совершенно в этом уверена.

Перебирая в голове непривычные для себя мысли, Соланж не спеша искала в платяном шкафу подходящую одежду. В ее гардеробе преобладал красный цвет, который так замечательно подчеркивал черные как смоль волосы, щедро рассыпанные по плечам и неизменно вызывавшие восторг у мужчин и зависть у женщин. Платья она носила по большей части коротенькие и облегающие, брюки в обтяжку, — словом, это были несколько вызывающие наряды особы пятидесяти двух лет, сознающей, насколько она красива, и не упускающей случая напомнить об этом окружающим.

Соланж в растерянности перебирала свой женский арсенал. Сегодня ей хотелось бы надеть что-то более спокойное, хотелось бы не слишком привлекать к себе внимание. И вдруг она обнаружила прикрытый полотняным чехлом жемчужно-серый костюм с плиссированной, чуть старомодной юбкой. Вот-вот, именно то, что надо!.. А когда, собственно, он у нее появился, этот костюм? Ткань, между прочим, очень хорошая… Нет, невозможно вспомнить, откуда он вообще взялся, но он ей шел, он ей очень шел, и сидел отлично…

Соланж, так ни разу и не глянув на часы, вышла из дома чуть ли не в полдень. Улица выглядела совсем не так, как всегда: почти вся утренняя толпа уже приступила к работе, и теперь пространством завладели домохозяйки, малолетние дети и — как раз их-то и было больше всего — те, кого раньше называли пенсионерами и кому теперь дали странное определение — «третий возраст», нечто научное и казенное одновременно.

Сегодня утром Соланж едва узнавала улицу, по которой каждый день пробегала в течение стольких лет. Обычно она неслась по тротуару торпедой, так что прохожие, казалось, валились подрубленными деревьями справа и слева от нее. Обычно она двигалась так стремительно, что витрины мелькали, словно пейзажи в окнах мчащегося на полном ходу поезда, ничего не разглядишь. Она завладевала улицей, брала ее штурмом, заставляла покориться. Она втыкала высоченные острые каблуки в мякоть асфальта и, вырвавшись, летела дальше — к неотложным, спешным делам, время поджимает.

Да, но «обычно» — это было вчера. Сегодня все совсем по-другому.

Да и, собственно говоря, разве не на улице все началось?

Если сегодня Соланж замечает пенсионеров, тех, кому некуда спешить, то именно потому, что идет той же неспешной походкой, и размеренность этой походки уже вошла в ее душу — так ходит Дама в синем.

А стоило ей начать двигаться по-новому, и облик улицы изменился, приспособился к ее темпу. Теперь улица медленно раскрывается, показывает себя, дает приручить, ее медлительность меняет все — очертания домов, запахи прилавков, звуки голосов.

Серый костюм Соланж впитывает эту томность.

Жалко, что ее ждет работа в агентстве. Соланж с удовольствием пофланировала бы еще немного в привычной декорации, которая неспешно течет мимо нее.

Она издалека заметила, как к остановке подъезжает автобус. Ну, и что теперь — догонять? Какая-то часть ее уже приготовилась бежать вслед за автобусом. Но ничего такого не произошло; она только помахала рукой водителю, скорее отпуская его, чем стараясь привлечь внимание — кто же это побежит сломя голову, если взгляд затуманен поволокой беспечности, а слух очарован тишайшей мелодией…

~~~

В агентстве работа в самом разгаре, время близится к полудню. Клавиши компьютеров перестают щелкать. Телефонные разговоры замирают на полуслове. Ирен, Колетт, Жан-Пьер и Мартина от изумления прирастают к полу.

Соланж мелкими аккуратными шажками пробирается между ними к своему рабочему месту, по пути награждая каждого из сослуживцев невинной улыбкой. Снимает жакет и бережно вешает его на спинку стула.

Колетт, верная подружка, бросается к ней.

— Что случилось, Соланж? — спрашивает она скорее с тревогой, чем с любопытством.

— Да ничего… ровным счетом ничего!.. — ангельским тоном отвечает Соланж.

— Ты не больна… с тобой все в порядке?

— С чего бы мне заболеть. Здорова. Очень хорошо себя чувствую. Больше того, я чувствую себя просто замечательно.

Соланж поднимает глаза: Колетт кусает губы, на ней прямо-таки лица нет.

— Ну ладно… в общем, если что — я здесь.

— Да… Спасибо, Колетт, но я тебя уверяю, что…

Соланж с нежностью смотрит вслед подруге. Надо бы ей как-нибудь при случае сказать, что джинсы слишком уж сильно ее обтягивают.

На стол Соланж падает розовая бумажка. Записочка от Жан-Пьера. Он каждое утро вот так вот ее приветствует — розовым подношением с несколькими кружащими голову строчками.

Соланж едва успевает сесть, как звонит телефон. Продюсер одного из фильмов, которыми она занималась. Он очень доволен. Он с восторгом пересказывает статью из сегодняшней газеты и хвалит Соланж так, как будто она и есть автор. Конечно, отчасти это ее рук дело, она продиктовала спешащему журналисту несколько восхитительных формулировок, но не более того; к тому же лично ей фильм показался бессмысленным. Билетов продают больше? Ну и отлично. Соланж тоже вполне довольна. Они обсуждают тяжелую артиллерию, которую следует пустить в ход: интервью с режиссером в вечернем выпуске новостей, портрет исполнителя главной роли на обложке «Пари-Матч». Ничего не скажешь, Соланж хорошо поработала. Тем не менее, стоило ей положить трубку, как ее собственный энтузиазм разом угас. К горлу тошнотой подкатила беспредельная усталость.

Машинально разворачивая послание Жана-Пьера, который, скорее всего, подглядывал за ней краешком глаза, она думала о своей профессии, которой занималась до сих пор с таким усердием. Думала о том, с какой страстью и неразборчивостью защищала правых и неправых, как неутомимо обрабатывала цензоров, неизменно обольщая, а иногда и прибегая к грубой лести.

«Пресс-атташе»… До Соланж внезапно дошла двусмысленность, заключенная в названии ее должности. Она-то воспринимала это «attchéе» как привязанность, считала, что ее удерживают здесь теплые чувства, истинная сердечная склонность, и вдруг оказалось, что на самом деле она связана, что ее просто держат, как собачку на поводке. Мало того. Оказывается, она по собственной воле не только приковала себя к прессе, но и очутилась под прессом, придавлена им. Но и это еще не все: в названии ее должности слышится оттенок спешки, темпа presto, поминутной необходимости куда-то успевать, и потому настоящее тотчас же оказывается прошлым, оно неизменно запаздывает.

Вот как рассуждает Соланж, пока вокруг нее трезвонят телефоны, мелькают страницы газет, кипит работа, с которой она пятнадцать лет справлялась, не пытаясь даже самую малость взбунтоваться, как ни давил на нее безжалостный пресс. Рассуждает — и одновременно разворачивает розовую бумажку, незыблемый знак мужского постоянства.

И читает: «У моей бабушки был серый костюм вроде этого. Он тебе потрясающе идет… Да, чуть не забыл сказать: я очень любил бабушку… Доброе утро! Твой верный Жан-Пьер».

Соланж несколько раз перечитала коротенькую записку. Нет, дело не в том, что ее так уж волновали признания Жан-Пьера, — он, конечно, очень симпатичный, но ему давно нечем ее удивить. Все дело в слове: впервые ей адресовано это слово — «бабушка»… Еще вчера она, разумеется, обиделась бы. Слово показалось бы ей оскорбительным, хлестнуло бы больнее пощечины. А вот теперь она, напротив, смакует его, словно оно заполняет какой-то пробел, будто Жан-Пьеру удалось найти имя для неизреченного, невысказанного желания, жаждущего определенности. Это слово ей подходит. Оно ей нравится. Оно идет ей, как этот высвобожденный из полотняного чехла серый костюм. Разве не его она подыскивала все утро, когда думала о Дельфине? На этот раз, спасибо Жан-Пьеру (до чего же он хороший парень, этот Жан-Пьер!), она его поймала. Нечто «за пределами матери»… Как же она сразу не догадалась? Оно самое. Бабушка, мамина мама, бабушка маму во всем превосходит, бабушка больше знает, она умнее, она мудрее, она нежнее, она… Соланж повернула голову к нечаянному пророку, приславшему ей разгадку. Жан-Пьер так покраснел, заполыхал таким алым светом, что, и не глядя на Соланж, можно было понять, какой ослепительной улыбкой она наградила своего верного рыцаря…

Опять телефон. На этот раз звонит директор агентства, приглашает Соланж зайти к нему в кабинет. Бернар — великолепный руководитель, жизнерадостный человек, который лестью и оптимизмом может добиться от своих служащих чего угодно и даже немного больше того.

Директор не обратил внимания на непривычную одежду Соланж. Зато ее опоздание незамеченным не прошло. Он, конечно, не следит за подчиненными, но все-таки… И потом, разве не на Соланж все здесь держится?

— Надеюсь, Соланж, у вас ничего не случилось? — спрашивает он, поднимая очки на высокий, с залысинами лоб.

Соланж на мгновение залюбовалась тонко подчеркнутым отрицанием.

— Разумеется, ничего, дорогой Бернар. Просто, видите ли, начиная с сегодняшнего дня, мне понадобится… как бы это объяснить… я нуждаюсь в том, чтобы полностью располагать моим временем. Да, именно так — полностью располагать моим временем.

В голосе Соланж ни малейшей агрессии, даже и простой дерзости тоже нет. Она говорит снисходительным тоном. Это куда хуже. Вообще-то она и сама не понимает, откуда у нее такая уверенность, такое высокомерие, свойственные только тем людям, у которых позади слишком большой кусок жизни, чтобы не суметь отрешиться от настоящего.

— Собственно говоря, — продолжает она безмятежно, — завтра я, наверное, в агентстве не появлюсь. Буду здесь в четверг во второй половине дня… или, может быть, в пятницу… там посмотрим…

С этими словами Соланж тихо выходит из кабинета Бернара, постаравшись как можно аккуратнее прикрыть за собой дверь. Потому что хлопнуть дверью перед носом у собственного начальника для нее теперь так же невозможно, как помчаться вслед за уходящим автобусом. И оттого, что ею отныне владеет приятная и непреодолимая уверенность в том, что начальнику до нее во всех смыслах куда как далеко, ровным счетом ничего не меняется.

~~~

Соланж задумчиво рассматривает свое отражение в зеркале над полочкой в ванной, тесно заставленной флаконами, баночками, всевозможными чудодейственными кремами.

Сегодня утром она изучает себя вовсе не для того, чтобы встать под знамена красоты в ряды молодых. Напротив, ей, неизменно стойкому солдатику, внезапно захотелось из этой армии дезертировать.

Она разглядывает свое отражение, и в ее намерения не входит, надраив себя до блеска и прорисовав все до единой реснички, явиться на перекличку; нет, она повинуется каким-то другим — смутным, еще не вполне осознанным побуждениям. И если в это утро Соланж особенно пристально отыскивает на себе мелкие, но роковые знаки, тревожные пометки времени, то совсем не с тем настроением, с каким делала это в любое другое утро. На этот раз, заметив их, она испытывает совершенно особенное удовольствие. На этот раз они не пугают, а успокаивают ее.

Теперь Соланж всматривается не столько в настоящее, сколько в будущее. Плотно сомкнув ступни, она весело перепрыгивает сегодняшний день и приземляется в завтрашнем. Ищет себя там, где ее пока что нет, но где она непременно окажется. И даже старается поскорее там оказаться, торопит события, забегает вперед.

Да-да, на самом деле сейчас, стоя перед зеркалом в ванной, она так задумчиво всматривается именно в будущее, именно его призывает, охваченная тайным любопытством и нетерпеливым желанием…

После этого облик ванной резко меняется. Флаконы и баночки исчезают в недрах шкафа. Помилования удостаиваются лишь коробочка с рисовой пудрой и флакон одеколона — они остаются на привычных местах на полочке. Затем Соланж принимается обуздывать свою великолепную гриву. Она скручивает волосы, собирает их в низкий узел на затылке и окончательно усмиряет, утыкав шпильками. Наконец, перебрав весь гардероб и разочаровавшись в нем, она снова останавливает выбор на сером костюме, который носит вот уже несколько дней то с черной, то с белой блузкой, с туфлями без каблука…

Дельфина тоже, в конце концов, признала, что серый костюм матери очень идет, хотя при встрече с Соланж в ресторане поначалу оторопела. Но ужин, право же, вышел очень приятным. Соланж, искусно отмеряя твердость и великодушие, расточала дочери советы, продиктованные исключительно здравым смыслом, и этот здравый смысл, похоже, удивил Дельфину еще больше, чем серый костюм. Когда они прощались, девушка с таким же озабоченным лицом, какое было у Колетт утром в агентстве, тоже спросила, все ли в порядке, и Соланж с ангельской улыбкой ответила, что, конечно же, все хорошо. Просто замечательно.

Соланж перестала ходить на работу. Соланж не отзывалась на сообщения, которые Колетт, с каждым днем тревожившаяся все сильнее, оставляла на автоответчике. Да и на другие звонки — по большей части от мужчин, самым настырным из которых был Жак, ее официальный любовник, — тоже не отвечала. Жака она в свое время прозвала «Роковым» за склонность к философствованию и столь же неизлечимую склонность заявляться всегда в самый неподходящий момент: и как только ему удавалось всякий раз сваливаться ей на голову подобно року или судьбе? Правда, этот недостаток с лихвой искупала его выдающаяся способность в любом месте и при любых обстоятельствах предаваться утехам страсти.

Но сейчас у Соланж были дела поважнее, и она вовсе не собиралась уступать никаким — ни дружеским, ни любовным — требованиям.

Теперь, когда ее перемещения подчинены новому темпу мысли и шага, когда она заботится о том, чтобы сохранять ритм, когда походку ее сопровождает это плавное покачивание и она аккуратно переставляет ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту… Теперь, когда ее влечет вперед не долг и не принуждение, она открывает в собственном квартале по-истине чудесные уголки. И уже отыскала там восхитительные дворики, невероятные здания.

Вчера во время очередной бесцельной прогулки она буквально в нескольких шагах от дома набрела на крохотный скверик, о существовании которого прежде и не подозревала.

Вот этот скверик она и собиралась нынче исследовать. Туда можно было попасть через железную калитку, которая открывалась и закрывалась со скрежетом. Этот звук напомнил ей о решетке, отделявшей сад от песчаных дюн в том доме на берегу моря, где она выросла.

Скверик оказался чем-то похож на детский рисунок. Одна-единственная скамейка под одним-единственным деревом. Песочница и три стула вокруг. Прямоугольник ярко-зеленого газона — вроде коврика, уложенного поверх розово-серого гравия. В песочнице, под присмотром довольно тучной матроны, погруженной в чтение журнала, играет с кубиками маленькая девочка. Она присела на корточки, широкий подол белого платья раскинулся вокруг, превратив ее в некое подобие крокуса. Степенный старый господин на скамейке, сложив руки поверх вязаного жилета, казалось, полностью углубился в созерцание этого цветка, а сидящая рядом дама примерно тех же лет беседует с рыжим котом на поводке, свернувшимся клубочком у ее ног.

Скрип калитки не нарушил незыблемости этой сцены.

Соланж скромненько уселась на краешке скамейки.

И тоже принялась наблюдать за работой девочки-крокуса в беленьком платьице, старательно расставлявшей на песке кубики.

Рыжий кот уснул, но дама продолжала монотонно бормотать. Она рассказывала что-то о свежей рыбе, о теплом молоке — так, словно напевала колыбельную для кота.

Неторопливо переворачиваются страницы журнала. И вместе с ними медленно вращается часовая стрелка.

Осталось только войти в эту декорацию, вписаться в нее, найти свое место, ничего не нарушив, — и поддаться общему настроению, расслабиться, уступить блаженному ощущению пустоты, становясь поочередно рыжим котом, перевернутой страницей, кубиком, светлым песком, пуговицей на жилете, пухлой и чуть дрожащей розовой мякотью руки тучной матроны…

Соланж без труда окунулась в пустоту, сохраняя в душе улыбку Дамы в синем.

~~~

Проходили дни, и Соланж, сама того не сознавая, начала заново обживать свою квартиру. Она постепенно переселилась в кухню. В гостиную заходить стало попросту неприятно: ей делалось не по себе в этой комнате, обставленной роскошно и со вкусом. Даже гамак, в котором раньше она так любила покачиваться, слушая музыку, теперь казался ей нелепым. Да и вообще она теперь если и заглядывала сюда, то только для того, чтобы полить цветы в горшках у занимавшего всю стену окна во двор, и при этом передвигалась на цыпочках, словно по чужой квартире. Кроме того, надо было хоть изредка прослушивать сообщения на автоответчике, который Соланж не решалась выключить совсем из-за Дельфины, на три месяца уехавшей к отцу в Мадрид.

Возвращаясь с прогулки, Соланж первым делом ставила сумочку на холодильник, убирала туфли в пластиковый пакет и засовывала его в нижнее отделение овощного ящика, а потом часами сидела в халате и шлепанцах за кухонным столом, где постепенно скопились бумаги, блокноты, тетради, книги и целая коллекция карандашей в пивной кружке.

Ей очень нравилось читать в облаке пара, поднимавшегося над овощным супчиком, или в тепле томившегося на плите бараньего рагу с картошкой, нравилось, что страницы книги пропитываются влагой и запахом еды.

Услышав телефонный звонок, она открывала дверь в гостиную и — если только звонила не Дельфина — с трудом заставляла себя записать в маленьком блокнотике имя надоеды, мешавшего ей наслаждаться жизнью, но к сообщению даже и не пыталась прислушаться.

Иногда она влезала на табурет у окна и, отодвинув кретоновую занавеску, с высоты своего третьего этажа наблюдала за тем, что происходит на улице.

Ее пленяла размеренность жизни окрестных жителей, с которой она мало-помалу осваивалась. В этой жизни было время начала и окончания уроков в школе, когда дети наполняли воздух пронзительными птичьими криками; время, когда с резким, агрессивным скрежетом поднимались и опускались металлические заслонки на магазинных витринах и у входа в гаражи, и время вечерних автомобильных гудков, этих призывов, напоминающих жалобные стоны доведенных до крайности людей.

Глядя на суету внизу, Соланж преисполнялась состраданием, к которому примешивалось насмешливое удивление. Нередко, прижавшись лбом к стеклу, она просто упивалась своим счастьем. До чего хорошо сидеть там, где она сейчас сидит, пока кухонные часы тикают, бесхитростно отсчитывая секунды…

Однажды Соланж, присев на подоконник, вот так же смотрела на выходящих из школы детей, умиляясь при виде перемазанных шоколадом и вареньем прожорливых ротиков, и вдруг заметила, что на другой стороне улицы, в окне напротив ее собственного, какой-то человек явно любуется той же сценой. Всмотревшись пристальнее в лицо, поразившее ее серьезным выражением, она узнала старика из сквера. Это открытие почему-то ее взволновало, почему — она и сама не могла объяснить. Правда, впервые за много недель случилось так, что она разделила нечто с другим человеком, и не просто нечто, а любимый, особенный момент, час детского полдника, никому не интересный, кроме самих детей, передышку, когда время замедляется, увязнув в сахарном сиропе, пустое мгновение, которое никак не влияет на ход жизни.

Степенный старый господин тоже ее увидел. И узнал? Наверное, да, потому что он медленно поднял руку, так, словно хотел продлить этот миг, придать ему торжественность, а потом отошел от окна и исчез.

В тот вечер, укладываясь в постель, Соланж чувствовала себя по-настоящему счастливой. Отныне она не одна наслаждается собственной бесполезностью. Кто-то на другой стороне улицы, из такого же, как у нее, окна, с тем же спокойствием созерцает зрелище жизни: еще один свидетель, еще один статист вроде нее самой.

В ее памяти всплыл тот сквер, который преподал ей первый урок пустоты, бессодержательности и в то же время скромности, доставлявшей поистине чувственное наслаждение. Этот сквер мог существовать как приняв ее внутрь себя, так и совсем без нее, потому что сидит ли она на скамейке, нет ли ее, а платье девочки-крокуса остается все таким же белым, газон таким же зеленым, а гравий таким же розовато-серым.

Соланж подумала, что Дама-с-рыжим-котом, Степенный старый господин, а теперь вот и она сама принадлежат к одному и тому же роду людей. Всех троих можно заменить. «Меня можно заменить…» Слово показалось ей забавным: оно полностью опровергало доводы Колетт в тот день, когда Соланж позвонила на работу и сообщила, что больше не придет. Исчерпав все аргументы, Колетт, доведенная до отчаяния упрямством подруги, почти закричала:

— Но, Соланж, в конце концов, тебе просто необходимо вернуться! Ты прекрасно знаешь, что в агентстве тебя некому заменить!

Собираясь отойти ко сну в комнате, благоухающей чаем из вербены с акациевым медом, который она собиралась, слушая радио, выпить в постели, Соланж с невольным умилением думала о Колетт, своей лучшей подруге: она осталась там, на том берегу, а Соланж так легко перешла на другой, что и заслуги-то в этом никакой нет. Надо бы ей написать…

Здесь, на ее берегу, — вкрадчивая ночь. Здесь соскальзываешь в сон, и тело мягко покачивается на его волнах.

~~~

От судьбы не уйдешь. Жак, как водится, свалился ей на голову в самый неподходящий момент: между окончанием уроков и началом автомобильных гудков. Именно в тот момент, когда над вечерним супчиком уже поднимался благоухающий пар, мельчайшими капельками оседая на кухонном окне, а Соланж, затаив дыхание, пыталась срисовать в тетрадку изгибы очень изысканного злака, который растет вроде бы только в Южной Америке, у индейцев.

Она услышала, как в дверь властно — и очень некстати — позвонили. Конечно, это Жак, больше некому. Так и есть — торчит на площадке с бутылкой шампанского в руке, смотрит невинно и шаловливо и — сразу заметно — твердо намерен войти, хотя та, для кого шампанское предназначено, отвечает ему неласковым взглядом.

— Нельзя сказать, чтобы ты спешила подойти к телефону! — с этими словами Жак резко толкнул дверь гостиной.

И остановился в нерешительности: конечно, такому веселому парню не по себе стало в полумраке комнаты с закрытыми ставнями, а главное — в застоявшемся воздухе.

— Да что происходит? — спросил он, включив верхний свет и внимательно разглядывая хозяйку дома.

И тут Жак не просто удивился, он чуть не упал. Свойственная философу проницательность и способность обобщать заставили его одним взглядом охватить все: халат, шлепанцы, тугой узел волос, а главное — что-то такое, появившееся теперь в Соланж, отчего она стала, возможно, уже и не вполне Соланж.

А она вздохнула и с величайшим спокойствием, чуть пришаркивая тапками на войлочной подошве, направилась к окну, распахнула ставни, приоткрыла створки, потом погасила верхний свет и с подчеркнуто недовольным видом уселась на диван.

Жак молча рухнул в кожаное кресло напротив. Он так вцепился в бутылку шампанского, словно боялся отпустить спасительную соломинку.

Они долго смотрели друг на друга: он пытался понять, она не желала объясняться.

Тишина постепенно пропитывалась благоуханием овощного супчика.

Соланж не сомневалась в том, что Жак оказался в трудном положении, и потому заговорила первой: очень ласково, очень доброжелательно и с тем едва уловимым оттенком снисходительности, который в последнее время стал для нее привычным.

— Только не спрашивай, не больна ли я или еще что-нибудь в этом роде, ладно?

Жак, так ничего и не ответив, поставил шампанское на низкий лакированный столик и принес два бокала.

Он явно не понимал, как ему держаться, и пытался как-то самоутвердиться, проявить себя с наилучшей стороны. Пробка выскочила со странным звуком, словно взорвалась подмокшая хлопушка.

Соланж посмотрела на пузырьки, вскипавшие в хрустальных бокалах с золотистым вином, потом на Жака, все-таки лучшего из ее любовников, оценила трезвым взглядом его милую, вытянутую и вконец растерянную детскую физиономию. Она была совершенно уверена в том, что ему очень хотелось бы сейчас расхохотаться и опрокинуть ее на диван, чтобы раз и навсегда покончить со всеми этими глупостями.

— A y тебя-то как дела, Жак, хороший ты мой? — продолжила она разговор, страшно растрогавшись от первого глотка прохладного шампанского и вспомнив, как давно ничего не пила.

Жак, которого притяжательное местоимение несколько ободрило, пересел к ней на диван.

— По тебе соскучился, — ответил он, красноречивым жестом опустив руку на ее тесно сдвинутые колени.

Соланж принялась сосредоточенно разглядывать собственные шлепанцы и бумажные чулки. Нельзя же ему так прямо и сказать, что она-то по нему ничуть не скучала.

— Ну, будет! — наконец выговорила она, искренне огорчившись, и притянула Жака к себе. Он прижался щекой к ее мягкому теплому халату и безропотно, чему она почти не удивилась, позволил погладить себя по голове.

Соланж, не переставая поглаживать волосы Жака, отпила еще глоток шампанского. Бедняжка Жак, он-то привык видеть ее соблазнительной и полной желания. Да и сама она с трудом могла поверить в то, что еще совсем недавно они вдвоем предавались безумствам на этом самом диване и в гамаке.

Пришедшие ей на память картины их любовных подвигов внезапно окрасились в коричневатые тона выцветших старых фотографий из тайного альбомчика. Но практически сразу же эти неприличные картинки поблекли и стали расплываться, заволоклись туманом. Неужели это было с ней? Неужели это было с ними?

Это что же получается? Соланж впала в меланхолию? Вот уж чего нет, того нет. Пусть все эти любовные сумасбродства ей нравились — она даже гордится тем, что была на такое способна, — но еще больше ей нравится теперь думать о том, что с этим покончено, наконец-то покончено. Правда, и в этом тоже Жаку не признаешься.

Соланж закрыла глаза, зарылась пальцами во взлохмаченные волосы любовника, уронившего голову ей на колени, и с беспредельным облегчением поняла, что не испытывает ни желания, ни влечения, как будто ей самой одной только нежности этого жеста уже было довольно. А Жак, она это чувствовала, был побежден: огромная, неодолимая сила ее внезапно нахлынувшей нежности уложила его на обе лопатки.

Однако Соланж сама же и разрушила эту живую картину, которую уж точно никто не поместил бы среди непристойных снимков в каком-нибудь журнале. «Мой суп!» — завопила она и с хохотом высвободилась, взяв, словно мячик, обеими руками голову Жака и довольно бесцеремонно переложив ее на шершавую обивку дивана. Она прекрасно помнила, что нечто в этом роде проделала с головой Иоанна Крестителя Саломея, но пригорающий супчик ждать не может…

Соланж не вернулась в гостиную. Она сложила разбросанные по кухонному столу листочки с изображениями злаков, собрала цветные карандаши и занялась овощами.

— Можешь пока допить шампанское! — крикнула она Жаку.

Впрочем, кричать необходимости не было: Жак к этому времени, вероятно, разобрался со своей головой и начал соображать, потому что теперь он стоял перед Соланж, прислонившись к кухонной двери, и молча на нее смотрел.

— Хочешь поесть со мной супчика? — повернувшись к гостю, предложила она.

Предложила, надо сказать, довольно-таки неохотно, потому что, прими он предложение, и она лишится величайшей своей радости: в тот самый час, когда она раньше совершенно измученная возвращалась из агентства, а надо было еще идти куда-то ужинать, блистать там и очаровывать, — в этот самый час спокойно и в полном одиночестве прихлебывать супчик, по возможности в халате, медленно прокручивая в голове весьма поучительный фильм, запечатлевший все совершенно бесцельные и вместе с тем предельно осмысленные передвижения долгого пустого дня.

На лице Жака было написано нескрываемое уныние.

— Спасибо, супчика мне не хочется, — ответил он, и в этом «спасибо» Соланж, которая, может, уже была и не вполне Соланж, но ничуть не утратила проницательности, прекрасно расслышала то, что и следовало услышать: «Если это все, что ты можешь мне предложить, бедная моя девочка, нет, правда, я не сержусь, но мне все-таки очень хотелось бы, чтобы ты объяснила мне, что с тобой происходит. Я начинаю волноваться за тебя. И потом, послушай, мое-то где место во всей этой истории, мне-то куда деваться?»

Она продолжала медленно протирать овощи. Мельничка поскрипывала. Все здесь поскрипывает.

Жак молча ждал.

И тогда Соланж решилась: она подошла к Жаку совсем близко, почти прижалась к нему. Может быть, он даже подумал, что сейчас она его поцелует…

— Видишь вот этот седой волос, вот здесь, у меня над ухом?

Жак, остолбеневший и почти испуганный, ничего не ответил.

— Так вот, — продолжала Соланж, — он мне нравится, я его люблю. Вот и все, Жак!

Когда Жак ушел, Соланж закрыла ставни в гостиной, ополоснула бокалы, из которых они пили шампанское, накрыла на стол и принялась есть, но супчик показался ей не таким вкусным, как вчера: все-таки немножко пригорел, это чувствуется.

~~~

В искусстве превращаться в невидимку Соланж теперь не знала себе равных. Больше того — это стало ее любимым развлечением. Благодаря серому цвету костюма, позволявшему ей растворяться в стене и сливаться с тротуаром, благодаря этой прочно усвоенной ею особой манере идти, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту, плавно покачиваясь на ходу, она могла позволить себе роскошь расхаживать среди братьев по разуму так же спокойно, как если бы была прозрачной.

Иногда люди проходили настолько близко, что задевали ее, и тогда она тайком вдыхала их запах, который менялся в течение дня и в зависимости от того, спокоен был человек или чем-нибудь встревожен. Еще она прислушивалась к разговорам и проникала в чужие жизни через крошечные прорехи. Иногда, затаившись в тени ворот, — так садишься в траву, чтобы ощутить трепет тысяч спрятанных в ней махоньких существ, от которых и получается этот ее шорох, — Соланж навостряла уши, смотрела во все глаза и делалась незримым свидетелем множества до тех пор ускользавших от ее внимания приключений. Она бесконечно радовалась этим мелким происшествиям, незначительным историям, они стали ее хлебом насущным, незатейливой песенкой, сопровождавшей ее существование. Вернувшись домой со всем услышанным и увиденным за день, она вечером целыми часами складывала и перекладывала мозаику впечатлений. Обрывки слов или схваченные на лету картинки соединялись в мелодию.

А из того, что Соланж увидела и услышала, к примеру, вчера вечером, можно было бы сотворить целую оперу.

Она возвращалась домой с корзинкой овощей, как всегда, сливаясь со стенами, и совсем рядом с ней остановилась особенно несдержанная молодая пара. Они ссорились, и ссора была в самом разгаре.

Он — крупный, тяжелый, потный от злости, повторял: «Ты не должна была! Ни в коем случае не должна была!»

А она, тощенькая, с видом жертвы, который принимают некоторые женщины при одной только мысли о том, что они женщины, скулила: «Но так было надо, Мишель! У меня не было выбора!»

Они стояли на тротуаре с таким видом, будто вот-вот друг на друга набросятся. Соланж, прижавшись к стене, оказалась как раз между ними. Она могла бы до них дотронуться. Она могла бы, успокаивая, положить руку на толстую влажную лапу мужчины или, утешая, — на костлявое плечико женщины.

Соланж припомнила страшное молчание и то, как долго оно не кончалось. С комком в горле она ждала развязки, так явственно стоя рядом с ними и все же оставаясь невидимкой.

Она видела, как плоскую грудь женщины приподняла волна рыданий, выплеснулась наружу, а потом разбилась о торчащие края душераздирающего крика: «Но это же ради тебя, Мишель! Я пошла на это только ради тебя!»

Соланж была до того взвинчена, что и сама чуть было не закричала, еле удержалась в последний момент. Снова наступила тишина. Мишель замахнулся, словно хотел ударить женщину своей толстой ручищей, но, против всех ожиданий, резко притиснул ее к себе.

Соланж запомнила их страстный и непристойный поцелуй, она была так близко, что расслышала странный сосущий звук слившихся губ этих двоих. Потом мужчина и женщина ушли, тесно прижавшись друг к другу, пошатываясь, словно пьяные. А Соланж осталась стоять, опустив корзинку на асфальт и прислонившись к стене — ноги совсем ее не держали…

Вспоминая эту встречу, с которой она могла играть по-всякому, до бесконечности истолковывая ее на разные лады, — у нее ведь не было ключа к разгадке драмы, она не знала главного: что такого могла сделать эта женщина, чего делать была не должна, — Соланж спрашивала себя: а что, если все это было тайно предназначено для нее, словно в награду за ее особенный талант присутствовать и не присутствовать одновременно? Она только что открыла, какое неслыханное наслаждение доставляет ей эта способность. Видеть и оставаться невидимой… разве не лучший способ пользоваться жизнью и получать удовольствие? Разве не стало для нее обладание улицами, обладание всем городом куда более совершенным сегодня, когда она довольствуется только созерцанием, упиваясь собственной незаметностью?

Впрочем, это касалось, главным образом, ее квартала, который она привыкла считать своими владениями, поскольку до сих пор держалась завоевательницей. Красивая, непредсказуемая, намеренно словоохотливая с соседями и торговцами, Соланж прежде ценой постоянных усилий поддерживала иллюзию обладания — и только теперь внезапно осознала, до чего все это было утомительно.

Теперь, ничего не требуя, скользя, подобно безмолвной тени, среди тех же соседей, которые на нее и не смотрят, она чувствует себя свободной до неуязвимости. Проходит мимо лавок, и торговцы ее даже не окликают. Короче, новая Соланж живет своей жизнью, никому неведомой и потому исполненной прекрасной безмятежности.

И все-таки не далее как сегодня, вот только что, когда она покупала овощи, зеленщик, отсчитывая монетки, долго и пристально вглядывался в ее лицо. Она почувствовала, что он готов заметить: «Вы очень похожи на…» — или спросить, не доводится ли она случайно родней такой-то… Но Соланж испарилась, оставив его стоять с разинутым ртом: он до того растерялся, что она и сейчас, срезая тонкую шкурку с морковок, тихонько над ним посмеивается.

Она разложила овощи на подоконнике, на случай, если вдруг Степенный старый господин с той стороны улицы появится в своем окне. Дело в том, что Соланж стала подстерегать его с того самого дня, когда они вместе любовались детским полдником. Ей очень хотелось бы еще раз понаблюдать за чем-нибудь вместе с ним, раствориться в созерцании, как они делали это в сквере, у песочницы, праздно и бездеятельно. Ей очень хотелось бы научиться у Степенного старого господина правильному способу смотреть на мир.

Соланж дочистила последнюю морковку. За окном напротив по-прежнему не ощущалось никакого движения, но только что зажегся свет. Он дома. Она сочла добрым знаком то, что свет вот так вот взял да и зажегся именно в эту минуту.

И тут зазвонил телефон. Соланж неохотно взяла свой блокнотик и потащилась к двери в гостиную. Это Жак. Так она и думала.

Нацарапав на страничке «Жак», она прикрыла дверь, из-за которой к ней старались достучаться, силясь в чем-то ее убедить. Вернулась на кухню, хихикая, как маленькая девочка. В этом радостном детском смехе не было и капли злости. Ей стало смешно от внезапно осенившей ее догадки: а ведь у Жака-то появился соперник! Тот самый Степенный старый господин, который умеет правильно смотреть на жизнь, умеет просто-напросто потому, что уже состарился.

~~~

Соланж наклонилась поближе к зеркалу. Седой волос около уха потихоньку отрастал. Надо сказать, она его лелеет. Она с ним разговаривает, возится с ним, в точности так же, как возится со стоящими в гостиной цветами в горшках, изо всех сил стараясь помочь растениям выжить в этой окончательно заброшенной комнате.

Хотя к первому присоединились и другие седые волоски, и не только на висках, ими оказалась пронизана ее угольно-черная грива, которую она перестала подкрашивать, все-таки именно этот волосок остается предметом ее особой нежности.

Впрочем, нежности у нее теперь хоть отбавляй, хватает на все признаки того, что ее лицо и тело потихоньку начинают сдавать, — вот, например, те места, где кожа едва приметно смята. По утрам она выискивает эти складочки, тихонечко проводит по ним кончиками пальцев, ласкает взглядом. С нежностью относится она и к мелким коричневым пятнышкам, разбросанным по коже, словно теневые цветочки: удивительная вышивка времени на светлой ткани плоти, — она пересчитывает их по вечерам, после супчика, выложив руки рядышком, ладонями вниз, на кухонный стол.

Соланж улыбается зеркалу — оно так чудесно рассказывает ей именно ту историю, которую хочется услышать. Она улыбается завтрашнему дню, уже стоящему на пороге.

Ее волосы быстро обучились новой премудрости. Они теперь сами скручиваются в узел на шее, сами подставляются под шпильки, послушно, как собака, которая тянет голову навстречу ошейнику в хозяйских руках.

Сегодня очередь черной блузки.

Соланж берет лежащую на холодильнике сумочку, достает из овощного ящика туфли. Она очень довольна тем, что на верхней полочке платяного шкафа в спальне нашлись нитяные перчатки. Она больше ни за что не выйдет из дому без перчаток. Неплохо было бы купить шляпку к серому костюму. И еще она приглядела в галантерейной лавке, где торгуют чулками, бельем и мебельными тканями, темно-синее шелковое платье: у нее такое чувство, будто бы оно уже ей принадлежит.

В почтовом ящике почти совсем пусто. Но одно письмецо все-таки есть. Соланж узнала почерк Колетт.

Это письмо она прочтет. А все остальные складывает в стопку в гостиной, на столике рядом с автоответчиком, так, на всякий случай…

Металлическая калитка, поскрипывая, дарит ей воспоминание о дюнах и о море. В сквере на стульях сидят две девчушки со школьными ранцами, больше никого.

Песок в песочнице разровняли граблями.

Соланж устроилась на самой середине скамейки, прямо перед девчушками, которые в странном молчании сидят одна напротив другой. Неподвижные, понурившиеся, можно подумать, на обеих только что обрушилось какое-то страшное известие, которое совершенно убило их, пригнуло к земле.

Соланж, в который уже раз, проникает, пробирается в самую сердцевину этой тяжкой, слишком тяжкой для таких молоденьких девчушек тишины. Она берет на себя часть их молчания, как будто одно то, что она окажется внутри, пусть даже ничего не зная и ничего не понимая, может сделать его менее тягостным. Заляпанные наклейками ранцы школьниц не вяжутся с загадочными терзаниями, от которых так низко клонятся две головки с еще детскими кудряшками на тонких белых шейках.

Решетчатая калитка скрипнула. Кто-то сюда идет: пожилая особа, она ведет кого-то на поводке… Соланж узнает Даму-с-рыжим-котом.

Обе девочки, все так же молча, вскакивают и решительно, почти яростно встряхиваются, словно пытаясь скинуть с души несправедливо, нечестно навалившийся груз, потом бросаются к выходу и с дикарскими воплями перепрыгивают через металлическую ограду.

Соланж припоминаются рассказы о войне, там было что-то похожее: солдаты с ревом выскакивали из окопов и с безрассудной смелостью бросались навстречу вражескому огню.

Ее с неодолимой силой захватило сострадание, прежде всего — к этим девчушкам, потом к людям вообще, по крайней мере, к тем, кого что-то постоянно толкает в сражение. Потому что лично она, Соланж, с некоторых пор больше не сражается ни за что и ни за кого, и еще того меньше готова сражаться ради себя самой. Соланж избавилась от оружия, от какого бы то ни было оружия в ту самую минуту, когда замедлила шаг, сменила ритм, с тех пор, как ступает, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту, плавно покачиваясь на ходу… Это плавное покачивание управляет теперь ее жизнью. Оно — единственная мера, которой она согласна подчиниться, потому что здесь нет принуждения, нет насилия, словом, для нее это естественный ритм. Тайный метроном сопровождает ее в глубоком бездействии, заполняющем дни и ночи.

Вид разъярившихся девчушек, одичавших от собственного крика, в котором звучало желание победить, восторжествовать вопреки немому страданию, — а может быть, и именно из-за того, что оно есть, — вернул ее к собственной истории, полной скачек с препятствиями. И она оттуда, где оказалась теперь, с этой скамейки, где ничто ни к чему не обязывает, пожалела этих школьниц.

Тем временем Дама-с-рыжим-котом посадила своего питомца на зеленый лоскуток газона. Кот принялся поочередно обнюхивать травинки, одну за другой, и всякий раз чихал. Дама вслух комментировала его впечатления, проявляя при этом тонкое проникновение в кошачью психологию. Время от времени кот с благодарностью поднимал на хозяйку желтые глаза.

Вот два существа, которые друг с другом не воюют, между ними нет никаких препятствий, их разделяет только поводок, но так гармонично протянутый, что не сразу и скажешь, кто из них кого держит на поводке. Узы любви в самом прямом смысле слова, соединившие кошачью шею и старую женскую руку, ни руки, ни шеи не ранящие, словом, идеальная связь между двумя безоружными существами, живущими в мире и согласии.

Дама села на скамейку. Рыжий кот свернулся клубочком у ног хозяйки, его ноздри все еще вздрагивали от подарков, которыми осыпала его зелень. Тот и другая грелись на солнышке. Четыре блаженно прикрытых глаза.

Соланж с наслаждением впитывала эту уютную теплую безмятежность. Сквозь дрожавшую на ресницах радугу она смотрела на ровные бороздки, проведенные граблями в золотистом песке. Они уводили ее далеко-далеко назад, к столу, вокруг которого собиралась ее семья. В дни, когда подавали картофельное пюре, она чертила вилкой бороздки до тех пор, пока хлынувший неудержимым потоком темный мясной соус не забрызгивал все вокруг, несмотря на то что она заранее выкапывала для него колодец посреди этого белоснежного пейзажа. Каждый раз Соланж испытывала потрясение. Каждый раз мать начинала за нее извиняться. Потом все улаживалось благодаря несравненному вкусу этой упоительной смеси и перспективе начать все заново с чистой тарелкой, на которой она снова нарисует тот же пейзаж, проведет те же безупречные бороздки в светлом пюре…

Соланж вздрогнула от неожиданности: рыжий кот запрыгнул к ней на колени.

— Похоже, Морковке вы понравились…

Женщина произнесла это тем же певучим тоном, которым разговаривала с котом. Тот немного покружился, потоптался, словно хотел промять ямку, устроить себе гнездышко в подушке коленей, потом устроился, прижавшись головой к животу Соланж.

— Тут отчасти дело в вашей юбке. Всем тканям Морковка предпочитает шерстяные.

Соланж опустила обе руки на теплый клубок. Маленькие темные пятнышки, вышитые временем теневые цветочки удивительно красиво смотрелись на рыжей шерсти Морковки. Она заново их пересчитала. Певучий голос старой дамы монотонно затянул свое. Соланж слушала. И, когда мелодия затихала, вставляла свой вопрос.

Так она узнала, что Дама-с-рыжим-котом всю жизнь прожила в этом квартале. Здесь родилась. Здесь вышла замуж. Здесь и умрет. С тех пор как Фернан, шесть лет тому назад, покинул ее — «… уже шесть лет прошло, представляешь, Морковка!» — она решила отказаться от своей слишком большой и слишком пустой квартиры и, взяв с собой самое ценное из мебели, перебраться в дом престарелых «Приятный отдых». Там она чувствует себя не такой одинокой. Но это совершенно не мешает ей время от времени приходить в скверик, просто для разнообразия. Это Морковкин скверик. Собственно говоря, это их общий скверик — «… правда ведь, Морковка?» Конечно, Морковка — странное имя для кота, лично она предпочла бы назвать его в честь какого-нибудь императора, Цезарем или Нероном, но дочка директрисы «Приятного отдыха», малышка Эмили, придумала ему такое прозвище, вот и…

…Да, да, в «Приятном отдыхе» жить действительно приятно. Садик такой красивый, ухоженный. В этом году бегонии совершенно великолепные. Ничего не скажешь, Люсьен — это нашего садовника так зовут, Люсьеном, — так вот, Люсьен просто себя превзошел. Что касается мадам Шуазель — это директриса «Приятного отдыха», — мадам Шуазель очень милая. В последний четверг месяца всегда бывает праздничный полдник с концертом, подают гренки с маслом и теплый шоколад. Они с Морковкой ни за что на свете не согласились бы пропустить этот полдник с концертом. «Правда ведь, Морковка?» Серьезная музыка — это, конечно, великая вещь. Особенно Шопен. Да-да, Шопена они любят особенно.

— Мадам Шуазель? Она принимает посетителей по утрам. Можно договориться о встрече. Речь идет о ком-то из ваших родных? Ну, словом, достаточно созвониться. Если хотите, могу показать вам мою комнату. Ее окно выходит в сад, как раз туда, где Люсьен посадил бегонии. Все, кто живет в «Приятном отдыхе», любят туда приходить…

Соланж ощущала прикосновение влажного носика, уткнувшегося в ее живот, певучий голос мурлыкал ей в самое ухо. Бегонии Люсьена, малышка Эмили, Шопен-с-теплым-шоколадом и гренки-с-маслом превращались в мягкую подушку.

На скамейке в скверике коту и двум женщинам снился «Приятный отдых».

Одна из женщин была уже стара.

И трудно сказать, кто из этой троицы мурлыкал громче.

~~~

Гренок похрустывает, делает вид, будто сопротивляется, потом, словно разом сдавшись, мгновенно подается, тает в мягких объятиях влажных губ.

Это интимное прикосновение в точности соответствует тому усилию, которое Соланж соглашается прикладывать к собственному существованию. Ей нравится то, как гренок похрустывает, а потом благодушно покоряется. С хлебом все по-другому: его надо откусить, победить его сопротивление.

Она больше не хочет откусывать хлеб. Она вообще больше ни во что не хочет вгрызаться, кусать. Покусывать, отщипывать понемножку — вот ее новый способ поглощать вещи, пользоваться жизнью, она не стремится ни к подвигам, ни к совершенству.

И потом, утренние гренки с маслом имеют еще и другое преимущество. Они помогают ей уплывать, грезить. Потому что теперь по утрам Соланж себя не тиранит, она больше не вооружается тряпками совести, чтобы дочиста отмыть душу. Она мысленно прогуливается, медленно движется, поглядывая по сторонам, и с особенным удовольствием сворачивает в детство, которое все чаще встает перед ней упоительными напоминаниями, она готова перебирать их до бесконечности, растроганная и ошеломленная.

Забравшись в постель, поставив поднос с завтраком на колени, поглубже зарывшись в груду шалей, шерстяных кофточек и перин — в последнее время она стала зябнуть, — Соланж отправляется странствовать по тропинкам памяти. Воспоминания, словно грибы, так и лезут из теплой, рыхлой почвы прошлого, только успевай собирать.

Гренок похрустывает, рассыпается песчинками, принимается отсчитывать время, пропитанное благоуханием меда или варенья, окутанное теплым ароматом чая.

Сегодня Соланж вместе с завтраком положила на поднос три письма от Колетт, которые она так до сих пор и не распечатала. Уж это-то она обязана сделать для подруги.

Письма, внимательно прочитанные в порядке поступления, ясно показывали, в каком смятении была Колетт, которая от уговоров перешла к выговорам, но потом раздражение сменилось отчаянием и, наконец, тихой печалью. Растерянность ее была вполне искренней. Подруга явно ничего не понимала и страдала от этого. Но сможет ли она понять? Услышит ли то, что Соланж и самой себе не в состоянии объяснить? Какими словами описать это плавное покачивание, этот новый ритм?

Соланж встала с постели, надела халат, влезла в шлепанцы и, прихватив поднос вместе с тремя письмами, в задумчивости отправилась в кухню.

Одиннадцать часов, солнце уже высоко поднялось. Цветы из гостиной имеют право на свою порцию солнечного света, точно так же, как Колетт имеет право получить ответ на свои письма, подумала Соланж, открывая ставни окна, выходящего во двор.

И погрузилась в размышления, стоя перед секретером, на котором лежал тончайший слой поблескивающей в солнечных лучах пыли. Слева наверху, на самой последней полочке, на своем обычном месте, альбом с фотографиями. Это альбом Дельфины. Она завела его в день, когда ей исполнилось тринадцать. Соланж помнит об этом, потому что тот день рождения закончился драмой. Впервые за все свое счастливое детство Дельфина увидела, как ссорятся родители. Отец, впервые обманувший. Мать, впервые приревновавшая. Дельфина закрылась у себя в комнате с альбомом, едва успев содрать с него красивую бумагу, в которую он был завернут. А потом принялась наклеивать в него свои детские фотографии, словно пыталась умилостивить судьбу, навсегда закрепить картины счастья, вдруг оказавшегося под угрозой.

Соланж листала альбом, и с каждой страницы на нее смотрели улыбающиеся маленькие Дельфины. Последней в альбоме была улыбка тринадцатилетней девочки. И больше ничего. Дальше — никаких фотографий. Она уже собиралась закрыть альбом, но ее взгляд задержался на последней странице: там был один-единственный снимок, фермата[1] этой незавершенной истории. Фотография Дельфининой бабушки, сделанная незадолго до ее смерти. Мать Соланж. И она одета… Да, совершенно точно, на ней серый костюм…

Соланж задумчиво провела пальцем по пыльной крышке секретера.

~~~

— Вам повезло… Только что одновременно освободились две комнаты. Их можно занимать, начиная со следующей недели. Одна из них, если для вас это имеет какое-то значение, со всей обстановкой. Видите ли, здесь у нас, с нашими постояльцами, ситуация может измениться в любую минуту.

Мадам Шуазель говорит без малейшей иронии. Она исполнена нескрываемого сочувствия, но не утрачивает и реалистического взгляда на жизнь: ей, как всякому хорошему управляющему, нравится, чтобы дело двигалось. Соланж понимающе улыбается. Терпеливо выслушивает объяснения директрисы «Приятного отдыха» и на все соглашается.

Мадам Шуазель достает чистый бланк.

— Так, значит, речь идет о…?

Соланж, хоть и подготовилась к такому вопросу, на мгновение растерялась. Опустила глаза. Пальцы в перчатках перебирают складки на серой юбке. Перед ее глазами встает фотография матери из дельфининого альбома.

— Это… это для моей матери… — в конце концов произносит она.

Несмотря ни на что, преднамеренная, заранее продуманная ложь ей самой не кажется настоящим обманом, как будто в ее выдумке есть доля истины, — может быть, просто-напросто из-за костюма, вот этого самого серого костюма.

Чуть позже, выйдя из кабинета мадам Шуазель, Соланж, полностью уладившая все административные проблемы — в виде исключения дочери разрешили, пока мать не поселится в «Приятном отдыхе», несколько часов в неделю пользоваться ее комнатой, — вновь обретает радостную безмятежность и первым делом отправляется в сад, чтобы взглянуть на бегонии Люсьена и убедиться, так ли они великолепны на самом деле, как уверяла Дама-с-рыжим-котом. Да, она нисколько не преувеличила.

Дом очень красивый, старинной постройки. Именно он охраняет покой этих мест. Соланж обошла весь парк, любуясь ровными дорожками, посыпанными гравием, шезлонгами, в идеальном порядке выстроившимися вдоль безупречно подстриженного газона. В глубине сада, рядом с верандой с распахнутыми навстречу солнцу окнами, под каштаном стоят кружком несколько плетеных шезлонгов. Соланж мысленно выбрала, в каком ей хотелось бы расположиться, и покинула «Приятный отдых» с восхитительным ощущением того, что ее здесь ждут. И не только с той минуты, как мадам Шуазель вписала в журнал ее девичью фамилию, внезапно вынырнувшую из детства, — нет, ее ждут здесь давно, ее ждали всегда.

У ворот белокурая девочка смотрит на проезжающие машины и сосет лакричный леденец. Соланж ей кивает. Это, конечно же, малышка Эмили, больше некому, и она тоже ее ждет…

Самое время купить темно-синее шелковое платье, которое уже принадлежит Соланж…

— Прямо как на вас сшито! — продавщица завязывает поясок у нее на талии. — Вам очень повезло… В наше время уже не найдешь ткани такого качества. Его надо будет только чуть-чуть подкоротить, чтобы смотрелось более современно, и…

— Длина как раз идеальная. Ничего трогать не надо. Да и вообще, я в нем сейчас и останусь!

Решимость покупательницы явно привела продавщицу в замешательство, но чье-то замешательство — далеко не главная проблема Соланж, всецело поглощенной одной-единственной целью: следовать собственным побуждениям и при этом не испытывать мук совести, раньше превращавших в пытку необходимость сделать любой, даже самый незначительный выбор в повседневной жизни. Та Соланж, которую она сейчас увидела в зеркале, выглядела убедительно. Платье было именно таким, за каким она сюда пришла. Все было до того верно, что она, улыбнувшись своему отражению, чуть склонила голову, как будто уже прислушивалась к равномерному шуршанию шелка о светлые хлопчатобумажные чулки.

Возвращаясь домой, еще более незаметная, чем всегда, среди яростно кипящего города, Соланж слушала его: тихий шелест, едва слышное прикосновение ткани к вещам — наконец-то она этого добилась. Сбросив все свои кольчуги и доспехи, откинув орифламмы,[2] отказавшись от всей прежней сбруи обольстительной воительницы, она просто земли под ногами не чувствовала, так и плыла над ней в этом легком, невесомом темно-синем шелку.

Вот так она и доплыла до дома. И, уже проскальзывая в ворота, на мгновение подняла глаза, взглянула на окно в доме напротив. Да, он там, стоит на обычном месте. Соланж не зря купила это платье.

Он тоже так думал, потому что, перед тем как раствориться в темноте комнаты, помахал рукой.

~~~

Соланж притащила из спальни две подушки, шаль и перину в цветочек. Устроила постель на стоявшем в гостиной холодном диване, зажгла лампу на секретере. Положила поближе блокнот с длинным списком звонков, взяла в руку карандаш. Она готова. Сегодня от нее потребуется мужество. Сегодня вечером она готова пойти на уступки.

И потекла длинная череда монологов, нечто вроде привычного и вместе с тем абстрактного радиотеатра. Сообщения изливаются с автоответчика потоком упреков, потому что автоответчик требует ответов, а Соланж не отвечает. Так, значит, все они собрались здесь, в этом выдающем прошения устройстве, предлагают, потом удивляются, шумят и неистовствуют, прикидывают, беспокоятся, доведенные до предела пыткой тишины, которой Соланж подвергает их вот уже несколько недель.

А она слушает все это, словно выпуск новостей, разве что не совсем обычных новостей, поскольку все они касаются — или должны касаться — ее лично, затрагивают или должны затрагивать непосредственно, очень непосредственно.

Каждый голос вытаскивает такие кусочки, поднимает такие слои ее самой, что ей приходится делать усилие. Память Соланж словно взрывается, разлетаясь на тысячи осколков с неуютными острыми краями. Голоса будто бы размахивают перед собой лицами, и от этого у Соланж перехватывает дыхание; она совсем запыхалась от этих воспоминаний, указывающих на то, какой она была, и тем самым подтверждающих, что теперь она уже не та. Не имеет ни малейшего значения, сколько недель прошло. Время здесь ничего не решает. Просто-напросто тот мир, откуда доносятся голоса, другой по самой своей природе. Она, конечно, слышит все это, но не воспринимает. Нельзя сказать, что она отвергает это прошлое, миновавшее, отжившее. Просто это — нечто извне, нечто чуждое ей.

И потом, здесь тоже все дело в темпе и ритме. В тоне всех этих голосов звучит такое возбуждение, в них так много требовательности, все говорят в повелительном наклонении. Разве может ухо, которого коснулся шелест шелка, выдержать такой темп, такую напряженность, столько энергии? Как правило, голоса на автоответчике преисполнены такой решимости и такой страсти, что Соланж остается только руками развести. Каждый говорит о чем-то, что необходимо сделать, о каких-то планах, которые надо осуществить «без промедления» и «любой ценой». Она просто теряется перед таким напором, отступает перед этим неистовством. Интересно, что бы они подумали, эти голоса, узнав, что все планы Соланж на ближайшие часы — теперь, когда она исполнила свое желание и купила темно-синее шелковое платье, — сводятся к тому, чтобы состряпать чечевичный супчик на бульоне из бычьего хвоста, а одна-единственная программа на ближайшие дни — освоиться в комнате номер двадцать пять пансионата «Приятный отдых», меблированной комнате с окном, выходящим на посаженные Люсьеном бегонии? Впрочем, комната — это блажь, причуда, поскольку Соланж и в собственной квартире чувствует себя превосходно, но эта ненужная роскошь позволит ей время от времени делить с другими людьми неисчерпаемое наслаждение пустотой, ощущение, будто она парит в невесомости, заключена в шар, вынесена за скобки, осталась в стороне от этого шумного мира.

Среди сообщений на автоответчике множество предложений развлечься самыми разными способами: обед «между нами девочками» с Жизель, посещение распродажи с Коринной, просмотр фильма-сюрприза в «Максе Линдере» на сеансе в двадцать часов с Филиппом, выставка эмалей на улице Бонапарта с Шарлем, годовщина свадьбы у Бюрнье, свидание наедине — но «с наилучшими намерениями» — с Марком, еще одна прогулка по распродажам, только на этот раз с Женевьевой, новый спектакль, «который нельзя пропустить» (имя режиссера она тут же забыла, но пригласил Поль). «Нельзя пропустить», «обязательно надо видеть» — Соланж терпеть не может подобных слов, однако сама их тоже не раз произносила; такие слова всегда произносятся тоном приказа, что-то вроде «равняйсь, смирно» и «на плечо!», они достались нам от какого-то высшего и общего для всех ордена. Из того же ряда — «Куда ты собираешься этим летом, дорогая?», поездки к морю в выходные дни — на Вознесение и в горы — на Троицу, или наоборот. Все эти приглашения, от которых Соланж, конечно же, никогда не посмела бы (ей даже и в голову такое не пришло бы) отказаться, она принимала по привычке, не раздумывая, чтобы не выпасть из ритма, — но теперь, стоило ей только подумать о том, что она неизбежно поддалась бы на все это, и задним числом навалилась такая усталость…

Она зябко стянула на себе шаль, поглубже зарылась в подушки. Но, устраиваясь поудобнее, не смогла не признаться самой себе в том что Жак — ох уж этот Жак, у которого голос меняется от сообщения к сообщению и становится все более тревожным, — совершенно сбивает ее с толку. Благодаря ему она может измерить расстояние, на которое они друг от друга отдалились. Нет, растрогать ее ему теперь не удается. Его мольбы и угрозы оставляют ее на удивление равнодушной. Жак кажется ей таким же лишенным вкуса и запаха, каким показалось шампанское, с которым он в тот раз к ней ввалился. Он перестал играть. Очень жаль, она за него огорчена, конечно, это отчасти несправедливо, Соланж согласна, но что поделаешь — голос Жака на автоответчике теперь ассоциируется у нее с привкусом некоего пригоревшего супчика. Жак пахнет пригорелым. Сгорел Жак. Самым фатальным образом. Уж не потому ли, что он был самым неутомимым и самым талантливым из всех ее любовников? Да что говорить — как бы там ни было, а теперь звук его голоса вызывает у нее только бесспорную и непреодолимую усталость.

После восемнадцатого по счету звонка возлюбленного (по счастью, между ними затесалось несколько более увлекательных сообщений) Соланж решила написать Жаку письмо, которое окончательно обезопасит ее от его натиска, не затрагивая при этом мужской гордости, которой она ни в коем случае не хочет причинить ущерба, — словом, письмо вроде того, которое она отправила Колетт, своей отставленной в сторону подружке, томящейся в чуждом и внешнем мире. Всем остальным Соланж решила послать типовое сообщение о том, что отправляется в длительное путешествие: ей совершенно не хотелось продолжать общение с автоответчиком, она осознала, насколько оно нарушает ее едва установившееся и еще хрупкое звуковое равновесие, где слышится лишь шелест шелка, касающегося хлопчатобумажного чулка…

Выходя из гостиной, Соланж, нагруженная периной и подушками, пошатывалась от усталости. Уж очень они все ее донимали, она вконец извелась, а удовольствия никакого, у нее осталось только противное ощущение подчиненности, подневольности. Ей необходим безмятежный покой спальни, где неизменно витает смешанный аромат одеколона и вербены, необходима музыка, которая успокоит ее измученный пронзительными звуками слух. Вот удача: радио угостило ее ноктюрном Шопена, и ей оставалось лишь погрузиться в него, с удовольствием думая о том, что вскоре она, может быть, будет слушать тот же ноктюрн в обществе Дамы-с-рыжим-котом, и во рту у нее при этом будет таять кусочек печенья или гренка, пропитанного шоколадом.

Сегодня ночью Дама в синем снова явится ее навестить. Сон возвращается снова и снова, всегда один и тот же: Дама в синем и Соланж вместе неспешно идут среди толпы, а главное — разговаривают друг с другом. И между ними царит такое доверие, такое полное взаимопонимание, что фразу начинает одна, а заканчивает другая. Их сердца бьются в такт. А в иные минуты и лица их тоже смешиваются, меняются местами, в точности так, как слова, которые без запинки переходят от одной к другой.

Они говорят о плавном покачивании, о новом темпе и ритме движения. Им случается взяться за руки, и тогда нитяные перчатки трутся друг о друга с прелестным звуком, вроде шороха песка, просыпающегося из сложенных ладоней и отсчитывающего время, песчинка за песчинкой — все равно что крошки утреннего гренка.

Обычно Соланж и просыпается от этого шороха. А проснувшись, встает и усаживается на горшок, слушая, как неспешно журчит, звенит, отскакивая от эмали, тонкая струйка. Она не открывает глаз, чтобы не спугнуть сон, ей хочется подольше оставаться в тепле, подремать среди испарений теплой мочи. Потом она снова укладывается в постель, уже наполовину уснув, и довольная, донельзя довольная тем, что у нее есть этот ночной горшок, предмет, с некоторых пор ставший привычным спутником всех ее ночей, она даже упрекает себя в том, что так поздно заново его открыла, хотя так рано с ним познакомилась. А как же иначе — ведь теперь он тоже стал соучастником наслаждения, заключающегося в том, чтобы не неволить себя, как приходилось ей делать прежде, не выдергивать насильственно из сна и не брести, натыкаясь на стулья и шкафы, в туалет, где, окончательно проснувшись, она с ужасом заглядывала в надвигающийся день: тяжелая артиллерия, вечерний выпуск новостей с режиссером, обложка «Пари-Матч» с исполнителем главной роли и количество проданных билетов (главное — сколько билетов продано) — все это самый верный способ проснуться окончательно.

Но сегодня — вот чудо — наступающий день ее не пугает…

~~~

В «Приятном отдыхе» Соланж приобщилась к блаженству послеобеденного сна. Раз или два в неделю, во второй половине дня, она устраивалась в своем плетеном кресле, закутывалась потеплее покрывалом с кровати из комнаты номер двадцать пять и, убаюканная щебетом перекликавшихся в листве каштана птиц, засыпала, уронив руки на колени, поверх раскрытой книги. Она была в восторге от этой совершенно новой для нее способности легко уступать сну, потому что еще не забыла, с каким трудом — среди всех прочих битв, которые ей приходилось вести, — отвоевывала себе право на сон и каких усилий требовала борьба за него. Как правило, приходилось хитрить, изобретать всевозможные уловки, чтобы ночь, наконец, сдалась после отчаянного сопротивления, и Соланж, вконец измученная и обессилевшая, забывалась только с первыми проблесками рассвета. А сейчас она наслаждается сном без всяких сражений, ей не приходится его добиваться, и она без проблем засыпает не только вечером, но и в любое время дня, стоит только захотеть.

Едва она закроет глаза, как ее мысль, не засоренная никакими посторонними образами, легкая, свободная от груза общих тревог, сама собой соскальзывает к некоему нематериальному центру тяжести, и тело тотчас следует за ней. Всем ее существом, сплавом жизни и материи, овладевает органическая лень, и Соланж увлекает теплый, тягучий поток сна, в котором она увязает. А потом легчайшее движение — и вот она уже взмывает вверх, выплывает против течения, просыпается без всякого будильника, свежая и отдохнувшая.

— На следующем концерте у нас будет выступать арфистка.

Соланж приподнимает веки… Рыжий кот, кольцом свернувшийся на шее хозяйки, напоминает большой меховой шарф.

— Мы с Морковкой очень любим арфу.

Соланж выпрямляется в кресле, устраивается поудобнее, потому что начинается длинная литания:[3] с арфы Дама-с-рыжим-котом переключится на что-нибудь другое, потом еще на что-нибудь… Эта литания, как и сон, не требует от нее никаких усилий. Достаточно просто плыть по течению, отдавшись на волю фраз, которые нанизываются одна на другую.

Дама-с-рыжим-котом великолепно умеет изрекать общеизвестные истины. Ни одно из ее высказываний никаких последствий за собой не влечет. Возможно, кому-нибудь другому ее монолог вскоре наскучил бы, а где скука, там и до раздражения рукой подать. Но к Соланж это не относится. Ей, напротив, совершеннейшая бесцельность всех этих разглагольствований доставляет удовольствие. Понятно же, что Дама-с-рыжим-котом говорит вовсе не для того, чтобы чего-то от кого-то добиться. Она говорит для того, чтобы говорить, для того, чтобы наслаждаться словами, которые нанизываются одно за другим или, скорее даже, цепляются одно к другому, словно петли в вязанье. Слово лицевой, слово изнаночной, слово лицевой, слово изнаночной… Полная иллюзия вывязывания фраз, разве что позвякивания спиц недостает. Успокаивающая, бессмысленная болтовня завораживает Соланж, знающую за собой — в том, что касается слов, — грех неуместной серьезности. Даме-с-рыжим-котом и невдомек, что она обучает Соланж самой царственной форме речи: когда говоришь, чтобы ровно ничего не сказать. Соланж и сама с каждым днем все больше совершенствуется в этом искусстве. Ей тоже случается затянуть подобную литанию, и тогда Дама-с-рыжим-котом слушает ее с отсутствующим видом, но вместе с тем доброжелательно, как человек, знающий, как мало означает всякая речь.

Кроме того, именно упражняясь в искусстве литании, Соланж совершенно случайно открыла секрет нудного повторения, умение заговариваться.

Нудное повторение, в отличие от литании, предполагающей некое перечисление, дает возможность бесконечно возвращаться к одной и той же мысли, и самое забавное — когда ее удается неизменно передавать одними и теми же словами. Это так успокаивает, дает такой отдых уму. С тех пор как Соланж преуспела в этой разновидности несложной интеллектуальной гимнастики, она принялась совершенствоваться также и в искусстве изречения сентенций и со временем приобрела способность абстрагироваться от собственных слов, от чего получала двойную выгоду: свободу и экономию энергии.

Заговариваться можно и наедине с собой, и Соланж не отказывает себе в этом удовольствии, когда рисует злаки или созерцает улицу за кухонным окном, отодвинув кретоновую занавеску.

Тем временем Дама-с-рыжим-котом провязала два ряда арфы, два ряда бегоний и пять рядов малышки Эмили, «которая так хорошо учится в школе на улице Бланш, это самая лучшая коммунальная школа в нашем квартале». Вязанье быстро растет, расцвечиваясь узорами на темы воспитания и кризиса призвания у педагогов. Соланж в который уже раз восхищается виртуозностью, которой достигла ее подруга в достижении незначительности. Она учится.

— Ваша мама скоро приедет? — спрашивает Дама-с-рыжим-котом, чтобы сделать паузу, потому что иногда литания требует вопроса, чаще всего формального — он дает возможность перевести дух и снова запустить механизм. Соланж пользуется этим моментом, чтобы, в свою очередь, приняться за собственное вязание, вязание из несуществующей пряжи цветов выдумки. Да-да, конечно, ее мама приедет, только немного позже… Она в каком-то смысле готовит ей место… Мадам Шуазель не видит никаких препятствий к этому, поскольку отчетность в полном порядке… Когда любишь маму, вполне естественно убедиться, что выбрала для нее действительно приличный и уютный дом, подходящий для того, чтобы достойно закончить здесь, когда придет срок, полноценно и безупречно прожитую жизнь… Да-да, сейчас ее мама еще путешествует… Ей, несомненно, понравится комната номер двадцать пять — она так мило обставлена, не говоря уж о том, с каким вкусом и как продуманно подобраны занавески, и плотные шторы, и покрывало на кровати, под которым так приятно дремать после обеда, широко распахнув окно навстречу птичьему щебету…

Дама-с-рыжим-котом кивает, но уже не слушает. Она следит за кошачьим поводком, а кот тем временем сладострастно трется боком о ножку плетеного кресла. Соланж говорит в пустоту, не слишком заботясь о том, что она плетет, убаюканная собственным лепетом, не интересующим никого, даже ее саму. Это тоже умиротворяет.

Иногда поболтать с Соланж приходит малышка Эмили. Это вам не Дама-с-рыжим-котом. Проницательность девочки заставляет все время быть начеку. С ней все слова наполнены, чтобы не сказать — переполнены смыслом. Надо отвечать прямо и ясно, а это не всегда легко, в особенности, когда маленькая Эмили спрашивает Соланж о том, сколько ей лет или еще что-нибудь в этом роде. Поначалу Соланж отделывалась шутками, которые вскоре девочке прискучили. Теперь, если вопрос ей неприятен, Соланж притворяется, будто не слышит. Маленькой Эмили пришлось, в конце концов, примириться с этим ее недостатком — в «Приятном отдыхе» с такими вещами принято считаться, — однако Соланж совершенно ясно, что провести малышку не удается. Но это мелочь, а вообще девочка чудесная, и Соланж интересуется ею куда больше, чем интересовалась собственной дочерью, когда та была в том же возрасте. Они вместе рисуют злаки, которые выращивают южноамериканские индейцы, и пересказывают друг другу уроки географии по программе начальной школы на улице Бланш, лучшей коммунальной школы этого квартала.

Соланж поворачивает голову. Вокруг нее, под каштаном, полным птичьего щебета, никто ни о чем не беспокоится: ни о том, что говорится, ни о том, что делается, — даже в те минуты, когда медсестра в белом халате, нагруженная лекарствами и рецептами, с довольно неуместной энергичностью нарушает сложившийся порядок вещей.

У живущих здесь стариков, которых Соланж все больше воспринимает как свою семью, тоже есть особый способ присутствовать и в то же время не присутствовать здесь. Они участвуют в происходящем, но на расстоянии, как будто все доходит до них через слой ваты, смягчающей движения и приглушающей шумы. Несмотря на возрастные недомогания, которых сама Соланж пока не чувствует, но знает, что со временем это придет, их лица с серьезными и изношенными чертами прежде всего безмятежны. В них живет покой, покой смиренного ожидания, когда смерть не только не пугает, но даже успокаивает, когда она скорее сообщница, чем враг.

Иной раз Соланж забывается, погрузившись в созерцание чьего-нибудь лица или руки. Она высматривает на них следы целой жизни, заполненной битвами. Угадывает тысячи давних шрамов от уколов, от стрел и даже от кинжалов. Но раны затянулись. Они больше не кровоточат. Кожа сделалась шелковистой и светится, подобно старому пергаменту.

Те, кто поселился в «Приятном отдыхе», мирно залечивают старые раны.

Разумеется, прошлое Соланж еще не приобрело оттенка пергамента. Оно еще слишком недавнее, слишком близкое для того, чтобы добиться такого свечения, но все-таки это прошлое. Оно отошло, отжило, в этом-то она уверена, и уверена настолько, что тоже переживает настоящее как настоящее, как милость, благодать сосредоточенности.

~~~

Теперь медлительность сроднилась с телом Соланж. Это относится не только к ее походке — она по-прежнему размеряет расстояния мелкими шажками, — но и ко всем ее движениям, так, словно она ощутила тяжесть, весомость вещей. У протянутой руки есть вес, и у ноги, когда ее сгибаешь, тоже есть вес. Все сколько-нибудь весит. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это ее тяготило. Просто другой способ жить — с ощущением весомости. Плечи, на которые жизнь так охотно опускает свой груз вопросов и тревог, сами собой сгибаются, чтобы удобнее было принять на себя эту тяжесть, — правда, груз становится намного легче из-за того, что существование теперь такое пустое.

Так вот, Соланж отныне наслаждается рассчитанной медлительностью собственных движений и сопутствующей этому плотностью бытия. Она даже находит, что такая медлительность придает ее действиям подобие законности, делает их оправданными, сведя к минимуму. Она, к примеру, говорит себе, что время, потраченное на то, чтобы протереть овощи — морковку следом за репкой, порей после картошки, — себя оправдывает, потому что супчик получается идеальной консистенции и несравненного вкуса. Она говорит себе, что если бегонии Люсьена цветут с каждым днем все роскошнее, то и это происходит потому, что она часами, опершись на подоконник в комнате номер двадцать пять, смотрит, как они растут и распускаются. Одна мысль ведет за собой другую, и, когда Соланж тянет время, принимая посильное участие в апофеозе цветения бегоний, то не может не думать о Дельфине, своей дочке-цветочке: та росла так быстро и в таком стремительном круговороте, что теперь только и остается спрашивать себя, где и когда она — мать — имела к этому хоть какое-то отношение? Остановилась ли она хоть на мгновение, чтобы взглянуть, как растет ее собственный ребенок? Нет. Ведь для этого ей самой потребовалось бы спешиться или просто-напросто чуть сбавить скорость, перейти с галопа на шаг, повернуть голову, рискуя потерять набранные очки, понизить планку успеха во всем: в работе, в любви, словом, везде.

Но у Соланж есть нынче кое-что еще, кроме медлительности движений и плотности бытия. Снова и снова она переживает ощущение полноты существования, лишенного желаний и потребностей, упоительное состояние, продиктованное простым осознанием простого факта: ничто и никто ее не смутит и не потревожит. Никто и ничто — даже она сама, когда, к примеру, лежа в постели, рассеянно проведет рукой по животу или блаженно дремлющей груди… И еще одно ощущение: это ни с чем не сравнимое ощущение тела, замкнувшегося на себе самом, тела, от которого не требуют ни подвигов, ни совершенства. Ее нагота не пробуждает никаких волнующих картин. Соланж довольствуется тем, что оценивает ее точно так же, как разглядывала бы рисунок в анатомическом атласе. Впервые в жизни у нее наконец есть время на то, чтобы объективно себя оценить, полюбоваться чудесным распределением плоти по скелету, свободой движения сустава, прикреплением мышцы и с интересом задуматься о том, как все это будет изменяться, изнашиваться у нее на глазах.

От себя самой она больше ничего не требовала, только наблюдала за тем, как ей живется теперь, такой, какой она стала. Глядя на свое отражение в зеркале ванной и втыкая шпильки в низкий узел на затылке, Соланж больше не задавала себе вопросов, не испытывала нетерпения. Она перестала следить за тем, как медленно пробиваются и отрастают седые волосы. То ли начала по-другому себя воспринимать: смотрит, но не видит себя по-настоящему, то ли просто все, что она видит в зеркале, вполне ее устраивает. Вот если Люсьен высадит на клумбу новую бегонию — это важно, куда важнее, чем новая морщинка на шее или в уголке губ. Она перестала подсчитывать теневые цветочки, распускающиеся на тыльной стороне кистей ее рук. Соланж отучается от внешности. Это ее последняя находка, ее новая свобода.

Кто бы только мог подумать, кто бы мог вообразить, что в один прекрасный день она станет наслаждаться тем, что на нее перестали по-особенному смотреть мужчины, чей приговор — теперь она это осознает — так заботил ее в самые лучшие годы жизни? С некоторых пор она чувствует себя в полной безопасности, встречаясь с мужчинами и с их взглядами. Они скользят по ней, словно ласковый, добрый ветерок, ничего от нее не требуют, не хотят ни ее завоевывать, ни ей покоряться. Словом, они оставляют ее в покое. Они наконец-то дают ей возможность жить безмятежно.

Но это совсем не означает, будто для нее перестали существовать маневры обольщения, вовсю продолжающиеся вокруг нее. Ей случается подолгу сидеть на уличной лавочке, наблюдая за неутомимыми поединками, которым предаются другие, скрещивая взгляды.

Соланж восхищалась постоянством мужчин. Изумлялась женским уловкам. И думала о том, сколько энергии сама растратила в этих играх. И, конечно же, всю нежность и сочувствие она по-прежнему отдавала совсем молоденьким девчушкам, которые у нее на глазах приобщались к наслаждению казаться, не подозревая о том, в какое рабство они себя тем самым отдают.

Отныне она избавлена от мучительных переживаний при выборе одежды, когда собирается выйти погулять в скверик или еще куда-нибудь, и эта свобода тоже входит в длинный список составляющих ее беззаботности. Ей больше не приходится в тревожных раздумьях чуть ли не часами простаивать перед настежь распахнутой дверцей платяного шкафа. Ей больше не приходится перед самым выходом припоминать, не видели ли ее случайно Бюрнье в этом самом красном костюме на прошлом ужине или не пришла ли Жизели в голову очень и очень неудачная мысль купить потихоньку на распродаже в том же самом магазине точно такой же жакет. Не говоря уж о любовниках, грозной требовательности любовников, и Жака — о Господи, этот Жак! — которого при каждом свидании надо было удивлять какой-нибудь диковинной побрякушкой или новой кружевной тряпочкой, необходимыми, по его словам, для того, чтобы заработало его эротическое вдохновение!

Короче говоря, когда становилось прохладнее, Соланж вынимала из шкафа серый костюм с плотными нейлоновыми чулками, а как потеплеет, переодевалась в темно-синее шелковое платье и хлопчатобумажные чулки.

Эти не слишком прилегающие наряды, полная противоположность ее прежней одежде, которую малейшая невоздержанность за столом немедленно превращала в орудие пытки, помогли ей открыть, кроме всего прочего, радости комфорта — комфорта, порожденного главным образом своего рода ухоженной распущенностью; к тому же, хотите верьте, хотите нет, все это выглядело даже вполне элегантно, если подобрать шляпку и перчатки в тон.

Соланж больше не беспокоилась ни о том, сколько она весит, ни о том, гладкая ли у нее кожа. И вообще, свои весы она подарила Дельфине перед ее отъездом в Испанию. Саму же Соланж вполне устраивали смягчившиеся очертания ее мышц, ее плоти.

Теперь она не требовала от собственного тела ничего, кроме того, что было необходимо для нормальной деятельности организма, и, надо сказать, никогда еще он не работал так безупречно — она перестала себя насиловать.

Ее новая находка, ее новая свобода.

Когда природа оказывала ей благодеяние и в виде особой милости дарила явственную и объективную измену тела, Соланж принимала это с благодарностью. В прошлом месяце она купила себе первые очки, и эта покупка взволновала ее примерно так же, как первые шелковые чулки в день, когда ей исполнилось пятнадцать лет. Едва купив, она принялась усердно пользоваться очками: то и дело надевала их и снимала, лишь бы снова испытать немудреное удовольствие, напомнив себе об их существовании.

А в последние несколько дней у нее сложилось впечатление, будто она и слышать стала похуже. Она теперь довольно часто просит своих немногочисленных собеседников повторить сказанное, особенно в «Приятном отдыхе», где прислушиваться — означает проявлять вежливость, учтивость; больше того, этого требуют правила хорошего тона, потому что, если ты просишь человека повторить свои слова, значит, ты относишься к нему с особенным интересом. И потому Соланж, как и другие, — наступила ее очередь, — приобрела не лишенную изящества привычку, склоняя голову, тянуться ухом к говорящему рту — ведь в движении этом сквозит такая предупредительность… А собственным словам, которым домашнее уединение придает такую возвышенность и торжественность, Соланж наконец-то предоставила подобающее место, она это осознает.

Дело в том, что не в любой ситуации можно заговариваться и плести вздор. Иногда могут понадобиться новые слова, иногда приходит нужда разродиться чем-нибудь неожиданным.

Беседовать вслух с самой собой, совершенствуясь в искусстве рассуждений, развивая всевозможные фигуры красноречия, — все это отныне очень сильно занимает Соланж. И потому она все еще продолжает рассуждать насчет Мишеля, того самого парня с толстыми влажными лапами, и его тощенькой подруги. Что же она такое могла сделать, эта женщина, чего делать была не должна, да еще ко всему не просто сделать, а сделать ради этого Мишеля? Перебрав множество истолкований, Соланж остановилась на двух преступлениях приблизительно равной тяжести: либо эта женщина без спросу остригла волосы, либо не захотела оставить ребенка, хотя, если вспомнить, с какой непристойной страстью они целовались, можно предположить, что за всем этим кроется какой-то темный сексуальный проступок…

Когда Соланж таким вот образом вслух разговаривает сама с собой, слова тоже приобретают другой вес и другую плотность, в особенности в кухне, ставшей для нее одновременно гостиной, кабинетом, столовой и дозорной башней.

Со своего поста за окном она продолжает наблюдения. В последнее время она узнала о человечестве куда больше, чем за предшествующие пятьдесят два года, заполненные решительными и неуемными великими маневрами. Стоя над схваткой, она наконец-то может разглядеть сражающихся в самом разгаре боя, и, конечно же, ее снова охватывает жалость.

Если Степенный старый господин, живущий через улицу, садится у окна, счастью Соланж просто нет предела. Они вместе, не обмениваясь ни единым словом, смотрят разыгрывающееся внизу представление и, опять-таки без единого слова, между ними неизменно воцаряется согласие. Безмолвие их общего взгляда становится таким же привычным, как те слова, которые Соланж произносит в полном одиночестве, когда чистит зеленую фасоль или гладит блузку…

Случай подстроил так, что однажды в воскресенье, выглянув перед уходом в окно, чтобы проверить, не собирается ли дождь, Соланж увидела, что на тротуаре напротив торчат Жак и Колетт. Причем глаз не сводят с ее дома.

Да, не скоро она забудет, как испуганно затрепыхалось сердце в ее груди. Они ее преследуют! Выслеживают! Вместе! Уже сюда добрались! А она ведь написала им, вернее каждому из них, по письму, где — во имя любви и дружбы соответственно — требовала предоставить ей независимость (правда, не делая при этом никаких уступок ни любви, ни дружбе). И все же Соланж казалось, что она достаточно ясно и убедительно изложила свое единственное требование: тихое отречение, которое «на некоторое время», уточнила она (с тайной надеждой на то, что «некоторое время» будет растягиваться до бесконечности), сделает невозможными прежние отношения.

Так зачем же они тогда стоят у нее под окном, что они задумали? В какой заговор вступили, почему у них лица такие упрямые и встревоженные? «Должно быть, они успели меня заметить, я недостаточно быстро отпрянула назад…», — решила Соланж, потому что, выглянув осторожно из-за кретоновой занавески, убедилась в том, что они так и не сдвинулись с места, застыли, бесстрастные и суровые, словно часовые.

Почему они не попробовали позвонить в дверь? Откуда ей знать… Они вот уже, наверное, полчаса, не меньше, мерзко за ней шпионят. Для Соланж время тянулось бесконечно, она чувствовала себя загнанной в угол и от страха вся взмокла — только что наглаженная для прогулки в сквере блузка превратилась в тряпку.

Она с места не могла сдвинуться, неспособна была пошевелиться, она не в силах была отвести взгляд от этих двух некстати явившихся людей, в которых ей трудно было признать любовника и подругу. Соланж, наверное, не выдержала бы, сдалась, если бы в окне напротив чудесным образом не показался ее безупречный сообщник, Степенный старый господин. Ему хватило нескольких секунд, чтобы разобраться в ситуации. И тогда он сделал одну простую вещь, до того простую, что Соланж, раздумывая об этом позже, увидела здесь печать гениальности. Он с шумом распахнул окно как раз над тем местом, где стояли Колетт и Жак, которые, вздрогнув от неожиданности, вскинули головы, а потом пронзил непрошеных гостей безжалостным взглядом, видящим насквозь все живое и неживое, и сверлил их так глазами до тех пор, пока они, смущенные (и это еще самое меньшее, что можно было о них сказать), не обратились в бегство. Жак, окончательно сломленный, ушел первым.

Только тогда Соланж выбралась из своего кретонового убежища. И ей показалось вполне естественным, самым что ни на есть нормальным то, что Степенный старый господин знаком предложил ей перейти через улицу.

~~~

Если смотреть с другой стороны, улица и сама выглядит немножко по-другому, вроде бы и та, но не совсем. Изменившаяся декорация вносит приятное разнообразие в ежедневное представление, которое здесь дается.

От этой изменившейся перспективы, от этого нового взгляда на вещи Соланж становится весело. И от вида ее собственной кухни с кретоновыми занавесками — тоже. А то, что рядом с ней Степенный старый господин, придает еще больше яркости переживаниям. Это совсем другой способ смотреть вместе.

Они устраиваются у окна, как шли бы в театр, старательно выбирая спектакль. Больше всего им нравится, когда дети выходят из школы, это неизменно. Они привязываются к одним и тем же детям. И одни и те же родители умиляют их или возмущают, как будто несправедливость становится зримой, воплощаясь в поцелуях или подзатыльниках.

Оттого, что они вместе, их привычка к молчанию ничуть не меняется. Впрочем, Степенный старый господин почти никогда не раскрывает рта. Ему достаточно видеть. И только глаза, одни только его глаза рассказывают потом о том, что они увидели.

Точно так же, как у Дамы-с-рыжим-котом Соланж обучается искусству литании, бесконечного и бесцельного нанизывания слов, со Степенным старым господином она приобщается к молчанию. После того как подолгу разговаривает вслух у себя дома, срисовывая в тетрадку очередной злак или протирая картофельное пюре, она иногда переходит улицу только ради удовольствия помолчать.

В доме у Степенного старого господина царит многозначительный беспорядок, как будто бы предметы, разбросанные повсюду, в самых неожиданных местах, должны выразить, должны возместить своим изобилием отсутствие слов. Соланж, скорее, приятен этот контраст с ее домом (который, собственно говоря, сводится теперь к кухне и спальне), где она тщательно убирает. Да, Соланж убирает у себя очень старательно. Она помещает каждую вещь под защиту — от другой вещи, или хотя бы от пыли, которой позволяет размножаться, словно эта пыль и есть хранительница времени. Иногда она разбрасывает вещи только для того, чтобы снова все убрать, испытывая от этого острое удовольствие. И теперь она сохраняет все, что приносит в дом извне. Даже самому невзрачному бумажному или целлофановому пакетику находится применение: она заново их использует — либо для того, чтобы упаковывать всякие вещички, либо для того, чтобы складывать в них другие бумажные или целлофановые пакеты.

Когда она уходит гулять или решает прилечь после обеда в «Приятном отдыхе», ей доставляет огромное наслаждение мысль о том, что дома у нее всякая вещь находится на своем месте. Точно так же она все устроила и в комнате номер двадцать пять, комнате с видом на бегонии.

В доме у Степенного старого господина у них тоже выдаются спокойные, безмятежные минутки: он неутомимо мастерит загадочные конструкции из щепочек и картона, она читает или впадает в мечтательное забытье, охмелев от запаха клея, того самого белого клея, отдающего миндалем, который тайком нюхала, подняв крышку школьной парты, пока учительница выводила мелом справа вверху на доске сегодняшнюю дату — так, словно каждый школьный день должен был соответствующим образом и торжественно обозначаться.

Мечтать… Собственно говоря, это слишком высокопарное обозначение того, чем занимается Соланж, сидя в кресле, опустив руки на прикрытые юбкой колени и устремив широко открытые глаза в какую-то невидимую точку. На самом деле в это время она занимается тем, что ни о чем не думает, именно этому она научилась в сквере, и уже тогда Степенный старый господин был рядом с ней. Не думать ни о чем и не допускать при этом, чтобы это ничто вдруг само по себе стало чем-нибудь, — умственное упражнение высшего пилотажа, в которое Соланж не вкладывает ни духовности, ни мистицизма. Состояние предельно обостренной чувственности, когда одно лишь тело пребывает в постоянном движении, не совершая при этом ни малейших движений, особый способ раствориться в течении времени, самой сделаться его живой и послушной частичкой.

А потом, вынырнув из ниоткуда, Соланж испытывает чрезвычайно приятное ощущение от того, что позволила себе такую роскошь, побаловала себя безмятежным чувством неизбежности. Она не могла припомнить, чтобы Жак, даже когда бывал особенно в ударе, дарил ей хоть изредка это изысканное ощущение: словно тебе удается раскрыться в той точке равновесия, где соединяются жизнь и смерть.

Должно быть, Степенному старому господину кое-что известно на этот счет, потому что в такие минуты он поднимает взгляд от своего конструктора, смотрит на Соланж и слегка при этом краснеет.

Иногда Степенный старый господин включает радио в то время, когда передают новости, но, похоже, не столько для того, чтобы послушать, сколько для того, чтобы не утратить контакта, сделать принципиальное, но без всякого убеждения усилие, заставляя себя продолжать участвовать в жизни. От Соланж новости в любом случае, точно так же, как сообщения на автоответчике, требуют непомерной сосредоточенности. Они доходят до нее на очень уж древнем языке, слишком для нее устаревшем, том, на котором она говорила в стране, откуда давным-давно уехала. Она до такой степени от него отвыкла, что позабыла грамматику и с трудом припоминает слова.

Когда Степенный старый господин выключает радио и их с Соланж снова окутывает тишина, они дружно и с облегчением вздыхают. Но, в который уже раз, она не может не испытывать благодарности к другим, ко всем тем другим людям, которые не покидают поля боя, продолжают сражаться все с таким же мужеством и таким же упорством, не требуя от нее, чтобы и она тоже встала в их ряды.

Даже тогда, когда она вспоминает обоих своих преследователей, Колетт и Жака, сраженных Степенным старым господином в честном бою, Соланж умиляется. Особенно ее трогает мысль о Колетт, которой она, в конце концов, по собственной воле назначила свидание.

Ей не слишком-то нравится заново переживать сцену этой встречи на скамейке в сквере, где Колетт расплакалась от сознания собственного бессилия. История про Даму в синем нисколько не тронула подругу, еще плотнее обычного втиснутую в джинсы и до того агрессивную, что смотреть было больно. Колетт ушла первой. В ушах у Соланж до сих пор отдается сухой и бесповоротный лязг захлопнувшейся за ней металлической калитки. А потом она подумала, что, наверное, не должна была предлагать подруге такое. Предлагать Колетт присоединиться…

Соланж никогда не остается надолго у Степенного старого господина. Она приходит к нему с тем же настроением, с каким отправляется в сквер или в «Приятный отдых»: без всякой необходимости, просто от нечего делать, вместо желания ею движет праздность, и только она заставляет Соланж переместиться из одного места в другое, не торопясь и без всякого принуждения. Но больше всего она ценит в общении с этим молчаливым другом возможность оставаться рядом с мужчиной без обязательства давать и обязанности брать, по той простой причине, что ни дать, ни взять особенно нечего. Как раз в этом «нечего дать, нечего взять» и заключается суть их отношений: они вполне бескорыстно делятся друг с другом тишиной и картиной мира, и никаких доказательств бескорыстия им не требуется. На этот раз Соланж позволила себе роскошь приблизиться к мужчине, не подвергая партнера придирчивой оценке его мужественности. До чего же она (наконец-то!) чувствует себя свободной после стольких лет, в течение которых то и дело приходилось, прибегая к самым неожиданным выходкам и непрестанным клятвам, доказывать столь очевидную разницу полов!

Когда она мелкими шажками поднимается по лестнице дома напротив, так же спокойно, как если бы возвращалась к себе домой, — без этого мучительного сердцебиения, предваряющего встречу с любимым (конечно, преисполненного и надежды, никто и не спорит, но вместе с тем таящего в себе множество угроз и мрачных предчувствий), и без утомительной необходимости кокетничать, обливаться духами, увешивать себя побрякушками, — Соланж так мало сомневается в собственной женственности, что ей и не потребуется (как, впрочем, никогда и не требовалось) ее доказывать. Вот потому-то Соланж и считает, что из всех мужчин, прошедших через ее жизнь, Степенный старый господин был, есть и остается самым для нее подходящим.

~~~

Телефонные звонки раздаются все реже и реже. Типовое письмо сработало.

Получается, что Жак, сраженный взглядом, отступился. Колетт, смягчившись, прислала что-то вроде записки с извинениями, но просила прощения не за свои слова, а за то, каким тоном они были произнесены. Она обещала написать еще, но сообщений на автоответчике больше не оставляла.

Однажды утром, благодаря Дельфине, которая объявилась, вернувшись из Испании, и ее голос в телефонной трубке был до того ясным, что от него словно посветлело в сумеречной гостиной, Соланж поняла, что прошло уже больше трех месяцев. Три месяца?

Она опустила на колени книгу по орнитологии, очень полезную книгу, которая помогла ей наконец назвать по имени всех пернатых, щебетавших в листве каштана у нее над головой.

Дельфина сказала, что приедет немедленно: ей не терпится, подчеркнула она, поцеловать мамочку. Не выразив ни малейшего удивления, дочка записала адрес «Приятного отдыха», — наверное, решила, что это гостиница с рестораном.

Три месяца. Для Дельфины это, конечно, большой срок. Зато для Соланж всего-навсего череда дней. Какая разница — три месяца, три дня или три года?

Время поддалось, уступило новому ритму. Большая и маленькая стрелки в полном согласии освободили место для другого механизма: равномерного шуршания шелка о хлопчатобумажные или нейлоновые — смотря по погоде — чулки.

— Вы Морковку не видали?

Соланж подняла голову: Дама-с-рыжим-котом, совершенно потерянная, трясла пустым ошейником.

— Нет, к сожалению…

Дама-с-рыжим-котом без рыжего кота выглядела какой-то увечной.

— Может быть… может быть, это малышка Эмили? — предположила Соланж.

Расслышала ли ее слова Дама-с-рыжим-котом без рыжего кота? Как бы там ни было, она повернулась и ушла. И Соланж, глядя ей вслед, впервые заметила, что она прихрамывает.

Соланж снова углубилась в чтение. То, что она узнала о нравах кукушки, ей совершенно не понравилось. Она даже пожалела, что столько раз вслушивалась в буколическое пение матери-кукушки, которая — так сказано в книге — неспособна построить себе гнездо и подкладывает яйца в чужие, чтобы самки других пород высиживали ее птенцов вместо собственного потомства, которое кукушка предусмотрительно выкидывает.

Соланж, хоть и перестала возмущаться, поскольку запальчивость плохо сочетается с совершенствованием в бесцельности, все же позволяет себе время от времени кое-какие внезапные перепады настроения, в особенности из-за неизбежных грубых жизненных проявлений, например, природных. Одним словом, она рассердилась на мать-кукушку.

— Мама?

Кроме того, из-за этой кукушки она вспомнила Мишеля, мужчину с толстыми влажными лапами, и его жалкую подружку. Теперь-то ей стало совершенно ясно, в чем заключалась вина той женщины: она принесла в жертву ребенка, выбросила его из гнезда…

— Мама?

Дельфина уже здесь, стоит рядом с плетеным креслом. Она таким вопросительным тоном произносит свое «мама?», словно не уверена, что не обозналась.

Мать и дочь обнимаются, целуются с настоящей, откровенной нежностью, и Соланж, которая вот уже несколько месяцев никого не держала в объятиях, испытывает счастье от этой теплой, благоухающей ласки. Дельфина присаживается на краешек кресла. Они рассматривают друг друга.

Соланж находит, что дочь выглядит великолепно, она просто ослепительна.

А вот в глазах Дельфины явственно читается легкое смятение, то самое, которое заставило Колетт и Жака задать пресловутый вопрос, что, собственно, происходит? — столь же огорчительный, сколь и бесполезный. Но Дельфина не опускается до того, чтобы задать этот вопрос, как сделала в первый вечер при виде матери в сером костюме (не столько из-за костюма, сколько из-за избыточного и непривычного здравого смысла). Соланж это очень приятно, но она и не ждала ничего другого от собственного ребенка, собственной дочери, иными словами — части ее самой.

— Ну и как, мама, нравится тебе здесь? — только и спрашивает Дельфина, устраиваясь поудобнее на краешке шезлонга.

— Да, очень нравится.

Соланж берет девушку за руку. На ее руке — теневые цветочки, драгоценная вышивка времени, на дочкиной — ни единой отметины, ни единого следа: великолепная, непорочная нагота юности. Справа и слева старые головы глубже уходят в кресла, тихонько подрагивая. Час сиесты.

— Ты здесь надолго?

— А?

— Ты надолго здесь, мама? — спокойно повторяет Дельфина.

— Да… наверное…

— А-а-а, ты сама не знаешь, вот оно что! — с обезоруживающей улыбкой говорит Дельфина.

Вместо ответа Соланж гладит ее руку. Дельфина смотрит в сторону:

— Бегонии у вас тут просто роскошные!

— Да! Вот и ты заметила! Люсьен с ними так возится. Люсьен — это садовник. Я рада, что тебе они тоже нравятся! Окно моей комнаты как раз над ними. Очень удобно — я могу смотреть, как они растут!.. А что у тебя, дорогая моя? Расскажи мне про Испанию!

И дочка принимается рассказывать. Она рассказывает целый час, и мать слушает, как никогда в жизни не слушала, с совершенно нового места, из неведомой доселе точки на карте Нежности.

Под конец они так хохотали над отцом Дельфины, что медсестра издалека призвала их к порядку, приложив палец к губам и показав на спящих старичков. Пришлось понизить голос.

— А ты, мамочка, тоже мне что-нибудь расскажешь? — шепнула в свою очередь Дельфина с притворной непринужденностью.

Соланж подумала о Даме в синем, вспомнила их общую улыбку. Получится ли о таком рассказать?

— Расскажу… — все-таки пообещала она, а потом, без всякого перехода, прибавила: — Ты любишь овощной супчик?

— Обожаю! — ни на секунду не задумавшись, заявила Дельфина.

Не так уж давно она говорила то же самое про жевательную резинку, леденцы и жареную картошку в кулечках. А может, это было и давно, три года тому назад или тринадцать, разницы никакой.

Сладостное видение. Соланж представляется уютный вечерок в кухне с запотевшими стеклами, запах порея. Она выслушивает признания, умиротворенная, надежная. Дельфина — завоевательница, которая лишь ненадолго осталась здесь, за укреплениями; вот только сварится супчик, она поест и снова двинется на штурм, и полки воздыхателей полягут под ураганным огнем…

Птицы в ветвях каштана окончательно разошлись. Одна прямо-таки набросилась на ствол и принялась отчаянно трещать.

— Видишь эту птицу? Это темно-синее, — объяснила Соланж. — В отличие от всех прочих, он клюет, перевернувшись головой вниз.

— Ты интересуешься птицами? — спросила Дельфина, заметив у матери на коленях раскрытую книгу.

— И птицами тоже… Всем понемножку… и ничем особенно… собственно говоря, я…

Соланж не успела договорить: внезапно рядом с ними оказалась Дама-с-рыжим-котом, на этот раз действительно с Морковкой на руках. И уже не прихрамывая.

— Вы оказались правы. Я нашла его у малышки Эмили.

Соланж представила ей Дельфину. Дама-с-рыжим-котом немедленно вывязала, довольно грубой платочной вязкой, целый ряд насчет современной молодежи: очень поучительный для Морковки разговор.

Дельфина, которую это непосредственно касалось, готова была ответить, но мать выразительно ей подмигнула. Как бы там ни было, вязальщица все равно удалилась, продолжая рассуждать о пропасти между поколениями и призывая кота в свидетели.

Наградой за выдержку стало безмолвие. Солнце перестало обстреливать лучами ветки каштана. Птицы смолкли. Поползень перестал трещать и перевернулся, высоко вскинув головку.

Господин, дремавший в кресле рядом, проснулся и принялся рассматривать обеих своих соседок, в особенности Дельфину. Рассматривал долго. Должно быть, старался взломать слегка заржавевшую дверцу в одной из ячеек своей памяти, куда давно не заглядывал, а ведь когда-то она всегда была гостеприимно распахнута навстречу девичьим фигуркам.

Дельфина поздоровалась со стариком, грациозно наклонив голову, потом откинула назад непослушную, как у молодой кобылки, гриву.

Соланж нежно взглянула на эти волосы, так похожие на ее собственные: тот же оттенок воронова крыла, та же вызывающая необузданность. В каком-то смысле они приняли эстафету и, если в этом была необходимость, избавили ее еще от одной заботы, позволили чуть больше расслабиться. Мысль о том, что дочка стала ее преемницей, оказалась бесконечно приятной. Послужила доказательством того, что природа не все и не всегда делает шиворот-навыворот, как в случае с матерью-кукушкой.

Дельфина, кроме всего прочего унаследовавшая и интуицию Соланж, почувствовала на себе материнский взгляд.

— Знаешь, мама, тебе очень идет, когда волосы забраны в узел, — без малейшего лукавства заметила она.

— А главное, так очень удобно, — радостно откликнулась Соланж. — И мои седые волосы… Ты видела, сколько у меня седых волос?

Часы в столовой пробили четыре раза. Пора идти на полдник, пришло время гренков с маслом, печенья, теплого шоколада…

Дельфина словно бы обо всем догадалась — встала, одернула коротенькое обтягивающее платьице, которое удивительно шло ей. Если уж речь зашла о наследственности, с ногами тоже получилось удачно.

— Ну хорошо. Тогда я пошла… — жизнерадостно сказала она.

— Может быть, зайдешь завтра вечером поесть супчика… домой? — спросила Соланж, одновременно думая о своре поклонников, бегущих по следу этих сильных загорелых ног, о клыках, впивающихся в подол коротенького и такого соблазнительного эластичного платья.

— Домой? — Дельфину это, казалось, удивило, но вместе с тем и успокоило. — Да-да, конечно, приду!

Мать и дочь снова обнялись, поцеловались. Дельфина, закинув на плечо ремешок сумки, переминалась с ноги на ногу: детская привычка, она всегда так делала, когда не решалась о чем-нибудь заговорить, и, наверное, подумала Соланж, эта привычка так и останется у нее на всю жизнь.

Начали просыпаться и другие старики. Проснулись и таращат изумленные глаза. Можно подумать, они не могут опомниться от удивления, что снова оказались здесь, как будто, прежде чем уснуть, на всякий случай приготовились совершить великий прыжок. И теперь одни приободрились, испытывая облегчение оттого, что все еще существуют на этом свете, другие же, напротив, выглядят сбитыми с толку и слегка разочарованными.

— Знаешь, мама…

— Да, дорогая моя?

— Когда я сегодня к тебе пришла, у меня было такое странное впечатление в первую минуту…

— Да?

— Да… Представляешь, мне на какое-то мгновение показалось, будто ты — это бабушка!.. Глупость какая, да?

Глупость? Если бы это было так уж глупо, с чего бы Соланж стала улыбаться такой понимающей, такой проницательной улыбкой — улыбкой, от которой словно исходит небесное сияние?

~~~

С возвращением Дельфины в жизни Соланж ровным счетом ничего не изменилось.

Как только они впервые принялись за супчик, Соланж, набравшись смелости благодаря привычному запаху порея, начала рассказывать. Она прекрасно видела, что Дельфина крайне внимательно слушает ее рассказ, когда они, устроившись за кухонным столом, вместе лущили фасоль для кассуле[4] — блюда, от которого она ждала очень многого, потому что слишком уж долго себе в нем отказывала по диетическим и эстетическим соображениям, теперь представлявшимся ей совершенно невнятными.

Так вот, Дельфина, слушая, не проявляла ни малейшего нетерпения или тревоги, хотя несколько ее тонких замечаний показывали, что она, конечно же, все прекрасно понимает, но при этом нисколько не сомневается, что все это — явление временное. Она то и дело смеялась, она проявила интерес к ботаническим исследованиям, посвященным злакам латиноамериканских индейцев. А перед уходом она даже попросила мать показать ей окно Степенного старого господина, то самое окно, под которым стояли Жак и Колетт и откуда он их испепелял…

С того самого вечера, очень важного для Соланж, твердо решившей не говорить ничего определенного насчет того, окончательны ли происшедшие в ее жизни перемены или все еще можно пережрать, — с того самого вечера Дельфина стала регулярно ее навещать. Приходила она и в «Приятный отдых», но призналась матери, что приходить домой на супчик ей все-таки нравится гораздо больше.

Надо сказать, эти моменты близости стали необходимы им обеим еще больше, чем во времена ресторана «У Пьера», где они встречались по вторникам и, словно озорные сестры, запутавшиеся в бесконечных любовных историях, рассказывали друг другу о своих проделках.

На этот раз роли совершенно определились: Дельфина воспламеняется — Соланж тушит пламя; Дельфина расстроена — Соланж ее утешает. Соланж теперь находится там, где, как ей кажется, она все может понять, все услышать, она стала искушенной и всемогущей, такое у нее впечатление, пусть даже Дельфина и говорит ей иногда, улыбаясь: «Мамочка, ты заговариваешься», а Соланж улыбается в ответ.

Приходя к ней ужинать, дочка на всякий случай приносит подарки — флакон духов или забавную блузочку, хотя прекрасно знает, что все это отправится на нижнюю полку шкафа, в одну из картонных коробок, в которые Соланж убрала весь свой прежний гардероб амазонки. Отдав ей подарок, Дельфина тут же устраивается на табуретке у кухонного окна. Она тоже любит комментировать все, что происходит на улице, но все-таки куда чаще пересказывает всякие шумные и беспокойные городские истории, от которых у Соланж голова идет кругом, и при этом в такт поскрипыванию мельнички, перемалывающей овощи, болтает ногами.

Соланж молча слушает, покачивая головой. Это очень полезный рефлекс, приобретенный в «Приятном отдыхе», — вроде бы и участвуешь в разговоре, сопереживаешь, но без малейших усилий.

Иногда Соланж перестает крутить ручку, чтобы лучше расслышать, без помех разглядеть все, что происходит в душе этой девушки, увидеть мельчайшие трещинки. Только теперь она с удивлением замечает, до чего это сложное устройство — душа.

А когда горячий суп уже налит в тарелки и над ним поднимается пар, Соланж в свою очередь начинает говорить, делиться собственными ощущениями. Дельфина глотает суп заодно с советами.

Поздно вечером, перед уходом, должным образом снаряженная и вооруженная, закованная в броню, готовая к схватке со всем миром, она каким-то особенным, довольно забавным тоном произносит: «Спасибо, мамочка». Чувствуется, что Дельфина никак не может выбрать между удовольствием обзавестись наконец-то мудрой матерью и ностальгическим желанием снова вовлечь ее в собственные шалости. И, уже выйдя на лестничную площадку, Соланж неизменно запечатлевает на лбу юной воительницы мирный поцелуй…

Недели и месяцы продолжают сменять друг друга все с той же беспечностью, ловко пригнанные друг к другу без всякой суровой необходимости, напоминая конструкции из дерева и картона, которые мастерит Степенный старый господин. Отношения с ним у Соланж прежние: идиллические, абстрактные и бессловесные.

В один прекрасный день, как раз после того, как дети полдничают и выходят из школы, Степенный старый господин, протянув Соланж какой-то пакет, произнес ровным счетом три слова: «Возьмите для Дельфины». Откуда он узнал, что у нее есть дочь и, главное, как зовут эту дочь? Может быть, он разглядел ее за кретоновой занавеской в один из вечеров, когда Дельфина навещала мать? Если только Дама-с-рыжим-котом не провязала несколько петель на этот счет…

В пакете, старательно завернутом сверху еще и в целлофан, оказалась очередная штучка из дерева и картона, которую Дельфина назвала «потрясающей» — возможно, с легчайшим оттенком снисходительности, который Соланж прекрасно уловила, но все же оценила похвалу.

Спускаясь по лестнице и благоразумно держась за перила, потому что с некоторых пор испытывала слабое головокружение на крутых ступеньках, по которым так часто пролетала на полном скаку, опаздывая и чертыхаясь, Соланж думала о том, что выстраивала она сама, о собственном существовании, держащемся только на бесцельности и случайности. И представить себе невозможно, что могло бы пошатнуть эту свободную и гармоничную конструкцию, идеально задуманную для вечности.

Письма от Колетт в почтовом ящике не оказалось. Хорошее предзнаменование для небольшой программы, которую наметила для себя Соланж за завтраком, между тостом с абрикосовым вареньем — она сварила несколько банок на прошлой неделе — и тостом с акациевым медом. Она собиралась прокатиться до Сены на автобусе.

Восемьдесят пятого пришлось долго ждать, но торопиться ей было некуда, и потом, дул такой приятный свежий ветерок. К тому же она надела сегодня нейлоновые чулки к серому костюму. На остановке собралась довольно большая очередь, необычная для этого места и для этого часа. Люди все подходили и подходили, сердились, возмущались: транспорт стал ходить просто безобразно, не то что раньше.

Соланж открыла свою плетеную кожаную сумочку. Покачав головой, промокнула глаза вышитым платочком.

Автобус наконец-то подошел. Набитый битком. В двери втискивались с боем. Толпа буквально внесла Соланж внутрь.

Она-то рассчитывала спокойно сесть у окошка и любоваться пейзажем, а пришлось стоять зажатой между дамой лет шестидесяти — с довольно элегантной укладкой, седые волосы отливают сиреневым, но духи у нее сомнительные, похоже, фиалка, — и студенткой со стопкой книг и длинными волосами, щекотавшими нос Соланж.

Прямо перед ней сидел молодой парень в наушниках, откуда доносилось назойливое треньканье музыки, суетливый ритм которой ему самому, наверное, нравился, потому что он в такт притопывал ногой.

Соланж удалось все-таки выбраться из тисков, в которые зажали ее соседки, и она встала прямо у парня перед носом, всем своим видом показывая, как ей неудобно оставаться на ногах.

Поскольку она давно, очень давно уже не впадала в гнев — просто потому, что поводов у нее не было, — то не сразу поняла, что именно гнев закипает в ней сейчас, причем гнев праведный, вполне оправданный поведением этого невоспитанного дурачка, которого не научили уступать место старшим.

Нет, ну надо же! Сидит перед ней и ухом не ведет, ему даже в голову не приходит встать.

Рассерженная Соланж раскачивает сумочку у него над головой, выразительно вздыхает.

Автобус дергается, ее трясет, ей трудно устоять, но еще труднее терпеть равнодушное выражение лица этого мальчишки, который весь ушел в свою музыку.

И Соланж, не выдержав, взрывается:

— Послушайте, молодой человек, может быть, вы, в конце концов, все-таки уступите место!

И тут происходит совершенно необъяснимая вещь. Парень и не думает протестовать. Не снимая наушников, он встает и очень вежливо, с самой что ни на есть приветливой улыбкой указывает на свое место… элегантной даме с седой, отливающей сиреневым укладкой, но пахнущей сомнительными духами.

Соланж почувствовала себя ошеломленной и даже, пожалуй, униженной. И решила, что лучше выйти и дождаться следующего автобуса.

Намного позже она все-таки доставит себе долгожданное удовольствие и полюбуется тем, как плещется Сена под Новым Мостом, но сценка в автобусе оставит после себя раздражающее ощущение непонимания. Она по-всякому крутила ее в голове, обдумывала, но так и не смогла понять поведения мальчика в наушниках. Для нее оно осталось окутанным тайной, куда более непроницаемой, чем загадка Мишеля, мужчины с толстыми влажными лапами. Да он хоть посмотрел на нее как следует, этот мальчишка? Наверное, все-таки нет.

Плеск воды, который считается успокаивающим, не помог ей справиться с раздражением. Соланж решила вернуться домой на такси.

А дома ее ждал сюрприз: букет роз у двери в квартиру. С запиской от Жака, удивившего ее своей тактичностью. Не навязываясь, ни на что не намекая, он, по его словам, хотел просто отметить дату.

Что за дату он имел в виду? Соланж никак не могла сообразить, ничего ей не приходило на память, тем более что теперь она каждый прошедший день считает достойным того, чтобы его отметить. Впрочем, она не отрицает, жест очень милый, хотя розы представляются ей теперь куда менее интересными, чем бегонии. Выставляя вазу с цветами на балкон, чтобы розы могли подышать ночной прохладой, Соланж думала о предельной скромности подруги, переставшей донимать ее своими сообщениями на автоответчике и письмами, и спрашивала себя, не приложила ли к этому руку Дельфина, не она ли вправила мозги Колетт и Жаку…

Уже закрывая окно, Соланж заметила его на самом верху крайнего стеклышка. Великолепный паук, гордо восседающий посреди своей паутины. Сердце у нее забилось сильнее. Еще вчера она подумала бы, что от страха, но сегодня точно знает: сердцебиение вызвано особым переживанием, сродни тому, что она испытала в день, когда в трубу камина в кабинете ее отца нечаянно свалилась белая сова. Она помнит, как долго просидела тогда рядом с птицей, а главное — помнит странный взгляд ее слишком больших глаз. Наутро Соланж решила, что смерть совы особенного значения не имеет, важно только то, что произошла встреча, она и останется в памяти — волшебная встреча появившейся из ночной темноты белой совы и семилетней девочки в розовом передничке и с чернильными пятнами на пальцах…

И теперь здесь, в самом центре города, в этой гостиной, когда-то полной голосов и помнящей сплетения тел, паук тоже скрепил некие узы, почтил своим присутствием покой и уединение, поблагодарил хозяйку за тишину и полумрак, за то, что здесь не гуляет тряпка, наградил за рассчитанную медлительность, за новый ритм, за плавное покачивание.

Соланж с улыбкой взглянула на нового друга, разделившего с ней безмятежный покой. Значит, отныне они вдвоем будут ткать умиротворение, подвешивать время к прозрачным нитям своих жизней, удаленных от мира и переплетенных между собой, вдвоем будут покачиваться в пустоте.

Она осторожно прикрыла дверь гостиной, пообещав себе при случае раздобыть какую-нибудь научную книгу о пауках.

Умащиваясь под одеялом, она, как и каждый день, размышляла о том, до чего восхитительно, укладываясь в постель, ощущать не предельную усталость, не полное изнеможение, а всего лишь некую вечернюю истому, влекущую к отдыху, скорее сладостную, чем властную потребность в восстановлении сил.

Появление паука отодвинуло куда-то далеко неприятную сцену в автобусе, о которой Соланж решила больше не думать.

Со стоявшей на тумбочке фотографии в купленной специально для нее — для этой фотокарточки из альбома — стеклянной рамке мать, одетая в серый костюм, смотрела на Соланж.

«Мы прямо как сестры», — в который уже раз поду, мала она, но снова, тоже в который раз, ее поразила печаль во взгляде матери, затуманившая лицо меланхолия. Казалось, будто возраст наложил свой отпечаток, насильственно исказил черты.

Соланж потягивала травяной чай, вздыхая от наслаждения. И думала о том, как ей повезло по сравнению с этой сестрой-матерью, так горестно пережившей предательство старости, потому что матери не удалось, как сделала она, Соланж, двинуться старости навстречу.

Сладкая истома завладела каждой клеточкой ее тела, а потом и мысли, проникнутые той же сладостью, медленно заволоклись туманом. Сон пришел сам собой, вежливо и скромно постучавшись у врат тела, зная, что его ждут с последним глотком вербены с медом.

~~~

Соланж идет по улице.

Она никого не встретила в сквере, если не считать садовника, который приставал к ней с нескромными расспросами, сам же и заглушая их ревом газонокосилки, ожесточенно набрасывавшейся на последние несчастные травинки (а ведь Морковке зелень просто необходима!). Закрыв за собой калитку, она подумала, что хорошо бы прогуляться по Большим Бульварам. Наверное, это из-за сна, приснившегося ей сегодня ночью. На этот раз Дама в синем, вместо того чтобы идти рядом с ней и разговаривать, таинственным образом растворилась в толпе, пряча лицо.

Соланж идет по улице, в сплошном человеческом потоке.

Вокруг нее люди нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Она приостанавливается. Ее обгоняют, раздраженно на нее оглядываясь, затем ускоряют шаг, им непременно надо вернуться в общий поток, подстроиться под общий темп, слиться в едином порыве, можно подумать, они сговорились, можно подумать, все стремятся к единой цели.

Соланж идет спокойно.

Она прогуливается, а все остальные бегут.

От суеты вокруг собственная неспешность делается особенно упоительной.

Она думает о пауке, о его медленном и осторожном продвижении по прозрачной нити на самом верху крайнего стеклышка. Соланж тоже продвигается по своей паутинке, медленно и осторожно, без всякого насилия над собой следуя по нити своей судьбы.

Она идет, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту, плавно покачиваясь на ходу.

По асфальту плывет, чуть колышется, тень голубой шляпки: цветок, склоняющийся под легким ветерком.

Она наклоняет голову, прислушиваясь к равномерному шуршанию темно-синего шелкового платья о светлые хлопчатобумажные чулки.

От разгоряченной быстрой ходьбой толпы исходит легкий, но довольно противный запашок, неотвязный, как усталость. Грохот ног отдается звоном в голове. Можно подумать, где-то рядом бьют в барабаны.

Соланж прижимает к груди плетеную кожаную сумочку — так ей легче закрыться, защититься от окружающей ее спешки…

Поначалу она просто ощущает чье-то присутствие рядом, потом впечатление становится более определенным: кто-то замедляет шаг. Кто-то приостанавливается.

Женщина.

На асфальт ложится тень, силуэт в костюме с короткой юбкой, и волосы, волосы так и летят по ветру.

Женщина в нерешительности. Ее тоже обгоняют. Соланж чувствует, как незнакомка постепенно укорачивает шаги, останавливает свой бег…

Соланж находит, что эти две тени прекрасно гармонируют друг с другом, теперь они согласно покачиваются, равнодушные и величественные, их ритм среди всей этой неразберихи отчетливо музыкален.

Ей припоминается сегодняшний сон, тот, в котором Дама в синем, с неузнаваемым лицом, растворилась в толпе.

Соланж не поворачивает головы. Она знает. И от этого знания ей хочется рассмеяться.

Они долго вот так вот молча семенят рядом, до тех пор, пока женщина не приостанавливается снова, словно в нерешительности.

И тогда Соланж на нее смотрит.

Улыбки, которыми они обмениваются, напоминают взаимное одобрение.

Женщина сворачивает за угол.

Дело сделано.

Женщина невозмутимо удаляется, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту. Тело плавно покачивается, голова чуть наклонена, словно для того, чтобы…

Соланж провожает ее взглядом.

Было бы преувеличением сказать, что ей пришла в голову мысль. Скорее, безотчетный порыв.

Порыв, заставляющий ее внезапно ускорить шаг.

БАБУШКА-МАКОВ ЦВЕТ

Перевод Н. Васильковой

Глаза открываться не хотят, так — наполовину. Она длит и длит этот момент пробуждения, эти особые минуты, когда будто плывешь по пространству, где нет никакого возраста или, вернее, где бродишь без цели между всеми возрастами, тобою пережитыми. Она переходит из одной Марты в другую, позволяя памяти задерживаться в этой, быстро покидать ту, как получится, как захочется — по настроению, в зависимости от того, что сейчас у нее — горе или радость. Так всегда…

А потом она вздыхает. Она любит вздыхать, пусть и без всякой причины. Вздох облегчает, умиротворяет, придает свежести — этакий сквозняк, просвистывающий душу.

После того как вздохнет, только после этого она наконец распахивает глаза и смотрит на свою спальню. На свою жизнь. Жизнь старой дамы.

Что комната, что жизнь — в вяло-бежевых тонах. Занавески, покрывало на кровати, связанные крючком салфеточки на спинках двух кресел и на комоде…

Чтобы встать, нет, сначала сесть на краю постели, нужно подготовиться. Вот, вот… — все очень осторожно. Подождать, пока выйдут из оцепенения затекшие руки-ноги, хотя левое-то бедро так и останется не совсем в ее власти, и стреляющая боль станет преследовать Марту до тех пор, пока не придет время ложиться спать. Ужасно неуступчивая эта нога, редко удается с ней сговориться.

Еще один вздох. Теперь — шлепанцы, халатик из сатина.

Кухонные часы, само собой разумеется, показывают ровно восемь. Чайник полон. Хлеб в тостере. Три ломтика, не больше. Маленьких, конечно.

А неожиданность случится, когда она станет заваривать чай. Две ложечки без верха, не больше.

Почему-то мысль о том, что вот сейчас она выпьет чайку, ее не греет, как грела всегда. Хуже того, если вслушаться в себя, покажется, что от одного только запаха чая у нее сердце начинает биться чаще, а поскольку Марта к себе прислушивается — да она просто только это и делает! — то и прижимает невольно к груди руки, словно уже хочет остановить его, выпрыгивающее оттуда.

Нет, сейчас сердце ведет себя спокойно. Тем не менее Марта подтягивает к себе табуретку, садится, берет пилюли и добросовестно пересчитывает их. Лекарства — они как вздохи успокаивают. Даже считать эти пилюльки — и то полезно: сразу становится лучше. И сердцу лучше, и ноге тоже.

Но все-таки это внезапно вспыхнувшее отвращение к чаю ее интригует. Интересно, каким образом женщина, которая ничего, совершенно ничего страстно не желала столько лет, могла бы догадаться, что причина волнения, которое она сейчас испытывает, просто-напросто в желании.

Марта хочет кофе. После двадцати лет пристрастия к черному цейлонскому она вдруг захотела кофе.

Любовь к чаю зародилась в ней когда-то так же внезапно. Она была словно бы вынужденной, эта любовь, она возникла как будто для того, чтобы все тело Марты не развалилось на куски в день похорон Эдмона, когда все вызывало у нее тошноту и омерзение, когда ей попросту не хватило сил остаться наедине с привычной чашкой кофе с молоком, за столом в той самой кухне, где раньше она так часто мечтала иметь возможность хоть разок позавтракать спокойно, не слыша ворчания своего мужа, который всегда был кем-то или чем-то недоволен.

Вечно угрюмый, вечно насупленный Эдмон, вечно такой раздражительный Эдмон…

Кофе у Марты есть: она держит его в шкафчике на случай приезда детей или визита консьержки в дни, когда та натирает лестницу.

Но кофе, который Марта сейчас выпьет, не будет иметь ничего общего ни с тем, который она наливает детям, ни с тем, которым угощает мадам Гролье, держащую чашку пропахшими мастикой пальцами.

Марта попивает сейчас этот кофе, полузакрыв глаза, так, словно она снова длит момент пробуждения. Она пьет его медленно, но жадно.

Текут, текут секунды, совсем особые, не похожие на другие.

Потому что ею полностью овладевает образ — невозможно ясный, ведь впервые он возник только вчера, еще не успел стереться, — образ Человека-с-тысячей-шарфов, такого же, как она сама, завсегдатая кафе «Три пушки». Они который раз встречаются здесь в послеполуденные часы, когда нет других посетителей, иногда их только двое — пустовато, конечно, но все равно не так тоскливо, как было бы в полном одиночестве.

Вчера на нем был довольно шикарный шейный платок цвета граната с кашмирским орнаментом, а пиджак — обычный, какой всегда: коричневый вельветовый.

Вчера он заказал к кофе рюмку водки, и Валантен, обслуживая его, так подмигнул — ну просто не скажешь, как! глядите, мол, что делается! — да еще и призвал в свидетели старую белую кудлатую собаку, которая тихонько лежала у ног хозяина и была чем-то очень на этого самого хозяина похожа.

Вчера Человек-с-тысячей-шарфов повернулся к Марте. Он медленно приподнял чашку — с удивительным изяществом для человека, у которого такие сильные, несмотря на возраст, руки, — ее уже давно поразили эти его руки. Бог знает когда, тогда же, когда и изобилие шарфов и шейных платков, что ни день новых. Он медленно приподнял чашку и посмотрел на Марту так, будто угощал этим кофе, чей аромат уже обволакивал ее, а потом пригубил напиток и стал пить его, не сводя с Марты взгляда, словно приглашая разделить с ним момент сладостной дегустации.

Марта, вопреки всяким ожиданиям, и глазом не моргнула, тем более что в этом его взгляде не было и следа пошлости, зато мелькнуло нечто братское. Сидя через три столика от него, она, благодаря силе фантазии, внезапно вспыхнувшей у обоих, допила вместе с ним эту черную горькую жидкость до последней капельки. А потом Человек-с-тысячей-шарфов совершенно естественным жестом достал свой блокнот для набросков и склонился над ним, а Марта снова погрузилась в решение гигантского суперкроссворда, заставляя себя прикончить наконец этот совершенно безвкусный травяной — из вербены — чай…

Опять же вопреки ожиданиям и опасениям, впервые за столько лет опробованный ею сегодня утренний кофе не вызвал ни сердцебиения, ни какого-либо другого наказания за неосторожный с ее стороны поступок. Она, подумав, налила себе вторую чашку и отпила из нее, сопроводив глоток вздохом удовольствия, приподнявшим ее плоскую, чуть костлявую грудь.

Утро продолжалось. Марта воспользовалась приливом энергии, чтобы проветрить комнату и разобрать старые газеты. Вот вчерашняя, с разгаданным на три четверти кроссвордом. В самом центре решетки ее внимание привлекло одно слово. Она написала его сразу после того, как «разделила» кофе с Человеком-с-тысячей-шарфов. Вот оно, это слово: «план». Какое там было определение? А-а-а, вот оно где: «термин, обозначающий способ завершить некое особое намерение». Марта так и не поняла, что покраснела до корней волос, просто почувствовала прилив жара к щекам.

Да, у нее теперь есть план. И особое намерение тоже есть, совершенно особое и глубоко личное намерение. После стольких лет жизни без единого желания, без единого каприза, совершенно особое и глубоко личное намерение Марты состоит в том, чтобы прийти сегодня к трем в кафе «Три пушки» и заказать Валантену две чашки черного кофе, причем только одну из них — для себя.

~~~

— И два кофе, пожалуйста, да-да, именно два!

Валантен упорхнул. Можно было подумать, он испытывал чувство глубокого удовлетворения оттого, что сейчас поставит на столик перед Мартой нечто иное, чем ее обычный отвар вербены.

Хотя в момент, когда был сделан заказ, он слегка растерялся. Марте даже показалось, что он колеблется, не решаясь уточнить, действительно ли речь идет о «двух кофе», но что-то ему мешает задать прямой вопрос.

Марта прыснула со смеху, удивленная собственной дерзостью.

А теперь, когда обе чашки стояли перед ней, пришла ее очередь растеряться: «его» здесь не было. В столь тщательно обдуманном и тысячу раз просчитанном плане оказалась непредвиденной одна возможность: даже на секунду она не могла себе представить, что его здесь не окажется. Всегда, открывая дверь «Трех пушек», она видела, что Человек-с-тысячей-шарфов уже тут, за столиком, и собака у его ног, и он рисует в своем блокноте редких в эту пору посетителей.

Да и вообще — он попросту ДОЛЖЕН был быть здесь!

Марта совершенно дезориентирована. Ее теперешнее ощущение настолько странное, такое смутное… Нет, это не только разочарование. Разочарование, оно-то ей хорошо знакомо: это — когда кто-то из ее детей, к примеру, Селина, да, Селина чаще, чем Поль, точно, чаще, отменяет обещанный приход с малышами, а все вкусненькое уже на столе и кока-кола, купленная для такого случая, стынет в холодильнике. Или еще: когда она просыпается оттого, что в бедре невыносимо колет, так и стреляет, причем еще и часа вроде бы не прошло после приема снотворного, и это вынуждает вдруг засомневаться в медицине, привычном для нее объекте культа, служащем предметом повседневных размышлении.

На этот раз Марта чувствует себя как будто преданной, униженной, едва ли не раздавленной.

Преданной его отсутствием. Униженной и раздавленной собственным присутствием здесь, не говоря уж о смехотворном присутствии этих двух дымящихся перед ней чашек, из которых одна для нее, но которая, а Бог его знает…

Марта вновь переживает картину, рисовавшуюся ей все утро.

Она, независимая женщина, старая дама, просит Валантена отнести чашку кофе Человеку-с-тысячей-шарфов. Тот удивлен и взволнован. Он кланяется ей, благодарит, потом приглашает присоединиться к нему. Она — так изысканно, так непринужденно: «Но разве я не должна вам эту чашечку кофе?». Он — поспешно, но очень любезно, поправляя при этом белый шелковый шарф: «Господь с вами, мадам, напротив, это я в долгу перед вами, это я обязан вам счастьем — ведь вы согласились разделить со мной кофе вчера…»

Марта сердится. А как не сердиться?.. Ох, до чего же смешно и глупо все получилось. Идиотская затея с этим кофе, идиотская картина, да еще сколько времени потрачено на то, чтобы обдумывать ее во всех подробностях и разукрашивать, будто какая-нибудь романтичная проказница-девчонка.

«Романтичная»… Ведь говорили же ей, много раз говорили!.. Сначала — отец, который буквально преследовал за малейшие причуды слишком, на его взгляд, чувствительную и чересчур экстравагантную юную особу. Потом Эдмон, чьи принципы вкупе с чванством окончательно придушили в ней последние порывы фантазии, природную мечтательность…

Да, это могло бы быть смешно и глупо, но…

Марта кладет сахар в одну из чашек и задумчиво размешивает его ложечкой.

Это не смешно и не глупо по одной простои причине, которая оформляется в ее голове под воздействием кофейного аромата.

Причина проста и бесспорна: Марта забавляется.

Несмотря на предательство, несмотря на смехотворность положения, в которое она попала, скорее всего, по «его» вине и в котором находилась с половины четвертого пополудни вчерашнего дня до этого же времени сегодня, Марта забавляется, Марте ужасно весело.

Настолько, что она забывает о кроссворде. Настолько, что она выпивает две чашки кофе подряд без малейшего признака сердцебиения.

Старая дама, которая забавляется, не перемещается в пространстве так, как старая дама, которую жизнь двигает туда-сюда, не сообразуясь ни с какими доводами рассудка, подобно скучающему игроку, который лениво переставляет туда-сюда пешку на шахматной доске.

Даже Валантен это заметит.

Когда Марта выходит из «Трех пушек» с плетеной кожаной сумочкой в руке, она наслаждается каждым шагом, несмотря на колющую боль в левом бедре, отчего ногу приходится немножко подволакивать.

~~~

Перейдя от чая к кофе, Марта изменила многое в своей жизни — так, будто ее существование поднялось на ступеньку вверх.

Все оставалось, как было, но — с повышением на градус.

Например, она стала сыпать больше соли в пищу, позволила себе увеличить количество тостов за завтраком, сделала громче звук радио и телевизора. Она хотела теперь прибавить силы шумам. Она хотела теперь прибавить яркости краскам. Даже совершенно привычные предметы стали иными на вес и на ощупь. Марта нуждалась в более конкретных ощущениях, она нуждалась в большей близости между вещами и людьми.

Когда пару дней назад позвонил Поль, чтобы узнать, как жизнь и какие новости, голос сына показался ей пресным, несмотря на явные его усилия (впрочем, вполне бесполезные, если учесть приобретенную ею в последнее время остроту ощущения реальности) говорить громче и артикулировать четче — похоже было, он думает, будто имеет дело с умственно отсталой особой.

— Можешь снизить тон, знаешь, я отлично тебя слышу, — в итоге посоветовала ему Марта.

Поль на том конце провода на минутку примолк, видимо, озадаченный.

Эта ступенька, на которую она поднялась, этот новый уровень, отпечатавшийся на всех ее чувствах, позволил Марте к тому же переживать некоторые факты повседневной жизни как своего рода события. Автоматизм жестов уступил место череде восторгов — не сильных, но все же, все же…

Теперь ее мог привести в восхищение полный пустяк.

А уж если говорить о том, что и прежде ее волновало, то тут у Марты энергия просто начала бить через край. Такая лихая стала — без удержу. Она и сама это ощущала — хотя бы по тому, какое действие производил на нее звонок в дверь, извещавший о чьем-то визите, или модуляции голоса мадам Гролье, когда та смаковала подробности домовых или квартальных катаклизмов.

Кстати, один из них, случившийся всего каких-нибудь четверть часа назад, до сих пор не оставлял Марту в покое: ее всю трясло, коленки были как ватные, голова шла кругом.

Потому что мадам Гролье, которая, вероятно, не думала о последствиях своих рассказов, только что явилась доложить, что прямо перед «Тремя пушками» взорвался газ, и от этого мгновенно вылетели все стекла из витрины.

Если бы у мадам Гролье было хоть чуть-чуть сердца, она бы все-таки заметила, что в Мартино-то она попала этой новостью прямой наводкой, попала — как снайпер в цель.

Потому что взрыв произошел не только перед кафе, для Марты он разразился еще и в забытом уголке ее души, где всегда расцветала прежде голубая мечта, в уголке, неугодном Эдмону, который старался вытоптать этот нежный цветок, повторяя и повторяя жене: «Ну ты у меня просто последний романтик, бедолага этакий!» — да-да, в мужском роде, в такие моменты можно было подумать, будто он отказывает ей даже в принадлежности к прекрасному полу. Слова мужа рубили на корню последние остатки надежды…

Взрыв обернулся для Марты ужасающим видением: вот Человек-с-тысячей-шарфов в луже крови, вот старая собака воет над телом, лежащим среди разбросанных по усыпанному осколками стекла асфальту тротуара листков с набросками.

Ладно-ладно. Сесть. Успокоиться. Вновь спуститься на одну ступеньку.

Стоп. Разве мадам Гролье говорила о жертвах? Нет, не говорила. Тогда — в чем дело?

Надо туда пойти. Пойти и всё. Отправиться к «Трем пушкам».

Марта низко надвинула на лоб шляпку. Посмотрелась в зеркало и еще больше испугалась, увидев, как бледна. Сейчас она пойдет туда. Она должна это сделать. Это ее долг по отношению к нему.

Да и добираться-то — только до угла…

В момент, когда она натягивала перчатки в тон шляпке, раздался звонок. Телефон.

Марта заколебалась. Нет, все-таки надо подойти. Снять трубку, ответить. Телефон, даже когда он тебе совсем ни к чему, важная штука: главная связующая нить между ею и другими людьми. Но почему он стал трезвонить именно теперь?

— Мама? Это Селина.

— А-а-а, это ты…

— Да конечно же я! Что такое? Ты вроде бы не рада меня слышать?

— Ну что ты, что ты, разумеется, рада… но, понимаешь, у меня тут такое… такое срочное дело… В общем, не могла бы ты перезвонить мне попозже?

Селина, как Поль тогда, минутку помолчала. Должно быть, пыталась припомнить, когда это и чем мать в последний раз была для нее занята.

— Ладно. Хорошо… Договорились, я позвоню позже…

Марта вцепилась в лестничные перила. До чего скользкий пролет: скользят ноги по ступенькам, ускользают мысли…

На этот раз видение оказалось еще более ясным. Никаких сомнений — он лежит среди осколков. Валантен, весь в пыли, склоняется над ним, снимает клетчатый черно-белый шарфик с его шеи, чтобы промокнуть кровь, струящуюся по седым слипшимся волосам.

Стоп. Разве мадам Глорье говорила о раненых? Нет, не говорила. Тогда — в чем дело!

Преодолевая расстояние между домом и «Тремя пушками» настолько быстро, насколько позволяло левое бедро, Марта разбиралась в своих сомнениях. Ее мучила совесть из-за того, что это так называемое самолюбие помешало ей вернуться в кафе раньше, что она тянула время, когда с трех пополудни наступали «пустые» часы, часы, когда почти нет других посетителей…

Теперь у Марты не оставалось выбора: образ Человека-с-тысячей-шарфов властно завладел ею.

Перед «Тремя пушками» стояли зеваки. Не толпа — так, группка… Марта, протиснувшись между ними, успокоилась: ремонтники уже рыли траншею там, где прорвалась газовая труба, прохожие комментировали ход работ.

Дверь в кафе и впрямь зияла дырами в стекле, но витрина была целехонька.

Валантен внутри горячо спорил со стекольщиком.

Марта могла бы вернуться домой. Но она стояла неподвижно, опустив руки, она как-то вся обмякла и не находила в себе сил шевельнуться из-за внезапно овладевшей ею сладкой истомы. Блаженный вздох стал исходом оцепенения, вздох блаженной признательности за то, что она пришла в мир вообще и в этот мир, напоминавший о состоянии после первого причастия, когда, преклонив колени перед дрожащим пламенем свечи, она почувствовала свою душу окрыленной, физически ощутила трепет крыльев за спиной. И вот такой же нежный трепет вновь ощутила она всем телом, покачнувшись на краю тротуара…

Ее подхватила под руку чья-то чужая рука, но она не сразу это осознала. Марте надо было еще пробудиться от грезы, которая делает душевный трепет осязаемым, и вернуться в материальную оболочку, взвесить свою реальную значимость. Рука мужчины, пожилого, даже, наверное, старого, но рука мощная — странно широкая ладонь под ее узким локтем. Рука, которая пахла кофе…

— Значит, и вы тоже пришли сюда?

Марта не обернулась. Она продолжала рассматривать эту руку, которую она узнавала, которая была ей знакома, с которой ей еще предстояло познакомиться.

Если подумать, можно было бы прийти к выводу: раз он так задает вопрос, это означает, что он тоже услышал новость насчет «Трех пушек» и тоже испугался…

Но зачем думать, если и без того все ясно и прозрачно?

Нет, Марта просто попробует угадать, в каком шейном платке или шарфе он сегодня. Его рука стала тяжелее, она это почувствовала и почувствовала сквозь тонкую ткань синего платья, как увлажнилась ладонь.

Она выбрала гранатовый шейный платок с кашмирским орнаментом.

Марта не стала отвечать на вопрос, прозвучавший утверждением. Разве рука, завоевавшая ее руку, не способна прочесть согласие?

Наконец она обернулась. Да, на нем был платок цвета граната…

Все зеваки, выстроившись кружком и наклонившись, уставились в глубь ямы, вырытой рабочими. Яма была похожа на воронку от артиллерийского снаряда, может, поменьше.

Только старая дама и старый господин не согнули спин: они стояли прямо, глядя друг на друга чуть прищуренными глазами — резкий полуденный свет слепил, ослеплял…

~~~

У Марты свидание.

Слово было таким сладким, что она обсасывала и смаковала его в голове, как смаковала и обсасывала в детстве карамельку, ударявшуюся о зубы, омытые тающим сахаром.

Семь часов. «Три пушки». Сегодня же вечером. Вообще-то она никогда не выходит на улицу в семь часов вечера, просто боится — мало ли какая опасность поджидает за углом после заката, а еще ведь в это время обычно звонят малыши, жалко пропустить эти звонки, не поговорить с ними. Они звонят после ванны: сначала — всегда в порядке строгой очередности — Тьерри и Венсан, сыновья Поля, а попозже — она ведь еще не ходит в школу — Матильда, дочка Селины.

Господи, сколько радости было от этих ежевечерних разговоров с внуками. Марта просто наслаждалась тем, как они отчитываются перед ней обо всем, что произошло за день, снижая голос и выбирая специальный «заговорщический» тон. Она всегда догадывалась: вот в комнату вошли родители, вот они вышли, — просто по тому, как внезапно менялся этот тон. Ребятишки нашептывали ей, словно бы на ушко, свои секреты, особенно Матильда, для которой скрытничанье вообще было второй натурой.

Но Человек-с-тысячей-шарфов предложил встретиться в семь часов, и Марта согласилась так быстро, что ей самой показалось, будто это кто-то другой произнес за нее «да».

Свидание.

Ах, как давно уже это слово не возникало в ее почти пустом теперь еженедельнике, куда записывались все назначенные встречи! Как давно его заменило слово «визит»… В понедельник — визит к доктору Бине, в пятницу на той неделе — в пенсионную кассу, где всех дел — дать служащей возможность убедиться в том, что Марта жива и пока не в маразме, то есть способна поддерживать отношения с людьми.

Но это свидание — нет, она не станет его записывать в еженедельник. Зачем — если память уже запечатлела его в каждой сердечной складке.

Просто Марта уже забыла, что такое нетерпение, ей надо снова понять и усвоить смысл слова «ждать», неотделимого теперь от понятия «свидание», понять и усвоить, что такое ждать, когда стрелки часов вроде бы замирают на месте, а цифра семь представляется такой далекой, сто лет до нее не доберешься. Ей надо снова понять и усвоить: «убить время» — вовсе не образное выражение, потому что очень хочется физически уничтожить каждую тянущуюся подобно вечности минуту, да что там минуту — секунду.

А потом, после бесконечного томительного ожидания, когда текут эти долгие, как вечность, минуты, когда мир кажется парализованным, а ты будто подвешена в воздухе, все начинает происходить с бешеной скоростью — и стрелки несутся, как сумасшедшие, и предначертанный час надвигается стремительнее грозовой тучи, так, будто всё и все просят прощения за задержку, за потерянное время, и Марта, которая не готова, ну просто совсем, нисколечко не готова, больше не знает, да что ж это такое — свидание, и как готовиться к нему.

Половина седьмого, и тревоге Марты уже и предела-то нет.

Надо ли оставаться в шляпке, сидя в такое время на террасе кафе? Как она примет лекарства, если ужин закончится слишком поздно? А с малышами что? Они ведь наверняка позвонят перед сном… Может быть, надо надеть другое платье? И сможет ли она пить, никогда ведь не пьет на ночь, чтобы не пришлось потом вставать пописать?..

Еще двадцать минут с лишком. Куда-то подевались ключи — улетучились, да и только. Да, газовый кран она завернула, все в порядке. Нет, это не телефонный звонок, это где-то на улице. А-а-а, вот они, ключи, на самое дно сумочки провалились. Ладно, с лекарствами разберемся. Ну, и на кого она будет похожа, если переоденется: это платье ей куда больше к лицу, другое так не пойдет. И, конечно же, шляпка. В шляпке она чувствует себя настолько защищенной…

Без десяти она выходит на площадку, начинает спускаться по лестнице, крепко держась за перила. «Не опоздаю, приду как раз вовремя», — думает она. Во дворе мадам Гролье выбрасывает мусор, старательно гремя крышками баков, чтобы напомнить жильцам, на какие жертвы ей приходится идти, обеспечивая им комфорт. Увидев Марту, консьержка на мгновение замирает в растерянности, хочет что-то спросить, но передумывает и довольствуется тем, что только гримасой выдает свою неудовлетворенность.

Марта же, наоборот, довольна, она просто-таки излучает надменность при встрече с мадам Гролье: это ее месть, реванш за ту панику, которую консьержка посеяла в ее душе сообщением о взрыве напротив «Трех пушек». И, не в состоянии справиться с искушением, она бросает на ходу: «У меня свидание!», успев насладиться полнейшей уже растерянностью вестницы несчастья.

Улица заглатывает Марту с ее лукавой улыбкой, да, теперь с лица старой дамы не сходит эта улыбка, впервые появившаяся на губах, когда она заказывала два кофе Валантену.

Осталось несколько сот метров — и свидание. Она прошла бы по этой дороге с закрытыми глазами, она знает ее наизусть, помнит каждую выбоинку на этом пути, таком привычном ее зрению, ее походке, ее размышлениям… Но внезапно — удар, шок! В небе взрывается пламенной россыпью красная, мечущая молнии или что-то там такое подобное огненным шарам вывеска «Трех пушек».

Марту охватывает ужас, ее трясет от страха. Это страх солдата, попавшего под обстрел неприятеля. Пуля не причиняет боли, но Марта чувствует, как она проникает куда-то в живот вроде бы. Похоже на нежный укол. Нет, пуля не причиняет боли, но все-таки эго прямое попадание, это сквозное ранение: Марта прострелена навылет.

Тем не менее, когда изначальный шок проходит, она продолжает идти вперед — теперь уже с этим новым ощущением дырки, пустоты в животе, с ощущением, постепенно становящимся приятным и даже необходимым для того, чтобы переставлять ноги. Неоновые буквы вывески «Трех пушек» растут, становятся все ярче, сверкают все более нестерпимо. Марта усмехается про себя: какая все-таки ирония звучит в этом военном названии. Первый раз ей такое в голову пришло. Но теперь она понимает, что стала первой, главной мишенью для этой тяжелой артиллерии, она приманивает выстрелы — и все это только из-за свидания с незнакомым мужчиной. Нет, не так. Из-за свидания с Неизвестным. Лучше звучит. Быть может, это свидание и нужно ей, чтобы обрести какую-то часть себя, потому что она себя растеряла среди тысячи тысяч забот.

На расстоянии нескольких метров, или даже ближе, ее ждет другая Марта. И она — с ее-то богатейшей фантазией — не способна вообразить, какая. Кто она? Нет, не представить, тоже почти незнакомка.

И только Человек-с-тысячей-шарфов остается неоспоримым, неизменным. Ей знакомы звук его голоса, теплая тяжесть его руки. Он, конечно, уже высматривает, где она, само собой разумеется, высматривает.

У Марты появилось странное ощущение, будто она идет на свидание с самой собой. А теперь достаточно только открыть дверь.

— Добрый вечер. Вас ждут, мадам…

Валантен сам проводил ее к столику. В семь часов вечера больше ничто не напоминает о том, что это все те же привычные «Три пушки». Даже повадки официанта обрели какую-то торжественность.

Человек-с-тысячей-шарфов церемонно поднялся ей навстречу. Протянул руку, эту мощную, такую мощную, такую теплую руку, ту самую — из ее грез. Она задержала в ней на мгновение свою ладонь, но этого было достаточно, чтобы ощутить, как чуть-чуть дрожит его рука.

Когда Марта с величайшими предосторожностями — не только из-за левого бедра, но и из-за того, что ужасно стеснялась, пусть даже и обретая при этом почти девичью грациозность, о какой прежде и помечтать-то не решилась бы, — уселась наконец, она подняла на него неуверенный взгляд и с огромным удивлением заметила, что Человек-с-тысячей-шарфов в этот вечер не надел ни одного из них. Шелковая пурпурно-фиолетовая рубашка приоткрывала шею — обнаженную, совершенно голую, прорезанную таинственными и чудесными складками, потрепанную жизнью и такую живую шею старого человека.

Марта, никогда не знавшая, что такое жажда, вдруг почувствовала, как у нее пересохло во рту. Она инстинктивно поднесла руку к собственной шее — точно такой же голой, точно такой же потрепанной жизнью. А она и забыла совсем, какой шелковистой бывает кожа… Забыла, какой может быть нежной ее, Мартина, шея под ее, Мартиными, пальцами.

~~~

Пронзительным телефонным звонком оборвался сладкий сон Марты.

— Мама! Это я.

— А-а-а, это ты, Поль…

— Я с работы звоню. У тебя все в порядке, мама?

— Конечно… Да… Все в порядке. А почему ты спрашиваешь?

— Да тут Селина на ушах стоит. Говорит, они звонили тебе вчера весь вечер, никто трубку не брал… Ну и в конце концов меня довела тоже, тревожно стало… Чего говорить — ты же знаешь Селину!

— Вчера весь вечер… Слушай, а сколько cейчас-то времени?

— Ничего себе — «сколько времени»! Да ты что? Одиннадцатый давно пошел! — Поль выдержал паузу. — Мам, а ты ничего там не перепутала с лекарствами? Какой-то странный у тебя голос сегодня…

— С лекарствами? Да нет… Нет. Просто хорошенько выспалась, и все…

Поль снова помолчал.

— Ладно, я отключаюсь. Позвоню вечерком. Побереги себя, пожалуйста… А в воскресенье свидимся! Пока, мама!

Марта оторвалась от подушки, приподнялась на локте. Недоверчиво взглянула на будильник, потом — еще более недоверчиво — на порошки снотворного, лежавшие на столике. Она попросту забыла принять их на ночь…

Вздох. Нет, не такой, как обычный ее утренний вздох. В этом не было ни ностальгии по прошлому, ни облегчения, ни даже удовлетворенности. В чистом виде — порыв ветра. Ветра души. Будто сквозняк.

Но когда она пришла в себя и собралась с мыслями, ее поразило одно: совершенно непривычный беспорядок в постели. Она с трудом узнавала собственную кровать, настолько все сейчас было не похоже на то, как бывало обычно, когда Марта просыпалась и оглядывалась. Обычно она спала как убитая, так, словно всякую ночь подсознательно готовилась заснуть вечным сном, перейти в Вечность…

А на этот раз простыня была сбита, одеяло валялось на полу, ежу было бы понятно, что ночь прошла беспокойно, но самое странное и любопытное заключалось в том, что Марта абсолютно не помнила ничего, что было ночью. Надо сказать, что прежде — давным-давно — с ней подобное случалось. Более того, за тридцать лет законного брака Эдмону так и не удалось покончить с ночными «буйствами» Марты, перемежавшимися со снами и кошмарами, от которых она металась на постели, и это до такой степени раздражало мужа, что тот — приходя в полное отчаяние и потеряв надежду избавиться от пылкости супруги, которую считал бесстыдной, — не раз грозил завести себе отдельную спальню, но, ох, Господи, так никогда и не решился привести угрозу в исполнение. На самом деле Марта внезапно успокоилась годам к пятидесяти, и ее метания сразу же кончились — впрочем, это полностью совпало по времени с переходом с кофе на чай и кончиной Эдмона, придиры Эдмона, мелочного, щепетильного, дотошного Эдмона…

С той поры вся ее старательно подавляемая экзальтированность сошла на нет, и Марта спала сном ангела, спокойнее некуда — по крайней мере, до нынешней ночи.

Вот почему сейчас она рассматривала свою постель так, словно вглядывалась в собственное отражение в зеркале. И — надо же! — опять чувствуя, как жар приливает к щекам…

— А знаете, я так долго ждал этого момента…

Человек-с-тысячей-шарфов — Марта пока не знала, как его зовут, — произнес эти слова настолько естественно, что она невольно подумала: «Если бы я должна была придумать идеальное начало разговора для идеальной встречи, то, наверное, сказала бы именно эту фразу». И щеки ее запламенели, и пламя это сделало ответное «я тоже» совершенно бесполезным, может быть, оно оказалось бы даже немножко вульгарным и, кто его знает, слишком вызывающим для женщины в шляпке, сидящей на террасе кафе в такой час, когда все, в том числе и Валантен, вызывало робость…

Марта села на скомканной постели. Надо растереть и размять замлевшие ноги. Приспособиться к тому, что так стреляет в левом бедре.

Она осмотрела комнату — так, как делала каждый день: своего рода мысленная опись имущества. То, что она увидела сегодня, ее потрясло и подавило.

Можно ли придумать что-либо более удручающее, чем эта монотонность: гадость какая — покрывало и занавески одинакового вяло-бежевого цвета! С какого пыльного чердака были принесены сюда эти салфеточки, связанные крючком? И вообще — эта комната, эта спальня, до чего она жалкая — жалкая, это факт! Такая безвкусная и бесцветная спальня только и способна, что навести на черные мысли, тоска одолевает от этого зрелища, сплошное уныние. А-а-а, вот теперь она вспомнила: это же Селина помогала ей выбрать и сшить занавески и покрывало из бежевой тряпки. «Самый подходящий оттенок для тебя, мама», — уверенно сказала тогда дочь, так уверенно, будто давала гарантию на всю жизнь вперед. Марта не решилась раскритиковать это утверждение, главными мотивами которого были ее вдовство и одиночество. Бежевый цвет — цвет увядания, занавески постепенно станут старыми, линялыми, никакими — ну и она вместе с ними… Впрочем, так оно и было, они старели вместе. Вплоть до нынешней ночи, по крайней мере.

А сегодня утром этот дохлый бежевый цвет — точнее было бы сказать, полное отсутствие всякой краски — просто выводил ее из себя, до тошноты противно было смотреть. Особенно оскорбительным он казался на фоне круговорота ее мыслей, он оскорблял свежесть ее души, в которой царил свет, разливалась заря, пурпурная, как портвейн, поданный вчера вечером Валантеном в рюмочках «порто» на высоких ножках.

Человек-с-тысячей-шарфов сказал: «За нас, мадам!»

Марта прикоснулась своей рюмкой к его рюмке, сердцем к сердцу. И пламя вспыхнуло. Должно быть, сердца, соприкоснувшись, издали хрустальный звон, причем сильный, потому что собака, спавшая у их ног, вдруг проснулась и заерзала под столом. А Марта, погладив ее по мордочке, от плоского лба до носа — нос оказался сырым, влажным, — успокоила животное.

— Как же ее зовут? — спросила она.

— Да я зову ее просто Собакой, — улыбаясь, ответил Человек-с-тысячей-шарфов и, предупредив следующий вопрос, представился. — А я Феликс и готов служить вам…

Кофе дымился в чайной чашке…

Вдыхая его запах и отхлебывая потихоньку, Марта мечтала, каким будет цвет ее новых занавесок, какое она купит покрывало на кровать. Такой яркий, веселый цвет — что-то красное или, может быть, пурпурно-фиолетовое, как вчерашняя сорочка Человека-с-тысячей-шарфов, которого она еще пока не осмеливалась даже мысленно называть Феликсом, пусть даже он не всегда надевает шарф, пусть даже и на самом деле тот, кто только что вошел в ее жизнь, принесет ей счастье — не зря же людям имена дают!

~~~

— Пожалуйста, покажите мне записные книжки для свиданий, молодой человек…

— Себе покупаете, мадам? — удивился продавец, разглядывая Марту.

Вопрос показался ей невежливым, нет, просто неприличным.

— Естественно! — сухо и с нажимом ответила она.

Молодой человек, сразу став более любезным, выложил перед ней весь ассортимент записных книжек, имевшийся в отделе.

Марта прикидывала, листала, выбирала…

Книжка должна быть легкой. Ее надо будет все время носить с собой в кожаной плетеной сумочке. А главное — она не должна быть черной…

Продавец, которому хотелось теперь как-то сгладить свою неловкость, суетился. И в конце концов нашел для нее истинное сокровище: очаровательный блокнотик с обложкой из красного сафьяна, к которому прилагалась еще и чудная позолоченная авторучка.

Вернувшись домой с этим сокровищем в сумке, Марта почувствовала себя такой богатой, какой никогда не бывала прежде. Новая записная книжка не походила ни на одну из тех, что сопровождали ее всю жизнь. Ни на толстую тетрадь, где она по настоянию Эдмона записывала хозяйственные расходы, ни на ежедневник с записями о недомоганиях детей, куда тщательнейшим образом заносились даты начала высыпания при ветрянке или кори, ни на гроссбух с бесконечными списками школьных принадлежностей, книг и рождественских подарков, ни на календарь дней рождения и других семейных праздников.

Эта сафьяновая книжечка была совершенно бесполезной. Исключительно удовольствия ради — может же она позволить себе такую роскошь! И не просто удовольствия, а ее личного удовольствия, чисто эгоистического и оттого еще более приятного.

Чтобы ввести ритуал и только для него одного, Марта решила, к примеру, что будет отныне запечатлевать здесь каждую встречу в «Трех пушках», каждая из них займет свое место.

Но уже собравшись записать первую, она задумалась: а как его называть в книжке — «Феликс» или «Человек-с-тысячей-шарфов»?

Само собой разумеется, когда она проходила мимо «Трех пушек», Валантен стоял на пороге — салфетка, конечно, при нем.

— А его еще нет, — шепнул Валантен Марте, едва она поравнялась с входной дверью.

Марта, застигнутая врасплох, никак не могла сообразить, что ответить.

— Но… но еще ведь рано, — пробормотала она наконец.

— Конечно, я тоже так думаю, — легко согласился Валантен и вернулся к работе, не преминув бросить перед этим Марте сообщнический взгляд…

И теперь, взволнованная и чуть запыхавшаяся, она шла по двору к своему подъезду.

Сообщнический взгляд Валантена вызвал в ней бурю чувств. И при этом она отлично понимала, что ее просто надвое раздирает противоречие между желанием быть на виду и смущением оттого, что на нее смотрят, между тем, насколько приятно иметь доверенное лицо, и тем, как ужасно хочется сохранить в тайне все, что с ней происходит.

Но как бы там ни было, совершенно очевидно, что трогательной симпатии официанта из кафе немножко не хватает сдержанности, скромности, чтобы не сказать — такта, заключила она, поднимаясь на свой этаж и крепко при этом цепляясь за перила (ох, до чего же полезную вещь люди придумали!)

Наверху проход перегородила массивная фигура мадам Гролье: консьержка истово начищала круглую медную ручку на двери — похвальное, конечно, рвение, но лучше бы ей приберечь его на ту неделю, которая предшествует Новому году с его традиционными подарками.

А что, если консьержка и впрямь решила за ней шпионить и только потому притащилась сюда? Неприятно, черт побери!

— Добрый день, мадам Марта! Значит, так теперь — носимся взад-вперед? — в голосе мадам Гролье прозвучала плохо скрываемая ирония.

Марта почувствовала себя школьницей, пойманной со шпаргалкой. Это замечание, оно — в насмешку или как? Хотя что эта шпионка знает на самом деле? Что Марта стала чаще выходить на улицу, да к тому же еще в необычные для старой дамы, до сих пор мирно посиживавшей дома и погрязшей в рутине, часы? Ничего больше она не знает и знать не может!

Бесполезно отвечать обиженной сплетнице, вот что. Марта удовольствовалась загадочным кивком и захлопнула за собой дверь перед носом у насмешницы, думая о том, что, вполне возможно, мадам Гролье вовсе ей не подружка, впрочем, она и раньше это подозревала. В отличие от Валантена, которого, пусть он даже и с излишней настойчивостью сует нос в чужие дела, все-таки никак нельзя заподозрить ни в каком коварстве. Этот-то парень — настоящий друг.

Все переживания и душевные муки, выпавшие на долю Марты в последнее время, совершенно истерзали старую даму. Истощили ее нервную систему. Да и левое бедро болело нестерпимо. Она решила поваляться, ничего не делая и не выпуская из рук драгоценной книжки.

Сегодня вечером свидание назначено опять на семь часов. В четвертый раз. Детей она предупредила: буду занята, сама позвоню малышам в среду во второй половине дня.

Теперь она знает, как воспользоваться временем ожидания: надо предаться грезам. Она погрузится в них с головой, она намечтается вволю, выдумывая для себя, для него, для них обоих фразы, которые так и не пригодятся — просто потому, что выдумка редко становится правдой, — но которые наполняют разлуку радостью, весельем, да что там — надеждой и ликованием, благодаря которым семерка на циферблате больше не кажется недостижимой, а наоборот — проживается и переживается до бесконечности.

Марта открыла записную книжку. Взяла новую ручку, и та уютно устроилась в ее плохо сгибающихся пальцах с припухшими суставами. Она переворачивала странички, и удивительное ощущение рождалось в ней от девственного состояния белых листков с непрожитой жизнью — все равно как если говоришь с кем-то о несостоявшемся супружестве или о мнимой удаче… Нет, ее нисколько не тревожит и не раздражает то, что первая запись появится 27 апреля.

Потому что — существовала ли она до сих пор?

Рядом с цифрой «семь» Марта написала самым парадным своим почерком, настолько легко и изящно, насколько смогла: «Три пушки». Человек-с-тысячей-шарфов.

А потом залюбовалась своим творением, этой первой страничкой, на которой наконец появились какие-то сведения о ее жизни, о ней самой, появились слова, нарушившие белизну, заполнившие пустоту, и не просто заполнившие, а наполнившие ее, эту пустоту, конечно, и смыслом, будто в кроссворде, но главное — чувством и образами, среди которых — два пылающих лица, два лица старых людей, склоненные одно к другому в отсветах багрово-красного вина…

~~~

Они все были здесь, ну, в конце концов, почти все. Поль с женой Лизой и двумя мальчиками — по одну сторону стола, Селина с малышкой Матильдой — по другую. Даже за столом брат и сестра обозначали каждый свою территорию, особенно с тех пор, как неверный муж Селины зачастил «по делам за границу». Эвфемизм никого не способен был обмануть — даже малышку Матильду, но Селина придерживалась именно такой версии, просто цеплялась за нее. Понятное дело — самолюбие, и все это самолюбие уважали.

Шоколадный пирог Лизе удивительно удался. Розы, подаренные Селиной, были роскошнее некуда. Кока-кола — ну и гадость, но они так ее любят! — пенилась в фужерах детишек. Все расхваливали кофе, который сварила Марта: никогда еще не пили такого вкусного, говорили они.

Марта согласилась и налила себе полную чашку.

— Как?! Ты теперь пьешь кофе? — удивилась Селина.

— Да… С некоторых пор совсем не хочется чаю…

— Ты все-таки будь поосторожнее, мама, — с преувеличенной заботой подхватил Поль (сговорились они, что ли?). — Подумай, может, тебе это вредно?..

— Да у меня сердце работает, как часы! Мне кажется, я никогда так хорошо себя не чувствовала!

Беззаботность Марты, а еще больше — ее твердость произвели сильное впечатление.

Поль откашлялся:

— Пойдите поиграйте, детишки! Теперь уже можно.

Когда малыши с шумом вылезали из-за стола, Марта почувствовала, как что-то словно прокатилось по ее позвоночнику. Какая-то теплая волна, затопившая все ее существо сложной смесью гордости и внезапного понимания, что надо делать. Оставаться бдительной. Быть настороже.

Эдмон, по крайней мере, научил ее искусству маневра, заключающемуся в том, чтобы нападать первой.

— Знаешь, Селина, что мне тут в голову пришло? Ужасно хочется сменить занавески и покрывало в спальне. По-моему, они… как бы это сказать?.. — старомодны, что ли… Ну да, пожалуй, так — устарели. Мне бы хотелось чего-то повеселее, понимаешь? Каких-то красок поярче — красного или лилового, к примеру…

— Хм… Отлично-отлично… Почему бы и нет?.. Может быть, бежевый цвет действительно… — Селина явно не могла подобрать слова. — Я подумаю об этом…

Селина отступила, умолкла. Поль взял инициативу в свои руки.

— Ты не представляешь, мама, как приятно слышать, что ты хорошо себя чувствуешь, что ты в такой замечательной форме, но… Но мадам Гролье нам сказала, будто… Понимаешь, в твоем квартале по вечерам бывает неспокойно… И… как-то нам не по себе, когда ты одна выходишь на улицу так поздно… Совсем одна, понимаешь?

Марта всмотрелась в своих детей. Да, это уж точно, она впервые видит их отсюда, с нового, другого места, с иной точки зрения, так, словно пейзаж нежности вдруг перевернулся, даже — вывернулся наизнанку, перекувырнулся, колесо сделало полный оборот. Два встревоженных, озабоченных лица, вполне возможно, очень похожих выражением на ее собственное, каким оно бывало в тех случаях, когда сын и дочь были совсем юными и когда она старалась наставить их на путь истинный, защитить, проникнутая важностью своей роли. Роли Матери. Если бы Марта не любила так сильно своих детей, то с удовольствием продлила бы их тревогу хоть на минутку, но не могла же она подвергнуть их пытке своего законного реванша за те ее тревоги, за то ее беспокойство.

— Не волнуйтесь, дорогие мои… Да, впрочем, я ведь и не хожу поздно совсем одна, как вы говорите: меня всегда провожают.

С лиц Поля и Селины исчезла тревога, уступив место явной озадаченности.

Марта обрадовалась в душе, даже опять загордилась немножко: разве не приятно, разве не сладостно поинтриговать собственных детей после стольких лет пресной и лишенной всякого вкуса жизни?

Больше ни слова. Надо сохранить тайну.

Она выдержала паузу, и молчание сделало свое дело. Тишина стала давящей, смущение достигло предела. Выход из положения нашла невестка Марты, Лиза.

— Если Бабулю провожают, я вообще не вижу, в чем тут проблема, — бросила она спасательный круг.

Марта посмотрела на невестку: ее смеющийся взгляд был достаточно красноречив. Отлично. Значит, Лиза — подруга, союзница. Хотя — чему тут удивляться, если ей так здорово удаются шоколадные пироги и не меньше — дети, пусть даже и Поль имеет кое-какое отношение к этим последним, ничего не скажешь — свою лепту и он внес, правда, самую малость…

Но тут общее внимание привлекла малышка Матильда. Она ворвалась в комнату, прыгнула к бабушке на колени и принялась размахивать перед ее глазами, словно военным трофеем, красной сафьяновой записной книжкой с позолоченной авторучкой.

Марта почувствовала, как отчаянно забилось ее сердце: вот-вот выскочит из груди. Из-за того, что новенькой кожаной обложки касались липкие от кока-колы пальчики, а еще больше, конечно, из-за нескромности внучки, из-за того, что тайна выплыла наружу: такое ощущение, будто Матильда, выбрав самое неотразимое оружие — чистоту и простодушие, — зажала в тисках тонких пальцев саму судьбу своей бабушки.

— Ой, Бабуля, до чего же хорошенькая книжечка! Подаришь ее мне?

Марта вглядывалась в поднятое к ней нежное личико с испачканными шоколадом губами, любовалась неподражаемыми кудряшками этого ребенка, которому ни в чём никогда не было отказа, которому Марта же первая никогда ни в чем не отказывала, этому маленькому демону в ангельском обличье, готовому отблагодарить ее шоколадным поцелуем, источавшим любовь.

Ответ вырвался сам, и Марта, к огромному своему изумлению, едва узнала собственный голос:

— Нет, Матильда. Эта книжка не для тебя. И я тебе ее не подарю. Более того, ты немедленно, сию минуту положишь ее на место: туда, откуда взяла.

Девочка на минуту замерла: ей потребовалось время на то, чтобы мысленно перевести на привычный язык все произнесенное на этом новом языке, которому Бабуля еще не научила любимую внучку. Потом, так и не сказав ни слова, не протестуя, — вероятно, оценив должным образом исключительную торжественность события, — малышка спрыгнула с колен Марты, двинулась через всю комнату к двери и прошла в спальню между стоявшими будто на часах остолбеневшими двоюродными братьями.

Неизвестно, что было бы дальше, может, тем бы все и закончилось, но — по иронии судьбы — именно эту минуту телефон выбрал, чтобы зазвонить, зазвонить требовательно и совершенно несвоевременно.

Марта, еще взволнованная своей неуступчивостью, вздрогнула и прижала руку к сердцу, к этому неуемному сердцу, которое все время надо было успокаивать, удерживать в груди лаской — так нежно треплют ладонью мордочку испуганного домашнего животного.

Кто это? Кто ей звонит в воскресенье? Да и вообще, кто может ей позвонить, если дети и внуки здесь, рядом?

— Я подойду, — сказала Селина.

Тихий ангел пролетел. Многоточие…

Потом Селина подошла к матери.

— Это тебя, мама, — сказала она и, поколебавшись, добавила. — Какой-то Феликс…

Марта узнала ощущение, немедленно возникшее в груди и в животе: проникновение пули, нежный укол, блаженная пустота первого испуга. Это Человек-с-тысячей-шарфов, и он впервые звонит ей.

Если бы Марта осмелилась… Ах, если бы Марта осмелилась — она полетела бы на его голос, который позвал ее с расстояния едва ли в несколько метров. Она одним прыжком одолела бы пустячное расстояние, говоря себе на лету, что, конечно, предпочла бы быть сейчас одна, чтобы сполна насладиться таким долго и тайно ожидаемым, таким вымечтанным звонком. Как ей хотелось бы не ловить на себе эти вопрошающие взгляды, не слышать этого молчания — тишина зазвенела у нее в ушах — как она хотела бы не испытывать этого чувства, будто за тобой следят, но все-таки… Все-таки, наверное, это знак, это судьба: звонок — словно намеренно — раздался, когда дети и внуки собрались здесь, будто он специально ловил момент для того, чтобы покончить с умолчанием. Почему бы не дать им понять, что все переменилось, что теперь уже она не просто и не только мать, не просто и не только бабушка, какой была до сих пор? Почему бы не подготовить их к тому, чтобы они по-другому смотрели на нее, чтобы открыли: перед ними женщина по имени Марта, которую некий Феликс подзывает к телефону в час воскресного семейного полдника?

Рука на секунду застыла в воздухе, прежде чем Марта взяла трубку. И ее «Добрый день, Феликс!» прозвучало немножко фальшиво.

— Вы свободны сегодня вечером, Марта?

Голос Человека-с-тысячей-шарфов — этот звучный, этот веселый голос…

— Свободна ли?.. Ну… Я…

Марта не устояла и оглянулась на вернувшихся к столу детей и внуков — словно и сейчас именно они, только они одни могли решать за нее.

Но было похоже, что все ожидают ее ответа. Ответа на внезапно ставший судьбоносным вопрос. Свободна ли Марта? Свободна ли она в своих поступках, в своих решениях, в своей жизни? Свободна ли она от Поля, от Селины, от Тьерри, от Венсана, от малышки Матильды, от Лизы, от этих таких дорогих ее сердцу существ, которые именно силой любви привели ее к состоянию полного забвения себя самой, не-су-ще-ство-ва-ния?

А на другом конце провода Человек-с-тысячей-шарфов восклицал:

— «Севильский цирюльник»!.. Дивная опера!.. Божественная постановка!.. Дирижер — просто лев!..

Ей, Марте, следовало сказать лишь слово, одно слово, и в момент, когда она совсем уже было собралась вымолвить его, она снова почувствовала это волнение, снова — эту блаженную пустоту в животе, этот нежный укол заговоренной пули… И дело было сделано:

— Да, я свободна!

В эти три слова она вложила всю свою убежденность.

Он позаботится обо всем! Он зайдет за ней! Он с ума сходит от радости!

Когда Марта положила трубку, ей понадобилось несколько секунд на то, чтобы взять себя в руки. Да, надо прийти в себя. Надо вернуться к столу. Надо вернуться к близким, они так растеряны.

Может, ничего бы и не произошло, если б не малышка Матильда…

Теперь Марта твердо знала, что никогда не забудет сияющую снисходительность простившей ее сердитый голос внучки, которая подошла к ней и, взяв за руку, отвела к семейному столу, где все сразу же заулыбались: вот она победа, вот он — истинный триумф очарования, которое таит в себе детство.

~~~

Вечер оказался в красных тонах.

Темно-красный бархат кресел, тяжелые складки пурпурного занавеса, разошедшегося по обе стороны сцены… Оранжево-красное платье Розины, чей румянец вызывал ответное кипение алой крови в жилах молодого графа Альмавивы, а кроме них — Фигаро, этот блуждающий, этот летающий огонек, этот сумасбродный Фигаро, воспламеняющий вокруг себя все и всех, пироман — поджигатель сердец…

Вечер был выдержан в красных тонах, потому что Человек-с-тысячей-шарфов выбрал сегодня тот самый гранатовый платок с кашмирским орнаментом, а Марта горела неугасимым пламенем, так, словно дыхание Россини раздувало его из искр еще живущей в ней девочки-подростка, искр, которые устали тлеть.

Марта первый раз в жизни пришла в оперный театр, первый раз в жизни услышала, как поет Любовь. Эдмон заточал ее главным образом в тесное пространство кантат и псалмов. Этот благочестивый, этот набожный Эдмон… Этот суровый моралист Эдмон…

Пение Розины, шея певицы, чуть набухавшая и мелко-мелко дрожавшая при вибрато, необычайно волновали Марту, доводя ее до самого высокого градуса переживаний, а когда влюбленные слились в дуэте, их гармоничные и страстные рулады заставили ее негромко вскрикнуть от возбуждения. Она никогда не могла бы вообразить себе, что два существа могут вот так соединиться милостью аккорда или одновременной модуляции на вершине: остром пике трели или звука «до» верхней октавы.

Человек-с-тысячей-шарфов, сидевший рядом с Мартой, казалось, ощущал все это в унисон с нею. Его тоже бросало в краску, он пылал, он излучал свет.

Иногда он прикрывал ладонью ее руку, то — чтобы предупредить, подготовить к неотвратимому приливу эмоций, то — чтобы, подобно эху, откликнуться на ее чувства, продолжив отзвук от того момента, когда в высший миг полного слияния звуки поднимутся к небесам, до того, когда потом — будто истаивая — они постепенно замрут над их седыми головами.

Услышав легкий вскрик Марты, Человек-с-тысячей-шарфов повернул голову и бросил на нее взгляд, исполненный такой гордости, словно он сам в какой-то степени причастен к сцене, вызвавшей подобное волнение, словно он сам сочинил музыку, оказавшуюся способной исторгнуть этот возглас наслаждения.

К концу первого акта рука Человека-с-тысячей-шарфов уже прочно покоилась на запястье Марты — красота происходящего была неописуема, ликование должно было быть разделенным…

И она снова ощутила тяжесть и волнующую влажность его ладони — точно так же, как в день, когда один и тот же страх заставил их примчаться к «Трем пушкам» и когда незнакомец завладел ее рукой, тепло которой струилось сквозь тонкую ткань синего платья. «Вот, значит, какова должна быть рука мужчины?» — подумала тогда Марта, которая не могла припомнить другой руки, хотя бы немножко похожей на эту околдовывающим смешением твердости и нежности.

Антракт.

Марта была оглушена. Безумные ритмы любви, необузданность проказ Фигаро, заразительные веселье и пылкость музыки, и сразу — яркий свет, затопивший зрительный зал, — от всего этого закружилась голова.

Непрерывная смена, бесконечная череда впечатлений и эмоций взорвала ясную голубизну неба у нее внутри. Ей показалось, что она родилась вновь для того, чтобы острее ощущать происходящее вокруг, показалось, что она очнулась от сна, обожженная миром. Голова у нее кружилась в точности так, как в те времена, когда она, совсем еще девчонкой, возносилась слишком высоко на качелях, и от головокружения у нее немели напряженные и похолодевшие ноги, и все это было в заснеженном, обледенелом Люксембургском саду.

Но вдруг Марте стало жарко. Она, которая никогда не потела, внезапно с головы до пят покрылась испариной, да какой там испариной, пот тек с нее ручьями. Все тело — возбужденное, разгоряченное — пылало, приливы жара подстегивались, будто хлыстом, ударами сердца, которое и само словно взбесилось, само рассыпало искры веселья и смеха.

Начался антракт, и Человек-с-тысячей-шарфов молча отер лоб. Марта была благодарна ему и за это молчание, и за то, что его тоже и так же бросило в жар.

Вокруг него, вокруг нее клубились люди — обсуждали услышанное, поднимались с мест, — от этого лихорадило еще больше. А потом зал опустел. Остались в креслах они одни, немного растерянные, в испарине от волнения, мечтающие о том, чтобы это длилось и длилось, чтобы можно было снова поделить на двоих восторг. Только на двоих. Без никого.

Марта смотрела на свое запястье, такую хрупкую часть себя самой, изношенную прожитыми годами, ставшую ломкой, как стекло. Запястье больше не принадлежало ей по-настоящему. Она принесла его в дар, не задавая вопросов, даже не опасаясь того, что оно, ломкое, как стекло, разобьется.

Потому что стеклу не страшны ожоги от раскаленных углей.

Да Марте и хотелось обжечься, какое там — обжечься, она была не против сгореть совсем, сгореть — как горела она, слушая Россини, в его сверкающем пламени.

~~~

Книжечка в обложке из красного сафьяна постоянно пополнялась записями.

Утром после кофе Марта заносила туда пометку о вчерашней встрече. А когда переворачивала назад страницы, от этого праздника, который теперь вечно сопутствовал ей, начинала кружиться голова: как в детстве, стоило только подумать о блестящих на солнце деревянных карусельных лошадках. Выставка, концерт, прогулка, свидание… Выставка, концерт, прогулка, свидание… Кружится карусель, кружится голова…

Иногда она одной фразой, а то и просто одним словом комментировала событие. «Чудо… сплошное наслаждение… дивно… лучше не бывает», — то и дело писала она на полях красной книжки, куда, кроме того, следуя рефлексу, за который Эдмон наверняка обозвал бы ее «последним романтиком», вкладывала маленькие сувениры, хранившие память об их совместном бродяжничестве: высохший лепесток цветка, упавший на столик, за которым они сидели в кафе, входной билет в музей…

Эти мелкие предметы стали трофеями, свидетельствовавшими о победе, которую ей удалось одержать над пропавшими зря годами, над десятилетиями, затерявшимися во мраке обязанностей и долга перед всеми, а больше всего — томительной скуки.

Марта черпала силу в своих трофеях, она словно брала реванш за себя молодую, за девушку, насильно лишенную возможности мечтать, приговоренную к бесцветному существованию, в то время как все в ней самою судьбой было предназначено только для яркой, искрящейся, взрывной жизни.

Девушка. Чудно и чудно, но она именно как юная девушка исследовала тысячу и одну грань, тысячу и одно обличье Человека-с-тысячей-шарфов. Столь же непредсказуемый, как эти его шарфы (поди угадай, какой наденет сегодня!), он не переставал удивлять ее. Все, что он говорил, все, что он делал, нет, все, в чем выражалось его существо, одним словом, он сам — скажешь «удивительно», мало покажется! Да что там! Уже просто то, что он есть, что он есть ТАКОЙ — событие…

Человек-с-тысячей-шарфов представлял собою непрекращающийся, длящийся нон-стопом спектакль, гарантирующий удивление, обещающий неожиданность в любую секунду.

Рядом с ним Марта постоянно и неустанно пробовала на вкус и собственные, новые для нее ощущения, такие же непредсказуемые, и получалось, будто гибкий и таинственный механизм ее чувственности, до сих пор почти никогда не пускавшийся в ход, вдруг завелся сам собою, завелся сразу, простояв долгие годы в ожидании и оставаясь новехоньким, потому что Эдмон вытащил и спрятал ключик от него, а может быть, потому, что Эдмон, будучи благопристойным мужем и безупречным отцом, так и не смог убедить ее в том, что он к тому же, или кроме того, — просто мужчина.

До сих Марте было вполне достаточно той глубины ощущений, какая выпала ей на долю. Настолько, что она даже и не задавалась вопросами о том, испытывает ли какие-то чувства и что это за чувства. Впрочем, что она знала о чувствах? Помнила, что маленькой девочкой очень любила свою маму — пока ту не унесла болезнь. Могла бы рассказать о том, как любит своих детей и внуков. Вот и все. Этим и ограничивались ее познания.

Она довольствовалась какими-то черновыми, примитивными чувствами — словно бы «сырьем эмоции», и даже они были для нее, по меньшей мере, утомительны, пусть и сводили с ума.

Как и в тот вечер, когда они слушали «Севильского цирюльника», голова ее порой не выдерживала избытка переживаний. Она укладывалась в постель, переполненная ими, но изнуренная, и засыпала, опять забыв принять снотворное. Левому бедру все это тоже даром не проходило. А что до сердца, то оно вообще не желало поддаваться. Оно приводило Марту в замешательство до такой степени, что она подумывала, а не стоит ли наведаться к доктору Бине, вроде бы мудрое решение… Не взбудораженное и не поддерживаемое энтузиазмом, который вызывали в ней зрелища или ужины с чуточкой вина, ее сердце слабело и начинало работать неохотно, будто хотело напомнить Марте о ее долге, о том, что, в конце-то концов, она — старая дама: утверждение, нелепость и неуместность которого она принимала с огромным трудом. Черт побери, какое отношение имеет это мешающее движениям, ставящее палки в колеса и непрестанно обуздывающее Марту разбитое тело к волшебной легкости всего ее существа, готового на любую дерзкую выходку?

Может быть, именно вспоминая об этом, перед тем как подняться по лестнице или выбраться из слишком глубокого кресла, Марта и сейчас подносила обе руки к груди, но теперь этот жест означал не то, что прежде. Теперь она таким образом подбадривала свое сердце, словно бы говорила ему: следуй за мной, очень тебя прошу, давай вместе преодолеем и эту высоту.

И Человек-с-тысячей-шарфов, и его Собака заметили, как она прижимает руки к груди перед каждым новым испытанием. И тот, и другая с уважением относились к этим моментам нерешительности, когда Марте необходимо было собраться с силами, приободриться. Но они делали вид, будто этих мгновений нет, один начинал поправлять шарф, другая чесать себя за ухом, обмениваясь при этом отнюдь не ускользавшими от внимательных глаз Марты и казавшимися ей забавными заговорщическими взглядами: ясное дело, они понимают, они ведь и сами старые… И минута слабости проходила, и вся троица опять бросалась очертя голову навстречу новым удовольствиям.

Быть всем троим разбитыми клячами? Что ж, и в этом есть своеобразное очарование. Усталость обязывает быть доброжелательными, благодушными, она даже подталкивает к нежности. Бывало, рухнут они — все трое рядышком — на скамейку какого-то из садов или бульваров, и — играя в то, что и делать-то им нечего, и говорить-то не о чем, а на самом деле используя эти минуты, чтобы перевести дыхание, набраться сил, — сидят так, запутавшись в руках и в лапах до тех пор, пока Человек-с-тысячей-шарфов не подаст сигнал к действию, предлагая нечто, способное мгновенно возродить энтузиазм Марты и Собаки, всякий раз вдохновляемый его новыми проектами.

Но всем многочисленным развлечениям, всем мероприятиям, которые он придумывал и осуществлял для нее и с ней, Марта предпочитала свидания наедине, вернее, в «Трех пушках», где у них теперь был свой, общий столик. Именно здесь, а не в каких-то других краях Человек-с-тысячей-шарфов и ухаживал за ней.

Если он оставлял Собаку дома, Марта говорила себе: «Любовное приключение уже носится в воздухе», — но еще острее она чувствовала, что он именно ухаживает за ней, когда на шее Человека-с-тысячей-шарфов, входящего в кафе, не оказывалось ни кашне, ни шейного платка, когда шея его оставалась голой, будто обнаженность этого небольшого участка кожи, напоминающая признание в том, что вот, мол, в каком я уже возрасте, обладала способностью открывать заодно и сердце, давая волю излияниям чувств.

Человек-с-тысячей-шарфов говорил тогда такие слова, каких Марта сроду не слышала, в основном — комплименты, но изложенные столь необычайным образом, что, стоило ему произнести нечто подобное, волнение ее сразу же доходило до предела. Да-да, она ужасно волновалась, и волнение это было не совсем понятно ей самой, наверное, потому, что она не могла определить, откуда оно исходит.

Иногда ей чудилось, будто — из головы, а иногда она ощущала его, это волнение, в животе, в той самой выемке, в том враз опустевшем месте, куда ударила пуля, где страх впервые коснулся ее запомнившимся навсегда таким нежным уколом.

А потом это волнение — нет, не растекалось по всему телу, оно словно бы заражало душу, покалывая в самом тайном ее уголке своим восхитительно тонким острием, не поселяясь там, а пролетая сквозь нее и сея при этом сладостные зерна наслаждения.

И еще были подарки. Когда Марта заглядывала в пакетик, сердце неожиданно пробуждалось и отвечало ей торжествующей песнью. Оно начинало отчаянно биться. А шуршание бумаги перекрывало все шумы «Трех пушек». Можно было подумать даже, будто все в кафе замирали, слушая это шуршание.

Под нежным и веселым взглядом Человека-с-тысячей-шарфов она разворачивала подарок с таким ощущением, словно расстегивает платье, и щеки ее пылали.

В таких случаях Валантен никогда не отходил далеко. Он приближался, вроде бы для того, чтобы предложить им по второй рюмке портвейна, а на самом деле — чтобы восхититься сюрпризом.

Среди самых необычных подарков она часто обнаруживала рисунки, на которых была изображена — главным образом сангиной — женщина в шляпе, поразительно похожая на ее дочь.

Она так и говорила:

— До чего же красиво. Можно подумать, это моя Селина.

А Человек-с-тысячей-шарфов неизменно отвечал:

— Нет, Марта, это вас я вижу такой. Это вы…

~~~

Толстая перекошенная физиономия в глазке выглядела смешно и угрожающе. Мадам Гролье размахивала руками и давила на кнопку звонка. У Марты не оставалось выбора: придется впустить эту цербершу, пока она не проткнула дверь насквозь…

Консьержка, сменив гримасу на улыбку или что-то похожее, произнесла с порога: «Кое-кто оставил вот это для вас… Кое-кто сказал, чтоб непременно в собственные руки…»

«Вот это» оказалось плоским пакетом, перетянутым красной ленточкой. Что же до «кое-кого» — на неопределенном местоимении был сделан акцент, оно прозвучало с пафосом и чуть-чуть насмешливо, — Марта мгновенно догадалась, что «кое-кто» должен выглядеть пожилым господином, напоминающим художника, что он, скорее всего, был одет в коричневый вельветовый пиджак и носил на шее экстравагантный шарф… Или шейный платок…

Марта посмотрела на консьержку. Должно быть, существуют, думала она, посланцы, специально предназначенные для некоторых поручений, и у них такие божественные лица, наверное, ну, например, как лик ангела с Боттичеллиевского «Благовещения», репродукцию которого Человек-с-тысячей-шарфов бережно хранил в своем альбомчике для набросков.

Она поблагодарила мадам Гролье и отобрала у консьержки пакет, чуть ли не вырвав его из цепких пальцев.

— Это… Это ваш друг? — настоятельно требуя ответа, с нажимом спросила шпионка.

— Да. Да. Именно так. Друг!.. Пока, мадам Гролье… Всего хорошего!

Марте было не по себе.

Сегодня вечером у них не предполагалось свидания, потому что ему надо было вести к ветеринару Собаку, у которой вдруг пропал аппетит. «В таком возрасте это тревожный признак», — уточнил Человек-с-тысячей-шарфов, и Марта видела, что он действительно немного тревожится.

Нет свидания, и все-таки Феликс здесь, рядом с ней, он здесь — в этом подарке, который ей не терпится развернуть, пусть даже нет поблизости Валантена, который порадовался бы с нею вместе…

Марта стала снимать упаковочную бумагу прямо на кухонном столе; слева стояла ваза с компотом из яблок, справа — шкатулка для рукоделия, которую она решила разобрать и привести в порядок, потому что уже сто лет, как не шила, ну, не сто лет — несколько недель, и за это время как бы в доказательство ее беззаботности и стремления к излишествам во всем скопилось сто-о-олько штопки! А сердце ее пело…

Футляр, и довольно большой, да уж, маленьким его не назовешь, а в нем — альбом, старый альбом, нет, одна пластинка, виниловый диск с отрывками из «Севильского цирюльника», а на картинке, украшающей «домик» для пластинки, — Розина в огненно-красном платье, женщина-взрыв, женщина-извергающийся вулкан, и все это, судя по истертости картона обложки, давным-давно было во владении Феликса, может быть, даже сопровождало его очень долгие годы, деля с ним одиночество.

Значит, это его диск! А насколько же это более драгоценный подарок, чем любая новая пластинка! И, значит, это его Розина, его пылкая Розина, которую он захотел преподнести Марте как часть себя самого, но и для того, конечно же, чтобы, как прежде, разделить с ней восторг, напомнив, что они ощущали, первый раз слушая вместе оперу, чтобы хрупкое женское запястье снова почувствовало тяжесть мужской руки и чтобы безумные и стройные рулады, дивные звуки, которые можно было бы назвать самой Любовью, проникли теперь в ее дом и поселились в нем так же прочно, как жили до тех пор в его доме. Заполнив дом до краев…

Марте стало немного не по себе, ей почудилось, будто она вся превратилась в одно отчаянно бьющееся сердце, и сердце это увлажнилось слезами.

Но это оказалось еще не все. Посреди пышных юбок прелестной Розины белел приклеенный к картону скотчем конверт.

Первое письмо. Первые слова, написанные его рукой, той самой рукой, которая умеет так хорошо рисовать, которая так часто рисует ее, той самой рукой, которая нежно гладит Собаку, той самой, что иногда чуть-чуть дрожит, приподнимая рюмку с портвейном.

Пока письма Марте приходили только от внуков — открытки, которые они ей писали, уезжая на каникулы, или «настоящие» письма, да еще и с раскрасками, выполненными неловко, но с большой любовью. Она хранила все эти сокровища в отдельных для каждого картонных коробках — имена были крупно написаны на крышках. Она мечтала, что вернет потом ребятишкам их трогательные послания, потом вернет, позже, им тогда будет интересно, потому что они же не видят сами, как растут, в то время как она — со своего привилегированного бабушкиного места — с наслаждением и тревогой постоянно наблюдает за этим процессом.

А теперь Марте предстояло прочесть письмо от мужчины. От мужчины, который написал ей в первый раз и который не был ей ни мужем, ни сыном, ни чиновником из отдела социального обеспечения… Марте предстояло вскрыть конверт и прочесть письмо от Человека-с-тысячей-шарфов, а эта операция требовала массы предосторожностей и по отношению к самому письму, и по отношению к женщине, которой оно адресовано, женщине хрупкой, как ее запястье.

Значит, прежде всего — нельзя же испортить конверт! — надо взять на секретере в спальне нож для бумаги, отличный нож слоновой кости… Марта трижды вздохнула — тремя разными способами, но каждый вздох прозвучал словно бы заговорщически, потому что ей показалось, будто сладостный укол страха, там, где-то в прошитом пулей животе, стал вроде бы чуть-чуть менее нежным. Она ощущала в этом месте теперь мелкие острые зубки — так, как бывает, когда треплешь дружеской рукой собаку по морде, а она делает вид, будто тебя покусывает, напоминая о том, что все-таки остается собакой…

То, что она читает, будет читаться еще раз. Перечитываться много раз. То, что она читает, нельзя выговорить вслух. Нельзя пересказать своими словами. То, что она читает, обращено к ее голове, к ее сердцу, ко всему ее телу, к ее спавшим доселе чувствам, которые разбудил настоящий рыцарь.

Это письмо было письмом, которое ей надо было получить в семнадцать лет — до того, как отец просватал ее за Эдмона, получить от совсем другого человека, чем Эдмон, от рыцаря, от того, кого она так надеялась встретить и так ждала — вплоть до сегодняшнего дня.

Марта получила первое в жизни любовное письмо. Ей недавно сравнялось семьдесят.

~~~

Древний проигрыватель хранился в бывшем кабинете Эдмона, превращенном в нечто вроде склада. Сюда горой сложили чемоданы, убрали всякую бытовую технику типа старых пылесосов — вообще все, что мешало в других комнатах. Здесь же Марта держала запасы продуктов, варенье, консервы, все из провизии, что не портится без холодильника, сюда же снесли книги, к которым никто никогда не притрагивался, сломанные или надоевшие игрушки. Наконец, среди всего этого хлама стояли и три картонные коробки с надписанными на крышках именами «Тьерри», «Венсан», «Матильда», и у Марты было сильное подозрение, что детишки роются в содержимом сколько хотят, когда во время визитов с родителями скрываются здесь от надзора взрослых.

Ну вот, пора… Усевшись в старое, продавленное кресло Эдмона между однорукими куклами и сломанным вентилятором, Марта принялась слушать фрагменты «Севильского цирюльника».

Она часто закрывала глаза и всякий раз при этом мгновенно оказывалась вновь в сияющем огнями театре, и звучали восторгом, сливаясь в одно целое, голоса, и музыка излучала чувственность… И всякий раз она снова начинала трепетать, и снова ощущала запястьем разделенный с ним эмоциональный всплеск…

Слова развернутого и лежавшего на коленях письма плясали в бликах этого волшебного света.

Розина отдавалась фарандоле, кружась и вздымая множество пышных юбок, усыпанных блестками.

Читанное и перечитанное множество раз письмо обжигало колени Марты.

Жар, должно быть, начался из-за этого, он пошел отсюда — от этого избытка воспоминаний, он стал порождением этих огненных блесток…

Утром пришлось вызвать доктора Бине.

Инициативу проявил Поль, которого встревожило лихорадочное состояние и чрезмерное, очень странное, по его мнению, возбуждение матери. Она понятия не имела о том, что говорил сын доктору в коридоре, что тот отвечал ему. Она была настороже.

Поль не вышел из спальни, он решил присутствовать при осмотре. Доктор, который поначалу был сильно озабочен, чем дальше, тем больше расслаблялся. Наконец он отвернулся от Марты и сказал Полю:

— Что ж, дружок, у меня такое впечатление, что сердце у вашей матери работает прекрасно… Когда я выслушивал ее последний раз, дела шли куда хуже… Она немножко простыла, вот и все!

Немножко простыла? Нет уж, если вспомнить этот безумный вечер, эту музыку, скорее подумаешь, что у нее настоящий и сильный тепловой удар был. Солнечный удар. Но поскольку больше всего ее всегда беспокоило сердце, она очень обрадовалась, что у врача-то оно никакого беспокойства не вызывает.

— Вы мне кажетесь… ну… ну… Вы мне кажетесь, скорее, немножко возбужденной, что ли, дорогая мадам… — заключил ученый муж.

Поль тоже успокоился, пусть даже данное врачом определение «возбужденная» по отношению к матери его несколько удивило.

А Марта решилась.

— Доктор, — вдруг сказала она. — Доктор, могу я минутку поговорить с вами… с вами наедине?.. Прости, сынок, — добавила Марта, обращаясь к Полю, которого вовсе не хотела обидеть.

Поль, недоуменно пожав плечами, но все-таки более чем благосклонно… удалился.

— Понимаете, доктор… Мне надо вам сказать… спросить у вас…

Марта вздохнула, понизила голос. Бывают такие признания, которые можно сделать только шепотом. Теперь именно это ей и предстояло.

— Вот… понимаете, доктор… Так получилось, что… что я… ну… у меня была встреча… было свидание…

Она поколебалась, ища слова, слова, которое никогда прежде не слетало с ее губ, никогда прежде не пронзало ее сердца, но которое ей хотелось произнести, ощутив такую же карамельную сладость во рту, как тогда, когда впервые выговорила, — «свидание».

— Любовное… Да-да, так. Любовное свидание… Ну, и я хотела спросить, узнать… вот… как же это сказать?.. с медицинской точки зрения…

Марта стянула на груди кофточку из тонкой пушистой небесно-голубой шерсти так, будто вдруг застыдилась, так, как застенчивая молодая девушка, вдруг осознавшая, что нечаянно выдала себя — выдала не только внешне, но и внутренне, — смущаясь, прячет в ладонях зарумянившееся лицо.

Доктор Бине, в прежние времена всегда достаточно сдержанный, уселся на край кровати. Это был старый врач, он тоже, как и Марта, вдовствовал, он привык чинить человеческие тела, конечно, но при этом весьма охотно становился психологом, когда появлялась необходимость заняться и душами тоже.

Он посмотрел на пациентку с такой заботой и с таким участием, какого она и припомнить не смогла. Вот разве что — один-единственный раз еще он так смотрел. Шесть лет назад, когда его вызвали к Селине, у которой в самом разгаре воскресного полдника начались, как предполагалось, преждевременные роды: очаровательной малышке Матильде приспичило тогда пораньше появиться на свет, но она благоразумно решила потерпеть.

— Не знаю, мадам… дорогая мадам, просто не знаю, что, с медицинской точки зрения, мог бы сказать против «любовного свидания» с господином… скажите-ка… скажите, а сколько лет этому господину?

— Точно не знаю, доктор. Он постарше меня, кажется, но он так молод, доктор, он такой… Он художник, знаете!

— Отлично, дорогая моя! Просто чудесно! Вы разрешите мне называть вас «дорогая моя»? Мне все это представляется просто замечательным! Я сказал бы даже — доктор Бине встал и принялся укладывать инструменты в саквояж — …сказал бы даже, что я вам завидую!

И доктор вышел, что-то вполголоса мурлыкая, а Марта вся раскраснелась от смешанного чувства огромной радости и огромного смущения.

Поль поджидал врача у выхода из квартиры, и она слышала, как они обменялись несколькими фразами…

И когда сын вернулся в спальню, он показался Марте сильно озадаченным.

— Что еще за лихорадка такая, которую не следует лечить?

Марта опустила глаза. И еще чуть покрепче прижала пушистую светло-голубую кофточку к груди.

— Ладно уж, Поль… Понимаешь… Я, вот, встретила одного человека и…

Поль подошел к кровати. Никогда еще он не смотрел на нее так, нет, один раз смотрел — над свежевырытой могилой, куда опускали гроб с телом Эдмона.

Сын взял Марту за руку.

— Ты могла бы мне все рассказать, мама… Я бы понял, ты ведь знаешь…

— Я… мне как-то страшновато, я не решаюсь… Может быть, из-за твоего отца…

Ответ Поля прозвучал для нее подобно удару грома:

— Тоскливо тебе жилось с папой, да?

— Ох, боюсь, что да, мой мальчик… Действительно — тоскливо…

Марта не могла найти другого выхода: круг замкнулся, сын, в конце концов, сам утверждает.

Поль поспешно надел плащ: то ли он снова заторопился, то ли чуть-чуть рассердился на себя за неуместную растроганность. Но — уже стоя на пороге — повернулся к матери и воскликнул:

— А я проиграл бутылку шампанского!

— Господи! Как же это, мой мальчик? Кому, Поль?

— Да Лизе, кому же еще! Она поспорила со мной на эту бутылку: говорит, ты влюбилась!..

Влюбилась?.. Да, она полюбила… Понадобилось три дня лихорадки, чтобы тело Марты признало эту такую поразительную, такую ошеломительную, такую опьяняющую истину.

~~~

Марта идет по улице.

Прогулка после выздоровления? Она болела, но болезнь была не опасна. Хвала этой болезни! Благословенная болезнь!

Температура упала, но болезнь осталась с ней, и она совсем не хотела выздоравливать, лишаться этой поразительной, этой ошеломляющей, этой опьяняющей истины, не хотела избавляться от очевидности, диагностированной, названной по имени ее собственным сыном.

И именно потому, что Марта полюбила, ей вдруг захотелось прямо с утра прогуляться по Большим Бульварам…

Ей необходимо было надышаться жизнью, надышаться Парижем. Уйти подальше от своего квартала, от его обветшалых, его старушечьих отметин. Открыть для себя город, ощутить его вокруг себя, услышать, как его сердце бьется в унисон с этим ее новеньким с иголочки сердцем — новым домом, в котором поселился новый жилец. Вписаться в город, пусть даже она не способна полностью слиться с его ритмом, с этим всеобщим порывом, который заставляет людей сломя голову бежать по улицам. То, что вокруг клубилась толпа пешеходов, теперь не смущало и не раздражало ее.

Она любит и любима. Мысль об этом вела Марту, несла ее на крыльях, независимую, спокойную, по бульвару, не знавшему ее тайны, не знавшему ничего о ее опьяняющей болезни, о ее благословенной болезни.

Какой легкий воздух. Она надела свое обычное синее шелковое платье, светлые бумажные чулки, голубую шляпку, нитяные перчатки, не забыла взять плетеную кожаную сумочку, внутри которой — драгоценность: красная сафьяновая записная книжка, куда позолоченной ручкой уже занесено сегодняшнее вечернее свидание — в «Трех пушках», конечно. Запись была особенно отчетливой на фоне трех белых, пустых страничек — трех дней лихорадки, трех дней без встреч, без свиданий, разве что с самой собой.

Марта шла, аккуратно переставляя ноги, старательно отмеряя и выверяя каждое прикосновение ступни к асфальту. Тело плавно покачивается, голова чуть наклонена…

Она размышляла. Она думала о том, какими будут первые слова сегодня вечером. Кто их произнесет.

Когда она ступила левой ногой на тротуар, в бедре закололо. Но она не рассердилась на него. Нельзя же сразу порвать со всем в прошлом. Должно же все-таки остаться в Марте хоть что-то от нее прежней, так почему не эта стреляющая, дергающая боль, ставшая, в конце-то концов, такой привычной, такой родной после стольких лет неизбежных осложнений?

Париж ни-че-го не знает о ней, о ее тайне. Она идет…

Сначала Марта просто ощутила кого-то рядом, поблизости. Потом ощущение усилилось и уточнилось: кто-то идет вслед за ней, кто-то замедляет шаг. Кто-то приспосабливает свою походку к ее походке.

Женщина.

На асфальт упала тень. Легкий силуэт в короткой юбке, волосы летят по ветру.

Женщина колебалась. Ее вроде бы тоже не раздражали прохожие, не тревожило нетерпение толпы.

Почему бы этой женщине не пойти своей дорогой? Почему она так старательно подлаживается под Мартины шаги?

Вопрос остался без ответа, но совместная прогулка продолжалась. Долго-долго.

В общем-то Марту не стесняло и не возмущало это единение с незнакомкой. Теперь они шли почти рядом и, казалось, вели между собой безмолвную, неспешную беседу.

Потом незнакомка внезапно остановилась, остановилась на какую-то секунду, на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы Марта обернулась и наконец увидела ее…

Красный цвет преобладал в ее одежде, а волосы сияли каштановым блеском. Да нет, дело не в том, что красный, это был не просто красный! Это был цвет мака, оттенок, который Марта сразу же узнала. Ее собственный цвет, ее вожделенный цвет… Ее запретный цвет.

Пятьдесят лет мигом свалились с плеч и куда-то исчезли. Пятьдесят лет, проведенных за серой песчаной насыпью, за каменной стеной. Незнакомка была одета в легкую свободную блузку цвета мака, вольно распахнутый воротник почти открывал грудь, и блузка была до странности похожа на ту, что Марта носила все лето перед тем, как ее выдали за Эдмона, перед помолвкой, перед свадьбой, перед тем, как новобрачный безжалостно изгнал из ее гардероба всю, как он считал, подростковую одежду.

И произошло необъяснимое: несмотря на то что сердце замерло от изумления, несмотря на сильнейшее волнение, охватившее Марту, она улыбнулась.

Она улыбнулась незнакомке. Она улыбнулась ее свободе. Она признала и утвердила эту свободу.

И Женщина-маков цвет ответила ей улыбкой. И в улыбке промелькнуло подобие согласия, будто незнакомка тоже признала и утвердила что-то в Марте.

А потом их дороги разошлись.

Что Марта тогда сделала с запрещенной блузкой? Выбросила, отдала кому-то из подружек? Нет, не помнит, вылетело из памяти…

Говорят, что мак — цветок желания.

Может быть, она только что встретилась на улице со своим желанием, желанием тоже стать как маков цвет?

~~~

Если бы не Женщина-маков цвет, разве Марта согласилась бы, выйдя из «Трех пушек», отправиться в гости к Человеку-с-тысячей-шарфов, решительно опершись на его руку, отправиться под предлогом того, что надо навестить Собаку, которая снова потеряла аппетит и отказывается даже от любимых блюд?

Если бы не Женщина-маков цвет, разве Марта прилегла бы сейчас на эту старенькую софу посреди скудно обставленной мастерской художника, запивая гусиный паштет мелкими глоточками кьянти, а перед этим — сняв не только шляпку и перчатки, но — о Боже мой, подумать только! — скинув туфли?

И все-таки это была она, она лежала здесь, на софе, и она делала именно то, что делала.

В мастерской было так же пусто, как и в ее собственной голове. Не пустотой нужды, наоборот, пустотой излишней наполненности пространства, пустотой неуловимой мечты.

Одним словом, Марта забыла о том, кто такая Марта.

Сидя напротив в заляпанном краской кресле-качалке, Феликс смотрел на нее.

Его глаза блестели — так же, как только что блеснули глаза Собаки, когда Марта, нагнувшись, положила ладонь на осунувшуюся мордочку.

Прежде чем вздохнуть и прикрыть глаза, Собака отблагодарила гостью, нежно и от души вылизав кончики ее пальцев. Казалось, Собака очень рада ее визиту.

Марта, которая отлично понимала язык вздохов, сказала:

— Собака вздыхает, потому что просто устала жить. Она не больна, не страдает.

Человек-с-тысячей-шарфов не ответил. Ему тоже были хорошо знакомы такие вздохи, ведь они с Собакой ровесники…

Марта не могла припомнить, смотрел ли кто-нибудь когда-нибудь на нее ТАК — может быть, только мама, когда она тоже научилась смотреть внутрь, минуя внешнее, заглядывая прямо в сердце.

Марта подумала, что мама, должно быть, сильно страдала, зная, что творится в сердце у ее ребенка, у ее дочки, которую она оставляла на попечении отца, настолько близорукого, чтобы некоторое время спустя принести девочку в жертву такому человеку, как Эдмон.

Человек-с-тысячей-шарфов, казалось, прочитал ее мысли. Он вдруг заговорил:

— Марта, а вам кто-нибудь говорил, как вы красивы?

В семьдесят лет не жеманятся и не кривляются. В семьдесят лет верят словам и считают, что вопросы должны быть прямыми, а ответы — честными. Вот почему Марта помедлила, желая по-честному и ответить. А в самом деле, говорил ли ей кто-нибудь когда-нибудь, что она красивая?

Насчет Эдмона — тут и вспоминать нечего: нет, в жизни такого не говорил. А другие? Придется подумать…

После долгих размышлений она сообразила: да конечно же! Матильда! Причем не далее, как на прошлой неделе: когда бабушка расчесывала щеткой свои длинные волосы, чтобы уложить в пучок, малышка зарылась мордочкой в седую гриву и неожиданно прыснула со смеху: «Бабуля, да ты ж у нас красавица!» Марта припомнила еще, что тогда она очень крепко прижала к себе ребенка и сразу же, не удержавшись, подумала о Человеке-с-тыся-чей-шарфов. И было это как раз накануне того дня, когда температура подскочила, накануне лихорадки, любовной лихорадки…

— Да, моя внучка Матильда это мне сказала, совсем недавно сказала, действительно…

Человек-с-тысячей-шарфов улыбнулся.

— Но если я вам такое говорю, это ведь не совсем одно и то же, правда?

Марта оглядела свои хлопчатобумажные чулки: ноги казались просто голыми — без туфель-то. Глаза ее затуманились. Наверное, от кьянти. Или от гусиного паштета.

Она снова задумалась, потом ответила:

— Не совсем, это верно… Не совсем одно и то же…

Теперь глаза Человека-с-тысячей-шарфов стали вылитые горящие головешки. Губы Марты пересохли еще больше, чем нос Собаки, спавшей у их ног и вздыхавшей во сне.

— Однажды я напишу ваш портрет на этой софе, не откажетесь, Марта?

Настал черед неуверенности для Человека-с-тысячей-шарфов: «Может, зря я так сказал?» Его стариковское лицо запылало — впрочем, вполне вероятно, это были отсветы от красных занавесок, которые он задернул, войдя в мастерскую, чтобы замкнуть пространство, если не для того, чтобы замкнуть время. Остановись, мгновенье, ты прекрасно… Может быть, может быть, для этого…

Он снял с шеи шарф. Нет, не шарф, шейный платок цвета граната, тот самый — с кашмирским орнаментом.

Марта подумала: наверное, это его любимый платок, самый любимый из всего, чем он прикрывает шею, — и вдруг осознала, что он впервые позволил себе разоблачиться при ней.

Мысль эта чрезвычайно ее взволновала. Чуть ли не до белого каления довела. Ей почудилось, что сердце сейчас выскочит из груди, и она решила, что надо заговорить, чтобы оно вернулось на место и забилось в привычном ритме.

Человек-с-тысячей-шарфов стоял у софы — платок в руке, шея голая. Их отделяла друг от друга только Собака, но даже Собака теперь затихла и больше не вздыхала. Казалось, она хочет услышать, что ответит Марта.

— Можно, я вам кое-что скажу? — спросила она, чтобы произнести хоть что-нибудь, чтобы нарушить тишину.

— Да, разумеется.

— Знаете, как я вас называю, когда думаю о вас?

— Откуда же?.. А как?

— Я называю вас «Человек-с-тысячей-шарфов»… Вам нравится?

— Нравится, — он выдержал паузу. — Я и впрямь всегда их надеваю, вы видели, но сейчас… сегодня с этим шейным платком я чувствую себя увереннее… более уверенным в себе… понимаете?

— Да-да, понимаю… Как я, когда я в шляпе…

Марта и Человек-с-тысячей-шарфов обменялись взглядами: он — без шарфа, она — без шляпки, которую только что бросила на стул вместе с перчатками из тонкой шелковой нити и маленькой кожаной плетеной сумочкой.

И вот они оба остались беззащитными — в этот поздний вечерний час, в этот поздний час их жизни.

Собака испустила протяжный вздох — будто от полноты ощущений.

~~~

В столовой царил невероятный кавардак, такое способны устроить только женщины. Можно сказать: невероятно и сладостно женственный кавардак здесь царил.

Повсюду — разноцветные куски тканей, ткани, ткани, ткани в неисчислимых количествах: впечатляющее зрелище! Стол, стулья, кушетка — вся мебель была реквизирована ради такого случая. Марта, Селина и Матильда зарылись в эту пеструю гору чуть не с головой.

Марта выбирала из предложенных Селиной образчиков набивную ткань. Выбрала. И оказалась непреклонна: только эта, во-он та — с рассыпанными по перламутровому фону ярко-красными цветами, то свивающимися в гирлянды, то сливающимися, словно в поцелуе. Селина, со своей стороны, предпочитала «более деревенский» вариант. «На незабудках и васильках, — уверенно заявляла она, — глаз отдыхает, значит, и покоя душе больше».

Матильда, в полном восторге от того, что о ней забыли, собирала под столом упавшие со швейной машинки образцы и вырезала из них красные цветы для каких-то собственных надобностей.

Ах, как давно Марта и Селина не проводили вместе время вот так — в течение многих часов подряд, за шитьем, за разговорами…

Сегодня их близость была чуть-чуть рискованной: и та, и другая прекрасно знали, что именно известно собеседнице.

Марта отнюдь не была убеждена в том, что встретит у дочери такие же, как проявил Поль, понимание и доброжелательность. И вовсе не потому, что та унаследовала от отца близорукость во всем, что касалось области чувств, совсем нет — Селина, хотя и была немножко неискренней, все-таки росла впечатлительным и внимательным ребенком, да и осталась такой. Марта просто предполагала — и не без опаски, — что собственные семейные неурядицы отнюдь не склоняют людей, и дочку в том числе, к романтичности или сентиментальности.

И потом, надо же признать, происходит-то все шиворот-навыворот! Мир перевернулся! Разве обычно не матери дочерям готовят приданое, разве не они — сыпля полными горстями советы с недомолвками, практичные и непрактичные рекомендации, сообщнические, а иногда и игривые намеки, — обставляют комнату для любви? А вот у них… бедная Селина, покинутая, одинокая, и она, Марта…

Этим, видимо, и объяснялось то обстоятельство, что Марта с Селиной говорили обо всем и ни о чем, потом ни о чем и снова обо всем, и опять, и опять… Но внезапное появление из-под стола, когда на минутку умолкло стрекотанье швейной машинки, ребенка, очаровательной малышки Матильды, до тех пор со страстью вырезавшей тряпичные цветы, заставило их круто сменить тему.

— Она будет такая красивая, твоя спальня, Бабуля, правда? Да, Бабуля, Бабуля, скажи! — пристала к Марте внучка.

— Да, мое сокровище. Она будет очень красивая.

— И ты делаешь эту красоту только для себя, для себя одной? — не унимался маленький демон-искуситель.

Селина подняла глаза от работы. Мать и дочь уставились друг на друга.

Дети, как правило, задают вопросы двух видов: те, которые требуют ответа, и такие, на которые отвечать не обязательно. Вопрос Матильды, получалось, относился ко второму виду, потому что девочка, задав его, снова исчезла под столом, вернувшись к своему на мгновение прерванному занятию. Ее ждали цветы.

Но дело было сделано.

Марта покорно ждала: пусть Селина начнет первая. Уж это-то право она должна уступить дочери.

— Прости меня, мама… Может быть, это нескромно, но я… я… хочу спросить: она всерьез, эта твоя… твоя… — она мучительно искала, как бы поделикатнее сказать — твоя история?

Слово «всерьез» произвело странное впечатление на Марту. Насколько же мало оно подходило к чувству, которое она испытывала к Человеку-с-тысячей-шарфов, насколько ни в чем не соответствовало непринужденности, царившей в их отношениях, той легкости и беззаботности, в которой они жили вот уже несколько недель!

— Нет, детка, не «всерьез», — с улыбкой ответила Марта. — Тем она и хороша, моя история!

Селину смутила ирония, прозвучавшая в тоне матери, поначалу она растерялась, но любопытство придает храбрости:

— Ну, мама!.. Ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду… У тебя с этим человеком… с этим…

— С Феликсом, — желая помочь, уточнила Марта.

— Хорошо. Пусть… пусть с Феликсом… Что именно вас связывает? Дружба? Привязанность?

Снова мир перевернулся. Снова они обменялись ролями, и Марта, терзаемая сразу гордостью и сочувствием, все-таки решилась:

— Тебя смущает слово «любовь», Селина?

До сих пор она еще ни разу не произнесла этого слова. И сейчас, выговорив его — вслух, при дочери! — естественно, испытала все тот же нежный укол, но уже не только в привычном месте, но и под веками тоже…

Селина жадно всматривалась в лицо матери. Ее глаза спрашивали. А рот — нет, он молчал. Она не осмеливалась открыть рот: бывают вопросы, которые не может нормальная дочь задать собственной матери.

Вот почему Марта ответила на заданный глазами вопрос, ответила совершенно спокойно, ни чуточки не волнуясь:

— Нет, пока еще ничего не произошло, если ты ЭТО хочешь знать, дорогая, но не произошло, как говорится, не потому, что желания у меня не было…

Она не волновалась, но, сказав слово «желание», Марта, отважная Марта, безрассудная Марта закрыла глаза. Закрыла глаза, потому что ее коснулось легкое дыхание воздушной ткани. Она снова увидела перед собой сообщническую улыбку Женщины-маков цвет с Больших Бульваров…

Должно быть, малышка Матильда почувствовала, что наверху происходит что-то необычное. Из-под стола высунулась кудрявая головка и прозвучал нетерпеливый голос:

— Мам, а у тебя больше нет цветочков?

Селина, казалось, с трудом оторвалась от своих не поддающихся контролю мыслей, да, впрочем, и черты ее лица, вероятно, так же плохо поддавались контролю, потому что на нем застыло странное выражение, и вряд ли кто-то смог бы расшифровать его, понять, какое чувство в эту минуту владело ею сильнее: растерянность, испуг, огорчение, полное смятение…

— Ну скажи, мам, скажи, ты мне дашь еще таких красных цветочков? — настаивала девочка.

— Да, да, Матильда, конечно же, дам. Дам… — ответила мать голосом, выдававшим душевную муку.

И склонилась над машинкой, вернувшись к работе. Все вернулось на круги своя, теперь, кажется, все в порядке.

Малышка снова устроилась с ножницами под столом между коленями матери и бабушки. Мамины ножки, такие элегантные, были затянуты в тонкий нейлон, бабушкины, куда более крепкие и немного жилистые, в бумажный трикотаж.

Марта вздохнула — она-то уж точно от смятения и огорчения.

А маленькая Матильда в белых носочках и не подозревала, что между чулками из тонкого нейлона и плотными хлопчатобумажными любовь уже сделала свой выбор, произвольный — налицо чистое самоуправство! — и, что значит куда больше, в высшей степени несуразный.

~~~

— Как бы мне хотелось показать вам свою новую спальню!

Самое забавное, что когда они вспоминали об этом позже, то признавались, смеясь: ни тот, ни другая не услышали ни малейшей двусмысленности в этом выскочившем внезапно предложении, тем более что на улице дождь лил как из ведра, до «Трех пушек» надо было еще минут десять брести пешком — иначе не доберешься, а усталость брала свое, особенно остро и грубо проявляясь, стоило пошевелить левой ногой. Ох уж это бедро…

Бесполезно говорить, какой взгляд был брошен консьержкой на проходившую мимо нее троицу, двух стариков и собаку, которая из-за вымазанных в грязи лап была удостоена самой убийственной критики…

Марта сняла шляпку и предложила выпить кофе, извиняясь за обыденность своего жилища, не идущего ни в какое сравнение с мастерской художника, великолепная неустроенность которой до такой степени ее ослепила, что она уже составила инвентарную опись мебели и вещей, служивших семье со времен ее свадьбы, а теперь в самом скором времени годных разве что на отдачу старьевщику.

К счастью, была спальня с ее развратными пунцовыми цветами на перламутровом фоне… Спальня с ее разгулом красок…

Именно туда Марта и понесла поднос: кофе и печенье собственного изготовления.

Человек-с-тысячей-шарфов оценил по достоинству цветочное буйство, Собака, довольная тем, что может согреть и высушить лапы в тепле горы подушек, угощалась песочными квадратиками.

Марта уступила им оба кресла, а сама устроилась на кровати.

Каким веселым получился этот разговор на троих! Марта постоянно смеялась без всякой причины, думая на самом деле, что сама потребность в смехе — лучшая из причин для него.

— Вы смеетесь, как Розина, — заметил Феликс. — Кажется, будто вы поете!..

Марта нашла этот комплимент более чем изысканным. Разве — с самого начала — именно Розина не была их тайной сообщницей?

И все-таки она не осмелилась рассказать о своей трехдневной лихорадке, о своей любовной лихорадке…

— А вы послушали пластинку? — спросил Феликс так, словно он опять прочел мысли Марты.

— Я… я уже наизусть ее знаю… Я так часто ее слушаю…

Человек-с-тысячей-шарфов догадывался, что она хочет сказать, но ждал продолжения, ждал спокойно, заранее довольный — она отлично это понимала…

— …и думаю о вас, — сияя, закончила она фразу.

Вот. Вот и свершилось. Они приблизились к божественному моменту многообещающих слов, ласкающих слов… Они приблизились к моменту, когда любовь уже могла вступить в свои права…

Собака зевнула, умащиваясь в гнездышке из подушек. Она умеет быть деликатной, его Собака.

— До чего же это прекрасно: цветы вокруг вас, Марта!

— Да, да… они такие необычные, правда? И такие непонятные…

— Это ведь маки, наверняка какая-то разновидность маков…

Вскрик, который издала Марта, напомнил тот, что вырвался из ее груди, когда раздались первые звуки дивного любовного дуэта Россини.

— Вам… вам нехорошо, Марта?

— Мне хорошо, мне так хорошо… Это — потому… из-за того, что…

Вот, значит, когда она снова возвращается к ней — та блузка-изгнанница, та запрещенная блузка?

Феликс сел рядом с нею на кровать. Окинул вопросительным взглядом взволнованное лицо Марты.

— Я могу вам помочь?

Теперь уже Марта вглядывалась в склоненное над ней лицо — лицо старика с молодыми глазами, с глазами, во тьме странно светящихся зрачков которых все ярче разгорались знакомые головешки.

— Я могу вам помочь… — он повторил те же слова, но интонация была другой, на этот раз утверждения в них было куда больше, чем вопроса.

Марта просто кивнула — она ответила «да!» головой, глазами, руками, сердцем, всем своим существом, она ответила «да!», она ответила «да», как та Женщина-маков цвет с Больших Бульваров.

И тогда Человек-с-тысячей-шарфов встал.

Марта смотрела, как он медленно — словно при съемке рапидом — движется, и ей казалось, будто все происходит во сне.

Сначала он задернул занавески, и комната превратилась в альков, и им почудилось, что она благословляет их, осыпая цветами, лепестковым дождем.

Потом, все так же неспешно, медлительностью каждого движения превращая в вечность решительное, но немного тревожное ожидание Марты, он стал снимать с себя одежду.

И вся тысяча шарфов пала на землю, и он остался обнаженным…

Марта больше ни о чем не думала. Она только повторяла про себя: «Я люблю этого старика, который идет к моей постели…»

И она была настолько уверена в этом, что стала раздеваться сама — прямо на усеянном маками покрывале — так же медленно, так же просто, — пока не оказалась совершенно обнаженной.

Теперь тоже не думая ни о чем. И теперь тоже повторяя про себя глупую фразу: «А он любит голую старуху, которая ждет его на постели…»

Два тела слились.

Какой нежной оказалась их кожа при соприкосновении! Нет, она не была трачена временем, не была смята годами, время и годы лишь неустанно обкатывали ее, полировали, как морскую гальку…

Марта почувствовала себя этим гладким, этим катящимся куда-то, незнамо куда камешком, да и пусть катится куда придется, пусть…

Но всякий раз, как камешек переворачивался, откуда-то издалека выплывало лицо Эдмона: он покачивал головой, становясь все более и более мрачным — лицо в застекленной рамке, стоящей на комоде.

Бедный, бедный Эдмон, ничего-то он не понимал, ничего-то он не понимает…

Она никогда еще не испытывала такого острого ощущения морской качки, разве что — в тот момент, когда стояла на тротуаре перед «Тремя пушками» и когда чья-то рука завладела ее согласной на все рукой.

Сегодняшняя зыбь неудержимо влечет за собой прилив. И скоро она окажется на гребне волны, потому что та же рука только что расколола гальку, которую она-то считала такой прочной, окаменевшей навеки, и могучая донная волна хлынула в самую ее сердцевину.

Она снова вскрикнула. Это был возглас… нет, не боли, не страдания, больше всего — удивления. И в глазах Человека-с-тысячей-шарфов снова засветилась гордость, потому что на этот-то раз он точно знал, что причастен к этому взрыву эмоций. Именно о таком возгласе ему мечталось, ничего другого он и не хотел бы услышать.

Правым бедром, своим здоровым бедром, бедром юной девушки Марта ощутила, как поднимается радость, как растет счастье этого любимого ею человека по имени Феликс.

«А я Феликс, и готов служить вам…» — так он ей тогда представился?

Служить… Он будет служить ей… Впервые за всю ее женскую жизнь Марте будут служить… Она внезапно и остро почувствовала себя живой женщиной. Не просто женщиной — Женщиной-маков цвет.

~~~

С тех пор как она перестала быть окаменелостью, с тех пор как раскололась галька, Марта все время чувствовала, как мир проникает в нее, как все, что вокруг, наполняет и переполняет обнаружившееся в ней пространство.

Она заполнена, она наполнена, она была осаждена, ее взяли штурмом.

Эдмон довольствовался тем, что жил рядом, но, по существу, был вне ее, как бы за незримыми стенами, отделявшими их одного от другой, и его эта ситуация, скорее, радовала. А Феликс был не вовне, он был внутри. Феликс жил в ней.

Только сейчас она наконец поняла, что такое «жить вдвоем». Она носила свою любовь, как кенгуру детеныша в сумке: плоть к плоти, в самой наиближайшей близости, там, где душу уже не отличить от тела, где они неразделимы, где между ними существует неразрывная физическая и духовная связь.

Любые чувства и ощущения Феликса звучали в унисон с ее чувствами и ощущениями, душа Феликса составляла гармоничный дуэт с ее собственной душой, и ей казалось, будто все эти чувства и ощущения возводились в квадрат, становились вдвое мощнее.

А само ощущение такой вот — поистине близнецовой — близости дополнялось и множилось любыми, даже самыми крошечными и незначительными повседневными действиями. Просто смехотворными иногда: мытьем тарелки, подстриганием ногтей маленькими круглыми ножничками над полочкой в ванной… Больше не быть одной, когда что-то делаешь, когда что-то думаешь… Господи, только теперь Марта в полной мере представляла, насколько была одинока, живя сначала с Эдмоном, а потом и без него. Наверное, они были временным отклонением, отступлением от правил — это долгое безмолвное ожидание, эта прожитая ею черно-белая жизнь. А цветной фильм ее жизни начался только сейчас.

А самое интересное: влюбленность — нет, не влюбленность, любовь! — вовсе не привела Марту к тому, что она стала огорчаться: ах, мол, как поздно, теперь я слишком стара, почему не раньше… Ни за что на свете она не хотела бы вернуться в молодость, снова пройти через жизненные испытания, включая и сам процесс старения, увядания, с которым не так уж легко смириться, который принимаешь с тревогой и опасениями. Наоборот, она то и дело думала, что только теперь, именно теперь у нее на самом деле появилось время для любви, для того, чтобы любовь эта стала ее главным и единственным занятием, ее личным — главным и единственным — удовольствием, ее собственным — исключительным, ни с чем не сравнимым — наслаждением.

Разумеется, когда она раздевалась в ванной, ей приходилось признавать изъяны тела, обвисшего, неисправимо помятого безжалостной рукой времени, но она не печалилась, потому что именно это увядшее тело было желанным, именно оно катилось галькой по жаркому песку пляжа разделенного на двоих наслаждения, именно оно раскрывалось навстречу Феликсу и переполнялось его радостью.

И Марта ничего не стала менять — ни в одежде, ни вообще в своем облике, ни в манере поведения. Ей и в голову не приходило выйти на улицу без шляпки, подстричься или укоротить юбку. Но все-таки что-то в ней переменилось с тех пор, как она перестала быть замкнутым пространством, потому что Валантен из «Трех пушек» смотрел на нее теперь совсем по-другому. Он даже позволял себе иногда легкую игривость тона, вольные шуточки, а Феликс и Собака явно поощряли его в этом, потому что им доставляло несказанное удовольствие видеть, как Марта краснеет.

И с детьми тоже все стало иначе.

Во время последнего воскресного полдника Селина упрямо дулась, как это с ней бывало когда-то в детстве. Ей казалось, что шаль с алой бахромой, подаренная Феликсом Марте в память о необузданной Розине, отдает дурным вкусом.

А у Поля бегали глаза, когда он целовал мать, смешно вытянув губы трубочкой. Должно быть, Селина рассказала ему про спальню.

К концу полдника, к счастью, оказавшегося довольно веселым — ведь за столом были ребятишки, всегда и всему придававшие особое очарование, — Марта, тем не менее, почувствовала бы себя обескураженной поведением сына и дочери, не очень понимала бы, как самой вести себя дальше, если бы не вмешательство Лизы — коварной, лукавой, храброй Лизы:

— Как бы мне хотелось познакомиться с вашим… вашим другом, Бабуля!.. С Феликсом… Ведь его Феликсом зовут?

И прежде чем Поль с Селиной успели перевести дух, добавила:

— А что если пригласить его, например, в следующее воскресенье на наш полдник?

Вот так все было решено и подписано — в обстановке всеобщего изумления…

Марта, завернувшись в шаль с бахромой, записала приглашение на полдник в заветную сафьяновую книжечку. Она написала «Феликс» в воскресной клеточке, написала имя любовника, так теперь звалось ее счастье, потому что кличка Человек-с-тысячей-шарфов уступила свое место. Феликс. Феликс — рыцарь могучей донной волны, расколовшей мертвый камень.

Оставаясь одна, она любила представлять его себе лежащим рядом с нею на опадающей волне прилива, когда качка стихала, укрощенная, подчиненная этим крепким, пусть чуть-чуть и давшим осадку мужчиной, тело которого сохранило знаки наполненного событиями существования — о нем Феликс, впрочем, рассказывал весьма скупо, — мужчиной немолодым, конечно, но настолько еще богатым живительной силой, как богата ею разве что юная древесная поросль, тянущаяся к небу.

Она любила погружаться в мечты и грезить, вспоминая то его узловатое колено, то словно бы вытертую, почти прозрачную кожу на плече, то душистую складку на шее, к которой испытывала особую нежность, и ей не мешал даже мрачный взгляд Эдмона, потому что в такие моменты она задумывалась: а у него-то были ли на самом деле тело, колено, плечо, шея, ничего такого она не помнила, в ее памяти сохранился только абстрактный, холодный облик человека в костюме-тройке или в халате с украшением в виде платочка, высовывавшегося из верхнего кармана…

Вытянувшись на кровати в своей словно забрызганной алым, пунцовым, красным спальне, Марта то и дело мысленно возвращалась к встрече с незнакомкой, с этой женщиной, которую она про себя называла Женщина-маков цвет, с этой женщиной, которая подарила ей такую странную, сообщническую улыбку. Теперь у Марты не оставалось сомнений: все время, пока они двигались почти что бок о бок, между ними продолжался немой разговор, их души, нет, точнее, те существа, что жили у каждой внутри, подчинялись одному ритму, все колебания шли в унисон. И теперь чего уж там удивляться тому, что так внезапно всплыла из прошлого, из небытия — красная кофточка, их общая огненная блузка. Одна на двоих.

Марта, давным-давно переставшая верить в Бога, все-таки верила в судьбу.

Тогда, на улице, на бульваре, судьба прикинулась Женщиной-маков цвет, облачилась в ее одежду. Незнакомка сказала Марте «да». Она разрешила ей все, она дала ей волю. Она сказала «да» ее желанию стать пламенеющим летним цветком. Она сказала «да» Феликсу: старику, джентльмену, художнику, вооруженному всем, что необходимо, чтобы прославить, воспеть это «да». А потом эта вестница, эта посланница неведомо чего и откуда, пошла своей дорогой, и блестящие, искрящиеся темные волосы развевались на ветру, пока она удалялась — свободная, независимая, словно бы умиротворенная и успокоенная тем, что выполнила задачу.

Когда встречаешься с судьбой, это надо хранить в тайне. Именно так можно помочь магии вступить в силу и осуществиться. Вот почему Марта разговаривала об этой встрече только с самой собой, в тишине пустой квартиры. Даже Феликс ничего не знал о ней.

Впрочем, расскажи Марта обо всем — кто бы ей поверил? Разве что малышка Матильда… Потому что в наше время только маленькие девочки еще верят в сказки.

~~~

— Отлично, Марта… А теперь, пожалуйста, чуть-чуть поверните голову в мою сторону…

Марта повернула голову. Она полулежала на софе в мастерской — точно так же, как в тот вечер, когда они устроили себе легкий ужин с гусиным паштетом и кьянти. Вот только поверх синего шелкового платья на плечи Марты сейчас была накинута шаль с бахромой имени Розины, волосы она туго-натуго затянула в узел, а туфли оставила там, где им положено находиться.

Собака свернулась клубком у ее ног, забывшись сном, — голова на светлом бумажном чулке. Она теперь спала с каждым днем все больше, Собака, она словно репетировала сцену прощания — перехода к Великому вечному сну. И не стоит будить ее, даже когда придет время кормежки. Она сегодня такая спокойная, такая умиротворенная. Но, наподобие Марты, часто вздыхает — причем явно с облегчением. Или от удовольствия. Собака тоже будет изображена на картине, которая сейчас представляет собой всего лишь эскиз, набросок, выполненный углем.

А на Феликсе — свободная черная блуза и красный шейный платок, которого Марта никогда прежде на нем не видела.

Солнце, вместе с городскими шумами, вливалось волнами в открытое окно мастерской. Марта молчала. Она мало что знала о живописи, но ей все равно казалось, будто сейчас происходит что-то очень существенное, может быть, самое важное, потому что Феликс перед мольбертом совершал какие-то странные прыжки взад-вперед, и всегда всклокоченные серебряные его волосы при этом вставали дыбом. Он вел себя так, будто дело, которым он занимался, было совершенно неотложным, — вел себя, как возвращающий к жизни умирающего врач «скорой помощи», как разведчик, похищающий у невидимого противника в качестве военного трофея благословение на подпись под этим портретом, столь тщательно режиссируемым.

Марта не говорила ни слова, но догадывалась, что в этот момент она проникает в тайное тайных Феликса, постигает самую загадочную часть его существа.

И вдруг Феликс успокоился, затих. Отложил уголь и уселся на высокий табурет. Вытер повлажневший лоб тыльной стороной руки. Можно было подумать, будто только что он избежал смертельной опасности. Словно подтверждая ее догадку, он улыбнулся. Кому? Чему? Марта не знала, не смогла понять. Эта улыбка никому вроде бы не предназначалась, даже ей. И она решила, что это, должно быть, улыбка, адресованная ангелу-хранителю — так дети улыбаются во сне…

— Ну что? Закончили? — спросила она чуть погодя, не в состоянии больше молчать: уж слишком сильным оказалось для нее это впечатление, будто она помимо воли, но на свой лад, приобщилась к некоему таинственному обряду.

Феликс поднял глаза. Ей почудилось, что он как-то внезапно и резко постарел, но лицо его так же быстро просветлело.

— Нет, все только начинается, — ответил он и снова улыбнулся, на этот раз — ей одной.

И началось…

Феликс поставил на проигрыватель «Севильского цирюльника»: Марта, как они условились, принесла с собой пластинку, а заодно и шаль с бахромой, — видно, художник что-то такое задумал.

Музыка играла, он тихонько подпевал молодому графу и Фигаро, она — Розине.

Марта смотрела, как Феликс вглядывается в нее.

Никогда еще не изучал он ее так пристально, так настойчиво, с таким необыкновенным вниманием. Взгляд его был острым, как у птицы.

А когда глаза Феликса останавливались на ней, Марта чувствовала это как легкое прикосновение к своему лицу, к своему телу. И даже когда он поворачивался к мольберту, она знала, что он рисует сейчас — нос или мочку уха. Она просто ощущала физически, что вот сию минуту он выводит округлую линию ее плеча, а вот теперь — икры…

И ей казалось, что именно поскрипывание уголька, движущегося по шероховатой поверхности бумаги, придает жизни ее носу, ее уху, ее плечу, ее икрам, точно так же, как всякий брошенный на них Феликсом взгляд придавал им смысл.

«Интересно, а если бы Феликс не смотрел на меня, я вообще могла бы существовать?» — подумала она. Мысль была совсем простая, без всякого кокетства, даже без мистического налета.

Иногда рука Феликса повисала в воздухе, и томительному ожиданию того, чему же быть дальше, вторила музыка, затем поскрипывание угля возобновлялось, и Марта отдавалась удовольствию быть созерцаемой. Так созерцаемой.

Она купалась, она нежилась в его взглядах, как нежатся женщины на пляже или в солярии, принимая солнечные ванны.

Она согревала свое тело, согревала свою душу под обжигающими лучами глаз, этих феликсовых глаз-угольков.

Собака не шевелилась, лежа мордой на бумажном чулке. Только уши ее слегка подрагивали, потому что даже в самом глубоком сне она оставалась начеку, от нее не могла ускользнуть ни одна мелочь.

— Как вы думаете, Собака уйдет от нас во сне, без страданий? — вдруг спросил Феликс.

— Мне кажется, да, — ответила Марта, положив ладонь на голову животного, в ложбинку между подрагивавшими ушами.

Феликс и Марта улыбнулись друг другу. Они вступили в возраст, когда смерть не пугает, в ту полосу жизни, когда смерть становится частью этой жизни, нормальной, привычной частью, почти дружелюбной.

А потом Марта снова нежилась в своей солнечной ванне, закрыв глаза, чтобы наслаждение было еще более острым.

— Да! Да! Именно так! Пусть глаза будут закрыты, Марта! Господи, как красиво!..

Солнце, настоящее солнце, добралось до дивана и стало играть с красной бахромой шали, полизывать левое бедро Марты, ее бедро старой дамы, бедро бабушки, Бабули.

Она подумала о своих детях, о внуках, о том, что скоро они должны собраться за столом все вместе. А ведь она совсем позабыла о воскресном полднике, не поинтересовалась, сможет ли он, захочет ли он…

— У вас есть дети, Феликс? — спросила она, не размыкая век.

— Нет, — ответил он и засмеялся. — У меня не хватило на это времени!

— Значит, у вас вообще нет никакой семьи?

— Есть сестра, младшая. Ну, и вполне достаточно…

— А-а-а…

Ему не хватило времени. Она подумала о том, куда ушло ее время: вроде бы ни минутки свободной — все какие-то дела, какие-то долги перед кем-то, а на самом деле… Господи, какая пустота, даже тоска и рутина стали привычными!..

Ей было бы трудно рассказать, куда ушло ее время, она вряд ли смогла бы определить это. Да она не смогла бы определить, что такое время вообще. Ушло что-то куда-то — и все тут. А она и не принимала никаких мер, чтобы тратить время с удовольствием или хотя бы с пользой. Она совсем не следила за ним — целых семьдесят лет не обращала внимания на то, что на свете существует время. Целых семьдесят лет — до дня первого свидания с Феликсом… Тогда она впервые, ошеломленная тем, какую бурю чувств вызывает ожидание, заметила, как ме-е-едленно движутся стрелки на кухонных часах и как они потом мчатся, будто сумасшедшие, и поступают так только потому, что она сама сначала томилась, а после стала с ума сходить…

Феликс увлеченно рисовал. Марта почувствовала, как ласково прикасается уголь к ее опущенным векам — там, на бумаге, так, словно здесь, на самом деле… Музыка затихла: наверное, из деликатности, чтобы не помешать Феликсу вдохновенно трудиться, чтобы не помешать Марте грезить. Когда-нибудь она ему расскажет про эти кухонные часы. Расскажет ему, как в ее жизнь вошло время, как оно стало материальным — благодаря цифре «семь», часу свидания с ним.

— Какое наслаждение, какое счастье — рисовать вас, Марта!..

Марте нечего было ответить, она отозвалась только тихим «ах!..».

— Ваши веки — настоящие перламутровые ракушки…

Марта снова превратилась в гальку, стала гладким, влажным камешком на пляже. Мгновение — и волна, покачав, вынесла ее на песчаный берег…

— А вы не устали? Не хотите прерваться, чуть-чуть отдохнуть? — спросила она в свою очередь.

— Нет-нет! Я в порядке. Я в полном порядке. Мне так хорошо…

И Феликс вздохнул — вздохнул легко, как вздыхает человек, когда ему действительно хорошо.

Она не решилась открыть глаза — ведь он сказал про ракушки…

В детстве она во время каникул коллекционировала ракушки — для мамы. Она наклеивала их на канву — превращала в лепестки цветов самых разных нежнейших оттенков. А малышка Матильда, даже не подозревая об этом, — Марте и в голову не пришло ее учить, — делала теперь то же самое…

Марта опять вспомнила о детях, о воскресном полднике.

— Феликс?

— Да…

Она поколебалась и решилась — как в воду солдатиком:

— Скажите, Феликс, вам не покажется неудобным встретиться с моими детьми? С моими внуками… С маленькой Матильдой — помните, той, которая сказала, что я красивая, когда я волосы расчесывала?..

— Не вижу тут никакого неудобства, — мгновенно откликнулся он. — Буду счастлив с ними познакомиться… Если, конечно, такой старый безумец, как я, может быть им интересен!

— Как хорошо! Как это мило с вашей стороны, Феликс!.. Понимаете… Дети…

Феликс не дал ей договорить.

— Конечно же, понимаю, Марта. Конечно, понимаю. А вот теперь вы можете открыть глаза.

— Закончили?

— Закончил.

Последнее слово пробудило Собаку, которая с сожалением зевнула.

— И мне можно посмотреть?

— Разумеется.

Феликс подошел к софе и протянул Марте руку, помогая подняться.

У Марты все тело затекло. У Собаки, видимо, тоже. Обе для начала потянулись, обе встали с усилием.

Феликс смотрел, как Марта рассматривает себя.

Она видела перед собой женщину без возраста, с узлом тяжелых волос на затылке, женщину, лежащую на софе.

Она видела собаку, свернувшуюся в клубок у ног этой женщины.

Но что удивило ее больше всего: глядя на женщину и собаку, она слышала музыку Россини, эта музыка вошла в плоть рисунка, он был весь пропитан ею, музыка звучала в переливающейся бахроме шали, просвечивала сквозь сияющую мордочку собаки, покоящуюся на бумажном чулке, но самым главным и самым бесспорным было волшебство, излучаемое всем вместе, всей этой чувственной, сладострастной непринужденностью, которой дышала картина, абсолютной свободой, снизошедшей на бумагу, как показалось Марте, откуда-то извне. Свыше?

А сильнее всего забилось ее сердце, когда она увидела лежащие на сомкнутых веках женщины две перламутровые ракушки, бледно-розовые перламутровые ракушки, искрящиеся не высохшей еще морской солью…

~~~

Ноша оказалась слишком тяжелой: как же иначе, завтра придут малыши, и Марта не забыла купить для них кока-колы.

Ей пришлось несколько раз поставить сумку на землю, чтобы передохнуть. Было очень жарко. Перед каждым воскресным полдником она ругала себя последними словами за эту дурацкую кока-колу, но всякий раз в субботу сдавалась и добавляла ко всему, что надо было купить, огромную бутылку. В конце концов, ребятишки имеют право на свою воскресную гадость, Матильда первая не желает слышать не только о молоке, когда она в гостях у Бабули, но даже о фруктовом соке.

Марта сделала очередную передышку у дверей «Трех пушек».

Мысль о вечернем свидании придала ей сил. Она сразу же заметила, что Валантен с чем-то возится, стоя спиной к входу, у их столика — здесь они сдвинут бокалы совсем уже скоро.

Разволновавшись, Марта подняла свою тяжелую сумку и собралась уже двинуться дальше, но тут заметила их. Феликса и эту женщину. Эту женщину и Феликса. Ее Феликса — с какой-то незнакомкой не больше чем за три часа до свидания с ней!..

Это было так неожиданно и так жестоко, что Марте понадобилось некоторое время для того, чтобы связать между собою пустоту, образовавшуюся в животе, и вид этой парочки, этой парочки за их столиком, в «Трех пушках», откуда и вылетела смертоносная пуля, самая подлая, какую только можно выпустить из самого подлого оружия.

Она инстинктивно прижала руки к груди, помогая сердцу, которое сразу же покатилось куда-то вниз, потом замерло, и что было страшнее всего — она совсем перестала чувствовать его биение, как будто жизнь уже покинула это тело, лишившееся способности двигаться, окаменевшее, превратившееся в соляной столб.

Марта так и думала, что умрет от остановки сердца.

И всегда считала: последним, что она увидит внутренним взором перед уходом, будет ее семья. Ее дети, ее внуки, малыши, радостно галдящие за столом во время воскресного полдника.

Она была готова. Она ждала.

Однако образ семьи, призванный облегчить ее уход из жизни, не возникал. Вместо детей и внуков она увидела Феликса. Феликса, посылающего могучую донную волну в спальню, усыпанную маками. Значит, она не умерла? Нет, вполне живая. И лучшее тому доказательство — глухая боль, распространяющаяся по всему телу из дырки в животе, от места, куда попала отравленная пуля.

Марта, как любая женщина, прожившая долгую жизнь, хорошо знала, что такое боль, хорошо знала, какой она бывает. Она была знакома с самыми мельчайшими оттенками боли, с самыми разнообразными проявлениями. Но такой боли она до сих пор не испытывала никогда. Эта оказалась не похожа ни на одну из ставших ей привычными. Эта была подобна какой-то странной взрывчатой смеси, какому-то сплаву противоречивых чувств с несопоставимыми ощущениями. Жар и озноб. Свет и тьма. Марта и не думала никогда, что любовная страсть способна так быстро обратиться в ненависть, сохраняя тот же пыл, то же, но ставшее вдруг жестоким ликование.

При виде Феликса, сидящего с незнакомой женщиной за их столиком, когда осталось, наверное, даже меньше трех часов до свидания с ней, Марта, вспыхнув подобно молнии, испытала острейшее чувство, в котором слились в одно целое обожание и отвращение. Иными словами, Марта испытала муки ревности, незнакомые сердцу, до недавних пор не знавшему любви.

И как всякая женщина, внезапно застигнутая этой ни с чем не сравнимой мукой, все еще не в силах двинуться с места от дверей «Трех пушек», она сделала именно то, чего ни в коем случае делать была не должна, то, что еще усилило разрывавшую все ее существо боль. Она еще глубже вбила в сердце ржавый гвоздь ревности, она решила посмотреть, какой шарф осмелился надеть, идя на встречу с незнакомкой, Феликс, что у него на шее в этот торжественный момент, когда он совершает явное преступление, она захотела узнать, какого цвета измена.

Второй выстрел оказался куда более метким, куда более страшным, чем первый. Он уничтожил все, что еще оставалось от Марты, раненной любовью. Потому что на Феликсе был шейный платок цвета граната, шейный платок с кашмирским орнаментом, тот самый, любимейший, свидетель их первого порыва друг к другу.

И за несколько секунд Марта полностью преобразилась.

Точнее сказать, она снова стала той, какой была — нет, разве такое возможно? — какой была почти три месяца назад: старой дамой в синем, которая ничем не отличается от любой другой старой дамы, той, кому не улыбалась на улице никакая Женщина-маков цвет, и ни с кем эта особа безмолвно не говорила — по той простой причине, что ей некогда развлекаться, да-да, конечно, какие теперь развлечения, ей не до удовольствий, у нее дела… Было разом покончено со всякой романтикой, с этим новым — редкостно прекрасным — самоощущением, с этой внезапно обретенной молодостью души и тела, без которых она не смогла бы так легко перейти от травяного чая к кофе, в семьдесят-то лет. Марта стояла на тротуаре и тупо смотрела на свою сумку со слишком тяжелой бутылью коричневой жидкости. Кока-кола… Кока-кола…

Да, конечно, у нее остаются дети, остаются внуки, но…

Надо отвернуться от этой двери. Не смотреть туда, на террасу «Трех пушек». Не видеть этот столик, который перестал быть их столиком.

Вернуться домой. Начать, наконец, переставлять ноги. Одну, потом другую. Каждый шаг — как стихийное бедствие. Такой жуткой боли в левом бедре никогда еще не было… Дергает хуже нарыва, хуже воспаленного нерва в зубе…

Марта не слышала, что Валантен зовет ее, высунувшись из дверей «Трех пушек». Ему пришлось подойти, взять ее за руку, окликнуть по имени, чтобы она смогла мысленно оглянуться назад, из себя — словно вывернутой наизнанку.

— Мадам Марта! Да мадам Марта же! — надрывался Валантен. — Господин Феликс уже битый час пытается докричаться до вас! Смотрите, он же вам знаки делает! Он вас зовет! Вы что — не видите?

Марта вздрогнула и вернулась в настоящее. Она посмотрела на Валантена и увидела его: друга, союзника прежних времен, прошлой жизни — до измены, до предательства…

— Вам что — нехорошо, мадам Марта? Давайте-ка мне вашу сумку!

Где это она? Кто она такая? Должна ли она вот так уступать этому человеку, который, схватив в одну руку ее тяжеленную сумку, другой тащит ее куда-то, продолжая говорить с неизменным пылом:

— Вы же понимаете, господину Феликсу так хочется познакомить вас с мадемуазель Ирен!..

Мадемуазель Ирен?.. Мадемуазель Ирен?..

Почему некоторые слова так стремятся обмануть нас? Почему им доставляет удовольствие нас запутывать?

Валантен буквально подтолкнул Марту к столику, из-за которого в едином порыве к ней кинулись Феликс и Собака.

— Марта, дорогая моя!.. Разрешите представить вам Ирен, мою сестру Ирен!

В то памятное воскресенье, когда доктор Бине не позволил малышке Матильде испортить праздник своего появления на свет, Марта чувствовала себя так же. Так же, как теперь, она плавилась от невозможности выразить словами эмоции, так же душили ее одновременно смех и слезы.

Но избегнуть худшего — это сложное испытание. Марта вдруг поняла, что вокруг нее суетятся. Она увидела склоненные над собой, исполненные сочувствия лица, и только тогда поняла, насколько бурными оказались охватившие ее чувства. Ощутила влажный язык Собаки на руке, поняла, откуда эта слабость, эта внезапная, видимо, и испугавшая окружавших ее людей бледность.

А больше всех заставил ее поволноваться о себе самой Феликс: глаза его стали вчетверо шире от тревоги.

— Ну, слава Богу, она возвращается, она приходит в себя…

Это голос Валантена, он доносится откуда-то издалека, а вискам холодно и мокро — ледышку приложили, наверное…

— Ах, как вы нас напугали, Марта! — Глаза Феликса, в которых еще не совсем угасло беспокойство, уже улыбались.

«Возвращается»… Более точное слово, чем «приходит в себя»… Марта ведь действительно уходила, она уходила в страну абсурда, в страну бессмыслицы, в страну недоразумения.

— Нет, это вы напугали меня, Феликс! — прошептала она так, чтобы, кроме них двоих, никто не услышал, глядя с благодарностью на гранатовый шейный платок, на кашмирский орнамент, потом на Ирен, его сестру, к которой внезапно почувствовала такую же, как к нему самому, неизбывную, сумасшедшую нежность: это же Феликс, Феликс в женском обличье, только волосы не такие всклокоченные и почти без седины…

— Простите меня, пожалуйста, за это… и за… и за… — бормотала Марта.

— Ради Бога, о чем вы… Видимо, дело в жаре… Знаете, Марта, я тоже плохо переношу жару… Позволите мне называть вас просто Марта?.. Феликс столько мне рассказывал о вас, что мне кажется, мы сто лет знакомы! И я знаю о вас все!

— Ах!..

Марта вздохнула и почувствовала, что краснеет. К счастью, подбежал Валантен с ледяным лимонадом. Пришла его очередь угощать.

Она с необыкновенной ясностью вспомнила, как первый раз в жизни пила лимонад на террасе кафе. Лимонадом тогда угостил ее отец, объявляя, что решил отдать за Эдмона. Объявление была кратким и таким же кислым, таким же ледяным, как напиток. Оно не оставляло места для мятежа, для растерянности. Тогда, в тот день, тоже было жарко, и она еще не знала, что в последний раз в жизни носит блузку цвета мака…

Можно было подумать, будто Феликс почувствовал, как в ее воспоминания вторгся Эдмон. Он быстро схватил Марту за руку — так, словно хотел увести с этой печальной тропы, куда завела ее память, где так легко было оступиться, зацепившись за эту память, как за корень дерева, прячущийся среди травы.

Так вот, стало быть, он взял ее руку… И она позволила ему это сделать, несмотря на то, что Ирен пожирала их глазами.

А он, наклонившись еще ниже, спросил тихонько:

— Значит, я напугал вас?

Она ответила не сразу. Она снова увидела себя, окаменевшую, на тротуаре. Она снова почувствовала вкус измены, увидела себя преданной, выкинутой из жизни и старой, сразу же — старой, такой старой, такой основательно и безнадежно старой…

Рука Феликса стала настойчивой, как его вопрос. Эта рука, которой удалось расколоть камень, каким она была, эта рука, которую она считала безвозвратно потерянной…

На этот раз Марта, наверное, смогла бы заплакать.

— Да нет, кажется, я сама себя напугала…

И, поскольку Феликс, судя по взгляду, ничего не понял, она сразу же добавила — на одном дыхании, украдкой, словно бы поцеловала тайком:

— Потом объясню вам… Я все вам потом объясню…

Вот теперь можно примириться и с лимонадом, да что с лимонадом — с жизнью!

Собака от избытка нежности прижималась к ее ногам, ей было жарковато от этого, но голова оставалось свежей и ясной.

Брату и сестре все вокруг казалось забавным, они без конца шутили, смеялись, ребячились, строили из себя заговорщиков.

А Марта думала, что ей всегда не хватало брата, что если бы был у нее брат, то и с Эдмоном жизнь стала полегче, брат смягчил бы ужас этой серой никакой жизни, тоска не была бы такой тоскливой. Между двумя взрывами смеха она думала о том, что произошло несколько минут назад: вспоминала свою ревность, свои подозрения. Ей казалось, что они довели ее до порога смерти.

И прежде чем присоединиться к общему веселью, прежде чем начать смеяться вместе с Феликсом и его сестрой, она сказала себе: у любви и для любви нет возраста, а значит, нет его и для ревности, но — если бы можно было выбирать — она предпочла бы все-таки умереть от любви!

~~~

Все было продумано наперед до последней мелочи. Мизансцена такая: Феликс приходит к концу трапезы, держится настолько естественно, насколько сможет, и вообще делает вид, что зашел случайно — был рядом, вот и забежал на минутку.

После долгих размышлений и обсуждений, взвесив все «за» и «против», решили отказаться от идеи торжественного приема по случаю воскресного полдника, а главное — от чересчур «супружеского» варианта, при котором Марта и Феликс встречали бы детей вместе, у входа: вот, мол, мы теперь одна семья, маленькая, но семья.

Марта спала мало и плохо. Она заново разгадала три старых суперкроссворда в вытащенных наугад из-под кухонной табуретки газетах, заштопала четыре хлопчатобумажных чулка, пять раз прослушала пластинку с фрагментами «Севильского цирюльника», проверила, потом еще и еще перепроверила, все ли в порядке на столе, и, в конце концов, поменяла скатерть. Пусть лучше будет вот эта — с белыми кружевами, из маминого приданого. Мама… Никогда еще ей так не хватало мамы… Кому, кроме матери, могла бы она рассказать, что делается у нее на душе, какие там штормы и бури?.. Кому доверить свою тайну, такой запоздалый девичий секрет?.. У кого на груди выплакаться?..

Снова это странное ощущение перевернутости вселенной. Снова какая-то несообразность, нелепость, чуть ли не нарушение всех и всяческих приличий, потому что сейчас, сегодня дети станут ее исповедниками, судьями, а может, и жестокими критиками, почем знать.

Обратный отсчет начался с часов на кухне. Цифра четыре, час полдника, час, когда решится ее судьба, их судьба. Марта подумала, что на циферблате всегда обозначен час, когда решается судьба каждого…

Она вздрогнула от телефонного звонка. Это может быть только он. Больше некому. Это Феликс.

Он спросил — и голос при этом звучал у него как-то необычно, — хорошо ли она спала. И она — по странному этому голосу — сразу догадалась, что и ему пришлось бороться с бессонницей.

— Я хотел посоветоваться с вами, Марта… хотел спросить, какой шарф, или платок, или… в общем, что мне надеть на шею… какого цвета? Как вы думаете?..

Марта страшно растерялась. Никогда Феликс не задавал ей подобных вопросов. Шарфы, кашне, шейные платки… способы, какими их завязывать и развязывать… разве это не было решено раз и навсегда, разве это не было необсуждаемо, бесспорно, столь же очевидно, как само его существование?

А потом она улыбнулась. Ему — задавшему этот чудной вопрос. Себе — которой придется на него отвечать. Полному взаимопониманию двух сердец, обеспокоенных одним и тем же: циферблатом часов. И, вспомнив о материнской скатерти с белыми кружевами, свадебной маминой скатерти, сказала решительно:

— Белый, Феликс! Белый — это будет то, что надо!

— Да? Именно так я и думал… — Он помолчал, только дыхание слышалось в трубке.

— И еще… и еще я хотел спросить…

— Насчет Собаки? Да конечно же, берите с собой Собаку! Малыши будут в восторге!

Теперь настала ее очередь услышать, как он улыбнулся, прежде чем положить трубку. Его «До потом!» прозвучало подобно музыке…

Вот теперь стол совсем готов. Праздничный стол, сияющий белизной.

И все-таки Марта немножко смущенно, пусть и с восхищением, думала об этой рискованной идее: накрыть стол маминой свадебной скатертью.

Ночью, лежа долгие часы с открытыми глазами, она пыталась заглянуть себе в душу и разобраться в своих чувствах. Собственно, что происходит? Ведомая Женщиной-маков цвет, отныне раскрашивавшей ярче некуда все ее походы в прошлое, на которое Марта смотрела новыми глазами — глазами той, которая любит и любима, она снова и снова бродила между когдатошними Мартами, но застревала всякий раз около одной — молоденькой девушки, совсем юной девушки в красной блузке. Это она оказалась самой близкой Марте сейчас, это ее нужно было отыскать после стольких лет разлуки из-за Эдмона. Бедного Эдмона — такого однотонного, такого бесцветного Эдмона…

А потом, все так же широко распахнув глаза в душу, она снова пережила приступ дикой ревности, но теперь — ощущая не опасность, не угрозу, а совсем напротив — живое и живительное любовное исступление. Она смеялась одна в полный голос, сделав открытие: ни в чем не повинная и ни о чем не подозревающая Ирен пробудила в ней бешенство, сравнимое разве что с бешенством быка, увидевшего красную тряпку. Покажи быку красное — так ведь говорят?.. Спасибо, Ирен, теперь я знаю, что никогда больше не увижу мир черно-белым, что он будет красочным, ярким, многоцветным.

Вот так взбеситься от ревности, рискуя умереть, означало еще, что Марта поднялась на новую, более высокую ступеньку в своей любви. На этой ступеньке начинала немного кружиться голова, как когда-то на качелях в Люксембургском саду, и замирало внизу живота, и посиневшие ноги дрожали от холода, от страха и от сумасшедшего желания победить этот страх. Любви? Уже и не любви… Как ЭТО назвать? Она не знала имени для чувства, взлетевшего на новую ступеньку…

— Мне показалось, будто я потеряла вас! — объясняла она Феликсу в тот вечер. — И я почувствовала такую пустоту, ТАКУЮ пустоту, понимаете?..

Нет, Феликсу то, что случилось, не показалось смешным. Он даже не улыбнулся. Наоборот.

— Я тоже, Марта, — ответил он. — Мне тоже показалось, что я вас потерял.

А потом они долго сидели и молчали, сплетя руки и сердца в один прочный узел, молчали до тех пор, пока Валантен не принес традиционный портвейн и не довел их до почти истерического хохота. А потом они обсуждали воскресный обед и понимали оба, что вместе переступили порог, что перешли в любви ту границу, за которой дозволено любое безрассудство…

Праздничный стол был накрыт. Все готово. В том числе и Марта. Теперь она уже не боялась дверного звонка. Левое бедро бастовало. Ну и пусть, пусть это будет самая большая неприятность.

Все ввалились толпой, как обычно, с сумками, цветами, советами, восклицаниями. Впереди — малышка Матильда, она рвалась первой поцеловать Бабуленьку. Но не просто толпа людей — сгусток энергии, концентрат молодости, выпаленных наугад фраз, внезапных пауз, радостей — скорее больших, раздражения — относительно слабого, одним словом — семья…

Марты не было видно из-за пакетов с подарками, ее осыпали поцелуями, ее заваливали игрушками, принесенными на всякий случай, который никогда не случался, и потому никому не нужными.

Еще до того, как все разбрелись по местам, Матильда обежала все комнаты и вернулась к матери, которая затискивала одежду на вешалку в прихожей — крючков всегда не хватало.

— А он — что, не пришел? — прозвенел голосок девочки.

— Кто, малышка? — машинально спросила Селина.

— Ну-у… Ну, тот господин…

В последовавшей за этим тишине, смятенной тишине, в которой особенно гулко раздавались удары ее сердца, Марта услышала, как отвечает заготовленной с утра фразой, фразой, которую старается произнести как можно небрежнее:

— Он скоро придет, мой ангел… Этот господин (Боже, как трудно выговорить слово «господин»!)… Он присоединится к нам чуть позже…

Значит, малыши в курсе… Ну что ж, так даже лучше, подумала Марта, и тут же у нее промелькнула еще одна мысль: надо ли сразу уточнить, что «господина» зовут Феликс, или подождать, пока он появится, и тогда представить его? К счастью, мальчишки, которых мучила жажда, отвлекли ее от решения этой деликатной проблемы. «Оказывается, и кока-кола бывает на пользу», — признала про себя Марта и повела Тьерри с Венсаном в кухню. По дороге они поведали бабушке, что учились на этой неделе довольно плохо. И лучше про учебу не заговаривать. Она, конечно, пообещала, с трудом соображая, о чем идет речь…

От праздничного стола вся компания пришла в полный восторг. Пока Лиза искала, где разместить шоколадный пирог, Селина, которая была занята тем, что ставила букет роз в хрустальную вазу, успела все-таки оценить достоинства белых кружев.

— Слушай, мам, а это, случайно, не знаменитая скатерть бабушки Луизы? — спросила она: по части столового и постельного белья, принадлежавшего семье, ее интуиция граничила с научными познаниями.

Марта почувствовала, что краснеет.

— Да, конечно… — отозвалась она смущенно, — Мамина свадебная скатерть… Когда-нибудь она станет твоей, дорогая.

— О-о, я — и свадебная скатерть! Именно то, что надо! — не удержалась от горькой иронии дочь.

Полдник прошел как нельзя лучше. Шоколадный пирог удался Лизе еще больше, чем в прошлый раз. Разговор был оживленным, кофе все нахваливали, малыши проказничали в меру. Даже Селине удалось расслабиться, и тень печали ушла из ее взгляда, обращенного на умирающих со смеху детей, которые развлекались тем, что с совершенно неприличным звуком втягивали через соломинки пену, оставшуюся на дне стаканов с кока-колой, и вносили свою немалую лепту в общий гвалт.

Однако, несмотря на то что веселилось семейство вполне искренне и непритворно, этот полдник чем-то неопределимым отличался от прежних, в воздухе повисло ожидание, каждый каждую минуту ждал: вот-вот это случится, и никто не осмеливался сказать об этом вслух. Марта — первая. Она и томилась больше других, она одновременно присутствовала за столом и отсутствовала в комнате, она была как никогда внимательна к тому, что творилось вокруг, и в то же время находилась там, на улице, в подъезде, в подвешенном состоянии: ну где же Феликс, ну что же будет, когда он появится, с этой дружной «командой», с этим невозмутимым семейством, настолько привязанным к тому, что все должно идти как положено?

Матильде удалось отвлечь на себя всеобщее внимание.

Она, конечно же, мгновенно углядела шаль Розины с бахромой, завернулась в нее, превратившись в неподражаемую белокурую цыганочку, и принялась кружиться в диком танце вокруг стола.

Марта с волнением смотрела на внучку, воплощавшую сейчас Счастье. Этот блуждающий огонек, по сути, ведь немножко и она сама тоже: он — отражение пламени, которое бушует сейчас под глухим синим шелком ее платья…

Звонок. Некому, кроме него. Это он!

Все глаза обратились на Марту, все взгляды встретились в одной точке.

Встать, выпрямиться, выглядеть (насколько получится, насколько возможно) беззаботной, естественной, как Феликс, который проходил случайно тут, рядом…

Матильда опередила бабушку. Она подлетела к двери и распахнула ее во всю ширь.

— О! — воскликнул Феликс, не ожидавший увидеть свою шаль на такой высоте от пола, да еще увенчанную светлыми кудряшками.

— О! — воскликнула Матильда, не ожидавшая увидеть пожилого господина с лохматой симпатичной собакой.

На Феликсе было белое кашне, которого Марта никогда прежде не видела, под мышкой — неизменный альбом для набросков. Впрочем, из-за общей сумятицы, из-за навалившегося на нее волнения, из-за того, что все стояли у нее за спиной и ждали, ей почудилось, будто и самого Феликса она видит в первый раз. И он показался ей очень красивым, таким красивым в этом белом шарфике — шелковистом, как его волосы.

Матильда, у которой при виде собаки внезапно пропал всякий интерес к «тому господину», позволила себя поцеловать.

— Как ее зовут? — нежно спросила девочка.

— Собака. Ее зовут Собака. А я — Феликс.

Марта про себя отметила, что он не добавил: «И готов служить вам…». Рыцарем, готовым служить, он хотел быть только для нее, только для нее одной.

А Матильда с собакой, обнявшись, уже удалялись…

Феликс взял руку Марты и запечатлел на каждом пальце по поцелую любви. Так он делал всегда — с тех пор, как камень раскололся. Жест юного безумца, который счастливо сводил ее с ума, потому что безумец не был юным и потому что пальцы ее затвердели и утолщились в суставах — от прошлой жизни, от прошлых забот.

Каждый поцелуй был — как почесть, каждый поцелуй был — как легкая волна, набегающая на пляж, на их пляж… Их ждали, но это не заставило его ускорить ритуал. Пусть подождут.

— Они здесь, — шепнула Марта, не зная, что сказать.

И состоялось «историческое явление».

Вот какой вновь и вновь переживала Марту эту сцену, вот какой она запомнилась Марте — запомнилась во всех деталях не только потому, что ей удалось найти в себе силы, чтобы сохранить хладнокровие, но и потому еще, что Феликс действовал по всем правилам протокола, проявляя в этом незаурядное мастерство, просто-таки на грани искусства.

Марта в удивлении восхищалась тем, как он сыпал комплиментами, как находил пути к сердцу каждого, делая это с природной легкостью настоящего знатного сеньора. Если бы она уже не любила Феликса, то наверняка не устояла бы сейчас перед его обаянием. Как он обошел стол, как познакомился с каждым! Ведь они не устояли — а явно не устояли! — Селина, Поль, Лиза, Тьерри и Венсан, поначалу просто остолбеневшие.

Теперь мальчики спорили, кому достанется часть принести стул для нового гостя, Лиза и Селина — о том, с кем рядом он сядет, что же до Поля, то он вел себя скромнее, но был покорен ничуть не в меньшей степени: Марте достаточно было увидеть, как он нервно затягивается сигаретой, стыдливо избегая взгляда матери.

Через десять минут обе молодые женщины хохотали во все горло, Феликс приканчивал шоколадный пирог, Поль варил свежий кофе.

А малыши носились по всей квартире с Собакой, у которой явно прибавилось энергии с тех пор, как Матильда повязала ей на шею золотую ленточку, отобранную у куклы.

Марте казалось, что Феликс так и царил всегда среди ее близких, расточая счастье без всяких на то усилий — самим своим присутствием.

Все его страхи испарились. Она видела, что на смену им пришли спокойствие и даже признательность. И думала о том, что и ей приятно делить Феликса со своими. Она была так переполнена им, что хотелось быть щедрой. И потом, благодаря этому она как бы воссоединилась снова со всеми Мартами, какими успела побывать в своей жизни, со всеми Мартами, с которыми до сих пор не могла достичь единения.

Время от времени он поворачивался к ней. Их любящие сердца соприкасались и растворялись одно в другом, как тогда, в опере, под эту музыку, известную только им двоим, как в тот первый вечер, когда он расколол ее — каменную — среди цветущих маков. Ей так нравилось, что он этим гордится…

Лиза спросила: «А что там — в папке с рисунками?»

Феликс показал наброски, сделанные сангиной, — единственной моделью оказалась Марта. Селина и Поль расхохотались. Похоже было, будто они видят свою мать впервые, что впервые обнаружили: вот она какая… Ничего себе — открытие… Но у обоих стал сразу же чуть-чуть пристыженный вид, словно они почувствовали себя в чем-то виноватыми.

Тихий ангел пролетел… В воцарившейся тишине голос Селины, нарушившей молчание, этот неожиданно властный, но по-ребячески ломкий голос прозвучал жалобно:

— А меня, Феликс, вы не смогли бы нарисовать?

Феликс взглянул на Марту, она ответила ему взглядом: да, да, конечно же, да.

— С огромным удовольствием, Селина, дорогая…

Все одновременно почему-то подумали о неверном муже Селины, об этом мотыльке, порхающем с цветка на цветок, а Марта — первая. Наступила ее очередь почувствовать себя пристыженной, в чем-то виновной по отношению к собственной дочери. С тех пор как в жизнь Марты вошел Феликс, с тех пор как он занял в этой жизни такое огромное место, с тех пор как Марта принялась одолевать — ступенька за ступенькой — лестницу Любви, — сколько раз она вздохнула над судьбой Селины, да и сокрушалась ли она все это время всерьез над этой печальной судьбой?

Конечно, мысль о том, что дочь живет, обделенная любовью, тревожила ее, омрачала ей настроение. Но ведь это не помешало Марте рассердиться на Селину в тот день, когда они шили новые занавески и покрывало для спальни! Ну, допустила дочка неловкость — разве же это повод для того, чтобы задирать перед ней нос? Да и вообще — разве можно тщеславиться тем, что тебя любят? Теперь-то, в своем новом положении, Марта прекрасно понимала, что любовь живет по своим законам, устанавливает свои границы…

Тут Марте захотелось вздохнуть от всей души, и вздох, несомненно, получился бы душераздирающим, но она не успела: в комнату ворвались Матильда с полузадушенной золотой ленточкой, но странно довольной этим Собакой на импровизированном «поводке», и девочка набросилась на Феликса.

— Отдашь мне свою собачку, отдашь, да? Отдай! — то ли требовала, то ли умоляла малышка.

— Надо, наверное, спросить у Собаки, согласна ли она, может быть, спросим? — предложил Феликс, привлекая к себе эту маленькую женщину, этот язычок пламени.

Матильда, не выпуская из рук ленты, взобралась на колени к художнику.

Все с умилением наблюдали за неизменно волнующей любое сердце сценой: растроганный старик с маленькой девочкой на коленях, — а Марта снова испытала странное ощущение того, будто всегда видела любимого таким. Это было всегда, так было всегда — он прижимал к себе Матильду, ее малышку Матильду… Быть одновременно матерью, бабушкой и возлюбленной — как это, оказывается, просто, совершенно нормальное состояние…

— Никогда она мне не ответит, — пробормотала девочка, сильно разочарованная и даже слегка обиженная предложением Феликса.

Собака, еле дыша, язык набекрень, улеглась под столом у ног хозяина. Казалось, она пресытилась играми и прыжками.

Матильда выглядела такой же усталой, как Собака. Ее тоже клонило в сон, и, казалось, сейчас она и задремлет, не снимая шали Розины, шали Россини.

Так и случилось бы, если б не вмешался живший в девчушке маленький демон, который внезапно заставил Матильду встряхнуться, выпрямиться на коленях у приглянувшегося ей гостя и — сна ни в одном глазу! — оглядев по очереди всех, собравшихся за столом и едва пришедших в себя от обилия эмоций, она спросила звонким голоском, четко отделяя одно слово от другого:

— Скажи, скажи, Бабуля, Феликс — он тебе жених, да?

Никто и никогда не сказал бы о Марте — особенно в те моменты, когда что-то трогало ее душу, — что она не полезет за словом в карман. Нет, она не была находчивой, а жизнь с Эдмоном, надо сказать, ничуть не помогала победить этот недостаток. И сейчас она знала, что не сможет, просто не сможет, тем более при всех, ответить так, как надо. Да и вообще для ответа на такой вопрос внучки одной находчивости не хватило бы, потому что — это же совершенно очевидно! — тут дело было не столько в вопросе, сколько в своего рода потрясении, которое Марта от него испытала.

Нет, положительно, Феликс был из тех мужчин, из-за которых все время приходится краснеть: Марта чувствовала, как горячий румянец расползается по ее щекам, как огонь заливает все лицо, даже шея начинает пылать…

За эти секунды, показавшиеся ей вечностью, Марта мысленно обежала вокруг стола — и не увидела за ним никого, кто оказался бы способен прийти ей на помощь. Никто. Даже Лиза, храбрая Лиза. И уж, конечно, не Феликс, которого вопрос затрагивал слишком впрямую, она даже не осмеливалась, не хотела взглянуть в его сторону из страха утянуть его за собой в штормовое море собственных переживаний.

Марта в отчаянии уставилась на скатерть с белыми кружевами, свадебную скатерть своей матери, Луизы. Мама! Вот она бы помогла, она бы могла ответить, ответить, как подобает, как требуют приличия…

И тем не менее — Марта услышала ответ, услышала вовсе не от того, от кого можно было бы его ждать, вернее, от той, от кого ожидала этого меньше всего. Вновь прозвучал властный, но ломкий голос девочки-подростка, но на этот раз — совсем не жалобно.

— Разумеется, Феликс — жених Бабули, дорогая моя! Что за вопрос!

Марта подняла глаза на дочь. Ей почудилось, что она никогда в жизни не видела у Селины такой улыбки: ТАК может улыбнуться только женщина женщине.

А Матильда крепко спала, сжав кулачки и прильнув к груди Феликса. Она спала, завернутая в шаль Розины, и даже не слышала ответа…

~~~

Теперь, когда Марте было разрешено любить и быть любимой, те оковы, которые еще мешали ей, были разбиты, все, что стесняло ее, сдерживало, обуздывало, ушло в прошлое. Все, что оставалось от застенчивости, улетучилось. Она стала завоевательницей, признанной покорительницей сердец, больше того — она стала вести себя непринужденно, да какое там — развязно!

Это подтверждалось полной переменой в отношениях с Селиной.

А Поля, наоборот, охватила какая-то боязливость. Марте казалось, что его раздирало внутреннее противоречие: с одной стороны, он был рад тому, что мать счастлива, а с другой — скорее всего, не мог удержаться от того, чтобы увидеть в ее счастье некую непристойность. И пытался выйти из положения, прикрываясь шуточками.

— Ну что, ты по-прежнему горишь страстью к Феликсу? — спросил он ее в это самое утро.

Шутка получилась не слишком удачной, но Марту она не рассердила. Мнимое остроумие сына помогло ей наконец найти слово, которого ей не хватало, найти определение для этой любви, поднявшейся на новую ступеньку, на уровень, дозволявший безрассудство. «Страсть»! Конечно, именно так — страсть!.. Интересно выходит: сын второй раз открывает ей глаза на то, что делается в ее собственном сердце. Второй раз — сам того не желая. Ах, если б он знал…

Теперь Марте и Феликсу ни за что не удалось бы незаметно проскользнуть в «Три пушки»: они выглядели и были королями, они царствовали здесь, сидя за своим столиком в уголке террасы.

После долгой жизни, проведенной в тени отца, мужа, детей, Марта наконец вышла на полосу света. Почувствовала, всем своим существом оценила: ее видят! Так, словно научилась ощущать, как ее воспринимают со стороны другие, так, словно ее озарило разгоревшееся в ней сияние, словно она сама себя окружила ореолом. Когда она пыталась объяснить это Феликсу, простодушно, находя слова, которые вроде бы говорила впервые в жизни (потому что теперь она знала, научилась отдавать себе отчет в том, что слова — не только элементы твоего личного лексикона, они находятся по мере надобности, найти нужное слово — дело случая, должно повезти), так вот, когда она пыталась объяснить ему свое новое состояние, он смеялся и торопился раскрыть блокнот, чтобы набросать в нем угольным карандашом портрет Марты, которая вот так, совсем по-новому, говорит, употребляет вот такие, совсем новые слова.

Благодаря Валантену теперь их традиционный портвейн стал чем-то вроде аперитива, а после него очень часто только и начиналось главное: закуски. Главное — потому что тут всегда было полно сюрпризов и полета фантазии, вдохновленной андалузской кухней. Впрочем, не всегда андалузской. Именно талант и рвение первого Мартиного союзника помогли ей почувствовать, как возвращается аппетит, понять, что за прелесть — пробовать сегодня вирские колбаски, а завтра норвежскую маринованную селедку с поджаренной на оливковом масле картошкой…

Она была уже не в состоянии вспомнить, когда в последний раз ела овощной супчик и какой у него вкус. Она теперь нередко ощущала голод, и это новое ощущение стало для нее, до тех пор принимавшей пищу лишь потому, что следует вовремя принимать пищу, таким необычайно прекрасным, таким острым, что порой она смешивала его с колотьем в боку или проявлениями грыжи: пережиток времен, когда ее навязчивыми идеями были разрушение тела, нарастающая слабость, возможная болезнь — на все это она, впрочем, втайне надеялась, полагая, что это лучший способ избавиться наконец от постылой рутины существования…

Позже, перед сном, перебирая в памяти события прошедшего дня, Марта выискивала среди моментов, прожитых рядом с Феликсом, те, когда какой-то его жест или какая-то его фраза особенно ее взволновали или растрогали. Это заменяло ей вечерний травяной чай, это было изобретенное ею новое успокоительное — настой из цветков мака.

Они до сих пор не решались провести вместе ночь. Не решались уснуть рядом. Ночь — это не пустяк. Именно ночью время сжимает вас в цепких объятиях, именно ночью застарелые привычки напоминают о возрасте, о трудностях, которые с ним связаны. Не забыть бы про лекарства, чертово бедро — опять не даст спокойно спать, на кого я похожа такая растрепанная — сплошные проблемы. Нет, она не спешила разоблачать перед Феликсом все эти мелкие подробности, обнажать свои слабости. Куда спешить?

Вечером все по-другому, все иначе. Этими вечерами, в проникавшем сквозь маки с улицы мягком свете, их старые тела забывали про возраст. Их изношенность обращалась нежностью, больное бедро притягивало ласку. Марта оставалась причесанной, Феликс выглядел все так же по-рыцарски, и прилив накатывал на них, качая на волнах, а Собака спала на подушке, уткнувшись мордочкой в лапы.

Собака теперь с трудом просыпалась. Вчера вечером она вообще предпочла остаться в мастерской, а не сопровождать их, как обычно, в «Три пушки». Марта думала о ней как раз перед тем, как сын позвонил и сделал ей нечаянный подарок в виде слова «страсть».

Телефон зазвонил снова.

— Марта! — Голос Феликса был неузнаваем. Бесцветный, мертвый. — Марта! — повторил он все таким же странным голосом и остановился, словно был не в силах говорить дальше, словно надеялся, что она и так поймет.

И она поняла.

— Собака?

— Да.

— Когда?

— Нынче в ночь.

— Я иду!

Почти бегом преодолевая расстояние, отделявшее ее дом от мастерской, осознавая все, что происходит: как мягко покачивается на бегу ее тело, как нога ступает по асфальту, как неловко прижата к боку плетеная кожаная сумочка, — Марта старалась ни о чем не думать. Ни о чем. Ни о живой Собаке, ни — тем более — об умершей. Она заставляла себя улыбаться, она училась улыбаться, она тренировалась. Улыбка — то, что сейчас нужно Феликсу, пусть даже печальная улыбка.

Прежде чем позвонить в дверь, она вздохнула. Такой вздох придавал сил душе.

Он открыл. Без шарфа, без платка на шее. Волосы падают на глаза.

Как трудно улыбаться под этим горестным, этим смятенным взглядом сквозь серебряные пряди!

— Где она? — спросила Марта.

— Там, на софе…

Собака лежала, уткнувшись мордочкой в лапы: обычная поза для мирного сна.

— Вы были правы, Марта. Видите: она — совсем такая, как будто спит. Она не страдала.

Теперь его голос хоть чуть-чуть напоминал прежний…

Марта положила ладонь на мордочку. Собака любила, чтобы она вот так ее гладила, начинала дрожать от счастья и благодарности, прежде чем лизнуть в ответ хрупкое запястье.

Надо повторить этот жест, надо выполнить ритуал.

А потом Марта прилегла на софу — Собака осталась у ее ног — и приняла позу, выбранную когда-то для «Портрета с ракушками»: теперь они так называли картину, которая сохла, повернутая лицом к стене. Феликс сел напротив, рядом с мольбертом.

На этой новой картине, где они были все втроем, Собака казалась живой.

Они разговаривали — долго. Потом долго молчали. Потом опять говорили.

Горе Феликса то восходило, подобно солнцу, до зенита, то опускалось до горизонта — по закатной кривой. Марта следовала этой кривой, сопровождая ее изменения то словами, то молчанием.

Видеть страдания Феликса, переживать их вместе с ним, возноситься до вершины, до рыданий — означало преодолеть еще одну ступеньку на лестнице Любви.

Феликс рассказывал о Собаке. Он рассказывало себе, говоря о ней.

В простых словах заключалась большая часть прожитой жизни, потому что человек и собака были ровесниками. Им по восемьдесят — Феликс приподнял для Марты завесу над одной из своих тайн.

Солнце вот-вот совсем скроется за крышами. Гope постепенно тоже утихнет. Сумерки. Они так и не пошевелились…

Но внезапно Феликс встал.

— А что вы скажете, Марта, насчет рюмочки портвейна?

— Наверное, скажу, что неплохо было бы пропустить такую рюмочку…

Прежде чем закрыть за собой дверь, они, не сговариваясь, посмотрели на неподвижную Собаку…

Феликс двигался с трудом. Как будто отсутствие Собаки мешало ему идти, как будто ему без нее не хватало сил и энергии. В этот вечер Марте не пришлось опираться на его руку: она поддерживала его. И он так и не захотел прикрыть шею платком или шарфом.

Они приподняли рюмки на высоких ножках, чокнулись. Выпили за Собаку — как пьют за живых.

Валантен, видимо, что-то почувствовал, потому что число закусок выросло…

— А знаете, Марта, — вдруг сказал Феликс, — я думаю, ваш семейный полдник позволил Собаке пережить последние моменты настоящего счастья.

— А Матильда-то и впрямь воспылала страстью к Собаке! — ответила Марта, которой ужасно хотелось произносить слово «страсть», просто все время хотелось — с тех пор, как им обогатился ее словарь, с тех пор, как им обогатилась ее жизнь.

Феликс улыбнулся, печально, но все-таки улыбнулся..

А увидеть улыбку Феликса, добиться улыбки Феликса в такой вечер — разве это не значило, что они поднялись на верхнюю, на самую высшую ступень лестницы Любви?

Марта получит ответ на этот вопрос завтра утром, когда проснется в доме, не похожем на ее собственный, проснется с растрепанными волосами, и запах кофе заполнит всю мастерскую.

~~~

Ночи в мастерской и вечера в спальне с маками не имели между собой ничего общего.

В спальне с маками принимала Марта, в мастерской принимали ее.

Вечерами, в знакомой обстановке, среди своих вещей, привычных знаков, она сохраняла контроль над собой даже в дни штормов и больших приливов. По ночам компас словно с цепи срывался. Марта теряла ощущение себя самой.

Когда она возвращалась домой после ночи, проведенной в мастерской, она шла по улице, пошатываясь, как пьяная, — впрочем, она и была пьяна, потому что себя совсем не узнавала, потому что приходила в свой дом, как в незнакомый. Ей нужно было, чтобы прошло несколько часов, прежде чем она начнет находить следы собственного пребывания здесь, и она всегда надеялась, что дети в это время не позвонят.

Она не решалась признаться — даже Селине, что иногда ночует в мастерской. «Нет, это слишком, это уже чересчур…»

После смерти Собаки во взгляде Феликса так и застыло горе, но только Марта видела это. Во всем остальном он никогда еще не был таким веселым и предприимчивым.

Он неустанно придумывал, что бы они могли теперь сделать, куда бы пойти, как бы развлечься, во что поиграть.

Букеты от него продолжали появляться в будке консьержки, от которой, естественно, не ускользнули Мартины ночные прогулки.

Феликс решил сам сказать малышке Матильде о Собаке. Сказать по телефону.

Матильда совсем не удивилась тому, что Феликс позвонил ей. И сразу же спросила: «А как Собака?»

Феликс — было видно, как он взволнован, — сделал знак Марте, чтобы она взяла отводную трубку: наверное, ему казалось, что так она сможет поддержать его, что это придаст ему мужества.

— Ты понимаешь, дорогая, мне как раз надо… я должен тебе сказать… Собака была очень старая, я говорил тебе… и вот она умерла…

Матильда отреагировала не сразу. Сначала было молчание. Феликс и Марта переглянулись. А потом малышка ответила:

— Она умерла, потому что была старая? Очень старая?

— Ну да, потому, дорогая…

— Но ты ведь тоже очень старый, а ты не умер!

Феликс и Марта засмеялись.

— Значит, я ее больше не увижу, твою Собаку?

— Нет, Матильда, никогда больше не увидишь.

— А тебя — увижу?

— Меня — да, когда захочешь.

— Вот и хорошо, — сказала девочка просто и положила трубку.

Назавтра они узнали от Селины: Матильда целый день рисовала только собак, утверждая, что теперь она станет художником — «как Бабулин жених!», но зато совсем не плакала…

Три недели спустя, снова засмеявшись при воспоминании о замечании Матильды, Феликс задал Марте вопрос, от которого она, в свою очередь, пришла в полное смятение:

— Раз уж я остался жив, что скажете, Марта, о поездке в Севилью?

С того дня она лихорадочно готовилась к путешествию, горя нетерпением и умирая от страха.

Она ездила отдыхать с Эдмоном один-единственный раз в жизни. В Булонь-сюр-Мер. И помнит лишь одно: было жутко холодно. Все. Ничего кроме.

Подготовка заключалась не только в том, что надо было достать из превращенного в склад кабинета чемодан, в который она первым делом уложила шаль с бахромой; надо было еще все продумать, забраться в самое далекое прошлое, когда, совсем девчонкой, она мечтала, что ее похитит рыцарь на коне. Рыцарь немножко припозднился, конечно, но ведь пришел за ней, в конце концов, пусть и пешком пришел, и вот теперь просит у нее абсолютного доказательства любви. Он просит ее оставить свой дом, свою мебель, свои вещи, все привычные предметы не просто на ночь, но — вполне вероятно — на всю оставшуюся жизнь. Даже если это уже самые сумерки жизни… Или, может быть, именно по этой причине…

Подготовка была непрерывным подсчетом дней: сколько осталось до отъезда. Надо было видеть, какое оживление царило на страничках сафьяновой записной книжки, где Марта вела обратный отсчет и записывала впечатления о каждом прожитом дне! Она совсем другими глазами видела теперь своих детей, своих внуков: ей казалось, что придется покинуть их навсегда, хотя она и не сомневалась, что скоро увидится с ними снова.

Дети с восторгом приняли идею поездки. Но Поль не преминул позвонить Феликсу, чтобы как следует разузнать все об условиях их пребывания в Севилье и мимоходом дать спутнику матери несколько советов, которые Феликс нашел «поистине отеческими и потому особенно ценными».

А позавчера неожиданно забежала Лиза — к счастью, Марта была дома! — и сказала, что видела изумительное платье. Точнее, она сказала: «самое оно — для Севильи!» — и добавила, подумав: «во всяком случае, куда больше подходит для юга, чем ваше синее шелковое…»

Ближе к вечеру Марта отправилась пешком — хотя путь предстоял не такой уж близкий — в сторону Сены, где находился магазинчик, в котором обожаемая невестка обнаружила платье. Марта сразу поняла, какое: оно висело в витрине.

Мало того, что поняла — сразу почувствовала, что именно о нем всю жизнь только и мечтала, только и ждала, когда же оно наконец станет ее платьем. Красные узоры на кремовом фоне чем-то напоминали занавески и покрывало в спальне, но были куда более нежными. У Лизы оказался глаз-алмаз…

Марта захотела примерить. Продавщица оказалась очаровательная, она была очень внимательна к старой даме, которая — непрерывно и только что не облизываясь — говорила о поездке в Испанию и о каком-то Феликсе.

Интересно, а когда Марта в последний раз покупала себе платье? Бог его знает… Но вот это — оно точно ей подходит, и очень к лицу. И ткань такая легкая… И длина идеальная…

— Хотите прямо в нем уйти? — спросила продавщица и с улыбкой добавила. — Вы потрясающе в нем выглядите!

Марта заколебалась. Ей прямо отсюда надо идти на свидание в «Три пушки», да, конечно, сейчас жарко, но вообще-то — вот так, взять да избавиться от своего привычного, синего…

В конце концов она согласилась с предложением продавщицы и дала себя убедить, что к платью нужна еще именно эта маленькая сумочка из кремовой кожи, и пара матерчатых легких туфелек, и новая соломенная шляпка в тон.

Выходя из магазина и спиной чувствуя на себе взгляд молоденькой продавщицы, Марта вдруг опомнилась, и ее охватил непреодолимый страх. «А вдруг Феликсу не понравится платье?» — сходила с ума она, без конца повторяя одно и то же, но совершенно непонятным образом к ужасу ее примешивалось ликование. А тут еще и бедро, внезапно пробудившись от спячки — или ей это чудится? — принялось задавать ей вечные свои вопросы.

Она решила ехать в кафе на такси…

Потом, когда Марта вспоминала этот день, впечатления от того, что тогда происходило, казались ей более чем странными.

В момент, когда Марта садилась в такси, она увидела, как из автобуса на другой стороне улицы выходит женщина с чуточку нелюдимым выражением лица, в которой — тут можно голову дать на отсечение! — нельзя было бы не узнать Женщину-маков цвет, если бы у нее не были стянуты в тугой узел на затылке волосы и если бы она не была одета в синее шелковое платье, немыслимо похожее, впрочем, на то, что она сама несколько минут назад сняла с себя в магазине.

Видение было мимолетным, но оно взволновало Марту.

А вечером она произвела фурор в «Трех пушках»! Она даже задумалась, показалось ей или на самом деле Феликс, явно пораженный новым обликом возлюбленной, немножко покраснел, встречая ее у их столика. Положительно, все возвращается на круги своя…

~~~

И вот наконец настал Великий День. Так Марта обозначила 5 июня в своей сафьяновой книжечке, которая как нельзя лучше умещалась в новой сумке из кремовой кожи.

Смешно, но ночной поезд в Севилью уходил ровно в семь — в час их свиданий в «Трех пушках»…

Поль, Селина и маленькая Матильда проводили путешественников до перрона.

Марта крепко прижала к себе сначала Селину и Поля, потом, на закуску, Матильду.

— Ты отлично выглядишь в этом платье, мама!.. Просто — твои цвета!.. Почему ты раньше их не носила? Жалко…

— Береги себя, мамочка! Ты не забыла лекарства?..

— А ты мне привезешь оттуда что-нибудь такое, Бабуля, ну, скажи, скажи, Бабуля, привезешь?..

Она повторяла «да, да, да…», отвечая сразу на все вопросы, и голос ее постепенно терял твердость, а потом она, наконец, с помощью подавшего ей руку Феликса поднялась по лесенке в спальный вагон…

Теперь они стояли рядом, высунувшись из окна. Посылали воздушные поцелуи провожающим — как в голливудских фильмах и книжках с хорошим концом. На Феликсе был шейный платок цвета граната с кашмирским орнаментом.

Свисток, объявлявший об отправлении, прозвучал пронзительно.

Марта приложила руку к сердцу: его стук перекрывал все вокзальные шумы.

Ну вот… Поезд тронулся.

Момент был такой же пронзительный, как только что отзвучавший свисток. Как бы продлить это ощущение, это чистое чувство, как бы сохранить его надолго?

А потом Феликс спросил:

— Что вы скажете, Марта, насчет…

— Рюмочки портвейна, я полагаю?.. Скажу, что…

Улыбка Феликса заставила ее покраснеть. Бабушка-маков цвет. Женщина-маков цвет…

ДЕВОЧКА И ПОДСОЛНУХИ

Перевод Н. Васильковой

Приклеившись лбом к стеклу, вытянув губы трубочкой, она играет в дышалки: дышит на окно, чтобы запотело… И действительно, от ее теплого дыхания оседает пар, скрывая за белым облачком своим тянущиеся и тянущиеся бесконечно зеленые пространства.

До чего же озадачивает, как она смущает, вся эта зелень!

Нет, Матильда вовсе не так представляет себе лето — без океана на горизонте, без песка, который просачивается повсюду: хоть в сандалии, хоть в пирожки с вареньем, без песка, который так славно скрипит на зубах…

Нет, не такими должны быть каникулы — без крабов в глубине ямок, вырытых под водой, без воздушных змеев в высоком небе…

Иногда, между двумя выдохами, между двумя белыми облачками осевшего пара, обманчиво мелькают желтые искры. И она радуется. Но зря. Потому что — обманчиво. Потому что это лютики. А лютики, они — на севере, учительница говорила.

А она подстерегает, она — как в засаде: ждет, когда появятся подсолнухи. Потому что подсолнухи это юг. Южные, стало быть, такие цветы.

Кажется, там, прямо из дома, стоящего среди виноградников и абрикосовых деревьев, можно будет увидеть, как они с утра и до вечера разговаривают с солнцем на языке цветов.

Так мама говорила.

Конечно, это придется проверить, как и все остальное, как все мамины обещания, потому что Матильда хорошо знает свою маму и ее всегдашнее стремление приукрасить жизнь. Чтобы заставить дочку уступить, она может даже совсем глупые вещи говорить, например, что в деревне куда веселее, чем на море, что в реке, где полно травы и тины, приятнее купаться и что Бенедикта, дочка Кристианы, маминой подружки, с которой они вместе снимают этот дом, о Боже, что она теперь совсем другая, вся переменилась и с ней будет интересно играть, и она стала нормально есть.

Нет, это все придется как следует проверить…

— Не прижимайся лицом к стеклу, Матильда, оно грязное!

Матильда оборачивается. Ну как объяснить, что подсолнухам надо хоть сколько-нибудь тепла, и она хочет передать им его, и что может, то вот и делает: тепло передает из этого поезда со всей этой противной зеленью вокруг, от которой она уже просто в отчаянии!

— Надулась опять, что ли?

Матильда рассматривает рот, рот Селины, ее мамы. Вот из этого самого рта вылетают обещания, такие лживые все, но и поцелуи — тоже ведь от него, а они самые что ни на есть настоящие…

Нет, это сейчас не сердитый рот, хотя уголки губ опустились, это печальный такой рот.

Матильда вдруг насторожилась. А если ей, ее маме, тоже не хватает песка в пирожках с вареньем, и крабов, и воздушных змеев? Что, если и ей не хватает?..

И потом, в прошлом году, правда же, там был Он. И пусть от этого волны поднимались почти до неба, выше, чем девятый вал, пусть двери по ночам хлопали, как ненормальные, громче, чем паруса ударяются о мачты во время шторма, Он был там.

А если ей не хватает Его? Ведь Матильде-то Его точно не хватает?

— Ничего я не дуюсь, мне просто холодно, — отвечает девочка и прижимается к матери.

Ласковая такая. Замерзла, вот и стала ласковая.

Она просовывает голову под руку Селины, трется щекой о шелковистую ткань блузки. Закрывает глаза. Сейчас подействует.

Нет лучшего средства согреться, чем подышать приятным запахом, а духи ее мамы в этом смысле вообще ни с чем не сравнить. Мама пахнет, как никто.

Стучат колеса, и этот стук напоминает Матильде о поезде, который увозил Бабулю, когда она отправлялась в Севилью со своим женихом, с Феликсом. Она, Матильда, тоже едет сейчас в поезде, но это совсем другое. Бабуле-то повезло: у нее есть Феликс, она уехала на край света с женихом, а тут — ничего похожего…

— Знаешь, мам, а Бенедикта — она все равно моя подруга, даже когда носом над тарелкой крутит. И Кристиана тоже, она ведь твоя лучшая подруга, да, мама, да, скажи!

— Да, правда, я очень люблю Кристиану. Нам будет очень хорошо вчетвером, вот увидишь! Целых четверо, и одни только женщины! — и рот у Селины уже не такой печальный.

Женщины… Матильде так странно это слышать.

Женщина — это все равно что девочка, только у нее есть еще кое-что, а у девочек этого нет, и это кое-что, оно такое таинственное и такое, говорят, аппетитное и привлекательное, что девочкам ужасно хочется узнать, что это такое, и на это посмотреть, и они подслушивают под дверью и заглядывают в замочную скважину ванной.

Но титул «Женщина», которым ее только что наградила мама, он не только странный, он еще и теплый такой, в тысячу раз теплее, чем шелковистые и душистые руки над ее головой. Это такое тепло, от которого растут и начинают цвести подсолнухи.

Матильда представляет себе, как они — четыре женщины! — передают из рук в руки палочку губной помады, как они примеряют платья, обмениваются ими… Такой квартет заговорщиц, союзниц во всем, и они все время смеются, они везде заодно, две матери и две дочери — четыре подружки, и они все вместе играют в великую игру, в самую захватывающую на свете игру: быть женщиной…

Матильда улыбается в своем ароматном укрытии. Она улыбается этому новому материнскому обещанию, которое, исполнившись, могло бы все переменить, помочь выбросить из головы, как поломанные игрушки из ящика, все эти детские мечты о песке, о крабах, о воздушных змеях и пирожках, пускай даже и с вареньем.

Сла-а-адкий сон…

Матильда пристраивает голову на материнском животе. Голову, из которой еще не совсем улетучились воспоминания о жизни до рождения.

Подтянув согнутые в коленках ноги повыше, сжав кулачки, свернувшись клубочком у бока Селины, такая же спокойная здесь, снаружи, какой была внутри, в материнской утробе, Матильда успевает еще перед сном подумать, что вот это вот — самое главное мамино обещание, оно обязательно должно сбыться, просто не может такого быть, чтобы оно не сбылось…

За стеклами мчащегося на юг поезда зеленое отступает назад, оно пятится, пятится, пятится, пока его полностью не замещает собою желтое.

~~~

Матильда совершенно не могла понять, каким образом тихий, мерный стук колес превратился в визгливый скрежет, который сверлил ей уши. Такое впечатление, что стоило только ей почувствовать, как там, наверху засияло показавшееся ей необычайно звездным небо, едва она успела скользнуть между незнакомых простынь, как уже оказалась стоящей в шортах и с сандалиями в руках, пьяная от солнца, на пороге чужой двери.

Ошеломленная этим странным обстоятельством, она сощурила глаза, чтобы получше разглядеть какую-то напоминающую маму женщину, которая, сидя под большим зонтом, улыбалась ей навстречу.

— Да уж, поспала ты, душенька моя! — сказала женщина маминым голосом.

Конечно, конечно, это была мама!

Матильда, пошатываясь, побрела через террасу. Раскаленные плитки пола обжигали босые ноги.

— Мама, мам, а что это за треск такой?

— Всего-навсего цикады, дорогая…

Цикады. В школе о них тоже рассказывали. Такие большие зверюги, вроде кузнечиков, они не кусаются и все время проводят на деревьях, с ужасным скрежетом трут одну ляжку о другую, когда солнышко припекает, и им приятно. Вот! Насекомые! А у насекомых ляжки называются — как?..

Матильда тоже уселась под зонтом. Глаза ее постепенно привыкали к слепящему свету. И она открывала для себя дом. Не так давно она нарисовала один домик, похожий на этот — сложенный из розоватого камня, весь увитый плющом, с ярко-голубыми ставнями и — по обеим сторонам — какими-то неизвестной породы деревьями. Интересно, как они называются, эти деревья?

Она вспомнила про рисунок, потому что послала его Бабуле в Испанию, как только узнала, что в этом году они поедут на каникулы в деревню. Послала не столько из-за того, что очень уж этому обрадовалась, сколько для того, чтобы себя саму подбодрить перед этим летом без моря.

— Как тебе кажется, этот дом похож на домик, который я нарисовала для Бабули? А?

— He-а, мне кажется, не похож!

Матильда вздохнула: да уж, дождешься от какой-нибудь мамы, чтобы она сказала — похож! И все-таки это тот же самый дом!

— Кушать хочешь?

— Не хочу. Что я — из голодного края?

— И даже абрикосов горяченьких не хочешь?

Светлые кудряшки Матильды красноречиво ответили: нет! нет! нет! Хотя… А что это мама имела в виду под «горяченькими абрикосами»? Разве же абрикосы бывают горячими? Вот если бы круассаны или шоколадные булочки…

Селина нахмурилась. Не так уж часто доводилось ей слышать, чтобы ее прожорливая дочка отказывалась от завтрака… У малышки же волчий аппетит, особенно по утрам… Селина широко раскинула руки.

Девочка ринулась на колени к матери. Пробуждающая ласка. Утренняя ласка. Наполовину каприз, наполовину истома…

Руки Селины сегодня пахли как-то по-новому, не так, как всегда.

У ножки столика, над которым возвышался зонт, огромный муравей, почти раздавленный тяжестью груза вдвое больше его самого, неистово перебирал лапками.

Нескончаемое жужжание насекомых всех видов и родов, которое доносилось из цветущих кустов, окружавших террасу, выдавало, до чего же пылкая здесь природа.

Что же до пылкости цикад, то об этом и говорить было нечего — она просто приводила в растерянность.

Все здесь было словно одержимо каким-то страстным желанием. Одна Матильда ничего не хотела.

— А когда Бенедикта-то приедет, скажи, скажи, мам!

— Завтра. Завтра к вечеру.

— Только завтра…

Ей не понравился такой ответ. Ей даже страшно стало. И вообще — что такое «завтра»? Разве поймешь… Это не сегодня, во всяком случае. А то, что будет не сегодня, будет настолько нескоро, что лучше об этом и не думать вовсе. Все равно как говорят: «Поживем — увидим». Тоже противное выражение. До завтра можно умереть, умереть самой худшей из смертей: умереть от скуки.

Такое случалось ведь, и не раз.

— Чем это у тебя руки пахнут, мама, а, мам? Скажи!

— Лавандой, детка. Пойдем посмотрим? Надевай сандалики.

Матильда, пыхтя, принялась просовывать ремешки в пряжки. Пусть она видит, эта мама, каких усилий ей стоит согласиться, ей, которой вообще ничего на этом свете не хочется. Хотя… Как же она забыла: ведь вдоль домика, который был нарисован для Бабули, тоже цвела лаванда!..

— А мне можно идти прямо так?

Матильда показала пальцем на свои шорты в мелкую розовую и белую клеточку.

— Разумеется! Мы же у себя дома. Даже — когда в саду.

Взявшись за руки, они отправились в сад.

Несмотря на отвратительное настроение, Матильда была вынуждена признать, что этот самый сад очень даже неплох с виду. Симпатичный такой. Множество узких тропинок ведут во все стороны, и в конце каждой обязательно какой-нибудь сюрприз: тут — каменный фонтан с бассейном, там — грядка с помидорами, на которой некоторые совсем уже созрели, а во-он там еще — бамбуковая хижина, в которой чего только нет… Тут и лейки, и грабли, и лопаты, и приставные лестницы, стремянки они называются, и пустой загон — наверное, для кроликов, и тачка — явно на ходу, и низкий железный столик, и при нем два проржавевших кресла, а надо всем… ох… Над всей этой сокровищницей возвышается величественное такое дерево… Селина сразу же сказала, что это кедр, «настоящий ливанский кедр», хотя вообще-то он малость трухлявый, черви, что ли, погрызли, а к самой толстой его горизонтальной ветке привязаны две старые веревки, а к ним приделаны деревянные качели, которые, вроде бы, только и ждут ее, Матильду.

Матильда почувствовала, что сразу же стала намного менее горестной.

В этом саду таилось какое-то обещание. Обещание, не имевшее ничего общего с теми, которыми обмениваются дома или в школе, и совсем не похожее на мамины обещания, — эти для мамы были просто-напросто способом договориться, а то иначе — как жить вместе? А сад не обещал ничего особенного, ничего, как сказали бы взрослые, конкретного, но он обещал — ВСЕ! Он обещал надежды, которых не высказать словами, жажду, которую вообще не выразишь ничем, неслышные миру и себе желания, желания, которые еще сами не знают, что они — желания, потому что не успели в желания оформиться, они сами еще в ожидании — как те частички, те белесоватые, почти прозрачные хлопья, которые — ни растения, ни животные — проплывают в воздухе под каштанами Парижа майскими вечерами, и Матильде кажется, будто эти хлопья — снежные, и она смутно предчувствует при этом, что весна придумала для них какую-то задачу, зачем-то создала их, для чего-то, для кого-то, но для чего же и для кого, если не для самой природы, наверное, все-таки это она потребовала…

Стоя посреди сада, который дарил ей себя, Матильда испытывала такое же смутное ощущение, что у них — общее будущее, что их связывает нечто вроде предзнаменования, какой-то одной на двоих задачи, опять-таки требования природы, и снова — невыразимого никакими словами…

Голос Селины оборвал ее грезы.

— Пойдем, малышка. Я хочу еще кое-что тебе показать.

В самой глубине сада тропинки снова разветвлялись, разбегались словно бы в разные стороны. Но на самом деле все вели к забору с калиткой. И стоило только ее толкнуть…

Тут Матильда, потрясенная, замерла.

Она замерла не потому, что испугалась высоты — в конце концов, пейзаж за калиткой оказался пусть и в низине, но ничуть не страшной — просто немножко пониже сада. Ее потряс цвет: тысячи тысяч подсолнухов уставились прямо на нее.

Память маленькой художницы тщетно перебирала все баночки, тюбики, палитры, кисточки, какими она пользовалась, рисуя, нет, ей никогда еще не приходилось видеть такого желтого цвета такой желтизны, никогда ничего похожего на эти повернутые вот прямо сюда головки цветов.

Ослепление. Она была ослеплена, восхищена, околдована.

Полная слепота. Уже просто ничего не видишь: мешает этот неожиданный избыток сгущенного солнечного света. Это слишком. Слишком много для глаз. Да и для понимания тоже.

Селина, видимо, заметила, что дочка чуть пошатнулась, и подумала, что у нее закружилась голова.

А Матильда левой рукой то хваталась за руку матери, то отпускала ее, то цеплялась за нее снова. Как за спасательный круг, как за самые дорогие ее сердцу перила.

Вот оно — выполненное обещание. Мама-то, оказывается, честная!

— Видишь, малышка, я же тебе говорила, что здесь будут подсолнухи!

Светлые кудряшки Матильды на этот раз красноречиво ответили: да! да! да! Мама оказалась честной, но она же не сказала ей, что подсолнухи не только с солнцем говорят на языке цветов. Получается, они и с девочками тоже не прочь поговорить. Повернутые к Матильде, чуть приподнятые головки были — как безмолвный призыв, как странная мольба, как немой крик.

Матильда прикрыла правой рукой глаза, чтобы защитить себя от этого цвета, от этого света — такого пронзительного, такого навязчивого, такого прекрасного, — и рука ее чуть задрожала от волнения.

Но все равно — сквозь растопыренные пальцы — она заметила на дальнем конце поля скромную постройку под крашенной охрой крышей.

— А что там? Другой дом?

— Да. Ферма. Вечером мы пойдем туда за яйцами и свежим козьим сыром.

Матильда засияла. Эта ферма, без всякой на то причины, ей понравилась, очень даже понравилась, и на коз хотелось посмотреть — она вовсе не была уверена, что видела когда-нибудь козу, во всяком случае, на море никаких коз не было, были одни барашки, да и то — на гребнях волн в те дни, когда не разрешали купаться.

Возвращаясь, они обогнули сад и прошли другой дорожкой — мимо абрикосовых деревьев.

Сорвав с дерева свой первый абрикос, Матильда вздрогнула от удовольствия. Бархатистая кожица и впрямь оказалась совсем горячей, очень-очень горячей, она это чувствовала ладонью, а тоже горячий и густой сок испачкал ей губы, они стали липкими. Но больше всего ее взволновало ощущение, будто, срывая с ветки этот драгоценный оранжевый сосуд, доверху наполненный сахарным сиропом, она совершает проступок, на деле проверяет истину о том, что запретный плод сладок, но запрет почему-то здесь не действует, здесь можно то, чего нельзя.

Девочка сама не понимала, почему, однако, под лучистым и сообщническим взглядом матери этот поступок-проступок произвел на нее больше впечатления, чем если бы Селина на самом деле предложила ей намазать губы собственной помадой.

~~~

Мать и дочь дружно рухнули на диван в просторной — такой просторной, что ее можно было бы назвать залом, — комнате со сводчатым потолком и выбеленными известкой стенами.

Пол в зале был плиточным, ставни закрыты — поэтому тут сохранялась прохлада.

Матильда перебирала в памяти невероятные события этого суетливого дня — дня приезда. Вот оно, новое место. И приходится признать, что даже в случае, если бы ей сегодня пришлось умереть, — а причин тут могло быть предостаточно (например, если бы ее укусила оса, если бы она упала с качелей, если бы объелась абрикосами, да мало ли какая еще неприятность приключится), то единственное, от чего она не смогла бы умереть — от скуки. Какое там! Никогда еще первый день каникул не был у нее таким волшебным, таким интересным! Ну просто совсем не похожим на все, что бывало раньше!

Раньше, когда приезжали в домик на море, не было никакой необходимости ни знакомиться с окрестностями, ни осваиваться. Едва тетки, друзья, двоюродные братья и сестры договаривались, где чей уголок (на детей чаще всего полагалось по матрасу и четверти душевой комнаты, впрочем, им этого было достаточно), все начинали спешить: на пляж, на пляж!.. Вот что было главным в их владениях! А по пути почти всегда отчаянно спорили о времени приливов и отливов, лучших часах для загара, размещении буфета в нынешнем году и о том, появится или не появится в этот раз продавец пирожков с вареньем…

Здесь же главной роскошью был простор, главной особенностью — справедливое и щедрое распределение территории.

Конечно же, девочек поселят в одной комнате, но зато — в какой!.. Кровати чуть ли не с балдахинами, кровати для принцесс, со спускающимися сверху широкими прозрачными занавесками, уберегающими от комаров, москитов и всякой другой нечисти, а еще — секретер и письменный стол, а в ванной — целых два умывальника, а в комнате еще — плетеный из ивовых прутьев сундук, не говоря уж о таком интересном кресле с двумя сиденьями сразу: можно повернуться спиной к соседке, если на нее рассердишься, и тем более — об отдельном для каждой платяном шкафу.

Матильда сразу же приглядела для себя кровать у окна и секретер (у него ящики запирались на ключ!), а потом долго-долго раскладывала там — один за другим — свои карандаши, баночки с гуашью и все остальные драгоценности, составляя их опись при помощи иероглифов, понятных ей одной — она еще не очень хорошо научилась писать. А потом она почистила зубы, расчесала щеткой волосы и хорошенько вымыла руки — надо же было занять и умывальник тоже, вот этот, у окна, отсюда, как и с кровати, можно видеть сад… А когда все было готово, мать и дочь пригласили друг друга в гости, чтобы показать, как устроились.

Спальня Селины предназначалась для нее одной. Но, конечно, она будет тут одна только днем, никак не ночью, когда на потолке пляшут такие странные тени, а ветер свистит в ставнях, — они разве не в счет? Единственным, что омрачило безоблачную радость Матильды, оказалось убожество ванной комнаты девочек по сравнению с маминой, она сразу это почувствовала, стоило ей только увидеть, СКОЛЬКО здесь всякой косметики и парфюмерии. Но Селина почти сразу же пообещала подарить дочке флакон лавандовой воды, и обещание пришлось очень-очень кстати, потому что этот день, похоже, становился праздником выполненных обещаний…

Итак, они вдвоем валялись на диване и с удовольствием потягивали воду с мятным сиропом, которая оказалась даже лучше кока-колы, и к тому же было так приятно посасывать ее через соломинки не из пластмассы, а из настоящей соломы, пахнущие цветущей рожью, — Матильда обнаружила их в глубине кухонного шкафчика.

И опять — это восхитительное чувство, когда делишь наслаждение с близким существом, это ощущение сговора, это впечатление — вот, мы объединились, мы вместе!

Селина перестала говорить так, будто только она имеет право все решать, командовать, разрешать или запрещать. С самого утра, с тех пор, как они собирали абрикосы, она ни словечка не обронила свысока. Да, слова теперь не падали сверху, придавливая Матильду. Никаких тут командиров, никаких рядовых. Никто никому не подчиняется. Матильде это казалось потрясающим. Она смотрела на маму другими глазами, или, скорее, это себя она видела другими глазами: ее словно возвысили, приподняли над тем уровнем, на котором она была раньше, крутанули — и она взлетела вверх, как на круглом табурете у пианино там, дома, в Париже, возвысилась до этой общей мятной водички в час, когда обычно та же самая мама звала ее полдничать… Вообще-то Матильда любила полдники, даже само слово ей нравилось, несмотря ни на что, да и как не любить слово, за которым — всякие вкусности вроде тартинок, слоек с фруктами или домашнего пирога! Но это слово ее и раздражало тоже, еще бы нет, еще бы не раздражало — в моменты-то, когда им пользуются только для того, чтобы отделаться от детей или просто подчеркнул, какая большая разница между ними и взрослыми, которые, видите ли, в это время аперитив попивают… Ну, или, там, чай или кофе с печеньем — не все ли равно! Пусть даже мама, когда Матильда полдничает, как будто нехотя, а все-таки возьмет да и стянет кусочек того самого пирога: надо же, мол, попробовать, удался ли он… Нет, вообще-то, если правду говорить, то единственные полдники, которые всегда любила Матильда, это воскресные у Бабули, потому что там всегда все вместе ели шоколадный пирог Лизы, Матильдиной тетки, жены маминого брата, и там не было никакой разницы, взрослый ты или ребенок, и мама, когда попадала к своей собственной маме, сама становилась похожа на маленькую девочку.

— А если нам прикончить это печенье? — предложила та, что с сегодняшнего дня перестала обращаться к дочке свысока.

Ну до чего же приятно слышать это «нам», уж куда приятнее, чем телефонный звонок, который помешал принять это лестное, такое симпатичное и подразумевающее полное равенство предложение!

Селина взяла трубку.

И сразу же — едва взглянув на лицо матери — Матильда поняла, что это Он. Да и мамин голос сразу напомнил ей о прошлогодних хлопающих дверях.

— Да, все отлично!.. Дом чудесный!.. Погода замечательная!.. Устроились просто роскошно!..

Дифирамбы сыпались дождем, нет — как пощечины, как удары… Нет, каждый был — будто подножка… Лишь бы только Он не услышал, лишь бы только Ему не пришло в голову, будто ничего хорошего не выйдет из этих каникул, раз Его нет с ними!

Матильда-то, со своей стороны, находила, что с Ним было бы нисколько не хуже, чем без Него, но она умела, если надо, быть скромной и сдержанной.

— Хочешь поговорить со своей дочерью?

Ну вот — именно так у них принято заканчивать разговор! Все! Занавес опускается. Но — никаких аплодисментов.

Матильда хватает трубку. Она взахлеб рассказывает о кроватях для принцесс, о качелях, о горячих абрикосах, об этом кресле — таком забавном. И еще об обещанных козах и сделанном из их молока сыре…

А когда она говорит о большом флаконе лавандовой воды, то краем глаза проверяет, слушает ли Селина (никогда не знаешь наперед, как будет, лучше все-таки запастись свидетелем!). И, прежде чем положить трубку, не спрашивает Его, собирается ли Он к ним поскорее приехать, и только думает об этом так сильно, что, наверное, Он все равно слышит — на том конце провода, откуда доносится Его голос…

После звонка рот Селины снова стал печальным — уголки губ съехали вниз.

Пришлось немедленно достать вожделенное печенье и продолжить приятнейший полдник, усевшись по-турецки между раздвинутыми коленями матери и склоняя голову то к одному, то к другому — ох, какие они одинаковые, какие идеально округлые… Сначала надо, как всегда, обкусать все четыре угла этого печенья — ощущение, будто его нарочно делают такой формы. Сосредоточенно обкусывая третий по счету, Матильда вдруг поняла, что совсем забыла рассказать Ему о подсолнухах.

А может, не забыла, может, на самом деле ей просто не хотелось?

Головокружение при встрече с такой красотой, волнующий язык цветов — такое разве выразишь словами, да и зачем? Особенно — говоря с мужчиной, даже с тем, который в один прекрасный день зачал ее, Матильду, может быть, именно для того, чтобы в другой прекрасный день она смогла все это узнать, увидеть, почувствовать…

Мама, возвышавшаяся над нею, точно так же обкусывала печенье, они хрустели, как две мышки-грызуньи.

— Ой, мам, а ты тоже начинаешь с уголков?

— А с чего же? Конечно!

Отлично, вот еще одна ситуация, в которой девочка и женщина — почти одно и то же!

За окнами надрывались радостным стрекотом цикады, им было совершенно наплевать на телефонный звонок, а здесь, в комнате, вдруг стало прохладно, и холод шел уже не только от плиток пола и закрытых ставней.

Матильде было всегда очень трудно победить озноб, который охватывал маму, когда в их жизнь врывался этот отец-сквозняк. Никакие шерстяные кофточки, никакие шали тут не помогут.

В такие моменты Матильда давала себе слово меньше капризничать и дуться, она верила, что это помогло бы, и это было бы вроде жертвы, потому что на самом деле ей нравилось и дуться, и капризничать, и хмурить брови, особенно без всякой причины, — ведь если есть причина, это уже не каприз, это нормальное недовольство, ничего тут нет общего. Нет, пожалуй, сейчас она не станет — ладно, найдутся другие поводы для капризов, тогда и станет губы надувать и брови хмурить. Хотя, с другой стороны, — если она не станет дуться и капризничать просто так сейчас, пока еще маленькая, то после уже никогда себе такого не позволишь. М-м-м, все-таки иногда выгодно быть маленькой, куда лучше, чем взрослой…

Как было бы приятно вот сию минуточку закапризничать, обкусывая печенье с четырех углов, что-то в этом есть, но сейчас нельзя, сейчас надо — и побыстрее — сменить тему.

— Мам, а если нам сходить на ферму — посмотреть коз, а, мам, скажи! Скажи, ма-а-м!

В ответ — молчание. Колени Селины вдруг показались Матильде твердыми, как камни, какими-то безжизненными, будто им уже ничего не надо на этом свете.

— Ма-а-м, ну, ма-а-м, скажи, мы пойдем на ферму? — настаивала Матильда, она славилась умением добиться своего, и ее упрямая настойчивость считалась в семье одним из главных талантов малышки, своего рода даром Божьим, который со временем совершенствовался, становился как бы тоньше и изысканнее в зависимости от обстоятельств.

Но сейчас совсем не то, сейчас упрямство было — как вызов «скорой помощи». Оно было — спасательный круг, который можно, нужно бросить маме, чтобы она не затерялась, не уплыла на лодке бедствия по этому морю горечи.

— Да… Да… Пойдем… Отличная идея…

Спасительница спрыгнула на пол — рот ее был еще полон печеньем, последним, правда, — и стащила Селину с дивана, хохоча, как сумасшедшая… Слава Богу, кораблекрушения удалось избежать!

Потом Матильда решила переодеться. Ей захотелось пойти на прогулку в новом платье, купленном перед самым отъездом: в желтый горошек и с рукавами-фонариками.

Мама сказала, что, на ее взгляд, переодеваться ради похода на ферму — это вообще-то слишком, но спорить не стала. В таких вопросах с ней обычно можно было договориться, наверное, потому что у самой Селины хватало причуд, когда речь заходила об одежде…

— Прелесть что такое! — оценила она, увидев дочку, разряженную в пух и прах. — Пойдем нижней дорогой или верхней?

— А это что — «верхняя дорога»?

— Мимо подсолнухов. Там вдоль края поля идет тропинка, которая выводит прямо на ферму.

— Да конечно же, конечно же, по верхней!!!

Мать и дочь переглянулись, улыбнулись друг другу. Заговорщицы. Сообщницы.

По дороге им встретились еще сюрпризы — будто добавка к утренним. Например, вот эта маленькая собачья конура с древней проржавевшей цепью… Матильда все время думала о том, ждут ли ее подсолнухи и захотят ли они и сейчас говорить с ней.

Ответ последовал сразу — стоило только за ограду выйти: цветы, все цветы от нее отвернулись! Теперь они смотрели куда-то в дальнюю точку на горизонте. Ну как же так? Ни один не сделает ей никакого знака? Даже простого привета не пошлет? Девочка растерялась, смутилась, почти жалела, что так вырядилась: ей-то казалось, что платье в желтый горошек должно облегчить переговоры с цветами, но переговоры, она прекрасно это понимала, почему-то сорвались окончательно.

Матильда никогда не настаивала на своем, если чувствовала себя безнадежно обманутой. Она умела победить свое разочарование, не высказывать претензий в случае бесспорного поражения. При таком положении дел она всегда сохраняла чувство собственного достоинства и даже прибавляла к нему некоторую надменность…

Не сказав ни слова, девочка взяла мать за руку и повела к спуску на нижнюю дорогу — через виноградники, может, хоть они пообещают, что все будет хорошо, — вниз, вниз, подальше от этих непостоянных подсолнухов!

Но перед тем как совсем уйти отсюда, Матильда бросила последний взгляд на желтые горошки, на оборочки на рукавах, на так волшебно колышущуюся чуть ниже коленок юбку, на белоснежные туфельки… И Селина заметила этот взгляд.

— Какая же ты у меня красавица, детка! Ты вся — прямо как солнышко светишься!

Это солнышко, сияя лучами, торжественно явилось на ферму, а другое тем временем скрылось за холмами…

~~~

Нужно сильно напрячь рассудок, чтобы согласиться с тем, будто девочка, которой только-только исполнилось шесть лет, не имеющая почти никакого прошлого, способна испытать то, что называют дежа-вю: момент, когда всплывает ложное воспоминание о вроде бы виденном, о вроде бы пережитом когда-то. Однако Матильда могла бы поклясться, что видела эту ферму. Она узнала ее. Ферма когда-то запечатлелась в ее памяти.

Но нужно еще сильнее напрячь безрассудство (у кого его нет?), чтобы согласиться с тем, что раз Матильде ферма знакома, раз она ее узнала, то только потому, что они еще встретятся. Потому что эта ферма уже запечатлелась в ее будущем.

У девочки пока не находилось слов, чтобы выразить, назвать по имени эту странность. Потом, когда-нибудь, она скажет, что у нее было предчувствие…

А сейчас, войдя на молочную ферму, она просто поприветствовала хозяев — мадам Фужероль и месье Фужероля — легким реверансом: платье в желтый горошек обязывало поступить именно так. Их, этих хозяев, она тоже мгновенно узнала: его, не выпускавшего изо рта давно погасшей трубки, человека с милым лукавством в глазах, чуть похожего на жениха Бабули — Феликса, только тот постарше, конечно — и ее, немножко хмурую и неприветливую, но понятно же, почему, какой еще тут быть, если кругом дел выше крыши, ее — с этими покрасневшими руками в цыпках, пускай хмурую, но всегда готовую прийти на помощь, оказать услугу — хоть людям, хоть животным, даже если с виду она обращается с ними слишком сурово, иногда и грубовато.

Селина вроде бы слегка удивилась, когда дочка, покончив с приветствиями, принялась носиться от хлева к овчарне, от конюшни к огороду, не задумываясь, где что, чувствуя себя как дома, так, словно всю жизнь прожила на этой земле и вот сейчас искала что-то определенное.

Но это была правда: Матильда действительно искала что-то определенное.

Когда запыхавшаяся, растрепанная она пробегала в очередной раз мимо, то услышала, как мать сказала извиняющимся тоном:

— Знаете, она у меня такая шалунья…

Ну и что — она, правда, такая шалунья…

Но ни мадам Фужероль, ни месье Фужероль, похоже, не рассердились и не стали придираться, так она себя ведет или не так.

— Что вы, что вы, ничего страшного! С нашими козами и не к такому привыкнешь, а уж теперь, с этим…

Тут хозяйка сказала какое-то непонятное слово, а потом они, все трое, стали о чем-то шептаться.

Матильду обижало и раздражало это перешептывание, получалось, ее просто выкинули из разговора за ненадобностью, и она теперь, пусть и очень хотела выяснить, что это еще за странное слово такое, не стала задавать вопроса, который вертелся на языке.

Даже не обратив внимания на то, что пояс платья развязался и некрасиво повис двумя хвостами, взяла да и побежала за амбар…

И наконец обнаружила коз. Они были там — белые козы. Такие белые — белее ее туфелек, белее белоснежной вуали, защищавшей от москитов ее принцессинскую кровать!..

Белизна коз оказалась такой же силы, как и желтизна подсолнухов. Ею можно было только восхищаться. И все. Наслаждаться до головокружения, до тех пор, пока не начнет слепить глаза.

Ни одна из коз не пошевелилась при появлении Матильды. Подобно утренним подсолнухам, они просто повернули к ней головы, не переставая двигать челюстями, ага, они траву жуют, точно… Трава у них вместо жвачки, Матильда знает, но, может быть, они еще и мысли свои вот так пе-ре-же-вы-ва-ют, пе-ре-жи-ва-ют, слова и мысли, которые их мучают. Матильде и самой случалось пережевывать свои переживания, слова и мысли, и это оказывалось очень кстати, даже полезно в «хмурые» дни, когда она чересчур долго капризничала и дулась.

И все-таки во взглядах коз Матильда обнаружила больше человечности, чем у подсолнухов. И больше выражения, и даже — больше симпатии к себе самой. Как будто эти козы были ее сестрами.

Матильда стояла неподвижно. Все хорошо. Она довольна. Она врастает в новое состояние. По праву наслаждается этой живой белизной. Пирует, ощущая внутреннее торжество, — угощается ею досыта.

И ее бы нисколько не смутило, если бы вдруг пришлось обернуться козой.

Но тут прямо на голову рухнула тишина. Какая-то жуткая тишина, неожиданная, почти ненормальная. Словно окрестности внезапно опустели. А на самом деле — это цикады разом умолкли.

И, должно быть, пережитое девочкой слияние неподвижности и тишины обострило ее восприятие, заставило почувствовать на себе чей-то взгляд. Другой взгляд — не козий.

Где-то совсем близко от нее, очень-очень близко, находились два глаза. И эти два глаза в упор смотрели именно на нее. Эк уставились!

Решительно сегодня ей не удается остаться никем не замеченной. Как будто везде только ее и ждут. Хуже: как будто везде ее подстерегают. А вот эти вот глаза — невидимые, никому не принадлежащие глаза — просто обращают ее в камень.

Хотя вообще-то никакая это не новость: что она — первый раз в жизни испытывает такое ощущение? Так уже бывало: на нее смотрят, а она каменеет. Чаще всего это случалось, когда она просыпалась в спящем, погруженном в тишину доме, и глаза ночи пристально глядели на нее, и ей становилось холодно под этим взглядом.

Но сейчас все-таки было совсем другое. Под взглядом уставившейся на нее пары глаз Матильду не начало знобить, и ей не стало по-настоящему страшно. Да и ощущение было непохожее: за ней не столько наблюдали, сколько изучали ее — всю. Невидимые глаза перемещались по ней — от затылка со светлыми кудряшками к лодыжкам, от подколенки до ямочки на локте…

Ее словно бы обмеряли, ее оценивали, ее вычисляли. К ней подошли с циркулем, угольником, линейкой… С калькой, с копиркой, с миллиметровкой…

Матильда, которая решила, подобно Бабулиному жениху Феликсу, стать художником, отлично знала тысячу и один способ изучать модель, прежде чем приступаешь к наброску (Феликс, кстати, и научил ее этим умным словам), но тут было еще одно: ее не просто рассматривали и оценивали, ее пожирали глазами, попросту ели взглядом — от макушки до пяток.

Ей тут же пришла в голову мысль, что это волк. Наверное, от соседства с козами, с родственницами, с сестрами, а может быть, потому, что хоть эти глаза и оставались невидимыми, они как-то странно светились, да-да, так странно светилась эта пара глаз, которая пробовала ее, лакомилась ею по кусочкам, но почему-то было совершенно не больно — ни затылку, ни лодыжке, ни коленке, ни локтю…

Хм, если это волк, который решил попросту есть ее глазами, но не собирается делать ей больно, проливать ее кровь, — такой волк пусть лучше выйдет из леса!

— Эй! Ты кто? Звать-то тебя как?

Ага, значит, у волка есть голос. Певучий такой голос.

Матильда обернулась к волку — повернулась на голос.

Взобравшийся на сиденье старого трактора парнишка, кажется, постарше ее самой, с шапкой встрепанных темных волос, одетый в тельняшку, которая ему велика, и потому из-под нее высовывались только две ноги цвета то ли грязной медной монетки, то ли коврижки, расхохотался, как сумасшедший.

— Что — испугалась? Так как же звать-то тебя?

Она оторопело, но зачарованно смотрела на рот, который умел ТАК смеяться.

Нет, это были не волчьи зубы, пусть даже они и острые, это не были и зубы волчонка, потому что прямо спереди, сверху, где виднее всего, одного зуба не хватало.

Матильде это показалось невероятным, просто потрясающим: чтобы вот так, во весь рот, смеялся мальчишка, у которого недоставало зуба! Прямо спереди! Она отлично помнила, как прятала за ладонью или платком рот, когда у нее выпадали зубы, считая, что нельзя смеяться, потому что стыдно быть такой беззубой, пусть даже все и говорят, что это мышка уносит выпавший и спрятанный на ночь под подушку зуб, этот позорный кусочек белой кости, обменивая его на денежку или что-нибудь сладкое (ей-то ни разу не удалось убедиться, правда ли это, ни разу не удалось застукать мышку). Она помнила, как не хотела и не разрешала себе есть, особенно — тартинки и бутерброды, потому что с десен будто кожу содрали и было ужасно больно. В общем, куча была всяких запретов, вызванных этой странностью в поведении природы, которая, впрочем, почему-то сильно радовала ее родителей.

А вот здесь — над этим ртом, бесстыдно показывавшим всему миру дырку между зубами, которая должна была показаться кошмарной, чудовищной, но которая зияла — как сияла, — здесь, повыше, сияли еще и два глаза, теперь очень даже хорошо видных, два ярких, два оливково-зеленых глаза на фоне загорелой кожи. Глаза Певчего Волка.

— Ничего я не боюсь. И не боялась… Ну, только чуточку… — добавила Матильда справедливости ради, завязала некрасиво висевший пояс и продолжила — уже кокетливо: — Как зовут?.. А ты догадайся! Ну что — не можешь? Сам догадайся, как!

— Ну… Камилла или… или… Ага, Лоретта! — предположил насмешливым тоном мальчишка.

— А вот и нет! А вот и проиграл! Матильда!

Казалось, ее имя произвело на него впечатление, и она была довольна эффектом. Цикады все еще молчали — наверное, уважая церемониал знакомства, взаимных представлений. Что же до коз, то они начали жевать с удвоенным старанием, но, видимо, все же не оттого, что их одолевали дурные мысли или предчувствия.

Снова — оценка, снова — обмер. Циркуль. Угольник. Линейка. Калька. Копирка. Миллиметровка. Теперь все сопоставлялось с именем.

— Еще чего! Матильда! Прямо! Тильда — и хватит с тебя! — командирским тоном заключил мальчишка. — Эй, Тильда, хочешь залезть сюда, на мой трактор?

Она поколебалась. Все-таки трактор — не совсем подходящее место для платья в горошек. Да и для Матильды… Хотя… Для Тильды-то…

Она поняла, что предложение — серьезное. Что решается вопрос, будет между ними соглашение или нет. Просто в воздухе висит. Мальчишки, они ведь не шутят с такими вещами. Стоит чуточку попривередничать — и все, слова берут назад, и больше никаких предложений. Хотя, вообще-то, похоже (Матильда замечала это, общаясь с двоюродными братьями), будто они, мальчишки, только того и ждут — подходящего предлога, чтобы отступить, отказаться от своих намерений, так, словно разом и хотят и не хотят, чтобы девочка предложение приняла. И если она сейчас попробует увильнуть, прощай навсегда трактор и еще куча всяких интересных вещей, какие могли бы случиться в жизни. Каких? Нет, этого она не знала, знала только, что ДРУГИХ, пока ей не знакомых, вот в этом могла бы поклясться. Правда, опять не могла бы выразить то, что чувствует, словами. Когда-нибудь позже она назовет это ощущение интуицией…

Матильда еще не успела как следует продумать все, что с ней происходит, не разобралась в смутных впечатлениях, не выдержала паузы для решения, — секунду спустя она уже стояла на подножке трактора, и ее поддерживали две коричневые руки, высунувшиеся из огромной тельняшки.

Она не успела принять никакого окончательного решения, но уже забралась на единственное металлическое сиденье и устроилась там между широко раздвинутыми коленками незнакомого мальчишки (которые при ближайшем рассмотрении оказались все-таки, скорее, коврижечного оттенка, а не грязно-медными), и наступило полное равновесие — над всем миром она очутилась, но в полном равновесии — плевать, в конце-то концов, прилично это или неприлично.

Широкая юбка платья в желтый горошек разметалась по голым ляжкам мальчишки, слегка прикрыла их, и это вызывало у него новый приступ смеха.

Как было приятно смотреть на все вокруг с этой высоты, словно с карусели, которая только и ждет, чтобы закрутиться, но не крутится пока, разве только в голове у Матильды.

Отсюда, сверху, они были так хорошо видны: и абрикосовые деревья, и подсолнухи…

Жаркий воздух его смеха согревал ее затылок, шею, приподнимал светлый пух Матильдиных кудряшек, и от этого становилось щекотно.

Руки мальчишки схватились за руль.

Она смирно положила свои, сложенные, как для молитвы, на платье.

И в первый раз за всю свою долгую жизнь заметила, насколько руки мальчиков отличаются от рук девочек — надо же, какие разные, — а у этого, который называет ее Тильдой и имени которого она до сих пор не знает, они вообще какие-то особенные. Кончики пальцев квадратные, и каждая косточка видна. Наверное, именно это и помогает ему вести трактор, пусть даже и неподвижный. Какая разница — двигается он или нет. Никакой разницы! Неважно!

Трактор стоит на месте, зато они уже в пути — они уже далеко за подсолнухами, далеко за абрикосовыми деревьями: они путешествуют по Провансу. Они скачут верхом, они…

Цикадам надоело оставаться в стороне от событий, и насекомые застрекотали все разом, в унисон и громче прежнего.

Матильде пришлось прокричать, чтобы мальчишка услышал за этим жутким треском.

— А тебя-то как зовут?

— Меня-то? Реми, а как же еще? — горделиво ответил он.

Она про себя несколько раз повторила это имя, новое имя, составленное из двух нот, которые были известны ей только из сольфеджио: «ре», «ми»…

Ре. Ми.

Она поняла, что с таким именем и надо обладать певучим голосом. Можно себе позволить.

~~~

— Эй, Матильда! Ешь быстрей — яйцо остынет!

Ма-Тильда… Ма-Тильда…[5] Впервые она ТАК услышала свое имя, да еще — из уст матери!

А может быть, здесь, в этих краях, попросту нарезают имена, как ломтики хлеба, которые лежат сейчас на тарелочке?.. Так, чтобы каждый ломтик что-то значил?.. Ре-Ми… Ма-Тильда… Но самое удивительное, что открытие сделала Селина. Сама по себе. Ни о чем не подозревая.

Нет, это все-таки странно, когда мать умная! Вот так вдруг взяла и назвала ее «своей Тильдой», понятия не имея, что дочку только что именно Тильдой и окрестили! Это даже немножко смущает. Но зато и утешает, потому что ужасно ведь — и таких случаев было сколько угодно! — когда просишь-просишь что-то нужное, а в ответ — всегда одно и то же: «Хватит!» Как будто мама не понимает, что никогда не хватит! Но, может, теперь поймет?

— Давай-ка мы сегодня ляжем пораньше. Ты как на это смотришь? — предлагает Селина.

Вот! Вот! Опять это «мы», от которого так сладко становится! Так сладко… ну, как когда отгрызаешь уголок этого вкуснющего печенья, и еще три уголка впереди! Нет, положительно, здесь — место, где сбывается обещанное, место, где на самом деле можно быть с мамой на равных: мы — женщины!

— Какие хорошие яйца на ферме, правда? — продолжает спрашивать эта — вот уж точно! — проницательная мама.

Яйца хорошие… А что там не хорошее, на этой ферме? Матильду осаждает сразу столько образов, что она не может остановиться ни на одном, даже тогда — или особенно тогда? — когда один из этих образов, самый назойливый, затопляет ее всю целиком, заслоняет другие, мешает им выстроиться по порядку, выстроиться в шеренгу на параде воспоминаний, грандиозном зрелище, о котором Матильда еще не вымолвила и словечка. Она не рассказала о встрече за амбаром, не рассказала ни о волчьих глазах, ни о дырке между передними зубами, ни — тем более — о том, как они скакали верхом на тракторе. Она просто еще не решила, стоит об этом рассказывать или лучше сохранить в тайне.

Селина поставила на стол плошку со свежим козьим сыром.

— А я их видела, коз, знаешь, мам?

— Знаю, конечно, знаю…

Матильда, нахмурившись, посмотрела на мать. Если не верится в то, что мама может быть умной, еще более невероятно, чтобы она обладала способностью оказываться одновременно во многих местах. Хотя… Сколько раз было: вот запрешь свою комнату аж на два оборота ключа, чтобы там секретное какое дело сделать, а мама — из кухни! — все равно видит, что ты там делаешь. А ведь вроде бы занята совсем другим… Ну, прямо так, будто все стены в доме прозрачные! Иногда учительницы в школе тоже это умеют, но они не такие талантливые.

Допустим, мама знает насчет коз, это еще понять можно: Матильда же не скрывала ни от кого, до чего ей хочется на них посмотреть… Но странный все же у нее тон был какой-то, когда она сказала: «Знаю, конечно, знаю». Так вот говорят «знаю, конечно, знаю» те, кто, кажется, знает ВСЕ. В такое «знаю, конечно, знаю» могут уместиться не только козы, но и волк, и этот Реми в тельняшке, и трактор. Не то чтобы девочка чувствовала себя в чем-то виноватой (может, только чуть-чуть — из-за платья в горошек), нет, тут дело в праве собственности: то, что она, Матильда, прожила, принадлежит только ей, как только ей принадлежит право рассказывать об этом, когда она хочет и как она хочет, что-то добавляя или что-то убавляя по своему разумению. Это очень важно — что по своему разумению!

Ну вот, теперь яйцо всмятку в горло не лезет. А от одного вида свежего, еще влажного козьего сыра даже тошнит.

Что там она знает на самом деле, эта мама, которая ВСЁ знает?

Во всяком случае, пусть даже она и видела, как они сидели на тракторе, она же не ощущала этого легкого теплого дыхания на затылке, она не заметила, какие у Реми пальцы — с квадратными кончиками. Она не плыла по Провансу на неподвижном и подпрыгивающем в полете тракторе над подсолнухами, над абрикосовыми деревьями, и ей не играл оркестр цикад.

— Э-эй, Ма-тиль-да! Ты где? Что с тобой?

Что с ней? Правда, что с ней, с ее Тильдой? Ей плакать хочется, вот что с ней. Потому что ее предали. Собственная мать предала, мамочка, которая слишком много знает и слишком скоро выдает все, что знает!

Растерянная Селина решила чем-нибудь отвлечь дочь от грустных мыслей: она всегда делала так, когда на глаза малышки набегали необъяснимые, непонятные слезы, которые, впрочем, кажется, так огорчали и ее саму, что Матильда первой же пыталась сдержать их — по мере возможности, конечно, потому что если еще и плакать нельзя, то уж тогда…

— Слушай, а эти фермеры вроде бы взяли на лето мальчика… К себе в семью, на каникулы…

Матильду мамино заявление застало врасплох. Слезы застыли, не скатившись с ресниц, они могут еще отступить назад, повернуть обратно, вспять по дороге горя, подняться вверх по этой тропинке… Она еще может и не заплакать… Это зависит… Это зависит от…

— А ты его видела?

— Кого, детка?

— Да этого мальчика! Видела, видела, мам, скажи, ну скажи!

— Нет. Они мне только рассказали о нем немножко… Ребенок из детского дома, вот и все… А что? Почему ты спрашиваешь?

— А ничего! А нипочему! Нипочему! — повторяла Матильда, которая решила, вместо того чтобы вернуть слезы на место, избавиться от них, шумно высморкавшись в бумажную салфетку.

Селина вздохнула и взяла себе козьего сыра.

Теперь Матильда знала: ее тайна в целости и сохранности, как и ее право открыть секрет или сохранить его только для себя, чтобы наслаждаться в одиночку, облизываться, перебирая в памяти подробности.

— Можно мне сыр посыпать сахаром?

— Конечно, дорогая…

Мать и дочь молча ели — каждая свою часть фермы: Селина — присоленную, Матильда — сладкую, сахарную.

— А что это значит — ребенок из детского дома? — спросила Матильда, проглотив последнюю ложку и чувствуя, что наелась так, будто слопала козу целиком.

— Ребенок, у которого нет родителей и заботу о котором берет на себя государство: он воспитывается вместе с другими такими же детьми.

— Ага… Понятно…

На самом деле ей было непонятно. Она вспомнила огромную тельняшку. Ей-то казалось, что государство должно было бы одевать детей, у которых нет родителей, в подходящие по размеру вещи.

Тельняшка… Сразу же нахлынули — одна за другой — волны воспоминаний об амбаре… Матильда пока еще просто наблюдала за этим приливом, как на берегу океана, когда волны были чересчур большие, высокие, будто выбирая: нырнуть ей вон под ту или подождать следующей, поспокойнее. Босые ноги по щиколотку в пене прибоя, руки судорожно сжимают голубой спасательный круг, в душе борются страх и нетерпение…

Ее мучили вопросы: как женщины поступают в таких случаях? Как они должны поступать? Когда они — подружки? Рассказывают ли они одна другой, если случилась ВСТРЕЧА, все — с начала до конца? А может быть, наоборот, лишь самую малость, главное сохраняя в тайне?

Матильду подбодрил и побудил действовать абрикосовый компот. Они же вместе собирали эти абрикосы, вместе вынимали из них косточки, и было так весело!

Она выбрала волну. Решено: вот эта, которая набежит первой. А теперь — быстро! быстро! чем скорее — тем лучше!

— А я видела!

— Что ты видела? А? — рассеянно спросила Селина.

— Не что, а кого! Мальчика я этого видела! Знаю даже, что его зовут Реми!

А вода-то оказалась не такой страшно холодной… И не так уж тут глубоко… Дно не ушло из-под ног. Она правильно выбрала волну. Вообще-то, уже можно, наверное, отбросить спасательный круг. Ну, почти пора…

— Да ты что? Правда? — воскликнула Селина, ее — по всему было видно — ужасно заинтересовала новость.

Матильда облокотилась на стол.

Мать устроилась напротив в той же позе.

Матильде показалось, что она долго, очень долго ждала этого момента. Больше того, ей даже почудилось вдруг, будто она ради этого и явилась в мир: ради этого рассказа, который до сих пор был ее личным секретом, и способа — способ — это очень важно! — который она выберет, чтобы поделиться тайной с матерью, конечно, самым дорогим для нее существом на свете, если не считать того… Его… ну, того, кто хлопает дверьми между своими командировками, раз от разу все более и более долгими.

Глядя в лицо самого дорогого существа на свете, матери, приготовившейся внимательно слушать, Матильда сразу не поняла ничего, но постепенно, рассказывая, она поймет, что попадает каждым словом прямо в яблочко, да и способ выбрала удачнее некуда.

Лицо Селины отражало все чувства, какие были знакомы девочке, но и еще что-то, что-то другое, чего она пока не знала и чему пока не могла бы найти названия, во всяком случае сейчас, когда она была слишком озабочена тем, как получше объяснить, что с ней приключилось.

Когда Матильда умолкла, на лице Селины расцвела улыбка — одна из самых прекрасных улыбок, какие только видела девочка на лице матери за всю свою жизнь. Особенно с тех пор, как мама почти совсем перестала улыбаться, ну, не перестала, но делает это редко-редко, не так, как раньше…

А Селина, казалось, уже готова была распахнуть объятия, и руки ее вроде бы тоже улыбались, и все это — над абрикосовым компотом… Матильда собралась уже вскочить и кинуться к маме за положенными на закуску нежностями — так обычно и бывало после совместных завтраков или ужинов, если она забиралась на материнские колени, — но вдруг передумала.

Мелькнула мысль, что она не может сейчас себе этого позволить, а кроме того… А кроме того, она вовсе не была уверена, что хочет сейчас почувствовать затылком нежное и ароматное дыхание своей мамы. Потому что другое дыхание — то, о котором она ни словечка не сказала, рассказывая Селине о ВСТРЕЧЕ, сохранив, тем не менее, верность истине во всем остальном, то, другое, дыхание, такое же легкое, но куда более жаркое, до сих пор щекотало ей кожу под пушистыми светлыми кудряшками.

Наверное, именно этому, подумала Матильда, ставя на место тарелку, и надо научиться, когда попадаешь в компанию, где, как мама говорит, «одни только женщины», — сопротивляться желанию нежностей на закуску.

~~~

— Я пошла на качели, мам!

Матильда надела узенькие ниже колен брючки в голубую клеточку и белую блузку, завязав ее узлом на животе — так, она видела на пляже, делают очень даже элегантные дамы.

Селина подняла глаза от книги.

Между ними было решено — от сделки во многом зависело пребывание в Провансе, — что нынешним летом девочка будет сама заботиться о том, какой наряд когда надеть. Матильда была намерена вовсю пользоваться этой свободой выбора, потому что на все случаи жизни существует подходящая одежда, а значит, и обсуждать здесь нечего. Так что матери только и оставалось, что одобрить вкус дочери или не одобрить его, но как полное согласие, так и полное расхождение во взглядах были одинаково лестны для Матильды с ее самолюбием.

На этот раз мнения совпали.

— Что ж, миленько, миленько, — улыбнулась Селина. — Пойти тебя раскачать?

— Да нет, мам, не стоит…

Любой бы понял, что Матильда не сказала вместо этого: «ни за что!» или «ни в коем случае!» исключительно потому, что в последний момент прикусила язык.

Селина и поняла. Это было очевидно. Ее ответная реплика — «Хорошо, дорогая, хорошо, мне все ясно!» — и ее лукавый, «всепонимающий» вид сразу же разозлили Матильду.

Детям, к сожалению, слишком хорошо знакомо чуть ли не самое неприятное свойство родителей: тем ужасно не хватает сдержанности. Вот такую цену приходится платить за ум и способность одновременно находиться везде. Ладно бы они просто понимали все сразу, так нет же, им еще надо показать, что они все поняли, и подчеркнуть, как быстро они все поняли. У Матильдиной мамы это выходило просто автоматически. Ну и что с ней поделаешь?..

Хотя, в общем-то, для того чтобы догадаться насчет качелей, колдуньей становиться вовсе не обязательно. Раз Матильда не нуждается в услугах матери, предлагающей ее раскачать, значит, это сделает кто-то другой… сделает вместо мамы… и этот «кто-то другой» ждет сейчас под ливанским кедром…

Она сама назначила место свидания, спустившись с трактора — ноги у нее тогда были ватными, но голова совершенно ясной… А идея такая: в следующий раз они должны встретиться на ее территории. Пусть теперь он придет к ней.

Реми сказал, что ему не так-то просто уйти с фермы, да еще так далеко, что он никогда еще не добирался до сада над подсолнуховым полем, но что он попробует. А потом, доказывая свою решимость, сплюнул под ноги…

Матильда углублялась в сад, заставляя себя не думать о том, что мать смотрит ей вслед — и какими глазами!

Хотя все тропинки вели к качелям, она поколебалась: какую же выбрать? И выбор пал на ту, в конце которой стояла бамбуковая хижина, где было полным-полно леек, грабель, лопат и приставных лестниц.

Разумеется, это был тот же сад, что вчера, но все-таки ничуть не похожий на вчерашний. Вчера этот сад всё только обещал, но это обещанное им «будет ВСЕ» было каким-то бесформенным, расплывчатым, ну, всякие удовольствия, всякие развлечения, что еще… И Матильда бродила по этому «будет ВСЕ», как по магазину игрушек, переходя от одного чуда к другому, опьяневшая от изобилия чудес. А сегодня она уже выбрала свою игру, она знала, за чем сюда пришла, она не хотела ничего другого. Чудо приняло облик мальчишки с дыркой вместо переднего зуба, зато с двумя лишними нотами в певучем голосе. Мальчишки, который не задумываясь послал плевок к ногам девочки, подтверждая верность данному им слову.

Блуждая между вчера и сегодня, Матильда… Тильда позабыла, что такое скука. Заставив волка спеть и устояв против нежностей на закуску, она подарила себе право на встречу в Саду обещаний.

Блуждая между вчера и сегодня, она поняла, как может закружиться голова при виде Прекрасного, когда стоишь перед полем подсолнухов и цепляешься за материнскую руку, а потом, пролетая над теми же подсолнухами на тракторе, она познала головокружение от новизны ощущений, цепляясь на этот раз только за свое собственное желание.

Блуждая между вчера и сегодня, она потеряла, нет, отпустила руку матери, вот почему сад стал сегодня совсем другим. Он стал другим, потому что она пришла сюда одна. Он стал другим, потому что она двигалась по тропинке к кому-то, кто ждал ее под старым кедром, кто долго добирался к ней из далекого далека.

Матильда шла одна, прямая, как оловянный солдатик, в своих голубых клетчатых штанишках. Она видела, как приближается к ней кедр, растущий в конце тропинки, потом — качели…

Сердце ее чуть не вырвалось из-под белой блузки и — замерло: там никого не было! Что делают в таком случае элегантные пляжные дамы, у которых она научилась завязывать полы блузки узлом на животе? Что они делают, когда никого нет?

Уж конечно, они не плачут, не топают ногами в бешенстве, но что, что они делают вместо того, чтобы заплакать?

Матильда уселась на деревянную доску качелей. Ей стало тесно в узких брючках. Неудобно. Она подумала: а действительно ли самый подходящий костюм для качелей — эти нелепые штаны в голубую клеточку? Разве не лучше было надеть платье или широкую юбку, которая надувалась бы, как парашют, когда качели взлетают? Подумала даже: а может, именно тем, просто тем, что вышла такая промашка с нарядом, и объясняется его необъяснимое отсутствие? Она ведь совсем не знает, что думают мальчишки о том, как надо одеваться девочкам. Может, они насчет этого более придирчивы, чем сами девочки, хотя девочки видят все, от них ничего не укроется… А вдруг он ушел? А если он больше никогда не вернется? А если он просто так плюнул? А если…

— Приве-е-ет! Эй, ты что — меня не видишь, что ли? Видишь или не видишь? Ты ж сказала — «на качелях», вот я и тут, прямо весь — на качелях!

Матильда, обалдев, подняла голову: он, и правда, оказался тут.

Реми, сидевший верхом на ветке кедра и болтавший ногами в воздухе, был страшно доволен тем, что застал ее врасплох, он и не скрывал этого, хохоча от души — все зубы минус один были видны. Красовался в темно-синей майке и таких же шортах — все сидело как влитое и было похоже на гимнастический костюм.

Ну, конечно, этим мальчишкам всегда надо залезть куда-нибудь повыше…

— Ага, значит, ты смог прийти? — глуповато спросила Матильда, все еще не опомнившаяся, причем больше от разочарования, чем от последовавшего за ним изумления.

— Еще как смог! Да надо просто уметь их уговорить, этих Фужеролей, и все! Так ты хочешь, чтоб я тебя покачал?

— Ну да… Конечно… Еще как хочу!

В два счета положение его тела изменилось, и вот уже Реми висит вниз головой, зацепившись ногами за ветку, на которой только что сидел, и держит в руках обе веревки качелей. Матильда просто обомлела от такой скорости и решимости. Впору было чуть не в обморок упасть.

Постепенно качели стали послушны сильным рукам мальчика. Матильда помогала ему, как могла, выбрасывая ноги вперед, ужасно довольная тем, что короткие брючки как нельзя лучше подходят для этого почти акробатического номера.

Они оба, они вдвоем помогут качелям взлететь. Взлететь высоко-высоко. Выше некуда.

Матильда закидывает голову назад. И почти касается головы Реми. Темные кудри смешиваются со светлыми. Это похоже на игральную карту. Одно лицо — нормально, другое — перевернуто. Глаза в глаза. Они рассматривают друг друга, они открывают друг друга, они постигают друг друга.

Никогда еще она не видела мальчика так близко, да еще при этом вверх ногами.

Еще, еще, еще выше!

Кедр сотрясается от корней до верхушки кроны, старое дерево так и ходит ходуном: вперед — назад, вперед — назад… Матильда даже и не задумывается, как это Реми может так долго висеть вниз головой, удерживаясь только силой ног, они кажутся теперь куда более коврижечного оттенка, чем раньше, совсем коричневые, как будто мальчишка — часть древесного ствола, ствола этого кедра из далекой страны.

И еще ей кажется, что Реми висит не только на ветке, а что в не меньшей степени его держат глаза Матильды.

Она не отводит взгляда от двух зеленых оливок, которые сияют от удовольствия, и погружается в них все глубже и глубже с каждым взлетом и падением качелей.

Детское сердце под белой блузкой колотится, как сумасшедшее, стучит, стучит: такой маленький тамтам, в который бьют волнение и отвага.

— Эй, ты не боишься, Тильда? — спрашивает рот, который сверху.

— He-а! Чего мне бояться? — вопросом на вопрос отвечает рот, который, как положено, снизу. Но потом все-таки добавляет тихонько, потому что все деревья сада тоже заходили ходуном, и бамбуковая хижина со всеми ее лейками, граблями, лопатами и приставными лестницами… Потом добавляет тихонько: — Ну, может быть, совсем чуть-чуть…

И тогда они оба — вдвоем, вместе, головы валетом! — решают, что пора спуститься и малость угомонить эти качели… И вот уже бамбуковая хижина твердо стоит на земле, да и деревья, одно за другим, обретают обычное спокойствие и величавость. Кедр возвращается издалека, из страны куда более далекой, чем Ливан, это точно. Взлет больше не равен падению, падение больше не равно взлету.

Матильда озадаченно рассматривает землю, которую она покинула много миллионов лет назад. Пора снова становиться нормальной маленькой девочкой на качелях. Реми уже рядом с ней. Он имеет право надуваться от гордости, он имеет на это право: все-таки уже второй раз он сделал так, чтобы она летала.

Матильда, это Матильда-то, прославившаяся правильностью своих суждений и тонкостью наблюдений, снова ощущает, что становится настоящей дурочкой.

— А ты хотел бы пойти в летчики, когда вырастешь? — спрашивает она только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать, а еще — чтобы помешать этим оливковым глазам шарить по ней, измерять ее — циркуль, угольник, миллиметровка, — останавливаясь особенно надолго на завязанной дурацким узлом блузке.

— Летчиком быть? Ну уж нет! Моряком — вот кем я стану, моряком, и точка!

— А почему моряком-то?

— Потому что так смогу папашу своего найти, вот почему.

Матильда сразу вспоминает о собственном папе, который часто уезжает, но всегда возвращается. Ей кажется, что он прав, этот коричневый мальчик, этот Реми, он прав, что хочет найти своего отца, который не возвращается никогда.

— А твоя мама? — с ходу, не подумав, задает она следующий вопрос.

Но Реми не отвечает на него. Как будто он этого вопроса не слышал.

— Ну и как, понравилось тебе на качелях?

— Ого! Еще как понравилось! — спешит ответить Матильда, чуть-чуть зарумянившись.

Она хотела добавить еще несколько слов, которые — в этом она уверена! — доставили бы Реми удовольствие, их он рад был бы услышать, — но заметила, что к ним по тропинке направляется Селина.

Реми оборачивается, потом снова смотрит на Матильду, потом опять — на приближающуюся к ним женщину. Почему-то он начинает нервничать, если ли не с ума сходить.

— Эй! Чего ты испугался-то? Это моя мама! Не бойся…

Теперь она понимает, что не совсем ошиблась, когда приняла его за волка. Вот! Вот!.. Каким-то он вдруг стал совсем диким. И глаза, правда, засветились совсем по-другому, и взгляд теперь такой подозрительный, настороженный, даже немножко угрожающий… Матильде это показалось странным, смешным и приятным одновременно: ей-то ведь удалось его приручить, только ей одной, и она его вовсе не боялась, разве что чуть-чуть…

— Ты ведь Реми, да?

Селина погладила темную кудрявую голову, словно не обратив внимания на то, что парнишка дернулся, чтобы увернуться.

Матильда подумала, что матери умеют разговаривать с детьми, особенно — с чужими.

То, что мать Тильды приласкала его и назвала по имени, возымело эффект: Реми удостоил Селину ответной улыбки, показав все свои зубы с просветом впереди. Но и всё. Он исчез после этого так стремительно, что Матильда даже не успела попрощаться с ним.

— Твой Реми, он немножко застенчивый, да?

— Вовсе никакой не застенчивый, а просто дикарь! — возмутилась Матильда.

Что тут общего: застенчивый и дикарь! Ничего тут общего! Когда мальчики застенчивые, девочкам приходится делать все за них: предлагать, чем заняться, завязывать разговор… А с дикарем ты никогда не знаешь, чего ждать, и всегда должна быть готова к тому, что тебя застигнут врасплох, ты всегда должна быть готова к тому, что тебя удивят, всегда должна чувствовать опасность… Но это же гениально!

— Не слышу, что ты там бурчишь себе под нос…

— Говорю, что мой Реми, — она старательно подчеркнула притяжательное местоимение, — гениальный, вот он какой!

Селина расхохоталась.

— Хочешь, чтобы я тебя покачала, или пойдем обедать?

Матильда попыталась представить себе мать, висящую на ветке кедра, как на трапеции, головой вниз.

— Пойдем обедать! — не колеблясь ответила она.

Мать и дочь двинулись по саду к дому, обе — очень довольные, Матильда — в том числе и тем, что ей были обещаны дыня и мороженое.

Они держались за руки. Все-таки в руке матери тоже есть что-то очень приятное, подумала Матильда, особенно, когда можешь время от времени отпускать ее…

— Как ты думаешь, у Реми вообще нет мамы?

— Конечно же есть, только он ее не знает…

Матильде захотелось, чтобы Реми поскорее стал моряком и чтобы он мог познакомиться, по крайней мере, со своим «папашей».

— Пообедаем, немножко поваляемся и поедем на вокзал встречать Кристиану с Бенедиктой, согласна?

Бенедикта!..

Она совершенно забыла про Бенедикту! Ну и что она теперь будет делать с этой Бенедиктой, теперь — когда у нее есть своя игра, есть свой Реми — Реми для нее одной? Теперь, когда она стала его Тильдой?

Нет, она не согласна, нет, она ни за что не согласится!

Матильда резко остановилась.

— Что случилось? Что с тобой?

Селина торопилась, и тон ее стал нервным, так можно и поссориться.

— Меня тошнит, — сказала Матильда, ничего лучше не придумав.

— Это от качелей. Ничего серьезного, сейчас пройдет, — чуть подумав, решила мать и потащила девочку за собой к дому.

Нетушки, это серьезно, это очень даже серьезно!

~~~

Едва они сошли с поезда, Матильда заметила: Бенедикта выросла, теперь она кажется еще тоньше и вообще выглядит потрясающе с этими длинными темно-рыжими косами, с этой молочно-белой кожей, а главное — с этим ее умением шикарно себя подавать, которое, кажется, пришло к ней раньше, чем она научилась ходить. Здесь, на станционной платформе, красота Бенедикты как-то вдруг и сразу бросилась в глаза, поразив младшую ее подружку в самое сердце.

Открытие сделало объятия и поцелуи горьковатыми.

Матильда, знавшая, что сама-то она, скорее, хорошенькая, чем по-настоящему красивая, лишний раз поняла, насколько Бенедикта превосходит ее в элегантности (еще бы! Кристиана одевает ее в том самом Доме моды, где сама работает стилистом), в знаниях (еще бы! она уже год как учится в настоящей школе!), ну и во взрослости тоже (она никогда не дуется, ей вовсе не нужны ласки на закуску, и она умеет спать ночью в кромешной тьме!).

Однако для каждого из этих вновь открытых преимуществ, из-за которых Матильда испытывала неприятное ощущение собственной неполноценности и обездоленности, малышка сразу же сумела найти «противоядие», мгновенно и сильно ослаблявшее позиции подруги. Во-первых, Матильда гораздо веселее, вон какие уморительные шутки ей в голову приходят (а Бенедикта до ужаса серьезная), во-вторых, Матильда гораздо смелее (а Бенедикта такая осторожная), в-третьих, Матильда вообще куда оригинальнее (а любое действие Бенедикты всегда можно предугадать заранее)…

Но когда все четыре женщины устроились во взятой напрокат машине, сияющей свежей краской, и когда Матильда стала с жаром описывать идиллическую обстановку их комнаты, сада и фермы, к неприятному ощущению собственной ущербности добавилась мысль, которая прежде ей в голову не приходила, а вот теперь пришла, и любой ночной кошмар по сравнению с ней мог считаться детской сказкой, просто ужас, что за мысль: а вдруг Реми тоже покажется, будто Бенедикта совершенно потрясающая?!

Матильда открыла окно со своей стороны — жуткий сквозняк мгновенно сделал из безупречной прически ее лучшей подруги чуть ли не воронье гнездо.

— Зачем ты опустила стекло? — спросила сидевшая впереди Селина, прервав ради этого глубоко личный разговор с Кристианой, в котором то и дело упоминался Он.

— Меня тошнит! — объяснила Матильда.

— Опять!

И тут случилось самое худшее, чего только можно было ожидать. Обращаясь как бы ни к кому и сразу ко всем, надуваясь спесью, прямо как какая-нибудь кинозвезда, Селина, ее мама, ее родная мать, та, с которой она, взявшись за руки, бродила по саду, та, которая вместе с ней переживала потрясение из-за подсолнухов и собирала абрикосы, а главное — та, которой она теперь так безгранично доверяла, потому что поверила ее обещаниям, поверила в ее сообщничество (пусть даже и неловкое), поверила в то, что с ней можно говорить ОБО ВСЕМ, эта самая Селина вдруг как заорет, будто ненормальная:

— Ах да! Матильда-то вам и не сказала! У нее завелся поклонник! Его зовут Реми. Он немножко застенчивый, то есть нет, немножко диковатый, — спохватилась она, — но ужасно милый!..

Говорят, что перед смертью — когда, например, захлебываешься в очень высокой волне или сваливаешься с качелей — в голове человека начинают со страшной силой мелькать картинки из жизни и разные мысли. И их бывает так много… Должно быть, то же самое происходит, когда тебя охватывает желание кого-то убить, во всяком случае, перед внутренним взором Матильды в доли секунды предстал тысяча один способ разделаться с собственной матерью, из которых был выбран такой: удушить ее прямо сейчас, пока она за рулем, тогда машина врежется в платан на обочине, и погибнут они все, и ее даже не посадят в тюрьму…

Обернувшаяся к девочкам Кристиана, вероятно, увидела, какое перевернутое у Матильды лицо, потому что, улыбнувшись и послав ей воздушный поцелуй кончиками пальцев, сразу же перевела разговор на дыни, персики и прочие садово-огородные культуры.

Но Бенедикта, пусть даже Кристиана и одевала ее по своему вкусу, становилась совсем не похожей на мать, когда ее раздирало на части любопытство. Ее голубые глаза заблестели, и в каждом появился огромный вопросительный знак. Следователь, да и только. Сейчас допрашивать начнет.

И действительно…

— А сколько ему лет, этому Реми? — первым делом поинтересовалась Бенедикта.

Несправедливо, конечно, но надо же на кого-нибудь обрушить накопившееся бешенство: так пускай уж тогда на Бенедикту.

— Не лезь не в свое дело! — с ненавистью огрызнулась Матильда.

Не слишком изобретательно, ежу понятно, но всегда помогает, если так скажешь. Потому что, хоть и обидно такое услышать, но, с другой-то стороны, действительно ведь у Бенедикты с Кристианой свои дела, а у нее — свои.

— Матильда, успокойся! — не слишком строго одернула дочку Селина (наверное, все-таки осознала свою оплошность).

А Матильда принялась надуваться.

До чего блаженное состояние — дуться на кого-нибудь… Дуешься-дуешься: сначала твоя обида — как мыльный пузырь, потом — как воздушный шарик, потом — как мяч… Ты полна горечи и злобы… Ты похожа на клубок, на который все наматываются и наматываются нити чернейшей из черных меланхолий… И ты действительно как бы съеживаешься, как бы сворачиваешься клубочком. Ты уходишь в раковину своего разочарования, своей печали. И тебе придется надолго задержаться внутри, пока горе и жалость к себе самой — неважно, справедливая или несправедливая эта жалость, — не превратятся в нежность, пока ты не испытаешь почти сладострастное наслаждение, как будто от того, что ты спряталась в свой домик, подобно улитке, рана на сердце постепенно затягивается, тяжесть рассасывается сама по себе, и после того, как было плохо, так плохо, что хуже и не бывает, уже совсем ничего не болит, и даже, скорее, как-то хорошо на душе.

Состояние, когда ты дуешься на весь мир, блаженно еще и потому, что ты укрываешься в нем не только от других, но и от себя самой, ты избираешь одиночество, которое никто и ничто не может нарушить.

Но на самом деле Матильда сегодня была не одна в своем пузыре, своем шарике, в своем мяче — сегодня она дулась вместе с Реми. Он делил с ней ракушку, ее улиточный домик. И это было вполне естественно, потому что из-за него, благодаря ему все это произошло.

Лучший способ дуться — тот, когда ты становишься похожа на лунатика, и именно этот способ ей сейчас навязали.

Матильда давно усвоила, что, когда она мастерски дуется, никто ее не трогает. Все держатся на расстоянии. И правильно: говорят, лунатиков ни в коем случае нельзя будить. То же самое — когда дуешься, нельзя человека трогать. Это состояние уважаемое. Вот еще причина длить его и длить…

Возвратившись домой, Матильда доползла в своей ракушке до фруктового сада, где стала объедаться абрикосами: пусть уж Селина сама помогает Бенедикте устраиваться в их принцессинской комнате, показывает ей сад, а хочет — так и на качели ее ведет.

К счастью, уже слишком поздно, чтобы идти на ферму. Сегодня вечером она предпочитает обойтись совсем без Реми: чем делиться им — лучше лишиться на время. А завтра посмотрим…

Абрикосы помогли, и к часу, когда полагалось ужинать, Матильда почувствовала, что может подумать о том, чтобы вылезти из ракушки, откуда, похоже, испарились последние остатки злобы и горечи. Накрытый стол довершил начатое: ничего аппетитнее представить себе было невозможно, и общее веселье оказалось заразительным, а ко всему еще — прямо на тарелку Матильды были выложены сюрпризы. Явно дело рук Кристианы… Летнее белое кружевное платье и несессер с туалетными принадлежностями, достойный настоящей взрослой девушки.

Все зааплодировали.

— А вот это от меня, это мой тебе подарочек, — сказала Бенедикта, протягивая маленькую коробочку.

— А что там?

— Сама посмотри!

Матильда в полной тишине открыла коробочку…

Там оказались восхитительные бусы из перламутровых жемчужинок — какие там бусы, настоящее колье, посреди которого — ракушка в форме сердечка, сразу же ей что-то напомнившая.

— Ты сама это сделала? — восхитилась Матильда, немножко жалея о том, что так грубо обошлась с подружкой.

Бенедикта ответила, что — да, сама, и Матильда пожалела еще и о глупой своей ревности…

И, когда обе матери пришли поцеловать девочек на ночь, принцессы-сестрички уже мирно беседовали под своими белыми прозрачными балдахинами.

Селина на минутку задержалась возле дочери.

— Не сердишься на меня больше?

— Нет! Нет! Ни чуточки не сержусь! — и Матильда горячо ее поцеловала.

Но стоило матери тихонько прикрыть за собой дверь, так тихонько, будто ей хотелось сделать окончательным их нежное примирение, Матильда с изумлением обнаружила, что минуту назад соврала! Соврала насчет самого главного, что касается ее и мамы… Потому что на самом деле она на нее сердится. И еще как сердится. И будет сердиться уже всегда.

И — с еще большим удивлением — Матильда поняла вдруг, что некоторые злые и горькие мысли вовсе не исчезают, так и остаются на самом дне ракушки. И что пузырик, шарик, мячик — все эти способы дуться, они хороши только для маленьких девочек, только для тех, которые еще не повстречались со своим Реми.

И уж совсем странным ей показалось то, что ложь, которая, вроде бы, должна была ее тяготить, вовсе даже и не тяготит, совсем наоборот: подумаешь, дело какое, ну и соврала — пустяки, чушь…

— Спишь уже, Бенедикта?

— Не-ет…

— Хочешь, расскажу тебе про Реми?

— Да-а…

И Матильда рассказала все-все: и про квадратные кончики пальцев, и про легкое дыхание, ласкавшее затылок, когда она сидела между коленками Реми, и про то, как соединялись их взгляды и головы были одна к другой, а Реми висел вниз головой, раскачивая ее, и раскачивая, и раскачивая…

Она рассказала даже об обоих полетах: на тракторе и на качелях.

— Как это прекрасно! — вздохнула Бенедикта и добавила. — Значит, мое колье с ракушечным сердечком оказалось кстати!

Белые занавески больших принцессинских кроватей колыхались под теплым ветром, залетавшим в приоткрытое окно.

— Еще как кстати!..

Но сколько Матильда ни думала, все равно не могла понять, что же такое напоминает ей эта ракушка…

— Эй! Слышишь? Не знаешь, это кто? — уже почти проваливаясь в сон, шепнула она.

— Сверчки, — объяснила Бенедикта, и ее осведомленность и взрослость на этот раз ничуть не разозлили и не смутили Матильду. — Они начинают петь летними ночами, когда засыпают цикады.

Матильда подумала, что в краю подсолнухов и впрямь очень многие поют…

~~~

Все было решено за завтраком: пока Бенедикта доедала свою половинку гренка, а Матильда — шестой бутерброд с вареньем.

Сегодня был базарный день — о лучшем и мечтать нельзя, если ты спишь и во сне видишь, как бы тайком попасть на ферму, потому что — в силу разных причин — сгорать от нетерпения больше невыносимо и до смерти хочется увидеть Реми.

Пришли к согласию и насчет туалетов: одинаковые для обеих (Матильда особенно настаивала на этом пункте программы, потому что излишняя элегантность Бенедикты все-таки ее пугала). Девочки наденут джинсы и майки, на ноги — теннисные тапочки. И причешутся одинаково — соберут волосы в хвостик.

Нет! Нет! Они не хотят ехать на рынок! Да! Да! Они вполне могут остаться дома одни!..

Никогда еще, кажется, Селина и Кристиана не тратили столько времени на приготовления, зачем-то до одурения шатались по дому, волынили в свое удовольствие, потом сто раз возвращались, так что машина отчалила только ближе к полудню.

Нервы были уже на пределе.

— Пошли! — вздохнула Матильда.

Девочки миновали сад, задерживаясь на минутку близ каждого из следовавших один за другим «островков сокровищ»: пустой крольчатник, фонтан, тачка, собачья будка…

Стоп! Вот уже и качели. Минута молчания. Все всплывает в памяти…

А вот они уже у ограды, достаточно толкнуть калитку.

И снова — ослепление этой немыслимой, абсолютной желтизной. Снова ощущение, будто подсолнухи смотрят на нее и говорят с ней, снова все цветы повернули свои головки к Матильде, а она и пальцем пошевелить не может.

— Что с тобой? — забеспокоилась Бенедикта.

— А у тебя разве голова не кружится? — спросила Матильда.

— Ничуточки. А почему она должна кружиться?

С ума сойти! Нет, она все-таки удивительная, эта Бенедикта, которая ничего не чувствует, ничего не слышит! Подсолнухи — такие, как эти, — невозможно было бы нарисовать, настолько они прекрасны, невозможно понять, что именно они кричат, потому как крик этот раздается сразу из тысячи тысяч радостно раскрытых, лучезарных ртов, ну неужели, неужели Бенедикта где-то видела подобное? Вот что бывает с малоежками (тоже мне: несчастная половинка гренка вместо нормального завтрака!) — они становятся совершенно бесчувственными. Матильду опечалила бесчувственность Бенедикты по отношению к подсолнухам. Даже встревожила. Из-за Реми. Может, она и его не увидит, как надо, может, и его не почувствует.

— Так почему она должна кружиться? — не отступала Бенедикта.

— Да так… Нипочему! Ни-по-че-му… Пошли. Сейчас увидишь ферму: она как раз внизу.

До чего же это волнует: представлять себе Реми под этой темно-желтой крышей… охряной… Представлять себе Реми, который и не подозревает, что она идет к нему…

Когда подружки пришли на ферму, их встретила мадам Фужероль, приняла, надо сказать, не слишком радушно (хотя ласково потрепала Матильду по щечке), но это только потому, что время неудачное: дел невпроворот, даже и не поймешь, за что сначала хвататься! Кроликов покорми! Суп свари!..

Потом появился месье Фужероль: трубка его, как всегда, давно погасла, зато про глаза такого никак не скажешь:

— Если вы к Реми, барышни, то он — с козами… Ты знаешь, где! — уточнил он с лукавой улыбкой, обращаясь к Матильде, которая почувствовала себя так, словно ее просветили насквозь рентгеновскими лучами.

Однако, подумав, она поняла, что причин на самом деле может быть две: либо он сказал «ты знаешь, где», и впрямь что-то зная насчет нее и Реми, либо — потому что, как и ей самой, ему казалось, будто она уже бывала когда-то на этой ферме, на этой настолько родной ее памяти ферме. И потом, человек, который вечно курит трубку, даже и не собираясь зажечь ее, — это совсем особенный человек, ему положено многое понимать!..

Обогнув ферму, девочки добрались до амбара и старого трактора, который, в свою очередь, был удостоен положенных ему почестей. И вот уже загон для коз совсем рядом!

Матильду вдруг охватил необъяснимый страх — нет, на нее напало сразу множество страхов, и один противоречил другому, один спорил с другим. Бесчисленные «а если» словно кончиком остро заточенного карандаша кололи ее сердце.

Но когда этих «а если» слишком много, может быть, стоит прислушаться? Может быть, это некий знак — знак того, что лучше было бы не приходить? Ох, поздно, чересчур поздно: она уже здесь, да еще с Бенедиктой, которая умирает от любопытства.

Девочки стали осторожно пробираться к центру стада: сейчас здесь оказалось намного больше коз, чем в прошлый раз. У некоторых на шее висели колокольчики. Матильда подумала, что, должно быть, их надевают на самых лучших, потому что только такие имеют право на звон при каждом повороте головы, только такие способны заставить обернуться музыкой белоснежность, от которой исходит очень сильный запах. Девочка сразу уловила в нем, с одной стороны, нечто, напоминающее аромат мягкого свежего сыра, а с другой, как она чуть позже поняла, тут было куда больше испарений, идущих от внушительного количества навоза, где весело топтались, пачкая копытца, животные.

Матильде показалось восхитительным это смешение белоснежности с неопрятностью, ей показалась восхитительной эта смесь запахов и звуков, распространяемая стадом.

И она снова подумала, что, превратись она в козу, нисколечко бы не смутилась. Но Бенедикта, которая тащилась позади нее, начала ворчать и хмуриться. Подруга вовсе не выглядела околдованной всем увиденным (надо сказать, что и козий сыр, напоминавший творог, она ненавидела), а смотрела вообще только на свои новенькие тенниски, теперь, кажется, безнадежно измазанные.

— Ну, и где же он, в конце-то концов, твой Реми? — спросила она несколько раздраженно.

«Твой Реми»!.. Матильда улыбнулась: да уж, конечно, он ее — этот самый Реми!..

— А я откуда знаю, где! Должен быть где-нибудь здесь…

Поисками этого «где-нибудь», впрочем, заниматься не пришлось: по другую сторону стада, которое все глубже погружалось в навоз и все громче блеяло — чересчур продолжительное пребывание девочек явно заставило коз нервничать, — явился Реми. Вот он — ее Реми, вот он — сидит на большой ржавой канистре и смотрит, как они приближаются.

Опять на нем эта огромная тельняшка, волосы взлохмачены и вид такой насмешливый — изо всех сил изображает из себя шута горохового. Наверное, давно уже наблюдает за тем, как они бродят среди коз, и помалкивает.

— Мог бы все-таки помочь нам, — смущенно говорит Матильда.

Но не оттого она смущена, что он не помог им, а оттого, что она предпочла бы видеть его в другой одежде — более подходящей по размеру, и чтобы причесанный был тоже, ну, в общем, более приличный с виду. Чтобы — как это говорят? — предстал в выгодном для него свете. И чтобы она прямо упала замертво, его увидев, эта Бенедикта! Конечно, она, Бенедикта, чересчур многого ждала, и, вполне возможно, больше уже ничего хорошего не ждет — теперь, когда увидела эту растрепанную голову, его всего — вот такого, а то бы она не стала сейчас с деланным отвращением отчищать навоз от своих подошв, посматривая снизу вверх на Реми, а то бы не казалось, будто она и не собирается пожать ему руку, что было бы нормально: всегда руки пожимают, когда знакомятся с другом подружки!

Да, смущена еще и оттого, что ей хотелось бы, чтобы он не смотрел насмешливо, а разволновался, сильно разволновался, ее Реми, чтобы он потерял голову, чтобы тоже, нет, даже первый смутился, не мог места себе найти, и чтобы Бенедикта, потрясенная его потрясением, прониклась вся этим чувством и воскликнула: «О, как это прекрасно!» — как вчера вечером, когда слушала Матильдин рассказ под пение сверчков.

— Зачем явилась-то, эй, Тильда? — все так же насмешливо спросил Реми, даже и не подумав встать со своей ржавой канистры и поглаживая какую-то бесформенную кучу серой шерсти, которую Матильда заметила только сейчас и которая что-то ей напомнила, как вчера вечером ракушка в форме сердечка из подаренного Бенедиктой колье.

И впрямь — отличный вопрос. Зачем она сюда явилась, эта Тильда? Она и сама думает: зачем? И вообще больше не знает даже, хочет ли оставаться Тильдой, его Тильдой…

К величайшему удивлению Матильды, ответила на вопрос ее лучшая подруга, причем в ответе своем сделала акцент на несовершенной форме глагола, которую, наверное, в совершенстве изучила в школе:

— Матильда пришла, потому что ей этого хотелось и потому, что мне тоже этого хотелось!

Бенедикта произнесла эту фразу просто сногсшибательно! И это доказывало, что она умеет быть элегантной не только в одежде… Самолюбие было спасено.

Реми принял удар. Повернулся к Бенедикте. Осмотрел ее с ног до головы. Оценил. Смерил взглядом… Циркуль. Угольник. Линейка. Калька. Копирка. Миллиметровка. Полный и окончательный подсчет достоинств и недостатков.

Матильда была не в восторге от того, что Реми точно так же просчитывает ее подругу, как ее саму — перед тем, как пригласить на трактор. Ей вовсе не хотелось бы, чтобы он сделал сейчас Бенедикте предложение такого же рода.

Бенедикта держалась отлично: стояла под обстрелом оливковых глаз прямо и спокойно. Даже лучше: она противопоставляла критическому взгляду этого коричневого нахала все, чем владела сама (то, что ты дочь стилиста, даром не проходит): ножницы, сантиметр, нитку, иголку, булавку, швейную машинку…

В конце концов, стало непонятно, кто тут кого осматривает и измеряет, но Матильде короткое время, за которое обоим следовало принять решение (а оно никак не принималось), показалось вечностью.

И в результате уступил Реми. Сдал позиции. С самой чарующей из улыбок, как всегда, обнаружившей дырку между зубами, он опять повернулся к Матильде и сказал:

— Ты мне здоровски нравишься в джинсах, но куда больше в платье горошком!

Матильда не знала, что сделала Бенедикта, услышав это, она не знала даже, существует ли еще в мире какая-то Бенедикта, потому что в ее вселенной никаких бенедикт уже не оказалось, там обитали только она и Реми и не было никого, кроме них двоих. Смотреть друг на друга… Снова начать этот упоительный полет, вернуться к опьяняющему движению взад-вперед, вверх-вниз, но теперь — без трактора, без качелей, приподнявшись над землей только силой взглядов.

Когда девочка вернулась на землю, она почувствовала рукой что-то нежное и влажное, кажется, кто-то лизал ей руку. У серой кучи шерсти обнаружились голова, два глаза и язык.

— Это Леон! — объяснил Реми, спрыгивая с канистры.

— А-а-а… А это Бенедикта, — наконец вспомнила Матильда о подруге и показала пальцем. — Моя лучшая подруга, — уточнила она, немного досадуя, что позволила себе до такой степени забыться.

Про себя же подумала, что Леон — странное имя для собаки, но еще более странным ей показалось необыкновенное сходство Леона с Собакой, принадлежавшей жениху Бабули, Феликсу.

Даже это прикосновение языка к ее ладошке — да она просто поклялась бы, что узнала его!.. Но ведь та Собака умерла… И девочка вспомнила, как горевала прошедшей весной, когда это случилось.

Бенедикта и Реми продолжали рассматривать друг друга, но уже не пользуясь никакими инструментами. Матильда как-то не очень понимала, что теперь надо говорить. Теперь, когда они стоят тут втроем на козьих какашках, а церемония представления уже закончилась.

Все решилось с приходом фермерши. Она возникла на той стороне загона и заорала:

— Так, значит, да? Мог бы и помочь мне, бездельник!.. Чем кавалера из себя строить, сходил бы лучше за травой для кроликов! Давай-ка пошевеливайся!

Густой коврижечный загар не помешал: Матильде показалось, что Реми стал красным как рак. Но Матильда и сама покраснела бы на его месте. Фермерши, оказывается, еще хуже мам по части нескромности!

— Ладно… Все, значит… Мне… мне пора идти! — пробормотал несостоявшийся кавалер.

Троица старательно избегала смотреть друг на друга.

— Пошли, Леон! — добавил Реми, обращаясь к собаке, которая, похоже, оценивая преимущества девичьей компании, старательно и с явным удовольствием обнюхивала подружек. И удалился, даже не обернувшись, ни единого раза не обернувшись, а Леон потрусил за ним по пятам…

Бенедикта и Матильда молча смотрели им вслед. К счастью — молча, потому что Матильда, заговори она именно сейчас, сказала бы ужасные вещи, все, что она могла бы сказать, прозвучало бы ужасно, но тут ничего не поделаешь: это было сильнее ее. Что он ушел навсегда. Что она больше никогда его не увидит. Что он умрет ночью, как Собака Феликса, и ей не удастся даже проститься с ним…

Реми с Леоном исчезли за амбаром.

— Ты чего скисла-то? Никуда он не денется!

Что в Бенедикте прекрасно — это отсутствие воображения. Она всегда видит вещи только такими, какие они есть, именно и точно такими, никак иначе. Иногда это огорчает — как в случае с подсолнухами, которые не произвели на нее ни малейшего впечатления, у нее даже ни чуточки голова не закружилась. Но иногда получается очень удачно. Потому что успокаивает и придает уверенности. Быть бесчувственной — это классно, особенно если видишь, как уходит кто-то, кого вовсе не хочешь видеть уходящим.

Матильда подумала, а может, ей удалось бы стать хоть немножко менее чувствительной, если бы она, как Бенедикта, сократила число бутербродов с вареньем за завтраком или любимого печенья на полдник… Ох, это бы далось с таким трудом…

Девочки — все так же молча — направились к дому, прошли через фруктовый сад, где набрали абрикосов, и Матильде удалось устоять и не объесться ими, а только наполнить нарочно оставленную тут корзинку.

Ни одна, ни другая не осмеливались сделать первый шаг, произнести первое слово.

Матильда сгорала от желания узнать, что подружка думает о Реми, но в то же время опасалась услышать приговор. Он ведь будет жестким и окончательным: Бенедикта — она такая, решительная.

Когда они подходили к дому, у поворота дороги показалась машина с Кристианой и Селиной.

Теперь или никогда. Матильда вцепилась в синий спасательный круг, не имея больше возможности выбрать подходящую волну. Вал, который накатывал на нее, был единственным. Придется нырнуть под него, даже если рискуешь захлебнуться.

Закрыть глаза. Закрыть рот. Оставить открытыми только уши — чтобы услышать этот приговор. Скорее. Скорее.

— Ну и как? — спросила Матильда. Вода доходила ей до пояса, ноги утягивала в глубину странная сила, а над головой навис пенный бурун, готовый обрушиться.

Она чувствовала, как ее поднимает, поднимает, сейчас унесет…

— Ну-у… Не знаю! — протянула Бенедикта.

Волна миновала. Матильда услышала, как она разбилась о камни позади нее с глухим шумом.

— Почему это? Как это — «не знаю»?

Девочка, которая всегда все знает, вдруг говорит «не знаю»? Нет, это несерьезно!

— Понимаешь, он мне сразу и нравится, и не нравится, — ответила Бенедикта, явно озадаченная собственным затруднением.

После шторма на море — резкая перемена: с гор покатилась лавина — приехали мамы. Поцелуи. Продукты. Матильда с досадой заглядывала в один пакет за другим. Она-то надеялась хоть на какой сюрприз — ничего похожего!

Да! Да! Они вели себя хорошо! Нет! Нет! Они совсем не боялись одни!

~~~

Попритворявшись — надо сказать, довольно бездарно, — что спит, Бенедикта и на самом деле уснула. Даже в темноте, даже у такой усталой, Матильде так и не удалось вытянуть из лучшей подруги хоть какие-то слова, проясняющие, что та имела в виду, а ведь как старалась, даже стала сомневаться, в самом ли деле это лучшая ее подруга, потому что, в конце-то концов, нельзя же оставлять человека в таких сомнениях, не понимает она, что ли, эта Бенедикта! Короче говоря, Матильда так до сих пор и не знала, что Бенедикте нравится в Реми, а что нет. Досада какая, одно расстройство, тем более что Матильда и насчет себя самой этого тоже не знала: что ей в нем нравится, что не нравится. Такая вот простая причина. Ее тоже раздирали противоречия. Было что-то, что ей в Реми ужасно нравилось, а другое — ужасно не нравилось, и самый кошмар заключался в том, что она все время думала: если ты кого-то любишь, то имеешь ли право на то, чтобы тебе в нем что-то не нравилось?

Иногда этот вопрос решается легче некуда. Вот например: несмотря на то что ей далеко не все нравится в маме и папе, она все равно уверена, что их любит. Но можно ли быть такой уверенной, когда речь идет о мальчике, который заставляет тебя летать, даже не отрываясь от земли? Можно или нельзя?

Матильде очень хотелось бы узнать, что именно не нравится в Реми Бенедикте, чтобы сравнить: то же самое, что ей самой, или другое. Чтобы понять разницу между девочкой, которая способна летать, и той, которая не способна.

После обеда, оказавшись в хижине, которую девочки решили приспособить под домик для двоих, Матильда несколько раз попыталась получить более ясный ответ. Напрасный труд! Бенедикта оказалась такой же непробиваемой, когда чего-то не знала, как тогда, когда все знала. С ней не сговоришься!

И потом, представляя себе, что какие-то черты Реми могут не понравиться, Матильда впадала в бешенство, а думая, что какие-то другие Бенедикте нравятся, начинала немножко ревновать.

Даже про отсутствие одного зуба спереди Бенедикта и то не захотела ни словечка сказать, а этот недостаток особенно смущал Матильду и вызывал у нее больше всего сомнений: с одной стороны, ей казалось, будто рот с дыркой вместо зуба — это смешно, а с другой — будто очень красиво…

А теперь Бенедикта спала, а Матильда лежала с широко открытыми глазами и обдумывала все эти вопросы без ответов, а сверчки надрывались в пустоте.

Интересно, сам-то Реми что сейчас делает? Думает ли о ней, как она думает о нем, лежа в своей постели? И где его постель? В каком месте фермы? А если… Вот! Вот! Опять начинаются эти «а если…»! Но — и малышка это отлично понимала — без этих «а если…» Матильда не была бы Матильдой, это была бы совсем другая девочка, гораздо более спокойная, и она бы уже давно спала, как Бенедикта. У Бенедикты в голове, кажется, нет и не может возникать никаких «а если…»!

Зато от тех «а если…», которые возникали в ее собственной голове, просто в озноб бросало.

А если Реми… если ему что-то не нравится в ней, в Матильде?

Разве он не сказал, что она ему больше нравится в платье горошком?.. Значит, когда-то она ему нравится больше, когда-то меньше, а это значит, вполне может быть, и что-то в ней ему нравится больше, а что-то меньше. И — как знать? — вдруг что-то такое есть, что совсем ему не нравится…

Теперь ей стало очень жарко. Она сдернула с себя простыню и кучу «а если…» вместе с нею. Ногами сдернула и еще в бешенстве растоптала все это.

Так… Значит, для начала надо еще внимательнее относиться к своим нарядам. Помнить, что Реми она больше нравится в платье, чем в штанах. Не рисковать тем, чтобы не понравиться ему. В худшем случае, придется всякий раз его спрашивать, хотя, честно сказать, сам-то он не больно думает, в каком виде перед ней появляется. Но его можно простить: он мальчик, а кроме того, может, в детском доме для детей, родители которых не возвращаются никогда, ничего и нет, кроме огромных тельняшек и гимнастических костюмов?

Матильда вытянулась на кровати. Бенедикта — прямо как картинка за этими белыми прозрачными занавесками. Прямо как Спящая Красавица. Принцессинская кровать ей куда больше подходит, чем Матильде. Это точно. Но зато у Матильды есть принц, а у Бенедикты нету. Или ей, Матильде, просто повезло, что она приехала сюда первая, иначе бы…

Нет, теперь уже просто невозможно держать все это внутри, так ведь и разорваться недолго… Невозможно все время молчать и не поделиться ни с Бенедиктой, ни с кем вообще!

В хижине Бенедикта вела себя так, будто встреча с Реми не в счет, будто из-за этого ничего в жизни не переменилось и не переменится. Только она не понимает, этого не может быть, потому что домик на двоих, к примеру, — это, конечно, приятно и забавно, но ведь — ничего похожего на ВСТРЕЧУ. Это просто так. Понарошку. А вот Реми — совсем другое, это — настоящее, это серьезно, это взаправду.

Надо немедленно, вот прямо сейчас сказать Бенедикте, что Реми — это серьезно!

Матильда, чрезвычайно возбужденная, вскочила с постели. К счастью, лунный свет просачивался сквозь неплотно прикрытые ставни, она смогла сориентироваться и без особого труда нашла выключатель. Щелкнула. Зажмурилась от брызнувшего в глаза резкого света…

— Эй! Что это ты делаешь тут посреди комнаты? Ты знаешь, который час?

На пороге, откуда ни возьмись, выросла Селина. Матильде она в эту минуту показалась великаншей.

— Я… Ничего… Хотела поговорить с Бенедиктой… Мне надо сию же минуту кое-что ей сказать…

— Послушай, моя дорогая, Бенедикта сладко спит, и ты будешь умницей, если последуешь ее примеру. А ну-ка! Быстренько забирайся под одеяло!

Матильда нехотя позволила матери довести ее до кровати.

— Все равно не смогу заснуть…

Фраза, которая уже вся истрепалась от долгого использования, жалоба, которую мама выслушивала, но не слышала — с каких еще пор! Фраза, на которую она отвечала, не задумываясь, одними и теми же вроде бы подбадривающими словами, потому что надо ведь ей было хоть что-то ответить…

— Сможешь, сможешь, детка! Вот сейчас ляжешь и уснешь!

Как же, сейчас она уснет… Сегодня такое не поможет. Привычный мамин ответ истрепался не меньше, чем привычная Матильдина жалоба. Нужно, чтобы мама ответила по-другому, по-новому, так, как надо сейчас, чтобы серьезно ответила, потому что Реми — это серьезно, и если она не может уснуть — это тоже серьезно.

В общем-то, никакая не новость, что мама далеко не всегда понимает, что важно, а что нет. Когда умерла Собака Феликса, бабулиного жениха, никто даже и не понял, какое это горе для Матильды. От Матильды требовали, чтобы она спала одна всю ночь с этим горем под одеялом, пусть даже Селина ее и закутывала вечером, ничего такого не замечая. А разве это легко — спать с мертвой собакой под одеялом?

У всех подружек такие же проблемы с их мамами. На Селину еще, может, меньше, чем на других, можно пожаловаться. Только вот когда Он почти совсем не бывает дома или приходит очень часто, мама намного хуже различает, что важно, а что неважно. В остальное время зрение у нее неплохое…

Матильда нехотя позволила себя укутать.

В эту ночь под простыней у нее не было горя, но была огромная куча вопросов, такая огромная куча и таких огромных вопросов, что она даже задумалась: сама-то она не слишком еще мала для таких огромных? И еще тут эта Бенедикта, которая ускользнула, которая притворялась, будто спит, вместо того, чтобы прийти ей на помощь, и которая не проснулась даже, когда она включила свет!

Селина сейчас выглядела, как положено выглядеть матери, мечтающей, чтобы ребенок поскорее заснул: давай-давай! — кончай с этим! — хватит! — у меня еще полно других дел, так что…

Нет, это не была ночь для излияний чувств. И это не была ночь для исповедей. Хотя… Разве теперь они возможны вообще, эти исповеди, разве когда-нибудь что-нибудь ей можно будет доверить — маме, которая не видит разницы между «просто так» и «серьезно», которая выбалтывает почем зря секреты дочери: «Ах да! Матильда-то вам и не сказала! У нее завелся поклонник! Его зовут Реми…»

Очень неохотно Матильда позволила себя поцеловать.

Был один козырь, который она всегда приберегала для минут гнева: обратить гнев в месть, а месть сделать острым-преострым оружием, острым, как ее цветные карандаши, — надо только проследить за тем, чтобы грифель не обломился.

— А ты забыла! — сказала Матильда в ту самую секунду, как Селина погасила свет.

Кончик карандаша сверкнул в темноте.

— Что забыла? Что такое я забыла? — ответила Селина, немного смущенная, потому как отлично знала, что за ней такое водится. Вполне могла забыть. Пообещать, потом забыть.

— Ты забыла про мой флакон с лавандовой водой!

Укол кончиком карандаша не смертелен, но можно уколоть очень сильно, так, как будто иголка коснулась сердца.

— А-а-а! Да! Ты права! — Селина приняла удар. — Я так огорчена, моя дорогая!.. Правда-правда!.. Я этим займусь. Обещаю тебе!

Вот. О-ох! Не так уж много, но все-таки…

Дверь детской закрылась, Матильда подтянула простыню к подбородку.

Она была довольна. Но этого ощущения хватило ненадолго. Еще более огромный вопрос вскоре возник под простыней: «А если Реми на самом деле никакой не мой поклонник?»

~~~

Хижина постепенно становилась на что-то похожа. Именно Матильда взяла на себя труд превратить заброшенный сарайчик в хорошенький домик, а для этого надо было прежде всего сделать генеральную уборку. Ни одна лопата, ни одни грабли, ни одна лестница и ни одна лейка не могли устоять против ее кипучей энергии. Бенедикта, очарованная тем, что казалось ей чистым энтузиазмом, вовсе не понимала, что неуемную свою энергию Матильда черпала просто-напросто в волнении, бешенстве, в которое повергли ее сомнения.

Самый огромный из всех огромных вопросов так и остался без ответа. Между тем из всех «а если…», терзавших ее днем и ночью, этот был самым мучительным, да к тому же — из тех, которыми ни с кем не поделишься.

Один только Реми мог бы прекратить эту пытку, но только его одного и не было рядом с Матильдой.

А ведь все так хорошо начиналось…

Оказалось очень легко убедить мам, что пора бы сходить на ферму за яйцами и сыром, и вот уже веселая компания — четыре женщины! — бредет по дороге.

Чтобы переживать поменьше, Матильда настояла на том, чтобы идти фруктовым садом, а не мимо поля с подсолнухами.

Никто ничего не сказал насчет платья в горошек, единственного наряда, который, по мнению Матильды, помог бы наконец покончить с проклятой неуверенностью, ставшей настолько навязчивой, что того и гляди, в конце концов, она сама могла привести к охлаждению между нею и Реми. Полному или не совсем? На время или навсегда? Девочка была настолько занята этими мыслями, что даже не заметила: а Бенедикта-то тоже прифрантилась…

Леон первым прибежал их встречать, и рука Матильды, когда язык пса трогательно и точно нашел ее теплую ладошку, сразу же, как и в первый раз, вспомнила влажные поцелуи Собаки.

Мадам Фужероль, польщенная визитом, забыла о своей обычной суровости и неприветливости. Но все было безнадежно испорчено, стоило ей простодушно произнести эту убийственную фразу: «Ах, как жалко-то, Господи, что папаши Фужероля нету! Уж он бы вас поприветствовал, как надо! В городе он нынче, вишь ты, и мальчонка с ним уехал».

Если укол острого-преострого карандаша не бывает смертельным, то тысяча, десять тысяч, сто тысяч острых-преострых карандашей способны стать очень опасными для сердца маленькой девочки. А то и совсем ее погубить.

Все — мадам Фужероль, Селина, Кристиана, Бенедикта, — все разом посмотрели на нее. И вид у них у всех стал одинаково сокрушенный. И сострадание во взглядах одинаковое.

Матильде были противны эта жалость, это сочувствие, и обед, который за ними последовал, тоже был противен, она его просто возненавидела, не говоря уж о флаконе с лавандовой водой, который обнаружился, как бы случайно, под ее салфеткой в самый неподходящий момент…

Окончательно доконала ее Бенедикта, когда они ложились спать.

— Хочешь, теперь скажу, что мне нравится в Реми, а что не нравится, — слащаво предложила она.

— Не стоит! И теперь мне вообще-то все равно! — ответила Матильда, но без всякого гнева, просто высокомерно, и еще как высокомерно: таким образом она брала реванш и наслаждалась им, чувствуя себя в эту минуту куда менее мертвой, чем на ферме, — интересное дело оказывается, можно быть более и менее мертвой…

В этот вечер укутать их зашла Кристиана. Она не притворялась, будто ничего не замечает, да и как было не заметить, если горе Матильды уже выпирало из-под одеяла огромным горбом, — нет, она, наоборот, заговорила с ней не таким тоном, как мама, а обычным, каким говорят со всеми, и со взрослыми тоже, когда хотят успокоить:

— Не тревожься, дорогая, не переживай. Твой друг скоро вернется. Я в этом уверена.

Матильде эта ее уверенность помогла очень быстро уснуть, а вот Бенедикта, явно мучаясь бессонницей, ворочалась под своим пологом. Каждому — свой черед. И потом, Матильде очень понравилось слово «друг». Отличное слово, такое скромное, сдержанное. Почему-то чужие мамы редко в себе разочаровывают. Может, стоит меняться мамами… Нет, конечно, не насовсем, просто время от времени… Ведь, наверное, и у Бенедикты так же… А вдруг сегодня как раз Селина-то и сказала бы ей что-нибудь, и она перестала бы ворочаться, и заснула бы наконец…

Да, конечно, хижина становилась на что-то похожа, но Матильду это уже не слишком радовало: к утру тревога вернулась и опять стала ее мучить.

Лопатам, граблям, лейкам, лестницам, всей этой утвари, похоже, кое-что было известно насчет… насчет…

Матильда отлично понимала: все, что она делает, она делает для Реми. Это для него первого она убирает и обставляет хижину. Не случайно же ее глаза то и дело останавливаются на тропинке, которая мимо подсолнухов ведет на ферму. Бенедикта, не упускавшая из виду ни единой мелочи, естественно, сразу же раскусила, в чем суть.

— Да сходила бы ты туда, и дело с концом! — даже чуть раздраженно бросила она подружке.

Матильда помотала головой: нет. Она сказала «нет» собственному нетерпению, пусть даже ей изо всех сил хотелось сказать «да».

Нет. Теперь прийти должен он, Реми. Она сделала первый ход. Ответный — за ним, даже если это движение взад-вперед, «туда» и «оттуда», в отличие от того, как бывает на качелях, теперь уже не может держать ее на плаву, даже если теперь здесь нет пары оливковых глаз, чтобы предупредить: полет становится опасным.

Матильда в совершенном изнеможении рухнула на пол посреди пустой хижины: надо подождать Бенедикту, она пошла принести из дому воды.

Пыль, темно-желтая, такая же охряная, как крыша фермы, оседая, прилипала к ее волосам, к вспотевшей коже рук и ног.

Можно было подумать, будто она только что провела сражение с землей, билась со всей землей Прованса. Этакая лютая битва между «да» и «нет». Между «туда» и «оттуда».

Кокетливая Матильда, чистюля Матильда была вся вымазана охряной пылью. Вся пожелтела.

И почувствовала, что выросла на этой новой для нее земле.

~~~

Ага, значит, вот это вот и есть — выросла? Когда «а если…» перестают тебя преследовать? И уже не так все это интересно? Как печенье, уголки которого уже обгрыз кто-то другой…

Нет ответа? Матильда нашла свой способ объяснить проблему его отсутствия.

Раз она не знает, влюблен в нее Реми или нет, раз она не услышала от него самого никаких доказательств этой самой любви, но и никаких — того, что этой самой любви не существует, значит, позволено сколько угодно думать, что Реми в нее влюблен, вот и все, теперь ей хорошо и спокойно. Так с ней никогда еще не было. Если ей чего-нибудь хотелось, желание росло до тех пор, пока не разражался кризис, пока она не взрывалась: ей надо было, надо было позарез, необходимо немедленно получить ответ, любой ответ, каким бы он ни был. И после взрыва она его всегда получала.

Именно таким образом она добилась поездки в Диснейленд. И именно таким образом она не добилась собственного телевизора, чтобы поставить у себя в детской, ну и пусть, больно надо, она даже и не стремилась смотреть по нему вечерние передачи, просто хотела комнату украсить.

С Реми все совершенно по-другому. Матильда готова всю жизнь ждать ответа, потому что она все равно уже его знает. И потом, ей кажется: то, что она пошла «туда», дает ей преимущества перед Реми. Ох, не хотела бы она быть на его месте, потому что он теперь обязан сам прийти к ней «оттуда».

И еще она вдруг поняла прелесть многих вещей, которой раньше не осознавала. И даже поймала себя на том, что ей стали нравиться всякие нежности, — не слишком заботясь ни о самолюбии, ни о других каких глупостях. И даже не пытаясь вообразить: а-а-а, вот это все с ней только оттого, что ее чего-то важного лишили. Особенно приятными оказались нежности перед сном, да и полезными тоже, потому что с ними понежничаешь — и уже не так пугает наступающая ночь, когда запросто можно заполучить еще какой-нибудь горб под одеяло.

Из всего происходящего следовало, что Бенедикта все-таки лучшая подруга. Она обучила Матильду тонкому искусству нанизывать бусы, а Матильда взамен — рисованию на камешках. Они вместе придумали и выложили на земле такие классики из разрисованных камешков, что Кристиана сразу же побежала за фотоаппаратом. Матильда предложила послать снимок этих классиков Ему, и мама согласилась, но уголки губ у нее опустились, и рот стал печальный.

Вроде бы ей, ее маме, тоже не давала покоя эта проблема «туда» и «обратно»…

Может быть, Он слишком часто заставлял ее делать первый шаг?

Матильда вовсе не собиралась снова и снова возвращаться «туда», вот почему она предпочитала ждать…

Некоторые места стали теперь явно опаснее других. Так, Матильда продолжала избегать подсолнечного поля и садовой ограды. Она наотрез отказывалась качаться на качелях, да и Бенедикте, если бы могла, с удовольствием запретила бы, потому что та просто как дура какая-то не слезала с них, даже и не понимая, какое это святотатство!

О том, чтобы отправиться на ферму, и речи быть не могло. Особенно с тех пор, как Кристиана сообщила, что Реми вернулся из города. И в этом Бенедикта до сих пор была с ней солидарна: тоже не ходила туда с мамами за яйцами и сыром.

Теперь большую часть времени они с Бенедиктой проводили в хижине, которую сделали очень хорошенькой и удобной для жизни. Девочки официально пригласили матерей на торжественное открытие домика на двоих. Такое новоселье устроили — вода с мятным сиропом лилась рекой! Кристиана сделала много снимков, а Селина хохотала, как ненормальная, обнаружив в девичьей светелке всю кухонную утварь и все столовое белье, которое, будто по волшебству, исчезло из дома.

В тот день, когда праздновали новоселье, Матильде особенно не хватало Реми. Она бы хотела, чтобы он оценил ее хозяйственные таланты, потому что в основном все сделала она, пусть даже Бенедикта довершила украшение интерьера, вооружившись своим впечатляющим набором «Маленькая портниха».

Но начав вырастать здесь, посреди желтой охряной земли, Матильда с трудом теперь узнавала себя самое. Ей чудилось, будто она и думает, и чувствует за двоих. Это впечатление раздвоенности не покидало ее даже в минуты нежностей: она была одновременно и прежней малышкой, и другой девочкой, гораздо более взрослой… не девочкой… женщиной… той, которая изнывает от тоски по отсутствующему Реми. И в такие моменты и Селину она воспринимала по-другому: сразу — как мать и как сестру. Потому что они обе ждали кого-то, кто не приходил, потому что обе глаз не сводили с тропинки, на которой никто не появлялся.

Позавчера Он не позвонил, хотя звонил каждое воскресенье. В нежностях на закуску появился привкус печали.

— Ты думаешь про Него? — шепнула Матильда матери.

— Да, — ответила Селина.

— И я, я тоже думаю про Него, — сказала Матильда, и у обеих стали грустные рты с опущенными уголками.

Вот только «он» был у каждой свой. И обе это понимали. Но это было не так уж важно. Даже совсем наоборот. Главное: они понимали друг друга. До такой степени, что Матильда почти простила маме то, что раньше решила никогда не прощать…

Сегодня вечер радостный, сегодня — праздник. Они идут в ресторан. Это Кристиана придумала — в ресторан пойти. В верхней ванной, у девочек, суматоха достигла предела.

Было решено: Матильда наденет белое кружевное платье, подаренное Кристианой, и жемчужное колье Бенедикты, то, куда посередине прицеплена по-прежнему о чем-то напоминающая ракушка сердечком.

И вот уже Матильда, за которой летит ароматное облако — чуть-чуть переусердствовала она все-таки с лавандовой водой, — вслед за Бенедиктой (о-о-о, какой у нее оригинальный наряд: черное платье на бретельках, украшенное большим ярко-розовым бантом!) спускается по лестнице. Идет, как новобрачная… И ей хватает времени представить рядом с собой Реми — в парадном костюме, все еще взволнованного только что произнесенным «да»… И вот они уже входят в святая святых — в нижнюю ванную, где суеты, прямо скажем, никак не меньше, чем было наверху.

Который раз Матильда изумляется и приходит в восторг: ванная у взрослых женщин совсем не похожа на ванную у девочек. Чудо и тайна — в этих многочисленных флаконах и баночках, в кучках перемешавшихся друг с другом драгоценных украшений, в ворохах тонкого белья… Но самое главное, самое особенное — это запах… Не просто запах, идущий от одежды или аромат духов, нет, совсем другой, совершенно особенный… тайны и чуда… Вот именно что запах тайны и чуда… Ничто на свете не может сравниться с ароматом женских секретов!..

Кристиана и Селина сегодня веселые, нарядные. Они вовлекают девочек в свой женский хоровод, и начинается балет…

Этот балет… Матильда узнает его: она мечтала о нем в холодном поезде, который вез ее в страну подсолнухов… Вот он, вот он… Это кадриль: мы танцуем вчетвером, мы смеемся вчетвером, мы — одна компания, мы — женщины, мы все заодно!.. Сбылось главное обещание!

Палочка губной помады, переходящая из рук в руки… Переодевания, примерки… Но все-таки эта кадриль, этот заговор четырех, он не таков, каким был в тогдашних Матильдиных грезах, потому что тогда еще не было Реми. В мелодии нынче не хватало двух нот: второй и третьей нот гаммы. И она подумала, что, наверное, музыка, под которую исполняются обещания, звучала бы ужасно фальшиво, выкинь из нее «ре» и «ми».

Но сегодня, ничего не скажешь — правда: мама сдержала слово, главное свое обещание выполнила. Идет Великая игра, самая захватывающая игра на свете, игра, в которой даже думать перестаешь о детском песке, о крабах, о воздушных змеях и пирожках, хоть с вареньем, хоть с чем… И она, Матильда, играет в эту Игру. Играет всерьез. Слишком серьезно? Достаточно, чтобы понять: больше она никогда уже не уснет в позе зародыша. Впрочем, разве можно спать в такой позе, когда ждешь кого-то, кто обязательно придет, потому что он уже здесь. Он всегда здесь. Из четырех женщин Матильда младшая, но у нее единственной есть возлюбленный.

И потому она единственная, кто играет всерьез.

~~~

Она просто сама не своя, она переживает так, как никогда прежде. Ни один купальник ей не нравится. Она больше не хочет идти на речку. Все готовы, кроме нее. Первая — Бенедикта. Еще бы! До чего ей идет этот цельный небесно-голубой купальник! Просто невозможно он ей идет, а она еще и резинку для волос точно в цвет подобрала… Матильда, рухнув на кровать, в отчаянии рассматривает кучу разноцветных трусиков-бикини, валяющихся на полу.

Пускай в Париже перед отъездом она считала, что они то, что надо, очень даже то, что надо, но теперь… Нет, трусики — это же в глаза бросается! — сейчас совсем ей не годятся или, точнее, она уже не годится для них.

Матильде было бы очень трудно сказать, кого она в эту минуту ненавидит больше: Бенедикту или свою маму. Наверное, все-таки маму — вот просто всей душой, потому что Бенедикта же не нарочно так потрясающе выглядит, она отродясь такая. Да и в долгу Матильда перед лучшей подругой со вчерашнего вечера: это же чудо просто, что сделала Бенедикта в ресторане!

А Селина… Она-то могла бы и подумать, что дочери тоже нужен цельный купальник! Это меняет все, абсолютно все — цельный купальник! Например, у Бенедикты там, сверху, тоже ничего нету, ей прятать нечего, но ведь когда надеваешь цельный купальник, — точно, точно, нечего тут спорить! — все начинают думать, будто у тебя там есть что-то, что ты прячешь от чужих глаз. Матильда опускает глаза и рассматривает свои розовые соски. Грудь плоская, разве это грудь, это же просто кнопки какие-то, как на пенале… Она рассматривает свои кнопки, исследует их — вот так будет исследовать их Реми, когда они придут на речку. Циркуль, угольник… Линейка…

Никогда она еще так пристально не вглядывалась в свою грудь. Никогда не смотрела на нее глазами мальчика, этого Реми с волчьими зрачками, и никогда не казалась ей эта грудь до такой степени плоской.

Нет, не пойдет она на речку! Не хочет и не пойдет! После такой долгой разлуки он станет заново открывать ее достоинства и недостатки — обязательно! Он станет опять измерять ее своими инструментами — непременно! Ну, и что он увидит? Козявку какую-то с кнопками вместо грудей!

Праздничный ужин в ресторане, ночное ликование, утреннее веселье — все, все было растоптано вместе с этими проклятыми трусами! И счастье от встречи с Рене, такой долгожданной, такой вымечтанной новой встречи — оно тоже растоптано! Надо признать, Бенедикте пришла вчера в голову гениальная идея: она как ни в чем не бывало предложила пригласить Реми пойти с ними на речку под предлогом того, что он наверняка знает лучшие места для купанья. Для человека, начисто лишенного воображения… ну-у, это просто шедевр изобретательности! Искусство! Волшебство! Вот только… Вот только сегодня с утра эта самая изобретательница-артистка-волшебница красуется в цельном небесно-голубом купальнике, и Матильда начинает сомневаться в чистоте ее истинных намерений. Вполне может оказаться, что Бенедикте просто захотелось показаться Реми в самом выгодном для себя виде… Вот до каких мрачных мыслей иногда доходишь!

Впрочем, тут как раз ничего нового. Матильде уже не раз приходилось сомневаться в Бенедикте, потому что когда они бывали в хижине, ее лучшая подружка тоже довольно странно посматривала на тропинку, ведущую к полю подсолнухов. А что она вытворяла на качелях!..

Сомневаться в искренности лучшей подруги — хуже ничего не придумаешь! Это — как если бы во рту оказалась какая-то гадость, и стало бы вдруг горько и кисло. Если не считать отварного эндивия,[6] такого противного вкуса она еще в жизни не ощущала.

Матильда видит, как к ней подползает улитка с ракушкой на спине. Ракушкой, куда она прячет свои печали. Пузырек-шарик-мячик… Надуться… Единственное решение, единственное укрытие… Она готовится свернуться клубочком и уйти туда, в свою печаль, в это убежище для нее одной.

— Эй, Матильда, очнись! Что с тобой происходит? Все тебя ждут!

Селина стоит у кровати. Она такая красивая, ее мама, в этих белых льняных шортиках и черном верхе от купальника на узеньких бретельках вместо майки — конечно, ей-то есть что скрывать под этим купальником! Матильда знает, какие потрясающие груди у ее матери… И вообще, какая она, мама, красивая — с позолоченной загаром кожей, в солнечных очках — одна роговая оправа чего стоит… Но ей, должно быть, понадобилось много лет на то, чтобы стать такой красивой…

Матильда не отвечает. Она молча изучает свои кнопки.

— Да ну же! Что ты там еще навыдумывала?

В голосе Селины — нетерпение.

Нет, вот это «что еще ты навыдумывала», это уж слишком! Селина просто не может не сказать лишнего. Почти во всем, что она говорит, хоть одно словечко — перебор. Такая уж она уродилась, Селина. Но другим-то от этого каково? Он тоже часто бесится из-за ее лишних слов, и Он тоже…

Матильда втягивает голову в плечи, вся подбирается… Готовится вот-вот забраться в ракушку.

— Мне тоже нужен верх! Я хочу верх! Чтобы купальник был с верхом! Хочу цельный!

— Но деточка, дорогая… Сама подумай, зачем? Тебе пока не надо… Тебе так хорошо в бикини…

— Надо. Очень даже надо… У Бенедикты же есть!

Матильда догадывается, что именно мать сейчас ответит: что Бенедикта старше и потому имеет право носить цельный купальник.

Если так будет продолжаться, пора затачивать карандаш. Острый-преострый. Превращать гнев в месть.

Но — вопреки ожиданиям — Селина все делает наоборот. Она улыбается дочке.

— Хорошо. Согласна. Куплю тебе цельный купальник. Просто я хотела напомнить, что у нас назначена встреча с Реми (и как это она удержалась и не сказала «с твоим Реми»!), а мы очень сильно опаздываем.

Матильда смотрит на мать — та все еще улыбается. И вдруг начинают градом течь слезы. Потоп. Матильда плачет так невозможно сильно, так невыносимо сильно, что теряет всякое представление о том, что происходит. Она становится волной, приливом, морем печали, и оно куда солонее, чем океан прежних лет…

Когда она приходит в себя, Селина снова стоит рядом. И протягивает коротенькую розовую кофточку, всю на резинках, и трусики того же цвета, вытащенные из вороха Матильдиных бикини. Купальник получается такой красивый, что Матильда только что в обморок не падает от счастья… но и от слабости, потому что слезы совсем истощили ее…

Но триумфальный — под аплодисменты! — спуск по лестнице окончательно высушивает слезы, горе отливает от берегов, печаль уходит.

Ей чудится или правда — под этой розовой кофточкой ее кнопки немножко шевелятся?

~~~

Реми идет впереди — он разведчик. Матильда — за ним по пятам. В нескольких метрах позади — Селина с Бенедиктой, бок о бок. А замыкает шествие Кристиана с пляжным рюкзачком, в котором есть все, что надо для пикника.

Реми — в своем гимнастическом костюме, только майку снял и обвязал вокруг пояса.

Со спины он кажется Матильде самым красивым мальчиком, какого она в жизни видела. И еще — первым, кого ей хочется, как мороженого, нет, не так, он лучше, потому что мороженое съешь и все, и уже не хочется, а тут все хочешь, хочешь, хочешь, без конца, и не только ртом его съела бы, но и глазами, ушами и даже мыслями. Когда ехали в машине, ей тоже хотелось: вот соприкоснутся они коленками на повороте, а потом отбросит их друг от друга, а потом опять соприкоснутся — и хочется…

Бенедикта все видела, но это ничего не испортило, наоборот. Она наверняка надеялась, что на поворотах Реми бросит в ее сторону. Но качаться, летать — это ведь по-настоящему-то только они умеют, Матильда и Реми. Они умеют это делать вместе, как никто другой на свете. Ну, а Бенедикта…

Солнце начало припекать. Реми, казалось, жара вовсе не заботила, как не заботила его и женская компания, которую он вел к «своему» месту, к месту, известному ему одному и — его стараниями — окруженному глубокой тайной.

Странно: у Матильды было такое ощущение, будто всю жизнь она так и шла за Реми. И никогда ничего больше не делала, а только шла за ним по этой тропинке под палящим солнцем, под жужжание насекомых, а вдали неясной целью маячила река.

Они ни разу не виделись после встречи на ферме, когда Матильда и Бенедикта стояли на слое козьих какашек, ни разу не виделись с той поры, когда появились «а если…», которых стало так много, что и Матильд стало тоже великое множество: смеющихся и плачущих, сомневающихся и уверенных… Должно быть, разлука была и впрямь очень долгой, если она теперь чувствует, как шевелятся ее кнопки. А может быть, мама оставила в своей розовой кофточке специально для дочери рецепт, как растить груди? Она-то знает, у нее они вон какие!.. Впрочем, это совершенно нормально, если мать любит свою дочку и растит ее так, чтобы та стала женщиной.

Когда Реми бросало на крутых поворотах к Матильде и колени их соприкасались, его глаза не раз заглядывали за вырез кофточки. Было похоже, будто они ищут там ответа. Было похоже, будто и Реми тоже слыхал про знаменитый рецепт, который передается от матери к дочери…

— Далеко еще? — спросила Матильда, руки и плечи которой уже могли бы поспорить цветом с розовым верхом купальника, несмотря на все предосторожности, предпринятые мамой, густо намазавшей ее кремом от солнечных ожогов.

— Близко. Уже подходим. Послушай хорошенько! — не оборачиваясь ответил Реми, ну, прямо вылитый командир.

Матильда прислушалась. Сначала совсем ничего не услышала за жужжанием, потом… потом, да, услышала… Река была здесь, совсем близко…

«Послушай хорошенько!» — так сказал Реми. И она поняла, почему он сказал именно так, теперь, когда послушала хорошенько. Потому что река Реми умела делать то, чего не умели делать ни Сена, молча катившая свои воды под мостами Парижа, ни океан, неустанно бившийся кипящими волнами о камни или набегавший на песок: река Реми пела!

Она была певучая — почти как голос самого Реми.

Матильда остановилась. Бенедикта с трудом догнала ее. Обе мамы остались далеко позади. Бенедикта выглядела измученной, но она любит так выглядеть: можно поныть. Поныть, потому что ужасно жарко, потому что ужасно хочется пить, потому что ужасно болят ноги — тенниски сели после того, как их постирали в стиральной машине, а их пришлось постирать, они же все были вымазаны козьими какашками, и все из-за — она просто настаивала на этом «из-за»! — все из-за Реми…

— Слышала? — прервала ее нытье Матильда.

— Что — слышала? — не поняла ворчунья.

— Река! Ты только послушай, как она поет!

— Господи, вода шумит и все… Тоже мне! И вообще — сколько можно!

Вот. Точь-в-точь — как с подсолнухами. Бенедикта ничего не чувствует, ничего не видит и ничего не слышит. Ни-че-го! И это безнадежно.

Матильда обернулась. Реми вот-вот скроется за деревьями. Бегом. Скорее. Попасть к реке одновременно с ним. Сказать ему, что она слышала, как река поет. Сказать ему… Сказать ему…

Она остановилась на бегу от внезапного потрясения, не в силах двинуться дальше. Перед нею оказалось что-то, подобного чему она никогда прежде не видела. Нет, не так она представляла себе речку, реку… Похожа на большой, широкий ручей, текущий меж крутых, обрывистых берегов с нависающими над водой скалами, похожа на каскад брызг, падающих на миллионы камней, которые отзываются звуками ксилофона… Но все равно больше всего ее потрясло даже не это — больше всего ее потряс вид мальчика, стоявшего на камне посреди струящихся блеском вод, мальчика в темно-синих шортах, сверкающего на солнце…

Еще ослепленная, еще с таким же, как при встрече с подсолнухами, головокружением Матильда подумала даже — не Реми ли заставил солнце ТАК сиять, а камни и воду ТАК отражать это сияние?

И снова она подняла правую руку к глазам, чтобы защитить их от этого света — такого резкого света, исходящего от солнца и от мальчика. Но матери, за которую она тогда, у ограды, ухватилась, рядом не было. Да ей и не хотелось, чтобы мама оказалась рядом. Потому что она хотела одна дойти до Реми и потому что она должна была это сделать одна.

Матильда вошла в воду, не сбросив теннисок, которые не пострадали от стирки в стиральной машине по той простой причине, что вовсе не побывали в ней: владелица отнюдь не считала козьи какашки грязью и вовсе не хотела отчищать от них тапочки, — наоборот, сохраняла как сувениры…

Из-за деревьев послышались голоса Бенедикты, Селины и Кристианы. Матильда шла вперед. Ей было очень странно, что дно не уходит из-под ног. Бегущая и поющая вода так и не поднялась выше икр. Вода настолько холодная, что даже почти обжигала. Никакой тины. Никаких липнущих к ногам водорослей. Вода прозрачная, как стекло, но она не разбивается, даже о камни.

Реми смотрел, как Матильда приближается к нему неуверенной походкой: среди камешков, по которым она шла, попадались иногда очень скользкие. Он смотрел не прежним насмешливым взглядом — как тогда, когда красовался на ржавой бочке в день козьих какашек. Он смотрел на нее так же, как когда качал ее на качелях, только тогда он был сверху, а сейчас напротив.

Когда она почти достигла цели и до Реми оставалось пройти какой-нибудь метр, он протянул руку — свою руку с квадратными кончиками пальцев, свою руку, умеющую управлять трактором. Он хотел, чтобы она перепрыгнула на его камень. Чтобы она полетела к нему. Долетела до него. Матильда подумала, что это можно было бы проделать, как в цирке, под барабанную дробь. Их опасный акробатический номер. Номер акробатов любви.

Прыжок Матильды был так же отважен, как ее сердце, которое отбивало свою барабанную дробь под розовой кофточкой.

И вот она на камне Реми. И вот они уже оба сверкают, рука в руке, плечо к плечу, бедро к бедру, барабанная дробь к барабанной дроби. Как припаянные друг к другу. Матильда к Реми. Реми к Матильде. А для Матильды это было, ко всему, еще и соприкосновение другой кожи с ее кожей, другой, не материнской — то ощущение было привычно и знакомо. Кожа Реми тоже оказалась нежной, но одновременно и шершавой, особенно на локтях и коленках. Но самое большое отличие было в другом: когда Матильда касалась маминой кожи, у нее никогда не вставал дыбом легкий светлый пушок на руках и ногах. А сейчас вроде бы да…

— Странно, мне совсем не холодно, но у меня почему-то гусиная кожа! — взволнованно объявила Матильда.

— Ничего странного. Гусиная кожа — не когда тебе холодно, а когда ты с кем-то, кто тебе нравится, — весьма самоуверенно объяснил Реми. И, добавив: «Только у тебя, Тильда, гусыниная кожа, а гусиная — это у меня!» — разразился хохотом.

Матильде тоже очень хотелось засмеяться, но она сдержалась, побоявшись свалиться с камня как раз в тот момент, когда подтянутся остальные. Зато успела про себя отметить, что «кто-то», кто нравится Реми, это она…

Любуясь рекой с берега, Селина и Кристиана заодно любовались и ими — Реми и ею. Мамы выглядели совершенно растроганными. Но им не стоит дарить возможность перейти границу. Матильда твердо решила сохранить свои тайны. Вот, скажем, насчет гусыниной и гусиной кожи: тихо-тихо! рот на замок! То, что у мам нет своих собственных возлюбленных, вовсе не дает им права на единственного существующего. Возлюбленными не делятся, как конфетами, хотя и конфеты иногда бывает очень трудно разделить, например, карамельки. Возлюбленный, который здесь, перед ними — это Реми, и он принадлежит только ей.

Что до Бенедикты, то она надулась. Это нормально, и понять ее можно. В конце концов, цельный небесно-голубой купальник так фигуру облепляет, что всякому видно: прятать под ним нечего. Реми со своими инструментами: циркулем, угольником, линейкой — сразу же это заметил, даже и не хотел, а заметил, еще когда они в машине ехали, и он между ними сидел. Так что маловато у нее шансов ему понравиться, этой Бенедикте, рядом с Матильдой в ее розовой кофточке на резинках, да к тому же еще и с маминым рецептом внутри.

Если разбираться, то окажется, что все решают какие-то совсем мелкие мелочи: почему мальчик влюбляется в девочку и не разлюбливает ее. Тут не требуются какие-то особенные слова. И у девочек это тоже — как у мальчиков. Вот, например, она сначала даже как-то растерялась, чуть ли не в отчаяние пришла, увидев, что у Реми дырка вместо переднего зуба, а теперь просто влюблена в эту дырку. Впрочем, надо будет спросить у Реми, а какая мелкая мелочь в ней нравится ему больше всего, так нравится, что он покрывается гусиной кожей, когда они касаются друг друга.

Должно быть, мама не очень-то следила за такими мелочами, раз Он стал уходить так часто. Наверняка она пыталась Его остановить всякими там особенными, сильными, по ее мнению, словами, а слова-то у Селины как раз самое слабое место… И всегда так было…

И все-таки на Бенедикту жалко было смотреть: как она стоит совсем одна и вглядывается в реку, даже не слыша никакой ее музыки… Матильде показалось, что это несправедливо.

— А что если нам позвать ее сюда, Бенедикту? — предложила она, хотя от идеи, что Реми придется-таки делить, холодок пробежал по коже.

— Как хочешь… — ответил Реми. — На Трясучей Голове можно и втроем удержаться.

— Где-где? Какая еще трясучая голова?

— Да вот же она! Этот камень, черт побери! Если посмотреть на него издали, он похож на голову, которая трясется!

— Но вблизи-то ведь не так, скажи, скажи! — забеспокоилась Матильда, заметившая позади камня большую яму, с виду ужасно глубокую.

— Что — боишься? — спросил Реми, который, казалось, просто целью себе поставил узнать любой ценой, что Матильде на самом деле страшно.

— He-а… Не боюсь… Ну, может быть, совсем чуть-чуть… — снова, как на качелях, ответила она, потому что действительно боялась разве что «чуть-чуть». «Чуть-чуть» — не больше и не меньше.

Теперь настала очередь Бенедикты ступить в воду. Она тоже не стала снимать теннисок (Реми предупредил заранее, что так всем приходится делать, кто купается в этой реке, потому что дно каменистое), и Матильда подумала, что, должно быть, ей неприятно в них, намокших, потому что каждый шаг подруги сопровождался гримасой.

И снова Реми протянул руку — теперь уже Бенедикте, помог ей прыгнуть на Трясучую Голову, но — какое счастье! Матильда проверила и убедилась! — никакого особенного взгляда он при этом не послал. Просто посмотрел как на подружку.

Все трое вопили от радости, цепляясь друг за друга и делая вид, что вот-вот сейчас кого-нибудь столкнут в эту глубокую водяную яму позади камня. И так продолжалось до момента, когда в порыве неслыханной отваги, взяв девчонок в свидетели, Реми сам прыгнул в этот омут. Матильда оцепенела: неслыханная, невиданная доблесть! И страшно загордилась, что этот храбрец — ее возлюбленный.

— Давай сюда, Тильда! — орал между тем герой, стараясь как можно сильнее забрызгать обеих подружек.

— А ты чувствуешь дно? — встревожилась она.

— Еще бы я дна не чувствовал! — явно соврал — по голосу было слышно! — Реми, только мальчишки способны так врать, чтобы убедить девочку сделать что угодно.

Если бы он говорил правду, он бы сейчас сплюнул в воду, а он этого не сделал!

Но Реми был не просто мальчишка, он был больше, чем просто мальчик, и Матильда была больше, чем просто девочка, когда он был рядом. С Реми постоянно приходится превосходить себя самое: ведь у настоящего полета нет никаких границ. Подняться до неба, куда выше верхушки ливанского кедра, или броситься с камня, который трясется, или нырнуть в самую глубину, в черную яму, полную ледяной воды, — это же все равно. Головокружение — их способ находить друг друга. Опасность — их свидания. Главное — почувствовать, что ослеплен, будто смотришь прямо на солнце.

Теперь в жизни Матильды сияло, ослепляя ее, два солнца: настоящее, которое заходило по вечерам, и солнце по имени Реми, которое всегда было в зените, потому что она всегда жила его мыслями, даже в то время, когда спала, потому что ей казалось, что она и во сне продолжает думать о нем.

— Эй, Тильда, так ты идешь ко мне или нет?

— Иду!!! — прокричала Матильда как можно громче, чтобы воодушевиться и набраться мужества.

Но прежде чем прыгнуть в воду, она повернула голову к матери, которая не спускала с нее глаз, хотя делала вид, будто спит на своем махровом полотенце. Мамы, они всегда бодрствуют, всегда на страже, потому на них можно рассчитывать, готовясь к большому прыжку — например, в яму с ледяной водой…

Ласка, нежность — в кончиках пальцев. Нежность в ладони. Нежность даже издалека.

Барабанная дробь… и Матильда прыгает.

Несколько секунд, продолжавшихся целую вечность, она думала, от чего сейчас умрет: замерзнет или задохнется. Но Реми выбрал для нее третью возможность, показавшуюся обоим наиболее привлекательной со всех точек зрения.

— Держись за меня покрепче, Тильда!

И она стала держаться за него крепко-крепко. Она прильнула к Реми, обхватив руками его шею, ногами — талию. Она прижалась к Реми так, как прижималась к Нему давным-давно, в океанских волнах, когда еще не умела пользоваться голубым спасательным кругом. Нет. Неправда. Не так, как к Нему. Потому что за отца цепляются, а Реми обнимают, оплетают. А может, это Реми сам сплелся с ней: он тоже обхватил Матильду руками и ногами. Теперь уже никак нельзя было понять, где чьи руки, где чьи ноги, так они, эти четыре руки и четыре ноги, перепутались. Матильда и не подозревала, что девочка и мальчик могут так сильно вжаться друг в друга. Никто не мог бы расцепить их, как бы ни старался, никто не смог бы развязать узел, который из них получился.

Бенедикта уселась на камень, торчавший из воды, и уставилась на них, раскрыв рот. Сквозь промокшую розовую кофточку Матильда чувствовала, как бьет, и бьет, и бьет промокший барабан Реми. Два детских рта расцвели улыбкой.

Улыбка Реми: все зубы минус один. Чудная… И Матильда засунула в дырочку от выпавшего зуба кончик своего розового языка — захотелось попробовать, какова она, эта улыбка, на вкус…

~~~

Теперь, после того как они сплетались таким тугим узлом в ледяных водах реки, и после того как Матильда попробовала кончиком розового языка на вкус улыбку Реми, она уже не могла себе представить, что на свете могло бы разлучить их. Впрочем, и все остальные думали так же. «Матильда и Реми неразлучны!» — таково теперь было общественное мнение. Все так говорили — и Фужероли так говорили, и мамы так говорили, и Бенедикта так говорила, а пес Леон пусть даже и не говорил, но хорошо это знал. Все настолько привыкли видеть их всегда вместе, что, когда одного не хватало, начинали беспокоиться о другом.

Единственным человеком, которому не повезло из-за всей этой истории, оказалась Бенедикта, потому что она совсем потеряла надежду соблазнить Реми (хотя для Матильды вопрос оставался по-прежнему острым, ведь выглядела Бенедикта все так же потрясающе), а заодно утеряла и превосходство по отношению к всегдашней подружке, и влияние на нее.

Чтобы не чувствовать себя совсем уж обделенной, а еще потому, что у нее, в конце концов, были кое-какие права, раз уж она в свое время угодила в первые ряды зрителей и «все видела», — Бенедикта продолжала наблюдать за ними, неизменно оказываясь — и оставаясь при этом когда более, а когда менее заметной — поблизости от мест их свиданий.

Поначалу Матильду ужасно раздражала бесцеремонность подруги, но поскольку Реми вроде бы хорошо к ней относился и не обращал на эту бесцеремонность внимания, Матильда тоже привыкла к постоянному присутствию Бенедикты и стала даже иногда предупреждать ее, где предстоит встреча с Реми, но при этом точно определяла, какая роль отводится подруге на этот раз. Иногда ей разрешалось только смотреть. Иногда — только слушать. Иногда — и то, и другое. Все зависело от обстоятельств.

На реку, где пикники устраивались все чаще и чаще, Бенедикту, как правило, приглашали охотно. Она участвовала и в работах по углублению водяной ямы, и в постройке плотины, и — правда, укладываясь чуть вдали от сладкой парочки на большом плоском камне — принимала вместе с ними солнечные ванны. Но и отсюда ей, не хуже чем Матильде, был виден восхитительный загар Реми, и здесь она могла мечтать о том, что прячется там, за этим разрезиком на его гимнастических шортах, хотя обе девочки отлично знали, что за штука там прячется, ведь все мальчики устроены одинаково.

Однажды, когда они собирали помидоры на огороде, Реми рассказал девчонкам, что вообще-то эти плоды называются томатами, а помидорами их назвали итальянцы, и означает слово — «золотые яблоки». Сведения он позаимствовал у папаши Фужероля, а уж Фужероль-то точно все знает, ему можно верить: он же в свадебное путешествие ездил не куда-нибудь, а именно в Италию. Матильда с Реми решили вцепиться зубами в один и тот же помидор и посмотреть, получится ли у них съесть его вместе. И — перемазались, как поросята, горячим соком. Можно было подумать, будто они все в крови… Так вот, когда Реми стал облизывать языком подбородок и шею Матильды, а потом еще и ее коленку, потому что коленка оказалась вся в зернышках, Бенедикту пришлось попросить отойти шагов хотя бы на пять, и она согласилась: всем казалось, что этого расстояния вполне достаточно, чтобы присутствовать, но вместе с тем и не слишком мешать.

А в другой раз, когда они возвращались с фермы, Реми показал подружкам новую дорогу домой, и, к огромному удивлению Матильды, они обнаружили там чуть ли не целую поляну лютиков. Реми, которого было не превзойти в знаниях о плодах, цветах и вообще обо всем, что произрастало в природе, объяснил: лютики встречаются вовсе не только на севере, как говорила Матильдина учительница, они встречаются везде.

Матильда воспользовалась случаем, чтобы обучить Реми хоть чему-то, о чем он и не ведал, несмотря на великие познания во всем, что касалось цветов. Но сначала она потребовала, чтобы Бенедикта отошла как минимум на двадцать шагов, что та и сделала с недовольным видом и беспрестанно ворча, потому что предлог для ее удаления с места действия был выбран явно неудачно: она знала наизусть весь лютиковый ритуал, поскольку сама ему Матильду и научила когда-то.

А Матильда, стоило подруге удалиться, сорвала лютик, велела Реми лечь на спину, села верхом ему на живот и стала придвигать цветок все ближе и ближе к подбородку мальчика.

— Эй, ты что делаешь-то, а? — спросил Реми.

— Смотрю, любишь ты сливочное масло или нет, — с таинственным видом ответила Матильда.

— Ну и что получается?

— Получается, что любишь!

— Интере-е-есно, откуда это ты взяла, что люблю? — Реми был явно покорен могуществом маленькой колдуньи.

— А вот откуда! Если лютик отсвечивает на твоем подбородке, значит, любишь! Тут ты ничегошеньки не можешь поделать: раз подбородок стал желтый, значит, любишь масло!

Реми, казалось, понравилась такая проверка.

— А ты? Ты любишь масло? — спросил он.

— Можешь сам посмотреть!

Матильда, в свою очередь, вытянулась на траве. Реми уселся верхом на ее живот и стал манипулировать цветком.

— Ага! Ага! Ты тоже любишь масло! — воскликнул он, очень довольный, и они расхохотались.

А потом сразу умолкли и перестали смеяться. Совсем. Они стали очень серьезными — нет, не печальными, просто очень серьезными, — потому что оба разом подумали об одном и том же. Если мальчик и девочка оба так неопровержимо любят сливочное масло, значит, они, само собой разумеется, любят друг друга.

Реми, сидя верхом на животе Матильды, молчал, и она тоже не произнесла ни слова. Они просто продолжали думать об одном и том же, и так сильно думать, что Матильда неожиданно для себя самой испытала нечто совершенно новое. Она вдруг поняла и почувствовала, что вот так — думая о том же, о чем думает Реми, ощущая животом его тяжесть, ребрами — тиски его коленок, плечами — тепло его рук, глазами — глубину его глаз, немым ртом — немоту его рта, — она сама стала Реми, она превратилась в Реми.

А он? Он стал Матильдой? Конечно же. Конечно же, стал, конечно же, он в нее превратился, сразу видно! Надо сохранить, сберечь в себе это ощущение. Надо поклясться, что никогда его не забудешь. Поклясться, что никогда никто другой, пусть потом, совсем-совсем потом, не станет ею, а она не станет другим, никогда и ни с кем не будет такого, как у Реми и Матильды сейчас.

— Ну, вы! Чем вы там занимаетесь, в конце-то концов?

Бенедикта… Эта нетерпеливая Бенедикта… В двадцати шагах отсюда… В ста километрах… На другой планете…

— Могу я уже подойти? — осведомилась инопланетянка.

Реми встал. Очень-очень медленно. Можно было подумать, он пробуждался ото сна.

— Да, можешь подойти, — ответил он странным голосом, очень странным голосом, и внезапно сам отошел на двадцать шагов, и вдруг стал совсем диким, больше, чем всегда, похожим на волка.

Бенедикта приближалась. Матильда, лежа на траве, все еще чувствовала животом, всем телом тяжесть сидящего на ней верхом мальчика.

— Долго же вы тут… довольно странно… — явно стараясь затеять склоку, начала Бенедикта.

— Да… долго… — признала Матильда.

— А что произошло-то? — настаивала подруга.

— Ничего… совсем ничего не произошло, — ответила Матильда, думая, что говорит сразу и правду, и неправду.

Бенедикта замолчала — больше не стала настаивать. Но было видно, что она не поверила. Она помогла Матильде подняться, потому что ноги у той ни с того, ни с сего стали ватными.

Потом они вернулись домой. Реми всю дорогу шел впереди, девочки за ним, и все словно онемели. Даже Бенедикта не решалась нарушить тишину. Как бы она ни была бесчувственна, как бы ни была неспособна ощутить головокружение перед знаками судьбы, даже она понимала сейчас, что пробил час некоего неведомого ей торжества…

Реми не захотел выпить мятной воды, предложенной Селиной, хотя вообще-то ему нравилось, когда эта женщина принималась угощать его мятной водой с печеньем или бутербродами. Матильда давно заметила, что между ними двоими есть взаимопонимание.

Селина никогда не упускала возможности погладить мальчика по голове. А в глазах Реми всякий раз, как он смотрел на Селину, казалось, кроме обычных его измерительных инструментов — циркуля, угольника, линейки, кальки, копирки, миллиметровки — возникал серьезный вопрос. Было похоже, будто он нуждается в ней для того, чтобы вспомнить что-то… или кого-то.

Реми сказал «нет», когда Селина предложила ему мятной воды, и ушел. Но, пройдя ровно семь шагов, обернулся к Матильде, и они обменялись взглядами. Ровно семь шагов — оба сосчитали. Каждый считал про себя, но считали вместе. Это был ритуал. Прежде чем обменяться взглядами, надо было пройти ровно семь шагов. Прежде чем взглянуть друг на друга в последний раз. Словно и на самом деле — в последний.

Матильда после своей выпила и ту мятную воду, от которой отказался Реми.

— Ты ведь любишь Реми, правда, мам, ну, скажи, скажи! — потребовала она, отставляя стакан.

— Конечно. Очень люблю. Он такой милый мальчик, — ответила Селина.

Матильде показалось, что слово «милый» тут не подходит — слишком плоское какое-то, мелкое, пресное… Сразу видно, что Селина по-настоящему не знает Реми. Но девочка не стала ее поправлять, решив не обращать внимания на эту вообще-то грубейшую ошибку, и продолжала спрашивать:

— А тебе не кажется, что он как-то странно на тебя смотрит?

Нет, раньше Селине так никогда не казалось, но теперь вот — показалось и ей тоже, и они с Кристианой обменялись взглядами, такими понимающими взглядами, которые всегда бывают у мам, когда они что-то знают, а сказать не хотят… Про то, куда не пускают дочерей, даже если они подросли…

Существовало одно место, одно-единственное, куда они не приглашали с собой Бенедикту — ни слушать, ни смотреть, ни, тем более, делать и то, и другое сразу. Это была изгородь перед полем подсолнухов. Над полем, нависавшим над фермой, Матильда и Реми встречались тайно, в глубочайшей из глубоких тайн. Здесь они наблюдали за волшебным, но почти неуловимым движением тысяч цветочных головок, которые поворачивались вслед за солнцем, и слушали, слушали, слушали, держась за руки.

Матильда рассказала Реми о своей первой встрече с подсолнухами, с этой абсолютной желтизной. Теперь они хотели поделить головокружение на двоих, это головокружение, которое заставляет детство покачнуться. Благодаря Реми Матильда почти каждый день узнавала новое слово из языка цветов, потому что Реми всегда умел слушать их и всегда слышал, что они говорят.

Вот почему Матильда нашла справедливым открыть ему в обмен свой лютиковый секрет…

~~~

Это была приписка в самом конце письма, пришедшего от Бабули из Севильи: «Фотография — для Матильды».

Первый раз в жизни ей дали право на фотографию только для нее самой, только для нее одной, и потому Матильда выставила ее с особой гордостью — как военный трофей — на секретере, рядом с фантастическим розовым камнем, который Реми, рискуя жизнью, выловил для нее со дна водяной ямы в реке. Ей никогда не приходилось, да она и не хотела, добираться туда — из-за форелей, которые кишели там, в этом пространстве, неистовые, в каком-то жадном приступе неиссякаемого обжорства.

На снимке — Бабуля. Она сидит на террасе кафе рядом со своим женихом, Феликсом. На плечи Бабули накинута красная шаль с бахромой, с помощью которой Матильда так любила преображаться в цыганку, а Феликс там — в таком длинном и широком белом шарфе. Непонятно, кому они на самом деле улыбаются, но вид у них ужасно счастливый, и они держатся за руки — в точности так же, как Матильда с Реми, когда слушают вместе разговоры подсолнухов.

— Это кто? — спросила страшно заинтригованная Бенедикта.

— Моя бабушка со своим возлюбленным, — сухо ответила Матильда, не забывая стоять на страже своих интересов.

Бенедикта сразу же заткнулась. Даже не осмелилась сказать, что староваты они как-то для того, чтобы быть возлюбленными. Ну и хорошо. Ну и замечательно.

Чем больше Матильда вглядывалась в фотографию, тем яснее ей становилось: Бабуля все знает насчет Реми. Никто ей не говорил, просто Бабуля всегда обо всем догадывается раньше всех на свете. Она немножко колдунья, нет, добрая волшебница, которая предсказывает только хорошие всякие вещи. А про плохое не говорит никогда, как будто такого и не будет вовсе. Даже думает только на хорошее. Говорят, Севилья — это далеко отсюда. Ну и что? Какая разница? Бабуля обо всем может догадаться, на каком бы расстоянии ни находилась, особенно, если дело касается Матильды и речь идет о таком важном для нее, как Реми. И потом, разве не потому Бабуля прислала ей фотографию, где она снята со своим возлюбленным, разве не потому, что догадалась: у ее внучки тоже завелся возлюбленный?

Влюбленные, они всегда понимают друг друга!

Матильда решила написать Бабуле. Она решила все-все рассказать ей о себе и Реми, рассказать про полеты — словом, все с самого начала. Про ферму, про коз, про трактор, про качели, про речку… Или нет, лучше — нарисовать! Она выбрала из цветных карандашей желтый, самый желтый из всех желтых, чтобы и от ее подсолнухов закружилась голова. На листе не останется места для абрикосовых деревьев, и тем более — для дома, но это неважно, потому что про дом Бабуля и так уже все знает.

Как всегда, для начала нарисовала себя — на самой середине листа бумаги. Долго колебалась, в чем ей там быть, на этой картине, — в платье горошком или в розовой маминой кофточке, сделав в конце концов выбор в пользу платья горошком из-за цвета: именно этого цвета требовала художественная правда произведения. Оказалось, что очень трудно изобразить Реми в тельняшке, а главное — его улыбку со всеми зубами минус один. Но Матильда знала, что Бабуля-то наверняка догадается и насчет этого недостающего зуба. Художница надеялась, что Феликс как мастер своего дела — он ведь сам художник! — оценит ее работу по достоинству. И, подумав именно о Феликсе, она решительно стерла уже сделанный было набросок Леона — ведь Бабулин жених наверняка сильно расстроится, увидев пса, который обязательно напомнит ему о том, что его собственная Собака умерла. Селина пообещала послать рисунок в Париж, потому что Бабуля с Феликсом должны уже очень скоро туда вернуться…

Когда Селина упомянула о том, что путешествие Бабули и Феликса в Севилью вот-вот закончится, Матильду как-то чуть-чуть зазнобило, несмотря на жару. Впервые за то время, что они живут здесь, зашел разговор о возвращении в Париж, и пусть даже разговор зашел не об их возвращении, пусть даже не имел к ней, Матильде, никакого отношения, но все-таки, все-таки… Сама идея отъезда настолько ужаснула девочку, что она постаралась поскорее забыть об этом: забыть, забыть немедленно, все силы и всю энергию расходуя только на постройку плотины, которая позволит сделать так, чтобы на реке образовался водопад, а под ним — бассейн, не очень глубокий, но зато «без этих форелей», поклялся Реми, пылко сплюнув на место их будущих купаний, которое Матильда не променяла бы теперь на все океаны мира.

Сегодня после обеда они торжественно открывали водопад — после утомительных, прямо-таки доводящих до изнеможения работ, которые Реми сумел осуществить благодаря своей редкостной физической силе. Сила эта оказалась бесконечно соблазнительной для Матильды, потому что, обнаружив в нем эту силу, она заодно открыла для себя, насколько справедливо распределены способности между мальчиками и девочками, и открытие позволило ей почувствовать острое наслаждение: вот здорово родиться именно девочкой и вовсе ей не хотелось бы быть никем иным!

Мамы тоже искупались под водопадом, сказав хором, что это чрезвычайно полезно для фигуры, а надо сказать, проблема талии настолько занимала их, что они могли и про полдник забыть, — а может, только делали вид, будто забыли. Бенедикте, конечно, это все равно, она так и так ничего не ест, зато Матильде и Реми очень даже не безразлично.

Вообще, находясь вместе, они всегда испытывали голод, но для насыщения им требовалось не только полдничное печенье. Правда-правда, им, вроде как щенкам, надо было постоянно лакать, лизать, вылизывать и облизывать. Но главным образом — друг друга. Матильде при этом казалось, что кожа Реми немножко напоминает подсоленные орешки, а Реми утверждал, что кожа Матильды отдает ванилью. Матильда нашла вполне логичным, что девочка слаще мальчика, хотя и не могла бы объяснить, почему должно быть именно так.

Когда они чересчур открыто принимались пробовать друг друга на вкус, Бенедикта отворачивалась с таким видом, будто это зрелище ей отвратительно. Ну и пусть! Кто ее поймет, эту Бенедикту, которой даже никогда не хочется бутерброда с вареньем! Зато Матильда испытывала совершенно новые ощущения: до сих пор она никогда даже и представить не могла, что мальчика можно хотеть как что-то, что едят, что само просится в рот…

Сегодня, после дня, проведенного на реке, все очень устали. Такая громадная на них навалилась усталость… И все четверо, мамы и дочки, рухнули кто куда в гостиной. Мамы стали слушать музыку, а дочки — рассеянно, правда, — играть в лото «Семь семеек». Матильда от усталости совсем перестала соображать и три раза подряд требовала отдать ей карточку с изображением папаши Мускуле, хотя та уже давно лежала на месте. Реми предупредил заранее, что до ужина не сможет прийти на свидание с подсолнухами, а после уже и идти туда было бессмысленно и нельзя — в темноте-то… Опять в нем сегодня нуждались на ферме — эти Фужероли даже вечером находят для него какие-то дела с козами. Вот уже несколько дней не получались встречи у изгороди, но Реми обещал точно появиться там завтра утром.

Может быть, требуя много раз подряд папашу Мускуле, Матильда дала какой-то знак собственному отцу и заставила его возникнуть ниоткуда. Вдруг раздался телефонный звонок. Это Он, а кто ж еще?

Матильда рванула к аппарату. Она хотела схватить трубку первая… Каждый раз, когда Он звонил, происходило одно и то же: ей хотелось рассказать ему о Реми, но ничего из этого не выходило. Ей становилось страшно: а вдруг Он станет насмешничать или ругаться, она понимала, что в любом случае такой разговор не доставит Ему удовольствия, даже притом, что мама ее поддерживает.

Ну и пришлось Матильде отчитаться обо всем, что она делала за последнее время, но так, будто во всем этом не принимал никакого участия Реми, хотя это было, конечно, совсем не то же самое, да и попросту смехотворно. Кто может поверить, что с Бенедиктой построишь плотину и сделаешь водопад, кто? Но Он выслушал все и вроде бы ничего такого не заподозрил.

Селина, должно быть, заметила, насколько сдержанна дочь, поняла, почему она промолчала насчет Реми, и сама тоже, когда трубку возьмет, ни словечка о нем не скажет. Само собой разумеется: женщины ведь всегда понимают одна другую! Но у сдержанности есть свои неудобства: было утаено главное, и это отделило Матильду от Него, гораздо дальше отодвинуло, чем ей хотелось бы, за столько километров, сколько даже и представить себе невозможно, потому что и так они находились слишком далеко друг от друга! Короче, пока Матильда с Ним говорила, ей просто душу раздирали сомнения: признаться или нет, но все-таки она говорить не стала, и они, обменявшись напоследок кучей поцелуев, расстались.

— Передашь трубочку маме? — спросил Он, как обычно, когда все чувства были излиты, спросил совсем другим тоном.

И Селина, как всегда в подобных случаях, приняла эстафету: сама заговорила с ним не так, как с другими, — голосом существа, которое гневается, причем гневается ужасно давно, но ни за что не хочет этого показать.

— Да… Да… И мы, конечно… Скоро вернемся…

Последняя фраза была глупее некуда. Но прозвучала как гром среди ясного неба. Смертельный удар. Сама того не понимая, мать только что совершила нечто вроде детоубийства. Это «скоро вернемся» поразило Матильду насмерть — острым-преострым лезвием, какое сравнение с острием хорошо заточенного карандаша!

Матильда почувствовала, что леденеет, особенно там, куда был нанесен удар.

Ей надо немедленно уйти отсюда, выйти из дома, согреться на вечернем солнышке…

— А тебе случайно не нужен сынок Вермишелей? У меня как раз появился! — спросила, глядя ей вслед, Бенедикта, которая видела, что подружка уходит, но не понимала, что семья Вермишелей… семья вообще… всякая семья… нет ей, Матильде, дела ни до какой семьи, наплевать ей на них на всех с самой высокой колокольни…

Тропинка совершала по саду головокружительные виражи. Весь сад вызывал головокружение, и, выбравшись из него и оказавшись у ограды перед подсолнуховым полем, Матильда уже шаталась…

Она знала, что в этот час, на закате, подсолнухи отвернутся от нее. Реми очень понятно объяснил, что они это делают вовсе не из-за того, что сердятся: просто так всегда бывает по вечерам. А утром подсолнухи снова станут разговаривать.

Но Реми ничего не говорил ей, совсем ничего не говорил о странной черноте, которую она вдруг обнаружила в самом сердце цветка, в самом сердце подсолнуха, склоненного к земле. И у остальных тоже на сердце было черным-черно.

~~~

Ночью горб вырос снова, высоченный горб горя, потому что за ужином Селина опять воткнула Матильде острие в самое сердце, подтвердив, что скоро они уезжают в Париж.

— А Реми? — спросила Матильда.

— Что — Реми? Не поняла… Причем тут Реми? — раздраженно откликнулась Селина, но понятно было, что злится она из-за дочкиного вопроса куда меньше, чем из-за недавнего телефонного разговора.

— Мы возьмем его с собой?

— Не строй из себя дурочку, дорогая. Естественно, нет. Сама подумай! Реми останется здесь, у Фужеролей!

«Дорогая дурочка» больше рта не раскрыла за ужином, даже ради самого любимого своего десерта — пирога с абрикосами. Надуваться так надуваться. Как следует. Даже лучше. Пузырь-шарик-мячик — все сразу…

Они с Бенедиктой поняли друг друга с первого взгляда. И прямо из столовой отправились в свою хижину, куда Бенедикта доставила потихоньку от всех кусок пирога — теперь Матильда могла съесть его, теперь это уже не оскорбляло ее раненого самолюбия.

Нет, все-таки иногда Бенедикта и впрямь бывает потрясающей подругой — в критические моменты.

Она прямо вслух сказала, что мамы обращают слишком мало внимания на мнение дочерей. Совершенно ненормально, что с ним не считаются, когда решение касается всех четверых.

Девочки обсудили ответные меры — такие, как забастовка в день, когда назначат отъезд, или симуляция тяжелой болезни, при которой никак нельзя передвигаться ни в машине, ни в поезде. Такая солидарность успокоила их обеих, и они даже согласились слегка прикоснуться губами к щекам матерей, собираясь в постель, но только слегка — пусть эти мамы почувствуют, что их поведение не одобряется.

И только намного позже, когда Бенедикта уснула, под одеялом у Матильды стал расти горб, а на потолке появились угрожающие тени. Одна казалась девочке особенно страшной: жуткое чудовище, получеловек-полузверь, она знала, что его цель — похищать и разлучать влюбленных. Этот монстр часто появлялся в комнате Матильды, когда Он приходил домой только для того, чтобы лишний раз хлопнуть дверью. Матильда подумала, что появление чудовища — очень дурной знак для нее и Реми, тем более что получеловек-полузверь в этот раз устроился на потолке спальни, совершенно ему не знакомой…

Утром солнце встало точно так же, как вставало каждое утро. И не в первый раз в жизни Матильда заметила, что природа живет своей жизнью: совсем не так, как люди, которые кидаются на помощь друг другу в критические моменты — как, например, они с Бенедиктой. Ей, этой природе, на все наплевать. Потому что, если бы не так, шел бы дождь — ведь Матильда плакала.

Нет, зря небо притворялось таким же голубым, как всегда, — все равно утро было не такое, как другие. У Матильды в голове была только одна-единственная мысль: подсолнухи. Надо подождать Реми у изгороди. Бенедикта, которая знала, что ее не пригласят — даже постоять вдалеке, даже при условии, что она ничего не увидит и не услышит, — решила отправиться с мамами на рынок и вытащить из них по дороге как можно больше информации об этом ужасном отъезде…

Ожидание было долгим, очень долгим, и казалось еще дольше, потому что подсолнухи, хотя и повернулись головками к Матильде, выглядели не так, как обычно. Желтый цвет перестал быть сияющим, ослепительным. Вроде бы они еще больше, чем вчера вечером, почернели, а главное — совершенно не хотели говорить. Или — больше не могли?..

Матильда вздрогнула: ладони Реми легли ей на глаза, она узнала бы эти ладони из тысяч, из всех ладоней мира.

— Ну, кто это? — спросил певучий голос.

— Это ты, ты! — закричала Матильда, скорее от радости, чем от страха.

— А кто это — «ты»? — снова пропел тот же голос.

— Реми, — она вздохнула от избытка чувств.

И вот тут хлынули слезы, размывая выросший за ночь горб, разом выплеснулось все ночное горе: этот внезапный отъезд, к которому ее вынуждают, эта мать, которая запросто убивает дочь острием прямо в сердце, это чудовище, получеловек-полузверь, на потолке ее комнаты и, в довершение всего, эти заболевшие подсолнухи… Реми, который вроде был куда больше озабочен тем, чтобы жадно слизывать ручьями катившиеся по щекам Матильды слезы, чем ее запутанным и переполненным катастрофами рассказом, все-таки, видимо, уловил самое главное, и, когда соленый поток истощился, уверенно объявил:

— Нет, это мы уедем!

— Что? — переспросила Матильда, чье сознание было еще затуманено слезами.

— Что-что! Мы вдвоем, ты и я… Это мы на самом деле уедем! Усекла?

Да. Она усекла. Она сразу усекла. Она же сама сказала маме тогда, после первого полета на качелях: Реми — он гениальный! И теперь это подтвердилось, потому что такого поступка в ответ на угрозу отъезда ни Бенедикта, ни она сама даже и представить себе не могли.

Но то, что минуту назад предложил Реми, было не просто гениально, это было прекрасно. Настоящее чудо красоты… Ей никогда в жизни еще не предлагали таких прекрасных, таких красивых вещей, отроду не предлагали. А она ведь все-таки уже довольно давно на свет родилась: уже шесть лет, даже чуть-чуть побольше… И если бы она уже не дала Реми выпить все свои слезы, она непременно проронила бы еще одну, совершенно другую, чем прежние: слезу радости от встречи с таким чудом.

Они с Реми взялись за руки и посмотрели на подсолнухи. Момент был серьезным. Еще более серьезным, чем тот, когда лютик открывал им свою тайну. Подсолнухи стали свидетелями их общего и окончательного решения. Теперь надо поклясться. Но прежде чем поклясться, прежде чем принести присягу на верность, Матильда хотела узнать, что же такое случилось с подсолнухами.

— Они собираются умереть, наши подсолнухи? — взволнованно спросила девочка.

— Да. Хотя не так. Сначала они примрут, а потом — нет, не умрут вовсе, — ответил Реми.

— Но почему тогда желтый чернеет? — настаивала девочка, которой казалось, что такому желтому, такому желтому, от которого голова кружится, никогда и ничто не должно угрожать. Здесь в ней говорил художник.

— Это семечки чернеют, — объяснил Реми. — Но семечки не могут умереть, из них вырастут другие подсолнухи! И ты тоже, Тильда, ты никогда не умрешь! От тебя будет семечко, а из него вырастет другая Тильда… или, может быть… может быть… — казалось, Реми вдруг застеснялся, — может быть, другой Реми! Поживем — увидим!

Она снова пришла в восторг от глубины познаний Реми во всем, что касалось подсолнухов и природы вообще. Действительно, мама ведь говорила ей когда-то об этом семечке, которое помогло Матильде появиться на свет, и еще вроде бы о том, что Он тут тоже был как-то замешан… Но что бы там ни было, сама идея того, что у нее… у них… могут быть другая Тильда или другой Реми, ужасно ей понравилась.

Теперь оставалось только дать клятву. Вместе дать клятву, что они уедут вдвоем. Они встали навытяжку лицом к подсолнухам.

— Клянусь! — произнесла Матильда, изо всех сил думая о Бабуле и Феликсе, которые первыми сделали так, уехав в Севилью.

— Клянусь! — сказал Реми.

Но в момент, когда он уже собирался сплюнуть, подтверждая клятву, она подставила ему ладонь. Ей, в свою очередь, хотелось слизнуть обещание Реми с подставленной руки, унести его с собой навсегда.

~~~

Потом все стало происходить очень быстро. С каникулами всегда так: сначала они тянутся, тянутся, тянутся бесконечно, кажется, что никогда не кончатся, и вдруг, в один прекрасный день, все заговаривают о том, что пора ехать. Вытаскивают чемоданы, начинается предотъездная лихорадка. На море было точно так же и так же сбивало с толку. И только обещание, что купят новое пальто и новые краски, делало тогда возвращение в Париж более или менее сносным.

Но в этом году вообще все по-другому. В этом году Матильда ни за что не позволит взять себя как какой-нибудь дополнительный чемодан из багажа взрослых, которые все решают одни, совсем одни: нетушки, и свой багаж она станет собирать сама. Причем по секрету от всех, даже от Бенедикты, чей отъезд с Кристианой теперь неотвратим. Матильда еще колебалась, сказать Бенедикте или не сказать, но Реми решил сохранить их намерения в тайне от нее. Он боялся, что Бенедикта захочет уехать с ними. И не зря боялся. Влюбленным все-таки нужно оставаться одним в особо важные моменты, пусть даже Бенедикта и соглашается отойти как угодно далеко, когда ее об этом просят. Ведь поэтому же, именно поэтому Бабуля не захотела, чтобы Матильда отправилась в Севилью вместе с ней и Феликсом, и Матильда тогда очень хорошо ее поняла. И не стала просить об этом на вокзале, хотя и поплакала немножко, когда стал удаляться последний вагон…

Так что пришлось тайком собирать свои вещички. Но прежде всего надо было навести к отъезду порядок в собственной голове, голове, которая уже начала все видеть и воспринимать по-другому. Другими стали тени на потолке комнаты, другими словами они обменивались с мамой, по-другому играли с Бенедиктой. И даже вкус воды с мятным сиропом изменился.

Матильда вообще-то знала кучу секретов, а сколько их было у нее самой за долгую жизнь — не счесть, но ТАКОГО, от которого меняется вкус мятной воды, не было никогда! Она даже подумывала о том, осталась ли Матильдой, не вселился ли кто-то другой в нее в ту минуту, когда они давали клятву перед подсолнухами.

Внешне она — та же самая девочка, это ясно, а то бы наверняка кто-то что-то заметил и сказал, но изнутри — нет. Как будто в ней поселилась еще одна Матильда. И в Реми — еще один Реми.

Когда они были вместе, он и она, эти внутренние Матильда и Реми думали о той тайне, которую скрывают оба. Все, что они говорили и делали тогда, становилось таким невозможно сильным, — ну, таким сильным, что просто не умерь они хотя бы силу взгляда, мигом оторвались бы от земли и даже полетели бы, оставаясь неподвижными, и добрались бы до самого солнца. В такие моменты никто и ничто не способно было бы догнать их.

Больше всего обоих волновала природа. Спасибо Реми, который примирил Матильду с насекомыми (кроме пауков, конечно!) — теперь они могли бесконечно долго наблюдать, к примеру, за неловкими движениями жука, который силился перевернуться со спины лапками вниз, или за стремительными падениями с высоты желто-черных полосатых стрекоз, похожих на маленькие вертолеты, четко выделявшиеся на фоне туч мошкары.

Однажды на реке они заметили двух стрекоз, на этот раз голубых, в полете. И Матильда очень хорошо разглядела, как стрекоза-мальчик ухватил стрекозу-девочку за шею, прежде чем выгнуться над ней дугой. Реми шепнул: «Тсс!» — и перед зачарованной Матильдой стрекозы, соединившись, образовали сердечко. Раньше Матильда и не думала никогда, что кто-нибудь может так сильно кого-нибудь любить, и у нее сразу же выступили слезы на глазах.

Приходилось признать, что теперь, когда у них с Реми появилась тайна, она стала еще более восприимчивой и чувствительной ко всему, и ей казалось невероятной возможность скрывать подобный секрет, да еще так, чтобы никто, — а особенно мама, чьи глаза видели сквозь стены, — ничего не заметил.

Отныне их было не двое: Матильда и Реми, их было четверо в двух телах. Обычные, привычные Матильда и Реми, которые ведут себя так, словно ничего такого особенного не происходит, и тайные Матильда и Реми, которые про себя только и мечтают о дне Великого побега.

Бенедикта тоже не понимала, что на реке теперь их не трое, а пятеро, то есть сразу много людей ныряет под водопад, она не отдавала себе отчета и в том, что играют против нее в «Семь семеек» сразу две партнерши, даже если замечала, что у Матильды иногда становится какой-то странный, рассеянный вид.

— Эй, ты где? Далеко убежала? — спрашивала в таких случаях Бенедикта, и ей приходилось повторять это не раз, пока до Матильды доходило, что подруга обращается к ней.

Только что вернувшись с реки, Кристиана объявила, что идет укладывать вещи: они с Бенедиктой уезжают завтра в полдень. Они уезжают… Господи, а Матильда и думать забыла об этом: для нее с некоторых пор существовал только один отъезд отсюда — тот, когда она убежит с Реми.

Полдник как полдник. Бенедикта лениво грызет свой вечный сухарик, который, как всегда, так и не прикончит. Матильда намазывает на бутерброд абрикосовое варенье, которое сварили мамы.

Бенедикта выглядит так, будто вот-вот задаст кому-то, кому это вовсе не доставит удовольствия, неожиданный вопрос.

Нетушки, Матильда ей такого не позволит, она сама сделает первый ход.

— Не пойму, чего ты хочешь-то?

— Хочу пойти на ферму и попрощаться с Реми, — сообщила в ответ Бенедикта.

— Вот это да! — пришла в восторг от ее идеи подруга. Но Бенедикта мгновенно охладила ее пыл.

— Но я пойду туда одна, без тебя!

Матильда вздрогнула:

— Как это — без меня? Почему — без меня?

— Нипочему, — ледяным тоном отрезала Бенедикта.

— Что значит «нипочему»? — Матильда все больше и больше нервничала.

— Что значит, то и значит…

Остановившись после этой нехитрой реплики, Бенедикта вдруг заговорила снова — и как! Будто ее прорвало!

— У тебя всегда было сколько угодно времени, чтобы общаться с Реми. Ты с ним одна только и общалась! Ну, и я хочу, чтобы теперь он немножко побыл и со мной — пусть даже только для того, чтобы попрощаться! Нельзя, что ли? Говори, говори — нельзя?!

Голова Матильды мгновенно распухла от сонма противоречивых мыслей, которые забились в ней, как шмели о стекло, не находя выхода. То, чего требовала от нее лучшая подруга, было вполне законно. И более чем невинно, но одновременно — и неприемлемо, и недопустимо, и ужасно, ужасно, ужасно!!!

«Что должна сделать настоящая женщина в подобном случае?» — в сотый раз спрашивала себя Матильда. Сначала она даже подумала, что стоит пойти посоветоваться с мамой, но сразу же отвергла идею, самолюбие не позволило. Хм… А разве не то же самолюбие подтолкнуло Бенедикту к тому, чтобы она выставила ей такое требование? Ведь на самом-то деле что у нее получились за каникулы, что хорошего в том, чтобы все время находиться в трех шагах, пяти шагах, двадцати шагах от самых важных вещей и никогда в них не принимать участия? Но если это так… Если это так, значит, Бенедикта просто хочет ей отомстить, зная, что подруге тут и возразить-то нечего.

Теперь Матильде ничего не оставалось, как сыграть роль уверенной в себе дамы — не просто благородной, но и великодушной.

— Отлично. Иди, раз уж тебе так хочется. А мне, в общем-то, все равно… — и, окончательно оставляя за собой победу и последнее слово, добавила небрежно: — Передашь от меня Реми: завтра вечером. Он знает, где…

Все время, пока Бенедикта была на ферме, миллионы, нет, какое там, миллиарды лет, Матильда, усевшись против фотографии Бабули с Феликсом, рисовала влюбленных стрекоз — голубые сердечки… Больнее всего ей было думать о прощальном поцелуе. Она пережила внутри себя это мгновение миллион, нет, какое там, миллиард раз, ощутив миллиард уколов острым-преострым карандашом в самое сердце.

Когда ее «палач» вернулся, девочка еще не вышла из комнаты. У «палача» был жутко довольный вид, а ее тенниски оказались все перемазаны навозом.

Жертва пытки отложила рисунки и бухнулась в оригинальное кресло с двумя сиденьями, благодаря которым можно повернуться ко всему миру спиной, если тебя обидят или ты разозлишься.

Бенедикта невозмутимо опустилась на второе сиденье. Теперь они почти соприкасались спинами. А между ними находился Реми. Из-за него. Все из-за него. И это серьезно. Очень даже серьезно.

— Ну и как? — спросила Матильда, силясь изобразить убийственную иронию.

— Никак!

— Реми был дома?

— Куда денется, был.

— И что вы делали?

— Ни-че-го. Ничего не делали. Просто поговорили.

— Обо мне?

— Нет…

— Тогда о чем же?

Бенедикта не ответила. И не ответит — ни сейчас, ни завтра. А хоть бы завтра и захотела ответить… Завтра, в любом случае, будет уже слишком поздно, потому что они уедут. Но Матильде необходимо было срочно узнать все, особенно — насчет прощального поцелуя, ну, пусть — только насчет этого поцелуя. И она продолжила допрос:

— Вы попрощались?

— Да.

— Значит, он тебя поцеловал?

— Да…

— А как? Как он тебя поцеловал? Скажи, ну, скажи!

Бенедикта не ответила. Нет, она не ответит. Ни сейчас, ни завтра.

— Прямо в губы? — с отчаянием настаивала Матильда, уже готовая ко всему.

— Нет…

— Ой! А куда же? — не веря своим ушам, воскликнула Матильда.

— Вот сюда, — спокойно ответила Бенедикта.

Матильда обернулась. Лучшая подруга указывала пальцем на тыльную сторону кисти.

— Он поцеловал тебе руку? — теперь уже не веря и глазам, пробормотала Матильда.

— Да… Как в фильме, который он видел по телеку, — напыжившись, похвасталась Бенедикта.

— И все?!

— Конечно все! Все… А что же еще надо? — удивилась Бенедикта.

Матильда бросилась ей на шею. Ее подружка! Самая лучшая на свете подружка! Ее подружка до конца жизни! Они никогда не поссорятся. Никогда и ни из-за чего. Никогда друг на друга не обидятся. Никогда друг на друга не рассердятся. Будут вместе. Это навсегда…

Теперь надо позаботиться о том, чтобы ужин прошел весело. Прежде всего следует воздать должное мамам, которые сами себя превзошли — как в количестве, так и в качестве приготовленных ими блюд. Девочки тщательно выбирали туалеты. Надевая поверх белого кружевного платья (в честь Кристианы!) колье из жемчужинок с ракушкой в форме сердца посередине (в честь Бенедикты!), Матильда наконец поняла — наверное, помогла севильская фотография на секретере, — о чем напоминала ей эта ракушка. О том великолепном портрете Бабули, который Феликс нарисовал в Париже: он тогда прикрыл веки своей невесты двумя розовыми перламутровыми ракушками, которые, казалось, искрились и сверкали засохшей на них морской солью. Именно глядя на эту картину, Матильда и решила стать художником, как Феликс: она никогда в жизни не видела ничего прекраснее этих глаз-ракушек…

Ужин действительно получился очень радостным, хотя это и был последний ужин вчетвером. Вспоминали лучшие моменты этих — таких удавшихся — каникул. Неузнаваемая Бенедикта доедала третью оладушку из кабачков. Может быть, из-за того, что Реми поцеловал ей руку так, как видел по телевизору, она не захотела мыть руки перед едой. Селина и Кристиана валяли дурака, притворялись, что они «малость под мухой», подливая себе вина. В разговорах часто называлось имя Реми, и Матильда каждый раз дотрагивалась пальцами до ракушки в форме сердечка. Теперь стало совершенно ясно, что нежный и сообщнический взгляд Бабули будет всегда направлен на Матильду и станет охранять ее в день Великого побега.

Мамы пришли поцеловать девочек на ночь, задыхаясь от смеха. Они совсем не удивились, найдя Матильду и Бенедикту в одной кровати, тоже хихикающими. Мамы, когда они «малость под мухой», гораздо более сговорчивы. И лучше все понимают. Как, наверное, приятно пить вино, от него все в жизни кажется куда легче. И потом, Матильде так нравится, когда мама смеется без всякой причины…

Кристиана села на кровать со стороны Матильды.

— А вот и подарочек для тебя! — сказала она, что-то вынимая из кармана.

Это оказалась фотография Реми в тельняшке: он сидел на своей ржавой канистре, а вокруг были козы. Матильда никак не могла понять, что ей делать: смеяться или плакать. Она немножко попробовала, что лучше получается, то или другое, но кончилось все смехом. Кристиана не обладала таким даром красноречия, как Селина, но зато дар поступков был именно у нее. И Матильда поняла, наконец, почему Селина так нуждалась именно в этой подруге, когда думала, как поступить, если Он не приходил слишком долго или приходил только ради того, чтобы хлопнуть дверью. Если бы Матильда решилась с кем-нибудь обсудить Великий побег, может быть, она бы выбрала для этого разговора Кристиану…

После нескончаемых объятий и поцелуев свет погасили.

Бенедикта и Матильда скинули ночные рубашки и прижались друг к другу под белой простыней. Кожа Бенедикты оказалась нежной везде — даже на коленках и на локтях. И она не пахла солеными орешками. И была сладковатой на вкус — Матильда попробовала лизнуть: так, что-то вроде лакрицы…

Матильда, раздеваясь, не стала снимать с себя жемчужное ожерелье, и оно, тихонько шурша, царапало простыню. За приоткрытыми ставнями пели сверчки, в щель просачивался лунный свет.

На потолке — ничего. Никаких следов чудовища, получеловека-полузверя.

Матильда подумала о фотографии Реми, которую положила под подушку. Потом она думала о Реми так сильно, что ноги ее сами собой переплелись с ногами подруги. Узел, в который они завязались с Бенедиктой, оказался очень приятным, куда приятнее, чем она могла бы предположить. Надо же, просто поверить трудно: чтобы узел с девочкой так мало отличался от узла с мальчиком…

— Ты спишь? — прошептала Матильда, уткнувшись куда-то в шею Бенедикты.

— Нет, — ответила Бенедикта, и Матильде показалось, что подружке нисколько не меньше нравится узел, который из них получился.

— А у тебя делается гусыниная кожа?

— Гусиная кожа? Не делается… А что — должна? У тебя делается?

— Нет, тоже не делается, — прислушавшись к себе, уверенно сказала Матильда.

— Ну и нормально! — откликнулась Бенедикта. — Чего ей делаться-то? Здесь ведь слишком жарко…

Матильде очень хотелось бы рассказать лучшей подруге на всю жизнь о том, что гусыниной, да и гусиной, кстати, тоже, кожа становится вовсе не от холода. Но что толку ей рассказывать…

~~~

Кристиана и Бенедикта уехали, дом стал казаться совсем пустым.

Матильда так привыкла, что подруга всегда где-то рядом, что теперь, когда это кончилось, ей стало по-настоящему не хватать Бенедикты. Да и Селина тоже вроде бы места себе не находила.

На этот раз и природа решила соответствовать их настроению: бешеный ветер выл и свистел над домом, над садом…

Мать с дочерью все-таки решили не отказываться от похода на речку, пусть даже вдруг и стало намного прохладнее. Реми, как обычно, поджидал их у входа на ферму, его обтягивал гимнастический костюм, а сам он был еще более лохматым, чем всегда, из-за ветра.

Перед встречей с Реми Матильда немножко трусила, ее стали снова донимать эти вечные «а если»… А если Реми ее больше не любит так, как любил раньше? Но, к счастью, оказалось достаточно одного-единственного взгляда, чтобы она поняла: нет, еще как любит, еще больше, чем раньше, любит, любит, любит, да никогда он не любил ее так, как теперь, после клятвы перед подсолнухами…

— Какой он ужасный, этот мистраль, правда? — воскликнула Селина, как бы призывая Реми, на которого глядела в зеркало заднего вида, в свидетели преступления.

— Мистраль… Ха!.. Мистраль — так только туристы говорят! У нас его зовут «биз». Как хочешь, так и понимай! Он же — просто северный ветер, он же — «поцелуй меня, моя девочка». Вот как он называется, — сделал выпад Реми.

— Ну и ладно, — кротко согласилась Селина.

Матильда улыбнулась Реми. Своему волку. До чего же он ей нравился, когда превращался в дикаря, становился дерзким, нахальным! И потом, этот ветер, который поместному назывался так же, как поцелуй, да еще поцелуй, который дарит девочка мальчику, — нет, это просто с ума сойти!

В отсутствие Бенедикты Матильда и Реми не дожидались крутых поворотов, чтобы коснуться друг друга коленками, они дожидались виражей, когда машину немножко заносило, чтобы шепотом перекинуться парой слов на ушко, потому как в это время Селина в зеркальце не глядела.

Взгляд матери, который иногда удавалось поймать, ужасно интриговал Матильду. Конечно, он был нежным, этот взгляд, но и тревожным тоже. Точно так же мама смотрела на дочку, когда у той была высоченная температура, а доктор где-то задерживался. Сейчас похоже было, что Селина не слишком-то рада видеть Матильду вместе с Реми, что ее мучает какая-то неотвязная мысль…

— Мам, все в порядке? Скажи! Ну скажи, мам! — потребовала Матильда.

— Да, конечно, дорогая. Все в порядке, — ответила Селина. — Но… — добавила она, — я надеюсь… ну, просто я надеюсь, что ветер утихнет еще до нашего отъезда…

Мальчик и девочка на заднем сиденье вздрогнули, услышав это слово. Нет, не «ветер», разумеется, не «ветер», а — «отъезд»! Матильда — не дурочка, она понимает, что вовсе не в ветре дело, что вовсе не ветер волнует ее маму. Еще бы она так думала! Вот и наступил этот страшный момент. Момент, когда пришло время узнать: они тоже вот-вот уедут.

Матильда просунула руку под ладонь Реми.

— Ну и… и когда же мы уезжаем? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал естественно.

— Завтра. В двенадцать часов, — ответила Селина, избегая возможности встретиться с дочкой взглядами в зеркальце.

Сзади две детские руки крепко сжали одна другую.

Завтра!..

Как Матильда боялась такого ответа! Обычно «завтра» — это было так далеко, чересчур далеко для того, чтобы беспокоиться о нем: завтра же — это не сегодня. Но сейчас «завтра» просто стучалось в дверь, было совсем рядом, вот оно — наступает.

Матильда посмотрела на Реми. Одна и та же мысль мелькнула у обоих: об их собственном отъезде, о Великом побеге. Они подумали одно и то же: бежать придется сегодня ночью.

И больше до самого берега реки никто не сказал ни слова…

Солнце припекало, но ветер оставался ледяным. Ни Реми, ни Матильде не хотелось играть. Несколько раз из принципа слазив под водопад, они устроились на мохнатых полотенцах и скатерке для пикника за маленьким барьером, сложенным из камешков. Барьер защищал их от ветра и отгораживал от Селины, растянувшейся на подстилке и подставившей спину солнцу, чтобы закрепить провансальский загар. В течение всего времени, что они были знакомы, Реми с интересом следил за тем, как постепенно золотилась кожа Селины — и с орла, как он говорил, и с решки, и Матильда находила этот интерес вполне естественным для нормально развитого мальчика, который, к тому же, не имея собственной матери, обречен был рассматривать чужих. О своей маме Реми по-прежнему говорить не желал, даже когда они были одни, зато становился очень словоохотлив, едва заходила речь об отце… Как и Матильде, ему было совершенно непонятно, почему это отцы все время только и делают, что исчезают. Но он твердо решил, что своего-то точно найдет.

Реми и Матильда обсуждали подробности Великого побега. Надо было определить время, выбрать место — словом, все решить. Пока они еще не знали, хотят ли уехать навсегда или только попутешествовать, как Бабуля с Феликсом.

Матильда, по их примеру, предложила отправиться в Севилью, но Реми предпочитал Италию, потому что благодаря папаше Фужеролю уже знал, что «помидор» — это «томат» по-итальянски, а знание языка — почти самое главное. Больше всего Матильде нравилось в Реми то, как он говорил. Однажды она даже сказала ему: «Когда ты говоришь, кажется, что ты поешь…» А он тогда объяснил, что она-то не поет, когда говорит, только потому, что глотает окончания слов, как будто слишком острый ее язык не дает их закончить.

Очень интересное тогда получилось обсуждение. В конце концов они оба высунули языки, чтобы сравнить их. Посмотреть, правда ли у Матильды язык острее, чем у Реми. Им хотелось добиться одинакового произношения, но это оказалось трудно сделать, даже долгий-долгий поцелуй, которым закончился разговор, и тот не помог.

Матильда согласилась на Италию, но вовсе не по лингвистическим причинам: язык — это, в конце концов, не так важно, главное — мороженое. Потом они построили из всех своих мохнатых полотенец и кусочков дерева, которые Реми нашел у реки, нечто вроде палатки или шатра, примерно как в Сахаре. В тряпичном домике оказалось очень мало места, поэтому, скинув сандалии и забравшись под цветную крышу, они улеглись там валетом, подтянув к груди коленки.

Ох, как волновалась Матильда, устраиваясь в этой их первой комнате, в первом доме, где они собирались спать вместе или пусть даже только делать вид, что спят, потому что никогда в жизни они оба еще не были такими шустрыми и настороженными. Находиться там и так — ощущая колени Реми, его ноги, его всего, хотя бы и вниз головой по отношению к ней, — от одного этого Матильда была вся наэлектризована, как в грозовой день.

Ее цельный купальник (она выбрала его, отправившись в магазин с матерью, за ярко-желтый цвет и многообещающее декольте) пока не высох и оттого покалывал тело везде, где соприкасался с кожей.

Они молчали, потому что предполагалось, будто они спят, но девочка была уверена, что Реми так же, как и она, дышит этим смешанным запахом соленых орешков и ванили.

Полотенца громко хлопали под порывами ветра. Матильда подумала и решила: пора притвориться глубоко спящей. Так надо. Она не знала, чего ждет, но чего-то ждала.

Сначала то, чего она ждала, показалось ей неощутимым, потом — все более и более ясным: пальцы ноги Реми начали прогулку, подлезая под ее бедро. Вроде как по нему поползла маленькая мышка, нет, скорее было похоже на мордочку слепого котенка, который тянется к блюдцу с теплым молоком.

Не двигаться. Главное — не шевелиться. Понять, куда хочет дотянуться котенок. Матильда, крепко закрыв глаза, следила за нежной мордочкой, прикосновение которой к коже оказалось приятно щекотным. Вот. Котенок тянется именно туда, куда она думала, так ме-е-едленно, но так уверенно…

Когда они ездили к морю и двоюродные братья разрывали песок между раскинутыми ногами Матильды, они тоже почти дотрагивались до этого самого блюдечка с молоком, но никогда не осмеливались подобраться к нему так близко-близко. А Реми осмелился. Это нормально, правильно — он ведь ее возлюбленный. Ему можно осмеливаться. Он имеет право.

Снаружи ветер на время утих. И такая воцарилась тишина… Только речка билась о прибрежные камешки — словно играла на ксилофоне…

Матильде казалось, что всю свою долгую жизнь она только и хотела притворяться спящей и ждать, пока Реми, пока эта котеночья мордочка…

— Э-эй! Чем это вы там занимаетесь, а? Что это вы делаете?

Голос Селины прозвучал громче воя ветра. Матильда открыла глаза. И увидела то самое выражение лица подозрительной, недоверчивой матери, которого терпеть не могла.

— А что? Ничего не делаем! Спим! — проворчала она в ответ, а лакомка-котенок поспешил поскорее спрятать подальше мордочку.

Их отчитали. Велели немедленно встать и собрать вещи. Переодеться. Бегом, бегом. Надо как можно скорее вернуться домой!

На обратном пути Селина не сводила с них сердитого взгляда — в зеркале заднего вида они были как на ладони. Матильда вздыхала. Реми даже и не думал наклоняться к ней на самых крутых виражах. Он застыл, выпрямив спину, на другом конце сиденья.

Матильду мучили печальные мысли о всевластии матерей, а главное — об их непредсказуемости.

Ну чего она хочет-то, в конце концов, ее мамочка? Пускай бы она решила, пусть решит раз и навсегда, нравится ей, чтобы у дочки был возлюбленный, или не нравится. Да или нет.

Теперь разозлилась Матильда. Разве можно врываться в чужую комнату, где люди спят, даже не постучав в дверь, хотя бы эта дверь и сделана из мохнатого полотенца!

Злость сначала утешила ее, а потом успокоила окончательно: на самом деле куда лучше, чтобы мама стала ее врагом к этой ночи, когда она бросит дом навсегда, даже не попрощавшись, даже не приласкавшись напоследок…

~~~

Полночь — самое лучшее время для побега влюбленных из дому, но сколько же для этого требуется выдержки и терпения! Главное — не заснуть и постараться не разглядывать потолки. Именно не потолок, а потолки! Потому как ночные чудовища проникают не только в спальни, а вполне способны перемещаться куда угодно: хоть, к примеру, на кухню, где Матильда и уселась лицом к большим часам, которые отмеривали удары каждые пятнадцать минут. Рядышком стоял буфет, особенно близко оказалась полка со сластями.

Матильда уселась за кухонный стол и стала на свой лад играть в «Семь семеек», окружив себя пачками печенья и вазочками с джемом.

Она уже успела выдать дочку из семьи Мускуле за сына Озверюшей, успела дождаться рождения девочки у Вермишелей, которые уже и не чаяли, что у них будет ребенок. Она с великим трудом и ужасно горюя похоронила несколько дедушек и бабушек, особенно ее печалила участь бабушек…

Это надо же! Почему она не спросила у Реми его фамилию? Надо будет обязательно спросить, потому что как без этого? Хочется же знать, какая у нее самой будет фамилия, когда они вернутся из этого свадебного путешествия!

За стенами дома все еще выл ветер, хлопая время от времени ставнями, но она все-таки надела платье в горошек с рукавами-фонариками — то, которое больше всего любил Реми. Не забыла и о жемчужном ожерелье с ракушкой сердечком в центре — чтобы Бабуля защищала их в пути.

В маленький чемоданчик, куда обычно она складывала рисовальные принадлежности и драгоценности (такие, например, как розовый камешек-галька, подаренный Реми, или фотография Бабули), вслед за ними отправились, кроме новехонького несессера и флакона лавандовой воды, белое платье от Кристианы (а вдруг они поженятся прямо в Италии), коротенькие штанишки в клетку с белой блузкой, завязывающейся узлом на животе (на случай, если дело дойдет до качелей), розовая кофточка на резинках (вместе с маминым рецептом, который, правда, еще не доказал своей действенности: кнопки пока так и остались кнопками) и цельный ярко-желтый купальник (чтобы котеночья мордочка вернулась, когда они днем улягутся спать)…

Когда Матильда чувствовала, что веки начинают слипаться, она срочно хватала со стола новое печенье, хотя давно уже вовсе не хотелось есть.

Ей казалось, что мама сегодня никогда не ляжет спать. Селина попивала липовый цвет с мятой, одну кружку за другой. Она как будто уже не сердилась на дочку, и похоже было, что только на саму себя и злится — хотя бы за то, что, не постучавшись в полотенечную дверь, проникла в чужую спальню. Она то и дело упоминала Реми, проявляя все больше внимания к Матильде, и разговаривала с девочкой все более ласково, так что той даже пришлось себе напомнить, что Селина-то понятия не имеет ни о каком Великом Побеге и что для нее все дело в одном: сегодня у Реми и Матильды был в некотором роде прощальный, последний вечер.

Вранье, конечно, какое там — последний! Матильда это знала, чувствовала, как чувствовала бы любая на ее месте. Но иногда вранья не избежать. И приходится врать мамам. Да и вообще вранье — как бы часть воспитания. Но бывает ведь вранье и вранье. Разные. И сбежать из дому, никого не предупредив, это уже очень серьезная ложь. За ужином Матильда несколько раз доходила до такого состояния, что готова была во всем сознаться, такую вину оказалось очень трудно волочь на себе, и особенно виноватой она себя почувствовала, когда Селина поставила на стол роскошную компотницу со «снежками» — такой десерт приготавливался только в особых случаях…

Но, в конце концов, Матильда удержалась и ничего не сказала. Вот так — не сказала и даже ощутила, что немножко подросла от этого. Точно — подросла! Такая ложь, она очень хорошо влияет на кнопки. Такое вранье должно помочь груди стать побольше, и всему остальному тоже. Да и вообще, сейчас уже слишком поздно, чтобы раскаиваться в чем-то или о чем-то жалеть. Пора готовиться к свиданию с Реми — в полночь, в хижине. Это она настояла, чтобы там, в этой хижине, которая так близко к дому… потому что… потому что за стенами дома Матильда… ночью… совсем одна…

Ставни хлопали все громче и громче — они бились почти так же сильно, как ее барабанное сердце, потому что до полуночи осталось всего четверть часа — видно же по циферблату.

Это Он научил ее узнавать, который час. Как знать, может, Он так торопился научить ее этому, предчувствуя, что однажды дочери придется воспользоваться новыми знаниями, чтобы сбежать из дому с Реми? Она задумалась: а Он, Он бы тоже мог, застав их врасплох только потому, что не постучал в полотенечную дверь, закричать так грубо: «Э-эй! Чем это вы там занимаетесь, а?»

Матильда уложила в коробку лото с семейками и накрыла крышками все банки с джемом.

Пора.

Она видела в фильмах, а еще знала из книжек, которые ей читала мама, как себя чувствуют маленькие девочки, которые убегают из дому. Убегают навсегда. Несчастными они себя чувствуют, и иногда Матильда даже плакала вместе с ними. Но ведь совсем другое дело, когда ты убегаешь с возлюбленным, убегаешь взаправду, на самом деле. Нет, чепуха, вовсе не должна она чувствовать себя несчастной! Просто говоришь себе: «Пора!» — и совсем ничего не чувствуешь, ничегошеньки.

Взяв чемодан, Матильда вышла из кухни через дверь, ведущую в сад. Небо было засыпано звездами, но ей сразу же стало холодно, ветер прилепил платье горошком к ногам. Впереди — хижина, Реми, Италия. Позади — дом, мама, школа.

Если хочешь еще подрасти — шагай вперед, а не думай о том, что теперь там, позади. И все. Иначе навсегда останешься маленькой девочкой. Но именно позади, за ее спиной, раздался голос, этот обыденный, каждодневный голос:

— Матильда! Матильда, это ты?

И снова Матильде послышалось: «моя Тильда». Это свою Тильду, ей принадлежащую со всеми потрохами, звала сейчас мама, в тоне которой было больше удивления, чем недовольства.

Тильда обернулась. Селина, высунувшаяся из окна спальни, еле различимая в лунном свете, казалось, только что пробудилась от дурного сна.

— А что это ты тут делаешь?

Тильда подумала, что у ее мамы, положительно, какой-то особый дар заставать людей врасплох когда не надо, в самые критические моменты. И еще один дар: задавать неподходящие вопросы, ну такие, каких задавать не стоит: типа «что ты тут делаешь» или «чем это вы там занимаетесь, а?».

На этот раз надо было ответить прямо, с гордо поднятой головой.

— Ухожу. Уезжаю с Реми, — решительно сказала Тильда.

— Что-что?! Это как — уезжаешь с Реми?!

Какой-то шум в комнате, суматоха, хлопает дверь — ох, какой нехороший знак! — и вот уже Селина в ночной сорочке бежит к ней.

Мать и дочь — друг против друга, готовые стоять насмерть, каждая за свое. Одна огромная, другая маленькая. Одна почти вышедшая из себя, другая спокойная, очень спокойная — с чемоданчиком в руке.

Рот Селины кривится, плохо видно и непонятно, то ли от гнева, то ли от желания рассмеяться. Может, он, рот Селины, пока и сам не знает, что делать, чего ему больше хочется?

— Мы уезжаем в Италию, — все так же спокойно объявляет Тильда.

На месте матери она бы рассмеялась, да, да, она засмеялась бы, она бы кинулась обнимать дочку, пожелала бы ей счастливого пути и даже помогла бы донести чемоданчик до хижины. Вот что она сделала бы на мамином месте.

А на своем месте она почувствовала шлепок по щеке. Пощечина! Чаще всего ждешь чего-нибудь в таком роде тогда, когда этого заслуживаешь. И тогда не больно, потому что справедливо. Матильде за ее долгую жизнь досталось не так уж много пощечин, и всегда за дело — так что она и не спорила.

Но ТАКОЙ пощечины в ее жизни еще не было. Неожиданной, потому что незаслуженной — за что?! И было ужасно больно, так больно, что Матильда, схватившись за щеку, села на землю, нет, упала, будто ее толкнули, рухнула прямо нарядным платьем в горошек на землю, выложенную ледяными плитками.

Ветер сразу улегся. Тишина. Прямо хоть спрашивай себя: неужели и впрямь в этих краях ветер принимает такое живое участие в человеческих делах? Да еще настолько активно, даже настолько торжественно.

Матильда не шевелилась. Она прижала одну руку к щеке, другой держала чемоданчик, она не сказала ни слова, не заплакала, потому что — в точности так же, как несколько минут назад на кухне, — напряжение достигло высшего предела, барабан сердца забил отчаяннее некуда, так отчаянно, что она вообще перестала чувствовать что бы то ни было. Совсем ничего не чувствовала. Совсем. Селина тоже ничего не говорила и не шевелилась, все еще горой возвышаясь над дочерью.

Есть такая игра, в которой Матильда очень сильна: игра в «раз, два, три — замри!». Как скажут — надо застыть и не двигаться, даже не моргать, иначе все пропало, проиграл. Сейчас — то же самое. Матильде нельзя двинуться, нельзя моргать, а то проиграет. А если останется сидеть на земле — выиграет. Значит, надо замереть. Надолго. На ледяных плитках. Вот и хватит времени подумать о Реми — как он уже начинает нервничать, как ждет ее со своим чемоданчиком в руке там, в хижине. Вот и хватит времени вооружиться ненавистью — к ней, к той, которая всегда застает врасплох, той, которая только из-за того, что у нее-то нет возлюбленного, мешает своей собственной дочери быть вместе с ее любимым, стать женщиной. А она ведь обещала — тогда, в поезде, она ведь обещала, что они будут наравне: обе женщины, мать и дочь.

Матильда, все еще держась за щеку, медленно подняла голову.

— Ты меня обманула! — бросила она прямо в лицо Селине со всем презрением, на какое была способна в нынешнем состоянии, когда сердце было насквозь пронзено острым-преострым карандашом.

— Я-а-а? Это как же я тебя обманула? — спросила Селина, несколько успокоенная тем, что дочь все-таки заговорила, но сбитая с толку ее атакой.

— Сказала: нас будет четверо — и одни женщины! Наврала! — уже не злобно, а скорее обиженно добавила Матильда.

Селина спустилась со своих высот. Она уселась напротив дочери — прямо на землю, на эти самые ледяные плитки. Разумеется, так лучше для переговоров, раз уж они еще разговаривают друг с другом, но ведь так Матильда может расслабиться, разволноваться и начать меньше ненавидеть эту маму, которую она на самом деле невозможно сильно любит…

— Нет, девочка, это ты меня обманула! — тихо, совсем тихо говорит Селина, четко отделяя одно слово от другого, и — прежде чем Матильда успевает собраться с духом и понять, что к чему, — начинает плакать, да так сильно, так горько, как — дочери казалось — она плакать вообще не способна.

Матильда уже видела маму плачущей. Тогда она плакала из-за Него. Потому что Он не пришел или потому что Он пришел. Потому что Он не написал или потому что Он написал. И чаще всего она плакала тайком. Но эти слезы, сегодняшние, они были совсем другие: это были ужасные, самые ужасные слезы на свете, потому что в первый раз за всю свою жизнь Матильда увидела, как мама плачет из-за нее. Что делают в таких случаях? Что надо делать, когда растрепанная, босая, пряча лицо в подоле белой ночной рубашки, твоя собственная мама задыхается от рыданий по твоей собственной вине, и от этого становится похожа на совсем маленькую девочку?

Может быть, надо самой превратиться в маму? Поставить себя на ее место? Спасательный круг, лодка, берущая на борт попавших в бедствие… Матильда невольно снова подумала о том, не слишком ли она еще мала для таких великих трагедий. И неуклюже, очень неловко обняла Селину, погладила ее по волосам, стала баюкать, как могла, как умела, а она никак не умела, потому что никогда никого не баюкала, даже кукол, которых терпеть не могла с младенчества. Она говорила Селине материнские слова, такие как: «ничего, это не так страшно…» и «я же с тобой, моя дорогая», она произносила их с таким странным ощущением, будто вселенная перевернулась, мир встал вверх тормашками, жизнь покатилась колесом…

Наконец Селина успокоилась и вскоре поднялась с земли. К ней вернулись ее размеры, нормальные размеры матери, но она еще не стала такой мамой, которая способна согреть в своих объятиях обратившуюся в ледышку дочь. И они потихоньку двинулись к дому, мелкими шажками, поддерживая одна другую. Они были похожи на раненых солдат, выбравшихся с поля боя — как в фильмах о войне, которым Матильда, тогда не понимая еще, почему, предпочитала фильмы о любви.

В свободной руке Матильда несла чемоданчик. Чемоданчик тоже возвращался домой. И белое платье, и узкие штанишки, и розовая кофточка на резинках, и цельный желтый купальник… все, все возвращались домой.

Само собой разумеется, что Матильда легла в одну постель с Селиной — прямо в платье горошком, потому что ни одной (матери), ни другой (дочери) не хватило мужества его снять. Само собой разумеется, они крепко обнялись. Ласка. Ласка примирения. Ласка утешения.

Но в момент, когда уже почти во сне их ноги стали обвиваться друг вокруг друга, Матильда с необычайной остротой почувствовала, что не может завязаться в узел с мамой. И только тогда она подумала о Реми, который ждет ее в хижине. И только тогда расплакалась. Одна.

Мать уже спала, крепко прижимая к себе девочку в платье горошком.

~~~

Северный ветер утих. Цикады сразу же отозвались на это событие громким стрекотом. Матильда повернула голову к окну: сквозь решетчатые ставни в комнату просачивались солнечные лучи. У нее болели глаза, болел живот, болела щека, болело везде, где только может болеть.

Смятое платье в желтый горошек валялось на сиденье плетеного из ивовых прутьев кресла. А чемоданчик исчез.

Открылась дверь.

— Завтрак для мадемуазель!

Селина выглядела восхитительно, да и настроение, судя по всему, у нее было великолепным. В руках она держала огромный поднос, тесно заставленный всем, что особенно любит Матильда.

— Не угодно ли будет мадемуазель…

Селина поставила поднос на постель и распахнула ставни. Лето ворвалось в комнату. Прямо как в телерекламе — все без меры: свет, звуки, запахи…

Селина прилегла рядом с дочерью.

Последний такой совместный завтрак в постели был перед отъездом на каникулы, в Париже. Он вспомнился Матильде, потому что мама тогда, нахваливая ей Прованс, расписывала его таким, каким он предстал сегодня утром, а она дулась, не желая ничего, кроме океана. Но она же еще не знала, что ее ждет тут! Она ничего не знала о Реми… И никто не знал…

А следующий завтрак с мамой снова будет в Париже… У Матильды болели глаза, болел живот, болела щека, болело везде, где только может болеть.

— Мам…

— Что, детка, что дорогая?

— Нет, ничего…

Нет. Ни-че-го. Ничего не поделаешь. Ничего не скажешь.

Матильда ела все, что подставляла ей Селина, так же, как она это делала всегда, так же, как будет делать потом. Но ничего нельзя было поделать и ничего нельзя было сказать. Даже матери, к которой больше не чувствуешь ненависти — потому что боль ни с кем не поделишь, эту боль, от которой нет лекарства. Боль, которую зовут Реми… Вот сейчас она встанет с этой болью, умоется, причешется, оденется — как приличная маленькая девочка, которая собирается в дорогу…

Выйдя из спальни, Матильда замерла на месте: она узнала доносящийся из кухни голос — голос мадам Фужероль. Селина оживленно разговаривала с фермершей, но стоило им увидеть девочку, как они тут же сменили тему и стали обсуждать дурацкие хозяйственные вопросы. Мадам Фужероль, как всегда, поцеловала Матильду, и все равно было совершенно ясно, что она не такая, как всегда. Только Леон казался искренним. Он лизнул Матильде руку.

Матильда с собакой, которая скакала вокруг нее, удалялась от дома. Она испытывала одновременно гордость и бешенство. Конечно, приятно, когда из тебя делают главную тему для разговоров — как не гордиться, но как не взбеситься, поняв, что тебя нарочно отстраняют в то время, как на самом деле ты играешь главную роль. Вместе с Реми, конечно. Реми… Приходил ли он в хижину? А если и ему тоже дали пощечину? Или вообще как следует отлупили?

Матильда шла по саду, и ее терзала боль по имени Реми… Вид пустой хижины, без малейших признаков того, что в ней кто-то побывал, оказался хуже пытки. Весь сад стал пыткой, потому что она видела Реми — справа, слева, так или этак… Раньше она и подумать не могла, что можно так ясно видеть кого-то, когда его здесь нет. Но где же он, где? А если папаша Фужероль не выпускает его из дома? А если его заперли, силой заперли, например, с козами?

Матильда посмотрела на Леона, который, виляя хвостом, прислушивался к тому, что она говорила вслух себе самой. Он-то знает, да сказать не может… Вот так — размышляя, бродя по аллеям сада, Матильда незаметно оказалась там, где ей — совершенно естественно — и надо было оказаться. Но когда она приблизилась к этому месту, боль по имени Реми давила на нее уже с такой силой, что пришлось опереться на изгородь. Изгородь, отделявшую ее от подсолнухов…

И снова она пошатнулась. Но не от того, что была ослеплена. Не от того, что была изумлена. Не от восторга. Тысячи подсолнухов уставились на нее таким черным взглядом, что она даже на шаг отступила. И ей потребовалось время, чтобы понять: да, да, это те самые подсолнухи, их подсолнухи, просто в них не осталось ни капли той желтизны, от которой кружилась голова. Только обугленные невидимым жарким огнем головки.

Рисуя, Матильда никогда не обращалась к черной краске. Этот цвет она всю свою долгую жизнь ненавидела. И даже не воспринимала как цвет. Даже на картине, посвященной смерти Собаки, принадлежавшей Феликсу, не было ни единой черной точки.

Леон, который, казалось, читал мысли Матильды, уселся у ее ног и тоже стал изучать масштабы бедствия. Они вместе слушали жалобу цветов. Все почерневшие и съежившиеся головки говорили одно и то же, они повторяли и повторяли Матильде: Реми здесь нет, он не придет, не жди…

Она приложила правую руку козырьком к глазам… Какой далекой казалась ферма под охряной крышей, находившаяся по ту сторону поля… Но, может быть, все-таки он видит ее оттуда, потому что именно оттуда — сквозь подсолнухи — он наверняка на нее смотрит, пусть даже его заперли, силком загнали и заперли в козьем загоне.

То, что Леон был рядом, успокаивало. Ей казалось, что он становится все больше и больше похож на Собаку. Может быть, некоторые собаки воскресают у нового хозяина, а не умирают насовсем?..

Матильда ждала долго, очень долго, посылая поверх черных подсолнухов тяжелые вздохи. Из этого состояния ее вывел пес, внезапно засуетившийся так, будто ему приспичило куда-то идти. Она в последний раз вздохнула и следом за припустившимся вприпрыжку Леоном потащилась по тропинке — в направлении качелей.

У Матильды не было часов, но она чувствовала, как быстро, слишком быстро бежит время. Невозможно быстро. К боли, которую звали Реми, прибавилась другая боль. Она родилась из ужаса: а вдруг придется сесть в поезд, даже не сказав «до свидания», даже не сказав «прощай»…

Если случится именно так, она умрет или, в крайнем случае, так тяжело заболеет, что любимая мамочка начнет с ума сходить, и сдастся, и сама отправит их в Италию, умоляя скорее пожениться, упрашивая простить ее…

В этот момент Матильда ничего не видела, она перебирала в уме все известные ей болезни и выбирала из них самую тяжелую, такую, которая непременно принудит Селину принять решение, способное сделать их счастливыми. Громкий лай заставил ее вздрогнуть.

Матильда подняла голову. В нескольких метрах впереди, на ее собственном качельном месте, сидел мальчик в полосатой сине-белой тельняшке и смотрел, как они с Леоном приближаются.

Всегда были и будут мальчики, которые смотрят на то, как девочки приближаются к ним, но никогда не было и не будет такого сияющего взгляда — взгляда, от которого исходят лучи света и тянутся к ней, и сплетаются между небом и землей, образуя золотую нить, чтобы она — ослепленная — могла взлететь повыше.

Барабанная дробь.

Когда между ними осталось не больше метра, он протянул руку, свою руку с квадратными кончиками пальцев, и притянул к себе Матильду.

Теперь они стояли друг против друга, мальчик и девочка. Они молча смотрели и знали: нет, такого не было никогда, такого никогда не будет.

Барабанное сердце билось под дорожным платьем неровно: бабах — от счастья, бабах — от отчаяния. От счастья, что она видит Реми. От отчаяния, что вот сейчас она его покинет. Разве можно выжить, когда с тобой делается подобное? Ей показалось, что тяжелая болезнь нашла ее сама, тут и выбирать нечего: она умрет из-за сердца, это из-за сердца она умрет…

— Не видел я раньше этого платья, — сказал Реми, надо же ему было хоть что-то сказать.

— Специальное платье для поезда, — объяснила Матильда, стараясь говорить как можно непринужденнее.

— То, в горошек, мне нравится больше!

— И мне тоже… — Матильда подумала о том, как была одета прошедшей ночью. — Значит, ты все-таки приходил в хижину? — вдруг растревожилась она.

— Нет. Я не мог.

— Тебя ударили по щеке?

— Да.

— И меня тоже. Тебе было больно, а?

— He-а, совсем не больно, — ответил мужественный Реми, ее храбрец, ее волк Реми, и вид у него был такой гордый, что Матильда сразу поняла: конечно, там была не одна-единственная пощечина.

Наверное, на свете не так уж много мальчиков, которым дают пощечины из-за девочки и которые потом говорят, что это совсем не больно.

Реми и Матильда, стоявшие неподвижно у качелей, взлетели выше кроны ливанского кедра.

— Получается, вдвоем нам не уехать, — Реми говорил как будто с самим собой.

— Получается, вдвоем не уехать, — эхом откликнулась Матильда.

Она подняла голову. Теперь пришел черед ее героизма. Пришел ее черед проявить мужество.

— Понимаешь, я же не могу оставить маму одну. Мне придется заняться ею в Париже, — сказала она очень серьезно, очень-очень серьезно, потому что вспомнила рыдающую Селину в белой ночной рубашке, и перевернувшуюся вселенную, и мир вверх тормашками, и жизнь, покатившуюся колесом.

Реми молчал. Было похоже, что ему требуется чудовищное усилие, чтобы вспомнить что-то или кого-то. То, что сказала Матильда, будто отбросило его назад, далеко-далеко, и лицо его сразу переменилось. Ей показалось, что он сейчас заплачет, но он не заплакал, по крайней мере слезами не заплакал, но Матильда про себя решила, что так — еще хуже.

А потом он сказал таким странным тихим голосом — словно подвел итог, вынес решение, окончательное:

— Ты права, Тильда. Ты права…

Матильда почувствовала, что она сама вот-вот расплачется. Удары барабанного сердца стали еще более неровными.

Надо, чтобы он улыбнулся, очень надо, чтобы он улыбнулся, ее Реми.

— Слушай, а что тебе во мне больше всего нравится? — бросила она ему спасательный круг — так бросают этот круг даже тогда, когда никто не может за него ухватиться.

Реми вернулся из своих дальних странствий и, глядя прямо в глаза своей Тильде, ни на секунду не задержал ответа:

— То, что ты никогда не боишься, ну, может быть, совсем чуть-чуть…

И улыбнулся! Улыбнулся широко — стали видны все зубы, вместо одного впереди — дырочка. Она никак не ждала такого ответа. Думала, Реми скажет «волосы»… или «глаза»…

Вот! Теперь, именно теперь надо расстаться! Обязательно. Пока они оба улыбаются. Что делают влюбленные в таком случае? В кино они целуются — прямо в губы. А им, им-то что делать?

Решение примет Реми. Он всегда все решает, он сильный. Реми ничего не сказал. Он просто стал уходить — так, как делал обычно, всегда, когда они расставались. Матильда все поняла и стала считать вместе с Реми:

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь!..

На счет «семь!» Реми обернулся — и они снова посмотрели друг другу в глаза. Обменялись улыбками. Матильда опять заметила маленькую дырочку в том месте, где не хватало зуба, в том месте, куда она просовывала кончик своего розового языка.

Циркуль. Угольник. Линейка. Калька. Копирка. Миллиметровка. Они смотрели друг на друга так, будто видятся в последний раз, вот только это и на самом деле был последний раз.

~~~

Матильда в поезде.

Она сидит. Очень прямо. Слушает, как колеса стучат по рельсам. Постукивание колес по рельсам похоже на барабанную дробь, только уж тут-то — никакого полета.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь! Реми оборачивается. И снова — барабанная дробь, снова стучат по рельсам колеса.

Сколько тысяч раз, нет, сколько миллионов, миллиардов раз она станет вот так считать до семи, чтобы Реми опять обернулся, чтобы она опять увидела маленькую дырочку в ровном ряду зубов?

Перед ней за столиком, на который она положила свой чемоданчик с драгоценностями, — Селина. Она украдкой посматривает на Матильду. Она наблюдает за дочкой, которая считает, считает, считает…

— Ты еще не проголодалась, малышка?

Нет, она не проголодалась.

Чтобы досчитать до семи, чтобы увидеть кого-то, кого здесь нет, надо сосредоточиться, надо думать только об этом. Нельзя отвлекаться на обкусывание печенья с четырех углов. Сидеть. Сидеть очень прямо.

В чемоданчике теперь нет никаких платьев: ни белого кружевного, ни горошком, там снова только рисовальные принадлежности и, конечно, розовый камешек, который Реми выловил для нее в речке, рискуя жизнью, нырнув на самое дно водяной ямы, фотография Бабули и Феликса в Севилье, ожерелье. Ожерелье, где в центре ракушка сердечком.

Когда-нибудь, когда Матильда станет бабушкой, когда станет свободной, она тоже сможет наконец уехать и сфотографироваться на террасе кафе, держась рукой за руку Реми, и это будет в Италии.

Другой снимок, тот, где Реми в тельняшке сидит на ржавой канистре среди коз, она положила в карман. Так можно, стоит только захотеть, дотронуться до него, дотронуться до Реми.

Матильда больше не прижимается лбом к стеклу. Она больше не играет в дышалки.

За стеклом желтизна отступает, пятится назад, и еe сменяет зелень. Матильда подозревает, что это так, но не хочет на такое смотреть. Хочет видеть только одного Реми: как он оборачивается, как он улыбается ей, стоя рядом с качелями под ливанским кедром.

— Ты не замерзла, дорогая?

Замерзла. Она замерзла. Но, к сожалению ее кожа не стала гусыниной, потому что гусыниная…

— Хочешь ко мне на колени?

Нет, она не хочет.

Ласка, согревающая ласка, прижаться к шелковистой ароматной ткани маминой блузки… Нет, это не годится для того, чтобы считать до семи и потом… Да и с таким холодом никакой маме не справиться.

И тогда, поскольку Матильда уже выросла и стала большой, Селина начинает говорить о настоящей школе, и говорит о ней без остановки — как ее девочка туда пойдет первый раз. Говорит, говорит, говорит… Как хочется сказать маме, что она уже знает все про настоящую школу, что это Реми отвел ее туда, в такую школу, раньше всех отвел, в школу для взрослых людей.

А если Он не узнает свою дочку, которая стала такой взрослой?..

Наверное, она задремала сидя — сидя очень прямо, потому что поезд замедлил ход и Селина сказала, что до Парижа осталось ехать совсем немножко. На этот раз Матильда посмотрела в окно, потом придвинулась к нему, уперлась лбом в стекло. И тогда она их увидела.

Там. За стеклом.

Вдоль поезда, который тащился по кромке серого города, внезапно выросли они. Вспыхнула желтизна, абсолютная желтизна, и живые головки повернулись к девочке, и тысячи подсолнухов пристально посмотрели ей в глаза.

— Как? Разве здесь есть подсолнухи?! — задыхаясь от восторга, закричала Матильда.

— Конечно. Конечно же, солнышко мое, — ответила мама. — Подсолнухи есть везде!..

Об авторе

Ноэль Шатле — известная французская писательница, автор романов, эссе и новелл, актриса, преподаватель университета, руководитель литературного семинара. Ее перу принадлежит «Система агрессии» (Введение в философию маркиза де Сада), а темой диссертации стала еда как предмет эстетики.

Первая же книга Ноэль Шатле, сборник новелл «История ртов» («Histoires de bouches», 1986), получила Гонкуровскую премию.

Настоящим событием в современной французской литературе стали три романа писательницы, «Дама в синем» (в 1996 году удостоен премии Анны де Ноайль, учрежденной Французской Академией), «Бабушка-маков цвет» и «Девочка и подсолнухи».

Примечания

1

Фермата — в нотном письме знак, увеличивающий на неопределенное время длительность ноты или паузы, над которой он поставлен.

2

Орифламма — в средневековой Франции знамя французских королей, которое поднималось на копье только во время боя.

3

Литания — здесь: длинным и скучный перечень чего-либо.

4

Кассуле — рагу из белой фасоли с кусочками мяса.

5

Здесь игра слов: по-французски «та» — значит «моя», то есть мать называет девочку, как той слышится, «моя Тильда».

6

Эндивий — растение типа цикория, чрезвычайно популярное у французов, но действительно неприятное на вкус.

Content

Ноэль Шатле
Дама в синем. Бабушка-маков цвет. Девочка и подсолнухи

ДАМА В СИНЕМ Перевод А. Васильковой

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

БАБУШКА-МАКОВ ЦВЕТ Перевод Н. Васильковой

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

ДЕВОЧКА И ПОДСОЛНУХИ Перевод Н. Васильковой

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Об авторе

Примечания