Мария Бушуева

Лев, глотающий солнце

(Любовь негодяя)

Предисловие

Мне хочется сказать несколько слов о романе «Лев, глотающий солнце».

Кто-то из читающих воспримет его как мистический триллер, кто-то как психологический детектив или просто как художественное исследование чувств, но для меня это — не только необычная, по глубине проникновения в человеческое подсознание, психологическая проза, но, в первую очередь, книга — предупреждение.

Дарья Кавелина, попытавшаяся найти причину трагедии, происшедшей с ее сестрой Анной в начале 90-х годов прошлого века — в переломный, сложный период нашей общей истории, когда рушились жизни, ломались судьбы — сколько невинных жертв унесло то время, еще только предстоит историкам определить! — несомненно, сделала открытие, перенеся его из патопсихологии и социопсихологии в литературу, показав, что человек может стать жертвой не своей тяги к деструктивности, а подчинившись чужой воле, резонирующей с обшей трагедийной волной, — причем, заметьте, подчинившись исключительно телепатически. Телепатия ведь обычное явление у тех, кто любит, и у друзей, и у близких родственников, и даже у соседей, живущих через панельную стенку.

Да, это именно роман — предупреждение, предостережение, и, если прочитавший книгу, вовремя поймет, что его депрессия — не его собственная, а индуцированная, внушенная, что она, как нередко бывает, у его друга, соседа, девушки, а он только ловит ее и подчиняется, как пульту управления, чьим-то губительным сигналам или даже приказам! — и вместо того, чтобы удержать на краю другого, не дать ему совершить непоправимое, сам становится жертвой чужого приказа, толкающего к гибели, если прочитавший поймет это — значит, книга сыграла ту роль, ради которой и создана.

Из любого черного тупика есть выход. Просто нужно быть умнее, понимая, что все проходит (вспомните бессмертное восьмистишие Козьмы Пруткова «Юнкер Шмидт»!), нужно уметь идти не только вперед, но и взлетать вверх, а порой и отступать, чтобы найти другой путь. Именно потому название романа, и его символика открывает вехи этого пути — с помощью аллегорического языка алхимии.

Поверьте, друзья, несмотря на весь негатив, жизнь прекрасна!

Профессор Б. Климашевский.

1

Мне давно приходило в голову, что существуют какие-то мистические законы, одинаково управляющие судьбами кровных родственников, даже не знающих друг о друге или на протяжении всей жизни не поддерживающих никаких отношений.

Наверное, многие слышали о судьбе двух американских близнецов, усыновленных во младенчестве совершенно незнакомыми семьями. Когда, уже в зрелом возрасте, они случайно познакомились, выяснилось, что их почему-то назвали одинаковыми именами — Джайли! Оба мужчины были женаты дважды. Более того, оказалось, что имена жен тоже совпадают: и у того, и у другого первую жену звали Линда, а вторую — Бетти. У братьев была одна и та же профессия. И у того, и у другого рос сын — и у сыновей тоже были одинаковые имена!

А вот еще отрывок из весьма сходной истории, которую я нашла в потрепанном журнале на старой чужой даче, истории о разлученных братьях — близнецах, в которой вновь проявляются странные узоры совпадений и повторов:

«Один из братьев-близнецов влюбляется и счастливо женится в Красноярске, второй в то же самое время испытывает огромный внутренний подъем и делает научное открытие в Бостоне. Через полгода жена бросает несчастного красноярца, тогда же в Бостоне какой-то ученый опровергает открытие его брата — и оба брата, не зная, друг о друге (их разлучили при рождении) угнетены и балансируют на грани самоубийства. Брат из Бостона встречает вскоре девушку, которая становится его утешением, он оставляет навсегда науку и начинает заниматься бизнесом, в котором вдруг сильно преуспевает Его близнец из Красноярска, отчаявшись найти личное счастье, внезапно увлекается политикой и становится популярным лидером левой партии. Но через пять лет какой-то фанатик нападает на него, сбивает с ног ударом по голове — и политик попадает в больницу с тяжелой травмой, но в то же самое время в лечебнице оказывается и его брат из Бостона — с обширным инсультом. Оба выживают и еще двадцать лет занимаются разведением цветов: один у себя на даче, второй у себя на вилле… И умирают друг за другом — брат из Красноярска переживает своего близнеца на сорок дней».

Таких историй множество. Конечно, близнецы — особая порода людей; связь между ними — и психологическая, и телепатическая, и биологическая — настолько сильна, что смерть их даже в один и тот же день и час не считается среди ученых редким явлением. Загадочным — да, но и достаточно типичным.

Иначе обстоит дело с более далекими родственниками, связи между которыми не столь тесны, а общие законы, управляющие их судьбами, не так прямолинейны.

Разумеется, можно найти случаи, когда семь человек из родни одновременно — в один год, а порой и месяц — получали травмы, ломали руки и ноги, что вполне вероятно отражало какой-то переломный, сложный психологический момент для всего родового клана. Но такие примеры скорее носят характер курьеза и не отвечают запросам тревожной души, ждущей не курьеза и не гротеска, не фарса и не триллера, а угадывания тонких подспудных течений, управляющих судьбами, течений, своей определенностью и повторяемостью, своей устремленностью и неиссякаемостью, образующей то, что можно определить как мистический закон.

Какие бы разгадки тайны человеческих судеб не предлагали самые искусные исследователи, они освещают каждый — свою грань. А странный многогранник по-прежнему сверкает для тех, кто знает: подземные воды глубоки, но порой именно от них зависит рисунок ландшафта, для тех, кто под заурядной тканью обыденности прозревает бесконечные узоры Парок, кто по быстрому взгляду деда способен угадать судьбу внука, кто понимает — случайность — лишь вырвавшийся на миг из-под земли постоянный и вечный поток, способный одарить влагой великого блаженства или погубить, захлестнув страстной волной, ледяной от дыхания бездны…

Тень твоей судьбы, сестра, упала на мою жизнь. Я стою в аэропорту, ожидая, когда закончится регистрация билетов на мой рейс, почти неосознанно вглядываясь в незнакомых пассажиров: может быть, человек, виновный в том, что случилось с тобой, полетит со мной одним рейсом? Подскажет ли мне мое сердце — вот он! — или промолчит, а мой взгляд будет так же печально скользить по чужим лицам? Как странно, что люди, собравшиеся в аэропорту в этот день и час, могут больше никогда в жизни не встретить друг друга, может быть, и в предыдущих жизнях, если таковые были, рука судьбы зачем-то соединяла их вместе или на праздничной площади, или на поле брани, чтобы потом равнодушно рассеять по свету, точно горстку пепла…Но вдруг вот эти — сто человек, которые полетят одним рейсом, отправятся вместе не в пункт назначения, а, как в черном анекдоте, в единое небытие? Случайно ли купили они билеты на один самолет?

Я отогнала эти мысли. Мне еще не хотелось следовать за сестрой. Я не видела ее столько лет! Мне было семь, а ей шестнадцать, когда наши родители развелись. Отец уехал в Москву, забрав меня с собой, я жила с мачехой — его новой женой, а мать осталась в городе Н, испытывая такую острую и не проходящую все годы ненависть к отцу, что запретила сообщать ему о своей болезни: она несколько лет была парализована. Наверное, я не могла простить матери, что она отдала меня и не ездила ко мне, хоть и просила в письмах привезти меня к ней. Но, ни отца, ни его новую жену видеть она не могла, а больше некому было сопровождать ребенка так далеко — за три тысячи километров. О ее смерти нам с отцом сообщила в письме сестра. Я собиралась встретиться с ней и узнать о последних днях моей матери, но все тянула с поездкой, может быть, и от неосознанной тогда обиды: письмо пришло уже через месяц после похорон.

И вот — еду. Но теперь, теперь там, в городе моего детства, нет никого. Никого.

Извещение о наследстве я получила вчера, 14 марта, а сегодня — открытку с короткой запиской от сестры. Но почему снова так поздно? Ведь под запиской другая дата, поставленная ее рукой — 13 сентября?

«Милая моя Даша, квартиру (мою) и кое-какие вещи получишь после, но это не самое главное, что я оставляю тебе. В ящике письменного стола в квартире — тогда уже твоей — ты найдешь три тетрадки, сложенные вместе, и мое письмо тебе. Прочитай и все исполни. Найди его — о нем в письме. Может быть, я смогу уже не здесь простить его — и подать тебе знак…»

Боже мой! Что ты наделала, сестра!?

2

Я стояла у окна: темная, тихая ночь. Когда же это произошло? Закон о наследовании, кажется, вступает в силу через полгода после того, как… Значит, в середине сентября. Возможно, как раз — тринадцатого.

Тринадцатого сентября был четверг: в прошлогоднем календарике он не отмечен ничем особым. По четвергам я всегда в театре. Чувствовала ли я что-нибудь необычное в тот день? В сентябре я делала декорации для «Дяди Вани». Наш главреж, этакий одомашненный искусством фюрер, в сцену, когда дядя Ваня патетично обещает Сонечке увидеть небо в алмазах, выгоняет на сцену разодетых в шикарные вечерние туалеты манекенщиц из театра моды, что мой приятель, тоже декоратор, Иванченко, язвительно прокомментировал: «Твою мать, дядя Валя Юдашкин-Чехов оторвался по полной!»

К сожалению, я не веду дневника. Это моя сестра с детства все, что чувствовала и думала, и все, что с ней происходило, записывала. Помню, она влюбилась в мальчика, которого видела в окно каждое утро, и, не зная его имени, назвала его Заоконным. Так нравилось мне, когда она доверяла мне отрывки из своего дневника. Она читала, а я, семилетняя, слушала и переживала ее чувства как свои. Наверное, благодаря ей, чуть позже, я стала сочинять длинные истории: мне лень было их записывать, а может, у меня просто не получалось выразить все что придумывалось, словами, и я стала рисовать, создавая романы в картинках, бесконечные, как современные телесериалы и сюжетные, как все комиксы… Когда отец увез меня в Москву, я очень скучала о сестре — и оттого сделала ее героиней многих своих историй. Как заканчивались они, не помню — может быть, счастливой свадьбой, возможно, встречей с дорогой сестрой… Но только не так, не так, как этот не придуманный мной роман ее жизни.

Два часа ночи.

Что же происходило со мной в сентябре?

Я просматриваю свои наброски: музыкант ежедневно играет на своем инструменте, а я делаю рисунки; на каждом — число и моя подпись. Нет, у меня не развивается бред величия: художник — декоратор — это всего лишь театральная Душечка, обязанная только отражать, как зеркало, художественные образы режиссера. По крайней мере, так я думаю о себе… Даты я ставлю на своих набросках от некоторого педантизма, унаследованного мной от отца — историка. Я и мужчину нашла себе такого же. Но если у меня занудство в наилегчайшем весе, то у него в самой тяжелой форме!

А вот и его тяжеловатый профиль на рисунке, сделанном пятнадцатого сентября. В те дни, когда моя сестра уже заглянула в небытие: я познакомилась с Максимом.

Мне почему-то вспомнилось, как наша старая театральная билетерша в один из зимних вечеров рассказывала случай из ее собственной жизни. Со своей подругой, одетой в новое ситцевое платье с черным горошком по подолу, гуляли они, юные, в лесу, и вдруг отчего-то заговорили о смерти. Подруга была уверена, что душа не умирает, и что в тот миг, когда она покидает навсегда свое бренное тело, ей дано навестить самых дорогих ей людей. Давай договоримся, предложила подруга, если так случится, что мы друг друга потеряем, душа той из нас, которая будет умирать первой, прилетит и попрощается с близкой ей душой. Твоя — с моей, а моя — с твоей. Будущая билетерша согласилась. Они и в самом деле не виделись долгие годы. Однажды в одну из суббот, продав все билеты на спектакль, пожилая женщина пришла домой и вдруг ощутила, что на нее наваливается сон. Она никогда не отдыхала днем и удивилась. Было только три часа. Не в силах справиться с тяжелой дремой, она прилегла и тут же заснула. Ей привиделась ее подруга: юная, одетая в ситцевое платье с черным горошком, которое было на ней в день уже забытого разговора, она шла по холму к белой церкви. У церковных ворот она оглянулась: лицо ее выразило страдание. В это мгновение пожилая женщина очнулась. Сон так поразил ее, что она тут же, в старой записной книжке, отыскала адрес потерянной подруги и написала ей письмо. Ответ пришел через полмесяца: сын подруги сообщил, что две недели назад, в субботу, в три часа дня, его мать скончалась на операционном столе.

Я пошла в кухню, включила чайник. Из темного оконного стекла глянуло на меня лицо сестры. Я вздрогнула и поспешно отвернулась. Но затылком ощущая чужой взгляд, я с усилием заставила себя снова повернуть голову к окну: на меня смотрело мое отражение.

Утром я взяла билет на самолет. Шел дождь. В аэровокзале людей было немного. Ко мне попыталась пристать цыганка. — Девушка, — запела она, — у тебя большая тоска. Дай я тебе погадаю.

Настроение у меня было такое мрачное-мрачное и раздражительное, что я буркнула ей:

— Лучше я тебе сама погадаю.

Она опешила: «Чего-о?»

— Тебя муж бьет. — Сказала я. — Больно?

Она посмотрела на меня с испугом — и отбежала. Мое гадание просто обречено было на успех: говорят, всех цыганок бьют их мужья.

Вечером я ждала Максима. Его приближение всегда сразу чувствую: вот он поднимается по лестнице моей пятиэтажки — сердце мое начинает скакать, как мячик, а потом замирает — значит, он уже у двери и медлит, прежде чем нажать кнопку звонка. Это е г о сердцебиение, е г о замирание. Не так давно я обнаружила у себя такую особенность — чувствовать состояние близкого мне человека как свое, даже на расстоянии. Не могу сказать, что открытие меня порадовало: зачем мне это? И что это такое? И вообще — к чему мне чувствовать не свой, а чей-то страх, не свою, а чью-то тревогу?

— Привет, — говорит он, входя. И целует меня в губы. Его поцелуй означает, что сегодня, сейчас он ощущает ко мне любовь, (и я ощущаю любовь тоже). Если он не в настроении или думал обо мне нелестно, до первого поцелуя при очередной встрече приходится пройти заново долгий путь. Ибо Максим — человек ритуалов. Постели, которая, конечно, будет, поскольку мне, имеющей позади короткий неудачный брак, она как бы разрешена обществом, и оттого и патриархальный Максим не осуждает меня за телесную близость с ним до Загса, к которому он по-черепашьи медленно и по-заячьи зигзагами меня ведет, в противном случае я бы казалась ему распутной и ни о каких серьезных намереньях не могло быть и речи: жениться он может только на порядочной девушке! Так вот, постели с ним будет предшествовать, так сказать, долгий церемониал. Сначала разговор ни о чем. Разговор ни к чему не обязывает и если, пока мы просто болтаем, Максиму покажется, что вдруг да я и охладела к нему, чего он всегда опасается, он может безболезненно для своего самолюбия встать и уйти, что однажды и сделал. Мне пришлось звонить ему, говорить о том, как я скучаю. И все возвратилось на следующий же день на круги своя.

Наконец, когда я подтверждаю и словами, и жестами, а главное, взглядом и улыбкой наличие чувств, он снимает пиджак.

Но до кульминации еще далеко, как до Сахары. Сняв пиджак, Максим становится свободнее и начинает чувствовать себя по-домашнему уютно. И тогда он просит стакан чая. С тремя ложками сахара.

Я обязательно должна ласково уточнить, когда он выпьет чай, не хочет ли он еще. Он откажется, но будет удовлетворен. Наверное, так спрашивала его отца жена — мать Максима.

Разговор наш становится теплее: я расспрашиваю о его делах, а он меня — о моем театре. Театр и влечет его, как прекрасный праздник, но и пугает: праздник, который всегда с тобой, для Максима страшно утомителен. Кроме того, люди искусства ему кажутся необыкновенно интересными, и потому моя привязанность к нему — директору скромной фирмы, производящей и закупающей техоборудование, воспринимается им как подозрительная. Но сейчас лицо его становится все ласковее, рука уже обнимает меня за плечи. Теперь, после завершения церемонии чаепития, мне стоит забраться к нему на колени, чтобы он ощутил, какая я маленькая, беззащитная и совсем не опасная. Хищных, атакующих женщин он боится.

— Ты знаешь, — говорит он тихо, — когда мы уже лежим рядом, — по-моему, ты права.

Я вопросительно смотрю на него. Вообще, чем больше с ним молчишь, тем ближе к нему становишься. У нас бывают минуты такого счастливого молчания, когда мы и в самом деле как бы становимся одним целым: и думаем, и чувствуем одно. Тогда мне кажется, что я — грудной ребенок, купающийся в теплом материнском молоке. Странный образ, когда ты — взрослая молодая женщина, а рядом с тобой тридцатитрехлетний мужчина.

— Ты предлагала нам попробовать пожить вместе…

— Конечно! — Радостно соглашаюсь я. — Мне только нужно на несколько дней слетать в Н.

У него напрягается лицо, а я чувствую, что моя душа, кружась, как юла, стремительно летит в пропасть. Я начинаю, путано и лихорадочно ему все объяснять: и про родителей, которые развелись и, разделив, разобрали детей, словно вещи из шкафа, и о наследстве, и о посмертной записке сестры…

— Тебе что так необходима эта квартира в Н?

Я даже сажусь на кровати.

— Квартира? Нет. Она мне, наверное, совсем не нужна.

— Тогда зачем тебе ехать так далеко?

— Исполнить последнюю просьбу сестры.

— Какую просьбу?

— Я еще не знаю. Она написала, что я должна прочитать ее дневник и письмо, там ее объяснение.

— Она еще и дневник вела?

— Да, с детства. Знаешь, она была влюблена в мальчика, в Заоконного, с которым так никогда и не познакомилась.

— Анахронизм — письма-то писать, не говорю уж про всякие дневники, — он, холодно убрав мою руку со своей груди, встал и начал одеваться, отвернувшись.

Патриархальность в Максиме причудливо совмещена с новшествами современной жизни, подумала я, а спина у него круглая, спина дезертира, предпочитающего отсиживаться в погребе. Но, как говорится, и кухарки могут управлять государством, и министры финансов любить умеют. Дезертир так дезертир.

— Знаешь, Максим, — уже совсем беспомощно и невпопад, начинаю оправдываться, — я тебя, между прочим, прождала 31 декабря, а ты встречал Новый год с мамой. А мне пришлось мучиться с этими дураками …

— С какими еще дураками? — Он уже оделся и смотрит на меня, сузив серые прозрачные глаза.

— Ну, с теми, из Парижа.

В здании нашего театра всю предновогоднюю неделю гастролировала французская труппа, смешившая зрителей экстравагантной клоунадой и вычурными фарсами.

— Ты, разумеется, всех умнее. — Он проводит ладонью по карману пиджака: все цело, деньги и документы. Пора бежать.

— Ну… они, конечно, не то, чтобы дураки…

— Дураки в Париже не живут. Они все у нас. — Отрезает он. Идет в прихожую, начинает надевать ботинки.

— Конечно, опять нет ложки для обуви?

Я виновато заглядываю во все ящики. И все-таки ее нахожу.

— Спасибо, уже не надо. — Он сам открывает замки. И уже на лестничной площадке на миг останавливается, обращает ко мне бледное лицо и произносит, не глядя мне в глаза.

— И вообще я не уверен… — Он делает паузу, будто не знает, стоит ли заканчивать фразу — что у тебя была сестра.

Я, сдерживая слезы, смотрю ему вслед: в сером костюме, с большим, уже давно немодным, «дипломатом», сейчас он напоминает мне Юрия Деточкина из старой гениальной комедии.

Смех в зале.

3

Неужели он все-таки не придет меня проводить? Уже объявили посадку в самолет, и я медлила, не отводя глаз от входа в аэровокзал. Мне казалось: он где-то рядом, вот мелькнуло его лицо, ближе, ближе, я рванулась навстречу — не он!

Наверное, сейчас он мысленно здесь, со мной; может быть, до последней минуты (я по телефону сообщила ему время вылета моего самолета) колеблется — поехать в аэропорт или не поехать. Ну я же хорошо изучила его — он не приедет… Не приедет. Круглая спина дезертира мелькнула в толпе и скрылась.

А я заторопилась догонять хвост идущих на посадку пассажиров.

В самолете меня внезапно затошнило. К счастью, обошлось без неприятных последствий

…Потом я закрыла глаза и погрузилась в облачный туман воспоминаний.

Когда сестре было четырнадцать, она вырезала из книжки рисунок к рассказу Горького о Данко, на котором был изображен всеми отверженный, надменный и жалкий Ларра и повесила у себя над столом. Когда позже я прочитала рассказ, Ларра показался мне противным, а Данко испугал: вырвать из груди сердце — как жутко!

Сестре нравился Врубель, его чахоточная Царевна-лебедь и несчастный Демон. Она несколько раз перечитывала «Морского волка», упиваясь болезненно — дикой страстью Ларсена к хрупкой героине. Обо всех своих книжных увлечениях она рассказывала мне в длинных письмах.

Мы совсем непохожи с сестрой. Эта мысль дала мне сейчас успокоение. Я не люблю страсти, драму, я не люблю театр — да! да! — хотя с удовольствием делаю к спектаклям декорации. И песни цыган, и хрипы Высоцкого — героя ее детства, — все это чуждо мне.

Вот наш роман с Максимом, одиноким меломаном, мечтавшим в юности играть джаз, но ставшим, как и его отец, инженером, мне мил именно тем, что напоминает медленное и тихое звучание летнего грибного дождя…

Мне кажется до отвращения пошлой криминальная романтика нашего времени; я ненавижу детективы! Я хочу жить на даче среди нашей русской природы и слушать, как ночью поет соловей. Не нужны мне контрасты мятежных душ, прости меня, сестра, мне душно от экзотики юга, мне холодно ото льдов высокогорья. Только вы, облака, только вы, облака, только вы, облака… Кажется, я засыпаю…

Я проспала до самого приземления.

Самолет уже бежал по черной посадочной полосе. Пассажиры заметно оживились: живы!

И вдруг страх сковал мои ноги — я поняла, что не могу встать. Обратно! Скорее обратно! Спрятаться под кресло и улететь тем же рейсом. Боже мой, какие смешные, детские мысли. Надо встать и пойти вместе со всеми. Зачем?! Куда? Для чего я прилетела в город своего детства — город воспоминаний, где нет ничего кроме могил? Кладбище детских страхов и детских надежд, и детских фантазий…

Но сестра попросила меня.

Я все-таки встала и накинула полушубок. Если бы в тот миг, когда, взяв в руки дорожную сумку, я спускалась по трапу, Судьба хоть на мгновение приоткрыла бы мне свой замысел… если бы…

Падал снег, пришлось поднять воротник — я прилетела сюда без шапки, и теперь на мои волосы, медленно кружась, садились снежинки.

Здесь так холодно.

Мне и в детстве было здесь очень холодно. Не согревала мать. Не мог нежно обнять отец. Да и разве были они у меня? Только сестра прижимала меня к себе и, хохоча, кружила по комнате. И снег кружился, и на стеклах вращались морозные узоры, и бра на стене отбрасывало качающийся полукруг юга на этот чужой мне, леденящий мир.

Я приехала к тебе, как ты попросила. Я постараюсь сделать все, что нужно. Не бойся.

4

Рейсовый автобус тащился мимо леса, белого, холодного мартовского леса; только по краям дороги снег уже почернел и осел; мимо еще не ожившего мартовского поля, мимо домишек, столь невзрачных, что только диву даешься — как в них умудрялись жить и до сих пор живут люди. Почему красота, рукотворная, создаваемая людьми ради радости, не снизошла на эти долгие унылые просторы?

Я хочу, чтобы все жили в красивых домах, чтобы в ванных комнатах струились и плавали, словно разноцветные рыбы, розовые, белые, голубые, зеленые, желтые блики, чтобы женщина, ложась в радужную воду, становилась красавицей, а музыка, тихая и нежная, обнимала бы ее, как теплая южная вода.

А здесь некрасивые бабы выходят рано утром доить покорных коров. В каждой корове живет красота: в ее больших коричневых очах, в струях ее молока. В каждой бабе таится красавица, которой часто так и не удается выглянуть на свет из-за серой телогрейки ее привычного быта.

Даже центр города был малопривлекателен: сталинского времени угрюмые постройки, безобразный монумент с вождем революции; только кое-где стали появляться новые дома из красного кирпича, засверкали витрины да собор, отреставрированный, видимо, совсем недавно, золотился на мартовском ярком, но бесстрастном солнце.

Здесь! Я вошла в старый, небольшой, похожий на московский, дворик, внутри которого был крохотный скверик и давно заглохший облупившийся фонтан. Здесь я играла крохотной девочкой, здесь у меня был друг Илюша…

Подъезд оказался чистым и светлым; поднявшись на второй этаж, я остановилась перед обычной, обитой черным дерматином, дверью. Автоматически потянулась к звонку — и отдернула руку, словно обожглась о невидимый огонь, — там же никого! Дверь не опечатана, но у меня нет ключей. Нужно сначала выполнить все юридические процедуры…

— Здравствуйте! — Я резко повернулась. Соседняя дверь приоткрылась, и на меня смотрел смуглый желтоглазый старик.

— Анна Витальевна предупреждала, что в марте приедет сестра. А вы очень похожи. — Он тяжело вздохнул.

— Здравствуйте, — с опозданием ответила я.

— Она у меня и ключи оставила. Кто бы мог подумать, что в тот же самый день…Она же сказала — уеду, мол, надолго. Надо диссертацию доработать. Отпуск в институте дали большой. Так-то. А вторые ключи, — которые в квартире оставались — забрали в милиции. Дверь хотели опечатать да забыли, наверное. Сейчас никакого порядку нигде нет. Такая тяжелая жизнь для простого народа. Только те, наверху, богатеют, а мы… — Он махнул рукой. — Да вы зайдите ко мне, чего стоять. Я и ключи вам найду.

Я зашла в квартиру старика; поставила на пол в крохотной прихожей дорожную сумку и остановилась.

— Сюда, сюда идите, — пригласил он.

В комнате у него стоял тяжелый запах дурного табака; на темной разнородной мебели лежал густой слой пыли. Видно было, что хозяин живет один — и давно.

— Чай будете?

— Пожалуй.

Он, прихрамывая, принес из кухни два плохо вымытых стакана с чаем, поставил на край стола, на котором скопился всякий хлам, возможно, не разгребаемый годами. Я заметила старые газеты, какие-то бумажки, футляры из-под очков, ножницы, тряпку, винтики, незаточенные огрызки карандашей, сломанную авторучку времен моего детства….

— Меня зовут Василий Поликарпович, — представился старик, сев на изогнутый, когда-то, наверное, красивый и дорогой, а теперь исцарапанный и грязный стул.

— А вас… — Он потер рукой лоб. — Простите, запамятовал. А она ведь говорила… Вспомнил, Ирина, — он как-то хитровато на меня глянул.

— Нет, Дарья. — Поправила я. — Дарья Витальевна. Но можно без отчества.

— Так, так. — Он глотнул чая. — Похожи-то вы с сестрой сильно, но все — таки кто его знает… Вот я и, признаюсь вам, намеренно сделал вид, что имя подзабыл. — Он удовлетворенно хихикнул…

— Я могу вам показать паспорт, — сказала я, немного досадуя на лицедейство старика: то ли он и правда забыл имя, но теперь притворяется, что помнил, стыдясь возрастного склероза, то ли действительно он проверял меня.

Сделав несколько глотков, он попросил разрешения закурить. И, закурив, заговорил.

— Тут после кончины вашей сестры много побывало разных людей: не знали, что ее уже нет, вот и приходили навестить, думали, телефон не работает. И следователь, конечно, несколько раз наведывался, все меня расспрашивал — что да как. Она ведь сказала, что в дом отдыха едет, отдала мне ключи для вас, простилась, так, сказала, я вас люблю, Василий Поликарпович… Я ведь вдовец, все хочу жениться, у меня много женщин, все хотят со мной жить, а я боюсь. Одних только Елен — пять. Ну, конечно, такая, как ваша сестра, для меня сильно молодая, а вот одна дама сорока пяти лет очень даже напротив… Но я боюсь: мне, знаете, сколько.

Я смотрела на него, гадая — может быть, сосед Анны — полоумный? Или старый маньяк?

— …ну, скажите, сколько?

По виду ему можно было дать от шестидесяти пяти до семидесяти, но я решила ему польстить:

— Лет пятьдесят пять?

— Вот! — Возликовал он. — А мне семьдесят три!

Вдруг лицо его посуровело; он как бы весь подобрался.

— Это я так, — словно извиняясь, сказал он. — Дабы не очень вас опечалить — решил пошутить. Продолжу, продолжу… — Он помолчал. Молчала и я. — Следователь все расспрашивал, кто у нее бывал часто. Я все темнил: сейчас и милиции-то доверия нету. Говорю, подруга приходила, вроде, Елена, я вам, кстати, рекомендовал бы ей позвонить. Она тут сильно убивалась, когда про сестру вашу узнала. А мужчина, мужчина какой-нибудь был? Бывали, говорю. Художник один, бородатый, лохматый… Удивляюсь я — как мужчина может такие длинные волосы отпускать! Бывший муж, спрашивает следователь, все ведь они узнали. Да, бывший муж. Они и прожили-то вместе года полтора, кажется… Если не год. А еще кто бывал?

— Чего ж вы чай-то не пьете? — Вдруг спросил старик, глянув на меня осуждающе. — Может, дать вам рюмочку коньячка?

— Нет, спасибо.

— Тогда я себе налью, пожалуй.

Он встал и пошел по комнате к старому серванту, достал темную бутылку, две рюмки.

— Не хотите, не пейте, а налить налью. И помянуть бы сестру следовало.

— Да, — согласилась я.

— Пухом ей земля, — Василий Поликарпович выпил быстро, а я, только пригубив, поставила рюмку снова на стол.

— Потом, говорю, этот приходил, Владимир Иванович. Поверьте, Дарья, он — то ее и погубил. Они, конечно, были близки! А я с его тестем одно время работал; сам он меня и не знал, а шеф его, директор, Артемьев, часто вместе со мной в бане парился — случайно сначала попадали, а потом и договариваться стали… Меня вообще в городе многие знают. Я и с актрисами известными водочку пил. И каждая продавщица у нас тут, в центре, со мной здоровается. Всегда продукты только свежие мне — продавщицы предупреждают: «Не берите, Василий Поликарпович, позавчерашний завоз»…

Владимир-то Иванович как-то сам ко мне заходил, не застал Анну, так и зашел. Мы выпили с ним. Он и пришел — то уже сильно «под мухой». Тогда же и сказал, кто его тесть. Женат, говорит, повязан по рукам и ногам. А сестра ваша его любила… — Старик встал. Теперь он прихрамывал значительно сильнее, чем раньше. Он вновь достал бутылку, налил коньяка себе и предложил добавить и мне. Я отказалась. Он выпил один.

— А когда все это случилось, вдруг, может, в декабре, да, не в январе, а именно в декабре, звонок в мою дверь. Открываю. На пороге стоит сам Прамчук. Это тесть-то Владимира. Я Прамчука сразу узнал. И просит он у меня ключи от квартиры вашей сестры. И лжет, старая собака, что он — ее дядюшка! Ну, не пристало человеку такого ранга так себя вести. Я сделал вид, что поверил. Пригласил его войти. Думаю, надо расспросить, зачем ему ключи-то понадобились. Он мне — знаете, сентиментальный момент, жена моя просит фото Анны, а у меня нет. А у меня, говорю, уважаемый, ключей нет. И кто вам вообще сказал, что они — есть? По имени — отчеству (а я знаю, конечно, как его зовут) не стал его называть: кто их знает всех, лучше поосторожничаю, решил. И, наверное, правильно. есть у меня подозрение, зачем он являлся. Никому не говорил, даже тем, из милиции, и о приходе Прамчука только вам как сестре сказал. Вы издалека. Кстати, не люблю Москву — путаный город, темная, мутная вода. Ленинград люблю. Он для меня так Ленинградом и останется. Для матери моей был Санкт-Петербург или Петроград — она оттуда родом, в гимназии там начинала учиться, а тут революция, а для меня только Ле-нин-град! — Старое название Питера он произнес чеканно, как на параде.

Боже мой, подумалось мне, Василий Поликарпович — просто старый одинокий лицедей, ему хочется драмы, событий, вот он и рассказывает все, что и не стоит, может быть, никакого внимания, как детектив. И старик точно прочитал мои мысли.

— Вы думаете, так, мелет захмелевший болтун? А ведь Прамчук-то недаром приходил — значит, со смертью Анны Витальевны что-то связано… ну, как вам сказать помягче? — одним словом, нечисто что-то здесь… нечисто.

Кто-то позвонил в дверь. Старик пошел открывать, припадая на правую ногу. Слышно было, как он с кем-то негромко переговаривается. Потом хлопнула дверь, он вернулся.

— Уйти мне нужно ненадолго, уж извините, знакомый на машине заехал. Во дворе ждет.

Я встала.

— Ключи-то возьмите. — Он поворошил груду хлама на столе и извлек оттуда три ключа — два больших и один маленький — на серебристом колечке.

Я поблагодарила.

— Открыть сумеете?

— Попробую.

— Чуть не забыл, — он проковылял из прихожей обратно в комнату и вернулся с запечатанным конвертом.

— Это вам.

Мы вышли с ним в подъезд.

— Ну, я еще с вами не прощаюсь. Позже договорим. — Что-то похожее на приветливость мелькнуло в его хмуром смуглом лице. — А коньяк — то вы так и не допили. — Он погрозил мне пожелтевшим от никотина худым пальцем.

Прислушиваясь к неровным звукам его шагов, я старалась открыть замки. От волнения у меня ничего не получалось. Я ощутила себя неудачным взломщиком; казалось сейчас выйдет кто-нибудь из квартиры этажом выше и спросит подозрительно: «Что вы тут делаете?»— и мне нечего будет ответить.

Уже хлопнула дверь подъезда: ушел Василий Поликарпович.

Нет, ничего не выходит.

Приду завтра, пусть старик мне поможет открыть дверь. Какая я неумелая, честное слово, просто обидно.

Я положила конверт в сумку, туда же сунула ключи и медленно пошла вниз. Старый двор, казалось, всеми окнами глядел мне вслед, когда я выходила из него через арку — и бродячий кот, сидевший в ней, возле вывалившегося из облупленной стены кирпича, сердито мяукнул, когда я проходила мимо. Я не нравилась самой себе, и потому не нравилась никому: ни прохожим, ни этому вороватому коту.

5

Самолет прилетел в четыре часа дня; и сейчас уже темнело. Я шла по магистрали, освещенной фонарями и светом витрин: попутчик в рейсовом автобусе объяснил мне, что возле вокзала, а значит недалеко от моего старого дома, есть приличная гостиница. Снять номер теперь очень просто — все дорого; новые русские богачи живут в самых роскошных гостиницах и люксовых номерах, а такие, какой нужен мне, — обычный номер с холодильником, ванной комнатой и мебелью из Дсп пустует.

Я легко нашла гостиницу, возле дверей которой прогуливались молодые люди и сомнительные девочки. Торгуют теперь все — кто, чем может. Даже в просторном вестибюле множество коммерческих киосков: шубы, дубленки, джинсы, бижутерия и разномастная книжная россыпь.

Женщина — администратор быстро нашла мне подходящий номер на двадцать первом этаже.

Я люблю жить возле неба — чем выше, тем спокойнее. Потому и самолеты нравятся мне: даже если случится авария, есть шанс — пусть недолгого, но полета. Однако я фаталист и верю, что все случается в свой срок, и кому суждено сгореть, тот не утонет. А вообще-то мне хочется дожить до глубокой старости, когда можно бродить по улицам, не попадая под пристрастные взгляды встречных мужчин и женщин, когда, словно собственная галлюцинация, не видимая другим, ты чувствуешь странную свободу. Наверное, для интроверта, каковым я себя ощущаю, состояние старости когда тело почти не дает о себе знать (болеть, разумеется. мне бы не хотелось), а душа жива и молода, мудра и наблюдательна, состояние очень приятное. Старое тело станет тогда моим скафандром, из которого я буду глядеть на мир, потерявший любопытство ко мне, оставивший меня в покое.

Но тем не менее и тогда я буду, наверное, любить пирожные Я мысленно засмеялась. И сейчас явно нужно перекусить.

— У вас есть ресторан?

— На втором этаже, справа, — объяснила дежурная по этажу, отдавая мне ключи от моего номера.

Я открыла дверь, мельком оглядела комнату: кровать, о, даже телевизор, симпатичная полка на стене с забытым кем-то журналом.

Быстро раздевшись, я приняла в ванной комнате душ, поправила косметику, критически оглядела свитерок и джинсы — пожалуй, сойдет, кому какое дело, кто я, откуда и зачем здесь, взяла сумочку, закрыла дверь и отправилась ужинать.

В ресторане было много свободных столиков; я села в углу, освещенном приглушенной лампой, — отсюда было удобно смотреть на посетителей. На полукруглой эстраде негромко пела молодая певица — английскую песенку из репертуара Мадонны. Официантка принесла меню, и я заказала недорогой ужин.

— Что будете пить?

— Минеральную.

Пока она обслуживала меня, в зал вошел мужчина в кожаном пиджаке и мягких коричневых брюках. Я уже видела его: он устраивался в гостиницу следом за мной, и администратор дала ему номер напротив — 216.

Оглядев все столики, мужчина сразу направился ко мне.

— Не скучаете? — Он и не подумал спросить разрешения, просто плюхнулся на соседний стул и разулыбался. Можно было его отшить сразу, но интуиция подсказала мне, что вновь прибывший принадлежит к тому, достаточно распространенному типу мужчин, которых отфутболивание только стимулирует на дальнейший — и порой мощный — штурм. И я постаралась быть вежливо — приветливой.

— Да нет, не скучаю. — Легкое подобие симпатичной улыбки.

— Вы, кажется, только что прибыли?

— Да.

— И откуда, если не секрет?

Официантка принесла мне горячее. Картофель фри был каким-то темным, а курица казалась вчерашней.

— Не секрет. — Я сказала, откуда приехала.

— По коммерческим делам?

Такой может оказаться и рэкетиром, подумала я И. каким-нибудь картежным шулером. Впрочем, он вполне нормально смотрелся как обычный современный мелкий предприниматель.

— Нет, по личным.

Я стала медленно есть свой ужин, а он, отвлекшись от меня на несколько минут, углубился в меню. Перечислив подошедшей официантке множество блюд — от салата, красной рыбы, жульена до хорошего коньяка, он вновь повернулся ко мне причем лицо его не изменило своего выражения, вполне возможно он решил в меню включить и меня — в качестве десерта.

— По личным делам, а живете в гостинице.

— Да, по личным — но в гостинице.

— А я по коммерческим, — сообщил он, — являюсь директором фирмы: лекарства, оборудование для стоматологии и все такое прочее.

— Вы все сейчас директора фирмы. — Я сама удивилась своей резкости. Это вовсе не мой стиль. Всегда предпочитаю, как дождь, плавно обтекать, омывать… Редко дождь превращается в ливень и больно хлещет по коже.

Он обиделся: «Между прочим, ко «всем» никакого отношения не имею! Я и заканчивал факультет стоматологии!»

Ему принесли гору мяса и салаты — почему-то одновременно.

— Да, ладно, — сказала я, — извините.

Есть мне расхотелось. Я доклевала картофель, попила минеральной, — неприятно ночью в гостинице просыпаться от голода, — и подозвала официантку.

— Хоть скажите, как вас зовут, — он в буквальном смысле схватил меня за руку, когда я встала, чтобы уйти из ресторана. — Меня — Андрей, а вас… — Он смотрел вопросительно, все сильнее оттягивая мой вязаный рукав.

— Дарья. Приятно вам поужинать. — Я, наконец, высвободилась из его ладони, и, опасаясь, что он поинтересуется, в каком номере я остановилась, торопливо пошла к выходу.

Войдя в комнату, сразу включила свет, достала письмо, села в кресло и распечатала конверт. В нем оказались записка сестры и, тоже заклеенный, голубой пакетик, сложенный вдвое.

Белый лист бумаги, исписанный крупным почерком сестры, задрожал в моих руках. Я заплакала. Я боялась, боялась читать это короткое письмо!

Страх, охвативший меня, был совершенно иррациональным. Возможно, я подсознательно опасалась понять по содержанию письма или по каким-то странным изменениям в хорошо мне знакомом почерке, что сестра моя покончила с собой в состоянии безумия, а, значит, и в ее квартире меня может ожидать что-то жуткое, неподвластное разуму? Или же меня пугала ее посмертная просьба, которую я не смогу не выполнить? Что это за просьба? Русский вариант вендетты? Но она же ушла сама?! А если ее кто-то подтолкнул?!

Нет, я не смогла бы ответить ни самой себе, ни кому-то другому, какая сила парализовала меня, сидящую в кресле с белым листом бумаги в руках.

Что скажет из небытия мне ее голос?

С помощью самоубеждения я попыталась себя успокоить: ничего не произойдет со мной, если даже в письме окажется что-то ужасное, надо просто приготовиться и прочитать его так, будто это не записка моей сестры, а фрагмент романа, придуманный каким-нибудь писателем и переписанный его читательницей своей рукой.

Я опустила глаза и начала читать.

Как незначительная ссора, о которой можно было бы легко забыть через минуту после ее вспышки, превращается вдруг в твою личную кару, боль и вину, если после нее человек, с которым ты ссорился, внезапно умирает, так и письмо сестры, если бы не мое знание, что за ним последовало, представляло бы собой обыкновенную записку немного романтичной особы, сообщающей неведомому адресату (она писала даже без обращения!) место, где в квартире можно найти ее перепрятанный дневник. Положила она его в книгу, стоящую на одной из полок стеллажа, который помнился мне еще с того времени, когда я впервые, сама, с усилием, вытянула из самого нижнего его ряда любимую книгу моего раннего детства «Два капитана» …

Квартира, расположение книжного стеллажа и его внешний вид, — все было описано сестрой детально, хотя и несколько поэтично: «…на той книжной полке, где, точно шрам, белеет в правом углу царапина, уже много лет стоят несколько томов сказов «Тысяча и одной ночи.»

За гостиничным окном дробилась облаками на пазлы желтая Луна.

Торопливо вскрыв голубой бумажный пакетик, я обнаружила еще одно письмо, но уже не от сестры, а, как стало ясно из его содержания, — письмо неизвестного мужчины. Мое предположение о чужом романе оказалось верным!

Почему-то мужчина тоже писал без обращения и подписи.

«Когда мне открылось, что то чувство, которое я с первой встречи, с первого взгляда на нее, ощутил в себе, не есть интерес или симпатия, обычная влюбленность или страсть, но именно тот с м ы с л всей моей жизни, ради которого я, видимо, и появился на свет, мне захотелось обнять сразу весь мир. Склонный к рефлексии, к почти болезненному самокопанию, я некоторое время назад вдруг явственно понял, что совершенно, тотально пуст — и не оставит мое существование на Земле никакого следа. И забудется имя мое. И сотрется всякая память о моей жизни, о моем разуме, жаждавшем бессмертия, не останется ничего, ничего, ничего от меня. Но с детских лет жило во мне и другое убеждение — вера в то, что есть высшее предназначение, ради которого я и рожден, только нужно найти его, нащупать нить Ариадны, которая смогла бы вывести меня из моей собственной мрачной тьмы, из темницы моей души (о которой никто не догадывается, считая меня вполне милым человеком.). И вдруг, именно теперь, при встрече с ней я — с ужасом! — понял — вот оно, мое предназначение, вот высший и единственный смысл моей жизни: о н а.

Я увидел тебя в коридоре нашего института, вышел покурить, покурил, хотел уже войти в отдел и закрыть дверь, как вдруг, будто какая-то сила, заставила меня оглянуться: по коридору шла девушка. На тебе был светло-зеленый плащ Длинные светлые волосы падали на плечи, точно туман. Глаза улыбнулись мне — или мне так показалось?.

— Володя! — позвал меня мой сослуживец, выглянув в коридор. Я с трудом заставил себя отвести от тебя взгляд.».

Перечитав письмо сестры и признание мужчины несколько раз, я. наконец, отложила листы в сторону и легла, раздевшись, в холодную гостиничную кровать. Белье пахло то ли отбеливателем, то ли обычной хлоркой.

Луна за окном дробилась и дробилась.

Я уже собиралась погасить ночник, как вдруг мне пришла в голову мысль сравнить письмо и открытку, взятую мной с собой скорее из-за адреса, указанного на ней, чем из-за каких-либо чувств. Чувства мои не нуждались в источниках питания, они жили сами в себе и, право, лучше бы и так они были слабее!

Засунув ноги в тапочки, взятые из дома, я прошлепала к шкафу и достала из сумки открытку. честно считая свой детективный порыв — наивной глупостью.

Но даже при таком слабом свете было видно: записку и открытку писала моя сестра, почерк ее, такой неустойчивый и всегда разный, все-таки во всех ее письмах ко мне имел какие-то общие особенности, к примеру, вот это «в», похожее на английскую «f». Но любовное письмо и мой адрес на открытке — написал другой человек. Мне перестал казаться наивным мой порыв.

Хватит впадать в страхи и панику, сказала я самой себе, включая верхний свет давай-ка начнем разбираться в этом двойном послесловии к неизвестной пока мне истории, конец которой так мрачен.

Кто-то. явно, хотел, чтобы именно я прочитала о любви. О его любви? Вероятно. Кто-то, хотел, чтобы я приехала сюда именно сейчас — и сам отправил мне открытку Анны, которая почему-то хранилась у него… Может быть, и дневник он уже давно перепрятал? С какой целью? Ну, к примеру, чтобы его не забрали и не прочитали. Кто? Следователь. Если таковой в квартиру вообще приходил.

Или же — чтобы передать мне дневник лично!

Итак, если дневника в условном месте не окажется, будет ясно, что неизвестный человек, подписавший адрес на открытке, жаждет со мной встретиться. Но — зачем?!

И почему он пишет без обращения — забыл имя? Чье имя? Или он — трусоват и чего-то боится? Здесь — неясность. Но, главное, к чему мне чужое любовное признание?

Я протянула руку и, взяв письмо мужчины, вновь перечитала его. И вдруг почувствовала, какую страшную силу это признание в себе таит — будто в моих руках не лист бумаги, а шаровая молния, магически притягательная и смертельно опасная. Я замерла. Этот мужчина писал правду! Хотя… Я попыталась вчувствоваться в текст. Хотя чего-то не договаривал. Или — сам в себе этого не понимал… Нет, нет, именно скрывал — и намеренно! Не потому ли мне кажется, что за строками любовного признания спрятано взрывное устройство? Или — мое впечатление — только обратный эффект — после того, что случилось, все, связанное с сестрой, начинает представляться мне опасным?

Мне захотелось увидеть его глаза.

Погасив потолочную лампу, я снова легла в постель, но оставила валериановый свет ночника. И, едва опустила отяжелевшие веки, ясное и сильное ощущение чужого присутствия в моей комнате заставило меня сесть в постели и посмотреть на кресло: в нем никого не было.

Да, нет, опять ложась, решила я, это, конечно, мой новый знакомый, Андрей, он сейчас вернулся из ресторана, сел в точно такое же кресло в своем номере и сильно — сильно подумал обо мне.

К чему?

Я все-таки уснула.

6

Утром я сначала пошла к нотариусу, а через полтора часа уже вновь стояла перед знакомой дверью, пытаясь открыть замки. Услыхав позвякивание ключей, выглянул из своей квартиры Василий Поликарпович. Мы поздоровались.

— Вот, никак не могу справиться с непонятными замками!

— Да я помогу вам, — и действительно, старик открыл дверь с удивительной легкостью.

— Спасибо, — поблагодарила я, не зная, как намекнуть ему, что хочу побывать в доме сестры одна. Но сосед и не думал уходить. Он придерживал худой смуглой рукой дверь и уже рассказывал что-то из своей жизни; я плохо вслушивалась, но поняла, что он делится со мной воспоминаниями о различных случаях, когда ему удавалось открывать самые сложные замки, с которыми никто не мог справиться.

— Здорово у вас получается, — с некоторым опозданием похвалила я его, точно малого ребенка. — Без вас я бы так и стояла здесь, не зная, что делать.

Оказывается, старику только и нужно было мое восхищение; он тут же отпустил дверь и очень быстро, несмотря на хромоту, ушел к себе, пригласив меня зайти, если я того пожелаю.

— Правда, меня может не быть, — тут же непоследовательно предупредил он, — то есть я буду, но ко мне может наведаться одна дама. И я не смогу вам тогда открыть. Все-таки я, сами понимаете, живу один, одному плохо и вот ко мне и приходит женщина. Вас это удивляет?

— Нет что вы, — нашлась я, — конечно, не удивляет.

Старик был удовлетворен. А я извинилась и, войдя в свой старый дом, прикрыла дверь.

Пыльным запахом пустого, небольшого помещения пахнуло на меня. Как ни странно, присутствие за стеной почти незнакомого Василия Поликарповича, внушило мне успокоение, и я свободно прошлась, оглядывая квартиру.

Я сразу заметила старые книжные полки, за которыми виднелись некрасивые пятна на обоях — от какого-нибудь ядовитого дихлофоса или карбофоса, должного уничтожать клопов и тараканов. На четвертой полке сверху и, правда, поцарапанной, в один из томов «Тысячи и одной ночи» были спрятаны тетрадки сестры: я нашла их сразу. Никто ее дневник не перепрятал, значит, мое предположение, что некто неизвестный жаждет со мной встретиться, всего лишь игра моего настороженного воображения.

Надо будет спросить у старика — соседа, кто передал ему письмо для меня, и когда передал — сразу после того, что случилось или незадолго до моего приезда.

Кроме книжных стеллажей в комнате были: старый диван, стенка шестидесятых годов, дешевая полировка которой в нескольких местах почему-то вздулась и потемнела, и два кресла, стоящие друг против друга на темно-желтом пушистом паласе. На журнальном столике возле дивана лежал маникюрный набор, и почему-то именно эта полуинтимная деталь произвела на меня самое тяжелое впечатление.

Дверь во вторую комнату, расположенную напротив той, где я находилась, была закрыта, и я, преодолев неприятное чувство, что там может обнаружиться нечто неожиданное, поспешила распахнуть ее: обычная спальня со шкафом для белья от старого польского гарнитура, купленного еще в пору моего детства, и такой же старой кроватью. Трюмо тех же времен было, конечно, не завешено — и мое собственное, бледное и встревоженное лицо, тут же отразилось в нем. И везде — пыль, пыль, пыль.

Я прошла в кухню. Желтоватые пеналы дешевого гарнитура и чистая электроплита. Коричневые с оранжевые цветами, уже несколько выцветшие, шторы, керамические вазы и кувшины на широком подоконнике, засохшие розы в красивой вазе. Сколько простояли здесь мертвые цветы? Полгода? Год?

Внезапно я вспомнила, как в этой кухне сестра делала мне, маленькой, бутерброд с маслом: она посыпала масло сахаром и, разрезав хлеб на несколько ровных квадратиков, сказала, что теперь получилось настоящее печенье.

Я открыла дверцу одного из кухонных шкафов и увидела банку растворимого кофе. В другом пенале я нашла чашки. Чайник стоял на столе. И, подчиняясь неясному побуждению, пришедшему, видимо, из моего детства, вскипятила на плите чайник, потом насыпала в чашку кофе и только тогда, заварив кофе и поставив чашку на журнальный столик в комнате, наконец, достала дневниковые записи сестры из желтого тома «Тысячи и одной ночи».

Четвертый том, четвертая полка… Случайность? Или сестра придавала значение числам?

Я еще помедлила прежде, чем начать читать. Кофе получился крепким, но горьковатым. А в окно были видны ветки старого морщинистого тополя. Мне показалось, что моя скорбная печаль о сестре и о детстве отделилась от моей души и, точно легкий дымок, отлетела к противоположному креслу, осела на его скромную обивку и приняла очертания, едва проступающего в прозрачном воздухе тонкого женского силуэта.

«Дорогая моя сестра, — писала Анна, — из моего дневника, который и писался — удивишься! — как обращение к тебе, ты узнаешь о моей жизни все. И все — о моей любви. Впрочем, мы — люди, отравленные самоанализом, а я — еще и так называемой профессиональной психологией, — уже не можем с точностью сказать, есть ли то роковое чувство, которое захватывает нас и загоняется нами часто в наше подсознание, действительно то, что во все времена называлось любовью. В конце моих записок ты найдешь мою г л а в н у ю просьбу, которую я прошу тебя исполнить.

Но сначала я хочу тебе сказать, что, кроме тебя, у меня нет никого. И у тебя теперь никого нет Отец — что он? — другая семья, другой ребенок. Да и с его эмоциональной холодностью он всегда был от нас далек. Никого.»

Неправда, подумала я, а мой Максим? И тут же решила обязательно позвонить ему вечером из гостиничного номера Пусть, дуралей, убедится, что я улетела от него не к любовнику!

«Я хочу, чтобы ты вместе со мной, точно анатом, исследовала все то, что я расскажу тебе. Живая вода твоего сопереживания вернет всему, изложенному здесь, жизнь! И есть у меня надежда, может быть, немного тщеславная — ты опубликуешь когда-нибудь мои записи. Мою историю любви.

Я так влюблена была всегда в Марину Цветаеву. Мне даже казалось, что в прошлом воплощении — а я верю, что душа действительно бессмертна — я была Мариной. А ты моей дочерью, которую я не уберегла. В этом воплощении, я знаю, тебе суждена долгая жизнь. И твои дочь и сын, мне почему-то думается, у тебя будет двое детей, станут очень счастливыми. Они будут и моими детьми тоже.

Ты никогда не думала, что Марина и ее сестра Анастасия — это один и тот же человек. Человек и его тень. Марина погибла — но часть ее, а точнее, ее душа, вселилась в ее сестру и дожила свою жизнь уже в ином образе. Ведь тень и в самом деле несет материальную энергию жизни человека. Недаром египтяне в древности считали, что пока живо изображение или имя, человек жив и его двойник Ка продолжает существовать на Земле…

Мы с тобой, Дарья, один и тот же сосуд, только созданный родителями дважды. Зачем?

Но вот Марина умерла, а ее Анастасия до восьмидесяти девяти лет жила только романами, питавшимися из поэтического источника Марины. Это сама Марина продолжала так будоражить души, вдохнув неуемную страстность и девичье любопытство в свою тень. Анастасия с т а л а Мариной, поскольку любой хранитель художественного музея есть лишь очеловеченный замысел владельца — того, кто создал все шедевры. Разве знали бы мы об Анастасии, скромной беллетристке двадцатого века, если бы не магический замысел Марины? Но, кто ведает, не забылась бы и Марина, если бы не жила ее душа так долго в образе стойкой Анастасии?

Ты вправе упрекнуть меня. Да, я не создала прекрасных произведений искусства. Но разве одна — но трагическая и прекрасная — и с т о р и я л ю б в и не стоит великой людской памяти?…»

Я допила уже холодный кофе, отложила в сторону тетрадки и подошла к окну. Деревья, ждущие тепла, чернели вокруг заглохшего фонтана.

Так вот какую роль уготовила мне моя истеричная (прости меня, Господи!) сестра! Роль своей тени!

Как она ошиблась во мне. Как переоценила мою способность любить! Я — тихая серебристая рыба, плавающая в океане своей души. Мне по сути так мало надо: только комфорт, только покой, только мои скромные рисунки и яркие декорации к чужим спектаклям.

К чужим? Сестра была самым близким мне человеком. Единственным, кто делал мое холодное детство все-таки счастливым.

Вот, что я могу обещать тебе, Анна, прости, — только декорации к спектаклю твоей жизни. Я опубликую твой дневник, сделав к нему рисунки. И не больше. Нет, это не означает, что я не любила тебя. Я любила тебя в детстве и помнила всегда. Я люблю тебя и сейчас. Я понимаю, что ты, наверное, жила страстно и романтично… А я — точно в раковине улитка — скрываюсь в своем замкнутом, узорчатом мире. Но стать твоей тенью — нет. Твое желание видеть меня такой, выскажи ты мне его раньше, вызвало бы во мне бурю возмущения, а сейчас ты смогла достичь лишь одного — придать моей скорби о тебе отравляющий привкус вины.

Я снова подошла к журнальному столику, взяла тетрадки. Буду читать в гостинице. А сейчас спрошу у соседа, как попал к нему конверт с письмами…

Вместо печали я чувствовала легкое раздражение: сестра зачем-то расставила сети на мою свободу, а я хочу оставаться самой собой!

Надо идти.

В квартиру мне придется наведаться еще не раз. И вообще нужно что-то с ней делать? Продавать? Конечно, хоть здесь жилье стоит дешевле, чем в столице, я все равно смогу получить неплохую сумму. Но даже такая перспектива сейчас не радовала меня. Не всем дано принадлежать к трезвым и расчетливым людям, принимающим смерть близких как способ личного обогащения. Вот и мой Максим все-таки не такой, ведь другой на его месте обрадовался бы, что его невеста (скажем так!) станет хоть немного обеспеченней. Но к тому же меня ждут, говоря языком гадальных карт, большие хлопоты: иногда квартиры продаются и никак не могут найти своего покупателя полгода и дольше…

Ну, сестра, спасибо тебе, конечно, но, знаешь, лучше бы ты, пережив свой кризис (а что кроме тяжелого душевного кризиса могло тебя подтолкнуть к такому страшному решению?) жила бы спокойно. И еще замуж бы вышла, ребятишек нарожала! Дура ты, дура, честное слово.

Я закрыла дверь, и слезы полились из моих глаз. Идиотка ты, сестра, бедная моя, несчастная, любимая…

Вытерев платком лицо, я позвонила в дверь к Василию Поликарповича.

Квартира молчала. Но через минуту мне послышался какой-то шорох. Выходит, старик не солгал: он и в самом деле там не один.

Внезапно я увидела, что рядом со мной стоит какой-то мужчина лет пятидесяти: задумавшись, я не услышала его шагов по лестнице…

— К Василию Поликарпычу?

Я кивнула, мельком глянув на незнакомца: коротко стриженый и моложавый, он был слегка нетрезв. — Да, но у него… Он не один и… ну в общем не открывает. — Я отвернулась, намереваясь уйти.

— Врет старик, — засмеялся мужчина, — и-зо-бра-жает. Кино, одним словом. А вы — сестра?

Он не уточнил — чья сестра, и мне стало ясно, что это — частый гость старого соседа.

— Сестра.

— Постойте. Хочу вам кое-что сказать! — Мужчина вдруг со всей силы застучал кулаком в дверь Василию Поликарповичу. — Открывайте! Это я! — Заорал он.

— Мне все-таки нужно идти, извините, — я попыталась продвинуться к лестнице. Но дверь внезапно приоткрылась. Василий Поликарпович высунул из темноты квартиры желтое лицо, И, видимо, чувствуя передо мной сильную неловкость и оттого стараясь на меня не смотреть, быстро — быстро заговорил, как бы оправдываясь: «Да я задремал, задремал, не кричи, Иван!»

— Полчаса барабаню! И в придачу с молодой дамой!

— Пройдите. — старик, поборов смущение, неопределенно махнул сморщенной рукой. Но я решила сделать ему приятное.

— Я знаю, что вы не один, Василий Поликарпович, да и тороплюсь. Скажите только, кто передал вам для меня письмо сестры.

Я не стала уточнять, что обнаружила в конверте еще и загадочное любовное послание…

— Да Владимир Иванович и передал, — сказал старик, отчего-то пожав плечами, будто сожалеет о моей непонятливости. — Объяснил, что она написала вам да не отправила. Э-эх, — тяжело, но, как мне показалось, не совсем искренне вздохнул он, — кто знал, кто знал… — Взгляд его затуманился, скользнул вниз и, вспыхнув, задержался на коричневой дорожной сумке в руках протиснувшегося в дверь Ивана: в сумке что-то звякнуло. Понятно, догадалась я, там — выпивка.

— А я вам вот что скажу, уважаемая сестра, — сказал Иван уже из прихожей старика. — Если вы захотите узнать мое мнение о происшедшем, а я подполковник милиции в отставке, между прочим, эксперт-криминалист, новая власть нас всех подсокращала, выбросила, как мусор, вот и маемся теперь, но квалификации не утратили, так вот, если мое мнение вас заинтересует, придите к Василию Поликарповичу специально, а он даст мне знать, встретимся и поговорим, раз вы сейчас торопитесь. А то пройдите. У него никого нет. Он один, как перст.

— Ну что ты такое мелешь, Иван! — чуть не до слез расстроился Василий Поликарпович.

— Ну ладно, ладно, — миролюбиво проворчал гость, — прячешь в шкафу…

— Она только что ушла, только что, за пять минут до твоего стука… А я придремал.

— Всего доброго, — попрощалась я. Старик уже почему-то вызывал во мне сочувствие и даже симпатию.

7

Вечером я снова вернулась к запискам сестры, которые она не совсем точно называла дневником. Под записями она иногда ставила даты, а порой нет, и хотя кое-какие числа присутствовали и в самом тексте (текст — какое мертвое слово!) от дневника в ее скрепленных вместе тетрадках были только исповедальность и относительная хронологическая последовательность изложения; но писала она не так как пишется дневник — день за днем, событие за событием, а произвольно, как ей приходило в голову: то и в самом деле описывала происшедшее за день или за неделю, а то просто на бумаге о чем-то или о ком-то вспоминала. Какие-то отрывки относились к ее ранней молодости, другие — к последним дням ее жизни… На полях иногда, словно Пушкин, сестра делала рисунки, а на одной из первых страниц, относящихся, как я поняла, к периоду ее юности, был приклеен вырванный из какой-то книги старинный графический портрет неизвестного мне человека и рядом обозначены даты его жизни: около 1330–1418. На меня так и пахнуло моим детством, пылью отцовских книжных полок, рассказами отца о Граале и Парацельсе, о странном городе Петру, о… Но я отвлеклась.

Главное, что стало понятно мне сразу: Анна начала свои записи в какой-то переломный для нее момент, в минуту сильного одиночества, когда, наверное, не к кому было мысленно обратиться. И оставалась только сестра! И то, что я была далеко от нее, и мы почти не переписывались в последние годы, только способствовало ее откровенной обнаженности: я стала ее вторым «я», ее зеркальным отражением. Вот откуда, наверное, ее мысль о тени…

.

«А теперь, дорогая, я расскажу тебе все по порядку. Вспомни себя тринадцать лет назад…»

Тринадцать лет назад я впервые влюбилась: его звали Толя Самарский. Артистическая звучность его фамилии сыграла не последнюю роль в зарождении моего девичьего чувства. Его жаргон, наоборот, вызывал во мне чуть ли не отвращение: он говорил «шпрехать на инглише», «пить из ботла», «фэйсом об тэйбл». Я решила «перевоспитать» его — и преуспела: со мной он ходил в кино, скромно держался за руку и читал Блока, но зато, как я потом узнала, с какой-то уличной «шмарой» (еще одно его словечко)\ занимался всем тем, что неплохо постиг благодаря эротическим видеозаписям и фоткам… Ему было восемнадцать, ей столько же — их тайные упражнения закончились ее беременностью, а потом и браком. Это была первая драма в моей жизни. Но пережила я ее легко: замуж мне не хотелось: семейная жизнь представлялась каким-то совершенно далеким, незнакомым городом, смутно белеющем на туманном берегу; а мне нравилось просто плавать в холодящей воде юной своей жизни, и только.

Когда я встретила Толю Самарского лет через шесть после нашего старомодного романа, увидела не худого парня, а здорового молодого мужика, настолько чужого мне и малоинтересного, что сама удивилась, отчего могла так сильно влюбиться в него…

«Тринадцать лет назад я закончила, как ты помнишь, университет, факультет психологии и пришла работать в Институт экспериментальной медицины. Декан дал мне блестящую характеристику и директор института Карачаров (он и сейчас благополучно восседает на своем месте) захотел встретиться со мной и поговорить, чтобы решить, в какую лабораторию меня направить. Мне помнится все так ясно, будто это было вчера. Я страшно трусила, когда поднималась по лестнице института. Может быть, такое сильное волнение я испытывала только первого сентября, впервые идя в школу. И, поднявшись на третий этаж, где находился кабинет директора, я в коридоре увидела чернобрового мужчину среднего роста, скорее упитанного, чем худого, в джинсах и клетчатой рубашке. Это был Филиппов. Он посмотрел на меня так, словно здесь, среди казенных стен, увидел что-то необычайное. А я зацепилась за его взгляд, как за спасательный круг, моя душа, наверное, осталась в коридоре, остановленная его душой, и мне уже было совсем не страшно входить в кабинет директора и разговаривать с ним.

Любовь — это странная вещь: когда она обращена к нам, она спасает нас, выводит из тоски и снимает напряжение, дает нам огромные сверхчеловеческие силы, отвернувшись от нас, она способна погубить… Но бывает, что мощь любви оказывается непосильной для слабой души И это, наверное, ее самый загадочный парадокс.

Тогда, конечно, я и не думала о любви. Мужчина с черными бровями и густыми ресницами, отчего его глаза казались черными, это уже потом выяснилось, что глаза у него темно-зеленые, просто понравился мне и только, так мне показалось.

Я попала в лабораторию, изучавшую состояние человека в экстремальных ситуациях… Символично? Может быть. Недели три я не встречала этого мужчину в институте. Правда, сделав вид, что интересуюсь просто всеми сотрудниками, я расспросила о нем Диму — парня из нашей лаборатории (теперь это ловкий, еще достаточно молодой руководитель двух смежных секторов), который сразу стал оказывать мне знаки внимания. Дима занимался йогой и писал работу о буддийских и даосских психотехниках. Через полтора года он стал моим шефом.

— Ничего особенного, — сказал он, это Владимир Иванович Филиппов, завлаб с третьего этажа. Карьеру сделал благодаря тестю. Ты же слышала о Прамчуке? Он — отец его жены. «Женат!», стукнуло мое сердце.

— Если и был у Филиппова талант — то, как говорится, он его продал. — Я слушала его слова, замирая. — А так мужик как мужик. Дом, семья, малые детки. Все как у людей. — В голосе Димы, прозвучало легкое разочарование. — Сейчас вот он в отпуске, помогает тестю строить дачу.

Забыть, подумала я, надо о нем забыть, вот и все. Но уже натянулась невидимая нить судьбы».

8

Когда рабочие кирпичи разгрузили, окинули вялыми взглядами трехэтажный дачный дом и встали в ожидании возле грузовой, намереваясь получить за работу и отправиться побыстрее восвояси, вышла хозяйка — обрусевшая эстонка Ирма.

— Вот, возьмите, — она протянула деньги.

— Мерси, Аглая Дмитриевна, — поблагодарил высокий в старом джинсовом костюме, — ваш супруг будет доволен, кирпич отличный…Только что вам тут строить — и так домина шикарный!

— Для старшего сына — пристройку… — Она сама едва услышала свой слабый голос. Опять, опять ее назвали Аглаей Дмитриевной! Старый мерзавец! Ведь клялся, что там все давно кончено!

— Ну мы поехали. — Высокий положил заработанное в карман куртки и заскочил в машину. Трое остальных забрались в кузов.

— До свиданья, ребята, спасибо, — Ирма Оттовна затворила ворота за машиной и пошла в дом.

Она никогда не работала, выйдя замуж за Анатолия Николаевича Прамчука. Подруги, которые давно исчезли в бесконечных песках ее семейной жизни, когда-то завидовали ей: вытянула счастливый билет Ирма! Да и правда, казалось бы, так: Николай начинал как мелкий комсомольский руководитель, но быстро поднимался все выше, а став заместителем директора института, умудрялся ковать деньги еще тогда, когда в стране царствовала идеология, а совсем не хрустящие купюры Но, главное, он любил Ирму. Ему — потомку сибирского казака, смешавшему свою кровь с тувинской, казалось, что, пленив Ирму, он пленил всю Европу: Чтобы Ирма не делала, все представлялось ему образцом европейской культуры. Азия — варварская и дикая — выкорчевывалась им последовательно и тайно из своего собственного характера: он подражал Ирме (хотя она вряд ли догадывалась об этом) в ее стремлении к порядку и аккуратности, в ее умении промолчать и сдержать выражения чувств., впрочем, имелись ли вообще у нее чувства, сомневался он иногда, а, становясь все старше, уже не без иронии порой подтрунивал и над ней, и над своей тягой к Европе; Прибалтика — не Европа, мог за ужином пошутить Анатолий Николаевич, заставив Ирму побледнеть, если и есть образец для русского — только Германия…Да и та дальше пива и сосисок так и не продвинулась.

Прадед Прамчука был когда-то одним из самых богатых купцов в Туве и от него, наверное, Анатолий Николаевич унаследовал такое ответственное, как говорили соседи, отношение к семье: «Волга», квартира под сто метров — в те-то времена! — прекрасная дача, пристроил по блату сына в медицинский: Колька, названный в честь деда, способностями не отличался и сам вряд ли бы в институт поступил. А уж двух дочек Прамчук просто обожал, особенно младшую, Олюшку.

Но вот уже десять лет как начался этот кошмар.

Ирма Оттовна вошла в дом, села в кресло — опять, опять заболела нога, так заныла, хоть завой, надо сделать рентген: нога не только ноет, но стала как-то слабее правой, тоньше, пожелтела. Ирма Оттовна говорила мужу, но особенно распространяться о своих тревогах боялась — кому нужна больная — то жена? Делилась только со старшей дочерью, Мартой.

Набрать ее телефон?

Испугается, примчится. Хоть ей с мужем повезло. Женил ее сам Анатолий Николаевич. У них в институте оказался молодой да способный. Привел в дом, напоил винцом. Правда, потом оказалось, что Володя к выпивке ой как не равнодушен. Но то потом. И вылечил его тесть одним махом — отвез к знакомому доценту, прямо пьяного, тот, очнувшись после серы и седуксена, увидел подле себя тестя: «Ну что, будешь еще зеленого змия привечать?.» С тех пор в доме у дочери никогда ни одной бутылки. Ты у нас больной, сказал тесть, мы за тебя, дорогой отвечаем.

Но Володя ведь Марту обожает. Да и как ее не любить? Такая красивая, веселая была она всегда, сейчас, конечно, семья замучила, она тоже не работает, двое сыновей, правда, домработница приходящая есть, но все равно Марта слабенькая. устает. Иногда и Володя по дому помогает: он пол может вымыть, посуду, обед приготовить, — по воскресеньям он всегда у плиты.

— Марта?

— Я, мама. Ну как ты?

— Опять нога, опять…

— Надо к врачу.

— Надо, но…страшно.

— Не волнуйся, наверное, ишиас, нерв, знаешь, как может мучить.

— Марта, снова меня назвали этой… Аглаей Дмитриевной…

— Кто!?

— Да парни кирпичи привозили — пристройку собирается отец делать, и вот…

Прамчук и верно был отличным семьянином, правда, уже десять лет имел не одну семью, а две, причем — одновременно: Аглая, молодой да задорной приехала из какого-то дальнего таежного поселка — и прямо в седеющего Прамчука и впечаталась, точно в городской расплавленный асфальт женский каблук. С тех пор они вместе.

Дочь сообщила ему по телефону, что опять рабочие перепутали: Прамчук послал две машины кирпича, проинструктировав, кому и где кирпич сгрузить, — вот болваны, Аглаюшке-то надо было кирпича в два раза больше — класть второй этаж, а сюда только на пристройку. Ну ладно, Аглая-то лишь похмыкает, что назвали Ирмой Оттовной, но от Ирмы ничего хорошего ни жди: холодная эстонская кровь, — замкнется, перестанет разговаривать, будет сверкать своими льдинками, ть-фу, идиоты!

Бабушка Прамчука рассказывала, что у ее отца, прадеда Анатолия Николаевича было сразу две жены: хоть и ездил от по Европе и даже французский выучил, а кровь не заменишь. Уже был лет десять как женат, сына имел да вдруг приглянулась ему молодая, красивая, голубоокая — он и привел ее в дом. Она вскоре дочь родила — бабушку Анатолия Николаевича, а первая жена не выдержала такой семейной жизни, вышла как-то на мороз в одной ночной сорочке и за три дня сгорела от воспаления легких. Сын ее порвал все отношения с отцом, на еврейке женился, а его сын потом комиссарил в Хакасии.

Как хорошо в дачном поселке! — тишина, цветами пахнет, лесом. А сейчас будет ледяной душ. Придурки, честное слово!

Но ледяного душа не последовало. Ирма Оттовна лежала на кушетке, закрывшись пушистым пледом.

И все ей мало, чухонке, создал такой быт, такой покой — ешь, что пожелаешь, поезжай, куда захочешь…вон, плед привез …Такой же плед он привез и Аглаи, та от восторга его чуть в объятиях не задушила — живая, несмотря на возраст, ведь уже гнет к сорока, остроумная и любящая его медсестра, а эта…

Возле Ирмы Оттовны сидел сын, Николай.

— Обед на кухне, — прошептала. Бледные узкие губы, стрелочки морщин.

Николай встал. Внешними данными он не отличался. Дочки получились хорошенькими, обе, и Марта, и Олюшка походили друг на друга так сильно, точно были близняшками; и разница в возрасте — пять лет — совсем не ощущалась. Марта молодо выглядит. А сын, да — невидный. И к тому же малоспособный. Хорошо, что отец всегда поможет, сейчас вот для него и для его жены, Любы, начнет строить пристройку, а так — ни на что не годится.

— Мне нужно с тобой поговорить, папа.

— Поговори.

— Выйдем.

Вышли на веранду, сели за стол. Пчела завертелась, зажужжала.

— Ну чего тебе?

— Понимаешь, такая сложная ситуация… — Николай поднял брови, как Пьеро.

— И сколько тебе? Тысячу? Две?

— Ты меня не так понял.

Вот дурак, Анатолий Николаевич вздохнул, ничего из парня не получится, дают бери, бери да поскорее! А уж потом и свою просьбу выкладывай.

— Ну говори, не тяни резину!

— Ты мать обижаешь.

— Что она тебе сказала?

— Не она — Марта. Мать болеет, а ты даже сейчас не можешь…

— Чего я не могу!? — Анатолий Николаевич хлопнул ладонью по столу. Звякнула серебряная ложечка в бокале. — Я все могу, а ты вот что можешь!? Молоко на губах не обсохло! Ты хоть что-то без отца можешь?! Куда суешься, сиди и попискивай со своей Любкой! Он меня вздумал учить!

Николай, побледневший и сгорбившийся, исподлобья смотрел на отца.

— Она что и верно — заболела?

Сын не отвечал, так же хмуро и беспомощно глядя.

— Ты что — кол проглотил? — Отец говорил уже вполне миролюбиво, только слова оставались грубыми, но интонация помягчела и даже взгляд стал встревоженным и родным.

— У матери что-то с ногой.

— Что— что-то?

— Она скрывает от нас. Знает Марта. Кажется, назначили рентген. Бабушка-то ведь умерла от…

— Мало ли что, — перебил отец, — все от чего-то умирают. Ладно. У тебя все?

— Все. Нет, я еще хотел спросить…

— Так спрашивай!

— … можно взять твою машину на выходные, мы хотим уехать с друзьями, знаешь, шашлыки и…

— Не разбей, понял!?

— Даю слово.

Анатолий Николаевич вернулся в дом. Супруга все так же неподвижно лежала под пледом. И так же будет лежать… Но он прогнал эту мысль. Он не желал ей скорой кончины, пусть поживет еще, побарахтается с внуками, она в сущности ему не мешает: агентов для слежки не нанимает, последние волосы не выдирает, — а у Аглаи его всегда ждет хороший обед и вкусный ужин, мягкая постель и улыбка…Пусть живет Ирма Оттовна, эстонская душа!

Звякнул звоночек над порогом, кто-то идет, спросила Ирма тихим голосом, не сможешь отворить?

— Это Николай ушел, взял мою машину.

— Разобьет…

— Тогда заплатит.

— Откуда деньги у него, Толя.

— Из сейфа шефа, — пошутил Анатолий Николаевич, — ты… — Он споткнулся и вовремя замолчал: чуть не назвал свою старушку Аглаей!. Эка напасть — хоть бы звали одинаково, как бывает в кино, а то, что у одной имя редкое, что у другой.

Анатолий Николаевич в общем-то был уверен, что живет правильно: обе семьи он хорошо финансировал, всем снабжал, строил и там, и здесь, даже скромный «Москвичонок» приобрел для Аглаюшки — людоедушки (так она сама над собой подшучивала), — в чем же, простите, мое преступление? Ну не мусульманин я, ну у муллы с Аглаей не был — так закон слаб, а я — то силен. И гены у меня, гены!

Ирма уже лет пятнадцать как забыла о половом вопросе начисто, будто не она и детей она рожала. А я пока могу, как Высоцкий пел, только и живу. Ну не так как-то в песне, да и шут с ней! Аглая же, несмотря на свои годики, даже какую-то индийскую хреновину почитывает, где все о половом вопросе. А Ирма все вяжет и ремонтами занимается. Тоже, конечно, неплохо. Но, когда их две, даже и с Ирмой повеселее — настроение всегда ровное, Ирма Оттовна не раздражает, одним словом, жизнь в радость, а не в тягость.

— Ты полежи, полежи, Ирма, я сам поужинаю.

Отобедал он у Аглаюшки.

Опять звякнуло.

Анатолий Николаевич выглянул в окно: по дорожке к дому шли дочь Марта и Володя. Этот не то, что Колька: чует за кого держаться. Хоть и гниловат. Но зато внешне удался: нос орлиный, чуб завитой. Прямо казак с Тихого Дона. Таких бабы любят. И начальство партийное поддерживает. А у Николая нет в чертах весомости — начальником не станет……

9

Да, хоть и похожий внешне на мать, Николай тем не менее был некрасив: все, что у Ирмы Оттовны в лице казалось значительным, у него будто измельчало: вместо красивого прямого носа на его круглом лице сидел небольшой клювик, вместо крупных голубоватых Ирминых глаз под негустыми бровями притаились маленькие да блеклые. И рост — средний, и плечи узковаты, и голос высоковат. Самым ярким в нем была его фанатичная привязанность к матери, о которой он, если и смутно догадывался, то полагал, что так к своим матерям относятся почти все. Николай не был склонен ни к самоанализу, ни к размышлениям о высоких материях. Смысл жизни ему раз и навсегда когда — то объяснил отец: продолжай усиливать наш клан и постарайся взять от жизни все, что можно, — живем как говорится однова!.. Вот это чувство, что они, Прамчуки, есть клан и сильный, наделяло невзрачного Николая смелостью и даже решительностью. Старший брат Анатолия Николаевича принадлежал к номенклатуре. Это сейчас в стране началось что-то странное, думал Николай, а долгие годы все нужные дела отец всегда проворачивал легко и без хлопот — с помощью брата. Младший из Прамчуков — родителей, Сергей Николаевич, был крупным юристом, юристами стали и его два сына, а жена одного из сыновей работала уже пятый год директором большого универмага. Занять хорошее место, наладить нужные связи — вот, чему учил сына Анатолий Николаевич. И Николай никогда не задумывался, а кто собственно его отец как человек? какой он? От отца веяло силой, он легко, по телефону мог решить самые сложные вопросы (хотя и предпочитал в особых случаях не пользоваться телефонной трубкой, мол, мало ли, кто их там…), Ирма Оттовна была ласкова и заботлива, Анатолий же Николаевич представлял для детей только стену, надежно защищающую их от всех внешних треволнений, с матерью было хорошо и уютно, с отцом спокойно и надежно. Ирма Оттовна была несколько замкнутой, отгораживаясь в своем небольшом семейном мирке от всяческих ненужных посягательств на свою душу, Анатолий Николаевич — наоборот — был очень контактен и проницателен, и, несмотря на свою жизненную философию примитивного прагматизма, обрастал друзьями, как снежный ком снегом Старшая дочь унаследовала от матери любовь к своему замкнутому семейному мирку: она подолгу рисовала цветы и одаривала сыновей холодноватой, но преданной любовью, — сыновья не мешали ее причудливой жизни, текущей сама в себе, отражающей самою себя. Марта у нас хрустальная ваза, говорил иногда отец. Николая почему-то сильно задевало такое определение старшей сестры. Однажды она поскользнулась в ванной комнате — и вскрикнула. С того мгновения у Николая появилось чувство, что несмотря на свою, вполне земную, красоту (обе сестры казались ему красавицами), Марта в любой момент может поскользнуться и разбиться, да, именно, как хрустальная ваза, — что случится с Мартой конкретно Николай не представлял, но жизнь ее не казалась ему прочной и долговечной.

Ольга, наоборот, пошла в отца: она жила общением, любила быть нужной, любила пускать пыль в глаза, тщеславно подчеркивала, что клан Прамчуков «может все», была далека от матери и очень близка с отцом, — он был ее королем и по подобию его она присматривала себе принца. Брак старшей сестры представлялся ей не просто скучным, но и оскорбительным: конечно, отец медленно, но верно выводил Володю в короли, но ей бы не хотелось, чтобы и ее избранник был в такой зависимости от Анатолий Николаевича. Чуть-чуть, и то — для начала, но не так рабски, как Володя. Правда, Володя яркий человек… но слабый. Несмотря на некоторую запретную влюбленность в своего зятя, ей не нравились слабые Нет, ее избранник будет другим: тугой кошелек, изворотливый ум!

Николай оказался как бы посередине: не такой общительный, как Ольга и не столь замкнутый, как Марта, он и друзей — приятелей имел ровно столько, сколько полагается иметь обычному парню: ни много, ни мало. И романов у него никаких не было, а если случались, то и романами эти случайные интрижки назвать было бы сложно.

Не то — Ольга! Скажи, попробуй, она Марте о своих любовных проделках, та просто в обморок упадет. Она вся в мать. Мать верная и преданная. Вообще, иногда Ольге кажется, что мать считает и себя и мужа, Анатолия Николаевича, одним целым, двумя сросшимися половинками. Представить мать одну просто невозможно. Она сразу умрет, точно. Возможно, у нее и нога болит оттого, что вторая ее половинка — муж как бы ей перестала полностью принадлежать — отмирает, отделяется от нее — и нога отмирает…Это Володя так однажды высказался — с ним, да еще с Колькой всегда можно поговорит нормально. Колька хоть и не очень одобряет связь отца с этой Аглаей, но и не сильно осуждает. Мужик есть мужик, вот его мнение. А с Володей вообще отлично: слабый, бесхарактерный, а все— таки умный… Но… И тут Олюшка вздыхает. Она ни на йоту не верит в его вечную любовь к правильной Марте. Если бы такая любовь была, разве, стоит Марте с детьми отчалить на дачу, предавался бы он в пустой квартире пьянкам и гулянкам? Нет, конечно. Рвался бы к семье. Но папашу он страшно боится. Женился он все-таки на сестре по расчету — ради карьеры. И Анатолий Николаевич припугнул — ты, брат, девственности ее лишил, так женись, а то я тебя! Олюшка представляет, ч т о мог папаша пообещать. Он ведь как мафиози: везде свои люди, куда не ткнись, — из-под земли достанут негодяя. Разумеется, Володька никакой не негодяй, из деревни он, и простого воспитания, хоть и был отец директор какой — то там станции по ремонту тракторов, вроде, он Володьку маленького с матерью бросил, женился на другой, там родил, потом вернулся… В общем, детство не сильно-то радостное, нищее да деревенское.

— Я ведь, Ольга, был обделен лаской отца, — как-то сказал Володя, когда они с Ольгой распивали у него коньячок, а Марта мирно кудахтала с цыплятами своими на даче, — мне Анатолий Николаевич как батя…

Потом они напились, как черти. И Ольга предложила:

— Давай попробуем!

Володя правда в первый момент даже протрезвел.

— Ты…того…серьезно?

Не провоцирует ли нарочно, чтобы какую-нибудь пакость устроить: одна кровушка с тестем! А от тестя всегда жди подвоха!

— Да не бойся ты, Володичка, — успокоила она его, — никто ничего не узнает. Клянусь.

И сама быстро разделась. И, голая, стала от Марты настолько не отличима, что и запретное желание, от страха и запрета-то и возникшее, тут же у Володи пропало. Ольга не сразу это заметила.

— Ну что, разве я не хороша?

— Хороша.

— Так смелее! — И тут — то и споткнулась о его кислое выражение лица.

— Что-то не так? — Насторожилась.

— Ноги у вас с сестрой коротковаты.

Она так обиделась, налила еще коньяка и выпила залпом. А через минуту ее затошнило, она поплелась, голая, в ванную и там повисла над раковиной, как мокрая тряпка. Тьфу, по-бабьи подумал он, потаскушка да и только. Когда мужик гуляет, кто осудит — природа у него бычья, а бык в каждую дыру в заборе норовит семя бросить, а уж когда баба такая — мерзко глядеть.

Но Ольгу сам уложил в постель, когда она, бледная, вернулась из ванной, дал чаю и в щечку поцеловал.

То ли его родственный поцелуй ее так тронул, то ли стала она чувствовать, что между ними, благодаря ее наготе и смелому предложению, появилась своя тайна, но они, после той ночи, страшно сдружились.

И сейчас, лежа в своей однокомнатной квартирке, на мягкой тахте и ожидая прихода нового любовника, Ольга набирала номер Володи, зная, что Марту он оставил на даче с тещей, дети уже третий день гостили у его матери в деревне, а сам, вернувшись домой, небось прочно засел у телефона, раздумывая, чтобы такое искристое предпринять.

Любовник медлил. Скотина. Договорились на девять. Уже половина десятого. И у Володьки занято. С кем болтает?

Любовником у нее был теперь сынок одного академика. И сам без пяти минут доктор…Выросшая в академическом городке, Ольга и короля мечтала найти здесь же, среди своих. Один кошелек без мозгов в качестве весомого приложения к купюрам — все-таки мало ее интересовал. Пара хорошая, сказал бы отец о ее новой пассии. Хорошая, но надо еще развести. В следующем году Ольге двадцать шесть. Пора, пора замуж.

— Ищи скорее, дочь, — как-то предупредил отец, — а то сам выдам тебя. Время началось какое-то смутное. Предчувствую большие в стране перемены. И Сергей Андреевич предупреждает: что-то будет. Этот Горбач нас всех подведет под монастырь.

Сергей Андреевич — папин приятель, подполковник — гэбист. Папаша плохих приятелей не держит.

— Нужно, чтобы у тебя поскорее была опора. У нас в институте есть один…

— Спасибо, — перебила Ольга, — ты уже Марте составил счастье, а я как-нибудь сама.

Только младшая своенравная дочь — любимица отца могла с ним так разговаривать.

— А чем плох Владимир?

— Алкаш и истерик.

— Ну уж ты загнула. Я его пьяным видел один раз…

— Ну уж это ты загнул, папа!

— Ладно, — Анатолий Николаевич тихо рассмеялся, — ищи сама. А если найдешь — не медли.

— То есть?

— Ребеночек ведь нужен тебе, а?

Звонок в дверь! Идет паршивец. Как мужик ноль, а гонору на километр. Если бы не его мозги, не стала бы с ним спать ни за что!

— Привет!

— Привет.

Очкарик, дылда, килька, — это Ольга мысленно.

— Не мог раньше: супруженция заставила Катюку укладывать.

— Не болеет дочурка? — Притворно ласково поинтересовалась, расстегивая пуговицы его джинсовой рубахи. — Волосатик ты мой.

— А ты моя куропаточка, — он быстро запустил руку под ее кофточку и застонал

….

— Ну не так сразу! — Только и успела выкрикнуть она.

— Эх! Уже! — Но физиономия его не выказала никакого огорчения.

Она, полуголая, засмеялась.

— Чего ты?

— Так у меня опасный день, а мы без страховки!

— Обойдется!

Вскоре он собрался уходить.

— Я и так сказал, что пойду, посмотрю у приятеля дискету, что-то моя не открывается в Word, а приятель у меня программист.

— Это Юрка?

— Ну да.

— Познакомь поближе.

Она хотела, чтобы он, приревновав, остался. Но он (все эти ученые страшные прагматики и рационалисты!) быстро, по-солдатски, оделся, собрался и уже в дверях, как бы между прочим, спросил:

— У твоего папаши место завлаба освободилось. Поговоришь?

Так просто попросил, будто они с Ольгой всегда считали, что ему нужно работать у папаши.

— А ты, однако, с сутенерскими наклонностями, — грубовато пошутила она.

Но, разумеется, с отцом вечером поговорила.

В старомодной пижаме, он носил такие полосатые еще с послевоенных лет, когда был почти мальчишкой, сидел он в кресле — качалке, читал газету и негромко поругивал местные власти.

— Чего? Кого? — Не сразу понял он. — Как фамилия?

Ольга объяснила.

— А тебе он кем приходится? — Он снял очки и глянул на Ирму Оттовну, которая вошла из кухни и встала, прислушиваясь к разговору.

— Хороший знакомый.-

Отец сразу сообразил все — усмехнулся.

— Ладно, подумаю. И Володя наш сначала у меня пригрелся. Уж потом пошел в другое место…

— Это он, чтобы тебе, папа, не надоедать и дома, и на службе, — ввернула Ольга.

Мать по-прежнему молча стояла и смотрела на них.

— Глядишь, и у вас сладится.

— Да, нет, он женат.

— Сегодня женат, а завтра холост, — прищурившись, произнес отец.

И тут Ирма Оттовна зарыдала. Она упала на диванчик, ее плечи забились, руки стали судорожно хватать ворс на пледе. Ольга подскочила к матери, встала на колени с ней рядом.

— Ну, мамочка, мама успокойся! Что с тобой, что?!

Надо сказать, и на Анатолия Николаевича рыдания всегда такой сдержанной жены произвели жуткое впечатление — у него даже сердце закололо.

— Уйди, Оля, — тихо попросил он, — я сам с ней побуду.

Мать привстала, повернула к нему красное жалкое лицо, закричала: «Нет, нет, Оля, не уходи!!! Я не могу с ним!..»

Анатолий Николаевич почувствовал, что пол закачался под ним. Он с трудом сделал несколько шагов по комнате, вышел на крыльцо. Свежестью июньского вечера пахнуло — точно кто-то погладил кожу прохладной дружеской рукой. Поеду сейчас к Аглаи, нет сил.

А назавтра Ирма Оттовна легла в больницу на обследование.

10

Нельзя сказать, что мужчина с горящими глазами, одетый в джинсы и вязаный джемпер, обалдело уставившийся на нее в коридоре института, не понравился Ане. Может быть, даже наоборот — сначала она сама его заметила — такие черные яркие глаза! — и очень захотела, чтобы и он ее заметил, а уж потом он обалдело уставился, — так выразился Дима, сослуживец, который все потом про Владимира Ивановича ей и рассказал. Тридцать три. Женат. Здорово рисует орнаменты. При чем тут орнаменты, удивилась она. Но он действительно здорово рисует орнаменты. Ну и что? Ему бы кладбищенские оградки делать на заказ. Был бы давно знаменит.

У Димы юмор, однако! Аня надула алые губки. Дима и про семью яркоглазого рассказал: двое детишек, неработающая жена — принцесса, есть еще и ее сестра, светская пантера, квартира, дача, в общем очень стабильный, крепкий дом.

И Аня вроде к встреченному в институтском коридоре мужчине интерес потеряла. А Дима, отметив, что выражение лица у нее стало грустное и скучающее, сразу же пригласил в кино. Старомодно? Но так приятно! Она даже улыбнулась. Но в кинотеатр идти отказалась — солгала: не с кем оставить мать.

А в субботу позвонила Ленка — поедем загород, на дачу к моему приятелю Гошке, покупаемся, позагораем.

И Аня согласилась.

В сущности, ничего такого в Аниной наружности не было, отчего можно было мгновенно сойти с ума, так ей потом противным голосом нудел Гошка, влюбившийся в нее и сразу решивший на ней жениться Обычная жердь, каких много. Ну волосы пушистые, длинные, ну глаза… а вот глаза какие-то не женские, не девичьи, когда она их опускает, ресницы долу, так сказать, то просто куколкой становится, а когда на тебя смотрит прямо, в упор, такое ужасное чувство, словно тебя рентген просвечивает, начинают по коже мурашки бегать.

— Так у меня прадед был гипнотизер, — смеялась она, слушая Гошку. Гоша сам-то очень эффектный — пшеничный блондин, высокий, глаза зеленые… Но — ску-у-учен! Так Елена определила, еще когда вместе мазали ресницы перед тем, как бежать на вокзал к электричке. Ску — у — учен, как энциклопедический словарь.

— А я люблю словари! — Аня затаенно улыбнулась. — И — энциклопедии.

— Гипнотизер? — Переспросил Гоша. — Не врешь?

— Нет. Он однажды попал в скверную историю: внушил одной даме, что у той дочка — Комиссаржевская, даму потом свезли в сумасшедший дом, потому что она все театры замучила, требуя дать ее дочери первые роли в спектаклях.

— А потом это как его…разгипнотизировали ее?

— Не знаю, — сказала Аня небрежно.

— А еще что твой прадед делал?

— Он внушил прабабушке к нему такую страстную любовь, что прабабушка бросила родительский дом, весьма обеспеченный и приличный, поссорилась со своим отцом, запретившим ей брак с каким-то бродячим полуколдуном — полуиллюзионистом, вышла замуж за моего прадеда — и всю жизнь прожила с ним, как сомнамбула, пока не скончалась. И умерла она загадочно: вышла на балкон ночью, при лунном свете, протянула руку… и…

— Что? — Гошкин голос дрогнул Ночь. А на него еще в детстве, в лагере, такие мистические жутики действовали.

— Перила сломались.

— Она разбилась?

— Потом как-нибудь расскажу.

— Н у вот, — обиделся Гошка, — заинтриговала, а потом показала шиш.

— Это мой характер, — Аня засмеялась. — И вообще, ты слишком впечатлительный. Как девушка!

— Эй, где вы там? — Лена выползла из соседней комнаты, заспанная. — Я уже сон видела, а вы все сидите. Пьете?

— Уже напились, как дикие скифы, — Гоша усмехнулся.

— Ладно заливать, — она взяла в руки и покрутила едва начатую бутылку сухого вина. — Небось целовались?

— Вежливая ты, Елена, — сказал Гоша, — другая бы спросила — уже натрахались, а ты так по-пионерски.

Утром они отправились на реку. Голубовато — белый туман полз по воде и, поднимаясь вверх, исчезал, поглощенный солнечными лучами. В береговых кустах пели птицы. Хранящий узорные следы волн, еще влажный песок незаметно становился сухим и рассыпался крохотными ящерками между босых пальцев ног, прибрежная галька уже теряла свою разноцветность, почти сливаясь со здесь и там побледневшим песком, а на корягу, чернеющую у воды, присела утренняя сереброкрылая стрекоза…

— Хорошо-то как, — сказал Гоша. — Как в раю.

Аня глянула на него и улыбнулась.

Когда она загорала, ее почти болезненная худоба становилась привлекательной, и сейчас, смуглокожая, она нравилась себе и потому ей нравился и весь мир. И даже Елена со своей тяжелой грудью и грубоватым подбородком. показалась ей вдруг красивой.

— Елена, ты прелесть, — прошептала она. Гоша не услышал, но, возможно, Ане и не хотелось, чтобы он услышал, а Лена повернулась и улыбнулась так по-женски горделиво, что Ане вдруг стало ясно, она и сама считает себя красивой и ей безразличны любые сторонние оценки.

— Приятный ветерок, — сказала Елена. — Когда ветер, кожа быстрее загорает…

Гоша уже плавал, его голова казалась все меньше и меньше, а над ней, высоко-высоко в небе таял снежный след самолета.

Снежный — нежный… Аня прикрыла глаза, почувствовав именно нежность ко всему, ко всему — и к Елене, и к Гоше, и к этой сильной реке…

— Пойдем поплаваем, — Елена стояла над ней и на черных волосах ее упругих ног поблескивали капельки пота. — Жара!

Так быстро и незаметно, стало припекать. Аня тоже поднялась, и они с Еленой побежали, разбрызгивая воду и мальков, вдоль кромки реки, хохоча просто оттого, что они молоды и свободны.

Потом они снова, уже все вместе, лежали на песке и Гошка смешил их студенческими историями: он перешел на четвертый курс университета и уже опубликовал две статьи в университетском научном сборнике: одну о Юнге, а вторую о Фрейде.

— … простите, юноша, сказал профессор, но мое либидо пропело свою так сказать либидиную песню, поэтому не станем больше о Фрейде, поговорим лучше о Блюме Вольфовне, дай Бог ей долгой жизни в русской патопсихологии, по которой у нас, собственно, и зачет.

— И что же юноша? — Поинтересовалась Аня, подняв лицо. По ее волосам скользили золотистые блики.

— И поговорили.

— Ничего веселого, одна пошлость, — прокомментировала Елена. — Я и кэвэны терпеть не могу: студенческий юмор и песни под гитару мне просто отвратительны.

Гоша обиделся. Аня глянула на него сочувственно.

— Когда я сдавала патопсихологию, — сказала она, — мне тоже попался идиотский вопрос: нарушения мышления. И я сказала, что считаю латентные признаки предметов в ответах пациента на вопросы методик не признаком патологии, а следствием гениальности, которая не смогла проявиться по тем или иным причинам, социальным, скорее всего, а непроявленная, не воплощенная в конкретное дело гениальность оборачивается психическим или физическим распадом.

— Вечно ты выпендриваешься, — проворчала Елена, подставляя горячему солнцу уже полноватый живот.

— А зачет тебе поставили? — Гоша поднял брови. — Я бы тебя завалил.

— Не говори двусмысленностями, — хмыкнула Елена. — Она же не самка кабана.

— Но и я не кабан!

— Поставили. Я ни разу ничего не пересдавала.

— Ну да, у тебя же дедушка — гипнотизер!

— Первый раз слышу, — опять хмыкнула Елена. — Вечно у тебя, Анька, что-нибудь этакое: то тебя, единственную со всего факультета посылают на престижную конференцию, то фото графию публикуют в газете… И ты утверждаешь, что все это — просто случайности! А теперь еще и дедушка появился не такой, как у нас, смертных.

— А что нельзя? — Прищурившись, спросил Гоша. — Нельзя таких дедушек иметь?

— Нельзя все время лезть на рожон, — сказала Елена, садясь на песке. — Я вот училась на одни пятерки, а ректор меня знать не знал, потому что я не бегала по редакциям и не предлагала свои фотографии!

— Так и я не бегаю, Ленка. — Аня глянула на нее грустно. Ревнует, наверное, что Гоша так явно отдает предпочтение подруге. — Ты не перегрелась немного, а?

— Перегрелась! — Елена попыталась улыбнуться. — Ладно, Анюта, я тебя все равно люблю!

— И я тебя люблю, Елена!

Наконец, разморенные, они встали и пошли по крутой тропинке к дачному поселку.

— Зайдем в магазин, — предложил Гоша, — купим что пожрать.

— Вот— вот, — опять забурчала Елена, — студенческая лексика: «пожрать»! Не выношу!

Они свернули на какую-то улочку. И в этот момент Аня и увидела их: он, в шортах, она в ярком сарафане с тоненькими лямочками, оба загорелые, чернобровые, у нее на шее тонкая нитка красных бус, у него в руках надувная игрушка, а рядом с ними черноглазый и совершенно голенький, похожий на цыганенка, малыш лет двух… Как они, наверное, любили друг друга, когда поженились Может быть, они учились в одном классе и не расстаются до сих пор? Что-то, похожее на зависть к их простому семейному счастью промелькнуло у Ани в душе — какое-то залетное облачко, готовое пролиться дождем первых девичьих слез…

— Э! Смотри — кА, Филиппов с семейством, — проговорила Елена с осуждением, — ну, обжоры, у нее уже ляжки висят и спина, как булка.

— Ты их знаешь? — Удивилась Аня. А Гоша только скользнул по семейной паре равнодушным взглядом — и закурил. О чем он думал в то летнее утро?

— Моя сестра Виктория с ним спала…

Все рассыпалось, как башенка из детских кубиков: вместо летнего аромата счастья на Аню дохнуло кисловатым сквозняком чужого дома. И тут же она вспомнила, что Дима говорил, говорил, конечно, о браке Владимира Ивановича: женился на дочери своего шефа. Намекнул и на его измены.

Семья прошла мимо. Заметил ли он Анну?

Гоша накупил в магазине уйму консервов, пива, конфет и торт.

— А он не жлоб, — тихо сказала Елена Ане.

Придя на его дачу, они отлично перекусили. Потом включили видео и посмотрели старый-старый детектив с Винтурой. В город решили ехать в понедельник рано утром.

— Отвезу вас на жигуленке, — предложил Гоша, — второй год вожу.

Елена стала клевать носом, еще смотря телевизор. Она выпила больше всех, больше всех съела и сильно затосковала. Откровенно говоря, я ожидала какого-нибудь еще мальчика, заявила она, напившись, ты обещал взять приятеля и где он?.

— Мамашхен его не пустила, — усмехнулся Гоша.

— Извини, котик, но мне такой и не был нужен.

— Другого нет.

— Ну тогда я пошла спать.

Она ушла в другую комнату и вскоре уже спала, посвистывая, как сверчок.

— Вот так и станет она у тебя жить да посвистывать, — внезапно сказала Аня.

— Что?

— Да я так… — Глаза у Ани зеркально блеснули.

— Тяжело тащить лямку дуэньи, — сострил Гоша.

Они вышли на террасу, сели на старые табуретки, в некоторых местах изъеденные проворными жучками, Гоша курил, рассматривая ночных мотыльков: он не хотел спугнуть Аню грубым приставанием да и робел немного, не желая себе в этом признаться. Лунная дорожка вела сквозь темные кусты и траву и все, попадающее под лунный прожектор, становилось странным: то ли непроявленным снимком, то ли театральной декорацией, то ли сном, нереальным и холодным, как сама Луна. И Гоша ощущал непонятный холодок в области солнечного сплетения, когда, следя взглядом за лунными бликами, вдруг оборачивался и видел крупные расширенные зрачки Ани.

— Перила треснули… — Заговорила она внезапно. И вдруг, тут же, раздался сильный глухой треск. Гоша побледнел и вскочил. Он оглядел террасу: под тазом с вареньем, которое начала из первой клубники варить Гошина мама, почему-то сломался стул — ножка теперь едва держалась. Гоша взял таз, переставил его на табуретку.

— Ерунда какая-то, — пробормотал он.

— Ну, ты же сам просил досказать историю про моего прадеда, — как бы извиняясь сказала Аня. — Признаюсь тебе, когда бабушка начинала его вспоминать, у нас всегда дома происходили странные вещи: начинались всякие стуки, шорохи. Бабушка говорила, что еще в доме матери моего прадеда — то есть моей прапрабабки сама по себе двигалась мебель.

— Полтергейст в общем. — Гоша сел вновь в плетеное кресло и закурил. — Ну досказывай. Полтергейста я почему-то не боюсь: мне кажется, я угадываю за ним какое-то природное явление, просто еще неизученное….

— Прадед мой один из первых стал фотографировать галлюцинации, — сказала Аня, — он тоже хотел дойти до самой сути. Сейчас бы его назвали экстрасенсом. Он мог определить по портретам, жив человек или мертв…

— Но с прабабкой-то что случилось?

И все-таки Гоше было немного не по себе, понятно, что в ведьм он не верил — все это сказки и поэзия, но как человек науки или желающий таковым быть он полагал, что существует непознанное, таинственное и загадочное, которое нужно познать, открыть и разгадать. И за народными представлениями, ставшими такими модными, о ведьмах и колдунах, ему чудилась какая-то другая, может быть, кастанедовская реальность. Гоша был начитанным молодым человеком, поклонником Кастанеды, переснятые на пленки книги которого ему принесли друзья дет десять назад, и в Гошиной голове каким — то парадоксальным образом уживалось представление, что ведьм и колдунов нет с верой в то, что они все-таки есть, но не ведьмы и колдуны в старом, сказочном варианте, а, может быть, люди из д р у г о г о мира. И сейчас, вообразив, под влиянием влюбленности и винных паров, что и Анин прадед, и его мать, и она сама — именно и есть представители иной реальности, имеющие какие-то свои задачи, о которых они получают информацию только в особых состояниях, возможно, во сне, — Гоша ощутил страстное влечение к Ане, смешанное с сильным страхом: это не было чисто физическим желанием молодого мужчины, но, скорее, психологическое влечение к обладанию чем-то не совсем понятным и, наверное, даже опасным — например, змеей. И Гоша, задохнувшись дымом, закашлялся. Аня совсем на змею не походила. Она, молча, смотрела на него: при свете небольшой лампы, вокруг которой, как водится, вились мотыльки, желая сгореть, лицо Гоши за несколько секунд выразило все оттенки его мыслей и чувств.

— Рассказывать? — Спросила она.

— Конечно!

— Прабабушка упала с балкона, но не разбилась, потому что было совсем невысоко. Она потеряла сознание, а когда очнулась, нянька моей бабушки возьми да и скажи ей, что получена телеграмма, в которой говорится о смерти прадеда — смерть настигла его именно в тот поздний час, когда рухнули перила балкона. И моя прабабушка в тот же день умерла — сердце остановилось и все… Она не смогла без него.

— Мой отец тоже странно умер, — вдруг сказал Гоша глухо. — Он был ученый. Неудачник. Проведет исследование, подойдет к открытию, а через неделю в каком-нибудь зарубежном научном журнале прочитает, что только что такое открытие сделано. И так раза четыре И как-то вечером он вдруг сказал матери: «Клавдия, видишь черного коня?» Мать: «Где?» «Да вот там, за домами» А, говорит мать, опять наверное, Кантор новую причуду завел… То кроликов наш академик разводил, то песцов… А отец возьми да и умри в ту ночь. Инфаркт. Бабушка, его мать, считала, что его сглазили. Хотя я думаю — чушь. Просто нервы сдали.

— А кто сглазил?

— Да одна женщина у них в институте, все его обхаживала, к себе зазывала, а он от нее бегал; он мать любил. И вот бабушка считала, что она на него и наслала порчу…Да ерунда. Он был фанат науки. Вот и сорвался. Никогда нельзя ни к чему относится одержимо, так я решил, ни к работе, ни к женщине, ни к жизни. Бабка моя партийной была, заведовала отделом кадров, но вот, верила во всякие предрассудки.

Но странность его смерти в том, что коня — то не было. Ему почудилось.

— А вы все торчите здесь, — зевая, вышла на террасу Елена. — Не смотрите в ту сторону, я боюсь тащиться в туалет…

— И вообще, — сказала она, вернувшись, — дом у вас хороший, большой, но удобства на улице — позор!

— Вот брошу все и стану кооперативщиком, — сказал Гоша, — знаешь, парни какие бабки зашибают? Майки шьют и все. А тут закончишь универ, придешь в институт и будешь по гроб жизни мэнээсом.

— А ты сначала закончи, миллионер! — Елена опять зевнула. — Ну я так баиньки, а вы хоть до утра…

11

Еще утром Володя испытывал какое-то смутное беспокойство — будто кто-то невидимый наблюдает за ним, но он привык не относиться к своим неясным ощущениям слишком внимательно. Все от неправильного пищеварения, думал он, и от процентного, так сказать, содержания в крови алкоголя. Правда, порой он почитывал книжки то по психологии, то по психиатрии, так, из интереса к самоанализу и уважения к широким интересам шефа, директора Института экспериментальной медицины, Карачарова. Но понимал, или так внушил себе, что всякие дурные мысли и непонятные чувства нужно прогонять, как стайку комаров. Пусть и безобидны их укусы, но бывают комары и малярийные. Да и гуденье их звенящее надоедливо и неприятно.

Тещу положили на обследование: Володя был почти уверен — окажется самое худшее. Довел ее батя, Анатолий Николаевич, доконал. К теще Володя относился очень хорошо: ни одного лишнего вопроса не задала, ни одним косым взглядом не обидела. А какой вкус! Такой ремонт в квартире отгрохала — люкс! Хорошая баба, да вот, перебежала ей дорогу черная кошка с литературным именем. Небось отец ее Достоевского в деревне почитывал? Хотя — откуда? Был простой мужик. И она — медсестра в больнице. Хорошо еще не в той, куда положили тещу.

Марта с утра села рисовать: она любила изображать на бумаге какие-то немыслимо-разноцветные растения, яркие цветы. В общем. получалось красиво.

А Володина мать изящно вышивала шелком — и тоже все цветы…

Хорошо было бы ему с Мартой, относись он к ней не как к милой сестре, а как к женщине. Но ласки ее были так целомудренны и так привычны, будто чашка чая утром. И еще Марта, пожалуй, слишком мужа боготворила: Володя знает, Володя сказал, Володя самый умный, Володя, Володя… Она единственного боялась — его пьянства. Может быть, догадывалась, что, стоит ему вырваться на волю, он тут же расслабляется и летит его душа… куда? Когда впервые она увидела его пьяным, просто сильно испугалась: он кричал, рыдал, обнимал дерево во дворе, плакал, что он — Володя и есть это дерево, вросшее в землю корнями, а ему хочется рвануться из земли … Тогда Анатолий Николаевич вызвал через знакомого доктора бригаду, Володю увезли в психдом. А через полтора года после замужества Марта вновь стала свидетельницей Володиного запоя: неожиданно вернулась в город с дачи, он открыл ей дверь. О, Господи, что она увидела! Глаза его были безумны, его лихорадило.

— Ненавижу тебя! — Закричал он ей. — Твой отец негодяй! Опять свезете в психушку!? Иди, иди, докладывай папаше! — И обложил ее матом.

Она быстро собралась — и приехала — то без намеренья его поймать, а за простынками для первенца, которому исполнилось только два месяца, выбежала из дома, села в электричку… И ничего не сказала ни матери, ни отцу. Но с того тяжелого для нее дня, она приняла первое в жизни самостоятельное решение — никогда не нарушать Володиного одиночества. Пусть дома, с ней, он будет всегда трезвым, милым, спокойным Володей, тогда темные стороны его натуры никогда больше не закроют тихого света ее домашнего очага.

И Володя о том случае ей не напоминал. А, может, и запамятовал? Кто их знает, психопатов? А что Володя к психопатии склонен, Марта убедилась. Правильно, выходит, отец свез его?

Вообще, Марту воспитывали совсем не так, как младшую, Ольгу. Той отец позволял все и сам говорил с ней откровенно: и о продажности городского руководства, использующего партию как средство для личного процветания, и о кое-каких своих принципах: с волками жить по волчьи выть, но — тихо выть, осторожно, л а с к о в о. Сделал он Ольге и квартирку — пусть себе погуляет перед браком, а то потом сломает жизнь и себе, и мужу. Он считал, что Ольга — очень страстная натура, способная на импульсивные поступки. А Марту и отец, и мать ограждали от любой правды, способной расстроить мир ее девичьего терема: мечтательная, чистая, она искренне радовалась, когда ее приняли в Комсомол. И хотя секретарь обкома всем задавал один и тот же вопрос — читал (а) ли ты «Как закалялась сталь?»— и все, не сговариваясь, лгали, что не только читали, но и вообще лучше и любимей книги у них нет, Марта, в детстве проплакавшая над судьбой Николая Островского, на тот же вопрос отвечала искренне. Она не обманула секретаря, не сказала, что книга Островского — ее любимая, призналась только, сколько слез пролила в тиши спальной над бедным героем. Она вряд ли когда обманывала вообще. И в Володю она влюбилась всей юной, безмятежной душой — только увидела его в дверях их квартиры — яркоглазого, смеющегося, чуть нахального и в то же время по-крестьянски застенчивого — и поняла: он! Его горячие неловкие объятия слегка согрели ее прохладную кожу, а жалостливые рассказы о собственном трудном детстве, о круглом крохотном иллюминаторе, который ему удавалось продышать в морозном стекле избы, затонувшей, точно подводная лодка, в тяжелых волнах снега, вызвали в ее нетронутой душе какой-то звенящий, тоскливый отклик. Рано пробудившаяся у Володи тяга к знаниям, к книгам вполне соответствовала ее правильным представлениям о детстве вышедших из низов (отец это иногда подчеркивал) выдающихся людей. Доверчивая и пугливая, она не могла и предположить, что именно ее отец, создавший из алкоголя страшный и потому влекущий запретный плод косвенно способствовал хоть и редким, но сильным выпивкам своего зятя. Володя дошел до такой мысли сам, но понимание не остановило его. Наоборот, из инфантильного желания делать все наоборот, — так он, тихий отличник, доводил непослушанием до ярости своего однорукого отца, — он даже порой злорадствовал, что тесть, предпочитающий иметь родственника с небольшим пятном, а не херувима, и не догадывается, какого змия вскормил он: пятно — то все больше смахивало на узкий канал, ведущий в бездну. Именно там, возле черного входа, балансируя, как немой мим, на самом краю, Володя впервые и увидел невысокого носатого человека с горящими глазами, сгорбленного над старинным трактатом. На черном столе стояла агатовая ступа, в узкое длинное окно заглядывала Луна. Все было так зримо, как в фильме; но словно Володя, сам попал на съемочную площадку и смотрит на неизвестного не из кинозала, не из комнаты, как на телеэкран, а изнутри, оттуда, может быть, со стороны неведомого режиссера, снимающего эту фантасмагорию или как там ее назвать. И такое странное охватило его чувство: он понял что спит, что этого ученого горбуна видит во сне, но в то же время он не может проснуться, потому что проснуться значит упустить что-то очень важное и что-то совершенно необходимое забыть… И уже на самой границе между сном и явью, молнией мелькнуло: это же был я сам, я искал… в который раз… в последний раз…Что в последний раз?! Он проснулся, поплелся в пустую кухню пить воду: внутри был непереносимый жар. Как в тигле. Попив прямо из-под крана, он снова, дойдя до спальни, упал на кровать и прикрыл тяжелые веки. Опять появилось перед внутренним взором смуглое лицо двойника, но тут же пополз откуда-то странный красноватый туман, поднимаясь все выше и становясь все гуще, и человек растворился в нем, а Филиппов снова очнулся и такая бесконечная пустота открылась его сердцу, что он с трудом удержался, чтобы не пойти в клозет и, хладнокровно опробовав прочность еще советской трубы, не накинуть петлю … Навязчивое это желание появилось у него после гибели его первой невесты — огненноволосой Елизаветы.

Спасла его, как всегда, самоирония: это лишь пьяные мои фантазии, я же псевдолог, лжец, ничего т а к о г о не привиделось мне, все — театр моей души, у которой нет зрителей, только я сам … а чувство пустоты откуда? да просто недопил. И он пошел и выпил еще. И снова провалился в хмельной сон, приснилось ему, что идет он по институтскому коридору, открывая почему-то все двери, одну за другой, и снова захлопывая их, он что-то ищет, но что? Вдруг навстречу из кабинета директора выходит его тесть, он улыбается Володе сладко, Володя удивляется — почему Анатолий Николаевич так нелепо одет, как на театральной сцене, в какой-то средневековый костюм, тесть почтительно кланяется ему — и это тоже смущает Володю. Он приостанавливается возле Анатолия Николаевича и тут же вспоминает: вот, что я ищу — золото! Кто-то сообщил, что где-то здесь, в институтских коридорах, спрятано много золота! Кажется, там, вон за той дверью! Оттолкнув тестя, он срывается с места и несется по коридору, но, налетев на какую-то безмолвную фигуру, стоящую у двери, падает на пол. — У-убью! — Кричит он. И от собственного сдавленного крика просыпается.

В окно светит Луна. В квартире холодно. Лунный свет. Правду говорят, мертвая планета, Филиппов садится на кровати, мертвая Царевна…

Утром, приняв душ, обрызгав себя недорогим дезодорантом, он отправился на дачу — к семье. Марта обрадовалась ему:

— Приехал? Завтракать будешь?

— Нет, поел, — соврал он. Даже от представления, что он берет в руки вилку и нож, затошнило. Он мысленно вонзил их в зеленый дачный забор. Стало легче.

— Тогда пошли на реку…

В ситцевом сарафане, в красных бусах, черноволосая в отца, она показалась сейчас Володе хорошенькой, он пристально вгляделся в ее глаза, не замечает ли помятости его щек и похмельно-красных век, но кукольное личико ее было безмятежно, улыбаясь, она держала за руку младшенького Мишутку, и впервые за несколько лет совместной жизни Володя подумал спокойно и почти радостно: а что, собственно, мне еще надо? Все хорошо, все хорошо.

— Идем, — он тронул ее за округлую руку, погладил кудрявый вихор сына.

Они вышли за ворота. Лето уже набрало силу: покрупнели листья, запестрели цветы, трава колыхалась, как волосы любимой девушки… Так подумалось Володе. Он был не чужд красивых сравнений, может быть, потому его орнаменты, которые он рисовал везде и всегда, получались такими витиеватыми, по-восточному симметричными, правильными, но образными по-русски. Если бы он украшал ими свою деревенскую избу (мать по-прежнему жила в поселке, но не в своем доме, в двухкомнатной квартире), его изба походила бы на бухарское чудо — и только внимательный взор рассмотрел бы в узорах орнамента завитых петушков яркое солнышко, радугу т веселых петушков.

И от своей новой, смертельно скучной, работы, — Прамчук заставил его заняться научной статистикой, — Володя получал единственное удовольствие: он красиво выводил на глянцевой белой бумаге ряды цифр, ему приятно было изящно располагать столбцы на листе, продумывать размер букв и цифр, изобретать новый шрифт… Перепечатанные данные научной статистики становились ему скучны до омерзения. Мертвое возвращалось к мертвому.

— Все ж таки батя, я биолог, а не сухой червь, — попытался он как-то взбрыкнуть, — вот. послушался вас, а теперь, чувствую, что эта чертова лженаука кровь из меня тянет.

— Пообвыкнешь, Володя, стерпится — слюбится. Я ведь куда тебя веду — к большому месту под солнцем, а не в научное отшельничество. Пообвыкнешь.

— Хорошо, а? — Володя улыбнулся. Марта улыбнулась ему в ответ.

И в этот миг он и заметил их троих: двух девушек и высоченного блондина У девушек были красивые волосы и длинные ноги. Точнее, у одной… Она! Мир качнулся и поплыл куда-то вместе с кукольной Мартой, бедным Мишуткой, дачным поселком. Огромная волна захлестнула его, столь мощная, что он приостановился, не в силах двинуться дальше, а из солнечного сплетения потянулась невидимая пуповина, норовя вывернуть его наизнанку, — к ней! В ногах появилась сильнейшая тяжесть, а в душе все беспомощно сжалось, как будто он вновь оказался в психиатрической лечебнице в кабинете доцента-врача и сейчас скрипучий голос вынесет ему окончательный диагноз, а белая пуповина расплывалась, расходилась щупальцами и тянулась, тянулась, тянулась, выворачивая его сердце…

Только пройти, ничем себя не выдав.

Потом он сидел на песке, думая о своей жизни. Мишутка выкапывал ямку и бегал к воде окунать лопатку. Марта, подставив лицо солнцу, молчала. Ее глаза бездумно бродили то по водной ряби, то по маленьким кудрявым облачкам.

Мог бы он оставить семью? Вот так — одним махом — все бросить, сесть с красивой юной блондинкой в самолет и в другом месте начать все сначала? Говорят, она страшно талантлива. Карачаров назвал ее как-то» очаровательным генератором идей» и человеком с «божьей искрой».

Ну, положим, я завлаб. Кандидат наук. Докторская почти готова. Усыпить бдительность тестя и защитить. Нет, без его помощи эту систематизирующую статистическую чушь нигде, конечно, не пропустят. Там своего такого добра навалом. Занимался бы по-прежнему гомеостазом… Ведь хорошо начинал… Интересно было! Ладно, защитить можно и здесь, это займет полтора — два, ну от силы три года. Потом слетать в командировку пару раз, в другое место, вот, к примеру, в Питер, там найти кого-нибудь, лучше научную даму, договориться о работе и о переезде.

Я, несмотря на свои эмоциональные залеты, по-крестьянски трезв! У Марты квартира есть, на детей буду посылать… И, глядишь, там — там! — попробую и в науке начать все сначала. Неужели у меня не было таланта? Ведь результаты получались! Завяжу с этой мертвечиной.

Но согласится ли она? Молоденькая. Ничего. Марта первого вообще родила в двадцать. А ей уже больше, ведь позади и университет, и начало работы. Может, поступала не один год. Нет. непохоже. Такие поступают везде с первого раза. В ней есть легкость удачливости. Попасть сразу к нам в институт, это надо суметь. Давно все по блату. Гении служат на станциях переливания крови или в районных больницах, а у нас такие как я да как Дима, который без году неделя в институте, и уже тоже завлаб, уравнял нас Карачаров, оскорбил меня. Конечно, лизал ему Дима задницу и лизать будет. Здесь все ясно. Дима — это наш институтский сын полка. Нет у него, видите ли, родителей. Он из физмат школы в университет пришел… Самородок нашелся! Небось бегал к завучу и кляузы на товарищей сочинял, а тот себе «галочки» ставил за отличную воспитательную работу, потому и передал Диму Карачарову как ценный пакет! Си — ро — та!

Нет. Никаких пока детей. Можно и подождать. Но потом обязательно. Я хочу, чтобы у нас были дети.

Марта о чем-то своем грезила под июньским припекающим солнышком, не подозревая, что ее верный супруг уже, в мыслях своих, начинал семейную жизнь с другой — длинноногой блондинкой по имени Анна. «Донна Анна в смертный час свой встанет, Анна встанет в смертный час…» Откуда это? Какой-то классик. Анна Кавелина, он усмехнулся, распрямляя затекшую ногу, ну прямо Анна Каренина… Ладно, пора топать на дачу — дело к обеду.

Но одно — именно в это июньское утро — Владимир понял для себя раз и навсегда: ему не нужна была просто постель, не хотелось ему обычной супружеской измены, он и так порой тихонько побегивал налево, его поманило что-то новое и прекрасное, может быть, просто сама жизнь!

Впрочем, уже поднимаясь с горячего песка, чтобы идти на дачу, сам же и усомнился не только в том, что новая жизнь для него возможна, но даже и в том, что такая жизнь возможна в принципе, и наконец, уже и в самом существовании той, длинноногой — а была ли она в самом деле? Не пригрезилась ли в мареве лета? И только сердце, когда миновал он поворот, где увидел ее утром, заболело и так защемило душу, что метущийся, жалкий разум не мог не сложить безмолвное, безутешное слово: любовь.

В общем, нечего огород городить, даже знакомиться не буду. Какая любовь? Детский сад. Самообман. Все — от привычной серости моего быта и от извечной тоски человеческого бытия. Такая формулировка немного насмешила его самого. А в качестве лекарства от скуки у меня всегда есть соседка со второго этажа, хлопотушка Женечка и секретарша Нелька. К чему еще сложности? Она, наверное, еще девица Правда, говорят, теперь такое — редкость? Но кто знает? Все. Точка. Не знакомиться. Не думать. Так, ерунды наплел себе, нафантазировал… Кто кроссворды отгадывает, кто на футбольные чемпионаты рвет билеты. А я рисую орнаменты! И орнаменты чувств тоже.

От страшной скуки, честное слово.

Они уже подошли к дому. Мишка ковылял впереди. Марта нарвала по дороге цветов. Сейчас поставит в белую вазу и станет, пока Мишутка спит, рисовать натюрморт. Да, наша жизнь с Мартой — это натюрморт. Мертвая природа. Придется немного подживить ее с Женечкой. Но вечером снова началось: дикое, какое-то нечеловеческое по силе, штормовой волной поднималось в нем желание обладать ею. Он ходил, ходил, ходил по мансарде, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся стихию. Солнечный удар. У Бунина? Но он — поэт. А я — я карьерист.

И Бунин развел своих случайных любовников навсегда. А по мне так это не солнечный удар, не шторм, а просто моя личная паранойя. Паранойя любви. Было и прошло. У тестя всегда есть в запасе доцент — приятель и седуксенчик — тазепамчик.

12

Если с Олюшкой Анатолий Николаевич кое — чем делился из соображений воспитательных: пусть она знает, что наш мир — полностью продажен, пусть никому особо не доверяет и всегда будет на чеку, — не всем же, как Марте, удается всю жизнь прожить под колпаком, — то Володю он приобщал и к стратегии, и к тактике своей мудрой дипломатии. Надо сказать, что Володя был слишком наивным, когда пришел к ним в институт, доверчивым и хвастливым: только что-нибудь ему удастся, он тут же бегает по всему институту и рассказывает, какой удачный получился эксперимент. Молчи, дурак, учил его бедующий тесть. Если будешь молчать, все для тебя сделаю. Первым станешь. Лучшим станешь. Главным, наконец! Это была всего лишь преамбула Анатолия Николаевича, увертюра, так сказать. Но на впечатлительного Володю она страшно подействовала. Учил его шеф при закрытых шторах, дома, в своем кабинете. Бледная Ирма Оттовна подавала кофе. И круглолицая Марта уже смутно маячила в глубине квартиры. Как-то она даже сама открыла им дверь, Володя краем глаза отметил, что ничего она, миленькая, но она была дочерью шефа, то есть далекой и недосягаемой, как звезда… Влечения она у него не вызвала. Правда, немного помечтал он о ней, как ребенок мечтает об игрушке, стоящей за стеклом яркой витрины магазина, помечтал и забыл. Он ведь был уже помолвлен с другой — шальной директрисой кинотеатра — огненноволосой Елизаветой.

А мечтать Володя вообще-то любил с детства… Ничто ведь так не развивает воображение, как тюремное заключение и зимняя жизнь в деревне, при отсутствии телевизора — этого всепожирающего дракона. И от книжек Володя не отрывался лет с девяти. Долгими зимними вечерами, когда по единственной, длинной и узкой, деревенской улице мела, завывая, метель, нагоняя на детскую душу страх и тоску, много раз перечитывал Володя волшебную повесть Погорельского «Черная курица, или Подземные жители». Он представлял себя тихим мальчиком Алешей, которого наградили за спасение Чернушки конопляным зернышком, способным наделять удивительными способностями. Нет, я, если бы у меня было конопляное зернышко, оставался бы скромным, хорошим, мечтал Володя. Может быть, я бы стал даже самым сильным, Властелином мира! Все бы говорили обо мне, все бы знали меня, а я совершал бы только добрые поступки! Королевство Подземных жителей подолгу занимало его впечатлительную душу. Золотые двери и золотую посуда, тропинки, усыпанные бриллиантами представлял он так отчетливо, что, услышав, как мать зовет его ужинать, не сразу понимал, где он и кто он… Нет, если бы Алеша, то есть Володя, свою Чернушку не предал, он механически запихивал в рот надоевшую картошку, все было бы хорошо, и я буду ей всегда верен и свято буду хранить ее тайну…

И когда щупловатый черноволосый тесть в который раз приоткрывал ему служебные секреты, показывал те невидимые ниточки, за которые можно подергать этого завлаба и того доктора наук, когда их скрытые пороки, их большие и маленькие темные пятна, точно географическая карта, расстилались перед Володей на красном полированном столе Анатолия Николаевича, вдруг, однажды, когда тоже мела метель за окном, показался он Володе превратившейся в заместителя директора по науке Черной курицей, благодаря которой суждено Володе удивлять всех своими способностями и и талантами, — нужно только молчать, молчать и молчать!

Что, собственно, я и делаю. Но теперь — по иным причинам. Он грустно усмехнулся, вспоминая.

Конечно, Володино повзрослевшее и ставшее изворотливым сознание давно забыло про какую-то волшебную повесть, много раз читанную — перечитанную в детстве, но там, в глубине его души, однажды отразившись в ее темных, водных зеркалах, детские мечты и желания остались жить навсегда, там все так же сверкали драгоценные камни на дорожках Подземного государства и копошилась Черная курица, и эти вечные отражения отбрасывали на все, что являлось Володе в обыденной реальности, в особенности на встреченных людей, странный, возможно, искажающий свет. Отражение требовало живого воплощения, надеялось обрести плоть и кровь. И Володя, того не осознавая, жил вечным ожиданием: вот, свершится чудо, и конопляное зернышко окажется в моей ладони! Если бы не это постоянное ожидание, конечно, не зернышка, о котором Володя позабыл, как и про книгу, в которой о нем было написано, а упорное ожидание чего-то неясного, изматывающее именно своей туманной неопределенностью, Володя, возможно, был бы счастлив. Так он иногда подумывал в тишине своего кабинета.

А тесть — хитрый жук сразу уловил: молодому мэнээсу нравится оттеночек таинственности, — и уж так напускал туману, не без жутиков, признаться, что иногда у Володи начинала кружиться голова и географическая карта, полная пятен и пятнышек сотрудников, а также линий — дорог нужных связей и обходных путей, расплывалась перед ним в какую-то одну грязно — мутную лужу. Но переборщил старый интриган: сходство его с Черной курицей, мелькнувшее в самом начале Володиных хождений в дом Прамчуков, быстро испарилось: не милый друг, скрашивающий тоску детского сердца, но усатый генералиссимус тридцатых годов Двадцатого века, предстал перед его напуганным воображением.

В тот же вечер удрал Володя к своей огненноволосой Елизавете, с которой намеревался пожениться, как только пройдет защита его кандидатской диссертации.

Но перед самой защитой произошла у них большая размолвка. Сначала двое суток они выпивали и занимались любовью. Неистовая Елизавета влекла его и своей популярностью у мужского пола, и тем, что она и Володю, до той поры робкого и малосильного в постели со случайными подружками, наделила своей огромной физической энергией. В общем, наверное, он и мог любить только тех, кто вольно или невольно обогащал чем-то его самого.

До Елизаветы у него была Людмила… Но оставила она лишь «занозу в сердце», как выразился один из Володиных приятелей о своей неудачной первой любви.

Приятелей пришлось всех разогнать: Марта с брезгливой настороженностью относилась к чужим людям, приходящим в ее тихий прозрачный дом. Но это было позднее…

Елизавета обучила Володю всем чудесам секса, тогда еще не растиражированным видеопродукцией. В то утро, после особо смелых ласк, от которых он по-ханжески отмахивался сначала, но без которых, вкусив их, как запретный плод, уже не мог существовать, Елизавета разглаживала холодным лезвием ножа свои отяжелевшие веки, смотрела, не стесняясь, голая в зеркало на свои уже немного отвисшие груди и говорила своему изображению то ли ласково, то ли осуждающе: «Ох, и б-дь! Ох, и шлюха!»— и Володя, созерцая похмельным взором свою кинодиву, испытывал смутное чувство любви и отвращения одновременно: он и к себе так относился — с любовью и отвращением, и свое второе «Я», прекрасное, огненноволосое, смелое, щедрое на ласки, но безудержное, хищное и порочное, видел в Елизавете.

Вечером у него была назначена важная встреча с Анатолием Николаевичем, а днем, съездив на работу и отметившись, да, тогда они могли месяцами не работать, лишь «отмечаться» и получали исправно зарплату! — он зашел к Елизавете: то, что его невеста и любовница— директор известного в городе кинотеатра тоже приятно щекотала Володино самолюбие.

Несмотря на скромное название — «Пионер» — в кинотеатре показывали по вечерам и не пионерские фильмы. В подвале работал бар, напротив громыхал тир, а в небольшом зальце пели какие-нибудь не очень удачные певцы и выступали порой малоизвестные кудрявые поэты. Поэты потом почему-то обязательно заходили в тир, делали пару неточных выстрелов и нимало не смущаясь этим, спускались в бар и оседали в нем до самого закрытия. Елизавета тяготела к людям искусства. Она часто выписывала им не одну, а пять оплачиваемых «путевок» за одно выступление, — и они любили бывать в «Пионере», читая свои вирши не только по вечерам, но и днем — для детворы и старушек.

Для Володи все поэты были на два лица: походившие на Есенина или на Блока. Женщин-поэтесс Елизавета не приглашала принципиально. Она предпочитала быть не просто королевой, но и единственной женщиной среди табуна мужиков.

И в тот день у нее торчал в кабинете какой-то псевдо Блок: то ли Мыльник, то ли Мельник по фамилии, потом вдруг, лет через пятнадцать, взлетевший в поэты-песенники и ставший знаменитым… Нет, Мельник или Мыльник к тому, что случилось с Елизаветой, отношения не имел, тогда он просто сидел у нее, осторожно утешая, а она рыдала и пила коньяк, как воду. Правда, потом жена этого Мельника — да, фамилия его была именно Мельник! — стала директором «Пионера», и злые языки поговаривали, что она, мол, и накатала сама куда следует телегу на огненноволосую диву. Что было написано, Володя так и не узнал. Рыдала Елизавета безутешно.

— У меня такие страшные неприятности, Володенька, — шептала она, прижимая к себе его черноволосую голову. Поэт тактично удалился. — И растрата большая, и… не только… Наклепал кто-то на меня! Что будет!?

И тут Володя испугался. Действительно, что будет!? Мало ли куда написали?

В дверь постучали.

— Войдите! — Рыдающим голосом пригласила Елизавета. Вошел ее брат, Антон.

— Ладно, — поспешно сказал Володя, — я тороплюсь. Пока — Он встал и быстро пошел к дверям.

— Не уходи! — Елизавета выскочила изо стола. — Останься!

— Дела у меня, Лиза, — проникновенным голосом сказал Володя и как-то по-отцовски взросло посмотрел на нее. — Держись.

Она выбежала за ним, проводила по лестнице и в открытую дверь крикнула:

— Завтра я буду здесь с десяти утра, приходи сюда или сегодня после двенадцати домой.

Володя не пришел ни ночью, ни утром, ни через день. Как он себе объяснил — просто закрутился, замотался, то с шефом встречался, то работал… Во вторник, — он никогда в жизни не забывал, что это случилось именно во вторник, — ему позвонил Антон, брат Елизаветы, и будничным голосом сообщил, что она покончила с собой, а похороны в четверг, в два часа, панихида в «Пионере».

Володя тогда пил три дня беспробудно, и сейчас вряд ли может утверждать наверняка, что на похоронах был. Помнится смутно лицо Елизаветино — с закрыми глазами и косынкой на шее — но, может, во сне приснилось?

А на четвертый день его вызвал к себе домой Анатолий Николаевич. Он был строг, в черном костюме с галстуком, лысеющий лоб поблескивал при свете лампы. Володиному пропитанному алкоголем мозгу показался он в тот вечером директором бюро ритуальных услуг. Может быть, самого главного бюро. То есть, говоря проще, самим Князем Тьмы.

— Володя, — мягко заговорил он, — я безусловно сочувствую тебе…

Володя насторожился. Струйки страха поползли под его коленками и стали, извиваясь. подниматься вверх, по ногам.

— …Потерять близкого человека — всегда тяжело…

Володя сидел в кресле, чувствуя, что душа его, точно рыба в сети, колышется в нитях быстрых и путанных взглядов щуплого, коварного и всемогущего Анатолия Николаевича.

— Я и сам знал Елизавету. Неприятности ее не умаляют ее красоты. А неприятности были большие. — Глаза шефа выстрелили прямо в Володины зрачки.

Это был конец.

13

Елена принадлежала к вечному типу девушек и женщин, способных увлекаться только теми представителями противоположного пола, которые уже влюблены в их лучшую подругу или близкую приятельницу. И потому, напуская на себя сонный и скучающий вид, хоть и поспав, между тем, вполне сладко, она внимательно оценила отношения Ани и Гоши, Георгия, а также его дачку, машину и черты характера, так сказать, и почувствовала к нему сильный интерес, который уже к вечеру того же дня определила как вполне оформившуюся влюбленность. Некоторая прагматичность не отрицала чувства: ум с сердцем в ладу, вот и все.

Елена не грезила о заграничных виллах, о сыне американского миллионера, о старинном замке, где устраивает она балы для высшего света Европы. Такие мечты уже просочились в постсоветскую прессу, и многие уже выпрыгивали прямо из колонии строгого режима сразу в Штаты или Германию. Детей начинали наиболее смелые называть Артемами в честь первого официального предпринимателя — миллионера. Но Елену мало задевали необуржуазные перемены. Всем переменам суждены когда-то свои перемены: яркое остается только в кино, ну разбогатеют пятьсот человек, что с того? — остальные-то будут жить, как жили, — обыденность всегда победит. И обыватель во все времена одержит верх над любым, самым знаменитым, авантюристом.

И Елена, разумная девушка двадцати двух лет, заканчивающая факультет иностранных языков, сделала свой выбор: обыкновенное меня вполне пока устроит, надо пораньше родить, а потом, лет через восемь, буду ездить в Европу и там уж посмотрим… Фактура у Гоши что надо. Мать Елены всегда говорила: когда будешь выбирать мужа, подумай о наружности ребенка. У тебя широковат нос, тяжеловат подбородок. Ищи парня породистого: чтобы нос прямой, чтобы фигура отличная.

И Елена, достав карты, села и стала гадать. Ей падал бубновый король. Но рядом с ним розовела кудрявая дама.

Мать Елены, врач скорой, ездила сегодня по вызовам. Отца у них не было пять лет: ушел к другой, там родился ребенок… Елена в своей двухкомнатной квартире была совсем одна. И она позвонила Гоше.

— Привет, скучаешь?

— Не то чтобы да…

— А то приезжай, позовем Аньку, поотрываемся?

— Давай.

Он собрался быстро и тут же приехал. Теперь перед Еленой стояла главная задача — убрать соперницу. Позвонив Гоше, она тут же позвонила Ане.

— Ну ты как?

— Читаю.

— Я тебе вот что звоню, Анька, — Елена еще не придумала, что и как сделать. И вдруг ее осенило. — Помнишь этого, Филиппова, который с моей Викой переспал?

— Ну… и что? — Анин голос словно покачнулся.

— У них уже ничего нет, давай я возьму у нее его телефон?

— Жену нервировать?

— Семья его на даче. Он один в городе.

Аня помолчала.

— Ну, возьми…

Елена тут же позвонила Вике, Вика похмыкала, но телефон дала. Однако, Елена сама звонить почти совсем незнакомому ей Филиппову не стала.

— Приезжай сейчас ко мне, — позвала она опять по телефону Аню, — придет Гошка, мы тогда пригласим к нам и Филиппова. С мужиками интереснее, чем с мальчиками, верно?

Аня и Гоша приехали почти одновременно; он чуть раньше. Она чувствовала в себе тот непонятный озноб, который бывает у некоторых людей перед грозой — точно повышается температура. Гоша, конечно, не занимал ее совершенно. А он, раздражая Елену, смотрел только на Аню и говорил, сам того не замечая, только с ней. Ничего, думала Елена, отольются тебе мои слезки, петушок! Впрочем, таить на него зла она не собиралась, прекрасно осознавая, что его уводит.

— Гоша, — попросила она, — позвони одному мужику, попроси его к телефону, а потом дай мне трубку.

— Да ладно.

Володя действительно оказался дома.

— А я вас видел в поселке, — сказал он, когда Гоша передал трубку Елене, — у обоих такие хорошенькие девичьи фигурки. — Елена была польщена. — Скажите, как до вас добраться.

Елена быстро и четко объяснила. Через двадцать минут он уже был у них, наскоро одетый в синие джинсы и джемпер на голое тело. Грудь его, безволосая, как яйцо, немного раздосадовала Аню, которая сидела в углу, в кресле, делая вид, что внимательно читает журнал.

Гоше он не понравился с первого взгляда. Какой-то жук, подумал он, и на разбойника похож. Гоша про себя, не в слух, всегда использовал какой-то полудетский язык.

И Филиппов был явно не доволен присутствием второго.

— Я думал, здесь только дамы… — сказал он, даже не попытавшись недовольство скрыть. — Так сказать, полный накол. — Он пролагал, что с молодежью надо говорить на идиотическом жаргоне. Сейчас бы он так много отдал, чтобы сбросить лет десять и вновь стать свободным, как юный орел! — Нет, нет я не пью, — отказался он от предложенного Еленой вина, — а если пью, то много. Сейчас я работаю над статьей.

— Георгий, можно тебя на минуту, — Елена выманила Гошу в кухню. — Порежь колбасу…

Расчет был точен. Пока они отсутствовали, Филиппов мгновенно договорился с Аней. И, когда Лена и Гоша вошли, они уже стояли, готовясь уйти.

— Приносим извинения этому дому, — сказал Филиппов, торжествующе на молодого соперника посмотрев, — но мы с Анной вас покидаем. Решили побродить по вечернему городу. Лето…

— И мы… — начал было Гоша…

Но Филиппов с такой быстротой вытолкнул Аню за дверь, что Гоша даже не успел закончить фразу.

— Бежим! — Шепотом крикнул он, захлопывая дверь и глядя на Аню горячими глазами. — Погоня! — И они слетели по лестнице, словно школьники.

Городской вечер сверкал огнями, прошел дождь и блики, отсветы, огоньки плавали в лужах, пахло цветами и сигаретным дымом, откуда-то доносился старинный романс.

— А куда бежим? — Они стояли под огромным тополем, крона которого издавала монотонный шум, едва различимый в звуках вечера, но могучий по той возможной силе, котируя таил в себе зеленый лиственный рой. Она подняла глаза — их взгляды встретились.

— Давайте… ко мне.

И в нем точно оркестр зазвучал и душа его откликнулась: «Только раз бывают в жизни встречи, только раз судьбою рвется нить, только раз…»

Оставшись одни, Гоша и Елена, почувствовали совсем разное. Она — немного злорадное удовольствие, что все получилось, как она и спланировала: точно актеры, Филиппов и Аня, сыграли ею, Еленой, поставленную для них пьесу; он — печаль. Печаль Георгия была такой силы, что у него заболела голова. Сначала он хотел сразу уйти, но, представив, какая тоска по случившейся потере охватит его дома, как начнет хлопотать его усталая, одинокая мать, думая, что он, ее милый сын, ее надежда и опора, простудился, то есть пропустит занятия в университете, что у него обострился тонзиллит, а значит может быть осложнение… И он остался.

Елена приготовила кофе. Потом дала ему аспирин. Таблетка тоже не подействовала. И тут Елену осенило. То была вторая победа, может быть, гораздо более важная, чем первая — спланированное усечение подруги и вечер один на один с Гошей.

— Я умею снимать головную боль, — сказала она, — ладонями. Сядь и расслабься.

— Тоже — ведьма! — Хрипло проговорил Гоша, отдаваясь жару ее пальцев.

— А кто еще? — Она засмеялась, угадав, что держит в руках маленький ключик к его душе.

— Аня.

— Я об этом не знала. — Она сделала многозначителью паузу. — Ей нельзя верить. Она — фантазерка. А лечение биополем требует очень серьезного подхода.

— А у тебя это откуда?

— Не знаю. Но всем в институте я снимала головную и зубную боль.

И правда, боль начала понемногу отступать. Он расслабился, по телу потекло тепло. Может, самовнушение?

— А что ты еще можешь?

— Влюбить в себя на всю жизнь того, кто в меня не влюблен.

— И меня?

За окном рявкнули тормоза. У него потемнело в глазах. Он спросил это севшим голосом, уже понимая, что вошел в речную воду с желанием утонуть — а зачем, зачем теперь, когда Аня ушла с другим, ему радостно и свободно плавать на гребнях резвых кудрявых волн, на дно, на дно, в объятья русалки. И пусть внешне русалка — Аня, а Елена, скорее, похожа на веселую молодую вдову, остается только одно — утонуууууть! И поцелуй их был, как омут. И вдруг, уже кружась под водой, он натянулся, как струна, — нет, нет, не хочу тонуть! — и стал по — собачьи отфыркиваться, барахтаться, чтобы выбраться на берег. Любовницей она оказалась такой опытной, или он был еще слишком необразован в любви физической, что долго, весь следующий день, тело его тут же откликалось на любой эротический знак: обнаженную девичью коленку, картинку в журнале, женскую улыбку в метро… И тем не менее он принял трезвое решение — с Еленой больше никогда!

А она, улыбаясь на улице всем встречным парням, уже была уверена: еще одна такая встреча и цель достигнута. О, неужели я так сильна? И ей страстно хотелось скорей, скорей сходить с ним в Загс, а потом… И она улыбалась встречным парням, оценивая каждого как своего возможного любовника.

Но потом ей стало стыдно и она пришла домой, открыла блокнот, в котором иногда делала дневниковые записи, чтобы, как она шутила, скрасить себе долгую скучную старость чтением своих девических заметок, и написала крупно и отчетливо, как отличница.: «Я хочу выйти замуж за Георгия. Он — чудо! Я клянусь, что не изменю ему ни разу ни с кем!»

14

Лечащий врач вызвал Марту звонком. Значит, что-то ужасное! Она быстро собралась, позвонила Володе на работу.

— Его нет, — сказала секретарша Неля. Ей так хотелось сказать супруге шефа: «И не было сегодня совсем» — Неля была в курсе — и очень в курсе! — что Филиппов летом всегда живет один в городской квартире. Но она удержалась.

— Ушел по делам.

— Передайте ему, пожалуйста, что я уехала в больницу к маме. Меня вызывает ее врач.

— Дай Бог, все обойдется, — тут же посочувствовала Неля. Она вообще умела быстро откликаться: и сочувствовать, и осуждать, и делать нужные выводы. Секретарши, как резиденты, любила говорить, выпив рюмочку с подругами, никто о них ничего не знает, а они все обо всех. Но она несколько переоценивала свою засекреченность. Многие догадывались, что отношения ее с Филипповым несколько ближе, чем тому полагается быть. Но и эти некоторые тоже кое-что переоценивали. Тот единственный эпизод, когда нетрезвый Филиппов привез ее к себе, так и оставался пока единственным, что заставляло Нелю кусать от досады накрашенные ноготки. Мысленно, разумеется, так как ноготками она очень и очень дорожила. Досаду вызывало лишь то, что он, действуя ей на самолюбие, почему-то не предлагал больше провести вместе время, а она полагала, что такие, неформальные, отношения с шефом просто необходимы для хорошего и спокойного семейного быта: и лишние деньжата выпишут, и никогда не уволят за какие-нибудь ошибки, и мужу можно всегда сказать, что на работе ее весьма ценят. С мужем она, кстати, жила душа в душу: он верно служил своему начальнику, она — своему. Правда, в ее преданности всегда была нотка — хитринка, но на то она и женщина! И все — таки, хотя Филиппов регулярно выписывал ей премии, пока отношения их не превратились в стабильные — два раза в месяц как минимум — она покоя не чувствовала. Самолюбие тоже было задето: она что ему не понравилась? У нее хорошенькие ножки, хорошенькая мордочка…Так чего? Достоинства мужские самого Филиппова ее мало волновали, но кое-что как опытная молодая бабенка оценить она сумела и, мельком оглядев его, голого, сделала вывод: ему бы конюхом работать ай-да-ну.

О жене его, Марте, она была наслышана; ни в какую положительность той она, разумеется, не поверила: глупость! — просто «тихий омут». С такими женами жить тяжело; другая побегает, немножко изменит, немножко приврет, а дома, как Неля, сама ласка — только милая улыбка и мужу и дочери, Катюше. А эта Марта небось ходит, как пипа Соликамска… тьфу. Интересно, где Филиппов провел ночь?

И тут он появился, улыбнулся, прошел в кабинет. Мешки под глазами, но весь, как начищенный сапог. М — да.

— Владимир Иванович, вам звонила супруга. Она уехала в больницу к Ирме Оттовне.

— Что-то случилось? — Он резко повернулся. Улыбка соскользнула с его лица…

Ящерка. Вот кто она. Аня — ты маленькая Хозяйка Медной горы.

— Не знаю. — Она неинтеллигентно пожала плечами.

Он тут же вышел на улицу, поймал такси. Конечно, именно сегодня ночью с тещей должно было что-то случиться. Сегодня ночью на крышу моего дома упала крохотная ящерка с короной на голове. И она разрушила, точно глыба, крышу жилья моего. Сейчас начнется.

Он вошел в вестибюль больницы. Всегда в больницах прохладно, даже в жару. Как на кладбище. И пахнет… моргом. Мысли были неприятными для Володи, ощущения тоже, впрочем, чего можно ожидать в больнице, когда тебе навстречу везут на каталках по коридору тяжелобольных?

У тещи была отдельная палата. Анатолий Николаевич мог бы иногда в ней и переночевать — пустовала еще одна кровать. Но страшно мнительный, он после посещения больницы мылил и мылил руки. А деньги пересчитав, даже протирал ладони медицинским спиртом Марта сидела возле постели матери, на стуле. Значит, теща еще жива …. Он тоже присел на край кровати, тихо поздоровался. Жена посмотрела на него благодарным взглядом: он приехал так быстро.

— Сегодня ночью маме было очень плохо, — сказала она, — но сейчас уже лучше.

Теща попыталась повернуть голову.

— Лежите, Ирма Оттовна, не надо. — Володя склонился над ее белым лицом. — Поспите лучше.

И теща покорно прикрыла глаза.

Через несколько минут они вышли из палаты.

— Врач позвонил — нужно срочно делать операцию. Они ей вчера утром сказали об этом, а ночью у нее стало плохо с сердцем.

— Переволновалась.

— Она отказалась от операции. И врач не знает, что делать.

— А что у нее … то самое? — Он по-отцовски тревожно посмотрел на жену.

— Да. — И она, уткнувшись ему в плечо, тихо заплакала. — Врач сказал, что чем быстрее, тем лучше. Итак уже надо отрезать…

— Ногу!? — Ужаснулся он.

— Да.

Марта все плакала и плакала. Больничная обстановка, блеклый коридор, крашеный масляной краской, страшное сообщение жены, — все это вдруг лишило его сил. Ноги стали ватными и сердце закололо так сильно, что он, отстраняясь от Марты, схватился за грудь.

— Что ты? — испугалась она.

— Сердце закололо.

Они медленно пошли по коридору, миновали вестибюль, огромная люстра которого была бы уместнее в каком-нибудь более веселом театре жизни, чем здесь.

— Ну что, — он приобнял Марту, — поеду-ка я с тобой на дачу. Тебе будет сегодня одиноко.

— Там Оля. Я оставила с ней детей.

Он со стыдом подумал, что за вечер, ночь, за утро и за весь день ни разу не вспомнил о детях.

— Поеду.

Выйдя за территорию больницы, они остановили частника на иномарке. Импортные автомобили стали уже появляться. Этот сдерет, садясь в машину решил Филиппов, — овес, так сказать, нынче дорог!

Ох, и трат будет много, случись что с тещей, мелькнула мыслишка. И дом вести будет некому — что Марта? Игрушечная жена.

Оля встретила их у ворот. Младший, Мишунька, возился тут же, он ловко набирал в лопатку камушки и бросал.

— У тебя я вижу еще время бросать камни, а у меня — время собирать, так Михаил? — Володя потрепал его по черному вихру. — Живи, малец!

— Иди в дом, Ольга, — попросила Марта, — и взяла на руки сына. — Где старший?

— У соседей, смотрят видео, там и поужинают. Я дала с собой клубники и пирожки.

Дом без Ирмы Оттовны казался пустым: она так вкусно готовила, так быстро и ловко прибирала… А теперь будет— без ноги. Господи боже ты мой, глянул на Ольгу— как-то подурнела она что ли— может, переживает за мать? Круги под глазами… Да, прямо уж переживает, таскается, наверное, почем зря. И папаша ее поведение не осуждает. Почему? Это было для Володи загадкой. Марту держали как голубку в золотой клетке, а для Ольги открыли все двери — летай куда пожелаешь, только покушать всегда возвращайся к родным маменьке и папеньке. Чу — де — са.

— Ужина нет, — сказала Ольга. — Я не успела. Мишка ваш все нервы вымотал, лезет везде, то на стол забирается, то на лестницу. Пришлось с ним быть все время на улице. — Она помолчала. — Ну что там? Как мама?

Марта коротко рассказала, едва сдерживая слезы.

— А где батя? — Поинтересовался Володя.

— Лучше не спрашивай, — Ольга махнула рукой. — звонил! Конечно, там.

Слезы полились у Марты, она закрыла глаза ладонью.

Миша тут же подбежал к ней — мамоська, мамоська. — обнял ручонками ее колени.

— Все вы так, пока крошки — мамочка, мамочка, а только усы вырастут— за первой юбкой побежите!

— Да помолчи ты, — возмутился Володя, — тебе бы, Ольга, в анатомке работать!

Марта накрыла на стол; доели вчерашнюю колбасу, попили чая. Марта почти не ела. Володя тоже сначала хотел отказаться от еды — но потом вспомнив, что почти весь день провел полуголодом, съел оставшиеся пирожки и колбасу…Что делать— пока жив— хочу!

Спать и все забыть.

Филиппов поднялся по деревянной поскрипывающей лесенке наверх, разделся и тут же провалился в сон. Ему снилась деревня, луг, девочка, дружившая с ним, беленькая с веснушками на носу, она бежала по траве совсем голенькая, а он догонял ее — и, когда догнал и обнял, она вдруг забилась в его руках, а он с отвращением к себе и страхом, внезапно там, во сне, вспомнил, что он-то уже взрослый мужчина, он хотел скорее бросить ее в траву, но откуда-то вынырнула машина — она неслась прямо на него, оглушая зеленый луг ревом милицейской сирены…

— Мне сегодня такой странный сон приснился, — сказала Марта ему, когда они сели завтракать, — как будто я на берегу реки и вдруг вижу тебя, ты идешь по другому берегу с какой-то девушкой. Я кричу тебе, машу рукой, но ты не видишь меня… И последнее, что я вижу— надо мной вода.

— Ну и что, — сказал он, зевнув, — сон как сон, ничего особенного… Мне тоже привиделась какая-то ерунда. Всегда летом в жару мы спим беспокойно и потому видим всяческие сны.

— Ночь была прохладная, — вымолвила Марта, глянув на него каким-то отстраненным взглядом.

— Ты засиделась одна, — он поморщился: кусок сыра оказался несвежим. — Ни подруг, никого. Я сегодня позвоню твоей кривошейке. Пусть приедет погостит у нас денек-другой.

— Не называй ее так, — печально попросила Марта.

— Но если у нее действительно … — Он не закончил фразу. Ольга выплыла из своей комнаты, заспанная и мрачная.

— Ты чего такая? — спросил он, усмехаясь. — Лесные клопы заели?

— Сам ты клоп, — парировала она и тут же обратилась к Марте:

— Ты не в курсе, папаша сегодня вечером явится или теперь, пока мать в больнице, будет торчать у своей?

— Тебе, наверное, деньги нужны, — подмигнул Филиппов, — могу занять.

— Мне он сам нужен, а не деньги.

— Я могу ему позвонить и сказать, что ты жаждешь его видеть.

— Откуда же у тебя телефон?

— Телефон этой… — Марта запнулась. — Аглаи?

— Ага, этой людоедки. Он позвонил Неле и оставил номер, сказал, что если он будет мне нужен, звонить туда.

— Дела-а! — протянула Ольга, а Марта повернулась, сгорбилась и стала торопливо прибирать со стола.

Распадется семейка, подумал, вставая из-за стола, Филиппов, а это плохо во всех отношениях. Дай Бог теще, пусть без ноги, но хоть с десяток лет потянуть. Тесть нам всем дорог…

15

… «6 июля 19… г.

В прошлую пятницу ко мне в коридоре института подошел Дима и мы стали с ним болтать о разных институтских делах. Он проехался по поводу нашего директора, Карачарова, мол, тот все, что модно тут же берет на вооружение: сейчас вот с Агни-Йогой носится.

— Так это же хорошо, — сказала я.

— Ему бы на телевиденье!

Как-то незаметно мы вновь заговорили о Филиппове.

— А ему бы кладбищенские оградки делать, я тебе уже говорил, что его любимое занятие — рисовать орнаменты. Давно бы озолотился!

— Выходит, у нас тут каждый не на своем месте, так?

— Ты — на своем. — Он закурил и пригласил меня в субботу прокатиться по реке на теплоходе. И снова я отказалась, у меня всегда есть благородная причина отказов — больная мама.

— Так она вовсе не встает с постели?

— Да.

— Паралич?

— Частичный. И мышечная атрофия.

— Понятно.

Я, конечно, не стала ему объяснять, что к нам приходит четыре раза в неделю мамина двоюродная сестра, старая дева сорока лет, ухаживает за мамой, моет ее, и поэтому я относительно свободна.»

Я отложила дневник сестры на гостиничную тумбочку, выключила ночник. Пора спать. Окно гостиничного номера плыло в темном небе; промелькнули огни летящего самолета, Луна осветила экран телевизора и кресло, отпечатала квадраты паркета…

Бедная моя сестренка! «Относительно свободна»! Тащить на себе такой страшный крест и надеяться на какую-то еще личную жизнь. Впрочем, хорошего человека болезнь ее матери никогда бы не остановила. И что заставило сестру влюбиться в этого Филиппова, мне бы никогда не понравился такой тип, думала я, ворочаясь с боку на бок в жесткой кровати. Внешне он тоже не герой моего романа, среднего роста, брюнет. А уж как человек… Впрочем, пока я мало что могу о нем сказать. Василий Поликарпович считает, что он и виноват в смерти сестры Но так ли это? Пойму, когда дочитаю ее записки до конца… И зачем приходил Прамчук?

Утром, прямо возле лифта я столкнулась с моим гостиничным соседом и стала мучительно вспоминать, как же его зовут. Настроение у него, явно, было прекрасное: он игриво сделал мне комплимент и, шутя, предположил, что я в столь ранний час а было всего около девяти, отправляюсь на свидание.

— Вы же приехали, Дарья, по личным делам, не так ли?

Я кивнула и зашла вместе с ним в лифт.

— И он уже ждет?

— Не ждет, но иначе я его не застану. Знаете, когда человеку семьдесят, он обычно поневоле просыпается очень рано, а, проснувшись, не знает куда себя деть — и часто убегает, придумав себе важное дело: например, посещение почтамта… А мне нужно его застать.

— А вы — оригиналка, — он хмыкнул. И я вспомнила имя соседа: Андрей. У гостиницы его ждала машина. Видимо, его игривость и шутливый тон объяснялись тем, что у него неплохо здесь шли дела.

— Вас подбросить?

— Спасибо. Мне недалеко.

— Тогда вечером — вместе в ресторан? — Я неопределенно улыбнулась. Не объяснять же ему, что, конечно, мне нравятся обеспеченные мужчины, но только те, для которых деньги — средство, но отнюдь не цель передвижения по жизни. А от Андрея, как от алкоголика всегдашним перегаром, только и пахло зелеными купюрами. И случайное знакомство со мной было лишь способом на короткое время отвлечься от своей единственной страсти, чтобы после отдаться ей без всяких воспоминаний обо мне или же любой другой женщине. Так мне показалось. Я мельком глянула вслед приехавшей за ним иномарке, отметив, что номер счастливый: две семерки и две единицы. С детства я обращала внимания на числа, а порой даже считала свои шаги до школы, загадывая на определенное число, вызовут ли меня отвечать домашнее задание, которое я никогда не делала, полагаясь на свои природные способности, которые всегда меня здорово вывозили. Но, застенчивая, я все равно не любила стоять перед всем классом, чувствуя, как оценивающе смотрят на мою фигуру мальчишки и недоброжелательно перешептываются девчонки.

Анна была, наверное, все-таки красивее меня…

Я вошла в свой старый двор и постояла у облупленного фонтана. Если бы сейчас вдруг из него вырвался весенний салют воды, я бы решила, что это — счастливый знак для меня и Максима. Ведь любовь это фонтан или водопад, или июльский ливень… Но чуда не произошло: фонтан был мертв, еще во времена моего детства, он отслужил, видимо, свой срок… А кроме того сейчас март — кто включает фонтаны весной? Неужели и мой Максим, как этот старый фонтан, из отверстий которого могут вытекать только ржавые капли влаги, случайно, благодаря дождю, попавшие в его износившиеся трубы? Неужели первая любовь, о которой он мне сказал как-то мельком, опустошила его душу, иссушила ее подземные воды и у него больше нет сил и смелости любить? Не отпускает ли нам природа каждому лишь определенный запас любви? И можно ли пробудить к жизни того, кто уже свой запас истратил? Того, кто по сути, мертв? Нет, мне хочется верить, есть рецепт, способный опять заполнить прозрачный сосуд его души: это мертвая вода забвения прошлого — и прошлых чувств, и лиц, и своей боли, и живая вода моей любви— я вернусь, поцелую своего мертвого Финиста, и он проснется, проснется, да, да, да! Впрочем, расставание и расстояние так обострили мое чувство к Максиму, что я, как фантаст, нагромождаю на печальные пески разлуки гигантские замки каких-то вымышленных построений … Фонтан… Причем тут фонтан? Или цифры номера машины, на которой уехал случайный знакомый?… Хватит витать в облаках. Максим — обыкновенный человек, не наделенный особой способностью любить. Покой, семья, хороший богатый дом, — вот, что нужно ему. И это хорошо Вот они — умирающие от любви герои романов и фильмов, и моя бедная сестра, попавшая во власть гения чужого воображения. Я в тот миг даже не подозревала, как близко в своих размышлениях подошла к той правде о ее жизни и смерти, найти которую теперь стало смыслом не только моего приезда сюда, но и смыслом вообще Я чувствовала, что тайна ее любви и гибели откроет мне какое-то новое и, может быть, единственно правильное для меня, понимание жизни, возможно, и в себе я обнаружу что-то такое, о чем раньше и не подозревала!

Так мысленно рассуждая, я вошла в подъезд, поднялась по лестнице и позвонила в дверь Василию Поликарповича. Раздались его неровные шаги, он тут же открыл и, увидев меня, совсем, как мне показалось, не удивился.

— Я не вовремя?

— Проходите, проходите. Вы удачно ко мне забежали, с минуты на минуту будет у меня Иван. Он просто жаждет с вами поговорить.

Я вошла, села в кресло, одна ручка которого постоянно соскакивала и, если сидящий не успевал ее ловко подхватить, падала со стуком на пол. Вообще, точно у Собакевича, мебель у Василия Поликарповича, столь же выразительно его самого отражала: несколько стульев, стоящих как попало по всей комнате, где он принимал гостей, вообще едва ли могли уже стульями называться — у двух не было ножек и они были втиснуты между сервантом и стеной, один на другой, еще два не имели спинок, а один имел и четыре ножки и спинку, но был связан веревкой. Лишь два стула, стоящих у стола, были целы… Шкаф тоже прихрамывал: вместо одной ножки под него была подложена какая-то металлическая штуковина В серванте отсутствовало одно стекло. Шторы, когда-то, видимо, дорогие и даже изысканные по ткани и рисунку, сейчас были так грязны, что об их былой изысканности я могла догадаться лишь благодаря своей профессии художника-декоратора. Однако в серванте виднелась серебряная посуда и коньяк Василий Поликарпович пил из красивых старинных серебряных рюмок Он сразу поставил на стол початую бутылку, обставив потребность свою весьма прилично: «Я — рюмочку коньяка с вашего позволения, а вы можете с кофе. А желаете — просто кофе». Выпив, он хитро посмотрел на меня и пошутил: «Засеките время. Стоит мне поставить на стол алкоголь, через семь минут и тридцать две секунды заявляется Иван».

Я, конечно, от коньяка отказалась. К алкоголю и курению я вообще отношусь отрицательно.

— Обижаете, — сказал Василий Поликарпович, — а вот сестра ваша никогда не брезговала посидеть, выпить рюмку и послушать бред старого соседа! — Он помолчал. — И вообще, она была не такая, как все… Помните, кажется у Грина есть рассказ про… запамятовал имя… Вспомнил! Про Ассоль. — Он произнес имя девушки, сделав ударение на первом слоге. — Вот это и была ваша сестра. Я всегда знал, что замуж она не выйдет…

— Но у нее был короткий брак с художником, — вставила я.

— Ерунда! — Старик даже рассердился. — Так! Игрушки! Они и расписаны не были.

Это, кстати, было ново для меня и особенно меня удивило, что узнала я такую подробность не от сестры, а от ее чудаковатого соседа.

— Я имею в виду нормальную — нор — маль — ну — ю! — семью. Я знал — у нее такой семьи не будет. Пока была жива ее мать, пока она лежала на кровати, все говорили, что мать — ее обуза и не дает ей найти личное счастье. Чушь! Она была такая сама… А вот и он! Ну что я вам говорил: семь минут и пятнадцать секунд! Чует, чует ворон! Да это я так, шучу. — Он, видимо, решил, что с определением перегнул палку. — Я всю жизнь шучу. А Иван — отличный парень. Вы, кстати, замужем? — И он заковылял к двери.

Иван на этот раз был еще трезв и, наверное, оттого несколько смутился, когда оба они вернулись в комнату, и он увидел меня. Поздоровавшись, он присел к столу и произнес с ноткой укоризны: «С утра, Василий Поликарпович, и выпиваете.»

— Ты, конечно, не станешь и потому тебе я не наливаю, — старик наполнил вновь свою рюмку.

— Нет, отчего же!

Я засмеялась. Иван тоже Он быстро выпил и спросил: «Огурчика не найдется?»

— Темный ты человек, Иван, ох, темный, — притворно возмутился Василий Поликарпович, — нет чтобы конфет да фруктов попросить!

— Ну это вы у нас аристократ, а я мент!

— Кстати, вы хотели поделиться со мной какими-то соображениями, все-таки вы — профессионал, — я решила смягчить ситуацию, а главное, коньячный разговор мне уже наскучил.

— Вы читали Кинга? — тут же спросил он. — Я кроме детективов ничего не читаю. Кинг, конечно, ерунда, фантастика, но в одном его романе, где поджигательница — девчонка бежит от преследователей, есть такое словечко — п о д т о л к н у т ь. У Кинга словечко-то есть, но как-то не так оно обставлено, а у нас, криминалистов, все проще: за подталкивание статью сразу шьют— это дело уголовно наказуемо. Я все сказал. — Видимо, подполковник любит смотреть вестерны и в воображении видит себя то вождем индейского племени, то шерифом, подумала я…В другой раз мое наблюдение меня бы просто позабавило, но — не сейчас.

— Вы хотите сказать, что был человек, который мог бы ответить за то, что произошло с сестрой?

— Конечно.

— И он мог бы попасть под суд?

— Тонкое дело, но, если собрать факты, тщательно взвесить доказательства, найти ее собственные признания… Но ведь вы не будете этим заниматься, так?

— Пока я ничего не знаю, — призналась я. — Только начала читать ее дневник…

— У нее был дневник? — Иван оживился и со значением посмотрел на Василия Поликарповича, который, как ни странно, полную третью рюмку только пригубил и отставил в сторону. — Теперь мне кое-что ясно. Так дневник у вас?

— У меня.

— Читайте, читайте— и очень внимательно!

— Покажите потом записи ее Ивану, — сказал Василий Поликарпович, — если, разумеется, сочтете нужным. Он ведь опытный работник…

— Списанный на берег за ненадобностью, — прибавил Иван, криво усмехнувшись.

— Да их многих посокращали, — стал объяснять старик. — Время такое тогда пришло — дикое. И нынче — одни коммерсанты кругом, а другими словами — спекулянты. Там купил — здесь продал. Никто не работает, а кто работает, тому не платят И глагол появился соответствующий — крутиться. Он, говорят, крутится, чтобы семью кормить.

Иван вдруг рассмеялся и прищурив узковатые глаза спросил: «Ну-ка угадайте, кто у нас теперь самый крутой?»

— Не знаю, — растерялась я.

— А ты, Василий Поликарпович, знаешь?

— Ну, наверное, эти… новые русские, то есть буржуи?

— И не угадал, не угадал! Самый крутой у нас — композитор Игорь Крутой! — Он даже ладонями хлопнул по столу.

А старик обиделся: «И знать такого не знаю!»

Я поняла, что начинается вторая, развлекательная, часть их утреннего застолья и заторопилась уйти. Уже увлеченные детским подтруниванием друг над другом, они простились со мной без особого сожаления. А я решила пойти в риелтовскую контору и поставить квартиру, которая юридически теперь принадлежала мне, на продажу.

Накрапывал то ли мокрый снег, то ли первый весенний дождь; на асфальте чернели лужицы, я свернула в переулок и попыталась вспомнить, гуляла ли я здесь в детстве. Кажется, где-то неподалеку аптека? В шесть лет я переболела тяжелой ангиной, мне выписали витамины и мы с мамой вместе ходили в аптеку, она купила мне круглые белые таблетки, такие вкусные, вкуснее конфет… Да! Аптека! Надо же! Прошло двадцать два года, кругом супермаркеты, частные магазины, импортная одежда, обувь — ничего нашего… А старушка-аптека жива!

Агентство по недвижимости оказалось в соседнем доме. Визг тормозов заставил меня отпрыгнуть от двери — и оглянуться: из иномарки выскочил Андрей, мой гостиничный знакомый.

— И вы сюда? Вот так встреча! — Он распахнул передо мной дверь. — Решили купить квартиру вдали от столицы?

Мы вошли в мраморный вестибюль.

— Если купить — вам направо, если снять — прямо, а продать — налево. Одним словом, как в сказке!

Я остановилась в нерешительности. Мне, откровенно говоря, не очень хотелось раскрывать перед случайным знакомым свои планы. Но от его напора было просто некуда деться.

— Я здесь всех знаю, мы вам поможем, — шумел он. И пришлось сознаться, что мне нужно идти налево

— Теперь все понятно, — хохотнул он, — скончалась любимая тетушка, завещала недвижимость. А мне — направо! Увидимся в гостинице!

Этого мне, признаться, совсем не хотелось.

Вернувшись из агентства, я снова принялась читать тетрадку сестры.

16

«…Вчера вечером Елена примчалась ко мне и рассказала, что, когда мы с Володей ушли, у Георгия разболелась голова. Елена приготовила кофе. Потом дала ему аспирин. Таблетка тоже не подействовала. И тут Елену осенило. Я умею снимать головную боль, сказала она, просто ладонями. Сядь и расслабься.

Честно признаться, никаких особых способностей у Елены я никогда не замечала. Прагматичная особа — и только «И я ему сказала, — глаза Елены расширились, она выпустила из сигареты клуб сизого дыма. — Влюбить могу в себя на всю жизнь того, кто в меня не влюблен.» «И меня?» — Спросил он севшим голосом. И поцелуй наш был, как омут!

Ленка, ты — эгсгибиционистка, — сказала я, тоже закуривая. Я совсем не люблю курить, но есть в сигаретном дыме какая-то магия — точно сейчас дым превратится в сказочного джина. Боже! Какие мы все инфантильные!

— И мне страстно захотелось скорей, скорей сходить с ним в ЗАГС, а потом… А что было у вас с Филипповым? Он, кстати, ничего. Только распустил себя: мужику тридцать с небольшим, а уже проглядывает животик.

— Да, ничего, — сказала я. — Просто гуляли.

В общем я сказала почти правду: у нас и в самом деле ничего такого, чтобы могло бы заинтересовать Елену, не было. Даже не поцеловались. Я как-то и представить поцелуя с ним не могу. Он такой взрослый. Точно отец. Мы поднялись по каменной лестнице нашего старого подъезда, я открыла ключом дверь. Мама уже спала в своей комнате.

— Попить бы чаю, — попросил он тихо, когда снимал в прихожей мокасины, — а то жарко.

Мы прошли в кухню. Попили чай. Потом я провела его мимо двери в материнскую комнату— к себе. Он упал на диван, тяжело вздохнув, как дед. Его взгляд привлекли висящие напротив на стене большие круглые часы— их когда-то подарили отцу на один из его дней рождений, и он в шутку называл их «корабельными». Видимо, в них и в самом деле было что-то флотское, потому что Филиппов вдруг заговорил о том, как его призвали в армию и он попал на морскую службу.

— Там-то я и увлекся наукой, — сказал он, — полная тоска: кругом вода, вода, вода… Кроме одной женщины одни мужики. Я даже пытался там повеситься, но меня вовремя вытащили и откачали. А потом я стал пропадать в корабельной библиотеке — читал дни и ночи напролет…

Он говорил и говорил, а я слушала, всматриваясь в его лицо. В какой-то момент я вдруг почувствовала головокружение— будто сейчас упаду в его зрачки… Но когда он поднимал на меня глаза — они сверкали, точно изумруды. Я увидела их цвет: темно-зеленые с мелкими черными крапинками — так вот почему они казались черными! Он говорил и говорил, а в глазах его уже пылали огненные отсветы, и лицо казалось все темнее, будто он смотрит не на меня, а на красную лаву расплавленного металла. А он все говорил, я глянула на часы: три часа ночи. Он не замечал времени. Я узнала о его детстве, он до восьми лет жил в алтайской деревне, я представила очень живо симпатичного мальчика, который дышит на заросшее снегом стекло и глядит потом в образовавшийся глазок, точно в колбу, в которой происходит что-то необыкновенное, представила его мать, тихую медсестру, вышивавшую по ткани шелком узоры, и его первую подругу— босоногую белокурую девочку: ее увезли потом из деревни и он, семилетний, ходил и ходил на дорогу, не веря, что она уехала навсегда…

Мне было его мучительно жалко. Жалость текла по моим сосудам и скапливалась в сердце. Когда он вспомнил о своей любви к рыжеволосой Елизавете, я уже готова была заплакать — но непролившиеся слезы иссушил быстрый, как молния, жар ревности. В семь утра мы опять выпили чая, и я проводила его до остановки автобуса. Пели городские птицы, попадались навстречу заспанные уличные коты и потерянная кем-то домашняя, но одичавшая собака долго бежала следом за мной, когда я возвращалась в свою квартиру. Мама уже проснулась и громко требовала совершить с ней утренний туалет. Я наклонилась к ее постели, обняла ее и поцеловала. И ее, прикованную навечно к ее болезни, я любила сейчас как никогда».

Нет, мне видимо, не суждено дочитать! Я встала из кресла. Кто в девять вечера барабанит мне в дверь? Но в общем-то я догадывалась — кто. Андрей, разумеется, вездесущий сосед. Действительно, это был он. И чуть-чуть «под шафе»— так говорит о легком опьянении мой отец.

— А я вас ждал в ресторане. Вы что питаетесь святым духом?

— Просто поужинала раньше вас, — я выжидающе на него смотрела. И мой взгляд мог сказать ему, что мне, собственно, совсем сейчас не до него. Но он не обращал внимания на такие тонкости

— Кофе хотите?

— Спасибо, нет

— Но можно у вас десять минут посидеть?

Я молча указала ему на кресло, сама сев на край кровати.

— И чего нам, дуракам, не жилось в эпоху застоя! Вы-то всех его прелестей не застали, а я успел после института поработать в КБ — кайф! Только ходи да получай зарплату — и не надо ничего делать. А теперь, кто работает, как вол, зарплаты имеет фиг, а кто ворует — король!

Соседу, явно, просто хотелось с кем-то поболтать.

— Болото, конечно, при совдепии было, это факт, но такое спокойное, человечное болото. Сиди себе на кочке и медитируй. Были и те, которые сами удирали в большие воды, а иных вышибали, чтобы громким кваканьем и критикой камыша и затхлой воды не мешали другим спокойно и тихо квакать. Но большинству было хо — ро — шо! А теперь человек человеку волк. Идиоты. Кому потребовалось сделать себе жизнь интересней? И все кричат вслед за телепроститутками «независимость. независимость!». У меня у сына няня есть работала технологом, а сейчас горшки выносит. Я спрашиваю ее, вам, наверное, Глафира, жаль, что затеяли эту перестройку так называемую? А она — нет, наоборот, сейчас демократия, я чувствую себя независимой. То есть работая на государство, она была зависимой, а теперь воспитывая моего отпрыска, она свободная? Дура. И, кстати. она не Глафира, а Галина. Переделалась в угоду моде. Какая демократия? Кто ее видел? Акулы нагло расхватали государственную собственность, теперь концерты спонсируют. Маразм. Я бы уже настоящим директором тогда был — с моей энергией.

— Так вы, по-моему, и сейчас директор? — Напомнила ему я.

— А! — Он махнул рукой. — Производство наше давно бы сгорело — никому отечественная продукция не нужна, потому все маскируемся: выпускаем свое, а называем как-нибудь на импортный манер. Это для маскировки. А так все больше — здесь купил, там продал — вот и живем. А главное, алюминий тащим, где он плохо лежит. Ладно еще заграницу не продаем за бесценок. Я — патриот. И мой зам нормальный парень. Жалко, говорит, страну. Ну, разве это работа? Одно беспокойство. Вот сейчас хотим здесь купить квартиру-под филиал офиса.

— Купите, — вяло отреагировала я.

— Я бы у вас купил, но вы двухкомнатную продаете, а нам нужна одноканатная — Он уже все узнал в агентстве! Вот их заверения о конфиденциальности!

— Они что прямо так вам все и сообщили?

— Да просто поставили ее уже на продажу, а я смотрел по компьютеру и увидел.

— Ну если так.

— А однокомнатные есть в вашем доме?

— Есть, кажется. — сказала я. — У соседа. Но он — одинокий старик. Конечно, не станет продавать. Наверное, и еще есть…

— У вас родственник умер?

— Да. — Я не собиралась ничего ему рассказывать. Зачем?

— Мне бы такого родственника. — Пошутил он. — Я бы его перед смертью на руках недели две поносил.

Я улыбнулась.

— Может, мне жениться на вас по расчету? Все-таки кругленькую сумму получите, а?

— А как же ваша семья?

— Жену я люблю, — сказал он и захохотал. — Но для такого случая, думаю, она мне даст развод!

— И вы меня недели две поносите на руках?

— Даже три! — Мы засмеялись.

— А вы замужем? — Поинтересовался он чуть позже— Или обеспеченная невеста?

— У меня семеро детей. — Сказала я хмуро. — И я пишу сейчас письмо любимому мужу, а вы ворвались…

— Все понял, — он поспешно поднялся, наверное, немного обидевшись. — До завтра. Зайти перед ужином за вами?

— Хорошо, — согласилась я. Мне не захотелось оставлять у него неприятный осадок о нашей встрече.

Как только за ним закрылась дверь, я стала набирать телефонный номер Максима. Три часа разницы во времени: сейчас у Максима семь — он должен быть уже дома. Обрадуется ли он моему звонку? Нажимая кнопки со знакомыми цифрами, я почему-то вспомнила, что во времена моего детства разница во времени между двумя мне родными городами была четыре часа. А бабушка моя, родившаяся в столице и уехавшая вслед за мужем в этот далекий край, так и не узнала, что приблизилась к своему детству на целый час. Мне стало ее так жаль, так остро я почувствовала скоротечность человеческой жизни: бабушки нет, а жизнь продолжается!

— Слушаю, — сказал Максим, взяв трубку, — слушаю

— Это я… Привет.

— Привет.

— Ну как ты там?

— Нормально.

— Как на работе?

— Тоже нормально. — На все мои вопросы он отвечал односложно, а сам ни о чем не спрашивал.

— Ты… ты соскучился обо мне?

— Знаешь, — он помолчал, — мне кажется, нам больше не нужно встречаться…Ты напрасно позвонила. — Подо мной качнулось и стало уплывать куда-то вниз старое гостиничное кресло.

— Почему?! — Едва слышно крикнула я. Но в трубке уже были короткие гудки. Перезвонить! Объяснить ему, что он все не так понимает, что я уехала не за развлечениями и не от него. Не от него! Я стала вновь лихорадочно набирать восьмерку— но линия была занята Все. Конец. Огромная пустота смотрела на меня своими безразличными глазами изо всех углов. Я подошла к окну. В темном небе высвечивались лунным светом короткие безжалостные облака. Мертвый свет. Равнодушное безмолвие чужого неба… Нет! Нет! Я включила телевизор, музканал. «Упала шляпа, упала шляпа, упала шляпа…» Старая группа «На-на». «Упала шляпа…» Я переключила программу. Гениальный Смоктуновский, которого уже нет в живых, продолжал в который раз играть Мышкина… Я опять переключила: мужской голос, абсолютно без всякого соответствия какой-то детективной погоне, отчетливо произнес: «Не волнуйтесь, все будет хорошо. А он просто идиот!» Сначала я оторопела, но потом все-таки сообразила оглянуться: в прихожей моего номера стоял Андрей. — Простите, — сказал он, улыбаясь, — я заметил, что у вас распахнута дверь и решил предупредить, что одной молодой женщине небезопасно ночевать в гостинице, не заперев замок. Спокойной ночи. — И он, махнув рукой, вышел. Сначала я чуть не рванулась следом, чтобы крикнуть ему как стыдно прослушивать чужие разговоры. Но через секунду неожиданно для себя рассмеялась. Наверное, и в самом деле Максим успокоится и все у нас будет хорошо!

17

«24 июля.

Вчера днем, в три часа, наш директор, Карачаров, делал нам сообщение о влиянии одной клетки на другую. Даже разделенные непроницаемой стеной, родственные клетки реагируют одинаково: если гибнет одна — погибает и другая… Доклад его был любопытен, хотя мне показалось, что все, что он говорил, я знаю давным-давно: разве непонятно, что существуют какие-то (неважно как их назвать) частицы — переносчики информации от одного организма к другому или от одной клетки к другой. Эти частицы приводят в действие пусковой механизм болезни. Например, шаман имел дело именно с этими невидимыми частицами — как бы блокировал их — а с вирусом человеческий организм может существовать всегда — и не заболеть.

Но все равно я слушала внимательно. Пока не почувствовала чей-то взгляд: я повернулась — из дальнего угла зала на меня смотрел Филиппов Надо же. я даже не заметила, что он тоже здесь! И вновь его глаза показались мне огненно-черными. Через минут пять он встал и вышел. Карачаров, надо признать, либеральный руководитель, он не давит на сотрудников и, если они во время его речи, выходят покурить или еще зачем-либо, не делает из этого никакой служебной проблемы.

Рабочий день подошел к концу, я собрала в сумку свои бумаги и вышла из института. Было очень жарко: по раскаленному асфальту не постукивали каблуки — они легко вдавливались в него и, казалось, сейчас совсем застрянут. Мои белые джинсы и рубашка прилипали к телу… Домой! Под освежающий душ! Скорее! Но скорее не получилось: Филиппов догнал меня возле кромки леса. Мы работаем в научном городке, где сохранили все деревья: сосны смотрят нам в окна, а иногда белки прыгают на ветках, словно дразнящие рыжие язычки.

— Домой?

Я кивнула. Сейчас, когда я была в босоножках на высоких каблуках, он был меня значительно ниже. Стареющий и невысокий. Мне почудились насмешливые взгляды прохожих. Вообще я такая: даже гулять с бабушкой своей стеснялась, хотя, сейчас помнимая, что выглядела она очень респектабельно — в легкой соломенной шляпке в красивых шелковых, пусть и не новых, костюмах… Но она сама всю жизнь считала себя некрасивой, и, возможно, ее неуверенность, сохранившаяся до старости передавалась мне. Может быть, и Филлитов комплектует?»

На этом месте я оборвала чтение и задумалась. Значит, сестра так же была способна чувствовать чужое состояние как свое собственное? Помню, когда я читала воспоминания Мессинга, именно это его свойство, такое близкое мне, вызывало у меня наибольший интерес. Все, что я читаю, откровенно говоря, я пропускаю через себя: если похоже на меня, я увлекаюсь чтением, если далеко от моего характера — пропускаю целые страницы. Плохо? Возможно. Мессинг рассказывал, что ему было сначала сложно выделить в хоре мысленных голосов нужный ему голос и он специально ходил на рынок, чтобы тренировать свои телепатические способности. А главное, на первом этапе работы у него были большие трудности с отделением своих чувств от чувств другого человека, которые он принял телепатически и воспринимал как свои… Я снова взяла в руки тетрадку, но зазвонил телефон.

— Вас беспокоят из агентства недвижимости, — сказал женский голос, — когда можно посмотреть вашу квартиру?

— Когда вам удобнее

— Сегодня вечером, в семь, вас устроит? — Темно уже, подумала я, страшно. Мало что за покупатель…

— А если в пять?

— Минуточку, я свяжусь с клиентом.

— Я подождала у телефона

— Хорошо, в пять. Вы будете там или подождете нас в другом месте, а потом покажете квартиру?

— Я буду в соседней квартире, двадцать пятой.

— Всего доброго.

Я дала Василию Поликарповичу телефон гостиницы, и он позвонил мне сегодня рано утром. Сказал, что у него ко мне просьба и просил зайти. Вот и отлично, решила я: совмещу два дела.

И вернулась к запискам сестры.

«— Погуляем по лесу, предложил Филиппов. Только сначала купим минеральной воды. Все внутри горит.

Мы завернули в ближайший магазин, взяли две бутылки воды и, перейдя через шоссе, углубились в лес. Но даже в лесу не веяло прохладой: сосновые иглы душно пахли и от папоротников и цветов шел дурманящий запах. По тропинке мы шли медленно, он часто наклонялся и называл имена цветов, которые я, дитя современного города, конечно, не знала.

— Вот, гляди, Анна, — он присел на корточки, — это Аронник. Такой невинный с виду цветок, а сам, как паук. заманивает в ловушку мух — и они его опыляют Страшно ядовит. — Мы пошли дальше и вскоре он опять наклонился, сорвал другой цветок и подал мне — А это фиалка!

— Разве? Совсем не такая!

— Это, так называемая, собачья фиалка, видишь, у нее каждый листик в форме сердца. — Наверное, ему нравилось объяснять мне то, что он знал и от цветов он перешел к институту и стал учить меня, как себя вести на первых порах. Мы вышли на тенистую поляну и сели на бурый ствол срубленного дерева

— Не отказывайся ни от какой общественной работы, — учил он, — и начинай сразу писать диссертацию Выбери ходовую тему, к примеру «Синдром психоэмоционального напряжения в условиях Крайнего Севера…»— и быстро нашлепай.

— Мне это неинтересно, мне бы что-нибудь другое. Например, о контагиозности психических заболеваний.

— Не пойдет

— Почему?

— Долго объяснять

— Но, по-моему, Карачаров — человек нестандартных подходов и взглядов. Ему разве не будет интересен такой аспект?

— Анна, что позволено Карачарову, не позволено его сотрудникам.

— По-моему, вы не правы.

— А кроме того, — тут Филиппов повернул ко мне лицо, секунду смотрел на меня. не отрываясь, потом опустил глаза и закончил, — эта тема не в ключе моей лаборатории, и я не смогу тебе ничем помочь.

Я помолчала, глядя на сосны. Солнце, уже медленно начинало садиться и струилось сквозь ветки, точно сыпался их опрокинутой чаши июльского неба прозрачный золотой песок.

— У меня осенью защита докторской, — сказал он, — и я могу стать твоим руководителем. Бери любую тему, хоть каким-то боком выходящую на исследования здоровья человека на Севере. Соглашайся, Анна, — Он прищурился и мне почудилось, что из потемневших его зрачков вылетели две черных стрелы.

— Нет. Я хочу заниматься другим, — сказала я твердо. — Спасибо вам, конечно. Но я никогда не смогу написать то, что мне скучно

— Самое скучное — это жизнь, — пробормотал он, — ты это еще поймешь. Надо попытаться себя преодолеть. Я стал кандидатом в двадцать восемь. А тебя сделаем самым молодым кандидатом наук в нашем институте. Есть еще вариант, — он немного подумал, — «Течение психических заболеваний в условиях Крайнего Севера. Психологический аспект». Такая тема тебе ближе?

— Нет. — Сказала я. это все, как у всех. Таких работ полно. А я хочу заниматься тем, что еще совсем неизведанно, что находится на грани с парапсихологией… — Я встала со ствола дерева, улыбнулась. — И я буду т а к жить всегда.

— Пообломаем и в порошок сотрем, — то ли шутя, то ли вполне серьезно пробормотал он, тоже поднялся и мы пошли обратно

— Я тебя довезу!

Он поймал на шоссе такси.

— Выпьем у тебя чая, и я поеду загород. Надо навестить своих.

Расплачиваясь, он дал таксисту крупную купюру и махнул рукой, выходя «Сдачи не надо!». Мне показалось, что он хотел продемонстрировать мне широту своей натуры.

У нас в подъезде было прохладно, как всегда. У почтовых ящиков стояли подростки — два парня и девушка. Я вспомнила о сестре. Как-то она там? Отцу она совсем безразлична, а мачеха занимается, конечно, своим сыном… Отчего я веду дневник? Только от того, наверное, что мне недостает близких. С матерью ничем делиться нельзя, она так обостренно на все реагирует. И в ее положении это неудивительно. Если скажешь ей что-нибудь в резком тоне — а что, греха таить, я иногда срываюсь, она начинает рыдать и кричать, что я хочу ее смерти. Если бы не тетка — просто ангел, а не человек, не знаю, как бы я вообще жила. Сегодня она у нас до окончания моего рабочего дня; иногда она дожидается меня, иногда нет. Я открыла дверь и сразу поняла, что в квартире кроме спящей матери, никого. Присутствие другого человека, даже спрячься он от меня, я всегда ощущаю сразу: его незримое, но улавливаемое мной поле, заполняет квартиру. Когда у нас дома тетя Саша — будто над полом летает небольшое горячее облако — так становится мне уютно и тепло.

— Только тихо, — предупредила я, — не разбудите маму. Если не шуметь, она может проспать до утра. А разбудим — промается бессонницей всю ночь.

Он кивнул и на цыпочках прошел ко мне в комнату. Я принесла чай и негромко поставила музыку.

— Любите ли вы Брамса? — Улыбнувшись, сказал он. — Когда я был студентом, все читали. Это был стиль жизни.

— А вы Вивальди? «Времена года»«Лето». Мне нравится именно эта часть

— Я люблю работать под музыку тридцатых годов, — и он, довольно приятным голосом пропел: «О, Кэролайна, О, Кэролайна!»— и прокомментировал: «Усталый ковбой возвращается к своей девушке по прерии.»

Я засмеялась. Мы опять долго пили чай и разговаривали. Точнее, как в прошлый раз, говорил он, а я слушала Он признался мне, что охладел к жене, хотя она — чудесная и прекрасно рисует, и вспомнил зачем-то, что, когда он привез ее знакомиться к отцу, тому она сразу приглянулась. Отец у него умер несколько лет назад от инфаркта, а к матери он собирается поехать в конце отпуска. Сегодня на лекцию я пришел, чтобы увидеть тебя, вдруг признался он, а я покраснела.]Потом он стал хвалить сестру жены, назвал ее удивительной красавицей, а я тут же приревновала. Те тридцать сантиметров, что отделяли сейчас меня от Филиппова, вдруг показались мне заполненными кипящей ртутью… Кипящая ртуть. Что получается потом? Священный брак. И в конце концов он вдруг показал рукой на место рядом с собой на диване и предложил: ну чего мы тратим время на разговоры, давай ляжем. И я поразилась его простоте, и у меня с языка сорвалось.

— А зачем?

Конечно, у нас с ним ничего не было, и он вскоре поднялся и ушел. Обиделся ли он, не знаю…»Дура ты, сестра, дочитав до этого места, подумала я, ты за один день отказала ему дважды и решила, что он уйдет, ничего не затаив против тебя. Наивная глупышка. А он-то каков! Отвратительный тип! Хотя… Я остудила свое раздражение. Таких— миллионы. Говорил ей о жене, чтобы объяснить любовные намеренья своим охлаждением, о сестре, чтобы вызвать ревность. Ему нужен банальный служебный роман: он — шеф, она — диссертантка… Как пошло.

Уже четыре часа, вдруг, посмотрев на часы, вспомнила я о времени, пора идти. Навела кой-какой марафет, надела черные джинсы и черный джемпер, накинула полушубок — и уже, закрывая дверь, подумала: не денег ли хочет у меня занять старик, надо захватить на всякий случай…

18

Оказалось — точно. Василий Поликарпович был сегодня совсем не таким благодушным и склонным к шутливому лицедейству старичком, каким я его видела накануне — хмурый, нервный, он очень быстро, несмотря на хромоту, двигался по квартире, перекладывая с места на место какие-то ничего не значащие сейчас предметы: футляр для очков он зачем-то бросил на сервант, старую газету поднял с пола и отшвырнул в кресло… На меня он старался не смотреть. Работал старый телевизор, а в кухне пиликало допотопное радио. Он был сегодня столь подвижен и неспокоен, что у меня возникла обычная в таких случаях иллюзия: я не успевала крутить головой и следить за ним взглядом, потому мне стало казаться, что по комнате бегают сразу несколько хромых стариков. Наконец, он резко притормозил возле стула, где я сидела, и хрипло спросил: «Вы не займете мне до следующего понедельника сто — сто пятьдесят? Не получил опять пенсию. Еще за январь дают — и вот опять задержка. Чтоб им там всем!»

Я достала кошелек. Он сразу повеселел. И, пробормотав «спасибо», так скоро, точно фокусник, спрятал деньги, что я и заметить не успела, куда они исчезли из его худых смуглых рук. В дверь позвонили.

— Василий Поликарпович, это меня ищут, наверное, из Агентства недвижимости.

Он настороженно глянул, но, ничего не сказав пошел открывать. Я вышла следом за ним в прихожую. В дверях стояли женщина в длинной каракулевой шубе и парень лет двадцати четырех в кожаной куртке на белом меху и черных джинсах

— Я только сосед, сосед, — стал объяснять Василий Поликарпович, — а хозяйка квартиры той вот — она, — и он, как-то криво улыбнувшись, показал на меня.

Опять замки долго не поддавались моим дрожащим пальцам — я почему-то чувствовала сильное волнение — наконец, последний ключ повернулся, и я распахнула перед посетителями дверь моей старой родительской квартиры.

— А я — агент, — сказала женщина, поправив очки, — вот молодой человек проявил интерес.

— Проходите, — пригласила я, — да здесь никто сейчас не живет, не снимайте обувь.

— Капитального ремонта не было? — Поинтересовалась женщина.

— Не знаю, надо спросить у соседа. Квартира принадлежит теперь мне, но я живу в другом месте…

— Парень прошел в кухню, заглянул в ванную.

— Метров пятьдесят. — Оценил он. — Санузел раздельный, но кафель старый.

— Старый, — согласилась я, тоже заглянув в ванную. И вдруг у меня защемило сердце: на крючке висело желтое махровое полотенце, может быть, им последний раз в своей жизни вытиралась моя сестра…

— Хорошая планировка. — Сказала женщина-агент, — Приличный коридор, обе комнаты раздельные — и не упираются двери друг в друга. Сколько все-таки метров?

— Я же указала: пятьдесят шесть.

— Нормально, — сказал парень. — Но всю сантехнику надо менять. И какие трубы, тоже вопрос. А перекрытия — деревянные?

— Нет.

— Это лучше. А то сгорит сразу

— И так сгорит, если загорится, — усмехнулась женщина, расстегнув шубу. — Жарко!

— Подумаю. — Парень прищурившись, глянул на меня. — Если решу покупать, встретимся еще раз, уже конкретно поговорим о цене. Вы по-моему загнули! У нас же не столица.

— Я насторожилась: откуда бы ему знать, что я живу там. Да нет, он просто в курсе всех цен на рынке жилья и оттого привел такое сравнение. — Давайте зайдем к соседу, спросим про капремонт.

Женщина согласно кивнула. Мы вышли, я закрыла замки. Но Василий Поликарпович нам не открыл: то ли крепко заснул, то ли ушел куда-то

— Ладно, — сказал парень, — я все сам разузнаю. Если что — вам позвоним.

Мы вместе спустились по лестнице и, выйдя сквозь арку на проспект, простились. Мне пора было ужинать. Наверное, Андрей уже заходил за мной. Казалось бы кокая ерунда — показать квартиру, но я так сильно устала, что буквально еле волочила ноги. И странная мысль вдруг пришла мне в голову: надо встретиться с Филипповым в Аниной квартире, пока я еще квартиру не продала. Хотя почему мысль странная? Она сама этого хотела. С трудом доплелась я до гостиницы, возле которой маячили цыганки, предлагая золотые украшения и оглядываясь на подъезжающие машины: не милиция ли? Переодевшись в номере, я спустилась в ресторан. Действительно, Андрей заходил за мной и теперь ждал меня за угловым столиком.

— Извините, задержалась.

Он улыбнулся и провел по мне оценивающим взглядом — сверху вниз.

19

У Марты сидела ее кривошейка. Так Филиппов прозвал единственную подругу жены — преподавательницу Пединститута Валерию, Леру, кривенькую, маленькую полуармянку, переболевшую чуть ли не в грудном возрасте костным туберкулезом. Валерия писала тонкие, бескровные стихи, была одинока, тиха и беззлобна. С Мартой они сдружились еще студентками, наверное, Марту, с виду здоровую и жизнерадостную, но воспитанную в хрустальной клетке, так же неосознанно пугала жизнь — своими бурными мутными и прозрачными потоками, водопадами и водоворотами — как слабую физически Леру. Марта так и не вышла за пределы родительского дома: и муж был приведен отцом, и жили они все под крышей отцовского мира, и родила она двоих сыновей с помощью врача — старого знакомого Прамчука, оба раза ей делали кесарево: первый сын лежал в ней поперек, а второго она просто побоялась родить сама, да и врач объяснил, что тем, кому делают при родах операцию первый раз, обычно делают и во второй… После обоих родов она почти полгода спала — даже кормила детей грудью в полусне, стирала, убирала, готовила еду Ирма Оттовна. Няню взяли только когда исполнилось Родиону, первенцу, полтора. Ирма Оттовна, во всех вопросах трезвая и практичная, здесь проявила себя с неожиданной для Филиппова стороны: она боялась сглаза.

Марта проводила со своей Лерой долгие часы: рисовала цветы, а подруга писала к ее рисункам стихи. У них уже было несколько альбомов, посмотрев один из которых, Прамчук предложил отнести его в издательство. Обе женщины смутились — и отказались. Прамчук не стал настаивать — нет так нет, особых денег это не принесет, личная жизнь у Марты устроена раз и навсегда, а до убогонькой Леры ему не было никакого дела.

Филиппова Лера почему-то очень стеснялась, называла его только по имени-отчеству и сейчас сразу засобиралась домой.

— Нет, нет, — стала уговаривать Марта, — ты должна остаться пообедать, а потом уже и поедешь.

— Я еще хочу сходить на лекцию, — сказала Лера, как всегда, таким тихим голосом, что Филиппову в очередной раз захотелось на нее прикрикнуть. Он иногда признавался себе, что подруга жены всем — и физическим несовершенством, и кротостью, и какими-то по-черепашьи мудрыми глазами, — его раздражает. Марта накрыла на стол, няня привела Мишу. Малыш полазил по отцовским коленям, опрокинул вазочку, стоящую на столе — и няня снова его увела. Его кормили отдельно в детской, а потом умывали и сразу укладывали спать.

— А где старший? — Филиппов вдруг вспомнил, что сегодня не видел Родиона

— А что за лекция? — Заставил себя поинтересоваться он.

— Ваш директор читает лекцию о загадках психики в ДК «Академия».

— У Николая. Люба сегодня вечером его привезет. Она ждет ребенка, — Марта мягко улыбнулась, — наверное, ей хочется, чтобы родился сын, похожий на нашего Родю, вот она и пригласила его к себе на денек.

Всегда у Марты какие-то женские объяснения всего происходящего, с тихим раздражением подумал Филиппов. Просто Родион влюблен в своего дядю — берет во всем с него пример, вот и согласился к ним поехать. Будут вместе машину ремонтировать, а Колька его эксплуатнет — «принеси-подай!» — какой еще прок от девятилетнего пацана? Родион так походил на тестя, что порой Филиппов ловил себя на нелюбви к сыну.

— Садитесь за стол, — пригласила Марта. В пышной юбке и легкой кофточке, она сегодня напоминала куклу-грелку, которую водружают на чайник, чтобы сохранить подольше его тепло. Лера, точно горбатенький тушканчик, застыла на середине комнаты, исподлобья поглядывая на Филиппова. Ждет, когда сядет хозяин, понял он и мысленно сплюнул.

— Садись, садись, Лера, — Марта стала разливать щавелевый суп, от которого у Филиппова всегда случалась изжога. Но тесть считал, что летом нужно есть только зеленые супы, а что сказал тесть — закон. Чтоб им всем сгореть, про себя выругался Филиппов и ощутил страх: и так дом без тещи пылает синим пламенем, вот-вот потолок рухнет! Да, он все-таки очень хорошо относился к Ирме Оттовне (он думал о ней уже невольно в прошедшем времени), хотя и комплектовал, что его мать — деревенская медсестра, занимает, едва приедет в дом к сыну, позицию покорной домработницы, которой теща немного понукала. Своя мать казалась ему, несмотря на малое образование и сельский быт, одаренней и душевно богаче рационалистичной эстонки и ее униженность, может быть, им же самим и вымышленная, больно била по его самолюбию.

— Вкусный какой суп, — прошептала Лера, сидящая в углу стола, — ты чудесно готовишь, Марта.

Филиппова передернуло. Он извинился, встал и прошел в кухню. Там он быстро сжевал прямо со сковороды три котлеты, съел из кастрюли несколько больших ложек картофельного пюре, закусил помидором, попил из носика чайника кипяченой воды — и вышел на крыльцо покурить. Дачный пейзаж с его редкими сосенками и куриными домиками, натыканными там и здесь, сейчас не умилил его — все, что напоминало ему о родной деревне, вызывало порой у него только отвращение. Правда, рассказывая о своем детстве Анне, он так вдохновился, что деревня, где он провел ранние годы, предстала даже перед ним самим как мифологический образ, почти волшебный, с прелестной маленькой избушкой, мудрой, доброй коровой, яркими рассветами и зеленым шелковым лугом. Но теперь дурное расположение духа навело его на воспоминания о вечной грязи расхлябанной дороги, вдоль которой тянулись серые, низкие избы, о заскорузлых материнских руках, изуродованных тяжелой работой, о своих черных пятках и страшной зависти к городскому мальчику, приезжавшему погостить к старикам-соседям. Мальчика в августе забирал отец — высокий мужчина в сером костюме — и все деревенские мальчишки и девчонки бежали, поднимая пыль, за его голубым «Москвичем»… Съезжу-ка я на лекцию, решил Филиппов, торчать здесь тошно. Он вернулся в дом. Подруги, высовывая розовые язычки, доедали десерт: фрукты с мороженым, купленным в дачном магазине. Полоса света из окна придавала их лицам восковую желтизну. Залетевшие осы норовили присесть на сладкие блюдца, и Марта вяло отгоняла их, не поднимая глаз.

— Доедайте. — Сказал Филиппов резко, отчего полоса света как бы покачнулась. — И поедем.

— И ты на лекцию? — Сразу догадалась Марта.

— Нужно повидать шефа.

Лера поспешно отодвинула блюдце, промокнула салфеткой растянутые в вечной кроткой улыбке бледные губы и неловко встала.

— Да, да, я еду. Спасибо за обед, Марта. Все чудесно.

Филиппов не водил машину, ему всегда мерещилось, что, едва он сядет за руль, автомобиль остановится прямо посередине дороги внезапно, как часы или институтский прибор — и следующий за ним грузовик не успеет затормозить. И сейчас, заставляя кривенькую Леру бегом семенить за собой, он быстро вышел на шоссе и остановил красные «Жигули». — До городка.

— А там? — Высунувшись, спросил водитель, по виду ровесник Кольки.

— «Академия»

— Когда приехали, остановились, Лера стала испуганно совать Филиппову смятую пятерку. Он отодвинул ее худую руку с брезгливостью.

— Оставь. Выходи лучше быстрее. — Без Марты он особенно с Лерой не церемонился. Она подчинилась ему, положила обратно в сумочку деньги и выбралась из машины, отряхнувшись, точно утка.

— Я зайду сначала в кафе, выпью воды…

Она поняла, что он хочет остаться один, кивнула и, поблагодарив, пошла к дверям «Академии», не оглядываясь. Плодит же свет таких, подумал он, глядя, как она ковыляет в своем бледно-желтом платье с дешевой сумочкой в руке, раньше бы паслась у церкви — и то было бы неплохо; больная клетка не так безобидна, как может показаться… А, впрочем, ну ее! Он и в самом деле зашел в соседнее кафе и выпил минеральной воды, прихватив бутылку коньяка, которую спрятал в портфель. За ним следом вывалился какой-то сизый пропойца, задышал ему перегаром в лицо и стал клянчить на выпивку. Филиппов, не глядя, достал из кармана мелочь и высыпал на протянутую грязную ладонь. Пропойца исчез, будто был только овеществленным образом из Филипповского тяжелого сна. Ему часто снились кошмары. Когда он пьянствовал один в городской квартире, во сне являлись подвального вида, замызганные мужчина и женщина: она с огненными спутанными волосами и старым испитым лицом, а он довольно молодой, прихрамывающий и хихикающий. Снились и неприятные сновидения, связанные с институтом, долгие полутемные коридоры, безлиций мужчина в черном костюме, который пальцем манил его за собой, кабинет с низким потолком, черный громоздкий сейф, открытый безлицым и падающие из него на пол деньги. Потом откуда-то набегали кричащие люди — и Филиппов, голый и в наручниках стоял на всеобщем обозрении… Просыпался он в прямом смысле в холодном поту, с сильнейшим сердцебиением. Сны повторялись; один и тот сюжет снился в разных вариантах Он пытался толковать все свои кошмары по Фрейду, потом по Юнгу(он читал по психологии все, что ему попадалось, чтобы не дай-то Бог не отстать от Карачарова да и так — из нарциссического интереса) но, как всегда, убеждал себя, что причина снов в его неправильном питании: он много ел жирного мяса, чеснока и любил острые специи.

Утолив жажду «Ессентуками», Филиппов пошел к Дому культуры, еще, не будучи уверен в том, что собирается пойти слушать лекцию Карачарова. Налетел ветерок, откуда-то мгновенно появилась темно-серая тучка и выжала из себя быстрый небольшой дождь. Филиппов стоял напротив «Академии» под зелеными кронами и ждал, когда он перестанет. По обновленной листве ударяли уже последние капли, можно было идти, но Филиппов, словно застыл на месте: он увидел Анну. С высоким светловолосым парнем, наверное, тем, с которым он уже видел ее в дачном поселке, она, весело чему-то, смеясь, под ярким зонтиком шла к дверям клуба. Не доходя, она протянула вперед руку и поймала на ладонь одну из последних дождевых капель, тут же сложила зонтик, парень распахнул перед ней двери… Заходя в клуб, она оглянулась. Филиппову захотелось, точно черному пауку, скрыться от ее легкого, зеленого взгляда, он прижался к стволу тополя, а взгляд ее вспорхнул и пролетел мимо…

Он не пошел слушать доклад шефа. Его жгла ревность. Видеть ее в зале, сидящую с другим, окутанную его молодым сильным дыханием, Филиппову было физически непереносимо. Чувства, вспыхнувшие в нем от случайной спички ревности, оказались столь сильны, что вечером, выпив коньяка и лежа перед телевизором, он вдруг сжал зубы и завыл: ему хотелось ее убить уже сейчас, когда между ними не было и поцелуя, убить не из-за белобрысой версты, тащившейся с ней рядом, а только потому, что без нее он уже не представлял жизни, но и жизни с ней не мог представить тоже.

Утром он был трезв и спокоен. Он знал, что полюбил. Он знал, что одновременно и возненавидел. Она отвергла его желание легко и бездумно. Она отказалась от его помощи в работе. Но никому, никому. кроме него, она не достанется! Так он решил. Она связана по рукам и ногам парализованной матерью. Ей не выйти замуж— кому нужна такая обуза — нищая, больная теща? Он будет обхаживать Анну долго и постепенно приручит свободолюбивого мотылька ее сердца. А когда она будет его, когда в ней загорится страсть — а так обязательно произойдет! — они растворятся друг в друге, он станет ее частью, неотъемлемой и привычной, как ее собственное отражение, станет необходим ей, как вода, как воздух… Мы с ней — похожи. Мы одинаково несвободны. Она полюбит меня.

Через два дня выйдя из отпуска, Филиппов не нашел ее на работе. Оказывается, шеф отправил ее на специализацию в Питер. На полгода! Весь рабочий день Филиппов слонялся по институтским коридорам, сидел у себя в лаборатории, рисовал орнаменты в блокноте. Она сбежала от меня. Мрачно думал он, она сама попросила ее отправить, она не хотела меня видеть. Ну что ж дело зверя — бежать, а дело охотника — догонять!

20

Весь декабрь стоял снежный и теплый, и сегодня с утра снег шел и шел, даже пешеходы уже с трудом видели друг друга. Марта была в больнице у Ирмы Оттовны, сыновьями занималась няня, Филиппов потолкался дома, сделал несколько дежурных замечаний старшему, дал хнычущему Мишутке конфету и солгав няне полной и добродушной тетке лет сорока пяти, о срочных делах, нырнул в квартиру к соседке Женечке. Он бывал у нее так редко, что она каждый раз, открыв дверь и увидев его на пороге, охала и тихо смеялась, а он приглушенным голосом отпускал старую шутку: «Здесь продается славянский шкаф?», на что она должна была многозначительно ответить: «Извините, но шпион живет этажом выше» — и, обменявшись репликами бородатого анекдота, они сразу забывали о том, что видятся раз в полгода и, точно дети, удравшие с уроков, чувствовали запретную близость и бесшабашную радость. Как ни странно, но именно ради этих первых чувств и ходил Филиппов к Женечке; все остальное — а остальное наступало так же быстро, после бутылочки сухого, всегда припрятанной у соседки в холодильнике, влекло его далеко не так сильно, как думала его подруга по лестничной клетке. Филиппов, точно умный наркоман, вызывал у себя желаемое душевное состояние, создавая те или иные ситуации: в редких встречах с Женечкой всегда был определенный риск. Конечно, выйдя из ее дверей и столкнись он с Анатолием Николаевичем, объяснение у Филиппова тут же найдется, но представление о том, каким желтым пронизывающим взглядом окинет его тесть, как выразительно он глянет на приоткрытый коробок соли, который каждый раз уносил с собой Филиппов из квартиры соседки, придавало скучному романчику со скучной женщиной оттенок авантюрной истории. А Филиппову всегда и в книгах и в кино нравились долгие, на первый взгляд монотонные сюжеты, в которых не сразу и угадаешь тайные зигзаги авантюры. Нет, пожалуй, скорее не скучной, а слишком откровенной была Женечками это сразу бы оттолкнуло Филиппова, если бы, так сказать, не анекдотец о славянском шкафе. Нельзя же подавать борщ в хрустальной вазе, думал Филиппов на следующий день, вспоминая Женечки ласки. Его надо еще в кухне разлить по глубоким тарелкам, мило капнуть сметанки, сверху бардовую его поверхность красиво запорошить зеленью укропа и петрушки, разве не безобразие это, когда сквозь хрустальный бок посудины виден грубый кусок говядины, когда все нутро борща просвечивает до самого дна? …А как безобразно Женечка завершает их тайную трапезу? Прямо при нем, при едоке, сливает остатки борща в унитаз и спускает воду…Филиппов мысленно смеялся, смехом заглушая в себе отвращение.

Отвращение уже не только к глупой своей измене, но и к миру — такому обнаженному и откровенному в своем обнажении, и к себе — в каком-то смысле простому до примитивности…

И нелюбовь к себе давила на Филиппова потом несколько дней.

С тещей дела были плохи Отрезать ногу она отказалась категорически — и нога медленно гнила и отмирала. Если бы не связи тестя, тещу давно бы выбросили из больницы, как старую больную собаку из бессердечного дома, но Прамчуку главврач пообещал, что Ирма Оттовна будет лежать столько, сколько потребуется. Конкретно ничего не говорилось, но обеими сторонами подразумевалось: до конца. Прамчук регулярно, раз в день, посещал палату жены, после чего, уже в своей машине, доставал флакон спирта, взятый у Аглаи, и, промочив им носовой палаток, тщательно протирал ладони. Платок он выбрасывал в урну, немного отъехав от больницы. Вряд ли бы Володе ежедневные выбрасывания платков показались бы разумными — и Прамчук, ссылаясь на важные встречи, никогда не ездил из больницы вместе с зятем. Он и сам, пожалуй, взглянув на себя со стороны, обвинил бы себя в приобретении навязчивого и не совсем здорового ритуала — проще было бы, в конце концов, взять у той же Аглаи сноп ваты, а не сорить носовыми платками, которые Прамчук теперь закупал каждую неделю по дюжине, но что-то, какая-то неведомая сила внутри него самого, не позволяла ему изменить установившийся порядок больничных посещений — и очередной дешевый платок — он стал, правда, приобретать самые недорогие, самые простые, — летел в мусорный ящик. Будь это не у нас, а. положим, в Германии, размышлял иногда сам Прамчук, толковый мусорщик уже собрал бы все платки, придал бы им товарный вид и открыл бы лавочку, а у нас все летит в трубу… Аглаюшке он честно признался в своей навязчивости, и она мягко объяснила ему, что и в ней, в этой его новой странности, ничего не скрывается, кроме его ума: платок дарить — к разлуке, а вот так, после посещения смертельно больной жены, выбрасывать — к облегчению ее страданий. Прамчук вскинул было удивленно брови, готовясь возразить, но передумал: а может, Аглаюшка и права, может, неосознанно он повторяет когда-то от кого-то услышанное — чем черт не шутит?.

Марта тоже ездила к матери ежедневно: она приносила ей морсы и соки, фрукты и конфеты; Ирма Оттовна с трудом проглатывала кусочек яблока или дольку мандарина — и начинала плакать. Слезы текли и текли по ее высохшим щекам, а Марта, тоже плача, пыталась говорить что-то утешительное. Иногда во время посещений в палату заходила старая высокая нянька в очках и сердито начинала гонять залетевших мух. Марте казалось, что нянька глядит на нее, беспомощную и надменную, с откровенной ненавистью, и, не понимая причин такого отношения, испуганно старалась спрятать от нее взгляд, но, когда злобная нянька, ворвавшись в палату в очередной раз, несмотря на тихие слезы матери и дочери, загремела мухобойкой, Марта ощутила в душе такое жгучее отчаянье, что могла бы, наверное, няньку ударить.

Как-то ночью старуха в белом халате приснилась ей: будто зашла она в палату, а мать спала, бледное ее лицо увидела Марта так отчетливо и ясно, будто наклонилась над ним, нянька осмотрела стены, увидела муху, но не стала колотить по ней мухобойкой, да и не было мухобойки у нее в руках, а, согнувшись, вытащила откуда-то из-под полы своего халата шприц и медленно распрямившись, оглянувшись на запертую дверь, стала делать мухе, неожиданно увеличившейся до размера кошки, какой-то укол, после чего та, издав жалобный звук, похожий на звоночек трамвая, свалилась со стены на пол — и, мертвая, с поднятыми кверху лапками, так и осталась лежать на квадратном линолеуме… Марта утром рассказала сон мужу. Филиппов тоже видел злую старуху и решил просто: классовая ненависть — нянька за жалкие гроши гнет в больнице спину, а целую палату отдали отказавшейся от операции, обреченной больной, которую изнеженная дочь не желает забирать домой умирать по-людски… А вечером им позвонили из больницы: Ирма Оттовна умерла.

21

«29 января …

Я не видела Филиппова полгода. Карачарова внезапно отправил меня на специализацию в ин-т Бехтерева. Новый год я встречала на Неве, вот так-то! У меня, разумеется, появились там поклонники, один — сын главврача одной из больниц сделал мне в новогоднюю ночь предложение. Мы пошли с ним гулять, падал снег, Глеб(так его звали)открыл бутылку Шампанского и мы выпили по бокалу прямо на заснеженной набережной.

— Выходи за меня замуж, — сказал он, — я буду тебя любить всю жизнь.

Я ответила ему, что он мне очень нравится, но пока я замуж не хочу. А дома, приехав, рассказала о Глебе маме. И мама рассердилась назвала меня дурой

— Но я же не полюбила его, — стала я объяснять ей.

— Чушь! — Кричала мама. — Останешься, как тетка — старой девой! — Если бы мама могла вставать, она, наверное, разбила бы тарелку или вазу, почему-то мне так показалось, но сейчас она лишь гневно шевелила пальцами, отчего возникало впечатление, что у нее в каждой руке по осьминогу.

— Он же не знал, что ты больна, — сказала я, — и что я не могу тебя бросить и уехать с ним. Еще неизвестно. как бы он себя повел…

— Хороший человек, узнав обо мне, полюбит тебя еще сильнее!

— Но я не могу тебя оставить.

— Пожила бы я с теткой полгода, как и жила, пока ты ездила, а потом, смотришь, и забрали бы меня

— Но — любовь?

Она отвернулась к стене, не желая больше со мной разговаривать. Глупость с моей стороны посвящать больного человека в свою личную жизнь.

Вспоминала ли я о Филиппове? Почти нет. Все, бывшее со мной в Н-ке., оттуда — из Северной Пальмиры — представлялось каким-то серебристо-нереальным, как сон… Я жила в старой коммуналке на Лиговке в пустующей комнате моих родственников. На стене, обклеенной коричневатыми, выцветшими обоями, посверкивали часы с боем, паркет скрипел, а старый диван откликался на все мои движения подмыванием и повизгиванием пружин Единственное окно смотрело на глухую стену, как бы покачивающуюся при свете фонаря, и каждый вечер вдоль нее медленно прогуливался туда — обратно человек в шляпе и черном длинном пальто; я смотрела на него из-за шторы, испытывая что-то, похожее на страх— он представлялся мне преследующим меня фантомом, порожденным воображением Достоевского. Возникни в дверях моей временной квартиры Филиппов, и он бы показался мне только фантомом, я уверена в этом. Но стоило мне побыть дома день и дойти до работы, в нереальный сон превратились пролетевшие полгода, а моя жизнь здесь, в родном городе, вновь обрела живую вещественность. И мне сильно-сильно захотелось увидеть Филиппова. Может быть, он и не нравился мне совершенно? Но я не стала подниматься на его этаж и заглядывать в его лабораторию — интересней, когда мы столкнемся с ним случайно — и тогда его лицо невольно и мгновенно расскажет мне все о его нынешнем отношении ко мне. Наверное, просто моему самолюбию приятно, что я нравлюсь взрослому мужчине, возможно, даже мне льстит предположение о его сердечных мучениях?

Однако, случайности не получилось. Филиппов знал о моем приезде. Оказывается, он звонил мне домой и тетка сообщила ему, что в воскресенье я возвращаюсь, а в понедельник выхожу на работу. Ну, точно — болтун у телефона находка для шпиона! В конце рабочего дня, уже в дубленке, он зашел к нам в лабораторию, о чем поговорил с Димой — я, конечно, тактично не прислушивалась, а потом громко спросил:

— Ну, кто домой?

— Я еще поработаю, — Дима склонился над бумагой.

— А я пойду, Дмитрий Сергеевич?

— Идите, Анна Витальевна.

И мы с Филипповым вместе спустились по лестнице; я надела в гардеробе шубку. И метель ворвалась в открытые им двери института, а на улице мгновенно завьюжила нас. Несметные полчища снежинок взяли штурмом в плен весь наш Академгородок, и меня, и его…

— Чаем напоишь? — Спросил Филиппов, приближая ко мне мокрое, раскрасневшееся лицо.

— Напою.

— Тогда — к тебе!

Такси летело, как ветер, оставляя позади себя взвихренный шлейф… Водитель включил магнитофон, и Розенбаум запел «Вальс-бостон»…

Дома была тетя Саша, она вышла в коридор, услышав, как мы заходим.

— Тетя, познакомься, это Владимир Иванович, — представила я, — мы вместе работаем.

Тетушка улыбнулась и тут же скрылась в кухне. Брякнул колокольчик — звоночек — это мама слабыми пальцами дергая шнурочек на спинке своей кровати, призывала меня к себе.

— Подождите меня, — попросила я Филиппова. — Я зайду к маме.

Через десять минут я вернулась. Чай уже вскипел — тетя Саша сразу сообразила включить чайник— и я поставила на журнальный столик чашки и печенье. Филиппов сидел, задумчиво наблюдая кружение заоконных снежинок и по его побледневшему лицу скользили острожные блики… Потом мы пили чай и он расспрашивал меня о Бехтеревке. Конечно, я не преминула умолчать о Глебе, и в красках, очень эмоционально, поведала, как влюбленный парень делал мне предложение. Ревность Филиппова — а он не смог ее скрыть — сладко отозвалась в моем сердце. Когда он ушел, я открыла Тютчева наугад и прочитала:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!»

22

Почему-то я не могла читать дневник сестры, как роман, — не отрываясь. После каждого прочитанного фрагмента у меня менялось отношение и к Филиппову, и к ее чувствам к этому сомнительному человеку. То Филиппов мне представлялся самым заурядным карьеристом, от скуки увлекшимся молодой сотрудницей, то, словно в романтическом герое, я в нем вдруг, к своему собственному негодованию, обнаруживала противоречивость, страстность и глубину, одним словом, какие-то совершенно казалось бы мне чуждые б е з д н ы. Негодовала я, разумеется, на самою себя: всегда считая страсть скорее ненавистью, чем любовью, воспринимая страстное физическое влечение как проявление инстинкта смерти — желание убить, растворить в себе, вот что испытывает одержимый страстью на самом деле, — я и не могла представить, что и для меня в истории страсти может обнаружиться что-либо привлекательное. Да и не придумала ли я все о Филиппове, доверившись наивному, полудетскому восприятию сестры? Самым неприятным было то, что я почему-то стала приглядываться к лицам на улице, в каждом черноглазом мужчине боясь узнать Филиппова. Впрочем, остановила я себя, в очередной раз вперившись глазами в какого-то брюнета азербайджанского типа, у Владимира-то Ивановича глаза — зе — ле — ны-е! Брюнет, в мохнатой шапке и рыжем полушубке, исчез в пестрой толпе…

Шла я, как всегда., в квартиру сестры. Теперь — формально мою, но внутренне — все равно ее и только ее.

Мне позвонил парень, который квартиру смотрел, и попросил разрешения уточнить кое-какие детали, заглянув еще раз.

Почему-то, когда я увидала потенциального покупателя, в душе у меня шевельнулась непонятная тревога. Он ждал меня на углу дома, возле арки, подтаявшие сосульки с грохотом падали рядом с его ногами, обутыми в коричневые замшевые полусапожки, в которые были заправлены черные джинсы. Парень курил; дымок от сигареты завивался так причудливо, будто выползал из трубки факира.

— Я вас не узнал, — сказал он, когда я подошла к нему и поздоровалась.

— Пойдемте.

Мы поднялись на третий этаж, я открыла дверь, парень зашел и, очень быстро, не раздеваясь, обойдя комнату, кухню и коридор, вернулся ко мне, севшей в кресло в ожидании его решения, и спросил:

— Вы кому-то пока квартиру сдаете?

Я удивилась: «Нет».

— Видите ли, я проходил пару раз мимо, вечерами, и в вашей квартире был свет. Я решил, что там живут, не подумал, что вы сами могли там что-то делать. Вы же сказали, что квартира пустует.

— Вам показалось, — сказала я, — наверное, это было окно соседа.

Парень промолчал.

— Ну что насчет главного? — Мне уже скорее хотелось узнать его решение: самое противное — неопределенность. Даже в таких делах.

— В общем я не против. Правда. надо сходить еще в ЖЭУ и узнать насчет ремонта. Ваш старик — сосед ничего не мог сказать точно: у него в квартире все трубы, как в позапрошлом веке. А он утверждает, что ремонт капитальный был, только он от ремонта отказался.

— Почему? — Поинтересовалась я.

Парень усмехнулся.

— Объяснил, что некому убирать потом было бы мусор…

— Понятно.

— Я завтра с утра буду в ЖЭУ, а после обеда вам позвоню.

Мы вышли из квартиры. Я хотела было позвонить в дверь Василию Поликарповичу и зайти к нему минут на пять, но — передумала. Пойду лучше почитаю дальше, решила я.

Во дворе гуляли старушки и детвора.

— Во-он то окно, верно? — Вдруг приостановившись, показал парень. Я подняла голову. Это было окно сестринской квартиры. У меня тут же похолодели ладони.

Мы прошли через двор; заглохший фонтан показался мне сейчас похожим на отколовшийся глаз от гипсового слепка с гигантского мертвого лица.

— Я на машине, — сказал парень, — а вы, вроде бы… остановились где-то близко?

— Да, недалеко, я пройду пешком.

И я, подняв воротник полушубка, чтобы не так мерзли открытые уши, поспешила по проспекту в гостиницу.

Выпив в номере горячего кофе, я попыталась спокойно проанализировать, чтобы значил свет в пустой квартире сестры. Моя нелюбовь к детективам, в которой я уже признавалась, сразу заявила о се6е: из всех версий (воры, привидения, Филиппов и тому подобное) я выбрала самую безобидную: у Василия Поликарповича вполне возможно остался дубликат ключей от жилья соседки, к нему два дня подряд приходили гости, их негде было положить и он открыл им пустую квартиру, и они там пьянствовали и спали.

Я успокоилась, приняла ванну обрызгала волосы приятными французскими духами, надела пижаму и легла в постель с тетрадкой сестры. Мне понравилось собственная трезвая сообразительность и настроение у меня, возможно, впервые в этом городе, стало неплохим.

И сестра тут же откликнулась мне:

«4 февраля …

Сегодня у меня чудесное настроение: Карачаров вызвал меня, расспросил о том, как прошла специализация, похвалил мой доклад на конференции и разрешил мне заниматься тем, что меня интересует: рассмотрением психопатологии с точки зрения психологии — и даже парапсихологии. Я сказала ему, что считаю психопатолию контагиозной, семейной, а не индивидуальной. Он напомнил точку зрения Кемпинского, что в психбольницу попадает отнюдь не самый больной, а просто самый тонкий и слабый член семьи. В общем, он одобрил все, о чем я думала еще в университете… Правда, сегодня почему-то не видела в институте Филиппова, это немного огорчило меня: наверное, я уже привыкла к его горячему взгляду, как замерзшая кошечка, гулявшая долго сама по себе и вдруг попавшая в уютный семейный дом, привыкает к огню камина…

Маме сегодня получше — она не рыдает, не обвиняет нас с теткой в том, что мы хотим ее смерти, а лежит и напевает слабым голосом романсы. Тетя Саша готовит в кухне ужин, пахнет гречневой кашей и чем-то еще, вроде, корицей. А я сижу у себя в комнате, пью чай и пишу, мельком посматривая в телевизор. Какой-то журналист в очках патетично говорит о «перестройке и переменах в стране». Я лично пока ничего нового у нас не вижу — только одни слова. Наш лидер обладает поразительной способностью всегда отвечать не на заданный вопрос, а на тот, на который ему хочется — и отвечать долго, пространно, путано, внушая слушателем своим уверенным голосом, что то, что он говорит — истина, а по сути — то он не говорит ничего. В душе он. видимо, чувствует себя Лениным, А свою супругу считает Н.К.После революции некоторое время был НЭП, а потом, кажется, снова всех пересажали. У него нет новых идей — он копирует и только. Оттого можно ждать всего того, что описано в школьных учебниках. Только с каким результатом? Иногда мне кажется, что Россия — загадка для многих умов исключительно потому, что все, что в ней происходит, даже в политическом смысле, порождено исключительно «психической энергией» — энергией коллективного бессознательного желания народа. Вот сейчас, например, я бы ждала «разгула русского разбойного духа» — то есть после того, как «коллективные желания» долго держали в закупоренной бутылке, в ней началось брожение — и можно предположить, что произойдет «перевертыш» — на долгое время ложная мораль будет отброшена, но заменится она не нравственной подлинной нормой, а тем, чем всегда чревата ложная мораль — аморальностью. Во всех смыслах и во всех сферах. Ладно. Ну ее — политику. Лишь бы мир был, лишь бы любовь была, а все остальное — другая жизнь для других людей.

Я и жизнь Филиппова воспринимаю раз и навсегда как д р у г у ю — не мою — и потому мне вполне хватает той части его личности, которая явлена мне. Семья, дом, дети — как все это далеко от меня пока. Так, наверное, Луна глядит сквозь сон на Землю — что там на ней? кто там на ней? — а сама плетет, плетет долгую серебристую нить полусонных грез…

Ладно. Пойду поужинаю — и спать Телефон звонит…»

Я не сразу поняла, что телефон звонит и у меня в номере, подскочила к нему, рывком сняла трубку, опасаясь, что услышу короткие гудки. Вдруг это Максим, мелькнула надежда. Я же продиктовала ему мой гостиничный номер.

Но звонил парень — покупатель квартиры.

— Я был в ЖЭУ, капремонта не делали в последние десять лет, меняли только трубы, а кроме того, перекрытия, оказывается, в доме смешанные…Так что — мне не подходит.

— Понятно, — сказала я.

— Я собственно звоню еще, чтобы вам сказать: у вас и сейчас в квартире свет. И я позвонил сначала туда — ответил женский голос. Так что разберитесь, кто там живет, а то сложности будут с продажей. — Он помолчал. — А зачем такой красивой молодой даме — сложности?…

Я положила трубку и, как говорится, уставилась на стену неподвижным взглядом. Бледные завитки обоев. Скромный, бесцветный офорт.

Честное слово, чушь какая-то. И квартира не продана, значит, торчать здесь еще — и сколько? И свет в окне! А теперь еще и женский голос отвечает по телефону.

Я дрожащими пальцами набрала телефонный номер сестры.

Сестры? Господи, что я говорю!

— Але, — сказал женский голос, — вас слушают… — Помолчав, я положила повлажневшую трубку. Неужели Василий Поликарпович отдал ключи какой-то знакомой женщине? Да, наверное. Он не предполагает, что кто-то будет звонить в пустую квартиру… Такое предположение все — таки немного успокоило меня.

23

Решили, что надо пригласить родственников и на сорок дней. Помогала готовить и накрывать на стол Аглая Дмитриевна. Марта старалась на нее не смотреть, но, когда Аглая ей внезапно сочувственно улыбнулась, банка с огурцами выскользнула из рук Марты — и разбилась.

— Я чувствую, что у нее дурной глаз, — шептала Марта в комнате Филиппову, — и черная душа, поверь мне…

Филиппову и самому присутствие новой женщины в доме было малоприятно. Анатолий Николаевич со дня похорон жил у нее — и только на сорок дней вернулся домой — и то не один. Он не унизил себя никакими объяснениями с детьми и зятем. Ольга, правда, попыталась что-то пробормотать осуждающе, но Прамчук и взглядом ее не удостоил. Кремень мужик, восхитился Филиппов, я бы так не смог. Свою мать он не стал привозить из деревни на сорок дней — она и неделю в городе с трудом выдержала, едва-едва поклевала на девятидневье — и скорее домой к своим курочкам и вышиванию. Подумав о матери, Филиппов прослезился. Марта сразу приникла к нему, положила черненькую круглую голову на его плечо, обняла.

— Плохо нам будет без Ирмы Оттовны, — в который раз сказал Филиппов.

— Плохо, Володя, — откликнулась, как эхо, Марта.

Родиона и Мишутку на дни похорон забирала Колина Любаша. Но сегодня они были дома: Родион хмуро сидел за столом, вяло жевал блин и безучастно смотрел в окно, отчего по его бледному лицу медленно проплывали тени снежинок. Мишутка же, не понимая происходящего, громко требовал себе еще киселя и пытался сдернуть со стола скатерть. Филиппову вся эта многочисленная родня жены казалась сегодня совсем чужой; он завистливо поглядывал на раскрасневшегося после водки Прамчука и, наконец, уличил себя в упорной фантазии: это он, Филиппов, похоронив жену, заходит в кухню, где уже хозяйничает долгоногая Анна, а он тихонько обнимает ее и шепчет: «Родная…». Поймав по-птичьи встревоженный взгляд Марты, Филиппов ей ласково кивнул. В сущности, ему было жаль ее по-настоящему. Что она видит? Только дом и детей. Ложится спать рано — даже телевизор почти не смотрит. Сидит, рисует свои волшебные цветы да преданно, как Пенелопа, ждет с работы любимого мужа. Если бы можно было пожить с Анной на чудо — острове, родить похожего на Анну сына, а потом, под старость, когда Филиппов уже не будет нужен как мужчина еще молодой Анне, вернуться к Марте и умереть на ее руках… Впрочем, захочется ли возвращаться? Или, что еще хуже, не наскучит ли и Анна, когда он, слившись с ней, наконец, впитает ее душу в себя до конца вместе с ненужным ей самой, для чего-то Богом ей подаренным талантом, и, оставив вместо загадочной планеты, вокруг которой с навязчивостью пчелы он сейчас вьется, только опустошенную скорлупу?

Но идея родилась — хотел или не хотел этого Филиппов — и чудо — остров уже замаячил в туманной дымке океана.

Филиппов налил себе водки, улучив момент, когда тесть вышел, а Марта наклонилась над Мишуткой, вытирая его ротик салфеткой, — и вилкой подцепил немного соленой капусты. Ему вспомнилась вырезанная из бумаги, намокшая борода Нептуна в детском лагере в какой-то праздник, может быть, даже в день Ивана Купала для порядка переименованный в день речника. Нептуном был вожатый, потом, уже взрослым, он его однажды увидел в кинотеатре у Елизаветы, затонувшей вскоре в бурных водах своих страстей. Да была ли она, подумалось, не сон ли это, неужели я, приличный семьянин и почти доктор наук (пусть я и знаю цену своим научным трудам!) когда-то мог в три часа ночи бросать камушки в окно спящей женщины — и она открывала мне скрипучую дверь, брала, точно заблудившегося ребенка, к себе в постель и, обогрев, начинала играть со мной, как маленькая разбойница, развращая и лаская, пугая и веселя?

Нет, нет, я придумал и ее, и Анну, вот она — реальность, по замутненной поверхности которой летают пылинки скуки: тесть, Марта, умершая теща, пухом ей земля, многострадальной, Колька, напившийся, как Зюзя, его беременная Любашка с глазами затравленной козы, дети… Да, дети. Ничего нет. Ничего больше не существует. Отключить воображение — и все: вместо яркого экрана, заполненного музыкой и красивыми людьми, — черный ящик. Он поднял отяжелевшие веки: родня жены захмелела, их голоса уже слились в один ровный и утомительный гул, Марта куда-то вышла, наверное, занялась детьми, а тесть о чем-то говорил со своим братом — номенклатурщиком, и лица их выдавали сильную озабоченность. Филиппов выпил еще водки и опять подцепил капусты. Беда в том, что экран можно выключить — и даже разбить! — а что делать с фантомами воображения, слившимся с живыми людьми? Если он сам, не ведая того, извлек из глубины своего воображения образ мятежной Елизаветы, не сам ли он и разрушил образ, уничтожив ее душу? Филиппов, увидев себя губителем, содрогнулся: предательство, которое он совершил по отношению к Елизавете и о котором навсегда забыл, осталось в его подсознании и сейчас, отбросив на его мысли тень, придало собственному его «я» такой страшный облик, что Филиппов испугался самого себя, испугался за Анну — значит, и с ней будет то же? Значит и ее он погубит? Впрочем, усмехнулся вдруг, если ни Елизаветы, ни Анны нет, а есть лишь игра моего воображения, предлагающая мне тот образ, который нужен душе, как пища, именно тогда, когда появляется в этом витальная потребность, то и гибель их не что иное как следствие изжитости моим воображением очередного образа. В конце концов, может быть и я — лишь продукт чужого воображения… О чем переживать?

— Володя, мне нужно с тобой обмолвиться парой слов, — тесть смотрел на него через стол, прищурив свои круглые желтые глаза. — Выйдем.

Они прошли в кабинет Анатолия Николаевича. Шторы в нем были опущены и пахло пылью. Картина на стене, изображавшая речные просторы, катер и несколько серых тучек — подарок местного художника — казалась единственным окном из этого затхлого бункера в мир.

— Присаживайся, Володя.

Странный все-таки человек мой тесть, подумал Филиппов, садясь, масон ей-богу.

— Как вы тут без меня?

— Потихоньку.

— Как Марта?

— Переживает, конечно. Сны всяческие кошмарные ее преследуют. Плачет часто.

— Ты теперь, Володя, в семье за главного, — голос тестя звучал мягко, лаза смотрели ласково. Он включил настольную лампу, и Володе снова вспомнились советские фильмы послевоенных лет, в которых генералиссимус по-отечески разговаривал с генералами, лампа на его столе тихо светила, а на стене висела карта страны. — Устал я, понимаешь, хочу отдохнуть от всего. Николаю я дам денег на машину, Ольга квартирой обеспечена, у вас с Мартой все есть. А я отдохну с Аглаей Дмитриевной… Что будет нужно — если уж особо важное — звони.

Ночью Филиппов проснулся от света: горел торшер, жена, в длинной бледно-голубой сорочке, стояла посреди комнаты.

— Ты что, Марта?

— Мама приходила, она была в халате, прозрачная, даже немного колыхалась, словно от ветра, она остановилась вот здесь, — Марта показала на середину паласа, накрывавшего часть комнаты, — посмотрела на меня, а я уже не спала, но лежала, потом тихо — тихо обратилась ко мне по имени и, когда я села в кровати, вдруг подошла к окну — и исчезла — словно вышла через стекло. — Филиппову стало не по себе. — А потом исчезла.

Он и так, после разговора с тестем, чувствовал себя тревожно. Прамчук бросил семью на него, это ужасно! Заездит меня семейка! Лучше слушать самого черта — лишь бы самому не нести ни за что ответственности! А теперь явление второе — призрак тещи!

Марта была так бледна, что показалась Филиппову похожей на мертвую Паночку.

— Ложись, ложись, родная, — он встал, обнял Марту за плечи. Она дрожала — Моя мать тоже видела свою умершую бабушку. Так бывает. Игра воображения.

— Нет, нет, — замотала головой Марта, — душа бессмертна. Это не фантазия, это приходила мама. Мама!

И Марта зарыдала так громко, что Филиппов испугался: разбудит детей.

— Перестань, перестань, — он почти грубо тряхнул ее за плечо, — лучше сядь и послушай, что я тебе скажу.

Она пошла и покорно присела на край кровати. Он сел рядом.

— Твой отец сказал мне сегодня, что будет жить у Аглаи. Он дал Николаю денег на машину. У Ольги все есть. И он считает, что и у нас все в порядке. — Глаза Марты смотрели мимо Филиппова — куда-то в угол комнаты.

— Да перестань ты ждать, что мать опять появится, — Филиппов уже чувствовал раздражение. Сидит дома, в четырех стенах на всем готовом, дети с нянькой, деньги идут, чего не удариться в мистику! Повкалывала бы восемь часов в день, а потом вечером, еще бы стирала и на завтра обед готовила, как все бабы, — никаких бы призраков не видела. И некогда было бы о матери рыдать. Дура избалованная. Иногда, как это ни казалось парадоксальным даже ему самому, он испытывал зависть к тихому беспроблемному, безбедному существованию супруги. Вообще, копаясь в себе, он давно уже понял, что двумя стимулами его активности выступают ревность и зависть. Хотя порой они же и тормозят какие-то его благие начинания…

— Марта, ты соображаешь, что твой папаша нас хочет бросить? — Крикнул он, впиваясь взглядом в лицо жене.

Она глянула на него, вопросительно подняв круглые брови.

— Аглая сведет его в могилу, ты должна сделать все, чтобы он ушел от этой гнусной бабы и вернулся к нам домой.

— Да, у нее черная, черная душа! — Зашептала Марта.

— Хрен с ней, с ее душой! — грубо рявкнул он. — Верни отца!

— Как? — Она ухватилась холодными пальцами за его руку. — Как?

— Сходи к ней, предложи деньги, я скажу тебе какую сумму утром, попроси за деньги оставить Анатолия Николаевича.

— Кто же откажется от семьи за деньги? — Пролепетала Марта. — Предложи мне хоть миллион, я не смогу быть без тебя, Володя.

— А Аглая — сможет. — Он встал. — Она из другого теста. А сейчас — спи. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Наивное дитя!

В кухне, докуривая сигарету, он принял другое решение: конечно, Марту посылать — глупость. Жена там разрыдается, постыдится предлагать деньги, на том все и кончится. Попросить Ольгу? Ольга и так будет тянуть из папаши деньги У нее в сущности все действительно есть. И ей наплевать, где он — у нас или у Аглаи. Поговорить с Колькой? Тоже — пропащее дело. Надо все делать самому. Через подставное лицо. Кто подойдет? Нелька? Нельзя — растреплет по институту. Да и зачем раскрывать ей карты: тесть — его опора, и незачем никому на работе знать, что он сбежал.

Он-то сбежал, вдруг прозвучал голос в душе, а тебе теперь — двойные кандалы. Попросить Женечку? Она и так в курсе всех их проблем — соседка. Аглаю видела. Деньги и ей нужны. Или можно Женечке принести хороший подарок — золотые серьги, к примеру. Пожалуй, так и сделаю. Он погасил сигарету и лег спать.

А вечером уже звонил в дверь к одинокой соседке.

24

«7 июня

Вот как давно я не писала!

Дома все по-прежнему. У тети Саши, прав да, был приступ холецистита — и неделю она к нам не приходила… Мама оставалась одна, пока я была на работе. В общем, все было терпимо: она не сильно меня утомила (обычно мама доводит тетку своими жалобами и слезами), потому что я купила ей коробку конфет (огромную!) и она ела конфеты, не переставая.

В институте тоже все нормально. Дима, мой прямой начальник, уехал на специализацию, и прислал мне письмо, в котором рассказал, что видел старый документальный фильм о Кулагиной, она передвигала телекинетически коробок спичек, читала сквозь бумагу конверта и пр. Письмо Дима вдруг закончил так «Ладно, пока, Анна. Живи, пей коньяк с красивыми мужчинами и ешь бисквитные пирожные!»

Вчера мы гуляли с Филипповым; шли по проспекту, он рассказывал мне о детях (хотя его семья как бы находится для меня совсем в другом измерении) и встретили Елену. Она, кстати, выходит замуж за Гошу, потому что ждет ребенка. Гоша ко мне больше не показывается — ну, понятно, что он может мне сообщить интересного? Мне очень не хотелось сталкиваться с Еленой и она, слава богу, сделала вид, что нас не увидела — и перешла на другую сторону.

Потом Филиппов вдруг предложил съездить в гости к его приятелю, потому что у приятеля есть какие-то нужные Филиппову книги, а сам приятель в отпуске и на работу, — он тоже научный сотрудник из Академгородка, — не покажется до конца июня. Я согласилась. С Филипповым мне интересно, погода отличная — почему бы и не прокатиться на такси до другого района, где я по-моему вообще ни разу не была. Ведь вся моя жизнь проходит на пятачке центра и в Академгородке, я даже названий городских улиц не знаю, когда ко мне обращаются прохожие с просьбой подсказать им, как куда добраться, я порой с удивлением узнаю, что у нас есть улица Александра Грина, кафе «Эллада» и тому подобные названия. Впрочем, чему удивляться, если продают стиральный порошок «Офелия-м» — то есть Офелия модернизированная!

Наше такси летело по мосту, я смотрела на сизые тяжелые волны — и на миг вдруг представила, что мой черный берет кружится на воде, подхваченный спиральной воронкой.

В районе, расположенном на другой стороны реки, я была раза два — и то со школьной экскурсией.

Сейчас мы ехали по проспекту Маркса и я вдруг обратила внимания на то, что на двух домах были застеклены очень большие окна чердака.

— А там что, живут? — Спросила я у Филиппова.

— Это мастерские художников. — Пояснил он… — Некоторых я знаю Недавно было открытие выставки Абдуллина — оригинал: все время рисует только себя — то с женщиной, то в гробу, то на кресте…Хорошо, что на его картинах ничего непонятно, а то вряд ли все прошлые годы он бы так широко выставлялся…

На соседней улице такси остановилось, Филиппов расплатился с водителем (он, кстати, никогда не берет сдачу) и мы вышли возле светло-серой кирпичной пятиэтажки.

— Второй подъезд, пятый этаж, — Филиппов засмеялся. — Лифта, разумеется, нет! — Поднимаясь, он запыхался — фигура у него хоть и не крупная, но грузная. В жару он страшно потеет, а вчера было двадцать пять градусов тепла. — Здесь! — Ключи оказались у него в заднем кармане джинсов, он достал их, подковой изогнув тяжелую спину и, когда дверь открылась, распрямился и быстро глянул на меня — наверное, выражение моего лица было такое растерянное, что даже он ощутил какую-то неловкость.

— Да это моя квартира, — счел нужным объяснить он легонько подталкивая меня в прихожую, — еще два года назад мне дали на расширение. Пока живет в ней мой приятель, а я ищу обмен.

Комната, метров восемнадцати, действительно была почти пустой: на подоконнике и на столе стопками лежали книги, у стены, противоположной окну, стояла раскладушка, застеленная шерстяным одеялом. Даже стульев и табуретов не было.

— Кофе сделать? — Филиппов попытался меня обнять — но я отстранилась.

— Может быть…

Он принес минут через пять из кухни кофе в чашках, поставил их на толстую английскую книгу, лежащую на полу возле раскладушки, а сам сел на шерстяное одеяло и закурил, в блюдце сбрасывая пепел. Я посмотрела, что за книга служит нам импровизированным столом: это был Льюис Кэрролл…

— Вам что-то здесь было нужно, — напомнила я, тоже садясь на раскладушку с ним рядом. Он молча докурил сигарету, загасил окурок и взял меня за руку. Ладонь у него была потная и горячая.

— Какая-то книга, да?

Он, не отвечая, притянул меня к себе и неловко обнял. Я подумала, что кофточка помнется. Он положил голову мне на грудь, уткнувшись носом в ключицу — и долго сидел так, отчего у меня затекло плечо. Потом он выпрямился и, не поднимая на меня глаз, стал расстегивать верхнюю пуговицу на моей кофточке, которая уже, конечно, смялась Пуговица не расстегивалась: он не знал, что она пришита сверху как декоративная деталь, а никакой застежки под ней и тремя другими пуговицами нет. Он покраснел и на его лбу выступили крупные капли пота, казавшиеся розовыми, потому что уже садилось солнце и его закатные лучи падали прямо на лицо Филиппову.

— Ну что? — сказал он, отпуская наконец пуговицу. — Так вот и посидели…

Он опять закурил, погасил через несколько минут окурок, некрасиво сплющив его о бледный цветок белого блюдца, встал — и, проведя рукой по моим длинным волосам, усмехнулся — наверное, над самим собой.

Когда мы закрывали ключом дверь, выглянула соседка — в синем халате в желтый горошек — и в ее взгляде мне почудилось презрительное осуждение.

Вечером, дома я рассматривала фотографии. Просто так, потому что мне нравится смотреть на застывшие мгновения своей и чужой жизни. Посмотрела на молодого деда: неприятная улыбка. И глаза — фанатика. Бабушку он полностью подчинил своей власти. Любовь? Не знаю. А мать совсем на него непохожа, все черты лица — бабушкины, но в глазах что-то такое есть — какие-то странные искорки… Кстати, у нее в юности был такой пышный бюст! Выпал из альбома снимок — сначала я. наклонившись, решила, что это я — лет в пятнадцать — но, взяв фото в руки, увидела — нет, на нем — сестра. Она недавно прислала мне письмо и эту фотографию».

Я отложила дневник. Мне вдруг стало не по себе: точно моя фотография выпала сейчас из альбома, где, кроме меня, уже не было живых лиц. Я так ярко представила, как она лежит на паласе в пустой квартире сестры — лежит именно сейчас! — что мне захотелось побежать туда, поднять ее и скорее забрать себе. И вообще — нужно посетить Василия Поликарповича: неизвестно, в какое состояние привели его гости сестринскую квартиру, — вряд ли они стараются убирать за собой — не тот контингент!

Господи, сколько мне еще торчать здесь? Я взяла отпуск за свой счет на три недели: декорации в сущности к новому спектаклю готовы — наш главреж, любитель Чехова, репетирует «Чайку»; Иванченко нанесет как говорится, последние штрихи, а о том, что премьера пройдет без меня, я не особо жалею: опять наш домашний фюрер или из юдашкинской красотки сделает чайку, или мужчин переоденет женщинами… И зрители в один голос будут хвалить его за смелость и новое слово в режиссуре.

Вот Максим… Максим! А вдруг он, решив, что я изменяю ему в далеком городе Н, с отчаянья познакомится с кем-нибудь и тут же женится? Не в его характере, конечно, такая поспешность.

Я не верю, что мы расстались с ним навсегда, но то, что он, как большинство мужчин, не смог поставить свое чувство ко мне выше своего самолюбия, сильно подмочило мое к нему отношение. Более того, у меня закралось крохотное, но катастрофически опасное предположение: а не глуп ли он? Брррр.

Одевшись и выйдя в коридор, я увидела моего соседа — Андрея. Он мило болтал с какой-то интересной брюнеткой и поздоровался со мной на этот раз весьма сухо, зато брюнетка задержала на мне любопытный, острый взгляд подведенных глаз.

Как ни странно, но я старалась отогнать мысль, что совершенно безразличный мне Андрей может уехать из гостиницы раньше меня — наверное, словно в чужом и холодном доме небольшой, но все-таки согревающий огонь, его внимание ко мне хоть несильно, но согревало меня. Представить, что я буду ходить по долгому гостиничному коридору, чужая и даже просто незнакомая никому, оставленная Максимом, — нет, это было почти мучительно. Моя замерзшая душа зацепилась, видимо, за краешек веселой души Андрея и опасалась сорваться вниз — туда, где открывалась черная беззвездная бездна одиночества.

Иванченко часто говорил мне о том, что моя душа согревает его. И вот — я сама, ушедшая в неизвестное прошлое за голосом сестры, прозвучавшим из небытия, греюсь у чужой души… Боже мой!

На улице потеплело; с крыш капало и несколько раз, возле моих ног, разбивались упавшие сосульки. У бродячих собак уже были мокрые весенние морды, а на славянских девичьих носах выступили симпатичные веснушки.

Люди улыбались, слышался смех — весна будоражила кровь, все спешили к своим родным или к близким знакомым, и, наверное, только я, выпавшая из своей жизни, как ленточка из детской косы, ощущала весну как противоречие моему внутреннему состоянию: в ней было столько закипающей жизни, а из меня жизнь словно вытекала все эти дни через образовавшуюся дыру — и вот, вытекла почти вся — и я вдруг почувствовала себя почти бесплотной.

Но, пройдя с таким ощущением несколько шагов, я вдруг приостановилась (для приличия возле книжной лавки) и подумала: а я ли это? Я ли чувствую себя бесплотной? Я — такая жизнелюбивая и смешливая, такая любознательная и заражающая всех своим оптимизмом? Не душа ли моей сестры, замерзшая и одинокая, говорит и чувствует сейчас ч е р е з меня? Или я просто устала, просто не с кем мне здесь поделиться болью о прошлом? Конечно, устала, конечно, мне здесь тоскливо — вот и все. К чему — мистицизм и личный спиритизм, или как там назвать такие размышления? Нет, все эти потусторонние «измы» мне чужды — и даже то, что они здесь, в городе моего детства, закрались в мое сознание, уже удивительно. Чтение дневника сестры так влияет на меня …Надо постараться отделить то настроение, которое налетает на меня, когда я следую за ней по ее юной и трагичной жизни, от моего собственного «я», иначе я рискую попасть в обыкновенную депрессию, какой периодически страдал мой отец. Не знай я, что произошло с сестрой, я, возможно, читала бы ее историю с родственным интересом и женским сочувствием — и всего лишь. Так и надо себя настроить.

— Вы что-то хотите купить? — Спросила продавец. И я узнала ее. Когда мне было пять-шесть лет, она приходила к нам в дом, была приятельницей моей матери. Ее фамилия…да, Хованская. Она говорила, что по отцу княгиня. Она, конечно, никогда не вспомнит маленькой девочки с ровной челкой и большими серыми глазами.

— Купить? А что вы можете порекомендовать?

— Возьмите это… — Она протянула мне книгу в темно-зеленой обложке.

— Какая цена?

— Десять.

Я отдала деньги и сунула книгу в сумку, даже не поглядев названия. У княгини, когда она улыбнулась очередному покупателю, изо рта высунулись два острых кривых зуба. Но в общем, она как-то мало изменилась за двадцать лет.

Весенний ветер, точно подросток, носился по двору — и на облупленном краю фонтана сидели взъерошенные голуби. Обертка от конфеты прилипла к моим ногам — я наклонилась и сбросила смятую бумажку с черных брюк в мокрый осевший снег. Дверь в подъезд была приоткрыта, ее придерживал обломок ржаво-красного кирпича. Я вошла и стала подниматься по старым ступеням, замедлила шаг возле почтовых ящиков — и заглянула в тот, который еще недавно принимал почту для моей сестры — пусто. Кто-то спускался — я подняла голову и увидела Василия Поликарповича. Когда он поравнялся со мной, я поняла — и по запаху и по его блестящим глазам — что он крепко пьян.

— Вы не ко мне? — Он, чтобы не покачнуться, ухватился за перила. Его желто-смуглая цепкая рука оказалась прямо перед моими глазами. Под желтыми ногтями чернели дуги — точно недавно старик копал землю прямо ладонью, как лопатой.

— А вы уходите?

— Знаете, в Одессе был такой ресторанчик Гамбринус, где играл цыган-скрипач. И там я познакомился как-то с коренным одесситом. И так вот, — рука Василия Поликарповича напряглась — равновесие требовало от него больших усилий, — этот самый одессит как-то сделал мне комплимент, с его точки зрения, комплимент, разумеется, — ты, говорит, Вася, по характеру настоящий одессит, потому что отвечаешь на вопрос вопросом… — Василий Поликарпович засмеялся — и тело его покачнулось — смех, просыпавшись на весы, все-таки нарушил с трудом сохраняемое равновесие.

— Я буду через час, — старик придал своему лицу строгое прямое выражение, намереваясь, по-видимому. подчеркнуть, что его шаткость — просто случайность. — Заходите.

Он оторвал руку от перил и с тем же строгим и добропорядочным выражением лица, стал спускаться дальше.

А я поднялась еще на этаж — и начала открывать замки, забыв поинтересоваться у старика его гостями — но вряд ли бы он и сознался в том, что имеет дубликат ключей и отдает их своим знакомым. Ну и ладно, лишь бы не сожгли квартиру. Я вошла в прихожую и мне показалось, что в квартире появился какой-то непривычный запах: пахло то ли воском, то ли какими-то увядшими цветами.

Сначала я посмотрела кухню — нет, особого беспорядка здесь не было, по-моему, вообще ничего не изменилось: чайник я ставила на подоконник — он там и стоял, моя чашка из-под кофе (я предпочитаю всегда и везде пить из одной — своей — чашки; это привычка моего отца, передавшаяся мне то ли из-за нашего с ним сходства, то ли по причине обычного подражания дочери отцу) так и осталась на столе, где я ее и поставила; в кухонном застекленном шкафу мутно поблескивали фужеры и рюмки — и непохоже, чтобы их вообще вынимали в последние полгода. Правда, гости Василия Поликарповича могли пользоваться его посудой и почти не заходить в кухню, ставя вино (а вряд ли они без него обходились) на журнальный столик. Я прошла в комнату — ну да, здесь кто-то был — на паласе валялась то ли какая-то картинка из журнала, то ли фото — а так все прибрано. Ну и ладно, пусть, пока квартира не продана, Василий Поликарпович разрешает своей даме или даме с приятелем здесь ночевать. Лучше вообще пока не поднимать с ним разговора на эту тему. Только вот пусть ничего не разбрасывают — я подошла и наклонилась над бумагой, лежащей на полу, и поняла, что это чей-то фотоснимок, упавший изображением вниз — из чистого любопытства я перевернула его — это была моя фотография. Та самая, о которой писала в дневнике сестра.

По моей коже поползли мурашки.

Первым моим желанием было убежать, взять билет на самолет и улететь домой. Но, оказавшись в подъезде, на площадке, и уже начиная торопливо закрывать дверные замки, я неожиданно для самой себя, опять распахнула дверь и вернулась в квартиру.

С детства склонная к анализу и самоанализу, я победила свою панику — и решила все-таки понять, как мог снимок выпасть вторично из альбома сестры, причем сразу после того, как я прочитала у нее в дневнике, как моя фотография упала на палас?…

Я вновь взяла ее в руки и взглянула на свое лицо — юное, четырнадцатилетнее, немного грустное, но в то же время и немного насмешливое.

Здесь где-то должен быть фотоальбом. Я осмотрела комнату и, зайдя в спальню, поискала его и там. Нет, альбома нет. А где он?

Хорошо. Можно вполне принять такой вариант: сестра, когда писала мне записку, уже зная, что произойдет с ней дальше, достала из альбома мое старое фото (может быть, именно этот снимок был ей чем-то особо дорог) и смотрела на него. А потом сунула — ну, к примеру, вот сюда — на книжные полки — он и находился там все это время, стиснутый двумя книжными обложками, пока случайный гость(или гостья) Василия Поликарповича не решил (не решила) почитать на ночь. Тут-то фотография и выпала. Вот и все. Просто и реалистично.

Я поставила чайник и выпила чашку кофе.

Конечно, и при таком вот рациональном объяснении остается какой-то непонятный осадок: все-таки такое мгновенное воплощение прочитанного делает с л и ш к о м случайным простое совпадение. Правда, и за случайностью, происходящей в тот, особый жизненный момент, когда именно случайности, потом все определившей и расставившей по местам, только и недоставало, всегда проглядывает намек на замысел. Мы отмахивается от намека, чтобы не приближаться к той черте нашей психики, за которой начинаются неизведанные пространства. Ведь, откровенно говоря, несмотря на то, что сейчас я объяснила появление на паласе моей фотографии просто совпадением, — случайностей-то я всегда и побаивалась. Их внезапные и таинственные полуулыбки способны заманить нас в самые неведомые глубины, откуда выбраться уже нельзя будет с помощью обычной нашей психологии, но, словно в испытаниях древних мистерий, потребуются иные — сверхспособности психики, соприкасаться с которыми мне — человеку отнюдь не смелому, не готовому ставить опасные эксперименты на самом себе, вовсе не хочется.

То есть, другими словами, я решила успокоить себя — но успокоила только видимую часть своего сознания, а ее невидимая сторона стала подавать мне какие-то смутные сигналы. Сигналы тревоги? Может быть.

Но я вновь не сдалась и, глоток за глотком, отпивая из чашки кофе, решила все-таки расшифровать неясные знаки…

Что беспокоит меня?

— Разрыв (пусть временный, в конечность наших отношений я продолжаю не верить) с Максимом;

— дневник сестры, читать который мне тяжело из-за того, что сестры уже нет;

— квартира, задерживающая меня здесь, в городе, веющем на меня только холодом и печалью;

— и, наконец, всякие мелкие глупости: свет в окнах пустой квартиры, женский голос, отвечающий по телефону и оказавшаяся вдруг на полу, фотография, о которой написала сестра.

Кажется, все… Нет, есть что-то еще…Я стала медитировать, отталкиваясь от слова «тревога», прикрыв глаза и постукивая носком левой ноги: тик-так-тик-так.

Княгиня Хованская!

Встреча с ней усилила мое беспокойство. Почему? Непонятно Приятельница моей матери, отличающаяся от смазливых беспородных личиков, растиражированных сейчас всеми мировыми журналами и телеэкранами, породистой некрасивостью: крупным носом с горбинкой, бесцветными бровями, серо-голубыми глазами в темных ресницах, плохо заметных под очками и чисто русскими низковатыми бедрами, замеченными еще наблюдательным Набоковым. Она приходила к нам довольно часто — и всегда приносила мне детские книжки Ей было уже прилично за сорок и она относилась к маме, как к младшей сестре, но вдруг — я запомнила этот день из-за маминого сильнейшего удивления, выраженного, едва закрылась дверь за Хованской, — оказывается, та вдруг сообщила, что скоро у нее будет ребенок (княгиня была замужем за шофером такси) — и через некоторое время надолго исчезла. А потом мы ходили к ней в гости, мама купила погремушек, взяла серебряную ложечку (их у нас было множество и они терялись с фатальной предрешенностью), вышитую простынку (кажется, мою) — и мы, мама, я и сестра, долго, как мне казалось, плутали по какими-то дворам, пока не вошли в подъезд серого дома, где, этаже на шестом, и нашли княгиню с ее пухлым, страшно симпатичным малышом. Я стала играть с ним, захваченная в плен всеми нежными чувствами, какие только могут быть у шестилетнего существа.

Я сделала последний глоток кофе — и вдруг вспомнила! У княгини сидела ее приятельница — гадалка, раскладывавшая карты. Что она предрекла маме, я не слушала, играя в соседней комнате с грудным карапузом, но, когда мама стала собираться домой и мы с сестрой встали, ожидая ее в дверях, гадалка внезапно просверлила нас черепашьими глазами и произнесла, после каждого слова издавая носом звук, напоминающей всхлип выпи: «Младшая да поберегись старшей, а старшая да поберегись своей тени».

Мама, уже парализованная, несколько раз вспоминала гадание странной женщины, встреченной у Хованской, оказывается, ей она пообещала долгую болезнь. Пыталась мама растюковать и странную фразу, брошенную гадалкой нам с сестрой, даже записала ее в блокнот и старалась найти какие-нибудь литературные аналогии — но ничего у нее не получилось, кроме того, что непонятное предостережение въелось в меня накрепко, как татуировка.

Судя по притчевости оброненного пророчества, женщина была человеком интересным и настоящей гадалкой — хотя мама и посчитала ее полусумасшедшей.

Так вот что встревожило меня — поднявшаяся со дна памяти странная фраза: «Младшая да поберегись старшей, а старшая да поберегись своей тени».

Но разве я, в то время шестилетняя девочка, могла запомнить такое сложное предупреждение?!.

За окном капало. Я смотрела на голые ветки, на воробья, присевшего на одну из них, на окна соседнего дома, на куцее облачко, повисшее над его крышей и думала. Нет, я не стала пытаться растолковать фразу гадалки; я слишком хорошо знала, что подобное открывается подобным (по крайней мере в моей жизни) — и объяснение придет только через такую же странную ассоциацию — может быть, через неожиданный образ или обрывок случайного разговора. Я думала о княгине. И встреча с ней стала казаться мне предостережением. Предостережением — от чего? Это не было мне понятным. Более того, я знала, что начиная воспринимать обычные события в мистическом ключе, я с гладкого, ровного асфальта ступаю на рыхлую и неизвестно куда ведущую дорогу, изменяя своему стремлению к ясности и реалистичности. В доме моего «Я» все предметы расставлены по своим привычным местам, а главное, каждый служит тому, к чему и приспособлен: чайник — кипятит воду, краны эту воду дают, стол позволяет поставить на него чашки, налить в них чай, заваренный в закипевшей воде… А я уже догадалась, что в доме души моей сестры все не так — и каждый предмет, кроме привычных обязанностей, наделен еще и какими-то мифологическими свойствами: чайник может встать так, а может иначе — и положение его не будет просто легким изменением в бытовом пространстве, но особым языком, на котором говорит сама суть предмета с глубинным оком твоей души…

Именно сейчас, здесь, в квартире моего детства, я обязана сказать себе: встреча с княгиней не значит ровным счетом н и ч е г о. Иначе границы миров — моего и сестры с о в м е с т я т с я — и… Дальше простирается неизвестность. Но эта неизвестность пугает — значит, следует вовремя остановиться. Встреча с княгиней ничего не означает: она увидела рассеянную покупательницу, может быть (и скорее всего) и не собирающуюся ничего покупать — и быстро, по-купечески, решила всучить ей малоспрашиваемую книжонку. Что, кстати, она мне подсунула?

Я прошла в прихожую и достала из сумки книгу в темно-зеленой обложке. В прихожей было темно, я вернулась в комнату и посмотрела название: «Роковая любовь». Понятно, дешевый роман. Такую литературу я не читаю. Бросив книгу на полку, я сразу же забыла о ней. И повеселела. Продавщица книг могла оказаться и незнакомой — и так же точно сбагрить мне дешевую книжонку. И в самом деле, встреча эта ничего не означает…

Я вздрогнула, потому что зазвонил телефон. Брать или не брать трубку? Я все-таки трубку сняла — молчание, а потом короткие гудки.

…н и ч е г о, к р о м е п р е д о с т е р е ж е н и я.

Неожиданная сильнейшая слабость заставила меня вновь упасть в кресло.

25

Он так и предполагал, что после смерти тещи все начнет разваливаться, но темпы, темпы! — он думал, все произойдет значительно медленнее. Сначала заболел Родион — оказалась пневмония — Марта просидела у его постели несколько ночей — наконец, как-то разбудила Филиппова в пять утра и шепотом сказала ему, что ей совершенно ясен тот, старый ее сон о мухе в палате у больной матери, — это злая медсестра сделала ей смертельный укол — и может быть, все было бы иначе, маму в конце концов уговорили бы согласиться на операцию и она осталась бы жива.

— Марта, пойми, никому не нужно было убивать Ирму Оттовну, — уговаривал он, — ты переутомилась, ты почти не спишь, ты слишком много пережила за последние полгода…

— Старуха просто садистка, — упорствовала Марта — и на щеках ее пылали лихорадочные круги, — такие иногда попадают в медицину!

Филиппов принес жене валерианы, заставил выпить, в валериану он подмешал седуксена (у него было несколько ампул) — наконец она заснула, сжавшись под одеялом, как младенец в материнском чреве. Теперь она часто жаловалась, что мерзнет, но отказывалась сходить к терапевту. Ее, правда, и раньше он всегда сам водил в поликлинику: даже к зубному врачу Марта боялась идти одна, а уж у двери гинеколога Филиппов провел ни один и не два часа!

Родиону стало лучше — сняли постельный режим — и он валялся целый день дома, уставившись в телевизор. Слава богу, с Мишуней пока все было нормально; правда, у него ухудшился сон — он стал вскрикивать во сне, иногда плакать, — Марте приходилось вставать ночью и к нему— успокаивать. Но хоть не болел…

Но доконал Филиппова Николай: Любаша его родила девочку, не прошло и трех месяцев его отцовства, как Николай надумал уйти от жены к другой…

— Ты хоть Марте об этом не сообщай, — попросил Филиппов. — Добьешь сестру.

Пришлось вызывать Анатолий Николаевича.

Он в последнее время все труднее всплывал из теплого Аглаиного омута — и на сей раз Филиппов ждал его дня четыре. Все ж таки тесть всплыл. Сразу прошел к себе в запыленный и затемненный бункер кабинета, закрыл дверь и, не глядя Филиппову в глаза, попросил рассказать, что случилось.

Филиппов сообщил все, что узнал от Ольги: Колька переквалифицировался в сексопатологи, и к нему вскоре на прием пришла молодая дамочка, пожаловавшаяся на фригидность. Она ничего, ну совершенно, абсолютно, полностью ничего не чувствует в постели со своим мужем. Колька взялся за нее со страшным рвением…

— И, по всей видимости, вылечил! — хохотнула развращенная литературой и свободой Ольга. — И теперь хочет на ней женится. Он снял квартиру, но муж ее пока не дает развода.

— В общем, Анатолий Николаевич, неважный пример показали вы сыну, — сказал Филиппов, осмелев в роли старшего в клане, — и вы теперь и верните его к несчастной жене. Бросить дочурку трехмесячную — позор.

Тесть отреагировал вяло — но и всегда он стремился сохранять непроницаемое лицо — пообещал, что с Николаем поговорит, расспросил, как Марта.

— Марта — плохо, не спит, лихорадит ее.

— Своди к фтизиатру, — посоветовал тесть, — у бабушки, моей матери, был в юности туберкулез.

Вот оно, когда их темные пятна начинают прорисовываться, раздраженно думал вечером, оставшись один, Филиппов. Он вновь подмешал в валериану жене седуксена. Спали и дети. И туберкулез у них был, оказывается. И еще не то обнаружится. А я как козел отпущения должен тащить на себе всех: тестю можно устраниться и забыть о своих детях и внуках в объятиях бабы, сыну его, придурку, тоже позволено грудных детей бросать, а мне — больная истеричная жена, малые дети и — ответственность за каждого… А как бы вы, Анатолий Николаевич, запели, если бы я взял и уехал сразу после утверждения докторской в другое место с молодой и любимой женой?

Все планы по разрушению счастливого союза тестя с Аглаей разваливались, как песочные города: Женечка обсмеяла его попытку вернуть тестя с помощью взятки ее сожительнице — и Филиппов перестал у нее бывать. Пару раз он столкнулся с ней на лестнице, испытав оба раза неловкость: его тяготило теперь, что Женечка может, хихикая, рассказывать о его планах другим соседям, которые тоже не преминут поднять его на смех. Именно ее осведомленность и чувство, что он перед ней как бы раздет до несвежего исподнего, заставило его вплотную заниматься обменом. Хотя было и еще одно обстоятельство, толкающее его на переезд: близость его дома и дома Анны. Соблазн каждый раз после работы зайти к ней, а не возвращаться к себе в дом с вечно спущенными шторами, был так силен, что Филиппов понял: нужно, чтобы квартира была не здесь, в городе, а в Академгородке, рядом с институтом.

Пытался он подействовать на тестя и через его родственников: пожаловался брату — номенклатурщику, как дурно влияет на Анатолия Николаевича Аглая, укорачивает его жизнь. Брат (разговор был по телефону) отмахнулся — пусть старик доживает, как знает; Ирма Оттовна, не тем будь помянута, трудной была, он с ней намаялся — и долг свой перед кланом давно выполнил. Так же реагировали и все знакомые тестя: каждый, на свой лад, предлагал не трогать старика в его заслуженном семейном покое…

Оставался последний, и самый любимый, способ борьбы с ненавистной Аглаей — интрига. Нужно было скомпрометировать ее — не могло не быть у такой ядреной, еще молодой бабы кого-то еще — кроме потертого временем тестя — просто она тщательно скрывала свои связи. Филиппов был в этом уверен. И Марта, в интуицию которой порой он все-таки верил, считала точно так же: обманывает отца злодейка, тянет из него жизненные соки. Не соки, нет, деньги тянет, мысленно поправлял жену Филиппов, но вслух этого не произносил: чистой, как ребенок, Марте его практичные слова показались бы грубыми, как ругательства. Найти связи, порочащие Аглаю, — вот что нужно сделать как можно скорее, пока союз тестя еще не закреплен юридически. Он попросил об этом свою секретаршу, которая уже была в курсе всех местных семейных новостей. Длинные языки расползались по Акалемгородку быстро.

— Жалко старика, — объяснил Филиппов. — Обманывает она его, а потом бросит. Надо этого не допустить.

Неля удивилась, но вида не подала. Покумекав немного, она догадалась, что связь тестя нежелательна для ее шефа — ослабляет его позиции в Академгородке. Но не настолько сильно пока ослабляет, чтобы его поручение не выполнить. И она расстаралась: на нее стали работать все ее приятельницы, но город — не городок, — полтора миллиона с гаком! Нет, необходимо было найти кого-то, знающего Аглаю Дмитриевну по работе — и такой человек нашелся: одна попивающая врачиха. Правда, врачиха, как выяснилось, никогда не видела Аглаю Дмитриевну ни с кем из мужчин — и даже с престарелым Анатолием Николаевичем, но — за коньяк и кое-что еще — пообещала, что увидит — если потребуется — то «и с самим чертом»! Неля тут же поспешила обрадовать шефа: кое-что, кажется, вырисовывается, осталось только проверить. У Филиппова появилась надежда.

В один из жарких июньских дней он свозил Аню на свою квартиру, полученную от института как дополнительная площадь (обмен пока буксовал) — полгода семейной жизни без тестя доконали его. Пролить целебный дождь могла только Анна — и вез он ее уже с конкретной целью — наконец покончить с их школьной платоникой, которой и в школах-то теперь не сыщешь! Ничего не вышло. Приближение к ней вызвало у него такое сильнейшее чувство, что, положив голову на ее полудетскую грудь, он тут же словно провалился в какой-то молочный туман — и летел, летел, летел в нем — хотя рука его продолжала пытаться что-то там расстегнуть и распахнуть.

Время остановилось — и когда полет так же внезапно как начался, завершился (а что-то так и осталось застегнутым и нераспахнутым) — ему показалось, что прошло несколько лет, а не час-полтора, и сейчас ему брести одному по раскаленной пустыне — потому что ничего больше не существует на самом деле: только этот полет…

Два дня после поездки с Анной, Филиппов чувствовал мощный физический подъем: он в институте свернул просто горы, сдвинул все застрявшие на мертвых точках дела, выдвинул Карачарову несколько интересных предложений, даже одну, совершенно нетипичную для его мышления, забавную гипотезу, касающаяся слуховых галлюцинаций: а вдруг это просто испорченный «телепатический приемник»?созвонился с коллегами из Штатов, там работал по договору доктор наук из Академгородка Климашевский, и договорился об очередном взаимообмене сотрудников, занимающихся общими и смежными темами.

Даже когда Марта, вновь разбудив его ночью, при оранжевом свете крохотного ночника, стала объяснять ему горячечным шепотом, зачем нужно было медсестре делать Ирме Оттовне смертельный укол — да, чтобы просто освободить палату, от и все, — он не испытал ни отчаянья, ни раздражения, а приласкал ее — и она уснула у него на руке, разметав короткие вьющиеся (благодаря химзавивке) черные волосы.

Сам он, стоило ему закрыть глаза, вновь возвращался в тот магический полет — и качался, качался на молочных облаках, пока, точно подстреленная птица, не падал в сон, полный привычных кошмаров, погонь, уродливых лиц, а теперь еще и ножей, острых, блестящих, разбросанных по квартире.

У него и днем иногда теперь появлялся невнятный страх, что в детской на полу нож или бритва — и он с тревогой спешил туда, заглядывал под Мишкину кровать, под стол Родиона, в шкаф, в ящики с игрушками…

Наконец, Неля все устроила: попивающая врачиха написала письмишко Анатолию Николаевичу, так сказать предупредила, мол, вы у А.Д. не единственный мужчина, она вас держит лишь за денежный источник, а, почерпнув из источника как следует, подкармливает своего любовника, который и ее — то помоложе будет, а вам уж во внуки годится. Искренне жаль вас, Анатолий Николаевич, жаль вас как известного научного работника, крупного руководителя, стыдно, что вашу безупречную репутацию пачкает особа сомнительного поведения. Копия письма была прочитана и одобрена Филипповым, который, изучая ее, мрачно посетовал, что тридцать седьмой год прошел, а так бы и не пришлось с Аглаей долго церемониться. Даже искушенная во всех отношениях Нелька и то поддрогнула малость: ее дедушка слишком хорошо узнал, как это — не церемониться. Отправит пусть сегодня же, сказал Филиппов, промедление смерти подобно, реноме тестя мне дороже всяких денег.

Письмишко поскакало к адресату. И надо же — через пять дней тесть появился, как ни чем не бывало, точно не исчезал, расположился в своем квадратном бункере, крикнул Марту и затребовал себе кофе с излюбленным бутербродом: хлеб с маслом, а сверху сыр — и только российский Никакого сыра дома не нашлось, пришлось Филиппову бежать в универсам — но он бы на радостях и подальше сносился — однако, и в универсаме российского, как на зло, не оказалось Плохой знак, сказала бы Анна, подумал Филиппов. Но она вообще склонна ко всякого рода символике. Ерунда. Он перебежал через дорогу и в соседнем затрапезном, причем овощном, магазинчике нашел нужный сыр.

Дома он собственноручно сделал дорогому тестю бутерброд и сам отнес ему в кабинет кофе и на блюдце хлеб с маслом и патриотическим сыром. Он не стал расспрашивать тестя ни о чем. Лучше продемонстрировать ему, что все в порядке, настроение нормальное — и никто сильно здесь по тестю не убивался — а то заподозрит старый шакал, что письмецо возникло не вдруг и продиктовано не голосом сердобольной толпы, задевшим за живое выпивающую врачиху, а иными мотивами. Но и перегибать палку, приукрашивая семейный быт без отца семейства тоже не следует — и это может хитрого макиавеллиста насторожить. И потому Филиппов все-таки пожаловался, что Марта почти каждую ночь будит его и часто видит покойную мать. Может, поговорите с вашим доцентом? И поймал острый взгляд: ага, хочешь так от жены освободиться — вот как, наверное, решил хитромудрый тесть. И пришлось тут же дать задний ход: может, ей кроме валерианы попить седуксена, — вот что я имею в виду. Или съездить на юг? И вновь — взгляд, как игла: отправить подальше мечтаешь, а сам поразвлечься? Опять надо было отступать: я бы с ней съездил, взял отпуск — и детям морские купания только на пользу.

— Посоветуюсь, — Анатолий Николаевич смягчился. — Отдых всей семьей — дело хорошее.

26

«10 июля

Я была удивлена, что Елена пригласила меня на свадьбу. Или она настолько уже уверена в чувствах Гоши к себе, или ей просто хочется продемонстрировать мне свой свадебный костюм. Есть и самая простая причина: ей нужна толпа народу, — чтобы потом все обсуждали, как много у нее родных и знакомых, какая была шикарная свадьба и пр.

Вторую неделю мне звонит Филиппов и мы разговариваем с ним по телефону до пяти утра. Мне дали первый отпуск, а он ходит в институт, когда захочет Он читает мне свой юношеский дневник, рассказывает обо всем, что интересует его, даже стихи читает.

Вчера спросил меня, кто из поэтов мне нравится, я ответила: Блок. И он прочитал мне любимую мою «Ночную фиалку»:

И запомнилось мне,

Что в избе этой низкой

Веял сладкий дурман,

Оттого, что болотная дрема

За плечами моими текла,

Оттого, что пронизан был воздух

Зацветаньем Фиалки Ночной,

Оттого, что на праздник вечерний

Я не в брачной одежде пришел,

Был я нищий бродяга,

Посетитель ночных ресторанов,

А в избе собрались короли;

Но запомнилось ясно,

Что когда-то я был в их кругу

И устами касался их чаши…

Я сказала ему, что иду сегодня на свадьбу, он предложил встретиться вечером, сказал: «Побудь там до восьми — а я буду тебя ждать у Главпочтамта в восемь пятнадцать».

Во Дворец бракосочетания я не поехала, а пришла сразу в кафе «Снежинка», где собралось человек сто.

Елена была в красивом длинном платье, в белой шляпе с вуалеткой, в перчатках, а ее супруг — наш Гошка! — в красивом темно-сером костюме. Он был бледен и уже пьян. Меня он среди гостей по-моему даже не заметил. Наскоро перекусив, я удрала: два танго, которые я станцевала со странным большеглазым парнем, лицо которого было зеленовато-землистого цвета и с Левкой Бергельсоном — нашим с Еленой острословом — сокурсником, только раздосадовали меня: большеглазый парень (Валентин) и Левка сделали мне по два неловких комплимента. Левка был ниже меня ростом, а Валентин припахивал нафталином. Разумеется, я решила побыстрее сбежать.

На улице было еще вполне светло — но почему-то я шла торопливо, оглядываясь — не идет ли кто за мной. Ничего определенного я не боялась — ни хулиганского нападения, ни преследования какого-нибудь подвыпившего сексуально озабоченного болвана, — но все время мне казалось, что мне что-то угрожает. Может быть, сказался сон: предыдущей ночью мне приснилось: за мной гонится мужчина с ножом, я бегу от него по улицам, он за мной, но внезапно, когда он почти настиг меня, появляется моя мама — она снится мне здоровой — и, увидев ее, преследователь исчезает. Снился мне и Филиппов — но я, проснувшись вспомнила лишь то, что и он был в моем сне, но что он делал или говорил, забыла.

Я шла слишком быстро и пришла рано, но еще с противоположной стороны улицы увидела Филиппова, который меня уже ждал. Он прислонился к серой неровной стене почтамта и читал газету. И едва я подошла, на меня глянули его веселые горячие глаза. У него было чудесное настроение: оказывается, он читал «Вечерку» — статью о нашем институте, а в статье два абзаца были посвящены лично ему. Он тут же прочитал мне их вслух — и засмеялся — в его смехе, в блеснувших по-цыгански зубах мне почудилось что-то зловещее. Впрочем, с детства я знаю за собой одну странную особенность — внезапно мое восприятие реальности по неясным мне причинам может резко измениться, как в кинокартине под влиянием особого освещения: вдруг все лица искажаются, в них проступают какие-то иные черты, пейзаж приобретает другие оттенки, даже голоса начинают звучать искаженно, словно их прослушивают не на той скорости, на которой они записаны природой… Это длится обычно минут пятнадцать — двадцать, и тело мое в это время становится приятно тяжелым, как при высокой температуре, меня начинает клонить в сон, а по коже пробегает легкий озноб. Потом все проходит так же неожиданно, как и начиналось.

Вот и сейчас я смотрела на искаженное зеркалами моих глаз лицо Филиппова и все его черты казались мне мрачными: и горящие потемневшие, как грозовое небо, тяжеловекие глаза, и изогнутый хищным клювом нос, и черные усы, шевелящиеся над узкими жестокими губами, и темная крупная родинка на запавшей голубоватой щеке, и зубы, сверкающие, словно лезвия… Мои ноги отяжелели, в голове началось шмелеподобное гудение, по телу полился странный жар, я не могла идти и плохо слышала, что он говорил мне… Но вот гудение оборвалось, я ощутила струйки пота, сбегающие между лопаток и поняла, что он предлагает пойти ко мне выпить чая.

Мы пересекли улицу, на углу, возле моего дома, стоял сгорбленный старик, одетый, несмотря на летнее тепло, в черное длинное пальто, старик глянул на Филиппова и, отвернувшись, тут же поплелся прочь. Его унылый вид произвел на меня тяжелое впечатление — я вообще обостренно реагирую на любые проявления человеческой дисгармонии: встретив горбунью, поспешно отвожу глаза, стараясь остановить скорее свой взгляд на цветке или веселой птице, купающейся в луже, чтобы и несчастной судьбы коснулось дыхание тепла и радости, ненормального стараюсь обойти, не поднимая на него взгляда, не потому что его боюсь, но чтобы не зацепить его сочувствием, как крючком — рыбу, и не потащить его за собой — отрыв будет страшно болезнен для него — пусть уж лучше плавает в своем кишащем призраками водоеме, защищенный от мгновенных и страшных для него прозрений чешуей отчуждения.

— Чего было от меня надо этому дикому старику? — Филиппов приостановился и посмотрел вслед удаляющейся сутулой фигуре. — Так глянул на меня — будто меня знает.

На краю облупленного фонтана, белеющего в садике моего двора, сидели два алкоголика. Возле них на траве полулежала ярко накрашенная женщина с испитым лицом и декольте, открывающем плоскую морщинистую грудь.

Филиппов, глянув на них, усмехнулся.

Мы поднялись по холодным ступеням, я достала из почтового ящика письмо от сестренки, поздоровалась с соседкой, спускавшейся с пятого этажа. Тетушки дома не было, и, когда хлопнула дверь, мама нажала кнопку звоночка — колокольчика (шнурок на спинке кровати оборвался и приглашенный электромонтер сделал для мамы кнопочку) — ей что-то было срочно нужно.

Филиппов остановился в прихожей; попав в полоску света, падающего из окна, и мошкара пылинок закопошились над его левым плечом. На миг все это — и звоночек мамы, и прихожая, полная старых шляп и вышедшей из моды кожаной обуви, и Филиппов, осажденный полком мошкары, показалось мне нереальным.

— Проходите ко мне, — сказала я, — сейчас будет чай.

Я зашла в комнату мамы и села возле ее постели на стул.

— Попить бы немного, — попросила она. От ее лица веяло тишиной снега — пронеси меня на руках по темной лыжне — откуда это? На белках ее глаз краснели лапки воспаленных сосудов. Красною гроздью рябина зажглась. Так у Цветаевой?

Я принесла ей сока — и она улыбнулась мне беззащитной желто-яблочной улыбкой. Любовь к ней и жалость охватили меня.

— Лежи, — сказала я, — отдыхай.

Кончик ее носа — тонкий и прохладный: я поцеловала ее — так и она, маленькую, целовала меня…

Филиппов сам включил музыку и сидел на диване, покачивая в такт ногой.

— Любите ли вы Вивальди? — Произнес он, когда я поставила на столик перед ним чашки и чайник. — Любите ли вы Вивальди?

Я уже поняла, что понравившиеся ему фразы он повторяет часто. И повтор каких-то ситуаций, тоже ему приятен. Возможно, и наши встречи были приятны ему именно ритуальным постоянством множества деталей: как всегда, вставал парок над крепким чаем, желтело хрустящее печенье в вазочке, звучала та же музыка, иногда брякал мамин звоночек.

Мы опять долго говорили Филиппов рассказывал мне о своей юности. В комнате быстро темнело, уже нельзя было разглядеть черт его лица, но я не зажигала света. За окном ворковали припозднившиеся голуби.

— Я рассердился больше всего на то, что целовались не мы, а голуби, — произнес он и резко притянул меня к себе. Его губы показались мне солеными, как морская вода, а от его кожи пахло как-то резко и одновременно приятно — почему-то я решила, что так пахнет муравьиный спирт. Поцелуй не понравился мне, будто его губы лишены были чувствительности, но запах его тела мгновенно опьянил меня. Все происходило будто не со мной, я видела откуда-то, словно из верхнего левого угла комнаты, как смуглый человек в полумраке пытается раздеть девушку, прижимая к своей, уже обнаженной груди, ее грудь… И в самый кульминационный момент я точно куда-то провалилась.

И вдруг прозвенел звоночек.

Растерянно я села на диване, осознав, что раздета, а рядом со мной — обнаженный полноватый мужчина.

Я даже не поняла, что у него ничего не получилось. Оказывается, мамин звонок уже требовал меня к себе третий раз. Он и помешал ему, наверное… По крайней мере, такое объяснение успокоило его и смазало бальзамом его самолюбие. Смешно! Ведь он мог бы ничего вообще мне не говорить — так легко было обмануть меня! Ведь у меня совсем нет опыта.

Потом мы оделись и пили чай.

Я пошла его провожать. На автобусной остановке он, как всегда, сел в такси.

Самое удивительное, что, когда, одевшись, я вошла в комнату мамы — она крепко спала, из ее бледного полуоткрытого рта стекала на подушку желтоватая слюнка… Неужели она так быстро заснула? Или я одевалась слишком долго? А может быть, у нас с Филипповым была слуховая галлюцинация?… Ой.

Но теперь мне будет сложно встречаться с ним — или нет?…»

27

Капало и капало, моросило и моросило, Филиппов сидел у себя в кухне, перед печатной машинкой и курил. Только что уехала от него Неля — и все с ней получилось без всяких осечек, должным образом. Неужели и в самом деле так подействовал вредный звоночек матери Анны? Или — он нахмурился — или незадолго до своей смерти заговорила его огненная Елизавета, что, если он даже и влюбится в кого-нибудь, то окажется бессильным, а без любви — пожалуйста?

В стекло капало и капало. И стекали, стекали, стекали вялые струйки дождя. Мерзкая погода. И тесть мерзкий. Оказывается, он возвращался домой только на три недели. Я, сказал, получил письмишко, в котором некая мадам сообщает мне, что у Аглаи есть молодой любовник. Это было, скорее, приятно мне, чем наоборот. Скажу так — даже польстило. И я решил, нужно ей съездить в пансионат, от меня, старика, отдохнуть. Хочет — пусть с ним, хочет — одна. И тесть так посмотрел на Володю, что у того точно жаба за шиворот прыгнула — брр, греховодник, шакал, волк, неужели догадался? Вчера Аглая вернулась и сразу тесть исчез из бункера, как дорогой экспонат из плохо охраняемого музея. Теперь уже вряд ли вернется. Полный провал…

И этот идиот Прамчук-младший тоже натворил дел. Не дала Люба ему согласия на развод, он возьми да ей и пригрози: не дашь, с помощью отца отберу у тебя дочку и спрячу, не найдешь! Обезумевшая Любашка написала заявление в милицию. Оттуда сигнализировали Филиппову. А он, простите, тут при чем? Но с милицией лучше не ссориться — пообещал им уладить конфликт в семье.

В дверь постучали: звонок сломался, а заниматься — даже таким — наимельчайшим — ремонтом Филиппов не любил да и не умел. Он пошел открывать, потеряв на ходу один тапок, неторопливо за ним вернулся, надеясь, вдруг да и устанет ждать непрошенный гость, у тапка уже отваливалась подошва, Филиппов одел его и хлюпая тапками по полу, все-таки подошел к двери — и не спрашивая, отворил.

— А с кем я должен по-твоему быть?

— С бабой.

— Она в шкафу, — мрачно усмехнулся он.

Ольга поставила посередине прихожей свой раскрытый японский зонтик — и с него тоже начало навязчиво капать и медленно течь.

— Ну и чего новенького? — Они прошли в кухню и сели друг против друга. Когда он был трезв, о н почему-то стеснялся смотреть ей в глаза. — Я так вымокла! — сказала Ольга, входя. — Ты — один?

— А с кем я должен быть?

— Выпить ничего нет? — Она пропустила его вопрос мимо ушей. — Я замерзла.

— Ты же знаешь — как всегда.

— Сходи.

Он немного поколебался — лень было выходить из дома, не хотелось мокнуть — но кивнул.

— Что купить?

— Покрепче.

Не переодеваясь — в домашних джинсах и байковой рубашке (он любил носить такие еще с детства) — он дотащился до ближайшего магазина, купил бутылку армянского коньяка и приостановился позвонить из таксофона Анне.

Она сразу взяла трубку.

— Это Филиппов, — сказал он севшим голосом. — Как там у вас метеорологические условия? Нет ли внезапного шквала, урагана, тайфуна, цунами?

Она засмеялась.

— А у нас мелкий осенний дождичек сыплет и сыплет.

— И у нас, — сказала она.

— А душа моя болит.

Она помолчала.

— И я держу в руках коньяк, чтобы его выпить с сестрой моей… супруги. — Он поймал себя на том, что чуть не назвал Марту «покойной».

Она сказала «понятно» — и вновь замолчала.

— Взяла бы ты сейчас и приехала ко мне, а я ее прогоню.

— Ну что вы… то есть, ты, — она опять засмеялась.

— Тогда пока, не поминайте лихом, Анна, — он положил трубку на рычаг. Мокрый пес пробежал мимо. Проскочила стройноногая под ярким зонтиком. Филиппов вернулся в магазин и купил еще одну бутылку. Все текло и капало, капало и текло. Дома казались потемневшими. Он, не заметив, наступил в лужу и промочил сандалии.

— Ноги мокрые совсем, — сказал он Ольге, открывшей ему дверь, — одним словом, как говорилось в пору моего студенчества, что-то стали ноги зябнуть, не пора ли нам…

— Дерябнуть! — Ольга захохотала и прижав его мокрую голову к своей груди, поцеловала в макушку. — Дурак ты, Володька, ей-богу, но я тебя люблю! Сколько раз зарекалась не дружить с тобой…

Он обиженно от нее отстранился и прищурился.

…а все равно к тебе тянет! И тебя ко мне тянет, я знаю… Марта ведь это лягуша! С ней можно закоченеть! Нет, я не собираюсь, не собираюсь, разрушать твою семью. Но почему усталый работяга из Норильска едет летом на юг? Он — за-за-мерзззззз! И ты, Филипка-марапка, с Мартой Анатольевной уже в сосульку превратился! — Ольга прошла в кухню, сама открыла бутылку и налила в рюмки рыжеватый коньяк.

— Слушай, шурин, ты, кстати, шурин или деверь, — после третьей или четвертой рюмки заговорила она, — давай я рожу тебе дочку и вам ее с Мартой подкину, а сама уеду в столицу, осточертело мне здесь, хочется попробовать на новом месте.

Филиппов испуганно насторожился. Нет, он не предполагал, что Ольга кинется делать дочку прямо сейчас, но сама мысль, что кроме Родиона, Мишки, инфантильной Марты у него на плечах окажется еще кто-то, подействовала на него, как дальний гром на дореволюционную прачку, развешивающую на уличной веревке хозяйское белье: прачку побьют и прогонят, если белье не будет готово в срок, — и не напрасны ли все его надежды на пусть нескорый еще, но возможный побег?

Такие надежды, раньше смутные, слабо очерченные, словно осенние облака, сейчас стали у него отчетливее и ярче: только Родиону исполнится шестнадцать и он окончит последний класс школы и поступит в институт, можно будет скинуть с себя ярмо. Анна защитится и двоих научный работников пригреет какой-нибудь институт. В другом городе, разумеется. А, может, и где подальше… И там он станет знаменит: Анна сама, без него, не справится со своим случайно ей подаренным судьбой легким, как воздух, дарованием. Он придаст ее странным, полупрозрачным идеям, вещественность. Свой талант он погубил, утонув в бункере тестя, но уж ее — то дар он сумеет воплотить в жизнь!

На Мишку станет много посылать — и на пропитание, и на одежду…

А тут Ольга со своим бредом!

— Пошутили и хватит, — сказал Филиппов, блеснув глазами. — Я люблю Марту и не хочу таких, оскорбляющих ее, пусть даже несерьезных, разговоров. Ты лучше найди себе отличного мужика! Кого там тесть устроил к себе? Что за фраер?

— Ну тебя и лексика, Володька. Сам ты фраер.

— Порядочный парень не позволит девушке за него хлопотать.

— А твоя карьера? — Съязвила Ольга.

— Совпадение. — Он выпил еще немного, глянув в окно: дождь и дождь. — Давай расскажу тебе байку. — Анатолий Николаевич часто потчевал собеседников всевозможными — иногда бесхитростными на первый взгляд, а иногда и сильно мудреными притчами, и Филиппов перенял эту особенность у него. — Слушай. Один мужик научился летать, а у него был сосед, Фома-неверующий. Вот мужик облетел вокруг церкви, народ столпился, вышел на крыльцо поп. Поп увидел и говорит: «Люди! Чудо!» А Фома ему: «Случайность». Ну, мужик во второй раз облетел вокруг церкви, народ опять возликовал, поп снова воскликнул: «Люди! Чудо!», а Фома скривился, сплюнул, говорит: «Совпадение». Ну в третий раз мужик облетел вокруг церкви, народ шапки ввысь покидал, поп руки в небо простер, закричал: «Люди! Воистину Чудо!», а Фома повернулся, шапку наземь бросил. «Привычка», — говорит.

— Ты это к чему? — не поняла уже захмелевшая Ольга.

— Ни к чему. Так.

Ночевать Ольга не осталась, позвонила своему хахалю, попросила заехать на машине, ее забрать. Приехал вскоре высокий, с простоватым лицом, вобрал Ольгу, растекшуюся по прихожей в огромные свои ручищи, это не тот, институтский, успел сообразить Филиппов, вынес из квартиры — и дождь смыл все следы, как пелось в популярной песне, нет не в песне, фильм такой был… Филиппов понял, что — пьян. Очнулся он на скамейке в парке, мокрый, замерзший и почти трезвый. Где-то неподалеку краснел глазок сигареты. Дождь перестал.

Филиппов тяжело поднялся, медленно побрел по влажной дорожке, то и дело в темноте попадая в лужи, пока не увидел фонарь и соседствующую с парком улицу. На ней желтели неоновые буквы: «Пионер». В этом кинотеатре работала когда-то Елизавета, а в этом сквере…А в этом сквере…Филиппов плюхнулся на последнюю на аллее скамейку — и глухо зарыдал.

И сразу, словно овеществленные образы его кошмарных снов, вылезли откуда-то два пропойцы, прилипли задами к его скамейке, дурнопахнущими губами стали бормотать какую-то несуразицу и клянчить выпивку, перемежая речевую невнятицу жалобами на тяжелое детство, один облапил Филиппову плечи и, гнусно задышав ему в ухо, попытался заскулить у него на груди. Филиппов, чтобы поскорее отвязаться от этих жутких ночных бесов, дал гнуснозадышавшему на водку — и тут же, точно магазин был прямо возле скамейки, под кустом, появилась бутылка, пропойцы оторвались от Филиппова и, отпав от скамейки, заплясали под выглянувшей Луной, пытаясь бутылку скорее открыть. И, открыв, почтительно передали водку Филиппову: он сделал два больших глотка, закашлялся, когда же через секунду, глянул на собутыльников — уже было утро, и рассвело, и он, совсем один, сидел на той же самой скамейке, напротив вывески «Пионер», а к нему, по аллее, от сизокрасного гравия которой шел легкий парок, приближался служитель порядка в синей форменной фуражке, так сказать.

Филиппов не стал дожидаться — и быстро вскочив, выбежал трусцой из парка. Так он бежал и бежал, перебарывая одышку, прямо до квартиры Анны и в семь утра позвонил ей в дверь.

Она то ли не удивилась, то ли, быстро все поняв, просто сразу его пожалела. Провела тихо в комнату, отпоила чаем. Была она в ночной — до полу — бледно-голубой сорочке с бантиком между маленьких грудей.

— А я, когда мент подошел, стал угрожать мне, говорю ему: «Гражданин начальник, чего вы собственно пристали ко мне, когда у вас на соседней улице только что трамвай переехал отряд октябрят?» А он мне…

Филиппов болтал и болтал, пока не заснул, медленно, уже во сне, сползая со спинки дивана. В уголках его губ запеклась белая слюна. Под глазами чернели круги. Одна нога согнулась в колене, отчего немного потертая джинсовая штанина обнажила несколько черных редких кустиков и синюю вену пульсирующую на щиколотке. От его носков шел тяжелый несвежий запах.

Очнулся он от бряканья колокольчика. Перед ним — на кресле — свернувшись в клубок — спала Анна, одетая во все белое: белые джинсы и белую рубаху мужского фасона.

— Вставай, мать звонит, — он потряс ее легонько за плечо.

Звоночек снова жалобно брякнул. Лучше бы свисток завела, почему-то подумал Филиппов, и то жизнь ее была бы повеселее — лежи себе да посвистывай. И тут же вспомнил. как в девстве прочитал» «Пеструю ленту» — и сильно-сильно напугался.

Анна проснулась наконец — и улыбнулась ему.

28

Во вторник я позвонила главрежу и попросила еще три недели за свой счет. Не могу никак продать злополучную квартиру, объяснила я. Не знаю уже, что и делать. Лютая тоска — и вообще…

— Только две — и баста. — Сказал он. — Не продашь — ставь на обмен. Уж на какое-то жилье здесь, но обменяешь. Тут Иванченко чегой-то имеет вам сказать…

Главреж сунув трубку моему другу, тоже художнику-декоратору, тут же на кого-то визгливо заорал — и пока мы с Иванченко говорили о моих трудностях, бабий голос его метался, как ведьма на швабре, по театру, то приближаясь и заглушая наш разговор, то отдаляясь и совсем исчезая.

В конце разговора Иванченко грустно пошутил:

— Может, приехать к тебе — пора раскрыть карты нашего давнего романа… Вот возьму две недели тоже — то-то шуму наделаем мы с тобой, прислав им всем прощальное письмо с острова Мальта. Ты ведь оттуда звонишь?

Положив трубку, я встала перед зеркалом и, глядя на свое отражение, словно на воду, задумалась. Но мысли мои тут же утратили конкретное содержание, связанное с квартирой, с трепом Иванченко, с бабьим визгом главрежа, они сначала расплылись по зеркальной глади, а потом и вовсе затонули в ней, мелькая в сознании серебристыми бликами рыб и цветными пятнами водорослей и ракушек. Мои волосы шевелила ласковая волна, щиколотки щекотали глупые мальки, я лежала в воде, на мягком песке и прямо надо мной в синем небе плыл обнаженный мужчина, покачиваясь на белых облаках. Вот-вот я рассмотрю его лицо — оно спускается с неба, приближается ко мне — сейчас он заглянет в мои глаза… Максим, ты?

Я провела ладонью по лицу, чтобы стряхнуть полудремотные свои грезы: в зеркале мелькнули и растаяли серебристые блики, цветные пятна, колыхнувшись, ушли на дно. Теперь гладь была чиста и больше ничего не отражала. Ничего. Никого.

И в этот миг я еще раз, похолодев, увидела: мое зеркало действительно никого не отражает, хотя я — я! — стою прямо перед ним. В гостиничном коридоре что-то упало и разбилось. Я, отвлекшись на секунду, вновь уставилась в зеркальное стекло: уффф. Показалось. Дура я дура. И зеркало насмешливо продемонстрировало мне мою растерянную покрасневшую физиономию.

Сев в кресло и выпив кофе, я приняла решение: еще две недели пытаюсь квартиру продать, если не получается — прошу Василия Поликарповича показывать ее тем, кто захочет ее не купить, а приобрести в результате обмена. Из дома стану ему позванивать и, если желающие обменяться найдутся, то снова прилечу сюда.

Молодец главреж — генератор идей!

План успокоил меня и вселил надежду — скоро я уеду. Слава богу! Город этот нагоняет на меня такую тоску, что впору завыть, честное слово. Надо сходить к старику-соседу и заранее договориться с ними — мало ли, может он в больницу собирается лечь, может, в санаторий уедет. Настроение у меня стало настолько хорошим, что я сама, легонько постучав, приоткрыла дверь в номер Андрея — мне захотелось с ним просто поболтать — и — как тут же выяснилось, не вовремя: женское лицо высунулось из-под простыни и юркнуло обратно.

— Кто там? — Андрей выглянул из ванной комнаты… Но я уже торопливо прикрыла за собой дверь и молниеносно промчалась по коридору до лифта, не понимая сначала, почему увиденное так сильно на меня подействовало — я буквально ощущала в душе трагедийный накал! Наверное, любой молодой женщине неприятно в какой-то миг обнаружить, что в мире есть особы женского пола и кроме нее… Она чувствует себя всегда так, будто ее знакомый мужчина, даже женатый, изменяет только ей, а не собственной жене!

Впрочем, осадила я себя, какая глупость!.

Выскочив из гостиницы и пробежав на ветру квартал, не замечая, как острые весенние брызги обжигают мое лицо, я вдруг поняла причину моего внутреннего шквала: я придумала для себя сочувствующего, милого Андрея, благодаря чьему соседству ощущала себя в этом чужом и страшном для меня городе не такой одинокой. Увидев его с другой, я все поняла сразу — сердцем, а не умом — он выражал мне симпатию и сочувствие не просто так — это было его способом приблизиться настолько, чтобы граница между нами растаяла — вот и все. Он имел точно такие же, как на случайную женщину, виды и на меня, но когда убедился в моих стародевических привычках (по крайней мере так я вела себя здесь), то, разумеется, постарался найти себе ту, с кем можно было бы поразвлечься С ней, лежащей сейчас у него в постели, возможно, он был совсем иным: сильным и хищным предпринимателем. Другими словами: каждой — по потребностям! Очередная иллюзия дружественности распалась. Я потеряла Максима. У меня и здесь теперь не было никого!

Ну и что, вдруг подумалось, никого, никого, это и неплохо. Только хочется, чтобы Андрей скорее уехал. Я люблю пить чистые вина, а не винные коктейли: тоска так уж тоска на полную катушку!

Мне вдруг вспомнился бродатый анекдот о грузине, вернувшемся домой с похорон своей жены. Скорбно смотрит он в один угол дома и произносит, почти рыдая: «И здэсь тэбя нэт!», смотрит в другой угол: «И здэсь тэбя нэт!», в третий: «И здэсь тэбя нэт!»— и вот уже он пляшет лезгинку, выбрасывая руки то в одну сторону, то в другую: «И зэсь тэбя нэт! И здэсь тэбя нет!» Нет, это надо показывать, а не просто рассказывать. Смех в зале.

Я дошла до старого своего двора, мельком кинула взгляд на облупившийся фонтан: возле него копошились в луже голуби, а на его сломанном цветке, нахохлившись, спал воробей; открыла дверь подъезда, тут же поймав неприятный запах — мышь что ли сдохла под лестницей? Поднялась по крутым ступеням, задержалась на миг у почтового ящика — нет, он по-прежнему пуст; одолела еще одну лестницу и остановилась перед черной дверью Василия Поликарповича. Мне показалось, что я не была здесь целую вечность — будто я видела его давно, может быть, полгода назад или год, мелькнуло даже какое-то смутное воспоминание: он жалуется на сильную боль в ноге и говорит, что собирается лечь в больницу. Говорил он мне об этом? Я попыталась вспомнить. Нет? Да точно нет.

Я постучала в дверь и услышала его неровные шаги.

Он распахнул дверь и, оторопев, застыл на пороге.

— Ну бог ты мой, — придя в себя, сказал он, — мне показалось — сестра ваша стоит, Анна. Ну, заходите, заходите. Иван у меня, коротаем с ним времечко.

Иван сидел возле телевизора. Перед ним на столе стояла тарелка с остатками селедки и литровая банка с плавающим в ней одиноким соленым огурцом. Но не было ни рюмки, ни бутылки, хотя по раскрасневшимся плохо выбритым щекам Ивана можно было предположить наличие и той, и другой. Значит, спрятал, подумала я не без легкой насмешливости, хочет произвести на меня приятное впечатление. Но предположение мое оказалось ошибочным: пройдя в кухню, чтобы вымыть там руки (в ванной комнате у старика работал только замотанный изоляционной лентой доисторический душ), я увидела на подоконнике пустую посудину из-под водки и грязные стаканы. Огурец и селедка остались от трапезы, только и всего.

— Прочитали записки сестры? — Оторвавшись от стреляющего и ревущего экрана, поинтересовался Иван. Голос его не выказывал сильного опьянения. Наверное, они со стариком не опустошили целую бутылку, а добрали остатки.

— Читаю, но — медленно.

— Почему медленно? — Он поднял брови и я заметила, что у него красивый, высокий, ясный лоб. И вообще, несмотря на шестой десяток и частые винные возлияния, он довольно интересный мужчина. Он тут же угадал, что мой взгляд, проскользив по его лицу, вынес положительное решение, и едва заметно улыбнулся.

— Мне не очень легко читать, — призналась я.

— Воспоминания?

— И они тоже.

— Пока ничего к нашему прошлому разговору?

— О возможном толчке?

— Да.

— Пока ничего.

Василий Поликарпович остановился в дверях, прислушиваясь к нашему разговору. По комнате плыли волны мартовского солнца, безжалостно высвечивая запущенность комнаты, пыль на лысой мебели, грязные пятна на полу. Хромота его старой беспризорной жизни смотрела из всех углов.

— Я хотела вас попросить, Василий Поликарпович, — обратилась я к нему, — помочь мне с квартирой. Если не получится продать, я буду ее обменивать. Но меня работа ждет. Сможете вы без меня показывать квартиру — я бы дала ваш телефон, а ключи у вас есть… — Последняя часть фразы вырвалась у меня непроизвольно и я совершенно не ждала такой бурной реакции — причем не от старика, а от его гостя.

— Почему вы так решили?! — Вскричал Иван, вскакивая со стула. — У него нет никаких ключей!

Я даже смутилась. — Понимаете, — тон у меня был извиняющийся и я надеялась, что Василий Поликарпович не обидится, — вет горел в квартире и по телефону кто-то отвечал, а сестра была с вами в таких доверительных отношениях, я и предположила, что она не могла не оставить вам вторые ключи, и сразу подумала, что просто некуда вам было у себя положить гостей…

Старик встал в позу короля Лира — вытянув шею, подняв подбородок, он придал своему лицу выражение оскорбленной гордости.

— Между прочим, у меня двухкомнатная квартира, — сказал он, — просто я той комнатой не пользуюсь, там у меня стоит мебель. Ко мне даже наведывались из бюро обмена, предлагали обменять с доплатой на однокомнатную.

— Вы это поосторожней, Василий Поликарпович, — подал реплику Иван, — всякого жулья сейчас полно. И почему вы мне ничего не сказали? Кто к вам приходил?

— Девушка из бюро, а с ней высокий мужчина в кожаной куртке.

— И что вы им ответили?

— Ответил, что пока обменивать не собираюсь, но подумаю. Они хотели еще раз зайти в эту пятницу.

— Может, и мне прийти?

Старик глянул на Ивана подозрительно:

— Незачем, — сказал он и быстро проковылял в кухню.

— Вот это история, — сказала я огорченно, — ключей у него нет, а свет в квартире горел.

Иван снова сел, любопытные искорки оживили его обесцвеченные алкоголем глаза.

— Не может быть! — Воскликнул он и улыбнулся окрыленно, как улыбается, наверное, страстный любитель кроссвордов, открыв «Вечерку» и обнаружив в ней желанную игру. — Когда это было?

Я пересказала ему все, что знала. Только о фотографии, найденной мной на полу, почему-то умолчала.

— В сущности, все это волновало меня очень мало, поскольку я считала, что у Василия Поликаповича есть ключи. — Добавила я растерянно.

— Надо сейчас квартиру осмотреть, — сказал Иван служебным тоном.

— Конечно.

Мы встали и пошли к дверям.

— Куда вы? — Окликнул нас старик.

— Сейчас вернемся.

— А мне значит нельзя знать, — старик явно обиделся, но Иван намеренно не обратил на него внимания Сейчас он сам чувствовал себя королем положения и униженность старика лишь подчеркивала его собственную высоту. Вообще их дружба напоминала мифологические отношения отца и сына, соревнующихся в перетягивании невидимого каната, и отец дотоле будет жив, пока хоть иногда, но он оказывается в противоборстве сильнее, и сын, чувствуя это, иногда уже и подыгрывает старику-отцу, но порой, осердясь, сам рвется к полной победе, но тогда какая-нибудь случайность все-таки спасает старика от окончательного поражения. Казалось бы смерть отца когда-нибудь должна положить конец их противоборству, но — нет: архетипный их поединок будет вечно продолжаться — тогда уже в психическом пространстве сыновнего мира…

…архетипный — это же слово из лексики Анны — откуда оно у меня?

Узкие глаза старика зажглись желтым азиатским огнем. Он повернулся к нам спиной и стал крутить ручку телевизора.

— Ладаном что ли пахнет, вы не улавливаете? — Спросила я Ивана, когда мы прошли через прихожую и встали, оглядывая большую комнату. — Или увядшими цветами?

Он покачал головой. Лицо его стал сосредоточенным — он словно помолодел.

— Ничего здесь не изменилось?

— Да вроде нет.

— А в спальне? — Мы заглянули и туда.

— И здесь все по-моему так же.

— Пройдите в кухню.

Я прошла. Солнечный луч играл на блестящем боку электрочайника. На клетчатом линолеуме медленно колыхались тени веток, наклоненных к окну Пожелтевший от времени кафель над раковиной оживляли несколько переводных картинок: яблоко, грибы и чашечка…

— И здесь, насколько я помню, все как было.

— Ванная, туалет?

В другой раз его подчеркнуто деловитый тон несомненно рассмешил бы меня: подполковник в отставке, пенсионер, он, как ребенок, был занят важной игрой, которая еще пять лет назад была его профессией. И все мы, взрослые, так, подумала я, а счастлив из нас тот, кому удается всю жизнь играть в любимую игру своего детства. Годовалому малышу нравится копать и тому, кто остался на его уровне (хотя и считается выросшим) приятно работать землекопом; семилетнему мальчишке нравится играть в сыщики-разбойники — и посмотрите вокруг — сколько их, семилетних взрослых, наиболее последовательные из которых так и продолжают прятаться и догонять, а другие просто читают детективы.

— В туалете никто не висит, — пошутила я мрачно, продолжая свои, как мне думалось, схематичные, но остроумные рассуждения. — И в ванной… — Я зашла в ванную комнату— и вдруг по спине у меня пробежали предательские «мурашки». — А в ванной…

— Что случилось? — Иван широко распахнул дверь и заглянул туда сам.

— Понимаете, — я показала на крючок справа от входа, — вот здесь еще несколько дней назад висело махровое полотенце.

— А сейчас…

— А сейчас его здесь нет, — договорила я, оседая на край ванны. Какие точные определения придумал народ, мелькнуло у меня в сознании, ноги и в самом деле — ватные, а голова гудит… гудит… гудит…

Но сознания я не потеряла. Или — на долю секунды. Край ванны холодил мои ноги, а горячая рука Ивана придерживала мне плечо.

— Какая вы худенькая, — наконец сказал он, вздохнув. — Как моя жена в пору нашего с ней знакомства.

Сравнение это подействовало на меня как отрезвляющий душ.

— Вы лучше мне объясните, Иван, что происходит? — Я встала и решительным шагом вышла из ванной комнаты. Надо же, продолжало мое сознание без моего разрешения, ничего не надо придумывать: шаг — решительный, а в голосе — металл, все народ давно обозначил, пора ввести новую часть речи — существительное вместе с закрепленным за ним определением.

— Ну у вас прямо металл в голосе, — сказал Иван. — Но вы — правы. Надо во всем этом разбираться Самый простой вариант, который приходит в голову…

Боже мой, текли мои размышления дальше, мы все говорим штампами. А если говорим — значит, и поступаем штампованно, а если поступаем, то и чувствуем… И Максим-зомби своей ревности, которая у него возникала потому, что ей при таких обстоятельствах полагалось возникнуть.

— О чем вы думаете?

— Да так, — невежливо ответила я — И прибавила: — Пойдемте.

Холодный, сыроватый воздух подъезда заставил меня поежиться. Я стала закрывать замки, потом подняла глаза и глянула на Ивана: и пьяницы с глазами кроликов…

О боже мой! Это не подъезд — это семейный склеп!

29

Уже поползли довольно упорные слухи о романе Филиппова с молодой длинноногой сотрудницей и доползли, разумеется, прямо до Нели. Да, ерунда. говорила она, у него таких длинноногих пруд пруди, тошно со своей Снежной Королевой, вот и греет себе кровь легкими интрижками. Да ничего серьезного, уверяю. Она хитро щурилась, голосом и всем видом как бы намекая, что она-то знает, с к е м у него серьезно — и в зеркало гляделась прямо при любопытствующих. Угадайте-ка — с кем!

Она принадлежала к тому счастливейшему типу женщин, которые не могут предположить наличие страсти к другой женщине у близкого, и даже не очень близкого, мужчины.

Но когда вдруг в приемной появился Прамчук, ласково, как барс, разинул в улыбке рот, демонстрируя вполне приличные для его лет, только редковатые и желтоватые зубы, и поинтересовался, как идут дела, не видно ли, не слышно ли чего, Неля разом смекнула, на что Прамчук намекает и к чему проявляет особый интерес, ответила ему, разумеется, мило и вполне нейтрально, но для себя решила: пора действовать. Если не керосином, то чем-то еще более сомнительным стало припахивать от шефа и его прогулок.

Пора!

Через два дня, а именно в пятницу, сильно надушенная и более художественно, чем обычно, накрашенная, ворвалась она в конце рабочего дня в кабинет к Филиппову, уронила голову на полировку стола и запричитала-зарыдала-застонала: с мужем ой-ей-ей что, а некому душу излить, пожалей меня, бедную бабу, Владимир Иваныч, поехали, дернем коньячка и я тебе! то есть вам! вам! все, все расскажу, как на исповеди!

Он поколебался — но поехал. Образ сочувствующего и сопереживающего руководителя — тоже дело немаловажное. Этому его вкрадчиво научил тесть.

Правда, такси оплачивать не стал — как говорится, рука не поднялась и за кошельком не полез: твое дело, Неличка, так подумал и, выйдя из машины, о ее гладеньких рубликах тут же и позабыл.

Завезла она его в какой-то заводской район, на окраину, где на два дома, облупленных, барачного типа, приходилось по три фабричных трубы. Провела между длиннющими заборами, за которыми все дымилось и тихо, но упорно гудело, нашла крашеный желтым, обшарпанный барак. Возле подъезда торчали два чахлых деревца, их широкие листья были покрыты таких слоем пыли, что Филиппов даже удивился.

— Цемент что ли?

— Где?

Неля, охваченная стремлением к долгожданной цели, ни гибнущей природы, ни хищных оскалов заводских крыш, не замечала.

На втором этаже оказалась приличная дверь, а за ней, как ни странно, достаточно богатая квартира: с высокими потолками и мягкой, причем кожаной, мебелью, о которой сам Филиппов только еще мечтал.

Они расположились на широкой тахте. Нелька на журнальном столике моментально соорудила отличный ужин: в банках привезла она мясо, приготовленное с майонезом и острыми приправами, картофелем и сыром, (так сказать, для усиления его ощущений), а еще салаты и сливы. Достала из сумки коробку дорогих конфет, тортик собственного изготовления, а главное-тот самый коньячок, на который и подловила шефа, точно рыбку.

Все, к чему Неля так стремилась, произошло у них быстро и незаметно; едва она вскочила и побежала в ванную комнату, он медленно поднялся с тахты и под шум воды начал бродить по огромному пушистому паласу, застилающему всю комнату, с вялым любопытством разглядывая интерьер и пытаясь угадать, каким видом деятельности занимаются хозяева. У книжных полок он резко притормозил: с трех крупных фотографий, вставленных под стекло стеллажа, на него глядела сильно приукрашенная одеждой, косметикой и мастерством фотографа, Виктория — его недолгая любовница.

— Чья квартира?

Неля в махровом коротком халатике, раскрасневшаяся от коньяка, вошла и остановилась в дверях.

— Квартира? — Переспросила она, думая не о его вопросе, а о своей победе.

— Ну, у кого мы сейчас?

— У приятельницы моей приятельницы!

Она хохотнула, как злая ведьма из мультфильма, хотя, в общем-то отнюдь не была злой, скорее наоборот — отзывчивой и привязчивой, такой вот «просто хорошей бабой», как характеризовали ее многие сотрудники, которым за шоколадку и помаду она выбивала подписи, а порой и премии — и не только у Филиппова, но даже у секретарши Карачарова. И сейчас «просто хорошая баба» Нелька, дабы не спугнуть Филиппова раскрытием своего обмана, стала пить коньяк и рассказывать со слезой в голосе о прединфарктном состоянии мужа, а Филиппов сначала немного усомнившись в ее искренности — не театр ли? — тут же мысленно махнул рукой и, не вслушиваясь в ее всхлипыванья, стал размышлять о странности судьбы, дарующей ему такие совпадения: Анна взяла телефон Филиппова именно у Виктории (пусть не она сама, а ее подруга Елена), значит, теперь, г д е бы он, Филиппов, не был, с к е м бы не находился, везде, всюду с ним — она, АННА. И Филиппов, как спутник ее, вынужден теперь кружиться в тени ее орбиты: снимки Виктории — это лишь ироничная улыбка Анны. Только и всего. Логика собственных лирических рассуждений не сильно заботила Филиппова: женоподобная душа его именно так чувствовала, значит это и была истина. Истина души.

Теперь, когда Карачаров предложил мне, сразу после защиты докторской, возглавить институтский филиал, когда у меня будут свои деньги и свой штат, и я могу взять ее — уж найду способ как! — к себе, мы с ней станем неразлучны. Навсегда. И я тебе, Анна, дом так обставлю, что будешь ты ходить среди ковров и картин, как королева! И мебель получше этой приобрету, а где возьму денег, моя голубонька, ты и не догадаешься! Нюхом чую: ты сама будешь моей золотой жилой! Дурочка моя ненаглядная!

Неля, словно угадав, что он думает о молодой сотруднице, неожиданно, прямо в лоб, спросила о ней.

— Роман? — Он пожал плечами. — Скука, только и всего. Ну и что, мол, что болтают. Ей-то, Неле, должно быть понятно, какая все ерунда. У него таких много. Правда, с этой интересней. Но — роман? Нет. Эстетика у нее чужая. Наше поколение — он так и выразился— любит коротконогих, земных, грудастых. А эта — точно из Гарварда. Хотя я там и не был. Эстетика чужая, повторила шепотом Нелька. И поверила в правду его слов безоговорочно. И как ей было не поверить — после всего, что у них вновь было. Затуманенная коньяком, она восприняла их минутное соединение как вспышку долго таимой Филипповым страсти. В своей победе у мужчин она не сомневалась никогда. Потом они выпили еще и заговорили о Карачарове. Даже не о нем — о его секретарше.

Карачаров пригласил Филиппова к себе в понедельник. Звонок шефа всегда вызывал у Филиппова сердцебиение — он, не льстя себе, объяснял собственное сердечное трепыхание врожденным комплексом раба. Но, медленно ступая по служебным ступеням, постепенно он успокаивался, чему сильно способствовали саркастичные размышления о гротескной секретарше Карачарова, Ольге Леонидовне. У шефа было две загадки: его брат-близнец, считавшийся сидевшим не первый год в тюрьме за растрату и секретарша, обожающая петь оперные арии и мнящая себя Марией Каллас. Непонятно было, как наблюдательный и трезвый Карачаров мирится не со страстью секретарши к опере, — ну поет она каждую неделю в клубе «Академия» — смешно, конечно, ну да ладно, а с ее безапелляционным отношением к звонкам, почте и приходам посетителей: обычно она выбирала для доклада шефу только то, что ей самой хотелось. И человек, по наивности или незнанию не похваливший ее оперное пение, рисковал не попасть на прием к Карачарову никогда. Зато периодически она водила к нему каких-то проходимцев, по крайней мере так их оценивали сотрудники, — иногда стриженых наголо и утверждающих, что они «контактеры», иногда бородатых и мутноглазых, называющих себя колдунами. И что поразительно, с одним таким лохматым высидел Карачоров три часа, не велев к себе никого пускать.

Трактат другого такого «контактера» попал как-то в руки Филиппова: муть честная, ей — богу. Сообщает он, что был похищен непонятными существами, общавшимися с ним с помощью символов, которые они ему рисовали. Рисунки тоже были автором приведены — всякие там кресты да мандалы. Они, эти непонятные существа, принудили его вступить в сексуальный контакт с их женщиной, которая потом родила ребенка — ему, при вторичном посещении, ребенка издалека показали. Сумасшедший этот, а иначе его Филиппов определить не мог, считал, что такие гибридные люди — дети пришельцев из иных измерений и людей — находятся среди нас и уверял, что его сын будет будущим лидером человечества…

— Некоторые считают, что Карачаров держит Ольгу Леонидовну из-за ее мужа-старичка академика, — сказала Неля, откусывая от куска торта.

— Да?

Другие, правда, говорили, что академик — сам с приветом и никакой власти не имеет и держать ради старика со страстью к собиранию старых часов его супругу, которая ровно в три раза мужа моложе и во столько же раз выше и шире, Карачаров никогда не станет. Неожиданную версию, объединившую таинственно исчезнувшего брата-близнеца и дородную клубную примадонну, дал Филиппову пьющий институтский слесарь.

— Дураки вы все тупоголовые, хоть и ученые, глаза у вас на заднице: это ведь не Карачаров институтом руководит, точнее Карачаров да не тот, доктор наук в колонии срок тянет, а братец его — торгаш сидит на его месте.

— Да ну, — усомнился Филиппов, — как-то слишком сложно для правды.

— А не очень сложно будет такую секретаршу иметь ученому?

— Секретарша — да. Не фунт изюму.

— А почему он ее держит?

— Вот уж загадка так загадка, — согласился Филиппов, — ума не приложу. Может, она очень умная? — Он и здесь решил проявить осторожность. — Или еще какие достоинства имеет.

— Ерунда! — Рассердился слесарь. — Достоинство ее одно — она была любовницей нашего Карачарова еще в ту пору, когда он возглавлял магазин, работала она у него товароведом, не главным, так, седьмой спицей в колеснице, но сильно ему нравилась И вот, когда им амбиции овладели, засадил он своего брата, а сам — как бы из благородства, дабы им, Карачаровым, из науки не выпасть, и сынка своего заграницу отослать, возглавил вместо брата институт, но от Ольги — то Леонидовны по слабости сердечной отказаться не смог…Такие вот паучки-червячки.

— Дак у него и сына-то нет, — задумчиво покуривая, сказал Филиппов, на что информированный слесарь, тут же и ответил:

— Это, брат мой ученый, у того, настоящего, Карачарова сына нет, о чем в анкетах и значится, а у нашего, то есть бывшего торгового работника, сын имеется. Но об этом бумажонки умалчивают.

— Ну ладно, — вздохнув и докурив, проговорил Филиппов, — какой бы он не был — первый или второй Карачаров, — но руководитель он хороший. И эрудит.

— А на него целая шайка негров работает.

— Не понял.

Но пьющий слесарь не успел объяснить, что за негры работают на Карачарова и откуда они взялись, в подвальную мастерскую, куда и забрел Филиппов, чтобы отремонтировать кое-какую лабораторную аппаратуру, даже не отремонтировать, а только договориться о том, когда слесарь за аппаратуру возьмется, заглянул еще один завлаб — Дима, у которого работала Анна. И если со слесарем Филиппов еще мог поговорить о директоре, считая риск передачи содержания беседы секретарше или ее шефу фактически минимальным, то с завлабами, даже с приятелями, такие темы безопаснее было не поднимать и не поддерживать.

Слесарь потом еще пару раз попадался Филиппову на лестнице. Но разговора у них больше не получилось. Да Филиппов и не стремился проникнуть за таинственную завесу двойной жизни Карачарова еще глубже. Скучно станет. Совсем скучно. И не будет загадки как транквилизатора, который, однако, одновременно и слегка тонизирует. Такая вот парадоксальная таблеточка. А примешь ее, сядешь напротив шефа и вместо сердечной маяты карьериста (Филиппов любил порой над собой иронизировать) испытываешь только легкое покалывание любопытства: а вдруг и правда не доктор наук правит бал в институте, а бывший завмаг, торгаш, греховодник?

Но любопытство улетучилось, едва Карачаров предложил Филиппову возглавить филиал. Не все ли равно, к т о тебе предлагает новые возможности, сулящие большие перемены — да хоть сам черт — с большой буквы и через «о» — главное, ухватить их мгновенно — хотя бы за хвост! Не упустить! И когда Карачаров, вдруг, понизив голос и как-то косо в кресле усевшись, поинтересовался, как поживает глубокоуважаемый Анатолий Николаевич, Филиппов напрягся и опять же ощутил сердечное трепыхание — опасность! — красный свет забил в глазах.

— Переживает, — лаконично ответил Филиппов, потом помолчал и прибавил, — пытается найти утешение.

Не подстроил бы чего, изобразит, что он за меня, а пронюхает про измену тестя своему клану и подложит собаку с защитой. Придется бежать за помощью к тестю…

И вечером побежал. Точнее — позвонил. Ответила его Аглая — сама любезность, как здоровье Марты, как дети, как работа., - обо всех, обо всем расспросила, однако тестя к телефону не позвала: отдыхает. Но — как только, так сразу— она обязательно передаст.

Конечно, всех деталей Филиппов рассказывать Неле не стал: к чему? Да, в общем-то ничего не выдал ей: ни главного, ни деталей. Грубо говоря, все наврал. А где не наврал, там утаил.

Все — ради тебя, только ради тебя, милая! И предам, и продам.

30

«19 июня.

Такая была сегодня гроза! Я возвращалась от Алины — и молния врезалась в землю прямо возле кончиков моих ступней. Мне кажется, ливень означает любовь, а молния — страсть. Страсть опасна, губительна: «О как убийственно мы любим» — у Тютчева, но мне кажется, он пишет о страсти. Любовь омывает и питает, как летний, сильный дождь, любовь целебна и хоть и бывают страшные последствия тропических ливней — но у них там иная, своя символика…

Когда молний вошла в землю возле меня, я испугалась. Нет, не грозы — Филиппова…

Кстати, у Алины произошло вот что: она с мужем второй месяц не живет, они поссорились, квартира их пустует, он теперь у своей мамы, она — у своей с сыном. Ей тридцать три, она старше меня, но мы вместе работаем. Она пришла к нам в институт, правда, в другую лабораторию, месяц назад, и, несмотря на разницу в возрасте, мне с ней очень легко и весело. Алина — язва и немножко стерва. У нее большие карие глаза, иногда застывающие, как омуты, а иногда сверкающие — когда она смеется и язвит.

Мы выпили с ней по бокалу «Шампанского» и она попросила меня ей погадать. Меня научила раскладывать карты Елена.

Я взяла колоду, перетасовала и стала объяснять Алине значения выпавших ей карт и карточных сочетаний. Хотя, если честно, я и сама не все сочетания знаю, а гадаю скорее интуитивно, а главное, я, гадая, стремлюсь вселить надежду, как бы стереть все негативное.

Ей действительно выпал разрыв с мужем, но я не стала портить ей настроение, а кроме того, мне так сильно захотелось, чтобы у нее — эффектной и неглупой женщины все наладилось, что я обманула ее и предсказала ей мир в семье.

— Он тебе позвонит вот-вот, — улыбнулась я, — и предложит встретиться. — И я представила, как я стою в дверях, собираясь уходить от Алины — и раздается телефонный звонок.

И что удивительно так и получилось! Я уже стояла в дверях, собираясь идти домой, и раздался телефонный звонок и муж Алины попросил ее приехать к нему для разговора.

Провожая меня, она смеялась.

— Теперь главное мне не сразу сдаться, — сказала она, — верно?

Я кивнула.

— Только не говори мне «спасибо», а то гадание не сбудется.

— Не буду ни за что!

А едва я вышла из ее подъезда, начался ветер, поднял и закружил пыль. И вскоре полил такой ливень, что в арку своего двора я влетела совершенно мокрая. И наскочила на мужчину, который стоял там и курил. Это был Филлиппов.

— Где вас носит, донна Анна? — Поинтересовался он. — Я жду в этой норе уже почти час.

— Вас просто гроза здесь задержала, не так ли? — В тон ему ответила я.

— В моей душе давно уже гроза.

— Пойдемте пить чай!

— Нет, уже поздно, я опоздаю на электричку. Меня ждут дома.

На дачу и в Академгородок он часто ездил на электричке.

— Жаль. — И я весело засмеялась. Не знаю, что на меня нашло, но смех буквально захватил меня всю в плен — я смеялась и смеялась, и не могла остановиться. И мне казалось, что мой старый дом, и лужи, и припоздавшие капли, стекающие с полукруга арки, и небо, синеющее над соседней крышей, — весь мир мой, такой молодой, такой сильный, такой живой мир, все смеется вместе со мной.

— Ну а Мэри все хохочет, будто кто ее щекочет, — пробормотал Филиппов мрачно. Он как-то мгновенно постарел. — Другими словами, «мне грустно оттого, что весело тебе».

— Хотите, я вас провожу до вокзала, — предложила я.

— Хочу.

И мы пошли по Вокзальной магистрали мимо ЦУМа с его аляповатыми витринами, мимо длинного забора, за которым что-то начали строить, мимо тополей. Мы шли и разговаривали, и я вдруг поймала себя на том, что только помню, где мы с ним идем, только знаю, что мы прошли мимо ЦУМа, мимо забора и мимо тополей, но на самом деле ничего не замечаю — будто ступаем мы с ним по огромной пустыне, где никого и ничего нет. Я остановилась и он остановился тоже — надо было перейти через дорогу— и мы встретились с ним глазами, и его взгляд буквально опалил меня, точно невыносимо жаркое солнце пустыни. Я не знаю, сколько времени мы стояли и смотрели руг другу в глаза: я тонула в огненном свете его палящих зрачков. Но он опомнился первым.

— Опоздаю, — сказал он. И голос его прозвучал глухо и хрипловато. — А опоздание смерти подобно. Идем, Анна.

Расстались мы у виадука: у Филиппова был проездной, и он побежал, не оглядываясь по каменным ступеням моста.

Мне почему-то стыдно было смотреть ему вслед — наверное, вид его такой прозаичной, оплывающей, как горящая свеча, совсем не юношеской, а мужицкой, нет, даже какой-то бабьей фигуры мог разрушить то возникшее между нами и внутри нас, и вокруг нас огненное пространство, в плену которого умирала от страха и счастья моя душа.

Но я заставила себя оглянуться и посмотреть ему вслед.

Значит, я хотела все разрушить?!

Боже мой! И этот толстеющий, среднего роста, теряющийся в толпе человек и есть твоя любовь? — Воскликнуло мое сознание. И сердце захотело засмеяться и надо мной, и над ним, хотя бы усмехнуться иронично, хотя бы прикоснуться с помощью насмешки к холодному трезвому свету бегущей за пыльно-зелеными электричками невзрачной, плюющей на асфальт, ругающейся и вечно жрущей реальности, — и не смогло. Сердце вздрогнуло — и душа понеслась за ним вслед.

Когда я вернулась домой, тетя Саша сказала, что звонил Сережа и скоро зайдет.

8 мая 1997 г.

Перечитала. Боже, сколько времени прошло с того дня. А Филиппов не исчез из моей жизни, как исчезли все, кто нравился мне когда-то. Даже Абдуллин, с которым получилось что-то вроде семейной жизни на острове, и тот, хоть и звонит мне порой, но ничего в моей душе не пробуждает — даже воспоминаний…

Тогда я еще не могла предугадать, что стану провожать Филлиппова всегда, когда он переедет жить в Академгородок, мои провожания станут нашей традицией….

Даша, сестра моя, никогда не люби т а к никого.»

Я отодвинула тетрадку, словно змею, уставившую на меня свои немигающие глаза. Я и не могу, неспособна любить т а к — отчего же во мне появилось чувство опасной черты, за которую ступить означает очутиться в иной, н е м о е й реальности?

Белые раскрытые страницы тетради, исписанные неровным, так и не ставшим взрослым почерком сестры, глядели на меня, вызывая странное ощущение, что продолжение чтения уже таит для меня угрозу, как отчаянное вскрытие пробирки с опасными для здоровья и жизни вирусами. Змея — не только опасность, но и мудрость, но укус змеи унес маленького Принца к его звезде! — а я хочу ходить по земле, видеть свет земли, любить поземному…Поземному? Это как?

На миг сестра с ее легкой грустноватой улыбкой глянула на меня из затаенного зеркала моей собственной памяти. Любовь — это всегда другая реальность, прошептала она, поверь мне. Любовь — это единственный способ приближения к истине, данный женщине. Переступив черту, ты познаешь то сокровенное свое Я, которое в ином случае обречено так и не проклюнуться на свет. Ты уже стоишь на этой черте. Ты ступила на нее, когда встреча с княгиней обрела для тебя смысл п р е д у п р е ж д е н и я. И теперь не бойся — иди.

— Куда идти? — вслух произнесла я. И в этот момент в мою дверь резко постучали.

С трудом стряхнув с себя то ли грезы, то ли полусон, я встала и открыла дверь. И от удивления чуть не закрыла опять.

В дверях стоял Иван. Он был абсолютно трезв, немного бледен, его короткие волосы влажно блестели: я глянула, пропуская его в свой номер, в грязноватое стекло — за окном шел дождь.

— Не ожидали моего прихода? — Он остановился посередине комнаты, нервно двигая большими руками. Номер сразу показался мне мал, а потолки низкими. — Я звонил вам несколько раз, но никто не подошел к телефону. У меня, видите ли, появилась кое-какая версия. Вчера я возвращался от Василия Поликарпович и увидел свет в вашем окне… — Он запнулся. — В окне квартиры вашей сестры. Я тут же вернулся и позвонил в дверь: никто не ответил. Я снова спустился во двор и увидел, что света в окне больше нет. Я закурил и стал ждать, не выйдет ли кто из подъезда — никто не вышел. Уже было за полночь. А утром Василий Поликарпович видел у себя во дворе старого поклонника Анны — Сергея Дубровина. У меня нет, разумеется, доказательств, что именно он бывает в этой квартире… но…

— Но вы думаете, Иван, что именно у него могли быть вторые ключи?

— Думаю так.

— Подождите-ка, — я присела на край кровати, — и не стойте, вот кресло. — Я показала рукой, что Иван тоже может сесть. — Никаких упоминаний о Сергее Дубровине пока в дневнике нет… Хотя… — Я поспешно взяла тетрадку и вновь перечитала последнюю страницу. — Вот, очень давно, она писала, что к ней должен придти какой-то Сережа. Это мог быть этот… Дубинин?

— Дубровин, — поправил меня Иван.

— Они с ним сколько лет были знакомы?

— Да чуть ли не с детства.

— Я о таком не слышала.

— Значит, с юности.

— И кто он такой? Вы говорите — ее приятель?

— Я видел его несколько раз, а Василий Поликарпович неплохо знал. Он ведь опекал Анну.

— Кто? — не поняла я.

— Старик. — Иван помолчал. — И Дубровин как бы опекал. Иногда покупал ей продукты. По крайней мере, после того, как ее личная жизнь с художником не задалась и она вернулась домой.

— А может ключи у художника? Это как-то было бы оправданнее.

— Ну что вы! С художником она жила несколько лет назад… И при мне он не появлялся ни разу. Конечно, на всякий случай его стоит найти. Фамилия его, говорил Василий Поликарпович, то ли Бугаев, то ли Абдуев. Я уточню. А вот адрес Сергея Дубровина, точнее Сергея Александровича Дубровина, так как он уже далеко не мальчик, я вам принес. — И бывший эксперт-криминалист протянул мне листок. — Наведайтесь лучше вы. По праву сестры. А то — спугнем, если что. И позвоните мне.

Я проводила Ивана до лифта и вернулась к себе.

Что еще за Дубровин? Совсем забыв о том, что еще час назад страницы дневника вызывали у меня какой-то необъяснимый страх, я поспешно взяла записки и начала читать, надеясь узнать о загадочном посетителе пустой квартиры хоть что-то.

И сестра тут же помогла мне.

«Филиппов позвонил мне в два часа ночи, читал свою статью, написанную им для Академгородской газеты. Вообще он тяготеет к публичным высказываниям и выступлениям: если нужно рассказать по местному телевиденью про наш институт, всегда выбирают его. Между прочим, сразу после первой нашей встречи в коридоре, я увидела его по телевизору. И образ его как-то раздвоился: возможно, именно благодаря экрану, мне стало казаться, что один Филиппов — обыкновенный сотрудник, а показанный мне на экране второй Филиппов точно всплыл из глубины моей души — я так долго всматривалась в его лицо, не слушая его ответов на вопросы ведущей телепередачи, что он будто стал моим сновидным, пришедшим из глубины веков, может быть, из генетической прапамяти, образом — образом мужчины, которого могли любить мои прабабушки, или, еще вероятнее, я сама в одном из прошлых воплощений. Может быть, если бы я смотрела телевизор не одна, а с кем-нибудь, и не вечером, перед сном, его лицо не сумело бы приобрести надо мной такую магическую власть?

Сегодня я страшно не выспалась. И не только потому, что Филиппов разбудил меня, благо телефон всегда возле своего дивана, но еще из-за прихода Сережки, проторчавшего у меня до одиннадцати вечера.

С Сережкой мы вместе учились, правда, он пришел на факультет психологии после четырех курсов технического вуза. Кажется, он и в армии успел послужить, точно не помню.

Он женат: женился на своей соседке по площадке — она забеременела. Так что у него уже есть дочка. Потом родители его жены переехали в какой-то новый район, и Сережкина семья теперь живет от него далеко. Он так и не стал пока нормальным семьянином.

С ним мы друзья. Я люблю его как брата. Во мне заложено от природы желание иметь много братьев и сестер, но даже одну мою сестричку и ту увезли от меня! И вот, наверное, от одиночества, я так и привязалась к Сережке, мама которого, Ангелина Петровна, тоже меня любит и даже сказала мне, что у нее должен был родиться второй ребенок, скорее всего, девочка, но врачи запретили рожать, приказали прервать беременность.

— Моя дочь походила бы на тебя, — как-то шепнула мне она, пока Сережка готовил в кухне чай.

Еще когда я училась на первом курсе, а Сережка на третьем, мы с ним как-то вместе возвращались из института. Был холодный зимний вечер, Сережка не мерз в своем милицейском тулупе — он вообще любит старые вещи, однажды я иду по проспекту, слышу грохот — это едет развалина-мотороллер, а в нем перепачканный мазутом Сережка — ну лягушонка в коробчонке, да и только!

А вот я тогда замерзла, когда мы возвращались из института, и пока мы стояли у моего подъезда и глядели на звезды, а Сережка бормотал стихи, я страшно простудилась и потом провалялась две недели в постели.

Он, как Бемби, возникал из моего температурного забытья, с ним прилетал запах лесной малины и чая из шиповника. Это посылала мне его мама.

Вообще Сережке я доверяю как дневнику, и порой, вместо того, чтобы записать что-то, я рассказываю ему об этом вечером по телефону.

Однажды моя тетка сказала маме:

— Вот за кого нужно выходить Анне замуж — за Сережу. Он мягкий, как теленок.

А мама моя неожиданно вспылила:

— Правильно Лена мне сказала: он — Пикколо Бамбини! Замуж за него я никогда не позволю ей выйти!

Я тогда не знала, кто такой Пикколо Бамбини, пришлось поинтересоваться у Елены, которая тут же напела мне песенку Вертинского о несчастном и преданном цирковой балерине клоуне…

То же мне — подруга! Знает, что мама больна, очень впечатлительна, зачем говорить так о моих друзьях! Ведь улучила минутку, когда меня как-то дожидалась! Хорошо, что, утонув в своем семейном болоте, она перестала у меня бывать, а то сплетничала бы еще!

Но малыш у них с Гошей чудный! Я видела ее маму, она везла его в коляске — в голубых ползуночках и сам голубоглазый — прелесть!»

31

Итак, Пикколо Бамбинии! Полинялый балаган начала века. Как прорвалась сентиментальная и самоироничная стилизация в наше время? Точно так же, наверное, как шатер цирка очутился на площади современного микрорайона и вместе с ним раскрашенное чучело мамонта, приводимое в движение примитивными кнопками и проржавевшими от дождей и мокрого снега железными рычагами.

Все хорошо, что хорошо кончается. Так говорят. Но балерина мертва, а Пикколо Бамбини зачем-то тайно открывает дверь ее пустой квартиры и подбрасывает на старый палас фото ее сестры… Зачем? Я могу еще предположить, что он трогательно плачет в пушистое полотенце. Но почему он отвечает по телефону женским голосом? Бывает в квартире с какой-нибудь Коломбиной?

Нет, по-моему, здесь что-то не сходится. Возможно, Иван ошибся, и все-таки нужно искать художника?

Но я уже стояла возле желто-зеленой, точнее когда-то желто-зеленой панельной пятиэтажки под номером 6, возле третьего подъезда.

Ну что ж… Схожу, посмотрю на этого верного оруженосца — что, собственно, я теряю? Хлопнула дверь подъезда: какая-то весьма обширная тетка протиснулась из дверей наружу. Княгиня Хованская! Я почувствовала легкий, но неприятный спазм в солнечном сплетении. Толстуха прошла рядом — и я поняла, что обозналась. Но какое-то сосущее чувство, словно подавленный голод, не оставляло меня, пока я поднималась по плоским ступеням на третий этаж, и, когда наконец после моего долгого упрямого звонка Дубровин открыл мне, я ощутила внезапную слабость, как человек, увидевший после хронического недоедания, на дороге не хлеб, не молоко — а яркую конфету и пакетик импортного сока.

Передо мной стоял мужчина лет тридцати восьми, но судя по стилю одежды и прически, явно, относящийся к вечным мальчикам. Впрочем, если бы из дневника сестры я не узнала, что он ее старше, я бы решила, что ему лет тридцать… Среднего роста, с меньшевистской бородкой, с яркими глазами…

— Вы сестра Анны, — сказал он, глядя на меня, — и очень на нее похожи.

— Да?

— Я ждал, что вы придете. — Он так сильно побледнел, что под глазами сразу же обозначились темные круги. — Я даже хотел вас найти сам.

— Видите ли, — сказала я растерянно, — мне ничего не было о вас известно.

— Простите, — опомнился он, — проходите в комнату.

Я прошла в его комнату. Несколько других дверей, выходящих в крохотный коридор, были закрыты. Меня поразил царящий здесь беспорядок: казалось, в этой комнате никто не живет очень давно — во всех углах пылились коробки и завязанные, чем-то набитые рюкзаки, а под потолком, на обыкновенной веревке, какие мне приходилось видеть в дачных дворах, висели спортивные брюки и майки.

Перехватив мой исследующий взгляд, он улыбнулся в усы.

— Холостяцкий быт, — сказал он, — не пугайтесь.

Он убрал старые журналы с такого же старого кресла, на котором даже распоролась обивка, — и предложил мне сесть. По степени изношенности мебель Дубровина мало отличалась от полированных инвалидов Василия Поликарповича.

— Да я собственно к вам с одним вопросом, — лучше спросить его о ключах к сестриной квартире напрямую. — Вы бываете в квартире Анны?

— Почему вы так решили?

То ли он и в самом деле удивился, то ли сделал вид, что вопрос для него неожиданен.

— Вас там видели.

— У меня бухгалтер живет в соседнем подъезде. Мне приходится ездить к ней: знаете ли, налоговая инспекция, квартальные отчеты… — И он широко улыбнулся. Но лицо его было бледным по-прежнему.

Так, выходит круг замкнулся, и я попала в тупик. Если Дубровин был — и не раз — у своего бухгалтера — он, видимо, занимается коммерцией — то Василий Поликарпович, встретивший его во дворе, дал Ивану, говоря языком литературных сыщиков, ложный след. Мне оставалось встать, проститься и уйти. Пожалуй, следовало бы и попросить извинения за неожиданное вторжение и нелепый вопрос, но я не стала этого делать.

— А вы хотели меня найти? — Спросила я, не столько из желания узнать, зачем Дубровину я понадобилась, сколько из стремления выйти иначе из неловкого положения.

— Хотел. — Он начал нервно ходит по комнате и заговорил очень громко, почти закричал, и, несмотря на свой средний рост, сразу произвел в небольшой комнате столько суеты, что у меня тут же зарябило в глазах. Вдруг он резко остановился.

— Я любил ее! Я любил Анну! И сейчас, сейчас помню о ней каждую секунду. Мы были знакомы много лет. Может быть, и она любила меня… Но я не мог на ней жениться, когда она этого хотела. У меня уже была семья. Сейчас я один, все давно распалось. А потом, когда у нас с Анной… ну, в общем, я не стану предаваться эксгибиционизму. Потом мне перешел дорогу Филиппов! Я уверен, она только позволяла ему себя любить, как позволила потом и погубить себя… Он, бесспорно он, на девяносто процентов виноват в том, что случилось! Она была самолюбива, не могла мне простить… Знаете, однажды мы с Филипповым встретились у нее, познакомились — и он, прикинувшись ее защитником, вскоре оговорил меня… Да вы, наверное, уже прочитали об этом в ее дневнике?

— Вы знаете о дневнике?

— Господи! — Он картинно заломил руки. — Я сам был ее дневником! Она или рассказывала мне обо всем, что с ней происходило, или читала фрагменты своих записок… — Он вновь начал бегать по комнате. — Вы так похожи! Так похожи! — Кричал он — Это что-то невероятное!

Откровенно говоря, я никогда не думала о своем особом сходстве с сестрой. Может быть, у них, у всех, кто твердит мне о нашей с Анной похожести, какая-то оптическая иллюзия? Или я, живя сейчас здесь, невольно, как актриса, начала вживаться в ее образ?

— Простите, но мне надо идти, — сказала я, с трудом поднимаясь из ямы продавленного кресла. — Если хотите, позвоните мне в гостиницу. Но, скорее всего, через несколько дней мне придется улететь домой. А то вот-вот с работы выгонят…

— Я позвоню! — Он помог мне надеть полушубок. — Или заеду за вами завтра. Завтра можно?

— Пожалуй. — Мне хотелось отказаться от встреч с Дубровиным, но я никогда не умела говорить «нет». Воспитание!

— Давайте я вас повожу по городу. Вы давно не были у нас? Лет пятнадцать?

— Больше двадцати.

— Проводит вас?

— Спасибо, не надо. Меня ждут, — солгала я, а, чтобы ложь получила плотскую вещественность правды, ярко представила стоящего на углу Андрея.

И он и в самом деле стоял на углу. Только не возле дома Дубровина, а рядом с гостиницей, которую, кстати, называл на западный манер «отелем». Стоял и грузил в машину свой чемодан и дорожные сумки.

— Отчаливаю, — увидев меня, произнес он, с полуулыбкой, — желаю и вам того же. Осточертело здесь.

— И мне, — призналась я.

— Квартиру купил, — он закрыл багажник машины, выпрямился и наконец, улыбнулся широко и спокойно. — Но пришлось проявить осторожность… У вас есть минутка-другая?

— Конечно.

— Хочу вас поучить уму-разуму.

— Ну, поучите, — усмехнулась я. — Я вас слушаю.

— Сядьте ко мне в машину, а то холодно. Да и не стоит, чтобы чьи-нибудь уши нас запеленговали.

В машине было тепло: работала печка, из магнитолы текла тихая музыка. Сейчас бы сидеть и ехать хоть куда, ехать долго-долго… Закрыть глаза и очнуться в Крыму. Пусть машина медленно движется по шоссе мимо долгого моря, пусть в открытое окно залетают запахи сухой горячей травы и каких-то неизвестных мне цветов. А потом выйти, скинуть белую блузку и шорты, оставив на теле только тоненькие полоски купальника, и нырнуть в теплую воду. И качаться на волнах, и смотреть в небо, по которому скользит и скользит вечный парус одинокий…

Но Андрей быстро вернул меня к реальности тяжелого индустриального города, заговорив об агентстве недвижимости. Оказывается, продавать или покупать квартиру весьма опасно. Какой-то отдаленный шум о криминальных делах, связанных с недвижимостью, доносился и до меня, растворяясь среди болтовни театральных актрисулек. Ой, как я, оказывается, соскучилась по ним! По их миленьким мордашкам По их коротеньким ножкам! По их притворным слезам и вульгарному смеху!

— Чуть не нагрели меня, — рассказывал Андрей, — предложили однокомнатную квартиру в центре, я глянул — понравилось, как раз для моих ребят командировочных, и ремонта особого не требуется, просмотрел документы, вроде все в порядке, были прописаны двое взрослых, муж и жена, но выписались… Уже собрался оформлять договор, и тут что-то меня дернуло пойти к соседям, причем к соседям этажом ниже. Позвонил, открыл старик, объяснил я ему, мол, продал в другом городе квартиру, хочу купить под ним, что за люди в ней жили, не может ли быть так, что кто-то на квартиру заявит свои права уже после того, как я стану ее собственником. Отчего же не заявить права, говорит старикан, когда у них двое сыновей, оба в интернате, они же попивающие. А сыновья, как известно, имеют полное право на свое жилье. Откуда же, спрашиваю, вы о них знаете, если они в интернате? Так они только с полгода в интернате, как начали эти бессовестные жулики квартиру продавать, а до этого, знай, каждое утро скакали над моей бедной головой.

— Кстати, вашего соседа мужики из агентства обхаживают.

— Какого соседа? — не сразу поняла я.

— По площадке.

— Василия Поликарповича?

— Я не знаю его имени-отчества.

— А откуда знаете, что обхаживают?

— Предлагали мне его квартиру.

— Как? Разве он продает?!

— Сказали, что ему — однокомнатную в том же околотке найдут… Что-то не верится мне…

— Во дурак-то.

— И я думаю, что его наколют, как червячка на крючок. Я червяка не проглотил — другой сцапает и попадется. Будьте осторожны, Дашенька… — В голосе Андрея прозвучали нотки нежности, и я простила ему… что? Ах, Боже мой, я засмеялась в душе, простила его измену, конечно!

— Буду осторожна.

— И лучше найдите своего юриста для заключения сделки. А главное, не ходите заключать договор и получать деньги без сопровождающих мужчин. Я бы с удовольствием вас и сам сопроводил. Но — пора в путь! Жена и детки малые плачут.

— Мне будет вас недоставать, — призналась я, чувствуя, что меня начинает мягко, но упорно обнимать прилетевшая грусть. — Мне одиноко здесь. А квартира как стояла, так и стоит. Может быть, я буду ее просто обменивать. Не торчать же мне здесь до окончания века.

— До окончания века осталось всего — то уже ничего, дорогая Дашенька, но за короткий срок может произойти множество перемен: одних посадят, других освободят, у одних отнимут, а другим отдадут. Хотя мне бы лично больше никаких перемен не хотелось. Только если в обратную сторону — к милому сердцу Ильичу!

— Вам, Андрей, наверное, пора, — сказала я, — да и мне пора.

Он вышел из машины и галантно помог мне сделать тоже.

— Адресок ваш я уже имею, — засмеялся он, — чего не сделает администратор за небольшую ласку! А вот вам моя визитка.

Я взяла бумажку и не глядя, засунула себе в сумочку.

— Но не беспокойтесь, без вашего сигнала, я беспокоить вас звонками и визитами не стану.

Он махнул рукой, сел в машину — и оглушительно просигналив, оставил после себя два узорных мокрых следа на весеннем асфальте.

Поднявшись к себе в номер, я немного поразмыслила, затем села к телефону и набрала номер Дубровина. Ну, в конце концов, на кого еще я могу положиться в этом городе? Кто еще может пойти со мной за деньгами? Дубровин, видно сразу, настолько высокого мнения о самом себе, что никогда не опустится до обмана. Если не посчитает, конечно, обман средством воспитания. Иван хоть и бывший мент, но пьяница, Андрей уехал…

Дубровин сразу взял трубку и проорал: «Слушаю!»

— Сергей…

— Анна!

О, Господи, опять этот кошмар!

— Вы ошиблись, это Дарья.

— Простите! Так голоса похожи, на секунду я забыл о том, что Анны…

— Вы хотели показать мне город. Сегодня у меня должна была состояться встреча, но она отменена. Если хотите, то после пяти.

— Хочу! Конечно, я заеду за вами, только скажите — куда.

Я назвала адрес гостиницы.

— Это по-моему от вас близко?

— Рядом, не волнуйтесь. Ждите возле вестибюля в пять с минутами.

Он опоздал: его бежевая BMW подрулила к гостинице не в пять с минутами, а в половине шестого, и я успела немного замерзнуть: весной здесь еще очень холодные вечера

32

Тесть позвонил вечером, когда дети уже спали, а Марта лежала в ванной. Филиппов не способен был делать ремонт, квартира еще при прежних владельцах пообветшала, обои кое-где повыцвели, а в некоторых местах их изрисовал Мишутка. Можно было, конечно, просто нанять, пришла бы бригада мужиков, дня за три придала квартире новизну и блеск, превратила бы и ванную комнату из темно-салатной сараюги с криво прилепленным дешевым кафелем над жуткой ванной цвета детской неожиданности, в чудесный уголок домашнего рая, о котором так мечтала бедная Марта. Чего она только не придумывала, чтобы сделать свои ежедневные омовения красивым удовольствием, а не средством примитивной гигиены: даже настольную лампу туда притаскивала с красным абажуром, и, когда Филиппов, заходя, чтобы вымыть после туалета руки, иронично интересовался, что за радость лежать в розовой воде, она отворачивалась от него словно утонченная дама от грубого матроса. Я и есть грубый матрос, думал он, мысленно плюнув в бледно-клюквенную водицу, и на том стою.

 — Володя, ты искал меня? — ласково поинтересовался Анатолий Николаевич. что-то произошло?

Филиппов вкратце передал разговор с Карачаровым и откровенно изложил все свои опасения: вдруг да что-то тут не так, не подложит ли шеф собаку, может, у него кто есть на примете, а очень, очень хочется возглавить филиал, деньги пойдут в дом, а то даже ремонта сейчас сделать не на что.

— Понял тебя, Володя, — тесть говорил голосом столь тихим, что Филиппов весь напрягся, стараясь не пропустить из его ответа ни единого слова. — С диссертацией все будет хорошо, ты человек толковый, такому человеку нельзя не помочь… — Тесть помолчал. — А что касается твоего директорства, все от тебя зависит, мой дорогой. Репутация у руководителя такого ранга должна быть, сам понимаешь, кристально-чистой. Безупречной.

Так, намекает! Уже докатилась волна не только до Нельки, но и до старого шакала. Придется срочно уходить на дно.

— Да куда уж безупречней, — сказал Филиппов, стараясь унять накатившую, как град, сильную дрожь и голосом не выказать ни капли волнения. — Да и вы сами все знаете, Анатолий Николаевич.

Сейчас скажет: именно, все знаю. И тогда можно показать страшное удивление.

Однако, холера-тесть не так был прост — и промолчал. И это молчание долго еще гудело в душе Филиппова, как тревожный набат. И когда он, выйдя за хлебом, желал Анне по телефону спокойной ночи, и на следующий день, когда он обзванивал всех своих приятелей, разумеется, далеких от Академгородка и родного института, надеясь отыскать пустую квартиру: в его однокомнатной временно поселился Колька с новой женой, Галочкой, которая пока еще была законной супругой другого — он не давал ей развода из-за ребенка.

Теперь или никогда, лихорадочно пульсировало в мозгу Филиппова, а, если сейчас Анна не станет моей — полгода, которые я должен буду носить маску идеального семьянина, заметут мои следы в ее сердце. Сейчас или никогда.

Но пустой квартиры ни у кого не было. Или никто не отвечал, и долгие гудки, сливаясь с тревожным набатом, били по его нервам, как в детские годы стегал по нежной коже тяжелый отцовский ремень.

И тогда, уже к вечеру, он, истерзанный пустыми надеждами, позвонил Анне и севшим голосом сказал, как любит он ее, как хочет завтра, прямо с утра, встретиться где-нибудь, посидеть только с ней вдвоем, не в парке и не в кафе, а в пустой кухне и попить чай, нет, не у нее дома, где брякает навязчивый звоночек (об этом он только подумал, но не произнес), а в чужой квартире, в ином измерении…

— В ином измерении, — повторила она.

Утром они встретились возле Главпочтамта. На ней были синие джинсы и синяя джинсовая куртка. Долгие ее волосы растрепались от ветра. На переносице у нее оказались две крупные веснушки, и он всматривался в них, пытаясь скрыть охватившую его радость, и они все увеличивались, увеличивались, пока не слились в одно оранжевое солнышко.

Она показала ключи — и засмеялась

— Только далеко. Космодемьянская, 16.

— Ерунда! Я готов ехать и в тысячу раз дальше. Эй! Такси!

Он уже открывал дверцу и тянул Анну за руку, и такси понесло их сквозь летнюю листву, через зеленый туннель подстриженных тополей, вылетело на ветреную набережную, где целовались влюбленные, наклоняясь все ниже над сизо-синей водой, помчалось на каменный мост, лавируя между грузовиков и автобусов, нырнуло вниз с моста — и, наконец, остановилось возле сталинского пятиэтажного хмурого дома.

— Я здесь тоже впервые, — сказала Анна, когда они вышли из машины, и, войдя в глухой двор, стали искать нужный подъезд. — Здесь живет моя приятельница, Алина, которая поссорилась с мужем. Сейчас он — у своей матери, она с сыном — у своей.

Все это было Филиппову совсем неинтересно, он уже неспособен был ни о ком постороннем слушать. Точно натянутая стрела он ловил только свист ветра, каждой жилкой, каждым сосудом, каждой клеткой своей устремившись к единственно вожделенной цели.

И, когда они, найдя подъезд и квартиру, легко открыли громоздкие двери гвоздиком-ключом, когда прошли по длинному темному коридору в кухню и Анна поставила чай, он, оставив ее на минуту одну, нашел спальню, с огромной двуспальной кроватью, застеленной голубым несвежим покрывалом, и маленькой детской кроваткой в углу, и — слушая в своей душе тяжелый влажный гул, похожий на гул самолета — задернул тяжелые шторы.

Ответить, как получилось, что они с Анной вдруг оказались на кровати вместе, пронзительно обнаженные и отраженные огромным зеркалом, он не смог ни в тот день, ни назавтра — никогда.

Перед его глазами в стотысячный раз появлялись и расплывались узоры коричневой полировки шкафа, стоящего за кроватью, и, расплываясь, они — на какое-то мгновение превращались в слипшихся в инстинктивной тяге и тут же растворяющихся в ржавой воде крохотного пруда, беспомощных пупырчатых лягушат.

На следующий день, и еще долго-долго ему всюду мерещились взлетающие лягушата. И Мишка, прыгающий на паласе в зеленых колготках и салатной майке, вызвал у него такое щемящее умиление, что Филиппов едва не заплакал.

Потом они с Анной пили кофе в большой темной комнате, и Филиппов пытался поставить музыку. Магнитофон не работал. А стоящий в углу, на тумбочке древний проигрыватель, и черная пластинка на его диске заросли пылью, как серым мхом. Мирей Матье на пластинке захрипела, точно ее душили, а в приоткрытую дверь была видна висящая на стене коридора старая, порванная в двух местах, карта морей и океанов.

— Квартира потерпевших кораблекрушение, — тихо сказала Анна, — кажется, что здесь никто не жил уже целую вечность.

— Слушать невыносимо, давно надо было эту рухлядь выбросить, — он выключил проигрыватель и, поднявшись с неудобного стула, сделал несколько шагов по комнате Что-то в этом заброшенном, но сохранившем черты респектабельности, чужом доме мучительно напоминало ему свое запущенное без ремонта, все больше остывающее без тещиной заботы привычное жилище. Что? Он окинул взором стены и пол, и мебель: нет, все не так, все не то, — но вдруг споткнулся взором о пепельницу, стоящую на пустом столе и щедро присыпанную пылью. У него такая же пепельница — вот в чем дело! — черный чугунный черт, в сутулой спине которого проделана выемка для окурков и пепла.

Окна квартиры выходили на классический индустриальный пейзаж с восьмью трубами, долгим бесцветным забором и многоэтажными панельными домами на заднем плане. Филиппов отметил его как что-то привычное — и тут же забыл навсегда. Но запомнил, и вспоминал впоследствии остро и ярко, синее предгрозовое облако в ясном небе и черную птицу, распластавшую свои крылья в прекрасном полете…

Несколько дней, прошедших после встречи с Анной, он бродил по Академгородку, один, точно сомнамбула — и на лице его светилась полублаженная улыбка… Он не узнал тестя, столкнувшись с ним нос к носу на Морском проспекте и, когда тот внятно окликнул его, остановился скорее не потому что услышал, а из-за того, что сработал бессознательный сигнал опасности.

— Стареешь, Володя, — сказал тесть, заботливо похлопав его по плечу, — надо пить Женьшень.

— Он, батя, потенцию повышает, — Филиппов назвал тестя по-домашнему — и хитрый лис тут же отмяк, расслабился, даже засмеялся своим тихим, вкрадчивым смехом

— Потенцию, говоришь?

— Ее самую.

— Так разве это плохо?

— С вашей дочерью я скоро пойду в монастырь. Мне корень жизни лишь во вред.

Пусть знает старый иезуит, как страдает Филиппов от ледяной Марты. Так. На всякий случай.

— Надо жить умно, — сказал Анатолий Николаевич, пристально на Володю глядя. — И людское мнение уважать. Тогда и Женьшень пригодится.

Ты-то, конечно, жил всегда, как серый кардинал, умно и осторожно, две семьи имел, а долгое время и комар бы носу не подточил, так все было шито-крыто. И дочь тебе не жаль — лишь бы деньги шли в дом, дети были сыты да приличия соблюдены. А вот стану директором филиала — и сбегу от вас!

— Я не понял, Анатолий Николаевич, на что вы намекаете, — сказал Филиппов вяло — ему уже надоело мысленное противоборство с тестем, и стоять на ветру надоело, и все, все вдруг надоело ему. Он вспомнил стихотворение об улитке, которой все настолько в мире осточертело так, что, наконец, она и сама себе опротивела.

Прамчук угадал, что из Филиппова как-то разом, за пятнадцать минут разговора, утекла вся энергия, он пошевелил круглыми ноздрями, обнажил желтые редкие зубы — и простился.

Блаженная улыбка, точно улетевшая бабочка, уже не могла быть найдена среди других бабочек и цветов. Филиппов еле передвигал ноги. И только лягушата все взлетали и взлетали в сине — фиолетовых кругах, плывущих у Филиппова перед глазами. Кончался день.

33

«17 августа.

То ли мне этого хотелось тоже, то ли просто мне стало Филиппова жаль — по его измученному голосу я поняла, что он в отчаянье, — но в конце концов я позвонила Алине и спросила, живет ли кто-нибудь в ее квартире, она сразу все поняла, засмеялась, сказала, что там пусто и предложила ключи. И вообще, прибавила она, пора тебе становится женщиной, а то какой-то суперумный подросток — не поймешь — какого пола.

— Наверное, пора, — согласилась я.

И взяла ключи.

Первое, что меня поразило в пустой Алининой квартире это географическая порванная карта, висящая в коридоре на стене. Ни Алина, ни ее муж никакого отношения не имели к морям и океанам, но из-за этой карты их дом показался мне кораблем, потерпевшим крушение. Всю команду и пассажиров точно смыло гигантской волной, фантастическим образом оставившей не тронутыми и посуду в кухне (на столе так и стояла сковородка с чем-то недоеденным и заплесневелым), и запыленную мебель, и грязное белье, замоченное в ванной и уже дурно пахнувшее. Этот запах разложения до сих пор преследует меня.

В спальне из детской кроватки, смятые и несвежие, свешивались простыни, словно по ним спускались в панике крохотные пассажиры, застигнутые штормом, а на неровном комке одеяльца лежал когда-то белый плюшевый медведь, при взгляде на которого мне почему-то вспомнился отец, и мне вдруг привиделось его лицо, бледное, как лист бумаги. Не случилось ли чего с ним?

Не помню, как мы с Филипповым вдруг оказались в семейной Алининой постели, но его крик: «Анна! Любимая! Здравствуй! Люблю!», наверное, запомню, навсегда. Потом я встала и, накинув темно-зеленую сетчатую шаль, посмотрела на себя в зеркало. В левом ухе у меня не было золотой серьги-сердечка. И лицо мое, и тело на мгновение, отраженные амальгамой стекла, стали будто чужими — и не понравились мне. Лучше бы мне улыбнулась Ренуаровская юная женщина, чем глянула хмуро невротичная натурщица Мунка. Но что поделать — я живу в этом облике, в этом долгом теле, с этим худощавым, нервным лицом.

В зеркале вдруг появился Филиппов — его полнеющая спина наклонилась — он надевал носки. Я увидела и его трусы — синие и широкие, какие можно увидеть у спортсменов в фильмах тридцатых годов. И опечалилась: мой избранник был отнюдь не мачо и даже не комильфо.

Он выпрямился, надел майку, рубашку.

Мы встретились с ним взглядами, и я поняла: он счастлив.

— Серьга потерялась, — натянув джинсы и кофту, произнесла я, скорее, чтобы нарушить это странное молчание: безрассудно счастливое у него, и анализирующее, холодноватое у меня.

Филиппов подлетел к постели и быстро нашел среди серых волн простыней золотое сердечко.

Но серьге все равно суждено было потеряться: когда мы ехали домой в такси, мы с Филипповым сидели позади водителя и тихо целовались, что не очень нравилось мне и потому, что шофер наблюдал за нами в зеркало, и оттого, что у Филиппова были мокрые губы, и сердечко, видимо, зацепилось за край его рубашки или ветровки, и там, в машине, осталось…

Ну что ж, конечно, немного жаль.

А потерял ли что-нибудь Филиппов? Разумеется, в символическом плане?

Простыню, на которой все произошло, я бросила в ванну — и снова мне в нос ударил гнусный запах грязного белья. Уехали мы не сразу. Мы еще пытались слушать музыку, и пили кофе».

Было уже без десяти пять, и я поспешила спуститься вниз, чтобы не заставлять Дубровина ждать.

Возле гостиницы прохаживались сомнительные юные дамы в черных блестящих куртках, черных узких сапогах и длинных лайковых черных перчатках — и мне как-то неловко было пополнять их немногочисленную, но дружную компанию; я отошла от гостиницы на небольшое расстояние и встала возле соседнего магазинчика: отсюда хорошо была видна стоянка автомашин, но кремовой БМВэшки пока не было.

Дубровин опоздал минут на двадцать. Его автомобиль резко подъехал, еще более резко затормозил, Дубровин выскочил из машины, тут же запихивая обратно какие-то выпадающие из нее бумаги и тряпки. Хлопнув дверцей, он побежал к гостиничным дверям, причем его недлинные ноги как бы не поспевали за телом: профиль рысака был устремлен вперед, руки двигались по-мужски размашисто, а ноги семенили и подскакивали, точно у пони. Наверное, от такого диссонанса в его фигуре и движениях, он показался мне несколько нелепым, даже, пожалуй, смешным, однако, горстка черных сомнительных дам отреагировала на него положительно, одна сразу попыталась что-то у него спросить, а вторая завлекательно ему улыбнулась…

Я не успела окликнуть его. Не заметив меня, он уже залетел в двери, и мне, подошедшей теперь ближе, было видно через стекло, как бегает он, размахивая руками, по вестибюлю, видимо, спрашивая ожидающих там людей, не видели ли они меня. Потом он рванулся к лифту — и я вновь не успела его окликнуть, хотя уже зашла в вестибюль.

Минут через пять он, наконец, выпрыгнул из лифта — и тогда я позвала его: «Сергей!»

— Ой, простите, Даша, опоздал. Гаишник остановил, пришлось разбираться и, конечно, прилично дать!

О штрафе он сообщил скорее радостно, чем огорченно — может быть, в нарушении правил он видел признак похвального лихачества? Или хотел продемонстрировать мне, как легко способен расстаться с деньгами?

— Ну, куда едем?

— Вам лучше знать — куда. Вы сами предложили мне показать город…

Он улыбнулся хитровато — словно чему-то своему. Я поняла, что его занимает какой-то вопрос, если ко мне и относящийся, то не ко мне как молодой женщине, имеющей душу и тело, а как к объекту его полуслучайных, полулюбопытных размышлений.

Мы вышли из гостиницы, сели в машину и поехали по центру города. За всю поездку он ни разу не вспомнил о моем сходстве с Анной. И особой в нем скорби о ней я не почувствовала.

Была когда-то расхожая фраза, ставшая благодаря одной из классических советских комедий, юмористической: «Лондон — город контрастов». Была когда-то расхожая фраза, ставшая благодаря одной из классических советских комедий, юмористической: «Лондон — город контрастов».

Я не была в Лондоне, но, судя по фильмам, столица Великобритании вряд ли обладает такими контрастами, как горд Н, в котором рядом с суперсовременными кварталами уживаются — и это вблизи от центра! — развалины купеческих особнячков и сползающие вниз по крылу оврага к узенькой зловонной речонке полусгнившие деревянные трущобы. Вся эта архитектурно-градостроительная неразбериха производит впечатление следов разноплеменных кочевий: будто какое-то время здесь жили то одни, то другие сообщества людей, потом они снимались с места и уходили дальше, оставляя за собой покинутые жилища, такие же разноликие, какими были и они сами.

Дубровин, прокатив меня по центру, свернул возле некрасивого толстого моста, по которому неслись грохочущие грузовики, и, проехав метров двести по узкой бугристой дороге, остановился возле реки, чуть в стороне от каменной, пустынной набережной.

Выходить из машины мне не очень хотелось, но Дубровин, посмотрев на меня с той же хитроватой затаенной улыбкой, вышел из машины, обошел ее и, приоткрыв дверцу, буквально вытянул за руку меня на холод.

— Единственное, что в проклятых мегаполисах можно еще смотреть, — прокричал он, заглушая громыхание недалекого моста и свист ветра, — река! Правда, здесь в нее вывели горячую трубу — льют всякие помои, сволочи! — но из-за трубы вода не замерзает! В других местах лед лежит еще прочный — далеко до ледохода! Вот это да, смотрите! — Дубровин замахал руками. — Рыбаки во — о — он там сидят! Молодцы, жулики! Вот это жизнь! Так нужно и жить! Поймал себе рыбку на обед, съел — и счастлив. А ваши бабские потребности: квартира побольше, ванная теплая, рябчик в соусе, — все это от дьявола! Вся цивилизация работает на вас, на женщин, а цивилизация— зло!

Мне захотелось возразить, и даже скорее не оттого, что я была с ним не согласна — просто интонация, с которой он произносил слова, слышимые мной не раз и от других, к примеру, от любящего обличения Иванченко, требовала именно возражений, яростного спора. И понимая это, и не желая попасть на его крючок, я все-таки не удержалась и сказала:

— Вы тоже в неплохой квартире живете.

— Да у меня ничего нет! — Заорал Дубровин. — Все — не — мое! Мне нужна только палатка и ветка березы над ней, так сказать, для удовлетворения эстетической потребности, которая сильнее бывает, чем голод! Это вам подавай парижи, столицы, кино, видео и всякую другую порнографию духа! Вам — бабам!

Когда он вновь вернулся к антифеминистской теме, я поняла, что на главный крючок еще не попалась.

С моей склонностью все подвергать анализу, я часто задумывалась над особым типом людей, вызывающих у других людей раздражение и волнение весьма простым способом — нажимая в разговоре на несколько кнопок. Вот эти кнопки:

— в беседе с так называемыми думающими женщинами — женский вопрос;

— в беседе с невротиками-мужчинами национальный вопрос;

— в беседе с интеллигентами — политика;

— с примитивными женщинами — их соседи;

— с пожилыми женщинами — их снохи и т. д. и. т п.

Я не стала относить Дубровина сразу к людям-раздражителям — вполне возможно, что его крик и пафос объясняются просто тем, что его раздражаю или будоражу я, но разгадать его мне захотелось. Не стремление ли заинтриговать меня и двигало им? Кто он — просто шумный демагог? Или живущий за счет чужих эмоций холодный, бесчувственный субъект? Как мог он дружить с моей сестрой? Быть ее духовником, ее Санчо Пансо? Значит, у него доброе и преданное сердце? Или он лгал ей, притворялся — ради каких-то своих целей? Каких? Секса? Слишком примитивно…

Я стояла, вглядываясь в медленно скрывающийся в сгущающихся сумерках далекий берег: все те же индустриальные пейзажи, что и десять лет назад, когда моя сестра стояла здесь с еще молодым Дубровиным и он, размахивая руками, кричал ей, как плохо жить цивилизованно и как хорошо обитать в лесу, как герой Торо. Почему-то я была уверена, что Дубровин принадлежит к людям, сформировавшимся рано, причем раз и навсегда, и потому он, конечно, не изменил репертуара за эти годы.

Противоположный берег зажег огни, и светящиеся паучки то замирали на нитях кранов и труб, то вдруг начинали дрожать и расползаться… А мне уже казалось, что много раз подвозил меня Дубровин к реке и мы стояли с ним, иногда болтая, а порой молча, и мне почему-то было необходимо это полубессознательное вглядывание в туманную жизнь на чужом берегу, в ее мерцающие и тающие огоньки, и Дубровин не мешал мне прислушиваться к каким-то еле уловим движениям моей души, к ее тайной печали о далеком тепле, так и не долетающем сюда, на берег моего одинокого сердца.

Так вот почему он был мне необходим.

М н е!?

Я повернулась к нему. В темноте смутно белело его лицо, как нерастаявший снег… снег забвения. Боже мой, когда зазеленеет природа, когда небо распахнет свой синий парашют и я, ухватившись за стебель солнца, полечу над лугом вместе с тобой — с тобой? с кем? — когда ароматы трав и цветов завьются вокруг моей души стаями бабочек и стрекоз, когда соловей, соловей, соловей запоет, и я, выйдя на балкон и облокотившись о перила, буду жадно ловить его трели, ловить и отпускать, ловить и отпускать в небо, когда моя белокурая дочь… моя? дочь? выбежав из леса, протянет мне букет фиалок… тогда я…

— Я хочу на вас жениться, — вдруг сказал он, наклонившись ко мне так сильно, что стало страшно — вдруг он упадет. Но он сумел удержаться, у хватившись за машину.

— Вы с ума сошли, — сказала я. — ну и юмор, простите…

— Я серьезно, — сказал он, — уедем в деревню.

— В деревню? Хорошо, конечно. Но я вряд ли смогу.

— Я не смог жениться на Анне, но вам от меня не убежать.

— Глупости, Сергей! — Я засмеялась, открыла дверцу машины и упала на заднее сиденье. Моя рука вдруг потянулась к полочке и вытащила пачку сигарет.

— Курите, — Дубровин тоже сел в машину и поднес к моей руке зажигалку с горячим пламенным язычком.

— Я не курю. — Я удивилась и убрала сигареты обратно.

— Она курила. — Язычок спрятался, едва не облизав мои пальцы.

Машина мягко тронулась с места — и через двадцать минут я уже была у себя в номере и пила пакетный чай, а Дубровин, поднявшийся ко мне вместе со мной, разрезал и очищал яблоки.

34

Марта, растрепанная, в незастегнутом халате, сидела на ковре и разбирала какие-то старые письма. Она сидела на полу и груду писем разбирала… Откуда это? Филиппов постоял возле нее, ощущая внезапно нахлынувшую ревность к ее незнакомой ему прошлой жизни, в которой его еще не было, а вились возле Марты какие-то поклонники, сочинявшие для нее любовные послания… Дураки. У всех потом все одинаково. Да, Тютчев. И с Анной будет так же скучно? Он наклонился и поднял с пола чуть смятый в углах листок, исписанный крупным почерком.

— Не трогай! — истерично взвизгнула Марта.

— О, господи, — Филиппов даже вздрогнул, — что с тобой!? Я не собираюсь ничего читать.

— И не бери!

Филиппов бросил листок на ковер, резко повернулся и вышел из комнаты. Он почти всегда возвращался домой поздно, когда дети спали. Обычно Марта лежала в ванной — или тоже спала. Что с ней сегодня? Вспоминает, несчастная, о ком-то, думает, наверное, с ним было бы лучше. Ревность превратилась в занозу досады. Филиппов прошел в кухню, заглянул в холодильник, приоткрыл крышки кастрюль, стоящих на плите. В одной оказалось картофельное пюре, во второй — еще теплый, сочный гуляш. Вообще-то Марта готовила неважно: каша у нее всегда подгорала, мясо получалось жестким, а суп или слишком жирным или пресным. Но сегодня и гуляш, и пюре, и салат, оказавшийся в холодильнике, все получилось вкусно. Наверное, когда Марта занималась обедом, представляла, глотая слезы, что готовит не Филиппову, а какому-нибудь белобрысому подростку, так и не выросшему в ее воображении и оттого не запыленному бытом.

Жадно дожевывая вторую тарелку мяса, Филиппов вдруг подумал об Анне как-то мельком и почти равнодушно. Шла вторая неделя с их встречи на квартире, потерпевшей кораблекрушение. Он старался не видеть ее в институте. Только раз она мелькнула в коридоре — и спина ее показалась ему сутулой.

Тесть приезжал позавчера сам, закрылся с Филипповым в своем бункере и дал ему несколько важных советов. Я слетаю в столицу к брату, сказал Прамчук, и там все сделаю, что нужно. И никакие палки в колеса, вставленные твоими недоброжелателями, Володя, будут нам не опасны. Но ты веди себя, милый, хорошо. Да я и так, сказал Филиппов. Чего уж там.

— Ну, тогда не волнуйся, в сентябре возглавишь филиал, а уже в мае защитишься.

— А чего тогда ждать до осени? — Грубым тоном спросил Филиппов, скривившись. — Займет кто-нибудь. Свято место оно как говорится…

— Постараюсь. Но… — И тесть поднял указательный палец. — Подумай о жене. Марта в депрессии. Вывести ее из душевного надлома может третий ребенок. Сам понимаешь — биология, материнский инстинкт. Подумай.

Этого Филиппов не ожидал. Но, вобрав в ноздри воздух, мелко закивал подбородком.

Он выпил киселя из клюквы, вкусного, кисло-сладкого. Клюкву они часто собирали с матерью, когда он был маленьким. Выходили затемно с двумя большими корзинами, шли сначала в сторону небольшой, уже в некоторых местах обмелевшей речушки, за которой начинался лес, такой густой и огромный, что про него рассказывали много всяких страшных небылиц: и о леших, прячущихся под мохнатыми корягами, иногда нарочно, по злой шалости, пугавших и заманивавших ягодников и грибников в путаные гиблые места, и о разбойниках, в чьи землянки иногда проваливались путники, и о голосах трав, звенящих так сладостно, что заслушивавшийся их человек незаметно для себя сходил с одинокой своей тропы и навсегда исчезал в чаще, и о призраке старого лесника, иногда выходившем к тем, кто заночевал в его давно опустевшей избенке… Мать знала множество подобных историй, и, пока бродили по лесу и собирали ягоду, она тихо рассказывала Володе то одну, то другую, нагоняя на него сладкий ужас — сладкий, потому что с ним была его мать, без которой он ни за что бы не согласился уходить так далеко… В деревне у них верили и в кикимор, и в черта, и в сглаз, была у них и бабка-травница, столь некрасивая, что местная малышня уверено звала ее бабой Ягой и, завидев ее, горбатую и хромую, разлеталась с ее пути, подобно стрекочущим кузнечикам. Может, именно стой поры у Филиппова остался суеверный страх перед горбунами и хромыми, почти им неосознаваемый. Даже невинная Лера иногда, кроме жалостливого презрения, будила его в душе смутный неприятный холодок, а немного припадающий на левую ногу Карачаров, что ему, кстати, только прибавляло женского внимания, снился как-то в образе черта, почему-то одетого во все белое.

Красну ягоду брали вместе… Боже, как любил тогда Володя свою черноволосую, гладко причесанную, круглолицую мать, как старался прижаться к ней, погреться возле нее, но она была так сдержанна в проявлении материнских чувств, так редко целовала его. И порой он с тоской следил за ее зеленоватыми прозрачными глазами, устремленными куда-то далеко-далеко…

И сейчас, приезжая к сыну в город, сидит она, устав от суеты домашних дел, возле окна и глядит, глядит на летящие облака, на мелькающих высоко в небе быстрых птиц. Мама, мама, откуда ты появилась такая в серой, вытянутой унылой кишкой захолустной деревне? Неужели ты — дочь простой деревенской женщины, руки которой изъедены были тяжкой работой? Ты — вышивающая шелком райских птиц, волшебных рыб и удивительные цветы. Ты — до сих пор боящаяся коров и оттого не имеющая скотины, а только безобидных курочек, на которых так занятно было мне в детстве смотреть.

Как сложилась бы жизнь этой чудо-рукодельницы, этой тихой певуньи, робко замолкающей, едва заслышав чужой шорох, как сложилась бы ее жизнь не родись она в глухой деревне, не будь такой застенчивой, такой пугливой? Начитавшись о перевоплощениях, Филиппов, не без легкой любовной иронии, представил мать свою в восточном гареме, танцующую и поющую вместе с другими девушками, но такую же отчужденную от всего происходящего, и от своего владыки, и от места, где живет, как сейчас. Чужая деревне и чужая городской родне, и даже для сына, обожающего ее по-прежнему нежно и страстно, далекая, как ночная звезда, она вечно глядит в свою загадочную озерную гладь, выплескивающую на берег души то серебро прозрачных вечерних рыб, то золото запутавшегося в лунных озерных нитях заплутавшего дня… И плывут по синему шелку странные рыбы, и вьется, вьется материнская золотая нить…

И вдруг боль впилась в сердце и застыла в нем: Анна, ты такая же, как моя мать. Не понять тебя умом, потому что лишь скользишь ты по выпуклой поверхности нашего безумного мира, а сама живешь там — в глубине своей души — и твой оевропеенный разум только внешняя, пусть блестящая часть кристалла твоего духа — и с кем ведет беседы о вечном на языке великого безмолвия твоя душа ведомо лишь ей одной. Не способна была моя мать уехать от родной деревни своей дальше, чем на сорок километров, на как далеко уносилась порой ее душа — чуяло мое детское сердечко, сжималось и громко билось, отзываясь эху дальнего тайного зова, ловимого млечным лучом материнского сердца.

И равнодушная мысль моя о тебе, Анна, страшный сигнал о том, что еще одна часть души моей подверглась некрозу. Только слившись с тобой до конца, став тобой, освободив душу твою от твоего бренного тела, я смогу п р и к о с н у т ь с я.

Если бы я мог стать не сыном, а мужем своей матери, мне не пришлось бы искать тебя, Анна. Ты — не человек, ты — п у т ь к центру Земли, погружаясь в тебя, я спускаюсь к огненным древним богам, а выпивая душу твою, пью небесное бессмертие. Ты спросишь. Анна, человек ли я? Мать родила меня от моего отца, одержимого бесом похоти. Это бес любил и целовал ее в ночь моего зачатия. Человек ли я? Живя только в одном измерении, я хочу, овладев твоей душой, способной к полету и к перемещениям по разным мирам, проникнуть в другие и прикоснуться к вечному.

Тсс, молчи, молчи. Ты не знаешь, о чем я, но душа твоя ведает, ей открыты Белые города — помнишь, тебе снился такой город на берегу Океана? Наверное, он полон прекрасных людей, которых я не смогу увидеть, но они знают о тебе, Анна.

Но от меня и они не спасут тебя. Потому что ты пожалеешь меня.

Филиппов заснул в кухне, на диванчике, и по его руке ползла черная мушка, напившаяся только что сладкого сока недоеденного сыновьями ананаса. На коротких шторах с коричневыми букетиками, разбросанными по желтой ткани, застыли еще мушек двадцать. Несколько черных точек видны были и на потолке.

— Что?! Кто!? — Филиппов очнулся, потряс головой, провел рукой по влажному чубу.

Марта стояла в дверях кухни и смотрела на него, не мигая.

— Тьфуты, задремал. — Филиппов попытался улыбнуться, но взгляд Марты, неживой, застывший, был ему неприятен. — Устал сегодня…

Вдруг Марта быстро достала из кармана коробочку с седуксеном, который ей прописал терапевт, и крикнула гортанно: «Прощай!», пытаясь высыпать все содержимое пакетика себе в рот, но Филиппов схватил ее за локоть, белые кругляшки посыпались на пол, лишь две или три таблетки она успела заглотить, словно аквариумная рыба корм, и, и, выпучив глаза, судорожно сжала маленький кукольный рот, по-детски топая ногами и отпихивая мужа.

— Твою мать! — Выругался Филиппов. — Идиотка!

Он схватил Марту в охапку и отнес на кровать. Тело ее почему-то утратило мягкость и угрюмо сопротивлялось каждому движению Филиппова. Наконец, обессиленная, она дала себя накрыть одеялом, минут пять-десять лежала с бледным лицом, с обескровленными сжатыми губами, точно готовясь к последующим сейчас пыткам, а потом, когда, молча, почти сочувственно, он обнял ее, разрыдалась с громкими привываниями и всхлипами.

Вскоре она заснула.

Филиппов курил ночью в кухне, глядя на свое отражение в стекле буфета. Семейная жизнь, как говорится, дала трещину, все расширяющуюся день ото дня, и скоро трещина превратится в овраг, рваные края которого начнут всасывать в себя стены когда-то прочного дома. Похоже, что ноги бедной Марты уже скользят по самому краю — и вот-вот овраг поглотит ее. Филиппов представил себя безутешным вдовцом. Какое-то время придется носить эту скорбную маску. Потом Прамчук простит ему второй брак: и сам таков, но сначала горе Филиппова должно привлечь к нему все сочувствующие сердца. Анна, конечно, первая кинется жалеть его и осиротевших детей. Старшему будет тяжелее — он похож на мать, а младший скоро забудет ее, как легко забыл бабушку Ингу: даже перестал искать ее, как сначала искал — в первые дни, когда она попала в больницу.

Филиппов встал, потянулся, погладил свой полнеющий живот: если Анне не противно, что он так расплывается, точно шаньга, значит, она и в самом деле любит. И детей его полюбит. И все будет хорошо.

Уже светало. Тяжелая дрема медленно побеждала — и тело обмякло, загудели колени, ночные фантазии, теснимые тяжелыми обрывками сна, уступили им свою нишу, и Филиппов заснул, уже в который раз за этот месяц, прямо в кухне, уронив черную голову с прилипшими ко лбу чуть вьющими волосами, на усыпанный крошками стол. Сон его таким и остался — обрывочным и тяжелым. И когда он очнулся, накачал свой неотдохнувший организм черным кофе и отправился на работу, в голове по-прежнему гудели чьи-то фразы, прозвучавшие во сне, но забывшиеся и теперь их совсем невозможно было разобрать, только гул, т олько мрачный гул, только черное гудение дупла души….

Неля уже была на месте, подкрашенная и веселая.

— Как супруг? — поинтересовался Филиппов, скорее даже не из вежливого сочувствия, а из мелкого желания напомнить ей, что такое радостное выражение лица ей, сломленной семейными тревогами, как-то не пристало.

Но, хитрая, тут же нашлась:

— Лучше! Ему лучше! — Имею, мол, право я на веселье.

Имеешь. Мысленно хмуро ответил он. И прошел в кабинет. Телефон надрывался. Неля взяла и заглянула:

— Вас, Прамчук. Только…

Он не дослушал, снял трубку — она тут же стала влажной.

Но оказалось — Прамчук, да не тот. Колька.

— Ну чего тебе? Чего опять натворил? — Ворчливо, по-отечески, спросил Филиппов. — Денег, сразу говорю, нет.

— Ольга куда-то запропастилась, — взволнованно объяснил Прамчук-младший, — звоню который день — нету. Не заходила к вам с Мартой?

— Нет, по-моему. Спроси у Марты, сам знаешь, как поздно я появляюсь.

— Да спросил уже, она говорит, что не помнит, когда была… У нее же депрессия. Ей ни до кого.

— Позвони отцу.

— Не могу. Там эта всегда берет трубку!

— Ну и что? Теперь она будет всегда — и что, не звонить?

— Я ее ненавижу, — Колька поперхнулся и закашлялся. Наверное, ему хотелось зарыдать, но как зарыдаешь, когда ты — молодой мужчина и говоришь по телефону с родственником, которого, в общем-то, недолюбливаешь!

— Ладно, — сказал Филиппов, — позвоню я сейчас бате. А ты перезвони минут через десять.

— Через пять.

— Ну, через пять.

Филиппов положил трубку и вместо того, чтобы сразу набрать номер тестя вышел из кабинета и остановился возле стола секретарши.

— Колька осатанел! — Сказал он. — Ищет Ольгу. Ольга куда-то запропастилась Он, конечно, считает, что ее украли цыгане. — Филиппов тихо засмеялся. — Просит звонить тестю, узнавать.

— А чего сам не позвонит? — удивилась Нелька.

— Он мать шибко любил. — Филиппов погрустнел. — Правда.

— Ты… вы хотите, чтобы я позвонила Анатолий Николаевичу?

— Ты? — Филиппов удивился. У него и в мыслях этого не было. Но пусть-ка и верно, звякнет секретарша.

— Позвони, Неля, будь добра, а я на минуту выйду. Скажешь Николаю — пусть перезвонит минут через десять.

Он пошел так, без всякого смысла, побродить по коридорам института. Дошел до угла, повернул, спустился по лестнице. Сейчас встречу Анну, подумалось. Но не одну.

И точно: сделал два шага — и вот она. И с кем! Если бы институт вдруг стал поворачиваться вокруг своей оси, как сказочная изба, Филиппова это бы потрясло меньше. Но Анна рядом с Карачаровым, что-то тихо ей говорящим…

— Владимир Иванович! — Карачаров приостановился. — А вы разве не идете?

— Куда? — Обалдело спросил Филиппов, ощущая, что потолок коридора медленно начал слетать со стен.

— Плохо ваша секретарша работает, — засмеялся директор. — Всех я просил поставить в известность: наш коллега из Англии приехал, будет говорить о своих исследованиях… Спускайтесь в малый зал!

— Хорошо, — прошептал Филиппов, — через минуту буду. Я, собственно, туда и шел, только не сразу вас понял…

35

Еще один потенциальный покупатель должен был придти завтра утром. Или покупательница. Мне все равно. Мне стало казаться, что заклятая квартира, как тень, уже не может оторваться от меня: мертвые ухватились за меня крепко, я — их единственный способ говорить с миром, да, они станут охранять меня, но не отпустят, пока я не выполню их волю. Их волю? Какую? Что за бред приходит в мою голову?

Гостиничный номер, освещенный скромным полукругом вечернего бра, точно одинокое жилище смотрителя маяка, тихо гудел, отзываясь своей рассохшейся декой далекому, надвигающемуся шторму. И тело вынесет к моим ногам.

Господи, опять бред. Наверное, я уже сплю. Сплю? Я присела на кровати. Нет. Еще нет. Самый таинственный промежуток между явью и сном порой приносит нам отзвуки чужих жизней, обрывки голосов и фрагменты незнакомых пейзажей, темные лица, не виденные никогда или встреченные случайно и тут же потерянные в толпе, отзвуки, отблески, оклики.

Зачем ты окликнула меня, моя сестра? Лучше бы ты и вовсе не вспомнила обо мне, пусть моя мысль и покажется тебе дурной, и завещала все своему верному Дубровину. Твой зов оторвал меня от Максима… Но самое ужасное — не только от Максима, а — судя по моему предсонному бреду — и от самой себя!

Верный Дубровин. Когда я попросила его пойти завтра со мной показывать квартиру, он согласился мгновенно. Буду помогать вам во всем, сказал он, растягивая рот в улыбке, в чем смогу. И в самом деле, в его мимике было что-то клоунское: рот смеялся, а глаза печально и скорбно вопрошали. О чем? Кого? У меня мелькнула подозрительная мысль: не прячется ли за его гротескным выражением чувств заурядное бесчувствие? Клоуны, шуты и пародисты принадлежат миру кривых зеркал. И в моей реальности, стремящейся к ясности и прозрачности, им нет места. Кривое отражение — пусть самое насмешливое и озорное — только разновидность тени, не способной существовать сама по себе. Но и жалкое высокомерие шута, и вызывающий мазохизм клоуна, и самоуверенная вторичность пародиста не таят, как мне кажется, той запредельной глубины, которыми наделены тень и зеркало, поскольку они обращены к зрителю и только к нему, и его признания — пусть в форме отвержения и даже насмешки — страстно жаждут. Тогда как самопародия даоса обращена к собственному отражению и потому, точно змея, кусающая свой хвост, скрывает под собой вечный символ.

Так или почти так думала я, сидя в машине Дубровина, который заскочил в магазин, оставив ключ в пятаке зажигания. Ключик серебрился, как сосулька, казалось, сейчас он растает и стечет на пол — кап-кап… И Дубровин растает. И город, в котором я торчу, никому не нужная и отчужденная даже от самой себя, исчезнет как повторяющийся сон, из которого долгими ночами так трудно было выбраться.

Мы ехали с Дубровиным показывать квартиру. Быстрее, оказывается, было дойти пешком. В те три квартала, что отделяли гостиницу от моего старого дома, уместилось пунктов пять, куда Дубровину нужно было заехать. Последним оказался небольшой универсам, находящейся прямо напротив арки, и легче было выйти из машины, перебежать через дорогу и открыть дверь подъезда, чем сидеть, тупо уставившись на готовый пролиться весенней водой маленький ключик, ожидая Дубровина. Но когда он появился, неся целые пакеты всевозможных деликатесов и, запыхавшись, объясняя, что он придумал отметить наше с ним знакомство после того, как мы покажем квартиру клиенту, его задержки и суетливость я легко простила. В этом сумрачном городе мне всегда недоставало именно праздников. Так пусть он будет. Пусть даже устроенный Дубровиным, который окажется только тем, кто доставляет приятное, не занимая ни души, ни ума, ни воображения, как веселый и присевший зачем-то за соседний столик ресторанный метрдотель. В принципе мое любопытство к Дубровину объяснялось только тем, что он был так близко дружен с сестрой. На вечер я могу об этом и забыть. И просто посидеть, просто поболтать, просто посмеяться и вкусно поесть. Разве так уж плохо?

На этот раз квартиру смотрела женщина. Она не стала вдаваться ни в какие детали: ни ремонт, ни перекрытия, ни старый кафель в ванной ее не интересовали, она обежала квартиру, просвистев фалдами кожаного пальто, хлестнувшими по светлым обоям коридора, и, остановившись напротив Дубровина, быстро проговорила:

— Я согласна. Сколько? — Женщина, явно, экономила слова. Интересно, к деньгам она относится так же?

— Не я продаю, — сказал Дубровин. — Вот хозяйка

— Ну и?

— Я назвала сумму.

— Ммм. Подумаю

— Покупательница простилась и вылетела из квартиры.

Я прошла в комнату и устало села в кресло. Никогда не уставая на работе, способная, гуляя, пройти пешком почти все центральный улицы и проспекты, я буквально валилась с ног, едва начинала заниматься этой заклятой квартирой. Наверное, ее продажа требовала от меня слишком больших эмоциональных затрат.

Дубровин стоял в дверях, глядя на меня пристально: на миг с него спала неестественная гротескность. Маленький и жесткий тиран, напоминающий… кого? Роберта Эйхе. Так подумалось мне. Впрочем, все — чушь, человека не объяснить.

— Как вы думаете, Сережа, — заговорила я, почти беспомощно, — мы продадим квартиру?

— Вы продадите. — Он заменил «мы» на «вы», но не случайно — какой была моя оговорка — а намеренно: выделил голосом и сопроводил убедительным взмахом руки.

— Эта женщина купит?

Он пожал плечами.

— Хоть бы купила, — вздохнула я. Мне хотелось пожаловаться на свое одиночество здесь, и поделиться с ним страстным желанием уехать как можно скорее, и даже рассказать ему о Максиме, с которым все получилось так нелепо….

Уже на следующий день я знала, что совершила ошибку, приоткрыв Дубровину дверцу в свою личную жизнь и дав ему возможность увидеть: с Максимом, возможно, только временный, но разрыв, и сейчас я совсем одинока. Это подействовало на него как сигнал пистолета для бегуна: он рванул за мной следом, поставив целью разрушить здание наших отношений с Максимом, и так, на последнем этапе строительства, внезапно давшее трещину, — теперь до основания!

Что меня дернуло за язык? Желание вызвать у него ревность нежным рассказом о Максиме? Дубровин был мне полностью безразличен. Надежда, что Дубровин мысленно встанет на место Максима и сможет объяснить мне его реакцию, а, может быть, и окажется в состоянии помочь мне помириться с моим экс-женихом? Как такое вообще мне могло прийти в голову? Или это было стремление вскружить Дубровину голову, чтобы потом рассказать Максиму? Но подобных крючков я в запасе не держу — не мой стиль.

Прошло всего несколько дней; я полулежала на кровати в гостинице и думала. Нет, ни одно из этих объяснений не подходило. Крохотная декоративная перчаточка-брелок могла быть натянута с грехом пополам на мой мизинец, но вся ладонь по-прежнему оставалась открытой… Неужели, незаметно для себя, я уже с о с к о л ь з н у л а со своей дороги и побрела, еще того совсем не понимая, тропой сестры — и мое отношение к Дубровину уже не было м о и м, а было именно отношением е е?! Ведь если она поверяла Дубровину все свои заветные мысли и чувства, значит она любила его, испытывала к нему доверие и сестринскую нежность. Кому мы открываем дверь в свой внутренний мир — только самым близким людям, ведь так?

— Мы и не простились с Анной, — как-то промолвил Дубровин раздумчиво, — а ей, наверное, хотелось бы увидеть меня перед тем, как…

— Вы долго не виделись?

— Я уезжал. А когда приехал, в общем…

— Понятно.

— Я очень соскучился по ее лепетанью. Она, конечно, пока меня не было, тоже скучала. — Какая-то фальшь скрывалась за теплыми словами Дубровина о сестре. Я уже понимала, что, подчинившись чему-то, пока мне непонятному и совершенно неопределимому, неосторожно попала в оставленную сестрой тень ее отношений с Дубровиным, но его неискренность, которую я чувствовала всей кожей, вызывала во мне что-то похожее на легкое отвращение. И, когда мы с ним стали почти неразлучны, струйки отвращения иногда, точно ящерки, вытекали из крохотных, но все же существующих, щелей между мной и лицом моей сестры, все плотнее натягивающимся на мои черты — словно в чем-то повторяющая мои черты, но все-таки чужая маска. Впрочем, наверное, все произошло раньше, и встреча с княгиней Хованской, еще более потусторонней, чем моя сестра, ибо все подлинные князья Хованские не смогли переступить рубеж девятнадцатого века, как раз и обозначила символически полную, хотя даже мной не до конца осознаваемую, капитуляцию моего «Я» — неглупого, сомодостаточного и жизнерадостно-уравновешенного.

А в тот вечер с Дубровиным случилось вот что: он, как ловкий циркач, достал из сумки пачку сигарет — и я, никогда не курившая, з а к у р и л а! Казалось бы, что особенного — миллионы молодых женщин иногда, выпив бокал неплохого вина или чашку кофе, пробуют и легкую сигарету. Но то — в обычных ситуациях. А для меня та, первая сигарета с Дубровиным, оказалась грозным сигналом, что эта женщина, сидящая в чужой мне позе: положив ногу на ногу в кресле с тонкой длинной сигаретой в руке, — не я, а д р у г а я, и мое «Я» уже грозит полностью исчезнуть: и не только лицо — под все больше приникающим к нему лицом Анны, но и даже тело, которое сжалось, спряталось вдруг под телом сестры, генетически родным, но все-таки и чужим, надетым на меня, точно скафандр.

Пойманная жесткой сетью птицелова, веселая птица, затрепыхалась, забилась…

И вот прошло несколько дней. Пытаясь хоть что-то понять и решить, что же делать дальше, я наблюдала из окна гостиницы долгие облака и думала, что из ловушек, расставленных Дубровиным, я могу свободно вырваться! Точнее, могла бы, если бы… Что? Если бы не ж е л а н и е Анны. Желание чего? Я ощутила ее боль и ее тоску. Неужели причина только в ее, оставленных здесь, чувствах? Или ключ к пониманию того, что происходило со мной сейчас, в чем-то другом, еще более странном, необъяснимом и еще более важном? В конце концов, я могу прямо сейчас встать, одеться, поехать в аэропорт, купить билет на любой самолет и улететь домой. Могу?

Я быстро вскочила и набрала номер справочной Аэрофлота. К моему удивлению, я дозвонилась тут же. Но — напрасно. В связи с метеоусловиями, ответили мне, все рейсы отменены.

Я положила трубку телефона.

Метеоусловия? Какие? Метель? Буря?

За окном мертво белели неподвижные облака.

Значит, не могу.

И снова вечер за вечером интересная, бледная женщина сидела в кресле Дубровина и курила… И снова говорила о Максиме… Описала его (и Дубровин поморщился), лестно охарактеризовала его (и Дубровин чему-то затаенно улыбнулся), призналась в любви (и Дубровин поднял брови), и объяснила, что любовь с Максимом взаимна. И Дубровин налил в бокалы вина. Что было дальше? Дальше было так: они с Дубровиным поцеловались.

И я догадалась, а точнее почувствовала, что у моей сестры, как говорится, был с ним секс: почему-то она не ограничилась только интимными беседами со своим маленьким духовником. Не его ли она любила, захваченная романтической страстью к другому?

Анна, — выдохнул его рот и слова показались мне написанными на воздухе комнаты, а совсем не высказанными вслух, — ты жива, это ты, зачем ты обманываешь меня и называешь себя другим именем! Анна! — Его профиль дятла ткнулся в мое ледяное плечо.

Он полусумасшедший, со страхом подумала я. В этом городе все — или призраки, как Хованская, или сумасшедшие, как Дубровин, или алкоголики, как Иван. Этого города не существует на карте, он существует в иной реальности. Нет, пока не поздно — бежать! Нелетная погода не может длиться… сколько?!

— Анна, — снова прошептал Дубровин.

И, хотя между мной и Анной оставалось спасительное для меня психическое и физическое пространство, потому что сестра не хотела моей гибели, м о е личное время вдруг точно застыло, как вытянутые белые облака.

Я снова смотрела на них из окна гостиничного номера. Ни малейшего движения не было в их снежных перьях.

Покупательница квартиры так вечером и не позвонила, а утром я уже стояла у авиакассы и покупала билет домой.

36

«6 августа

Я рассказала все Сереже. Но не маме же? Не тетке — старой деве? Тетушку я все-таки люблю, и не смогла бы огорчить. Сережка все выслушал, а теперь звонит мне каждый вечер после одиннадцати. и читает отрывки из «Эммануэли». И все спрашивает «Ну, на тебя действует?»

Филиппова я давно не видела. Если не считать короткой встречи в коридоре. Было забавно: меня вызвал Карачаров и рассказал о том, что приезжает сегодня один иностранец, занимающийся психотерапией и пограничной парапсихологией. У него, сказал Карачаров, есть мысли, вам очень близкие. Я, говорит, даже удивился, оказывается все то, что вы описываете, есть не что иное как его, этого иностранца, семантическое поле, благодаря открытию которого его весь мир уже знает, кроме нас! Так-то! Но вы, гениальная наша Анна Витальевна, в чем-то еще дальше его пошли. Только как-то легко свои идеи из своего сачка выпускаете, как бабочек, вместо того, чтобы сделать из них прекрасный гербарий. И вот так мы идем по коридору и беседуем, и вдруг навстречу, откуда ни возьмись, Филиппов. Он встал как вкопанный. Точнее его тело остановилось и примерзло к полу, но душа его так яростно рванулась мне навстречу, что я — покачнулась!

И от наблюдательного взгляда Карачарова, по-моему, выражение лица Филиппова (а выражение его лица я просто не смогу описать!) не успело сокрыться».

Засек, подлец, вызвал к себе и так ласково, точно тесть, говорит: «Владимир Иванович, у вас в сентябре защита. И если все будет нормально, а я на это рассчитываю, отдам вам вотчину— руководите филиалом, можете и сотрудников к себе сами набрать. Поприглядывайте сейчас. Вот, Анна Витальевна Кавелина — талантливый очень человек, поговорите с ней, может она к вам перейдет. Поможете ей защититься.

Филиппов вздрогнул и глянул в окно: ему почудилось, что в институтском дворе, как только Карачаров замолк, прокукарекал петух. Откуда здесь? Опыты что ли ставят?

— Так как? — Карачаров улыбался — или — очки его посверкивали.

— Да что вы, — изогнувшись в полупоклоне, пробормотал Филиппов, — как я могу брать Кавелину, когда мы работаем исключительно по Северу, а у нее какой-то особый интерес в науке, я толком и не знаю, чем она занимается. И помочь с защитой не смогу: тема не моя.

— Так вы же, Владимир Иванович, не знаете ее темы, и есть ли у нее вообще какой-то уже научный план. И помочь можете — направить в свое русло.

— Нет, что вы, — Филиппов вдавился в стену, — мне бы лучше вот… Баранова… да, Баранова — для работы полезней, а то эти девушки, только у них ветер в голове. И, честно говоря, я в особые способности Кавелиной не верю… Так — обыкновенная мэнээсовка, каких миллионы. И кому они нужны?

— Да я не настаиваю, успокойтесь, — сказал Карачаров. — Не хотите — не надо. — Он взял со стола несколько машинописных страниц. — Не заставляю я вас брать к себе Кавелину. Да у вас и филиала-то пока нет! — В его голосе зазвенели веселые нотки, но Филиппов только пискнул в ответ: «Именно», — и торопливо достав носовой платок, потер мясистый кончик носа.

— Но вот вам ее статья. — Карачаров протянул машинописные листы. — Кавелина хочет отправить ее в американский журнал, но нужно сначала статью отрецензировать. Черкните, не сочтите за труд, пару слов. Идет?

В общем-то, Карачаров был совершенно спокоен, даже дружелюбен, но Филиппов потерял окончательно покой. Ну, ладно тесть, тот, понятно, охраняет семью. Но Карачарову что нужно?

Хочет поставить руководить филиалом кого-то другого, а Филиппова скомпрометировать, приписав ему роман с молодой сотрудницей, которую он старается везде протолкнуть? Явно, это провокация! Кто-то уже насвистел ему в уши, а он рад использовать момент. Точно. А может, пока у него другой кандидатуры нет, просто он проверяет: кто-то наболтал, как же шефу и не удостовериться, что его подчиненный грешен? Нет, я не дам тебе, хромой черт, в руки козырей!

Филиппов, вернувшись домой и обнаружив, что супруга, слава Богу, на этот раз мирно почивает, и детки спят, и подивившись, какие худые стали у Родиона ноги, торчащие из-под одеяла, собравшегося почему-то комом вокруг его головы, Филиппов пошел в кухню, включил бра и, напившись кофе, стал читать статью Анны

Анна писала об агрессии и, как всегда, пыталась психологизировать психопатологические симптомы. Опасный путь, пробормотал он, скользкий. Например, агрессию дочери против матери — один из симптомов начинающегося психоза — она трактовала как чувство-рикошет, то есть убеждала, что, на самом деле, мать, имеющая определенные — нелестные — черты характера испытывает агрессию к своему ребенку, тоже чаще к дочери, которую та просто о т р а ж а е т — и передает таким образом обратно — вследствие общего у них с матерью эмоционально-ментального поля. Понятно, что американцам, тяготеющим ко всему экстравагантному в науке, эта идейка, разрушающая нашу православную мораль понравится, размышлял Филиппов по ходу чтения. Им бы лишь бы нашу семью — оплот государственности — разрушить изнутри нашими же — наивными! — руками. Нет, такой номер у вас, господа хорошие, не пройдет! Но пасаран, так сказать.

И, прочитав статью трижды, кое-что даже переписав себе в ежедневник, так, авось не затеряются ценные мысли, усмехнулся и быстро написал рецензию начерно, не оставив от статьи Анны камня на камне. Объективность, так сказать, сильнее чувств.

Он позвонил Анне. Говорил он с ней тихо, ласково, объяснил, что очень слабая работа, что обсмеют ее американцы (и вполне возможно, да!), что пока ей рано, рано писать: ни материала нет, ни опыта, — так, одни остроумные завиралки. Но может их и послать, робко спросила она, пусть, мол, обсмеют, а что?

— Не могу как друг тебе этого посоветовать, — грустно возразил он. — Такой уж у меня характер — терпи — говорю и пишу, что думаю.

Она почему-то засмеялась.

— Да то, что вы мне предложили прочитать, — вполголоса негодовал Филиппов через несколько дней в кабинете Карачарова, — ни в какие, простите, ворота не лезет, сущий детский лепет. Кавелиной вообще по-моему надо предложить для исследования что-нибудь более определенное. Статья очень и очень слабая. Как ни старался я найти в ней хоть что-то, на что можно было бы в дальнейших рассуждениях опереться, ничего не смог отыскать. Пока, проще говоря, никакой статьи нет.

— Уж больно вы резко как-то оцениваете, Владимир Иванович, — вроде как даже удивился Карачаров.

Вдруг засомневался в моей искренности, испугался Филиппов, кажется, я перегнул палку Бурное отрицание тоже способно вызвать подозрения.

— Да нет, — смягчил он выражение глаз и губ, — я ради нее же ее статью и критикую Способный человек Кавелина, но… как вам сказать… нельзя слишком снисходительно смотреть на ее работу, оправдывая ошибки и наивность, отсутствием опыта, это на ней же как на ученом, а я верю в ее возможности, прежде всего отрицательным образом и скажется.

— Хорошо, — кивнул Карачаров, — возможно, вы и правы.

И получасами позже, обедая в институтской столовой, Филиппов вытирая со лба пот — в помещении было страшно душно — думал с облегчением, что инцидент исчерпан. Пронесло.

После работы он решил встретиться с Анной, но, конечно, теперь заходить за ней было по меньшей мере, безрассудно, и Филиппов, выйдя из института, прошел дворами до конечной остановки и встал напротив, делая вид, что с ждет автобуса… И как всегда, опасность, а теперь, после намека тестя и проверки Карачарова отношения с Анной казались уже Филиппову весьма рискованными, только усилила его чувства. Но почему-то к ним добавился еще и страх за нее: вот, ходит до остановки через лес, думал Филиппов, выглядывая в дыру разбитого стекла ограждения, а мало ли кто может там бродить. Ну, поймали «молоточника» — так другой найдется…

Несколько лет назад Академгородок был пронизан насквозь общим ужасом: на лесных тропинках, по которым научные сотрудники частенько, чтобы сократить дорогу, бежали до автобусных остановок, стали находить убитых женщин: всех их ударяли сзади по голове… и вот, как обычно, помог случай: за женщиной — по параллельной и малозаметной дорожке — шел учитель из физматшколы и вдруг услышал ее крик. Он мгновенно прорвался через кусты и, навалившись на спину мужчине, еще не успевшему спрятать в пакет молоток, заломил ему руки. Чем бы кончилась схватка — неясно, но к ним подбежал парень, гулявший с собакой…

— Осмелел, бандюга. — сказал парень, когда им с учителем удалось связать

— «молоточника», — уже и света дневного не боится… Женщина, слава Богу, осталась жива.

Филиппов ярко представил, как за Анной, по узкой тропе, следует черная тень — и содрогнулся от страха. Сам-то он никогда не ходил по темным лесным закоулкам. Трусоват я, Ваня бедный.

Наконец, Анна показалась. Филиппов быстро перешел через дорогу и окликнул ее:

— Какая встреча, Анна Витальевна!

— Ой, вы!

— Как поживаете?

— Да все нормально.

— Не жутко ли гулять одной по осеннему лесу? Я мысленно сопровождал вас и охранял.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Честно говоря, сейчас, когда я шла по дорожке, мне все время казалось, что кто-то идет следом. Было страшно. Оглянусь — никого. И еще страшнее сделается. Так это были вы?

— Я всегда с вами. Анна, — сказал он патетично. — Днем и ночью.

— Всегда?

— Только если пью — попадаю к другим. Но это уж не по своей воле.

Они вернулись на остановку. Подошел автобус, она поднялась в салон и, улыбнувшись, постучала по стеклу. Но Филиппов не отреагировал на ее стук, он смотрел в сторону недальнего магазинчика, из которого выходила, замешкавшись в дверях его супруга Марта, сопровождаемая почти не отличимой от нее сестрой Ольгой. Автобус дрогнул и тронулся с места. Филиппов этого даже не заметил.

Вот те на. Ольга-то выходит, вернулась.

Ольга тогда никуда не исчезла — она просто решила отправиться за новыми впечатлениями в Питер. Зря Николай так волновался. Тесть, как всегда, пошел навстречу ее новой причуде и дал денег, чтобы она могла в Питере снимать квартиру. Женихов ищет, подумал, узнав об ее отъезде Филиппов, но потом, поразмыслив, сделал другой вывод, грубее: не женихов, а кобелей.

Встречаться на улице с двумя своими куклами не хотелось, и Филиппов, проскользнув между ветвями березок, затрусил через соседний двор к своему новому дому. Он ровно неделю как переехал.

С переездом, конечно, намаялся: одного обменщика не устраивало, что в квартире нет ремонта, другому, что два окна выходят на шумную магистраль, третий за свою трехкомнатную в городке, несмотря на Филипповские две квартиры, запросил наглую доплату.… Наконец, определилось. Там продали — здесь купили. Все очень нравилось Филиппову: и местоположение — из всех окон вид на лес, а к тому же рядом с остановкой электрички, и сама квартира — трехкомнатная в двухэтажном доме коттеджного типа, причем деревянном, но со всеми удобствами — было в городке несколько таких; и недалеко от коттеджей академиков. Шестьдесят шесть метров, не гигантская, но приятно спланированная квартирка: все комнаты раздельные, кухонька восемь с половиной метров, а Марта давно устала от их шести, балкон с резными перилами, а за домом сад, выращенный самими жильцами, которых в доме было-то всего три семьи, не считая новоприбывших.

Сейчас в саду еще пестрели астры, а желтые березовые листья — дом стоял среди деревьев — множеством солнечных зайчиков покрывали сохранившую зелень траву.

Легкое, почти неземное чувство грусти сошло на Филиппова, едва он, остановившись возле крыльца, глянул на осенние цветы и поредевшие ветви. Вдруг ему представился этот коричневатый дом, и резное крыльцо, и посыпанная светлым гравием тропа, бегущая между берез, и стойкие астры — но уже без него, Филиппова. Пойдут вот так же, как сейчас, медлительно-округлые, одинаково стриженные кулы-сестры по желтой дорожке, а я посмотрю на них оттуда и скажу Анне, — она ведь т а м будет вместе со мной: — Смотри, родная, как пусто на свете без нас с тобой!

— Володя! — окликнула Марта, кротко улыбнувшись. — Ты давно пришел?

— Недавно, — он повернулся к Ольге. — Ну как вояж?

— Нормалек, — ответила та, — а вы тут как, горемычные? Как мальцы?

— Марта, наверное, тебе уже все рассказала, — он достал сигарету и закурил, — чего я буду все заново.

— Нет, мы говорили о другом, — Ольга нахмурилась.

— Я рассказывала ей свои последние сны, — пояснила Марта, В лице ее появилась тень — то ли тень испуга, то ли сна, так подумалось ему. — Мама мне снится, приходит в дом, только не сюда, а на прежнюю квартиру, здесь она мне еще не снилась, советует, что мне сделать, предупреждает об опасностях…

— И что она говорит? Чего нам бояться? — Усмехнулся Филиппов.

Ольга хмыкнула. — Только не при мне, — сказала она, я уже все выслушала и второй раз не желаю. Потом расскажешь Марта, перед сном.

Марта кивнула. Она всегда легко подчинялась своей младшей сестре. И сейчас совсем на нее не обиделась.

— Тогда — домой. — Не погасив сигареты, он вошел в дверь.

— Смотри, не сожги дом, — сказала Ольга, поглядев Филиппову в глаза. Он понял ее взгляд.

— А в Питере такая мерзкая всегда погода, — резко сменила она тему. — Нет таких чудных осенних дней. Помните у Бунина: «Лес. точно терем расписной!» В городке отлично. А там все время моросит, слякоть, слюнявая погода, фууу!

Она, поднявшись отнюдь не по крутой лесенке на второй этаж почему-то запыхалась.

— А я не люблю красивые пейзажи, — вдруг призналась Марта, уже снимая в прихожей обувь, — они меня подавляют. На фоне серой осени так хорошо мечтать!

— Тебе бы только мечтать, — проворчал он, сбросил полуботинки и скинул плащ. Он хотел повоспитывать глупую жену, но его чуткие ноздри втянули в себя еще непривычный запах нового жилища: пахло деревом и чем-то еще, тоже очень приятным.

— Слава Богу, — сказал Филиппов, — что мы…

— Переехали, — закончила его фразу Марта, — Ты это ведь хотел сказать, Володя?

37

«29 сентября…

Филиппов резко раскритиковал мою статью. Но, возможно, он и прав, я совсем в себе не уверена, и мои мысли кажутся мне какими-то несерьезными, не такими. как мысли настоящих ученых, пусть и молодых, как я. Обидно, конечно, что статью не напечатают. Но Филиппов сказал, что он хочет, чтобы между нами была абсолютная искренность и чтобы он мог мне высказываться обо мне и о моей работе (хотя разве можно всю мою завираловку назвать работой?) только честно. Кстати, неделю назад он переехал в городок, уже звонил мне оттуда вечером. Встретила я его сегодня на остановке автобуса. Может быть и случайно, как мне он сказал. Хотя мне показалось, что он меня ждал.

Мне звонила Елена. Ребенок у них растет, но беда с Гошей — он стал страшно поддавать и пару раз уже не ночевал дома. Видимо, Елене по-настоящему плохо, иначе бы она мне не позвонила. Вообще, у меня насчет Георгия еще на их свадьбе были неважные предчувствия, мне тогда показалось, что он будет пить, но я, разумеется, не стала ей ничего такого говорить.

Заходил пару раз на прошлой неделе Сережка Дубровин. У меня всегда душа радуется, когда он вбегает к нам, начинает шуметь, болтать с матерью, с тетушкой. Но после того, как я рассказала ему о нас с Филипповым, а мне так хотелось хоть с кем-то поделиться, он стал на меня смотреть совсем иными глазами, а когда подвозил меня на дому три дня назад, вдруг наклонился и попытался поцеловать в губы. Я, конечно, рассердилась. Оттолкнула его. Хоть и не резко, но он, кажется, обиделся.

Он дал мне почитать Гессе «Степного волка». Сказал, что книга про него. Я прочитала за один вечер. Нет, мне не близка философия его главного героя — оставлять запасной выход — и такой! — нет, это не по мне.

Пожалуй, я никогда и не думала о суициде. Но сейчас, вспоминая дни юности, а они еще только успели скрыться за горизонтом, я вижу, какая во мне таилась хрупкость, она и сейчас есть, такая, что кажется достаточно было только посильнее сжать мое запястье и нитяной волосок, на котором пульсировала моя жизнь, мог бы порваться. Помню., я прочитала один страшный, но очень увлекательный роман, забыла автора, там была героиня, о на потом сошла с ума, которая боялась птиц. А мне нравились птицы, когда они летели надо мной в небе, когда сидели на ветках, но представление, что я могу взять перистое тельце в руки вызывало, да и вызывает до сих пор, у меня содрогание. Я бы упала в обморок \хотя только один раз на минуту потеряла сознания, возвращаясь в душном автобусе с пляжа/,если бы меня заставили взять живую птицу в руки. Но вот что странно, однажды мне приснилось, что в моих руках бьется птица, а я-то знаю, что это не птица — а время, мое время.

Порой, именно в такие как сейчас, высокие осенние дни, у меня возникает непонятное чувство, будто все уже прошло — что прошло? — жизнь? юность? Право, не знаю, а остальное, только снится, и этот сон прервется, но из него я вновь попаду только в сон. Впрочем, слово «сон» не совсем точно передает мои ощущения. Мое ослабленное чувство присутствия в реальной жизни, о котором так часто мне говорит Филиппов, я теперь приняла как одну из своих основных особенностей. Но я могу объяснять его и низким давлением, и астенией — то есть с помощью медицины. Но чем объяснить чувство присутствия в реальности иной, которую я с огромной натяжкой назвала «сном»? Иногда, проснувшись, я не сразу понимаю, где я. Часть моей души еще бродит по другим тропам, но где эти тропы пролегают и кто идет по ним вместе со мной, не одна ли я там, совсем одна — всего этого я не могу сказать: сторож-сознание, едва я намереваюсь вернуться сюда, к маме и тетушке, к работе, книгам и телевизору, предусмотрительно отбирает у меня ключи от ворот в другую реальность и дает мне выпить бокал напитка пробуждения — бокал забвения.

Но все последние ночи мне снятся тревожные сны — будто кто-то преследует меня, один фрагмент я запомнила: мой преследователь бежит по пустынной улице, я слышу все ближе его дыхание, но вдруг из-за угла появляется моя мама, она здорова, она идет ко мне навстречу — и преследователь исчезает…

Мне даже по лесной тропе, наверное, из-за этих снов стало страшно ходить до остановки: иду да озираясь, нет ли кого сзади…

38

«23 мая…

Вот сколько я не писала.

Вчера был такой теплый день.

Звонил Филиппов и сказал, что будет ждать моего к нему возвращения, ждать сколько угодно долго, ждать, ждать, ждать.

29 мая.

День сегодня совершенно летний! Как шутит Филиппов: «А ты у меня, Анна, совершенноЛЕТНЯЯ».

Вчера тоже был чудесный день, мне позвонил Дима, такой красавец-викинг, и предложил просто так проехаться с ним на его машине вишневого цвета. Что мы и сделали. Дима все время повторял: «И откуда ты взялась, такая красивая?»

Лес, точно зеленый туман, клубился по сторонам дороги. Но, свернув влево, машина понеслась мимо кладбища. И я сказала внезапно: «Останови»

— Что прогуляться по кладбищу захотелось? — Дима иронично улыбнулся. — По-моему нам туда еще рано.

— Я выйду.

— Ну ты чего с ума сошла, — миролюбиво попытался остановить меня Дима, наблюдая через плечо, как распахиваю я дверцу машины.

— Подожди меня, — попросила я, выходя.

— У меня, между прочим, уже давно отец здесь, — сердито кричал мне вслед Дима, — но я драматического театра из этого не делаю.

— Только подожди, — повторила я …

….купить цветы… Зачем?. Одной страшно… А бабкам нравится здесь стоять… Я медленно шла по центральной аллее. Могилы, кругом могилы, Господи, ну и что? Но зачем я выскочила на эту необитаемую живыми землю, пропитанную прахом? Диму разозлила…

«Кукушкина Елена Федоровна» — умерла тридцати семи лет. Тридцати семи… Значит, через десять лет с небольшим есть возможность умереть. Если не будет какой-нибудь войны Нет, тридцать семь — мало. Умереть через тринадцать лет и далее. «И далее» — сейчас любимое слово Филиппова. «Я люблю тебя и далее». Сидит в это мгновение в кухне и курит. Последнее время он курит папиросы. Сидит на кухне, в майке, в трико, вытянутых на коленях, сам себе заваривает кофе. В девятнадцать лет приехал из деревни: уши большие, щеки впалые, худой, узкоплечий, веки фиолетовые, брови черные. Красивый. Мечтатель к тому же. Ложился спать и придумывал, что станет великим…» Суматошников Василий Фомич» — сколько же ему было, когда он умер? — пятьдесят, так, плюс девять, плюс… «Отцу и мужу с вечной любовью» В наше время мало кто пишет на родных надгробиях такие слова: «С вечной любовью». А мне бы хотелось, чтобы он любил меня вечно? Он — черная певчая птица в золоченой клетке. И его жена? С маленьким клювиком, широкая, неуклюжая, домашняя, милая птичка. Прощебетавшая однажды: «Если ты уйдешь, я покончу с собой» Что держит его в клетке до сих пор? Жалость к жене? Страх свободы? «Отцу и мужу…» — свежие цветы на могиле бывшего Суматошного Василия Кузьмича… или как его там… кому это теперь важно? Безутешной вдове умершего полгода назад? Через черные глазницы вскоре прорвутся корни ангельски белой березы.

Какое сегодня число? 29 мая.

Знобит. Меня знобит.

Господи.

Какая холодная скамья возле чужой могилы.

Сегодня…или завтра… или вчера она родилась бы, подсчитала уже позже. Получалось двадцать девятое мая плюс-минус… Под знаком Рака: мечтательница, а может быть, поэтесса… Или просто девочка, похожая на него…

Кто же? Кто же здесь? Наклонилась над мраморным надгробием, прочитала «Левченко».

Сделали масочный наркоз. Молодая врачиха с выпуклыми бледными глазами считала пульс. Отдайте мой пульс, заплакало внутри. Вдруг — музыка. Сумасшедше быстрая музыка. И — мрак. Черный, густой, как мазут. Продиралась, продиралась сквозь этот мазут, который держал со всех сторон. Как тяжело. Ужас, как тяжело. Как мучительно тяжело материализоваться душе, снова обрести плоть. Для того, чтобы обрести только руку, необходимо сделать колоссальное усилие, словно сдвинуть с места семиэтажный дом, пошевелить тем, чего нет, но что должно стать рукой. И стиснув зубы, шевелю тем, чего нет — под бешеную музыку — и вся жизнь в миг титанического усилия проносится мимо — под безумный оркестр… и детство, и… а мать тоже не хотела меня рожать, и отец не хотел… никто не хотел… А впереди, там, где мрак будто сужался, виднелась какая-то светлая фигура…

Суметь, наконец, материализоваться вновь и понять, как тяжко душе обретать плоть. Душа моей девочки… Господи… — Где я?! — Закричала, очнувшись. — Скажите. Где я?!

«Левченко Сергей Иосифович». На камне холодно сидеть. На фотографии длинное, с выпуклым ртом, как видно скрывавшим очень крупные зубы, бледное лицо. Что-то от клоуна, от Никулина. Раньше казалось, что клоуны должны жить очень долго и счастливо, потому, что им официально разрешено — и документально подтверждено — оставаться детьми столько, сколько они захотят.

Потом сказали: «Ты, голубка, едва не умерла. Выжила, но — теперь уж отражалась» Что было во время операции — все знаю и так: девочка, приснившийся лес, поляна и она на поляне плачет, а вокруг рой насекомых, моя девочка…

Вернулась на центральную аллею, с которой когда-то, даже не заметила когда, успела свернуть. Навстречу медленно тянулась похоронная процессия. Моя девочка, возможно, родилась бы именно вместо него, чье тело торжественно и уныло везут в открытом кузове по аллее. Теперь зияет дыра в потолке, дыра, через которую в душу падают густые, черные капли мрака. Но, может быть — бросить скорее травинку, чуть не взяла ее в рот, чудится, здесь все выросло на крови, на отравленной почве — успокоение, конечно, можно придумать: она не родилась, значит, кто-то не умер. Глупость! И все же… Кого-то вырвали к жизни из клинической смерти Самообман. Но все же…

Процессия, словно споткнувшись, остановилась. Место для захоронения где-то рядом. Кого хоронят? Гроб поставили так близко, что можно было заглянуть в лицо умершего. Отшатнулась: он! Его волосы, но когда он успел так поседеть — совершенно белые виски, его нос, его ввалившиеся щеки, синие веки, Боже мой, когда он умер? Когда?! Отчего!? Неужели девочка должна была родиться вместо отца?! Любимый! Сжала с ожесточением свой палец, чтобы не заорать вслух. Пропал звук. Огромное молчание упало на кладбище. Молча, шелестела листва на березах, кудрявые ангелы, ангелы, молча двигалась трава, молча, рыдала женщина у гроба.

На пальце багровел и вспухал след зубов.

Рыдающая женщина у гроба не была его женой.

Это был не он.

У нее уже билось сердце, у моей девочки. Она непременно походила бы на него: трагически темно-фиолетовые брови и сиреневатые веки.

Засмеяться от горя. Конечно, не вслух, про себя. Все, что есть истинного, — любовь, мука, боль, счастье, — все дышит, движется тайно от всех.

В той квартире, потерпевшей кораблекрушение, над ванной, в которой томилось уже пахнущее белье, он все-таки омыл лицо …капли влаги на счастливых губах… женская грудь в росе…

— Я тебя люблю. (Кто кого? Кто кого?)

— Я тебя убью. (Кто кого? Кто кого?)

Его двойника, кажется, уже положили в землю. В майской земле, где сверху муравьи, чуть глубже — жуки, еще глубже — черви, лежит его двойник с поседевшими висками, с ввалившимися, как следы ступней на песке, синими щеками. Он уже под крышей земли, а душа его… Душа моей девочки, едва успевшая обрести плоть, была оторвана от нее, отодрана — что может быть страшнее такой казни? — отторгнута миром — о, муки обретения плоти и потери ее вот так — адски страшно — в самом начале…

Так можно сойти с ума. Упасть с него, как с балкона седьмого этажа.

Тогда мы сбежали по лестнице, как воры… «Ты стала еще красивее!» — на весь город, на всю землю прокричал он. А потом, уже в такси, прошептал: «Мы встречаемся с тобой раз в жизни».

Девочка, наверное, в это мгновение впервые прильнула бы маленьким ротиком к теплой материнской груди.

— Давай не будем об этом, — попросил он умоляющее, — сделай все, что надо в этих случаях, только больше не проси оставить и не говори об этом. Я дома от таких ситуаций измучился. Сколько раз отводил сам в больницу…»

Я вышла из кладбищенских ворот. Димы не было… Прислонившись спиной к березе, в шуме которой мне слышались приглушенные голоса тех, кто лежал за оградой, и провожая взглядом бегущие мимо машины, я хотела заплакать. Но глаза точно засыпало сухим песком.

И почти каждую ночь я просыпаюсь, потому что мне слышится плач грудного ребенка

39

Я чувствовала огромное облегчение: билет в кармане, сегодня вечером я улетаю. Оставляю Дубровину ключи от квартиры — пусть занимается продажей, а найдет покупателя, я сразу прилечу на два дня, ладно уж. Он повезет меня сегодня в аэропорт. Четыре дня с Дубровиным — это, если хотите, (я обращалась к невидимым зрителям. Привыкла, работая в театре!) крохотный курортный романчик, от которого, если он вдруг затягивается, начинает слегка мутить, как от пряных духов. Правда этот курорт как-то подозрительно смахивал на семейный склеп, в котором я почему-то решила немного отдохнуть от столичной суеты. А так — все вполне. И «Шампанское» было, и соленые поцелуи, и поездки, и полусумасшедший бред случайного возлюбленного, почему-то в пылу страсти называвшего меня именем своей любимой, покинувшей сей мир… Имея билет в кармане, я могла и иронизировать!

Говорят, в Египте Город Мертвых — он, кстати, называется как-то иначе — уже давно заселен живыми. В нем есть и электричество, и телефоны.

Так что можно говорить актрисулькам, что я побывала в Египте. Это мой скорбный юмор. Но все-таки — юмор! Я улетаю! Домой! Прости, сестра, я дочитаю твой дневник дома и тогда, еще раз приехав в Н, выполню твою просьбу. Мне и самой хотелось бы повидать Филиппова, не могу сказать, что он вызывает у меня хоть какую-нибудь симпатию, но посмотреть на человека, к которому ты испытывала такое сильной — и роковое, по твоему же собственному определению, огромное чувство. Прости, но я, вслед за Толстым, считаю, что любовь — это вера. Или… Или что-то… Я случайно повернула голову и глянула в окно: белый голубь секунду смотрел на меня через стекло, потом вспорхнул и взмыл ввысь.

…другое?…

Но раз этот человек способен был у тебя вызвать такую веру в свою любовь к нему, значит что-то в нем было.

Я пошла в ванную комнату, приняла душ, поправила косметику.

А может, ничего такого в Филиппове и не таилось; все было только в тебе самой, сестра. И твоя жизнь, и твоя любовь, и твоя смерть. Ты случайно попала в наш мир и, не имея сил врасти в его отравленную химией и техногенными отходами, больную, но все еще целебную землю, зацепилась за ветки дерева, как сверкающая на солнце паутинка, а потом тебя подхватил и сорвал вихрь, и дождь прибил тебя к поникшей траве… Вот и вся история. Когда-то отец поделился со мной, что первая беременность матери вызвала у него чувство протеста: он хотел еще подышать воздухом молодости, допить до дна бокал с пузырящейся веселой свободой, а тут такая досада — беременность, женитьба, пеленки, детский плач. Не сильно жаждала родить тебя и наша мать. Она легла в больницу, чтобы прервать беременность, но оказалось, что у нее и у отца проблемы с резус-фактором. Врачи настояли: надо рожать. Так ты и появилась на свет.

Может быть, на самом-то деле, та крошечная капля, что была тобой, и не очень жаждала развития в человеческую особь? Может быть, она танцевала с другими каплями-галактиками, то отделяясь от них, то образуя с ними единый узор, не ведая печали воплощения. И когда неведомая сила — сила физического притяжения мужчины и женщины — сорвала ее с ее безмятежного космического пути, она вряд ли ощутила восторг, ведь оказавшись в замкнутом пространстве и, все укрупняясь, и принимая иную форму, она отпадала от небесной грозди — и, пугаясь, принимала материальную форму, столь же чужую для нее, как вся наша жизнь. И Филиппов просто выполнил твою волю, сестра. Только помог тебе вернуться. Он подтолкнул тебя, но ты именно в таком толчке и нуждалась. И потому все его так называемое отрицательное «Я»— только воплощение замысла твоего внутреннего режиссера. Филиппов и д о л ж е н был быть именно таким. Такого Филиппова ты и выбрала, сестра.

Прости, я как бы побыла тобой, короткое время общаясь с Дубровиным и с твоим хромым старым соседом. Дубровин мне много рассказывал о тебе. И теперь мне кажется, я п о н я л а тебя, и потому от власти твоей души освободилась. Романтизм, а ты вся из романтизма! — это всегда признак слабого чувства жизни. Какой-то неправильный резус заставил тебя родиться, сестра, но душа твоя так и не смогла обрести земных корней.

Впрочем, я не оправдываю Филиппова как отдельную от тебя особь. С твоей статьей он поступил просто классически. Если он и потом ставил тебе палки в колеса, не пропуская возможности с тобой переспать, он просто негодяй.

Стукнув легонько в дверь, вошел Дубровин.

— Как настроение? — Вскричал он. — Небось, надеешься упорхнуть?!

Мы перешли на «ты», и все последние дни я и в самом деле чувствовала его своим старым — старым знакомым… Но сейчас я, видимо, уже смогла отстраниться, как от холодного города Н, так и от Дубровина, вдруг сейчас увиденному мной совсем в ином свете. Я даже удивилась, как с этим субъектом, похожим на заведенного узкобородого чертика, выпрыгивающего из коробки, я могла… могла быть на «ты». Нет, и на «вы» к нему обращаться было невозможно: только сумасшедший, будучи взрослым человеком, способен вести разговоры с игрушечным чертенком. Может быть, когда я летела с ю д а мне подарили коробку в самолете? Нет, не помню. Или я сама ее зачем-то — от скуки, наверное, — приобрела у стюардессы… И самолет только-только приземлился, и я вместе с ним, а все, что происходило здесь: фотография на паласе и исчезнувшее полотенце, хромой желтый Василий Поликарпович и кривозубая княгиня, продавшая мне книжонку с говорящим названием, все приснилось мне, пока я летела, держа на коленях откуда-то взявшуюся яркую коробку… А! Она появилась потому, что на экране в салоне шел, заглушаемый ревом двигателя, доисторический, но по-прежнему смешной фильм «Бриллиантовая рука»… И то, что коробка с чертенком оказалась у меня на коленях — тоже сон.

Я и в самом деле уже сидела в салоне Ила и, пристегнувшись ремнем, ждала, когда нам сообщат, что сейчас самолет начнет набирать высоту. Дубровин — да и был ли он? — наверное, уже мчался на машине в свой панельный и одинокий рай, похожий на кемпинг бродяг. Прощай. Я побывала в своем сновидении, я побродила, как призрак, между старых серых домов, а теперь улетаю.

Внезапно меня удивил глагол «улетаю» — он, не снабженный в моем внутреннем диалоге с собой, обязательным дополнением, показался мне вдруг столь же нереальным, как и все остальное, остающееся за стеклом иллюминатора. Нет, поправила я себя, это душа может улетать п р о с т о т а к, а я — я всего лишь на самолете. А моя душа…

И тут я вновь ощутила сильнейшую слабость. Сначала я не могла понять, что со мной происходит. Будто мое тело сопротивляется властному желанию моей души вернуться обратно в город Н. М о е й душе? Нет! Т в о е й, сестра. И не только тело мое ведет изнуряющую борьбу с властью твоего стремления возвратить меня в город-сон, но и моя душа из последних сил пытается ухватиться за ростки любви, чтобы удержаться… Максим! Но я вижу — своим внутренним взором — как медленно он поворачивается ко мне спиной. А голос стюардессы между тем, прорвав неровное гудение, равнодушно предлагает нам покинуть самолет и ожидать в аэропорту дальнейших известий.

— Что? Что!? — Я обращаюсь к соседу-пассажиру. — Почему?! Куда?! — Но он мертв. Я оглядываю салон. Они все мертвы!

Но тогда почему они встают и идут к выходу. Я продолжаю сидеть, вцепившись в пряжку спасательного ремня белыми пальцами. Я смотрю на мои руки — это не руки живого человека! Я… Я… Где я? Может быть, самолет потерпел крушение? Нет, что-то было не так Ты уехал, Володя, ты внезапно сбежал. …куда сбежал? не помню. Не помню. И я сделала последнюю запись в Истории нашей Любви. И… вспомнила. Был долгий полет по какому-то огромному туннелю, а потом я вырвалась в слепящий свет — и мне стало так легко, так чудесно… Лицо мамы… Мамы… Лицо тетушки Александры…

Но где ты? Помнишь, ты обещал мне, что мы не расстанемся никогда? И страшная тоска овладела мной. Я лечу за тобой, Владимир! Я не могу быть без тебя! Ты дал мне слово, что никогда мы не расстанемся, что ты отправишься вслед за мной, куда бы я не уехала.

Я стала пытаться найти туннель, чтобы вернуться за тобой, Владимир, но он маячил впереди и тут же исчезал, едва я подлетала к нему (так вот откуда наши сны о полетах!). Вновь я устремлялась к нему, но сияющие клубы облаков закрывали его, а едва я подлетала к ним, таяли и, растворившись, оставляли вместо себя только ясную прозрачность безмолвия…

Измучившись от бесцельного поиска, я заснула. Наверное, я плакала во сне, потому что вдруг меня окликнул сочувственный голос моей сестры, — ей снилась я, — и она утешала меня и гладила по длинным волосам, а я рассказывала ей о Владимире, и опять плакала… — Помоги мне, сестра, — просила я ее, — верни мне Владимира! Я жду его и не могу дождаться! Выполни мою просьбу — и тогда твоя любовь будет счастливой.

— Да есть ли она? — Усомнилась сестра. — Ты все выдумала и жила в придуманном мире. Ты и сейчас летаешь в своем воображении, а на самом деле тебя уже нет. — И она, уткнувшись в свои ладони, залилась слезами.

— Послушай, что ты говоришь! — Рассердилась я. — Если я летаю в своем воображении, значит, мое воображение есть! А ты даже не можешь себя представить, насколько могущественная его власть: без представления нет воплощения. И я владею тайной в е л и к о г о п р е д с т а в л е н и я. Ты не понимаешь пока ничего, моя дорогая сестра.

— А как же те, без воображения, трезвые? А как же просто тупые, которые и вообразить себе ничего не могут кроме жареной утки? Их жизнь все равно полна событий — и никакого представления им и не требуется!?

Она засмеялась.

— Я отвечу тебе. Больше того, я сейчас приоткрою тебе кое-что из того, что узнала здесь: все те, кто лишен воображения, являются лишь инструментом, с помощью которого осуществляет себя чье-то представление. Их на самом деле не существует. И они — как глина — совершенно безвредны. Опасны те, кто наделен воображением, ибо придуманное обречено воплотиться. А если наделенные воображением, еще и обладают сильнейшей энергией, они становятся опасными не только для несуществующих, но и для всех, потому что их представление оказывается

— с и л ь н е е, поэтому их желания, к несчастью, порой низменные, реализуются… — Она грустно покачала головой. — Знаешь, сестра, мою смерть придумал Владимир. И вот… — Она обняла меня за плечи… — Но он обещал, что мы будем в м е с т е. Лети к нему, это моя последняя просьба, не откажи мне, выполни ее. Ты д о л ж н а встретиться с ним. Лети к нему и скажи, что я ж д у.

— Девушка, вы задремали. — Надо мной склонилась стюардесса, а салон был пуст. — Извините, но вам нужно покинуть самолет. Внезапные метеоизменения. Придется подождать в порту.

Я встала, ощущая в своем теле нездешнюю невесомость, медленно дошла до выхода и остановилась. Если я сейчас оглянусь, я увижу ее. И я оглянулась. Она стояла в проходе между креслами, бледная и спокойная. Красный шарф, закрывая шею, спускался на грудь. В ее взгляде была та уверенная, но вместе с тем тихая властность, которой невозможно не подчиниться. Я чувствовала, что между мной и ею пролегло сейчас не просто расстояние, равное половине ковровой дорожки, закрывающей проход авиасалона, но нечто нематериальное, через которое вряд ли можно пройти. Но я все-таки попыталась сделать шаг назад. Бесполезно. Моя нога сразу же провалилась в какой-то небесный холод, я посмотрела вниз: стопу уже скрывал вьющийся, как повилика, синевато-белый туман. Но тут же пламя страха охватило меня, я вырвала из небытия ногу — и, больше не оглядываясь, пошла к выходу.

Успокойся, шепнула она, и голос ее прошелестел прямо возле моего уха, мы отпустим тебя…

К трапу подкатил дребезжащий автобусик, я вскарабкалась в его совершенно пустой салон, и он дотащил меня до здания аэровокзала.

Я не удивилась, различив в прилипшей к дверному стеклу толпе, Дубровина. Мне теперь стало понятно, что и он — только исполнитель, воплощающий чужой замысел. И потому я обреченно помахала ему рукой.

— Ну вот! — Возликовал он. — А говорила, что прилетишь не раньше, чем через месяц! Все пассажиры давно прошли, а тебя нет и нет.

— Не знаешь, насколько отложили рейс? — Спросила я, отмахиваясь, как от навязчивой мухи, от его дурацкого ликования. — Имеет смысл ехать в город? Или посидим здесь?

Он глянул на меня ошарашено.

— Собственно говоря. — начал было говорить он. Но вдруг остановился и замолчал, привлеченный чем-то явно для него небезразличным, причем его лицо за одну минуту сменило несколько выражений: от ненавидящего до насмешливого — через притворно-равнодушное, заинтересованно-любопытствующее и печальное.

Сначала я не могла увидеть, что за предмет или человек вызывают у Дубровина такое эмоциональное многообразие (мне-то он вообще казался роботообразным, если признаться), но внезапно людской поток распался на какие-то броуновские группы и группки, и, недалеко от нас, в центре зала, моим взглядом был обнаружен человек: невысокий и плотный, в черной куртке и джинсах, впечатанных в его достаточно мощные ноги, с некрупной черноволосой головой и усами, под которыми виднелись твердые коричневые губы. Зажав портфель между ног, он читал газету. Сначала мне показалось, что ни в нем, ни в его наружности соответственно, нет ничего выдающегося — так полукупчик-полуартист. Но когда он поднял веки, внешность его мгновенно преобразилась. Как точно описать его глаза? Можно использовать уже набившие оскомину определения и назвать их «магнетическими», «сверкающими», «горящими», — и все эти слова ничего не объяснят. Ну, возможно, лишь какую-то незначительную часть производимого его взглядом впечатления. Когда он оторвался от газеты и посмотрел вокруг, как-то сразу стало ясно, что его оплывшее тело — лишь временная и почти случайная обитель его истерзанной, но все еще страстной души. Более того, весь его облик — то ли турка-торговца кофейными зернами, то ли еврея-аптекаря, живущего в крохотном венгерском городке, не более как тонкая ирония природы, а душа его, задыхаясь в этом чуть-чуть гротескном вневременном облике, служит чему-то тайному — о чем, возможно, не ведает и его сознание. Но тут же мне подумалось, что аптекарь и торговец кофе возникли в моем воображении неслучайно: этот человек был чем-то отравлен… душевно болен, как наркоман, не будучи, разумеется, наркоманом в привычном смысле. Он не походил и на алкоголика, хотя можно было предположить в нем склонность к вычурным монологам, произносимым в подпитии. Спрятав свои глаза под матовыми стеклами очков, этот человек затерялся бы в любой толпе любого аэропорта мира. Но я видела его глаза, и, несмотря на смутность впечатления, причем впечатления скорее неприятного, не могла не признать, что этот человек обладает несомненной силой, может быть, уже иссякающей, но когда-то бурной и прочти неуправляемой, способной прорваться подобно вулканической лаве.

— Вот он, — сказал Дубровин, — смотри.

— Кто? — Намеренно спросила я, хотя сразу поняла, что незнакомец, стоящий в центре зала ожидания, конечно, Филиппов.

— Герой-любовник. Владимир Иванович Филиппов.

Мне не понравился фиглярский тон Дубровина, не понравился зигзаг зависти, пересекший его лицо. Но я промолчала.

— Познакомить?

— Нет.

— Впрочем, я не смогу: у нас нет непосредственности в отношениях… — И я, и Дубровин продолжали смотреть на Филиппова, и он, почувствовав это, равнодушно глянул в нашу сторону.

— Не узнает, — прошептал Дубровин, краснея. — Или делает вид.

И в этот миг Филиппов точно покачнулся — и сквозь меня прошел его взгляд, молниеносно нанизав всю меня — и мою душу, и мое сердце, и мой ум, и даже мои легкие, потому что у меня перехватило дыхание, на свою раскаленную нить и замкнув ее вспышками своих зрачков. Но чья-то обширная спина спасла меня, закрыв собой Филиппова. И когда спина передвинулась в сторону стойки, за которой регистрировали билеты на очередной рейс, на том месте, где только что стоял Филиппов, высилась лишь гора дорожных чемоданов, ждущая своего Магомета…

— Поехали, сказал Дубровин, — тебе надо поспать.

— Поспать? Зачем!? У меня ведь сегодня самолет.

— Ты сможешь улететь только завтра вечером — диспетчеры бастуют.

— Но идет же регистрация билетов, — удивилась я.

— Зарегистрируют, а рейс отложат. Я уже все узнал. А, кроме того, ты ведь и планировала прилететь все-таки не на один, а на два дня, если найдется покупатель на твою квартиру. — Он потер рукой лоб и потянул меня за рукав. — Поехали!

— Ты хочешь сказать, что нашелся покупатель, — сказала я, когда машина вырулила за пределы аэропорта и помчалась по шоссе.

— Я хочу сказать, что нашелся, — он кивнул. — Может быть.

— Когда же ты о нем узнал?

— Пока ты отсутствовала, немало воды утекло, — произнес он каким-то не своим голосом. — Василий Поликарпович пропал. Покупатель привалил. И гостиницу внезапно закрыли на ремонт. Придется тебе побыть два дня у меня.

— А что, в этом городе нет других гостиниц?! — рассердилась я. — Сейчас ведь с местами нет проблем, не так ли?

— Так, — вяло согласился он, а машину резко тряхнуло.

— И вообще, Дубровин, прекращай меня мистифицировать, — прибавила я, открывая свою сумочку и доставая оттуда сигарету.

Дубровин вынул круглую зажигалку — и я закурила.

— Ты ведешь себя так, будто меня и в самом деле долго не было. И вообще, почему ты не уехал из аэропорта, когда я села в самолет? У тебя что, интуиция такая мощная? Или сразу объявили, что мы не полетим?

Черт побери, я же не курю, сказал мой голос, но прозвучал он словно не из глубины моего «Я», а откуда-то толи сверху, толи сбоку.

А я курю.

40

У Филиппова все прошло довольно гладко: и защита докторской, и новое назначение. Правда, на все это ушло гораздо больше времени, чем он планировал. С филиалом возникли сложности: не было у института денег. Науку вообще вдруг перестали финансировать, кто-то поговаривал, что временно, другие ждали еще больших трудностей, а третьи ничего не ждали, а стали собирать манатки, чтобы пуститься срочно на поиски новой лучшей кормушки. Наконец, Карачарову удалось найти средства, тесть только руками развел: как это в такое тяжелое для нашей науки время и все-таки у хромого черта это получилось!

Кончался октябрь, стояли удивительно теплые и сухие дни. Осеннее солнце освещало поредевший лес, дворы, дороги каким-то нереальным светом. И Филиппов, после нескольких месяцев нервного напряжения (Карачаров еще с полгода тянул с назначением, даже конкурс на вакантную должность директора объявил, объяснив Филиппову, что иначе, если он сразу отдаст филиал Филиппову, народ будет недоволен.), бродил после работы по тихим улицам Академгородка, думая об Анне. Он решил подождать до лета и взять ее в свой филиал. Тестю навешает на уши лапши, что мечтает о третьем ребенке, что будет, так сказать, сосредоточенно работать в этом направлении.

Филиппов усмехнулся — и его ус шевельнулся, как гусеница. Нужно будет поторопиться с кандидатской — теперь можно и Анне помочь: пусть она защитится в августе — сентябре, тогда, если ее утвердят … — и тут Филиппов осадил себя: если у тебя нет мыслей о краже, никогда не будешь пойман.

Он зашел в кафе, подошел к стойке, попросил сто грамм коньяка. Разноцветные витражи окон делали и лица посетителей — разноцветными. Все женщины, сидящие за столиками, словно сошли с картин Тулуз-Лотрека. Это наблюдение как-то неприятно отозвалось в солнечном сплетении — словно кто-то потянул прямо из Филипповского нутра тонкую леску какого

— то утратившего слова, но сохранившего мучительную тоскливость, воспоминания.

Филиппов выпил еще сто грамм, закусил пирожным, — он всегда от всех скрывал, что с детства любит сладости, — быстрым шагом дошел до конечной остановки транспорта и, рванув дверь такси, почти крикнул: «До Вокзальной магистрали!», тут же, не дожидаясь ответа водителя, втискивая свое грузное тело на заднее сиденье.

В машине он редко смотрел в окно, предпочитая, погрузившись в самого себя, точно в панцирь, уткнуться там в какую-нибудь одну свою мысль. Величина и значительность мысли роли не играли, ею вполне могла оказаться любая самолюбивая заноза, в институте случайно воткнувшаяся в палец или крохотное замечание о завитке орнамента, вычитанное в книге: Филиппов по-прежнему много и долго рисовал орнаменты, он заполнял ими корочки папок, случайные листы, белые задники черновиков, даже страницы книг, если текст вдруг, не доходя до конца всего листа, прерывался на его середине.

И сейчас, ровно сорок пять минут дороги, он мысленно пририсовывал петельку к новому, только что придуманному узору, помещая ее то вниз, то вверх, то справа, то в центре, пока, наконец, не решил, что место петельки внизу, справа, в самом низу — пусть она будет завершать орнамент, как завиток буквы претенциозную подпись.

Вынырнув из машины, Филиппов позвонил Анне. Но Анна с кем-то общалась — и трубка выплюнула в ухо Филиппову дробь коротких гудков. Оскорбленный до глубины души несоответствием отклика своему душевному порыву, Филиппов и здесь, в центре города, зашел в кафе и немного выпил еще. Но все-таки напиваться не стал. Ему хотелось, чтобы сегодня у них с Анной были не только разговоры, но была — после почти трехлетнего его многотерпеливого ожидания — постель, а значит, он не должен полностью слетать с тормозов. Иначе они с Анной промчатся, подобно двум демоническим кометам, сразу в преисподнюю. Свои инстинкты страшили его: влечение к Анне было столь неимоверным, власть его столь мучительна, что на пике желания всегда возникала мысль о смерти Анны. Иногда, опустошенный маниакальной жаждой встречи с ней, он думал, что не будь ее, его жизнь текла бы спокойно и даже счастливо, ведь он любил свою куклу Марту, любил детей… И тогда он отчетливо представлял, что не Елизавету хоронит разношерстая публика, а его Анну. И шея ее завязана шелковым платком, под которым черный жуткий след … Ушла бы ты по своей воле, шептали его сухие губы, я бы пережил, пережил… Но мысль, что вдруг Анна исчезнет не потому, что умрет или погибнет, а, например, просто выйдет замуж, наполняло Филиппова таким ужасом, что впору было тут же лечь и умереть самому, только бы избавиться от бешеной ревности, заливающей его душу кровью. Все, что делал Филиппов: работал, вел переговоры, рисовал орнаменты, писал статьи, — он делал под куполом своего чувства к Анне. Под этот купол вместилась вся его жизнь, а то, что чувству мешало, преображали пульсары, расположенные в темноте глаз, внезапно регулируя и меняя освещение. Филиппов и сам не заметил, что смирился с Мартой, потому что в свете любви к Анне, и Марта вдруг приобрела какие-то ее черты; и Родион порой улыбался улыбкой Анны, А Мишунька вообще походил на нее, как сын. В своем воображении Филиппов уже давно жил не с Мартой, а с Анной, он всюду ощущал ее присутствие, и все близкие, окружающие его теперь казались только тенями Анны, только ее отсветами.

И Марта как-то вдруг успокоилась, точно ее душа и тело обрели где-то свой настоящий дом, а здесь, сейчас скользил по деревянным половицам лишь ее бесплотный двойник, призванный принимать очертания той, о которой беспрерывно — каждой клеткой мозга, каждым сосудом сердца, всем, всем, всем в себе — помнил Филиппов. И весь мир будто подчинился Анне, призванный лишь напоминать о ней, лишь отражать ее, лишь воплощать ее желания и мысли. Филиппов понимал, что иногда близок к безумию. Но он удержится. Он скинет с корабля всех, кто мешает ему плыть, но сам доплывет. Тайна мира приоткрылась ему тогда, в покинутой квартире, в миг его слияния с Анной. И она стоила в с е г о. Вырвать эту тайну из сердцевины чувственного океана — и тогда можно будет освободиться от собственной слабости, от собственной бездарности, от томлений своего жалкого духа.

И от Анны.

Но стоит потерять контроль — корабль пойдет на дно. Вместо овладения вечным — демонический огонь страсти, в котором Филиппов сгорит, ничего для себя не открыв, не прорвавшись к непрерывной длительности бытия из своего ограниченного и замкнутого «псевдо Я»…

Он побродил вокруг ее дома. Отогнал от возбужденного мозга мошкару хмеля. Посмотрел на часы. Надо же. Двадцать три пятнадцать. Казалось — девять…

Анна взяла трубку мгновенно: значит, только что закончила с кем-то телефонный разговор. Ревность хлестнула по нему. Ненавижу.

— Выходи, красавица, погуляем, — сказал он, чувствуя себя Рогожиным.

— Сейчас? — Удивилась и засмеялась она.

— Сейчас.

— Хорошо!

«30 октября

(…) Я вышла в подъезд, Филиппов стоял в углу, между вторым и третьим этажом, он был в кожаной куртке, джинсах и в кожаной фуражке. Фуражка не понравилась мне. В его облик она внесла что-то жуликоватое. Я вдруг вспомнила, что мне не нравилось, когда мой отец надевал кепку. И особенно, когда курил на улице, будучи в пальто и в кепке.

Все-таки именно отец виновен в том, что моя несчастная мать заболела. Он оставил ее и быстро нашел себе другую. И вообще, тетя Саша рассказывала, что он маме моей изменять начал сразу, как родилась я. Отец погубил маму. Так считает и тетя Саша.

Филиппов предложил мне пойти погулять, я согласилась. Стояла величественная — я не могу подобрать другого, более подходящего определения — осенняя ночь. Несмотря на самый конец октября, снегом даже и не пахло. По-моему, когда я была маленькой, однажды октябрь простоял теплый и совершенно бесснежный.

Мы прошли по темному двору, на секунду задержавшись у белеющего старого фонтана, из которого, говорят, последний раз била вода лет пятнадцать назад. Филиппов закурил, свет зажигалки озарил его лицо и оно показалось мне поразительно красивым, но каким-то зловещим… Выйдя из черной пустой арки на улицу, мы снова остановились, не зная, куда пойти.

— На, дарю тебе! — Филиппов достал из кармана небольшой нож с черной рукояткой в виде тигра. — Фаллический символ. — Он толи хмыкнул, толи поперхнулся. — Кто нападет, будешь защищаться. — И в самом деле, пустынная, освещенная лишь моргающими витринами, полуночная магистраль и на меня навеяла мысли о нападениях, изнасилованиях и прочих ночных кошмарах.

— Держи вот так, — он показал, как нужно браться за рукоятку. — А если что — бей вот так! его смех прозвучал мрачно. Впрочем, я не отличаюсь смелостью, и разговор о нападениях в полночь на пустой улице всегда нагонит на меня страх.

— А вы что — сразу сбежите? — Все-таки съязвила я. До сих пор называю его чаще всего на «вы».

Он не ответил, только подбросил вверх и ловко поймал за рукоятку нож.

Мы пошли по магистрали. Медленно проехала темная машина; фары ее, выхватив из мрака несколько беззвучных окон, вдруг осветили наши лица, и, переглянувшись, мы неожиданно ласково друг другу улыбнулись.

— Так куда?

— Не знаю. — Я махнула рукой. — Хоть куда.

— Знаешь что, — он полез во внутренний карман куртки и извлек из него записную книжку, — давай-ка позвоним Воробьеву.

Я видела Воробьева несколько раз в институте: одно время, еще во время моего студенчества, он замещал Карачарова, но вроде бы не поладил с его певицей-секретаршей, и она его «съела». Воробьев ушел в мединститут преподавать гистологию или психологию. Я толком не представляла, чем он занимался. Но порой захаживал к нам на интересные лекции, поскольку был эрудитом и не утратил живой любознательности. Молва приписывала ему разврат и пьянство, но и некоторую остаточную влиятельность в научных кругах, а также неформальный, то есть за пределами институтских территорий, контакт с Карачаровым.

— Только ты позови его к телефону, — сказал Филиппов.

— А кто подойдет? — испугалась я.

— А кто бы ни подошел.

Он набрал номер — и сунул мне трубку.

— Слушаю. — сказал мужской голос.

— Мне бы, извините… — Я замялась.

— Василь Василича, — шепотом подсказал Филиппов.

— Василь Василича.

— М-да, — бархатисто пропел голос, — к вашим услугам.

Я быстро передала трубку Филиппову. Он вполне невинным тоном объяснил, что мы с ним, с некой «малознакомой девушкой», загуляли в компании и ему вдруг сильно, просто непреодолимо захотелось увидеться с Воробьевым.

— Ага, понятно, — сказал Филиппов после незначительной паузы. И повесил трубку.

— Водки просит, старый развратник.

— Так в универсам «24часа» далеко идти, а остальные магазины закрыты, — разочарованно сказала я, — Мне уже хотелось, хоть было и немного страшно, посидеть в чужом доме с Филипповым, причем именно ночью.

— Дойдем до вокзала и купим, как в старые добрые времена у таксистов.

Мы так и сделали. Вокзал был недалеко, на его, освещенной огнями, площади толпились машины-такси и толклись ожидающие пассажиров водители. Доставая деньги, Филиппов расстегнул куртку и я увидела под курткой серый длинный пиджак и красивый галстук. Свет фонаря падал на лицо Филиппова, и оно вновь показалось мне очень красивым. Все, что происходило с нами: и его ожидание в полумраке моего подъезда, и наша ночная прогулка, которая вдруг привела нас на вокзал, и кожаные спины о чем-то негромко переговаривающихся таксистов, и громада вокзала, освещенная огромными буквами, нависающими над ее горящими окнами, и шелест сухой листвы под ногами, — вдруг стало казаться мне фрагментами кинофильма, почему-то итальянского, мне вспомнилось, что Филиппов, впервые пришел ко мне в джемпере, открывающем голое яйцо его груди, но его горбатый нос и упорный взгляд чуть выпуклых глаз делали его похожим на древнего римлянина. Такие напластования прошлого, вдруг наплывающие на восприятие сегодняшнего события или человека, не кажутся мне просто игрой воображения: о б р а з ы прошлого никуда не исчезают, они продолжают свое вневременное существование и тот, у кого сохранена глубинная связь, иногда неосознанная, с той или иной, часто исчезнувшей уже культурой, внезапно попадает в ее образное поле, — и восприятие фиксирует изменения, происходящие с объектами или с человеком, не давая этим изменениям никакого объяснения. А что касается возникающего эффекта «вторичности», другими словами, когда мне представляется, что то, что происходит, на самом деле — фильм или спектакль, а пейзаж, городской или дачный — лишь декорации к этому фильму или спектаклю, — это отражает весьма сильную степень моего отстранения от ситуации или того, с кем я в этот момент нахожусь, а отстранение, как мне думается, есть не что иное как следствие сверхсильной или даже непосильной эмоции, мгновенно уходящей в глубину бессознательного и там же, столь же мгновенно, трансформирующейся в интуицию, уводящую от того, что происходит «здесь» и «сейчас» так далеко, и куда угодно, может быть, в другие века! Потому происходящее окрашивается тонами нереального.

Впрочем, порой и часто, изменения восприятия — это подсказки интуиции или ясновиденья. Например, встречаю я, когда еду на работу, случайного мужчину, который мне вдруг напомнил соседа-пьяницу, переехавшего из нашего района куда-то на окраину, одновременно, пока я зачем-то на этого незнакомого мужика смотрю, где-то на самом краешке моего сознания маячит профиль Филиппова… И вот, вечером, вдруг он вваливается ко мне такой пьяный, что я просто поражена. И падает, как последний алкоголик, — то есть именно такой, как уехавший сосед — на диван и тут же засыпает, храпя и пуская слюну. Брр. А утром сообщает мне, что оформил документы на переезд в городок… То есть утром, еще до работы, моя душа у ж е знала, что произойдет вечером, и попыталась мне это показать, наверное, чтобы предупредить, поскольку я боюсь пьяных, но рациональное сознание блокировало информацию и знание о будущем прорывалось к сознанию через «блоки», точно свет прожектора сквозь толщу воды.

…Итак, таксисты стояли и тихо переговаривались. У самого старого из них, усатого и седого, Филиппов купил бутылку водки и — и все водители тут же повернули головы, смотря ему вслед, провожая ночного покупателя какими-то негромкими репликами.

Он шел ко мне быстрым и одновременно неторопливым шагом, и мои светлые джинсы, которые я надела второпях, сначала притянули его черный и яркий взгляд, а потом и взгляды всех, вдруг замолкнувших, водителей. И опять мне показалось, что происходящее — только фрагмент итальянского черно-белого фильма. Но потом вдруг невдалеке прогудели поезда, неясный гул покатился из открытых дверей вокзала, вздрогнул сухой лист под ботинком Филиппова… И я вернулась в Россию. В русский фильм и в русский снег.

Снег пошел утром; огромные его хлопья падали, почти не кружась, под прямым углом к еще незамерзшей земле, и, когда я возвращалась утром домой, и черные спины таксистов, и влажная величественная синева ночи, и лихорадочные вокзальные огни, все показалось мне далеким, как Сицилия, в которую я вряд ли когда-нибудь в этой жизни попаду, и даже не потому, что пока у меня нет денег на путешествия, но из-за сильнейшего желания сохранить в своей душе нетронутыми о б р а з ы далеких стран и чужих городов, существовавшие задолго до того, как эти города и страны возникли. Как-то я сказала Филиппову, что лет с четырнадцати вдруг стала чувствовать ностальгию по России. Она особенно остро проявлялась осенью, в конце сентября — начале октября, когда я шла в школу, а позднее — ехала в университет. Иногда я даже видела туманные очертания н а с т о я щ е й России, н а с т о я щ е го нашего города…

Снег шел и шел. Была суббота. Можно было лечь на диван, укрыться клетчатым пледом и что-нибудь солгав тете Саше, хлопочущей в кухне, просто поспать.

Но только я задремала, позвонил Филиппов и охрипшим голосом сказал, что после сегодняшней ночи он сойдет с ума, если мы не встретимся сегодня же вечером еще раз. Жена его была в санатории, дети — у тестя.

— Приезжай ко мне, — попросил он. Но я отказалась.

— Я так и думал, что ты откажешься. Ладно, буду всех обзванивать, может быть у кого-нибудь будет пустая квартира!

Что было ночью?

Воробьев открыл нам дверь. Был он в подштанниках, но увидев меня, обомлел(я тоже встречала его пару раз в институте), извинился и поспешил одеться.

Он жил отдельно от семьи в квартире, напоминающей небольшую библиотеку. Говорят, до начала своей научной карьеры, он некоторое время проработал в деревине агрономом. Лохмы полуседых-полурыжих волос и кисти рук, покрытые густыми коричневыми волосами, делали его похожим на сказочного вурдалака. Что-то сегодня произойдет, подумала я с тревогой, но лицо мое, которое я сама видела отраженным в зеркале, втиснутом между книжных полок, было бледным и отрешенно-бесстрастным.

Потом я не отрываясь смотрела на Филиппова, который все время подливал Воробьеву и не переставая хвалил его научные статьи, называл гением, с пафосом обнимая его правой рукой и склоняя голову почти что на его мощные, наверное, тоже мохнатые, колени. Филиппов врал, и мне была неприятна его ложь. Удивительно, но сам он почти не пил, а, пригубив, быстро отставлял от себя рюмку.

Бутылка быстро опустела, Воробьев встал и произнес, прокашлявшись:

— Будьте, ребята, проще. Я вам постелю в кухне.

И точно — в кухне оказалась кушетка. Воробьев кинул на нее простыню и тоненькое одеяло. Сам же отправился спать.

Мы с Филипповым не ложились. Он курил, сидя возле стола, а я (он научил меня курить) на подоконнике, свесив ноги.

Мы молчали. Струйка лунного света стекала с окна на паркетные клеточки.

Вдруг заскрипела дверь, я вздрогнула. Вошел Воробьев, еще более взлохмаченный и сердитый.

— Я же вам сказал — будьте проще! — Рявкнул он и вышел. Через пять минут мы услыхали его могучий храп.

— Давай последуем его совету, — шепотом предложил Филиппов — и его дрожащая рука стала нащупывать петельку молнии на моих брюках. Все-таки небольшая толика алкоголя сделала его развязнее. — Ну, хотя бы просто полежим.

Надо сказать, что, торопясь выбежать на полуночное свидание, я натянула джинсы прямо на голубую, шелковую ночную сорочку. И, освобожденная от них и от свитера, осталась в ней: ее длинный подол доставал до моих щиколоток.

Мое отражение колыхнулось в темном стекле кухни, точно привидение.

— Люблю, — горячо прошептал Филиппов. Его руки сомкнулись, чуть сдавливая мою шею, от него шел жар. — Поцелуй меня там.

И в этот миг в соседней комнате свистнул и что-то пробормотал Воробьев.

— Пойдем отсюда, скорее, — вздрогнув, попросила я. Филиппов, отпрянув, нервно усмехнулся.

— Пойдем.

Опять колыхнулось в стекле привидение.

Мы оделись и вышли в подъезд. Спускаясь по лестнице, я слышала тяжелые шаги Воробьева, потом звякнула цепочки и щелкнул замок.

На первом этаже, в лестничном проеме, возле железной крышечки с пшеном, дремала ворона — одно ее крыло было подобрано, а второе — видимо, сломанное, чернело на сером каменном полу. Дверь в подъезд была открытой. И едва мы переступили через порог, оказалось, что уже пошел снег.

41

Филиппов проклинал тестя, отправившего в санаторий Марту. Будь она дома, они бы с Анной не сорвались с цепи. А теперь он сходит с ума, отыскивая пустую квартиру. И никакие соображения осторожности не идут в расчет: он обзванивает абсолютно всех! Он просит, умоляет, клянчит — дайте пустую квартиру, комнату, угол — на одну ночь! Только на одну ночь! Хотя бы на полночи! Ну, на три часа! На два!

Ольга обрезала: «Храни верность Марте, Филиппов».

Я тебе, тварь гулящая, припомню, мысленно пообещал он.

Николай неприятным голосом посочувствовал, пообещал поспрашивать у знакомых, но потом Филиппову не перезвонил. И Филиппов второй раз спрашивать его не стал: настучит тестю. И черт с ними со всеми. Надоело — прамчуковое племя!

Ни у кого, однако, ничего им с Анной не светило.

Оставался последний шанс — ее знакомые.

Как было бы здорово опять оказаться в квартире, потерпевшей кораблекрушение. Но удачливая ее хозяйка давным-давно вновь сошлась со своим мужем — и квартира уплыла!

Анна сказала, что позвонит Елене. Может у нее кто есть? Или у Гошки?

Филиппов помнил высокого победоносного блондина, но был согласен сейчас даже на его — пусть снисходительное! — подаяние. Ты — красавец, мысленно обратился к нему Филиппов, ожидая от Анны звонка, но я с ней сплю! Я! Понял!? И так будет в с е г д а. А тебя я порошок сотру, если только сунешься. Карьеру сломаю. Куда не надо настучу, навру на тебя с три короба, породистый кобель, но тебя изничтожу, если ты только к ней сунешься.

Но Анна позвонила и сказала огорченно: ничего.

Потом и она тоже стала звонить по всем знакомым номерам: телефонная книжка ей не требовалась из-за ее поразительной памяти. Филиппов приехал к ней, и они, сидя на некотором расстоянии друг от друга на ее диване, накрытом клетчатым пледом, все надеялись, что, наконец, квартира найдется.

И Анна все звонила и звонила.

Филиппов словно застыл. Ему казалось, стоит дотронуться до Анны, до ее запястья, тонкого и нервного, он, точно закупоренный сосуд, мгновенно взорвется. Если в комнату вдруг заглядывала тетя Саша, Филиппов прятал глаза и делал вид, что смотрит телевизор, который они включили, чтобы неслышно было о чем Анна говорит по телефону.

Вдруг на экране появилась черная ворона — ее круглый глаз, снятый оператором крупным планом, почему-то сразу успокоил Филиппова. Опасность миновала. Опасность? Какая? По его спине потекли струйки пота.

— Аида?

Он вспомнил: была такая аспирантка у них года три назад, потом в психушку, кажется, попала. Или кто-то что-то перепутал, просто она ушла в другой институт. Или вообще ушла из науки. Довольно, кстати, красивая, но одевалась странно: шали кружевные и шляпки дурацкие, и платья старомодные какие-то. Тихая. Говорила почти шепотом. В глаза никогда не смотрела.

Вот у нее и оказалась однокомнатная квартира!

Да вы что, Владимир Иванович, какая такая монахиня, прочистила Филиппову смущенные мозги уже в понедельник Нелька: Филиппов теперь не мог не интересоваться женщиной с именем Аида, ведь она была тоже п р и о б щ е н а к Анне! Да у нее оргии были на квартире, оттого ей и пришлось тихо из института слинять, кажется, чья-то жена накапала Воробьеву.

— Воробьеву?! — Ахнул Филиппов. Все с х о д и л о с ь.

— Ну да. Он ведь был одно время парторгом — ну и сами понимаете… Да, говорят, еще какие оргии: все бабы голые, только в перчатках, по углам комнаты свечи, а мужики в галстуках… Чуть до суда дело не дошло! С трудом замяли. И даже конкурс у них был: кто больше сможет.

— Чего? — Не понял, было, Филиппов — но тут же до него дошло.

— Какая-то девица победила. А из мужиков — один горбун… Да вы его тоже видели… ну, поэт, по телевизору его часто показывали… Он умер. Сгорел.

— Как сгорел? — Испугался Филиппов.

— Сначала его парализовало, он был один дома, вроде, телевизор загорелся, не знаю уж почему, или сигарету он забыл, начался пожар. Нашли его на полу — он полз к двери.

— Ужас, — по лицу Филиппова прошла судорога. Он поборол ее, криво улыбнулся и спросил:

— А ты откуда знаешь про все про это?

Секретарша смутилась.

— Профессия обязывает.

Филиппов хмыкнул:

— Это, знаешь ли, двусмысленно звучит.

«А потом я позвонила Аиде.

— Пожалуйста, завтра в одиннадцать. Я уеду на целый день. Ключи возьми у соседки. И ей же оставь, — произнесла она томно.

И сразу она мне показалась смесью пошлости и претензий на феминизм, что, в сущности, часто выглядит также пошло. Мне было не очень удобно просить у нее квартиру и возникшая, не слишком большая приязнь к хозяйке, возможно, объяснялась не только ее томными интонациями, но еще и этим, и определила мое настроение: как-то все у нас Филипповым прошло будто неловко, будто с оглядкой на зеркало, посверкивающее в прихожей. Хотя в зеркало, когда мы вошли, я почему-то старалась не глядеть. Наверное, я боялась увидеть себя некрасивой, давно заметив, что в каждом доме зеркало отражает не просто мое лицо и фигуру, а отношение ко мне хозяев или мое восприятие своей внешности.

Филиппов очень торопился и потому вспотел, и когда, входя, поцеловал меня в губы, горячая капля упала прямо с его лба на мою щеку.

На тумбочке, как раз напротив кровати, стояла цветная фотография покойной матери Аиды. Я была на похоронах, потому что некоторое время мы общались с Аидой довольно часто, несмотря на претензии и томность, она была не так глупа и тонко чувствовала какие-то психологические нюансы, но потом я сдружилась с Еленой и с Алиной. Меня неприятно поразило, что у покойной были подкрашены губы ярко-розовой, химического оттенка, помадой.

И пока Филиппов неумело стягивал с меня свитер и юбку, и плотные лосины, в которые я обрядилась, чтобы придать своим худым мальчишеским бедрам хоть какой-то объем, иначе клетчатая юбка висела, как поверженное знамя, пока он прижимал меня к своей горячей груди, зачем-то иногда подергивая нервно свой собственный сосок, точно шнурок выключателя, я все время видела лицо Аидиной матери — и ее разовые губы, и тело мое холодело…

Но Филиппов опять, на высоте наслаждения, кричал о любви и о счастье встречи… А я, откинувшись на чужой диванной подушке, пахнущей церковным ладаном, или мне так только казалось, смотрела в окно на белые, далекие облака и впитывала в себя их пушистую отрешенность, пока, наконец, не встала, улыбнувшись Филиппову, глаза которого сияли, и не почувствовала с неясной полущемящей радостью, что какая-то тяжесть — какая? — прошла, и душа моя снова легка, как высокие, никому не принадлежащие облака».

Во вторник возвращалась Марта, значит, предстояло долгая, уже привычная разлука с Анной, и Филиппов в понедельник поехал с работы вместе с ней, чтобы теперь у нее дома, терпеливо дождавшись ухода бесшумной тети Саши и позднего часа, когда, накормленная снотворными, заснет больная мать, наброситься на свою нежную голубку.

Ее нужно привязать к себе намертво! Как? Ну, хорошо, он все-таки станет руководителем ее диссертации. Этого мало. А вдруг найдется какой-нибудь герой, не побоится, что у нее парализована мать, и украдет Анну из мрачного заколдованного леса? Если она выйдет замуж, я умру. У меня будет инфаркт — и я умру. Я смогу пережить все, кроме этого. Он сказал себе это и понял: правда.

Дождавшись полуночного часа, он погрузился в теплую глубину, точно вернулся в лоно своей матери, чтобы испить живой воды, а потом, чувствуя себя обновленным и сильным, молодым и красивым, талантливым и бессмертным — шел по ночному городу и не спешил сесть в такси и ехать в городок.

Ночь была совсем зимняя, даже снег поскрипывал под ногами, но Филиппов не ощущал холода: его путь по слабо освещенной магистрали, на самом деле, пролегал по звездному небу, он был нескончаем, он был вечен, и Анна, встреченная на этом пути, оказывается, была лишь той волшебной палочкой, с помощью которой и осуществляется вся божественная непрерывность бытия! Вот оно как! Оказывается, счастье и есть это звучащее чувство своей бесконечной протяженности во времени и в пространстве.

Но подъезжая к дому на чужой машине (он, как обычно остановил частника), Филиппов перестал вдруг слышать в себе звучание счастья. Все — фантазии, просвистело из дупла души, все — иллюзии. Поэзия — бриллианты для бедняков! Есть только одна правда — правда денег и силы. И не той, с помощью которой болван с горой бицепсов сдвигает вагон, а другой силы. Д р у г о й.

На него сошла мрачность, и мысли, одна неприятней другой, потянулись караваном черных туч.

Неизлечимо больной старик оттягивает миг своего конца, если вокруг него любящие сильные, молодые и здоровые люди, размышлял Филиппов, поднимаясь по деревянным ступеням, а рожденный ползать, обвившись вокруг долгой лебяжьей шеи, способен летать, так-то Горький! Главное — не придушить лебедушку. А если и придушить, то вовремя.

Филиппов остановился перед своей дверью, нашарил ключом скважину замка. Заключенный не может быть весел. Раб готов убить того, кто на миг дал ему забыть о своем рабстве и показал чудные дали, и поманил за собой. Ты нехорошо поступила, Анна, полюбив меня. Он открыл дверь. Впрочем, и ты несвободна. Мы оба — арестанты. И наша свобода лишь в нашем воображении. Филиппов вдруг остановился в дверях, обернулся и сказал вслух, обращаясь к невидимому в темноте собеседнику:

— Но, т е б е мы не достанемся, не жди.

— Папа, ты? — В прихожую выбежал Родион. — С кем ты разговариваешь?

— С дьяволом, сынок, — усмехнулся Филиппов, — шучу!

— Я думал, мама приехала!

— А ты почему не у деда?

— Так дедушка сегодня ночует у нас!

Немая сцена, попытался мысленно поиронизировать над собой Филиппов, но деревянные руки не слушались его, шнурки ботинок не развязывались, а шапка, упавшая на коврик, вдруг выказала потертость своего меха и замасленную несвежесть подкладки. Надо купить каракулевую, вяло подумал Филиппов, у тестя шапка отличная, сносу ей нет.

Утром Анатолий Николаевич сам решил ехать за Мартой.

— Садись, Володя, — предложил он, раскрывая дверцы машины, — я тебя потом и до работы подкину.

О вчерашнем ночном возвращении зятя, он молчал. Может, спал, утешал себя Филиппов, отворачиваясь от мелькания коричневато-рыжих сосновых стволов, бегущих вдоль шоссе, наконец обогнувшее дачный поселок, посередине которого и стояла дача тестя, и вырулившее прямо к санаторию

Прамчук остался в машине, а Филиппов пошел за женой. Падал крупный снег Корпус, в котором отдыхала и подлечивалась Марта, был самым современным здесь; остальные постройки с пятидесятых — шестидесятых годов пообветшали, белизна и позолота скульптур, должных украшать аллеи, поистерлись, но долгие пушистые аллеи и снежные фонтаны сосновых вершин были независимо и умиротворяюще красивы.

Марта стояла возле корпуса, среди негустых, заснеженных кустов. В своих простых шерстяных колготках «в резинку», в коротковатой мерлушечьей шубке, которую ей отдала Ольга, в пушистом черном берете, — она казалась не матерью двоих детей, а полненькой старшеклассницей времен Филипповского ученичества. Старшеклассницей, которую весь класс дразнил «сосиской», которая считалась немножко «ку-ку», потому что продолжала носить ручки и карандаши в деревянном пенале, а, если начинала писать мелом на доске, то из-под коричневой форменной юбки у нее тут же выглядывали синие резиночки длинных трикотажных штанов.

У Филиппова защемило сердце.

Он увидел, что у Марты над верхней губой, вздернутой, как у толстовской маленькой княгини, на тоненьких, едва заметных усиках, посверкивают бисеринки растаявшего снега.

— Ну что? — Сказал Филиппов, останавливаясь возле жены. — Подлечилась?

— Да.

— Массаж делали тебе?

— Делали.

— А иглотерапию?

— Да.

— Я не мог тебя часто навещать — сама понимаешь.

Она кивнула, и они медленно пошли по аллее. Филиппов хотел закурить — но в карманах не оказалось зажигалки.

— Я тебя догоню, — он вернулся к санаторному корпусу и прикурил от отечественной сигареты вышедшего на крыльцо пенсионера.

Быстрым шагом идя за Мартой, он почему-то не мог оторвать взгляда от коричневых ее простых колготок. Ноги — бутылочки вышагивали медленно, а короткие сапожки, их он сам ей несколько лет назад привез из Польши, казалось, семенят и торопятся. Филиппов вдруг приостановился: одна нога у Марты, а именно правая, была чуть толще другой! Кошмар. Еще и ноги разные, тьфу, сплюнул он в снег. Кого подсунул, старый хрыч! Была такая веселая, хохотала белозубо, точно первая красавица школы, а что оказалось? Ноги разные! Истеричка! Ничего толком делать не умеет! Никому не нужна!

Он нагнал Марту и взял ее под локоть.

— Надо ремонт в квартете сделать, — сказал он, мягко улыбнувшись. Смотри из машины, тесть, зри. Еще неизвестно, кто кому теперь больше нужен — ты мне или я вам, ненасытным прамчукам. Он едва заметно усмехнулся в усы, помог Марте сесть в машину и втиснулся на заднее сиденье сам.

— Ну как ты, Марта? — Спросил Анатолий Николаевич. Машина плавно развернулась и помчалась по шоссе. Немолод тесть, а любит быструю езду, позавидовал мысленно Филиппов, не боится инсульта, однако. — Подлечилась?

— Да.

— Хорошо подлечилась, основательно?

— Хорошо.

— Тогда можно и третьего вам с Володей родить. Не то поздно будет.

Володя сжался. Марта же вдруг обернулась к нему и радостно улыбнулась.

— А я думаю, почему Володя заговорил сейчас о ремонте, — сказала она, — а вы, значит, с папой все без меня уже решили?

Ее смех прозвучал, как легкий перезвон маленьких колокольчиков. Какой русский не любит… птица-тройка, куда ты мчишься… утомительно звенишь… как много дум наводит он… и над могилою гори — сияй… Эх, раз еще раз… еще много-много-много… Обрывки понеслись в темном мозгу Филиппова, точно кто-то разорвал газету и бросил ее с балкона… Прости меня, мама, пропащего сына, твой сын не такой как был вчера. Ему казалось, что он сам следит из окна на последнем этаже за белеющими клочками газеты, медленно исчезающими внизу. И вдруг его ладонь отрывается от руки и, плавно кружась, улетает туда же, в глубину ночи, а за ладонью срывается вниз и голова…

— Володя! — Окликнул тесть. — Ты не задремал ли часом? Приехали.

Филиппов с трудом нашарил в желейной темноте голову — она почему-то, упав, не достигла земли, не откатилась, а зависла чуть ниже окна, — натянул ее обратно на плечи и поежился: холодно. Но ладонь улетела туда, вниз, откуда уже ее было невозможно, наверное, достать, хотя, когда он, свесившись с подоконника, попытался, прищурившись, нащупать ее глазами, он и в самом деле что-то такое нашел там, далеко-далеко, совсем не удивившись, что может видеть на таком расстоянии и почти в полной темноте.

— Как же ее достать? — Филиппов покачал головой и поднял тяжелые веки.

— О чем ты, Володя? — Тесть был мягок, смотрел внимательно и ласково, как платный врач. Марта тоже оглянулась, не торопясь выходить из машины. В ее глазах качнулся и застыл, мгновенно оплыв, точно свеча, дневной луч.

— Рука правая отпала, — хотел было уже объяснить Филиппов, но вовремя очнулся. Он сразу ощутил, что ладонь — только левая, а не правая — онемела, увидел, что машина уже стоит возле дома, догадался, что тесть и Марта уже окликали его, а, возможно, и не раз… И какое-то чувство вселенской скуки вдруг охватило его: жена с тестем показались ему далекими, как чужой город, всплывающий порой из памяти какими-то вздувшимися мостовыми, кривыми переулками, лениво стекающими с пригорка вниз, к махонькой речушке, хитровато посверкивающей среди облезлых берегов, зданием драмтеатра с красующейся под стеклом афишей: «Ревизор»… У Елизаветы в таком вот городке жил старик — отец, и Филиппов поехал к нему с ней, бродил по узким улицам, а потом пил водку и закусывал огурцами, сидя напротив чудаковатого деда, который даже и не удосужился поинтересоваться, что это за черноволосый фраер привалил вместе с рыжей красавицей — дочерью.

Филиппов вышел из машины, открыл переднюю дверцу.

— Зайдете? — Спросил он у тестя.

— Поеду.

Филиппов отворил дверцу Марте, и, сам выйдя за ней, отвернулся от прищурившегося тестя и зашагал к подъезду. И лицо Анатолия Николаевича тут же стерлось из его сознания, словно провалилось в какую-то вату. Печальная мысль мелькнула — и чего это я его так боялся? — и тоже растворилась в глубокой вате. И голос Марты что-то лепетал за спиной — и тут же тонул, тонул, тонул.

Но, когда, открыв дверь, войдя в квартиру и переодевшись, Филиппов упал в кресло, он вдруг почувствовал, что и сам, теряя связь с реальностью, куда-то исчезает… как сахар в стакане чая…

42

Дубровин остановил машину возле светофора и, облокотившись на руль, смотрел на меня.

— Мне кажется, у меня тебе будет спокойней, — после достаточно долгого молчания произнес он, и машина тронулась с места, — черт их знает, этих покупателей, что они за люди. Все-таки одной молодой женщине быть в гостинице и заниматься продажей недвижимости рискованно, по-моему. Все может быть Могут и напугать.

— Так бы и объяснил сразу, — я была недовольна, но постаралась оценить его заботу, — а то придумал, что гостиница на ремонте. И, кстати, ты сказал — старик пропал? Тоже придумал?

— Нет, это правда. Надумал он квартиру продавать, стали к нему какие-то двое в кожаных пальто похаживать, так мне Иван рассказал, а потом вдруг исчез Василий Поликарпович. Конечно, Иван тут же сбегал в ЖЭУ, проверил, не продал ли старик уже квартиру, тогда было бы дело ясное, что дело темное… Нет, не продал. Пока документы на нем.

— Может, он в квартире — и…

— Да вроде нет. Соседского мальчишку Иван попросил залезть на балкон и заглянуть… Пусто. Если только в туалете. Но пока Иван ждет, не сообщает, все надеется — старик объявится.

— Жалко старика…

— Очень. Я хоть его и не часто видел, но что-то мне всегда в нем нравилось. Породистый, очень сдержанный. Мог и выпить крепко, но никогда не ронял своего достоинства. Да что мы его хороним. Может, он еще жив! — И Дубровин неестественно расхохотался. У него были отличные, ровные, белые зубы.

— Приехали.

Мы вышли из автомобиля, и я, мельком оглядев его двор, вдруг снова ощутила себя птицей, пойманной птицеловом. Во дворе росли некрупные деревья, на лавочках сидели, покрикивая на бегающих вокруг малышей, морщинистые старухи, они, как по команде, повернули восковые головы в нашу сторону и замолчали. День был таким теплым, что, если бы не отсутствие листвы на деревьях, можно было бы подумать, что уже — лето. И тут я вдруг обнаружила, что на меня вместо полушубка одета белая куртка. Я пораженно потрогала ее, подергала молнию, потом подняла взгляд вверх — и уставилась на Дубровина. Его рук дело, понятно. В полушубке жарко, он засунул его в багаж, а мне дал вместо него куртку, и я, отвлеченная страстным разглядыванием Филиппова, подмены даже и не заметила. Но ладно, спасибо Дубровину. Куртка красивая, а главное, она соответствует погоде. И я не выгляжу нелепо: в меховом полушубке среди нагретых солнцем, уже подсыхающих луж.

Обычный подъезд обычной панельной пятиэтажки украсился несколькими железными дверями: значит, и у скромных жителей, ютящихся в шестиметровых кухоньках и снимающих верхнюю одежду и обувь между шкафами и дверью в комнату, стоя точно акробаты на одной шашечке линолеума, уже есть, что можно украсть, — хотя бы, по их мнению, — и потому-то они и прячут свое имущество за танковыми дверями. Честное слово, загадочен русский человек. Но бывший советский загадочен вдвойне. Сбросив, как лягушачью шкуру, советскую мораль, он с космической скоростью растащил казну номенклатурного Кощея — и даже вот жителям таких скорбно — скромных пятиэтажек кое-что, выходит, перепало. Мы потому, мол, у Кощея Кощеивича все забрали, что он сам еще нашим батяням обещал коммунизм на Земле построить. Да наврал! А мы заставили его, подлую морду, обещаньице выполнить. Ну, для всех не получилось, так оно и раньше для всех не выходило. Но пусть хоть теперь батяня порадуется. А то, что друганы батянины, коим пенсию некому стало платить, повымирали, жаль, конечно, но мужаться надо, не плачь, батяня, ну чего тебе не жить в твоем личном, отдельно взятом, коммунизме? Помяни стариков — да и дело с концом. Ох уж эти плоские ступенечки грязных лестниц, по которым ты ступаешь, мой сын. Не бери в голову, батяня. Переселю тебя скоро в коттедж да еще приплачивать буду тебе аккурат ко дню пенсии за то, что коммунизм наш с тобой сторожишь.

Мы поднялись на пятый этаж.

Квартира Дубровина произвела на меня на этот раз еще более странное впечатление. В ее чудовищном, нежилом беспорядке, нагромождении коробок, рюкзаков, старых журналов вдруг я различила какой-то скрытый замысел — будто, подобно ребенку, строящему из кубиков и легоблоков, а когда они заканчиваются, из любых коробок, картонок и сломанных машинок, то, что он задумал, Дубровин тоже создает хаос своего холостяцкого мира, подчиняясь особой идее, а не просто неряшливой случайности. Разумеется, мы все — даже самые примитивные из нас — вкладываем в образ своего дома свой характер, и свои амбиции, свои мечты, если таковые имеются, и свои представления, почерпнутые в родительской семье. Так у одних сделан акцент на гостиной, но бедна и убога детская, небрежна и малопривлекательна спальня, у других детской комнаты нет вовсе, и дети кочуют по комнатам, как цыгане, но кухня и ванная кажутся сошедшими с фотографий из самых модных зарубежных журналов, посвященных домашнему интерьеру… Все это понятно… Но жилище Дубровина отражало нечто большее, чем казался он сам со своими пристрастиями, оно являлось как бы всем миром сразу, и Дубровин был в нем одновременно и Адамом, подпавшим под искушение, и Ноем, построившим свой ковчег. Но, более того, он был как бы и богом этого мира, в котором существовал не на пятом этаже панельного дома, но в лесу — какие-то полуживые палки в горшках намекали на это, на берегу реки — в центре комнаты на поцарапанной тумбочке стоял аквариум, в палатке — возле которой лежали никогда не открываемые полинялые рюкзаки, а на деревьях висели веревки и сушилось белье, подсыхала пойманная рыба: действительно, мелкая рыбешка, прицепленная синими и зелеными прищепками, соседствовала с вывернутыми на изнанку и оттого неприлично белеющую карманами, неновыми брючишками…

Он жил один, как Торо, окружая себя тем, что смог найти на лесных свалках (то есть на дворовых помойках), и, казалось, питался только корками хлеба и старым пшеном, но не просто предавался созерцанию птичек — в клетке на книжных полках, самодельных и неуклюжих, желтела молчаливая канарейка, но, несомненно, обязан был воплотить какой-то глобальный замысел. И, если бы я не видела его за пределами этого ковчега, не знала бы, как рискованно и легко он водит машину, как быстро находит язык с крашеными продавщичами, я бы решила, что это нелепое, захламленное, но подчиненное решительному замыслу, трехкомнатное пространство, создано больным умом, фанатично полагающем своим единственно-возможным воплощением непризнанную гениальность, на что намекнули бы мне торчащие из старых ящиков и старых столов желтые углы бумаг, исписанных кривыми непонятными буквами.

Но я знала другого Дубровина — Дубровина ловко открывающего «Шампанское», и спорящего с гаишником, Дубровина, достающего из кармана весьма весомые купюры! Я видела, как его белые ровные зубы весело разрывают куски ресторанного мяса, как в его казалось бы, холодных глазах загораются крохотные первобытные костры, когда мимо него проходит крутобедрая официантка.

Впрочем, поправила я себя, первобытные костры как раз вписываются в образ его жилища — мира… Но все остальное распадается, как мозаика, на цветные, грязноватые кучки.

Мне вспомнился Сокольский — актер нашего театра, возможно, и одаренный, но имеющий одну странную особенность: он как-то слишком сильно увязал в каждой сыгранной роли, и, когда после Хлестакова играл, к примеру, Гамлета, то Гамлет получался какой-то странный, словно из-под костюма и грима принца датского, мучащегося вечными вопросами бытия, торчали кафтан и несвежие панталоны мошенника и плута из предыдущего спектакля. Можно было в Гамлете Сокольского обнаружить и черты других театральных ролей, которые порой приставали к нему намертво, точно кожа. Правда, потом восторженные критики признавали Гамлета Сокольского «современно-шизофреничным», «мятущимся» и пр., а творческую манеру Сокольского хвалили и называли оригинальной.

Может быть, и Дубровин, быстро осваивая роль удачливого предпринимателя, никак не может освободиться от предыдущего спектакля, в декорациях которого до сих пор протекает его жизнь?

Я села в продавленное кресло и, придав своему лицу ироничную отрешенность, поинтересовалась, как, мол, уживается его предпринимательство и сей странный первобытный остров, образовавшийся в бытовой водице панельной пятиэтажки?

Щеки Дубровина по-юношески ярко вспыхнули: мой вопрос угодил в цель, — значит, именно здесь, на перекрестке коммерции и чудаковатого отшельничества, таилась сердцевина его «Я». Мой интерес подхлестнул Дубровина — он заговорил. Сначала, как всегда, он кричал, но когда после привычных лозунгов, выражающих ненависть к цивилизации и призывы в духе Торо и Руссо, перешел к самому себе, голос его зазвучал почти тихо.

— Деньги — это зло, и я всегда это знал. Я жил правильно — мои потребности были минимальны. То есть я сознательно сделал их такими — и привык. Сидишь в палатке, созерцаешь звездное небо и думаешь о вечном. Так я жил. Писал статьи, которые никто нигде не печатал. Но я все равно писал. А деланье денег противоречит вечному, оно служит сиюминутному удовлетворению потребностей, которые, чем больше денег, тем больше и ненасытней тоже. Я вообще не знаю, зачем я всем этим стал заниматься. Дьявол, понятно, подтолкнул. Раньше я вот, просто наблюдал, как пролетает утка, и это уже было смыслом жизни. А сейчас я все дальше от смысла ухожу. И не могу остановиться. Я бы мог заниматься коммерцией, не мучаясь, если бы у меня было для нее внутреннее оправдание, к примеру, куча больных родственников или детей, которых нужно поднять, дать им образование и все такое… А оправдания нет. И каждое утро я просыпаюсь в пять утра в холодном поту от страшной тревоги — что я не правильно живу.

Он помолчал.

— Вот Анна правильно жила. Но не потому, что сознательно к этому шла. Она просто иначе не умела жить Я добивался понимания смысла жизни голоданием, воздержанием, усмирением всего плотского в себе, и только тогда мне что-то приоткрывалось. А она была сразу бесстрастна, как мудрец, и сразу ей было дано бессознательное понимание бесконечного Бытия. И через нее можно было выйти на вот это — вневременное измерение. Я сразу такое чувствую. Хотя она и сама этого в себе толком не понимала. Она многого не понимала.

— Бесстрастна? — Удивилась я.

— Да. В ней, как в зеркале, только отражалась чужая страсть, к ней обращенная, а сама она была — рыба.

— А то, что случилось с ней, разве не доказывает обратного?

— А с ней ничего не случилось, — сказал он, наклоняясь ко мне. И, тут же отпрянув, добавил: — Она просто переселилась из одного тела в другое.

Порыв сильного ветра распахнул форточку — и холод побежал по моим волосам. Мне показалось, что каждый мой коротко подстриженный волос моментально вспыхивал ледяным огоньком страха. Но уже через минуту мысль о резком контрасте между живым порывом ветра и застывшим миром мертвой природы, созданным больным воображением Дубровина, пригасила мой тревожный испуг — и даже чуть отвлекла меня от неприятного знания, что пока я никуда не улетела и торчу в городе Н, сидя на продавленном кресле в чужой квартире…

Дубровин принес сухое вино, фрукты, шоколад… Я тут же выпила бокал вина и успокоилась. В конце концов, рейс только отложили. Через несколько часов, ну, в худшем случае, завтра, город Н отхлынет от меня, унося с собой все эти лица и разговоры, и страхи; и даже память о сестре утратит бесконечную, безмерную боль, обретя форму и размер обычного семейного фотоальбома. Я все понимаю. Можно выпить еще один бокал и съесть апельсин.

— Хотя бродили слухи, — вдруг вновь заговорил Дубровин, садясь на расшатанный стул напротив меня, — что Анна ушла из жизни не по своей воле. Что некто довел ее, даже не довел — склонил… То есть, выходит, почти что убил. Только ее руками собственными. И я долго размышлял, должен я или не должен пытаться докопаться до истины. Но потом, однажды, на меня снизошло откровение: там, где была страсть, юридические статьи все равно бессильны, все, что произошло, дело только их двоих. И я не стал копаться и доискиваться, что и как было. К истине наше знание — сама или не сама она это сделала — ничего не прибавит. Я имею в виду истину единственную и абсолютную, которую мы стремимся постичь. Вот Кант, к примеру…

Но я невежливо перебила его.

— Но ты же любил ее?!

43

— Я же говорил, что нашелся настоящий покупатель, — торжествующе сказал Дубровин, когда я через какое-то время потребовала, чтобы он рассказал мне подробно о том, как все-таки на самом деле обстоят дела с квартирой. — Я узнал и дал свой телефон. Покупатель согласен. Такой, знаешь ли, толстенный мужик с повисшими щеками. Собственно говоря, жаждет приобрести квартиру его супруга, она приходила вместе с ним. Кстати, прямая противоположность мужу.

— Что ты имеешь в виду? Комплекцию что ли?

— Ну и вообще.

— Понятно.

Я усмехнулась. Одна черта характера Дубровина вызывала у меня смесь насмешки и уважения: он почти никогда не был непосредственным. Он следил тщательно за тем впечатлением, какое должен был произвести на окружающих, а потому контролировал не только свои высказывания, но и жесты, и выражение лица. То сильнейшее напряжение, сначала мне непонятное, которое он постоянно испытывал, объяснялось именно полной сознательностью его поведения. К примеру, он намеренно кричал и намеренно быстро двигался, скорее всего, оттого, что когда-то в ранней юности, испытывая сильнейшее недовольство своей наружностью, особенно невысоким ростом, именно так — крича и бегая, как челнок, становился как бы намного больше себя, ускользая от сконцентрированного внимания окружающих, которые, благодаря производимому им шуму и бесконечной суете, просто не могли сосредоточиться на мысли о его наружности.

И все, что он делал, так мне показалось, когда я, уже вспоминая его, пыталась мысленно завершить его портрет, призвано было делать его больше самого себя. Во всех смыслах.

Он создавал образ своей личности, создавал — не потому что ориентировался всегда на внешнее впечатление, но из-за внутренней потребности тоже — потребности души, которая тяготилась тем, что имела — обыкновенное и земное, а томилась тоской о великом. Жест и поступок определяли жизнь Дубровина и помогали ему видеть себя в том, полувымышленном, полувымученном образе, в котором с огромным напряжением он удерживался. Но чтобы его жизнь, подобно резиновому шарику, не лопнула от перенапряжения, в конце концов, он смирился с ее обыденностью, перестал растягивать ее с помощью поступка и жеста, но высовывающиеся из всех углов и щелей пожелтевшие черновики свидетельствовали, что конфликт между образом «Я» и просто «Я» все равно, даже смирившись, он разрешал только с помощью самоиллюзии, нашептывающей ему с неопубликованных страниц статей о том, что великое было все-таки ему дано.

Но что есть великое, думала я, глядя на его бесконечные, повторяющиеся, как танцевальные «па» прыжки и мельтешение по комнате, может быть, оно — всего лишь определение, приложимое почти ко всему — ко всему кроме злодейства, Пушкин был прав… Великая слава… великая любовь…

А я хочу быть просто самой собой. Быть равной самой себе.

— Это величайшее благо, ведь так — быть просто самой собой? — Я глядела Дубровину в глаза. — И никем другим.

— Быть? А кем? — Дубровин с веселым цинизмом блеснул зубами, повернулся и пошел в кухню. Он принес на подносе чашки, бутерброды с икрой, печенье и конфеты. — А если ты сам возникаешь только как р е а к ц и я на кого-то другого, а? — И он расхохотался. Но в смехе его мне послышалось какое-то злое отчаянье. Видимо, он знал о себе больше, чем хотел бы знать.

— И что, они и в самом деле согласны купить квартиру? — Я решила говорить только о деле. — Не хочу еще здесь застрять на месяц. Пусть, если согласны, оформляют все за день.

— Завтра с ними встретишься и поговоришь, — Дубровин легко сменил тему и лицо его не выказало никакого огорчения, а, казалось бы, мое желание скорее вернуться домой, должно было его задеть. Ведь он объяснился мне в любви. Сказал, что кроме чувства к Анне, никогда ни к кому ничего подобного не испытывал. В его высказывании было много пафоса. Возможно, он считал, что таким образом себя обнаруживает страсть. Я мысленно хмыкнула.

Но не равнодушен ли он ко мне на самом-то деле? Или — отсутствие непосредственности сказывается во всем: он и свои чувства выказывает так, как, по его представлениям, выказывать надо, сдерживая естественное их выражение?

Я пила кофе и размышляла.

Дубровин не мешал, он смотрел телевизор, мигая разными каналами — благо, пульт позволяет менять программы, не вставая с кресла.

Я думала о том, что приятно встречать людей, равных самим себе. Когда человек на ходулях, с ним тяжело общаться. А Дубровин ни к первым не относится, ни к вторым. Дубровина как бы два. Один — настоящий, а другой — Дубровин, придуманный Дубровиным настоящим. И сложно с ним потому, что ему самому очень сложно жить, постоянно доказывая себе — главным образом, кстати, именно себе! — что он Дубровин придуманный как раз и есть Дубровин настоящий, а первый — так, какие-то крохотные щели в образе «Я», через которые иногда проскальзывают противные мышата, проползают тараканы и чем-то припахивает…Так что же, размышляла я дальше, разве не стоят постоянные усилия Дубровина все-таки и уважения? Он стремится походить на себя придуманного и оттого удерживается от медленного сползания в гнусные щели. А быть настоящим и просто стремиться становиться лучше — в духе самоусовершенствования Толстого — не дает ему гигантская самооценка, которая не позволяет смириться с обыкновенностью подлинного «я». Истинная уникальность любой подлинности закрыта для понимания Дубровина. Он ищет экстраординарное — оттого моя сестра, казавшаяся ему не такой, как все, и привлекала его. Но почему он ничего не предпринял, чтобы жениться на ней? Вряд ли его бы остановила парализованная мать как тяжелое, но обязательное приложение к Жар-птице…

— Послушай, Сергей, Анна и в самом деле была очень талантливым психологом?

Он резко обернулся.

— Кто внушил тебе такую ерунду? Женщина вообще не может быть… — Он резко оборвал вырвавшийся слишком искренне ответ.

— Может быть, ты завидовал ей? — Произнесла я осенено.

Он как-то посерел и сжался. Его прозрачные глаза посмотрели на меня с явной неприязнью.

— Может быть. — Произнес он после очень долгой паузы. Было ли это искренним признанием или его холодный ум решил, что именно сейчас доля легкого эксгибиционизма сделает его привлекательней?

— Но не ее идеям, она все передирала у меня, а ее удачливости.

— Удачливости?!

— Ей всегда так везло, что я просто поражался. Тут разошлешь по журналам десять статей, получишь везде отказ, опять отошлешь — и снова отказ, и так из года в год, а она — раз, что-то нацарапала, у меня стащила идею — и ее сразу напечатали! Она даже не отправляла, сунула какому-то редактору на конференции и забыла. И тут же — статья в журнале. Это сейчас легче стало — Интернет и то да се. Впрочем, воруют через Интернет еще больше! И в научные журналы попасть так же трудно, а может, и еще труднее: их стало меньше. Я, конечно, понимал, что вы, бабы, идете по жизни совсем не так, как мы, вам все проще: улыбнулись соблазнительно — и сразу все удалось.

В его голосе звучало настоящее раздражение.

— Впрочем, талант в ней, наверное, был… — Выражение лица его стало столь неприязненным, что у меня мелькнула мысль: а может, он ненавидел Анну? Может, он следовал за ней, как ее черная тень, ее личный Сальери? Ведь именно Филиппов сказал ей как-то, что она похожа на Моцарта…

И в этот миг мне вновь стало не по себе. Я уже не следила за сменой настроений Дубровина, не вслушивалась в его патетично-обрывистую речь, но упорно пыталась вспомнить, в какой части записок Анны я вычитала эту фразу: «Ты, Анна, как Моцарт». В каждой шутке, как говорится, какая-то часть истины, но все же скрывается. Это так. Но я не могла ничего найти в своей памяти.

И вечером, сидя в провалившемся кресле, под кособоким торшером Дубровина, иногда улавливая краем уха треньканье канарейки, я перелистывала прочитанные страницы, но нигде, нигде не находила этой филипповской фразы, однако, для моего внутреннего слуха она звучала отчетливо, я не просто слышала, я видела и лицо Филиппова — его мрачно-веселые глаза и неприятные усы, под которыми алел небольшой твердый рот… Кого напоминает мне его лицо? Если прикрыть глаза, то справа отпечатывается облик встреченного в аэропорту мужчины… А слева — черные линии какой-то старинной гравюры… гравюры, вклеенной в дневник сестры? Нет, какой-то другой… чернокнижник… откуда это?… Вспомнила! Иванченко, делая декорации к «Фаусту», нашел книгу о его реальном прототипе и там-то, и были типографские отпечатки старинных гравюр. Иванченко увеличивал их через проектор, долго изучал, а потом некоторые детали копировал.

— Ты — великий комбинатор, Иванченко, — иногда поддразнивала его я, — всегда берешь чужое, соединяешь и выдаешь за свое!

— Все такие, — отвечал он беззлобно, — настоящего очень мало, но его и должно быть мало: два — три образа, два — три художника

— А великое множество других?

— Только отпечатки, талантливые или не очень, с этого настоящего — при разном освещении, во всевозможных ракурсах.

— А я?

— А ты — наиболее совершенный прибор по изготовлению отпечатков.

— Только и всего?

— А ты жаждешь чего-то иного?

— Пожалуй, нет.

-

44

Все хорошо, думал Филиппов, все хорошо. Скоро она защитит диссертацию, и мы рванем отсюда, только нас и видели. Понятно, что то, что она пишет, совсем не укладывается в привычные, а, главное, нужные рамки: ведь чтобы стать кандидатом наук, лучше наукой вообще не заниматься, вот парадокс нашего времени. Но исключения тоже имеются. Немного маккиавелизма — и дело пойдет. И Анна сама не догадается, где я диссертацию исправил, куда понаставил нужных цитат из нужных классиков от науки.

Она вряд ли и перечитает свою работу— характер такой: все, что отдает рутиной ей уже скучно. Увлекает только сам процесс исследования, гипотеза, акт познания, одним словом. Я возьму у нее текст и доведу до ума.

Филиппов лежал на кушетке, на втором этаже дачи. Кончался май, многие уже переселились в поселок. И Филиппов перевез своих. Соседи — любопытная пара: она — тридцатилетняя красавица, а он — очень уже немолодой полуеврей, известный в городе журналист, пока боялись ехать за город из-за нашествия клещей. Сам Прамчук тоже мерзких этих насекомых побаивался: от энцефалита, вызванного укусом цепкой твари, за четыре дня умчался на тот свет главный архитектор города. Клещи яростно кидались на людей именно в мае-июне. Было их здесь превеликое множество. Филиппов, однако, не обращал на этих крохотных носителей смерти никакого внимания. Он вырос в деревне, а деревенские коровы приносили клещей десятками с лугов, где паслись днем, и в детей деревенских клещи впивались почем зря. Но все были живы. Да и не болел от клещей никто: мать Филиппова полагала, что в молоке укушенных коров вырабатывается противоядие, она вообще склонна была к размышлениям о жизни и о природе, о хрупком человеческом теле и его могучем духе.… С двумя деревенскими старухами, одна из которых была вдовой местного фельдшера, вела мама долгие беседы; и старухи, надо отдать им должное, так же серьезно размышляли о Боге и о смысле человеческого бытия… Мышление их было во многом мифологично: вера в Домового переплеталась с верой в иные космические миры, и оттого, к примеру, правительство тоже воспринималось ими как нечто далекое, нереально-придуманное, и наделялось чертами не просто положительными, но почти архаично-сказочными. Старухи не задумывались, хороши их правители или плохи, потому что изначально те, кто оказывались там, наверху, были близки к Небу: они, как Цари, давались свыше, но, в сущности, где-то далеко и высоко и оставались, если и задевая крестьянскую жизнь, то лишь разрушительно — так и Илья-Громовержец мог когда-то покарать земледельца. В остальное же время жизнь текла сама по себе, своей собственной силою и сильна, а правители, сменяя друг друга, пожелтело выглядывали из настенных карманов деревенских туалетов…И Филиппов, с одной стороны, отмечал у себя в отношении к начальству партийному здоровый цинизм, идущий оттуда, из настенного кармана, а с другой — почти мистический подобострастный страх: аж ноги подкашивались, когда по ровной ковровой взлетной полосе, он спешил к небожителям.

И вот сейчас, лежа на застеленной коричневым прибалтийским пледом, плоской и низкой кушетке, Филиппов, не без нарциссического удовольствия, думал сам о себе — о своих детских, босых, грязных ногах и о теперешнем наметившемся начальственном животике, о зимнем одиночестве, когда он, мальчишка, выходил во двор и начинал разговаривать с боровом, а тот отвечал равнодушным хрюканьем, и о клане Прамчуков, которого по-прежнему побаиваются многие в городе.… И то в носу свербило от близких слез, то довольное хихиканье щекотало гортань.

Но все это было, в общем-то, привычной, слегка картинной, гимнастикой невротического и самовлюбленного ума, так он решил, в конце концов. И сел на кушетке и стал смотреть на далекие вершины сосен, на вечереющее небо.

Из приоткрытого окна текли нелюбимые Филипповым запахи бурной весны. Торжество жизни всегда быстро пресыщало, а затем и отвращало его. Он так и не сумел освободиться от неосознанного ощущения, что все, окружающее его здесь и сейчас, есть только его детский сон о будущей жизни, увиденный деревенским вечером, под тихое кудахтанье вышагивающей по избе черной курицы… Сон и сладкий, и кошмарный одновременно. Но в нем не было истины — так, слабые ее отблески, дальние отголоски.

…И Филиппову представилась жизнь, раскрывающая, будто лепестки, свою сердцевину, свой п у п. А сновидения, словно туманный аромат, кольцом Сатурна стоят вокруг стебля, и он, Филиппов, чувствуя кожей лба влажную прохладу кольца, все-таки разрывает его — и склонившись приникает к цветку, к его сердцевине, он пьет ее нектар, ее могущественный эликсир — на алый лепесток рта Анны садится пчела, Филиппов отгоняет ее и, ликуя, понимает, что то, чего он так жаждал, свершилось! Да, это я, снова я, тот же Фауст, пьяница, обманщик и прелюбодей. Но не власти, славы и богатства ищу я, а если ищу именно богатства, славы и власти, то не только их. Я знаю, что есть одна точка — можно назвать ее п у п земли, достигнув которую ты получишь иное виденье, благодаря которому тебе откроется тайна всего земного. Не путем чернокнижья ныне ступаю к точке сей, но дорогой любви. Старинные книги открыли мне, что ныне на Земле есть несколько человек, способных провести через психическую реальность, одна из них — Анна. Нигде не указанно, в каком из миров находится п у п Земли. Может быть, чтобы попасть к нему, нужно пройти через смерть.

Филиппов вдруг вспомнил о себе — Филиппове, замерзшем на плоской кушетке, возле окна, открытого в холодную майскую ночь. То, что пригрезилось, растворилось в запахе расцветающей черемухи, ставшем вдруг таким сильным, таким мощным, будто зазвучал черемуховый оркестр, заглушая все остальные звуки и в первую очередь бредовый голос филипповского полузабытья. Фантаст я все-таки, кисло подумал он.

Впрочем, привидевшееся не казалось Филиппову совершенной чушью: Карачаров заразил своим интересом к «потустороннему» и «экстрасенсорному» почти весь институт: и те, кто считали все это полнейшей бессмыслицей, боялись открыто свое мнение высказывать. Однако, извлекая из темных водных зерцал, каких-то называвших себя то «контактерами», то «экстрасенсами» шарлатанов, — так их оценивало большинство сотрудников, — которые выкрикивали у него в кабинете очередные завиральные идеи, сам Карачаров по-дьявольски ловко, выходил из глубин парапсихологии на поверхность реальности. И каждую такую встречу обязательно завершал хорошим обедом или сытным ужином, распространяющим свои аппетитные запахи по всем институтским этажам.

Как ни странно, и Филиппов сразу это, так сказать, просек, с Анной Карачаров беседовал с тем же — огненноглазым! — интересом, даже порой теперь предпочитая ее общество запланированному контакту с очередным парапосетителем. В институте шушукались. Но версию о ненаучной, так сказать, симпатии директора к мэнэсовке, опровергала его секретарша, Ольга Леонидовна, встречавшая Анну с акульей — то есть весьма благосклонной — улыбкой. Филиппов, после недолгих ревнивых размышлений, все понял: Анна красива, ясно, но не внешняя ее прелесть хромого беса влечет — талантом ее жаждет овладеть, до капельки ее выпить — причем не идеи ее — они и наивны порой, и завиральны — ему нужны, а именно э н е р г и я ее таланта, которому, может, и воплотиться-то во что-то серьезное и не дано по причине Анниного совершенно безответственно-беспечного к своему таланту отношения. И сам Филиппов, поговорив с Анной, даже пусть о всякой всячине, почти ерунде, чувствовал сильнейший прилив вдохновения и после очередного свидания с ней писал статьи, точно робот, совершенно не уставая.

Майская ночь… Майская ночь…

Филиппов, покряхтывая, точно старик спустился вниз попить чаю. Сколько там на часах? Три? Тесть настоял, и, хотя дом отапливался с помощью газовой колонки, оставили внизу и русскую печь совершенно не придававшую большой комнате, убранной по-прежнему с эстонской педантичностью, русского колорита, но наводящую на мысли о компактно-уютном домашнем крематории. Так подумал Филиппов, отпивая чай и поеживаясь от контраста между горячей жидкостью, бегущей по долгим коридорам его нутра, и ночным холодом, вползающим в дом через все щели, которых, вроде, и нет… Он вспомнил роман «Ненаглядная». Мог бы он, Филиппов, таким же образом расстаться с любимой? Все-таки — ужас. Его женственная душа содрогнулась. Сжечь самому эти красивые долгие ноги, эти узкие бедра… А с Мартой? Мысль о теле супруги показалась более обыденной.

Ирма Оттовна так мечтала, чтобы ее кремировали. Ну и мечты были у вас, дорогая теща!

Все-таки страшный писатель, не русский. Русский человек, если бы и написал такое, то со шквалом эмоций. А этот англичанин или американец, нет, конечно, англичанин, описывает все страшное, будто бухгалтерский отчет делает. Впрочем, оттого еще более жутко читать. А русский приплел бы Бабу-Ягу, которая сажала на лопату Иванушку и хотела его в печи изжарить, то есть придал бы мифологизма — и вместе с бурными чувствами, выплеснул бы на читателя и древнюю, как мир, надежду. Все бы вышло, вроде, и не так страшно. Вроде, и сказка, а не быль. Русский, наверное, вообще в смерть не верит — оттого и не может описывать ее с беспристрастностью сотрудника бюро статистики. У русского она случается в тридесятом царстве, откуда в общем-то все-таки возвращаются.

Поразмыслив так, Филиппов допил чай и решил почитать: он чувствовал себя совершенно выспавшимся. Порывшись на книжных полках, полистав «Историю» Соловьева, он вспомнил, что у него в портфеле какая-то переведенная брошюрка, из тех, что часто, под влиянием неформальных интересов Карачарова, курсировали по институту, достал ее и, захватив ее подмышкой, держа в руках стакан почти черного чая, забрался вновь к себе на второй этаж.

Ночь уже пошла на убыль, черные зигзаги вершин, точно кардиограмма, бежали по светлеющему небу. И первые птички подали знак: скоро утро.

Полулежа на тахте, подложив под грузную спину твердые диванные «думки» старательно и красиво обшитые еще Ирмой Оттовной, Филиппов шумно отхлебывал горячий чай, не заботясь ни о чьем впечатлении. и его некультурное фырканье, и несвежие носки, в которых он проходил почти сутки., не только ничуть не огорчали его, но даже придавали легкую нагловатую веселость его настроению — именно в попирании этики, а в бытность с Елизаветой, и эстетики, когда они в своем страстном угаре были, не только некрасивы, но даже и по-звериному безобразны, виделась ему своя свобода.

Книга оказалась небольшой, страниц на сто пятьдесят, и в ней рассказывалось об опытах по отделению своего астрального тела. Называлась она «Дорога в иные измерения». Первая глава посвящена была мистическим ритуалам некоторых эзотерических школ, вторая — шаманизму. Автор, некий Джон Э.Скотт, перечислил несколько примеров отделения от физического тела, в частности, знаменитый случай, «сообщенный в 1863 году Вильмотом из Бриджпорта о появлении астрального тела жены одного из спящих в каюте пассажиров, которому именно в тот момент и снилась склонившаяся над ним и нежно целующая его супруга. Жену его видел другой пассажир, в это время бодрствующий. «Почувствовал ли ты, что я приходила к тебе в прошлый четверг?» — спросила женщина, когда встретилась после разлуки с мужем. — Узнав прогноз погоды, предсказывающий шторм, я сильно встревожилась и не спала всю ночь, наконец, я решила представить, что захожу к тебе в каюту… И я и точно вошла в твою каюту, твой сосед не спал, но все же, несмотря на его удивленный взгляд, я подошла к тебе и поцеловала тебя». Жена точно описала и каюту, и пароход.

После аналогичных примеров и доказательств, автор предлагал методику с помощью которой можно, отделив себя от собственного физического тела, не только попадать в самые разные места, даже другие страны, но и путешествовать по иным мирам.

Бегло пробежав книгу до конца, Филиппов вновь вернулся к страницам, рассказывающим о многочисленных случаях внетелесных переживаний. Во всех фигурировали как необходимый фон или стресс, или наркотики, или сон, или потеря сознания вследствие травмы, или, в крайнем случае, глубокая медитация.

Обычно скептичный до цинизма, Филиппов сейчас вдруг почувствовал необычное воодушевление. А не навестить ли Анну, подумал он, озорно усмехнувшись, и проверить, есть в этой завиральщине что-то реальное или нет. Он был абсолютно уверен, что с ним уже случались подобные истории, просто его ум, нацеленный на земные вещи, увлеченный то карьерной гонкой, то мечтами о больших деньгах, как-то не очень на таких переживаниях фиксировался.

Самое главное во всей этой тарабарщине, пытаясь над собой иронизировать, вслух произнес он, обязательно посмотреть на часы.

Итак, шесть часов тридцать минут.

Майское утро во всю давало о себе знать: где-то взревела машина, в доме неподалеку у местных жителей поселка завизжал поросенок. Так дело не пойдет, сказал Филиппов, чтобы мне отделить свой астрал, так сказать, нужна тишина и максимальное сосредоточение. Куда пойти? Вниз? Там мне как-то неуютно: будто над моими опытами станет подглядывать Ирма Оттовна. Лучше, пожалуй, остаться здесь, закрою-ка плотно окно, задернул шторы и лягу на кушетку. Он хмыкнул. Как в кабинете у сексопатолога.

Он так и сделал: плотно закрыл окно, выглянув на секунду во двор — нет, никого, да и кто может приехать в шесть утра?! От очень толстых штор пахло пылью, — конечно, теща умерла, и больше некому следить так же фанатично за чистотой, как следила она — Филиппов закрыл ими окно — такие тяжелые шторы любит Анатолий Николаевич.

Филиппов лег на кушетке и, подняв веки, оглядел комнату: как в гробу, ей-богу. И тут с ним что-то произошло. Он еще не успел настроиться на квартиру Анны, представить, как он входит, как пробирается осторожно по коридору и звоночек ее матери, словно комарик, летит уже вслед за ним, вот он открывает дверь в комнату Анны… И сильнейшее чувство любви охватило его: он увидел, что она еще спит, из-под одеяла высунулась ее цыплячья ножка, ноготки покрашены неровно — бледно-розовым. Филиппов наклонился над ее диваном, поправил одеяло и она открыла глаза, но не удивилась, увидев его, и не смутилась, а разулыбалась, как довольное дитя.

— Знаешь, Анна, я пришел к тебе навсегда, — сказал он, — я никуда больше не уйду из твоего дома, я буду жить с тобой.

— А как же Марта? — Она привстала на локте и встревожилась.

— Марте я оставляю свое физическое тело. И то — не все.

— Но ее жаль! — Вскрикнула Анна.

— И жалость оставляю. Немного, ласковая моя, добрая моя. — Он чуть не застонал, а сам себе показался аптекарем, отмеривающим на крохотных весах дозы порошков. — Мы будем ее с тобой жалеть вместе. Порой.

— Но как же твое тело без души? — Испугалась вдруг она. — Так же невозможно жить!

— Поздно думать об этом, — сказал он, — я у ж е здесь. Я не смогу вернуться обратно. Никогда.

— Никогда?

Комарик колокольчика, наконец, догнал его — и впился ему в сердце.

Филиппов ойкнул. И тут же вспомнил, что жив, и ощутил как по телу побежали теплые токи, точно горячие лучи. Свет пробивался даже сквозь прамчуковские шторы. Птицы пели прямо во дворе, рыжая белка пришла к кормушке — он раздвинул шторы и удивился, что угадал: и птицы пели, и рыжий хвост белки струился по загорелому стволу сосны. Это была жизнь! И Филиппов развел в стороны руки и обнял ее: и реки, и озера, и шумящий зеленый лес, и клубящееся облаками летнее небо, и стаи птиц, и рыжие звери, и голоногие дети, — все, все оказалось внутри его рук — и он, творец этого бессмертного мира, нес его ей, ей, только ей….

Но когда он, пройдя через бесконечность нескольких минут, спустился во двор, чтобы принять в летней кабинке душ, и стал наливать в бак воду из чайника, иначе бы струи оказались совершенно ледяными, он вдруг ощутил, что с ним что-то не так: он был здесь, во дворе дачи тестя, совершал простые, если не сказать элементарные действия, — но что-то с ним было не так — точно он в полумраке не может попасть ногой в домашнюю туфлю, все, что он делал сейчас казалось каким-то механическим, словно все происходило не с ним, нет, с ним, но или во сне, или очень давно… Да, пожалуй, последнее впечатление было самым точным: и дом, и двор, и душ, и он сам под едва теплой водой, казались только в о с п о м и н а н и е м, будто он откуда-то глядит в свое прошлое, как смотрят на экран и автоматически включается в действия, поскольку таковы условия кинематографической игры…Чувство было скорее неприятным. Наверное, это и есть шизофреническое расщепление, одумалось ему вяло. Он обтерся сухим полотенцем и, одеваясь, попытался хоть как-то возвратиться к совпадению чувств и действий, к целостности своего «Я».

И вдруг колокольчик вновь прозвенел. Филиппов суетливо побежал в дом: наверное, мать просит завтракать, нужно сказать ей, что Анна в ванной и сейчас выйдет. И, вбежав, остановился, обескураженный: я же на даче… И вообще, что подумает Аннина мать, если я подойду к ее постели? Идиотизм, ей-богу. Кажется, я рехнулся.

Но я же видел! Видел, как выпрыгнула Анна из постели на коврик, побежала в ванную… И, если прислушаться, я могу различить шум воды.

М-да. Неужели я отделил свое астральное тело, отправил его к Анне, А вернуться обратно — в тело физическое не смог? Бред.

Филиппов наскоро оделся, схватил черный кожаный портфель, пробежал через расцветающий лесок и, остановив первую легковушку, назвал адрес Анны.

«Жигули» домчали его до центра города минут за сорок. Суббота. Она, конечно, еще дома. Торопясь через ее двор, он вдруг вспомнил стихотворные строчки: «Через сирень — такси — с зеленым обещаньем, а ты — через любовь — в свой коммунальный быт…» Как-то приезжала к ним в институт красивая поэтесса, выступала, читала стихи, никому она не понравилась, а Филиппову понравилась, и он стал спрашивать в магазинах ее книжки и даже попросил профорга, Людмилу, пригласить поэтессу снова, мол, ее иррациональная лирика как раз для их сотрудников… Людмила Петровна — ее не так давно проводили на пенсию — честно пыталась выполнить его просьбу, но ничего у нее не получилось: исчезла поэтесса, будто ее и не было. У Анны нашел он вскоре ее сборничек, там и строки эти попались: «Через сирень — такси… Через сирень — такси…»

Анна открыла, улыбнулась, провела в комнату, принесла чай, бутерброды. Волосы ее, еще влажные после купания, пахли июньским лугом, так он сказал ей, пощекотав усами ее маленькое ухо. Чувство раздвоенности покинуло его, пропало неловкое и малоприятное ощущение, что он не может попасть сам в себя, как нога в сапог, он был здесь, в е с ь, и ему было легко, и хотелось петь. Вообще, всю его жизнь, точно знаменитую «Иронию судьбы» Рязанова сопровождали шлягеры «Ты, голубка нежная…» — мысленно пропел он, не без удовольствия представив себя старым соблазнителем, сентиментально влюбленным в легкокрылое создание, порхающее над огнем страсти. Вообще, не только шлягеры, но и оперетки западали в душу Филиппову. Никто бы не мог, наверное, представить, наблюдая, как медленно, мрачно, опустив тяжелые сиреневые веки, он ступает по институтскому коридору, что тело его — такое грузное и даже несколько асимметричное — может проявлять чудо-пластику, танцуя старинное танго или фокстрот, или, ритмично, следовать за рок-мелодией. И самое поразительное, что именно в танце Филиппов становился подвижным, быстрым и гибким. Но он никогда, будучи трезвым, не танцевал. И не напевал при людях; лишь иногда до Марты доносились куплетики, которые он небрежно, но, тем не менее, приятно, то ли напевал, то ли бормотал, закрывшись в туалете или выйдя на балкон.

Но Анна однажды увидела, как Филиппов танцует, и это потрясло ее. Она даже написала в дневнике что-то вроде рассказа: «Танец Ф».

45

«7 августа»

Филиппов вернулся из Венгрии. Там была конференция, и Карачаров направил от института его, что сильно обидело Диму.

— Тема-то моя, а не его, — сказал мне Дима, скривившись. — Ну да ладно, чего там смотреть в этой Венгрии! Если бы в Париж!

— Будапешт очень красивый город!

— И занимает одно из первых мест в Европе по количеству суицидов!

— Да ты что? — Удивилась я

— Закрытая нация.

— То есть?

— Нация с синдромом аутичной страстности… И пьют страшно много. Правда, без русской истерии: накачиваются вином до края, а потом сразу падают — и все.

— Откуда знаешь?

— Пишу сейчас работу о национальных архетипах. Заказ Карачарова.

— Интересно!

— Вот именно! А главное — по теме конференции. — Дима грустно усмехнулся. — И я же вдруг не у дел…

Филиппов позвонил мне вчера поздно вечером и предложил сегодня увидеться.

— Представляешь, сидим в баре, входит американец, спрашивает девушку-переводчицу: «Покажи мне типичного венгра». Переводчица оглядывает всех, останавливает взгляд на мне и говорит: «Вот — он!»

— То есть вы… ты съездил хорошо?

Он засмеялся в телефонную трубку. Смех его всегда мне казался не веселым, а зловещим.

— А переводчица нашей группы дала мне прозвище «грек». И у меня был с ней роман. Такая худая и многокурящая венгерка.

Мы встретились в центре, возле Главпочтамта. Он купил себе новые джинсы, темно-синюю отличную майку и в этих тряпках, обтягивающих его отчетливый живот, напоминал то ли режиссера-итальянца, то ли владельца кафе-гриля неопределенной национальности и сомнительной нравственности.

Но и я, в сущности, выглядела столь же китчево: высокая худая узкобедрая блондинка с длинными волосами, длинными ногами, в белой мини-юбке и белой рубашке с короткими рукавами. Темно-серый, почти черный ремешок подчеркивал пусть не осиную, но вполне приличную талию.

Все встречные прохожие смотрели на нас.

И дважды нас приняли за мужа и жену.

Сначала в аптеке, куда мы зашли, чтобы купить лекарство его сыну Мише. Он заболел ангиной. Женщина-аптекарь, когда Филиппов протянул ей рецепт, принесла таблетки и стала объяснять не ему, а мне, как и по сколько нужно лекарство принимать. Но, видимо, мое лицо выразило, что информация эта мне ни к чему, и аптекарша, чуть смутившись, перевела взгляд больших серых глаз на Филиппова. И мне стало неприятно, а может, и немного больно.

А потом официантка в кафе, когда Филиппов стал с ней рассчитываться за ужин и коньяк, сдачу протянула мне, сказав: «А то муж все растратит». И улыбнулась почти по-сестрински.

Я не ела (только одно пирожное), потому что до сих пор стесняюсь есть в общественных местах, мне кажется, все на меня смотрят.

— На тебя все в кафе смотрели, — потом пьяно бормотал Филиппов, когда мы бродили по старому церковному парку, — мужики с желанием, а девки с завистью.

Но я выпила рюмку коньяка.

Вечер был светлый и жаркий. Мы нашли пустую скамейку, затерянную в глубине листвы, и уже хотели на нее присесть, но я почувствовала, что рядом кто-то есть и, обойдя скамью, обнаружила спящего за ней алкаша — в грязных джинсах и грязной черной майке, небритый, он мирно похрапывал на траве…

— Хорошо ему, — проговорил Филиппов, зло усмехнувшись, — живет, как царь. — Он закурил.

Мы медленно двинулись по тропинке, покрытой пятнами теней, точно шкура ягуара Нетрезвый Филиппов ступал мягко, ноги его пружинисто отрывались от зеленого ворса парковой дорожки и снова на нее опускались. Они казались отдельными существами, и слова Филиппова, а говорил он без остановки, досаждали им, как летняя мошкара…

И когда нам навстречу из кустов выскочила Елена, как потом выяснилось, тоже слегка нетрезвая, мошкара все продолжала кружить, а ноги-звери пружинить, пока мы с Еленой, забывшие, благодаря долгой разлуке, легкому допингу и летней вечерней медовости о напряженности наших с ней отношений, решали, куда нам направляться всем вместе дальше, поскольку облака наших чувств как-то мгновенно слиплись и уже катились, став одним сладким комом, незнамо куда. И решили — к ней. Ее пятилетний ребенок с бабушкой на даче. Гошка у своих. Поцапались. И сильно поцапались. Вырвала я клок из его души, сказала Елена, прихохатывая, теперь в образовавшуюся дыру он водку льет. А дыра, получается, бездонная.

Как это тебе удалось, пробормотал Филиппов. Ноги его остановились. Вурдалачка ты, Елена.

А тебе Гошку жалко, спросила я. И увидела, подняв голову, что солнце одним своим боком уже зацепилось за черные ветви, которые сейчас потащат солнце вниз, вниз, вниз…

У Елены было тихо, пыльно и прохладно. В холодильнике оказалось полно всякой всячины — из Елены получилась шикарная домохозяйка — нашлось и вино. А Филиппов еще в кафе купил коньяка. Он опять с аппетитом поел и выпил, а Елена, стоя, курила и, наклонившись над ним, едва не касаясь его грудью, открыто проступающей сквозь легкую ткань летнего платья, поинтересовалась низким голосом: «А, между прочим, мы на «вы» или на «ты»?

— Между чем и чем? — Филиппов захохотал.

— Я предлагаю перейти на «ты», — Елена словно пощекотала его приятными словами, и он залился смехом таким, искренним и бурным, что все его тело заколыхалось.

Я поняла, что ему льстит, что моя приятельница, которая много моложе его, предлагает не соблюдать условностей, и что за легкостью ее перехода к более простому и свойскому обращению, он угадывает и легкость перехода к чему-то другому.

Было что-то новое для меня и в Елене, и в долгом безудержном смехе Филиппова, и, пока они пили «на брудершафт», я пыталась проанализировать, что же в них удивляло меня. И как мне кажется, я догадалась: Елена выглядела и вела себя почти как уличная девка (говоря архаичным языком моей бедной мамы), а смех Филиппова — в п е р в ы е за долгое время нашего с ним знакомства — звучал по-настоящему искренне, а главное, его смех, обычно мелкий и злобный, или сдавленно-грустный, или горько-саркастический, сейчас был добрым!

— Нет, сначала, я хочу тебя, Владимир, протестировать, — Елена быстро сходила в другую комнату, принесла бумагу и ручку.

— Я готов, — Филиппов озорно на нее глянул. Он то совсем не обращал на меня внимания — может, намеренно? — то резко поворачивался ко мне, сидевшей рядом с ним на диване, и громко шептал: «Люблю!». И Елена не могла не слышать его признаний.

— Возьмите авторучку и на листе нарисуйте дерево, — приказала Филиппову Елена. Я усмехнулась. Ей хочется произвести на него впечатление своей способностью проникать в человеческую психологию. Ради Бога. Я не стану мешать.

Филиппов старательно, точно школьник-отличник, — а он, кстати, учился именно на одни пятерки! — стал рисовать сначала кудрявую крону, потом тонкий ствол…

— Березка. — сказал он, прочертив на стволе черточки, — это вот — она, Анна. Я нарисовал Анну.

— Я потрясена! — Воскликнула Елена, многозначительно вглядываясь в протянутый Филипповым листочек. Надев очки, поскольку как многие «настоящие психологи», — а она уже не первый год работала в диагностическом кабинете, — была близорука. — Потрясающе!

— Я весь внимание, — Филиппов хотел казаться ироничным, но чувствовалось, что он просто сгорает от любопытства.

— Ваша душа-тайна, — Елена сняла очки и прикрыла глаза.

— Мы же с вами уже на ты, — пробормотал Филиппов. И мне показалось, что он сейчас испытывает перед «умным психологом» робость.

— Так надо, на «вы», — подала я реплику. Но не засмеялась. Зачем портить Филиппову удовольствие жадно слушать о самом себе речи ученой девицы?

— Казалось бы, простой рисунок — дерево… — Елена помолчала. — Но сколько в нем содержится информации о вашем характере! Вот, к примеру, сам факт, что выбрана березка…

— Это она, — Филиппов ткнул пальцем в мое плечо, — березка.

Но Елена не обратила внимания на его реплику, сочтя, видимо, ее за шутку. И не очень удачную к тому же.

— Березка — это чистота… Значит, на самом-то деле, вы стремитесь к чистоте, к ясности, к открытости…

Какой, однако, бред, подумала я.

— Ветвей много. Вы — плодовиты как ученый. Но вот здесь, в самом низу, изгиб ствола — это детская травма. У вас была какая-то психологическая травма в раннем возрасте Она могла искривить весь ствол — что означает жизненный путь — но искривила только начало пути, а дальше ваши внутренние психологические резервы оказались сильнее. Много травы возле ствола — выраженная сексуальность. — Елена сделала многозначительную паузу. — Но вот какие-то торчащие ветки без листьев — это последствия перенесенных тяжелых стрессов и агрессивность. Вы — очень агрессивны!

— А что меня ждет? — Филиппов смотрел на Елену с почтительным и тревожным доверием. И вновь я не стала им ничем мешать.

— Вы склонны к внезапным бурным страстям. К неожиданным сильным влюбленностям. — Во взгляде Елены появилась поволока. А Филиппов покраснел.

Дальше мне не хочется ничего писать. Одним словом, я ушла одна, а Филиппов остался у Елены. Было ли что у них, зачем гадать. Он позвонил на следующий день, сказал, что «пьяный в стельку», не заметил моего исчезновения… Но одно впечатление этого лихорадочного вечера — танец Филиппова и Елены — не могу не описать. Потому что была просто потрясена.

ТАНЕЦ Ф.

Это был фокстрот.

Да, фокстротик из тех, что иногда звучали у нас в доме. Мама говорила, что их любила ее мать, моя бабушка. Мелодия сладкая и страстная, но несколько театральная.

Филиппов встал и, галантно склонившись, пригласил Елену. Она плотоядно улыбнулась.

И вдруг — после нескольких тактов — их тела точно отделились от них или от моего представления, какие они — Филиппов и Елена — тела нашли друг друга и превратились в сообщающиеся сосуды, по которым стала перетекать музыка, увлекая их за собой и меняя их форму — пока не растворила их вовсе — и вместо пластически меняющихся сосудов я увидела колышущихся змей, которые, точно опереточные танцоры, изгибались и подпрыгивали, сверкая чешуей, их многочисленные хвосты взлетали то вверх, то вниз… Это было потрясающе.

Но мне так хотелось все-таки отделить Филиппова от Елены, и я — с усилием — сосредоточилась только на его округлом танцующем теле. Оно плавно колыхалось, как волна, взлетало, словно легкий шелковый шарф… Оно было воплощением пластики, гибкости, волшебного чувства ритма.

И вдруг я словно ощутила взгляд Филиппова: нет, он танцевал самозабвенно, глаза его зеркально блестели и вряд ли видели не только меня, сидящую на диване, но и свою партнершу. Но чувство, что Филиппов на меня смотрит все усиливалось. Это был взгляд скорбной любви — и мурашки побежали по моей коже. И тогда я подняла голову и почему-то посмотрела в верхний правый угол комнаты. Сначала я решила, что там, под потолком, висит портрет, но через секунду поняла — это же лицо Филиппова! Его глаза смотрят на меня, не отрываясь. Потом лицо исчезло. Я вновь перевела взгляд на танцующих: расширенные зрачки Филиппова блестели, точно у больного эпилепсией, щеки были бледны, а под вьющей влажной черной прядью набухали капли пота.

Музыка резко кончилась».

46

С момента исчезновения Василия Поликарповича прошло уже недели три. Впрочем, я могла и ошибаться. Если бы мне сообщили, что в этом городе, городе моего детства, время течет как-то по-иному, меня бы это вряд ли удивило: я теперь постоянно ощущала какие-то непонятные «выпадения» из одного состояния в другое, сначала воспринимавшееся как чужое, а потом начинавшее доминировать — так, что состояние, из которого я недавно выпала, как птенец из гнезда, уже вроде мне и не принадлежало. Путаница происходила не только с моими самоощущениями, но задевала и материальные предметы. Я могла умываться в ванной комнате Дубровина, крайней узенькой, облупленной, как вдруг мимо приоткрытой двери пробегала тень собаки, и я, подставив лицо теплой струе воды, мгновенно попадала в какую-то иную ванную, чистую и светлую, красивую и просторную, и м о я собака лаяла за дверью. Вытерев лицо и шею, стареньким вафельным полотенцем, я еще какое-то время бродила по д р у г о й квартире, но вспоминала через минуту, что у меня нет никакой собаки, что сейчас я нахожусь в чужом и холодном городе, что в данное мгновение брожу среди пыльных коробок и рюкзаков Дубровина, что квартира никак не продается, покупатели ходят почти каждый день, некоторые соглашаются, но потом почему-то отказываются… и так уже — сколько? — и тут я переставала плести эту грустную вязь… сколько дней, сколько дней…

Иван, приятель Василия Поликарповича, резко бросил пить. Старик исчез после их тихого вечернего выпивона, посвященного прощанию Ивана с одинокой жизнью вдовствующего графа в изгнании. Иван рассказал, не без скупой мужской слезы, наверное, что встретил тоже одинокую — и романтичную! — женщину и теперь собирается жениться. Наверное, признание молодого друга вызвало у старика некоторое досадное раздражение. Правда, он пропел ему, безбожно перевирая мелодию, «Прощальный ужин», однако, когда Иван уходил, старик так треснул дверью по стене, что посыпалась штукатурка.

— Обидно стало Василию Поликарповичу, но что поделать: его-то годики ушли — укатились под гору, — Иван закурил и покачал головой.

Мы сидели с ним в скромной забегаловке-однодневке, сильно и грубо подражающей «Макдоналдсу», который пока в здешних местах не появился. Когда я сказала Ивану, что уже много дней не вижу старого соседа, он, совершенно непритворно, удивился.

— Неужели на него так подействовало, что я решил завязать? — Он торопливо достал из пачки «Бонда» сигарету и закурил.

А как же насчет курения? Никотин — яд и тэ дэ и тэ пэ?

— Брошу, обязательно. — Иван самолюбиво покраснел.

Я сама нашла его и сама решила с ним поговорить. И не о Василии Поликарповиче. Мне как-то о не верилось, что со стариком что-то серьезное. Найдется.

Мне хотелось, чтобы Иван опроверг или подтвердил мои опасения: Анну з а с т а в и л и уйти из жизни. Хотя понимала: вряд ли я смогу узнать от уволенного эксперта, проводившего большую часть времени в алкогольном тумане, нечто определенное. Но у меня самой все последние дни была такая смутность и смута в душе: одно дело быть уверенной в том, что свой скорбный выбор сестра сделала сама, и совсем другое — предполагать, что некто заставил ее это сделать. И потому-то я решила все-таки встретиться и поговорить с Иваном. Больше мне говорить на эту тяжелую темы было не с кем.

Но выдавать Дубровина мне не хотелось. Зачем? Никакого следствия никто не ведет и показаний свидетелей не собирает. Имени Филиппова он не назвал, хотя без сомнений подразумевал именно его. Да, и нет у меня уверенности, что Дубровин подтвердил бы должностным лицам то, что говорил мне. Он и слова-то определенного не употребил. И, конечно, ничего бы конкретного не сказал следователю, от всего отрекся, легко найдя себе оправдание — мол, страсть есть страсть, она, как вещь в самой себе, непостижима, а, значит, и неподсудна.

— По-моему ваше предположение, Иван, имеет под собой основания, — сказала я, отставляя казенный стакан с недопитым кофе, — за тем, что произошло с моей сестрой, проступает замысел другого лица.

— То есть дело пахнет статьей? — Иван не то, чтобы оживился, но весь как-то подобрался. Он всегда, видимо, мысленно надевал служебный костюм, когда речь начинала идти о чем-то смахивающим на криминал.

— Да не пахнет, грустно сказала я. — в том-то и дело. Нет никаких доказательств, неизвестно к т о… но…

— Говорите!

— Но… в общем, один человек почти уверен, что ее принудили это сделать.

— Кто этот человек?

— Не могу вам назвать его имя, простите. И потом, я уверена, что он не станет повторять своих слов еще раз. У него вырвалось случайно.

— Ясно. — Иван помолчал, выталкивая дым ноздрями. — В квартире вашей ничего нового? Больше ничего не исчезло?

Как-то я успела забыть и об исчезнувшем полотенце, и о моей фотографии на ковре. Теперь я одна в квартире Анны не бывала — только с очередными претендентами на ее приобретение. Меня всегда сопровождал Дубровин.

— Да, по-моему, все так же.

— А вы проверьте. И, главное, вы дневник Анны дочитали?

— Еще нет. Но осталось немного. Она только сначала записывала все подряд, или почти все, а потом от случая к случаю, и, как мне кажется, только что-то очень для нее важное.

— Дочитайте сегодня… Сможете?

— Не знаю. Попробую.

— И завтра давайте встретимся вновь.

Я первая поднялась и хотела уже выйти из уличного кафе, но вспомнила о старике-соседе. И почувствовала такую острую жалость к одинокому никому не нужному человеку, что удивилась сама: ведь я знаю его так мало… он всего как полтора года переехал в наш подъезд… Полтора года? Переехал? Я. наверное, побледнела, потому что Иван посмотрел на меня с беспокойством и поспешно спросил: «Что с вами?»

— Бедный Василий Поликарпович, — проговорила я, пока моя рука нащупывала в сумочке пачку с сигаретами. — Найдется ли … —.

— Жаль, — выдавила я, поспешно выскакивая из кафе. — Меня затошнило. Это был страх.

(…)

Все будет хорошо, через полчаса думала я, медленно проходя через сквер, цветным пятном оживляющий серый, сталинской застройки, центр города. Уже цвела черемуха, было прохладно, но безветренно и солнечно, первые цветы проклюнулись на аккуратных клумбах. Я поглядывала вокруг, впитывая майские ароматы и яркие краски, пока моя душа не заполнилась до краев музыкой живительных запахов и переливами зеленого — животворящего — цвета. Мне стало хорошо. Мое тело точно зазвенело и в нем вновь — каждой клеткой своей — улыбалась всему миру, расцветающему вокруг, сильная и здоровая молодость.

Не надо печалиться, вся жизнь впереди… Была такая песенка во временя моего детства! Вся жизнь впереди, надейся и жди!

Настроение у меня — прости, сестра! — стало таким лучезарно-летучим, так мне стало спокойно, легко и свободно дышать, что все, долгое уже время мучащее меня: и разрыв с Максимом, и твой мрачный город, сестра, и шизофренический Дубровин с его капканом, предназначенным персонально мне(о, в такие светлые минуты все замыслы и помыслы знакомых людей предстают, как на ладони!), и старик, пропавший из собственной квартиры, и мой театр, из которого меня уволили в мое отсутствие, и Елена, которая довела Гошку сначала до бутылки, а потом и до психушки …

И тут я остановилась, как вкопанная. Все-таки спасибо тебе, речь, за добротные шаблоны. Именно — остановилась, как вкопанная.

Елена? Довела Гошку? А я-то, откуда это знаю? Я еще не дочитала… и не листала… и даже не просматривала по диагонали, что там дальше!

Яркий майский день как-то мгновенно превратился в чуть ли не октябрьский, серый и холодный. Белая куртка продувалась насквозь сильным, жестким ветром. Я, замерзшая и унылая, стояла перед своим старым, старым домом, возле двери которого суетился щупленький мужичонка, мастеря кодовый замок. Вот еще новость, зачем он здесь? Люди в подъезде, по-моему, самые обыкновенные, кинозвезд и поп-певиц нет, это же не столица, да и успевших за годы так называемой «перестройки» прихватить из казенных карманов кругленькую сумму, тоже, кажется, здесь не видать. Ну да ладно, пусть мастерит — подъезд станет чище.

Я прошла в сырую прохладу, стала подниматься по каменным ступеням… И в квартире было холодно: то ли ветер дул с той стороны, куда смотрели давно не растворяемые окна, то ли так остыли стены из-за мертвых батарей: уже отключили тепло.

Многозначительные размышлизмы обычно приходят ко мне в связи с наблюдениями за самыми незначительными и ничтожными вещами. Так и сейчас, вспомнив про конец отопительного сезона, я подумала о царе Соломоне, и о том, что мысль как таковая не исчезает, и не просто не исчезает, а, точно долгая нить, тянется, тянется через все времена, нанизывая на себя случайные факты, чтобы когда-то встретиться с иной мыслью и вызвать мгновенную вспышку, благодаря которой нанизанные на нить события замкнутся в бесконечное ожерелье истины. Ты, сестра, уже только там — в пространстве истины…

Я прошла по комнатам, вошла в кухню, постояла, заглянула в ванную.

Иван просил меня проверить, все ли на месте в квартире. По-моему все. И даже… даже то самое махровое полотенце, исчезнувшее не так давно!

Я так не ожидала его увидеть снова висящим в ванной комнате на пластмассовом крючке, что сначала сильно струхнула: мне даже почудилось, что из всех углов за мной следят невидимые глаза. Но потом я постаралась все обдумать рационально. Преодолела страх, поставила в кухне чайник, приготовила кофе, и с чашкой горячего тонизирующего напитка уселась в комнате в кресло, скрестив ноги.

И вдруг мне вспомнилась знаменитая юмористическая интермедия, кажется, Жванецкого, которую с блеском исполняли два артиста: «— А это… вот это… вот это что? Что? Что? — Что — что? — Вот это! Вот это! Что? Что? — Это — полотенце!» И я — расхохоталась.

Какая-то мистификация, ей-богу! Кому-то нужно — я теперь, после своего отрезвляющего смеха, уже не сомневалась, что незримый диалог со мной с помощью исчезающих и появляющихся вдруг вновь предметов ведет не потусторонняя сила, а некто вполне вещественный, более того, мне хоть косвенно, но известный, причем имеющий цель — чтобы я начала очень сильно бояться. А страх, как известно, способен вызвать даже острое психическое расстройство. Значит, можно предположить, что кто-то хочет свести меня с ума.

Зачем? Кому я причинила зло?

Другой вариант: кто-то заинтересован в том, чтобы я, решив, что в квартире творятся какие-то темные дела, возможно, связанные с нечистой силой, уехала как можно скорее из города моего детства, передоверив ведение дел по продаже квартиры другому… Ему? Кому?

Пришел мне в голову и третий вариант: интрига. Некто просто интригует меня: так сказать искусство ради искусства.

Нет, все-таки недаром душа моя сегодня утолила жажду из майского фонтана — я опять чувствовала в ней силу и ясное спокойствие. Для меня главное — понять. Явление, смысл которого интуиция разгадала, обычно перестает пугать.

Сейчас мне стало ясно: за исчезновением полотенца могло стоять необъяснимое и неуправляемое — пусть чья-то безудержная страсть, но его появление снова на том же месте — знак твердого рассудка, сознательного замысла. Теперь осталось только узнать, кому сей рассудок принадлежит. Именно н а м е р е н н о с т ь происшедшего полностью успокоила меня. И даже слегка подзадорила: неужели я не смогу открыть имя того, кто пытается управлять мной с помощью хитроумных деталей? Неужели я не обыграю его, в конце концов!?

Все-таки это, скорее всего, Дубровин. Но — зачем?

Или — Филиппов?

Пожалуй, кандидатуры только две. Надо скорее встретиться с Владимиром Ивановичем Филипповым. Прочитаю до конца записки Анны и тут же позвоню ему.

Момент настал.

Пора, наконец, вспомнить, что я приехала в этот город — не продавать квартиру, я бы могла это отложить на неопределенный срок или передоверить, а для того, чтобы выполнить просьбу Анны. Просьбу, до сих пор неизвестную мне. Хватит проваливаться в туманные пласты ощущений! Нужно сделать то, ради чего я нахожусь здесь, потеряв работу, Максима, уйму времени!

Я опила кофе, поставила пустую чашку на ручку кресла, рискуя неосторожным движением смахнуть ее на пол, прикрыла глаза. Белая страница появилась перед моим внутренним взором, а на странице буква за буквой проступала надпись.

И я прочитала ее: «Я послала тебя за ним. Я жду его здесь».

Наверное, очень сильное чувство, точно мгновенно вспыхнувший пожар, на какое-то время опустошает душу, и, когда она медленно начинает вновь наполняться жизнью, все, что предшествовало огню, представляется теперь ей странно далеким.

Всего час пробыла я в пустой квартире, но сейчас, вспоминая, я вижу закат в окне подъезда: спускаюсь по темным ступеням, а вдалеке, над крышами домов, краснеют облака. И лето. Не майский прохладный день, пропитанный сладковатыми ароматами, а летний вечерний свет, летний закат… Середина июля. Я вспоминаю, как, войдя к Дубровину, сняла босоножки, приняла душ, легла в кровать (у него, противореча общему впечатлению от квартиры, всегда было чистое и приятно-холодящее постельное белье), и стала читать записки сестры. Мне было уже просто необходимо дочитать их до конца.

47

«1 января …

У нас защита моей диссертации прошла, но со скрипом. Филиппов был в счетной комиссии. Его секретарша, Неля Петровна, потом сказала мне, когда был фуршет и пили «Шампанское», что «Владимир Иванович так волновался, так волновался». А он, на следующий день, придя ко мне, сравнил прошедшую защиту с «полетом со свечой во мраке». И признался, что не хватило голоса, и пришлось ему самому срочно ехать домой к парализованному после инсульта ученому Тимофееву. которого я не видела никогда, за его слабым «да».

Новый год я встретила дома, с мамой и тетей Сашей. Наш завлаб Дмитрий Дмитриевич приглашал меня в свою копанию, но я не пошла: без Филиппова мне везде скучно.

Настроение у меня сейчас, когда я пишу эти строки, неважное: смотрю бесконечные концерты по телевизору, читаю «Другую жизнь» Трифонова в очень старом журнале «Новый мир». Алина отдала мне много журналов и кое-какие книги, потому что они весной уезжают в Америку всей семьей. Читаю и думаю о том, что будет если защиту не утвердят. Дело в том, что именно сегодня ночью мне приснился такой сон: будто я сижу на какой-то скамейке, глядя на забор, похожий на кладбищенскую ограду. И все это: и я сидящая на скамейке, и ограда, — точно помещены в огромной пустоте, и в этой же пустоте вдруг появляются люди в сером, в серых костюмах и говорят мне, что мою работу не пропустят. А я спрашиваю: Отклонят до следующей попытки? Они: нет, навсегда.

Когда я была совсем крошкой, однажды с покойной бабушкой, матерью отца, мы гуляли в сквере. Я помню, мы сели с ней на скамейку, и мои ножки еще не свешивались вниз, а лежали на деревянных планках сиденья прямо, точно у большой куклы. Наверное, я очень боялась свою бабушку. потому что, когда к нам подсел мужчина в сером плаще, «серый дядя», наклонился ко мне и спросил, «девочка, твоя бабушка — Баба Яга?», я так сильно испугалась, что помню свой страх до сих пор. Я была уверена: он сказал правду! И я даже догадалась, кто он — конечно, сам черт! И первый детский сон, который мне запомнился: за мной гонится черт, а я убегаю от него по пустынным улицам.»

«14 марта.

То ли я подчиняюсь чужой воле, то ли просто угадываю чужие желания и почему-то не могу, даже в ущерб себе, их не исполнить. Даже дома я замечаю: иногда моей бедной маме почему-то, неосознанно, конечно, хочется, чтобы я вдруг повела себя с ней не ласково, а грубо, чтобы сказала ей, что-нибудь обидное. Потом она плачет, клянет судьбу, зовет свою скорейшую кончину, поплакав, прощает меня, а потом лежит — раскрасневшаяся, довольная и читает книгу. А перед тем, как я проявлю раздражение, наговорю ей некрасивых слов, она чаще всего выглядит очень плохо: бледно-землистое лицо, морщинистые щеки, но после конфликта молодеет лет на пятнадцать, честное слово! И еще: я в с е г д а не хочу ее обижать, но иду на поводу ее бессознательной воли — и обижаю. Правда, анализируя, как и почему получилось, что я вновь с мамой поссорилась, я порой нахожу какой-нибудь крохотный повод: иногда это ее реплика, иногда какой-то обрывок разговора ее и тети Саши, вроде ко мне и не относящийся…

И вот, с Дубровиным получилось то же: я подчинилась его сильному желанию… Причем, понимая, что он нарочно напоил меня «Шампанским», чтобы уложить в постель, будучи уверенным в том, что иначе он от меня получит только отказ. Потом мне стало так стыдно из-за того, что произошло, и я как садист, нарочно сказала, что все получилось из-за двух бокалов вина. То есть я исполнила его желание, а сама совсем этого не хотела, пошла на поводу именно его воли, а свою волю — отключила! Зачем!? Неужели я просто пожалела его?!

Нет, нужно серьезно попытаться понять, что за всем эти стоит: за конфликтами с больной мамой и за моим безволием, проявившимся с Дубровиным.

Когда у нас с мамой все спокойно, я почти забываю о ней. Только ее звоночек — колокольчик заставляет меня вздрогнуть: мама! Но после ссоры в течение нескольких дней я ни о чем другом и думать не могу: моя вина перед мамой жжет меня и жжет. Я не только окружаю ее большей заботой, чем обычно, но буквально служу ей — всем своим «я» — и душой, и телом. И она расцветает. А у меня обычно дня через два-три обостряется тонзиллит. Но и сразу же после конфликта я выгляжу так, что страшно смотреть в зеркало: под глазами мешки, морщинки в уголках рта, провалившиеся щеки, бледно-зеленая кожа… Однажды тетя Саша с присущей ей простотой сказала, что моя мама живет, как лиана, только благодаря мне. Да, наша с мамой психическая связь несомненна: если я просыпаюсь ночью, значит, только что проснулась она и подумала обо мне; если у меня, например, заныло плечо, значит, это ее плечо сильно заболело от долгого лежания, если она радостно лежит и напевает, обычно и у меня хорошее настроение… Можно предположить, что ей давно не хватает своей энергии и мой взрыв раздражения — ее энергетическая пища, которая потом в качестве долгого десерта сопровождается моим усиленным вниманием и нежной дочерней заботой. Мама сама и провоцирует ссору. Но как-то не хочется верить в это психологическое клише. Может быть, все проще: у нее, неподвижной и несчастной, накапливается сильнейшее раздражение против жизни, столь несправедливой к ней, она ведь часто об этом говорит, и я, ее дочь, полная жизни, счастливая, как ей кажется. имеющая поклонников и просто способная бродить сама по себе, вдруг начинаю восприниматься ею именно как сама квинтэссенция этой — враждебной к ней — цветущей, бурлящей жизни. Это ее, а не мое раздражение прорывается вдруг наружу! Ведь, когда м о е плечо начинает ныть, обычно плечо мамы перестает болеть!

Хорошо, пожалуй, получается логично. Но почему после конфликта мама молодеет и розовеет, словно выпив бокал легкого вина, а я — опустошенная и несчастная — ведь мне невыносимо больно обижать мою бедную мамочку! — еле волочу ноги и выгляжу ужасно? Вот! Наверное, мама, ссорясь со мной, выслушивая мои раздражительные упреки, видя в моих глазах ненависть — она сама говорит, что я смотрю на нее в такие моменты, как волк! — мысленно торжествует, потому что, ненавидя, крича, раздражаясь, жизнь уничтожает самое себя! Мама ликует! Ей нравится, что мне, символизирующей для нее отринувшую ее жизнь, очень плохо, а совсем не хорошо. Значит, в глубине ее души, темнеет воронка — это жажда смерти, своей смерти, отнюдь не моей, но я для нее — это как бы она, но здоровая, потому уничтожить меня, значит, победить!

Но ведь все может быть гораздо проще: ей не хватает внимания, получив порцию, пусть отрицательную, она оживает, а я выгляжу так плохо из-за чувства вины: я и вижу себя в зеркале безобразной, именно потому, что безобразно, с точки зрения моей души и совести, себя веду.

Теперь о Дубровине…»

Дойдя до этого места, я решила пойти принять ванну, пока Дубровина нет дома. Погрузившись в теплую воду, я вновь, вопреки чтению записок сестры, стала снова размышлять о том странном месте, куда случайно или, наоборот, слишком неслучайно, попала — о квартире Дубровина.

Несмотря на пыль, покрывавшую полки с книгами, рюкзаки, какие-то старые тюки и картонные коробки, дом не казался грязным, он поражал другим — каким-то разнообразно проявленным уродством. Полки для книг были самодельные, сколоченные грубо, покрашенные некрасиво. К тому же и краска уже пооблупилась, потеряла свой цвет. А картины, висящие над кроватью, тоже какой-то несоразмерно большой по сравнению с малогабаритным миром квартиры, были так безвкусны, отдавали таким примитивным, пошлым дилетантизмом, что мне хотелось, глядя на них, заплакать от отчаянья. Вся мебель в квартире производила впечатление слегка подремонтированных деревяшек, найденных на свалке. Но томик Торо на одной из книжных полок, подчеркнуто поставленный впереди других книг так сказать лицом к входящему, недвусмысленно намекал, что все в этом доме намеренно примитивное и единственный житель этого не очень нормального мира во многом следует за Торо.

Однако, мне всегда казалось, что художественный манифест Торо не лишен ни вкуса, ни меры, ни даже эстетического блеска… А здесь! Все так убого, так криво и косо, так безвкусно и навязчиво-неряшливо. Даже ванная комната. Несмотря на чистые стены и пол, отдыхать и мыться в ванной можно, только закрыв глаза. Все — так же уродливо, как и повсюду, в квартире: чтобы за край ванной, граничащий со стеной, обитой клеенкой, не стекала вода, кто-то — боюсь, что сам Дубровин! = грубо и торопливо напихал в щель какой-то белой замазки. Для босых ног нет никакого коврика, но из-под ванной торчит криво сколоченная деревяшка и на нее предлагается наступать нежным женским ногам! В квартире Дубровина уродливо абсолютно все. Почему? Может быть, он сам внутренне ощущает себя уродом?

И вдруг мне вспомнилась наша с сестрой тетка, не очень красивая, вышедшая замуж за весьма скромного мужчину, незнаменитого, небогатого и невидного собой, но тайно, в юности, мечтавшая стать актрисой и, пожалуй, обладавшая явным артистизмом, с годами превратившимся в истерию. Я часто удивлялась, почему она совершенно не следит за собой, одевается как попало, и я однажды спросила ее об этом. Она ответила зло и быстро: «А по мне так или все или ничего». И я поняла, что она имела в виду.

И на безобразном острове Дубровина, созданном безвкусно и убого по чертежам чужих биографий, в любой момент мог раздастся страшный вопль — вопль о чем?

И в этом момент я похолодела от неожиданности: кто-то осторожно, с наружной стороны, задвинул защелку двери в ванную комнату. А я помнила, что нарочно оставила входной ключ в замке, чтобы Дубровин не способен был войти в квартиру, не позвонив, а я могла бы спокойно расслабиться, полежав воде.

Я молчала, и некто, стоящий за дверью, молчал тоже. В зарубежных фильмах впечатление от подобных сцен обычно усиливается внезапным ревом сирены за окном или рокотом мотоцикла. В наших фильмах прошлых лет, тяготевших больше к псевдорефлексии, нежели к киноэффектам, такое тягостное молчание затягивалось минуты на три, а из крана навязчиво капала вода.

Я лежала в старой безобразной ванне, упирающейся всеми своими боками в отвратительные, изжившие свой век еще до постройки дома, уродливые трубы, под клетчатой, местами порванной клеенкой, в хрущобе…Впрочем, на Хрущева, которого сместили, когда мне, кажется, было около года. а может, даже еще до моего рождения, мое раздражение не распространялось: он был нормальный, умный, хитрый и живой человек, и стремился выселить людей побыстрее из жутких бараков, вот и все.

Но вода из крана, тем не менее, действительно капала.

И капала и капала.

Я прикрыла глаза, буквально на секунду, забыв, что за дверью кто-то есть — и тут же мне представился Дубровин, стоящий на коленях и пытающийся подглядывать в щель, между полом и стершимся краем двери.

— Я все вижу, — сказала я громко, — твой длинный нос торчит!

— Сквозь дверь видишь! — Голос, ответивший мне, и в самом деле принадлежал Дубровину.

Я расхохоталась!

— А тем не менее, я не открою. Теперь ты у меня в плену.

Эге, он, кажется, от Генри Торо перешел к Фаулзу, мелькнула у меня мысль… Учитывая Дубровинский идиотофанатизм, ситуация может начать развиваться…

— Открой, Сережа!

— Не открою.

…по модели «Коллекционера». Этот роман лежал, разделенный множеством закладок, на одном из ящиков, служившем, видимо, журнальным столиком.

— Ну брось шутить.

— Я не шучу. Я хочу, чтобы ты подписала одну бумагу. — И он просунул в щель между торчащим клочком линолеума и занозистым низом двери неряшливо оторванный клочок, на котором было написано следующее: «Я открою дверь, если ты напишешь внизу под моим предложением: «Да, согласна». А ниже следовало само предложение: «Выходи за меня замуж».

Я чуть было не рассмеялась, нет, не насмешливо, наоборот, я как-то сразу Дубровина поняла: ему ничего не оставалось кроме вот такого хитроумного, как ему думалось, и з о б р е т е н и я, именно потому, что как раз моего смеха — и не сочувственного, отнюдь! — он и опасался.

— Да, подпишу, подпишу, — согласилась я. Господи, мы же не у нотариуса! И не в церкви! Чего не подписать? Откручусь потом как-нибудь. Спущу на тормоза.

Он сунул мне под дверь еще и стержень (целой авторучки у него, разумеется, в квартире не нашлось) и я нацарапала: «Хорошо. Ку-ку», по-моему глуповато ухмыляясь.

Дубровин тотчас же открыл дверь в ванную и радостно предложил мне выпить за помолвку. Два бокала уже золотились в его загорелых ладонях. Из одного он торопливо отпил.

— За нас!

— Ты зачем полотенце брал? — Внезапно спросила я, сделав маленький глоток.

Дубровин перестал пить и глядел на меня, явно не понимая, о чем я.

— Я не брал никакого полотенца, — сказал он. — Они все там… У меня нет больше. — Он указал кивком головы на дверь в ванную.

— Я — не о твоих полотенцах.

— Ну, может, в чемоданах что-то и есть, мать у меня была прижимистая, но я и сам не знаю, что у нее где припрятано, — он даже слегка покраснел и явно был удивлен.

Я почувствовала: к желтому пушистому полотенцу, которое держали дорогие мне, тонкие пальцы, Дубровин не имеет никакого отношения.

Однако, сцена импровизированной помолвки была смята.

48

Оставался Филиппов.

Встретиться с ним и… выполнить просьбу сестры. Сердце мое сначала точно куда-то провалилось, а потом застучало сильно-сильно. Все мне только привиделось. На самом деле я ведь не знаю, о чем хотела попросить меня Анна. Отбросить мистику. Встретиться. Поговорить. О чем? О полотенце? Я усмехнулась. Если Филиппов не при чем, он решит, что у меня не все дома. Я усмехнулась. У меня дома вообще никого нет. Детский каламбур.

В который раз я шла по утреннему проспекту… И фонтан, и темная арка, и…

— Я, собственно, вас и жду. — Силуэт мужчины, отделившись от влажной стены, качнулся мне навстречу. Окажись он Филипповым, я бы, наверное, упала в обморок.

— Василий Поликарпович?!

— Он самый.

От него слегка припахивало перегаром, но как всегда, старик держался с достоинством и припадал на больную ногу, ступая рядом со мной, четко и равномерно, точно вычерчивал своей походкой кардиограмму совершенно бесстрастного сердца.

Мы подошли к подъезду. И тут я вдруг вспомнила: я ведь никому не говорила о том, что собираюсь утром зайти в старую квартиру, откуда же старик об этом проведал?

— Вы сказали, Василий Поликарпович, что ждали меня, — мы поднимались по лестнице, и приостановились у почтовых ящиков. — Вас Иван предупредил о моем приходе? — Я решила схитрить.

— Иван? — Старик наклонился, пытаясь разглядеть через небольшие, слегка заржавевшие дырочки ящика, есть ли ему какая-нибудь почта. — Воруют, — сказал он с досадой, — у кого-то ключ подходит, а может, хулиганье гвоздиком открывает! Ни открытки. Ерунда!

Он выпрямился и снова стал подниматься по лестнице. Я заметила, что из его нагрудного кармана выглядывают несколько крупных денежных бумажек. О моем вопросе, наверное, он просто забыл. Взяв за подсказку знаменитое «Мы пойдем другим путем», я, уже у дверей квартиры, сказала приветливо: «Вы ждали меня, Василий Поликарпович, хотели поговорить?» — и тут же, по его бессмысленно-удивленному взгляду, поняла: старик, как часто это бывало, просто интересничал: меня он не ждал, и никого, по-видимому, не ждал, а просто возвращался и приостановился покурить в арке… Возвращался?! Откуда!?

— Мы вас потеряли, Василий Поликарпович, — запоздало обрадовалась я, — а вы вот, здесь, нашлись! Вы к родственникам ездили? Иван так волновался…

— К родственникам? — Переспросил старик. Он уже открыл дверь в свою квартиру и, повернув голову, подозрительно взглянул на меня. — Никуда я не ездил. В больнице лежал.

— В больнице? Что-нибудь серьезное?

— Обследовался. — Василий Поликарпович помедлил на пороге, наверное, размышляя пригласить меня зайти или нет, но не пригласил, а, извинившись, прошел к себе и закрыл за собой дверь.

А он, оказывается, человек настроения, подумала я. Сначала обрадовался мне, а потом и в гости не позвал. И деньги получил, даже вроде немалые, а все равно мрачен. Неужели у него такая большая пенсия?

Дверь в квартиру сестры опять не открывалась. Кстати, как все-таки Дубровин, когда я принимала ванну, тогда проник в дом? Ведь мой ключ торчал в замке?

И в этом замке тоже был ключ. Кто-то закрыл дверь изнутри. У меня похолодели ладони, но я заставила себя нажать кнопку звонка.

И дверь тотчас же открылась. На пороге стоял… Дубровин.

— Ха-ха, сказал он, — не ждали, мадам?!

— Хватит меня интриговать, — рассердилась я, входя в квартиру и плюхаясь в кресло. — Давай заваривай кофе и рассказывай мне все начистоту Откуда ключ, зачем ты бросил на палас мою фотографию и тэ дэ и тэ пэ. И вообще — к чему весь этот балаган!

— Ключ, моя дорогая, вы сами и потеряли.

— Что за чушь! Он — вот он!

— Значит у тебя было два ключа.

— Как два?

— Ты сказала мне вчера, что сегодня утром будешь здесь, я решил подъехать, подъехал, вышел из машины. вбежал в подъезд, поднялся по лестнице, думая, что ты уже дома…

— Это не мой дом! — Сердито поправила я.

— …и вдруг вижу, у дверей лежит ключ. Я решил, что ты его потеряла. Поднял, попробовал открыть дверь — подходит. Вот и все. А ты сразу какой-то детектив разводишь: где фотография, где ты был. Я был за углом. — Дубровин захохотал, как всегда, картинно. — Тоже мне следователь по особо важным делам. — Прибавил он.

— Хорошо, — сказала я устало. — Но как ты открыл свою дверь, когда я была в ванной? Я же вставила в замок ключ?

— Женщины — тяжелый народ, — Дубровин усмехнулся. — Для того, чтобы замок был закрыт, нужно хотя бы повернуть в нем ключ. А что с того, что ключ в замке, а замок не закрыт?

— Я забыла закрыть дверь? — Смутилась я.

— Конечно! — Дубровин, поставив на журнальный столику чашки с кофе, поднял театрально вверх руку и я поняла: сейчас последует речь И она не замедлила вылиться на меня, как поток водопроводной воды из сорванного крана.

— Что вы вообще из себя представляете — бабы! На вас, на вашем самообольщении держится вся цивилизация! Не будь ваших неистощимых потребностей, деньги бы уже отмирали! Это вам — надо плечи украшать шкурой убитого зверя! Вы требуете антрекот! А потом вступаете в общество зеленых — лицемерные, низкие потребительницы! Любите ли вы кого-нибудь из мужчин за его духовность! Конечно, — но после того, как ваш избранник получит Госпремию или что-нибудь еще более ценное, лучше зарубежное. Тогда вы и лишения с ним разделите. И то — лишь ради его славы! Майя мира — именно в женщине. Она несет человечеству вечную иллюзию — иллюзию, что так и надо жить — набивая утробу, вешая на себя бриллианты, купаясь в рекламе…

— Майя мира — в женщине, — с каком-то смысле ты прав, — сказала я, прорвавшись через уже ослабевающий поток, — еще Андерсен в Дюймовочке…

— Ну я тебе про Фому, А ты мне про Ерему! — Грубо брякнул Дубровин. И тут же замолчал. Не встречая сопротивления, его речевое словоизвержение обычно почти мгновенно гасло, точно неумелый лесной костерок.

Я мысленно улыбнулась.

— У тебя в волосах пушинка, — Дубровин наклонился к моему плечу и провел по нему рукой. — Все.

И тут я ощутила озноб У меня короткая стрижка! Это у моей Анны волосы ложились на плечи, значит Дубровин снял пушинку не с моих, а с е е волос!

Опять!

Нет, в этом городе больше оставаться нельзя! Здесь какой-то Солярис, честное слово! Все подпадают под его гипнотическое воздействие!

— Послушай, Сергей, — сказала я раздраженно, — у меня мальчиковая стрижка, а ты пушинку находишь где-то у моих предплечий… Это же у Анны были длинные волосы! Ты по-моему все время общаешься на самом деле не со мной, а с ней, у тебя с ней продолжается роман, а я случайно попала в ее тень… ну, или в ее силуэт, вырезанный в пространстве твоей памятью. Пойми, Сережа, — я попыталась улыбнуться мягко и виновато, — Анна и я — разные люди. Вряд ли я похожу на нее так сильно, как тебе бы хотелось. Твое предложение, конечно, адресовано ей, а не мне. Но ее нет. По крайней мере здесь, среди нас нет. Ты должен осознать это. Иначе, честное слово, получается какой-то схизис.

Ее нет, словно эхо прозвучало в душе. Я поднялась из кресла, зачем-то прошла по комнате, вышла в коридор и, совершенно бесцельно, подчиняясь какому-то случайному толчку, как подчиняется кукла желанию кукловода, открыла дверь в другую комнату: в раскрытой постели спала Анна.

Анна!? Нет!

Я резко тряхнула головой. Показалось.

«9 июня

…Когда я очнулась, я увидела рядом с собой Дубровина. Он сидел на постели, возле моих ног, взгляд его, обращенный к окну, был пуст и прозрачен: душа его, видимо, где-то блуждала. Тоскливые длинные губы, растянутые в безжизненной полуулыбке, губы мима, застыли на бледном лице, обрамленном взлохмаченными редкими прядями. Дубровин, который обычно так много и шумно говорил, даже не говорил — кричал, размахивая руками, сейчас казался немым, да и не был ли он и в самом деле таковым от природы — немым, которого чудом обучили речи, но за это лишили главного и органичного способа выражения — пластического языка мимики. Так думала я, глядя на его долгий рот и уныло свисающий кончик носа. Не оттого ли так гулко и пусто гремят его речи, что они не являются отражением того, что происходит в его душе, истинная, врожденная немота Дубровина не в неспособности голосовых связок к произнесению наборов слов, она — в невыразимости его внутреннего мира, который трагически нем, а если бы и мог выразить себя — только так — через пластику движения или гротеск клоунады… Но способности таким образом дать своей душе заговорить задавлены в Дубровине именно усиленным обучением словесной речи…

Он повернулся ко мне, и я отвела от его лица взгляд….»

Когда, через секунду, я вновь посмотрела на кровать — я заметила брошенный поверх одеяла коричневый шарф: так обычно Дубровин метил свое пространство — разбрасывая по всему дому и вообще по всем домам, где бывал, свои вещи, он как-то признался в этом сам, вещи — как частицы себя, — наверное, оттого, что всегда чувствовал, как везде его мало, почти нет совсем, а если он закроет за собой дверь, то окончательно, бесследно исчезнет. Властное стремление владеть — обратная сторона необратимого стремления своей души к нулю. Возможно, чтобы овладеть людской памятью, Дубровин мог бы спалить святой человеческий храм, как Герострат.

Овладел ли он до конца Анной или душа ее, исповедуясь ему по вечерам, ускользала от него по волнам своего неуловимого чувства?

Я смотрела на ровное одеяло, застеленное, казалось, только минуту назад, на скомканный шарф Дубровина, вызывающе нарушающий неподвижность и чистоту постели, и еще не окончательно ясная мысль проступала через мое подсознание, уже стремясь обрести форму… Отчаянье Дубровина… Ненависть Дубровина… Зависть Дубровина… Не то, не то… Его душевная немота… Уже ближе. Он жаждет вырваться… Откуда? Сам из себя!

Все это весьма романтично. Так. Но все-таки что же случилось между ним и Анной? Почему он не смог спасти ее? Он, так много кричащий о своей неземной любви к ней? Впрочем, все его речи — сущая ерунда. Он просто повторяет чужие слова, точно попугай. Даже не со зла и не с целью обмануть: он болтает пышно и шумно просто так, потому что как истинно немой, считает самым привлекательным в жизни именно словесное выражение.

Может быть, я, всегда безоговорочно принимая сторону Анны, не совсем права. Она могла оскорбить Дубровина. Отказать ему, посмеяться над ним… Предположим, Дубровин сочинил для нее такую же записку, как нынче для меня, а она — только расхохоталась? Потом, это ее заявление, что у нее с Дубровиным все произошло только из-за двух выпитых бокалов вина…

49

«11 апреля…

Шли с Олегом, заговорили о пьянстве»

— Кто такой Олег?

— А, один из ее мужиков

— Их был много? — Удивилась я.

— Полно за ней волочилось.

— Но у нее в записках только о Филиппове… и о тебе… Ну и…

Они были для нее, как вещи, — перебил Дубровин резко, — она никогда не носила кофту, джинсы или юбку подолгу, как носят бережливые девушки. Одежда быстро ей наскучивала, и она отдавала ее какой-нибудь дальней приятельнице. Потом и приятельница ей тоже наскучивала. Так что не делай из нее бедную овечку. — Он усмехнулся. — Только я один был у нее в с е г д а.

— А Филиппов? — Нетактично спросила я. — Он — не всегда?

— Он был ее Рогожиным.

«Олег признался, что позавчера перебрал, а вчера просто подыхал от головной боли. И я сразу подумала о Филиппове. О его запоях. Нет, он не алкоголик. И никто никогда на работе не видел его нетрезвым. Но иногда он исчезает, обычно в отпуске, и появляется недели через две. Филиппов сам рассказывал мне, что с ним происходит в эти черные для него дни. Он употребил глагол «погружаться». «Я погружаюсь, — сказал он.» Потом помолчал и добавил: «Лучше не спрашивай — куда».

Но, пожалуй, я чувствую — куда он проваливается. Сначала, может быть, это и выглядит как добровольное погружение, но потом, несомненно, наступает провал. И этот провал я ощущаю как с в о й у ж а с. Сначала я не могла понять, откуда он берется, — тяжелый, какой-то гадостно пахнущий, но потом убедилась: ужас нахлынывает на меня именно в тот день, когда Филиппов окончательно проваливается в алкогольную реальность. А потом, дня через четыре, мой организм буквально начинает разваливаться: меня тошнит, меня выворачивает от запаха сигарет, люди кажутся мне отвратительно-гнилостными, я не могу есть, у меня раскалывается голова, и каждый глоток жидкости вызывает вулканическую активность в желудке… Но еще сильнее душевные страдания: мучительное чувство вины перед мамой, страх одиночества, отвращение от запаха мужчин в транспорте… И, наконец, все это сменяется тихой мрачностью, которая длится дня три. И тут звонит Филиппов. Он приходит ко мне, пьет у меня чай — ни о каком интиме не идет и речи! — я говорю ему приятные слова, а он мрачно улыбается в усы. И назавтра у меня прекрасное настроение. И он, встретив меня после института, смеется, кидает в меня снежки, если зима, и всем своим видом, настроением, словами приветствует жизнь.

— Спасибо тебе, Анна, — как-то сказал он, прижав меня к дереву, отчего мне на шапочку просыпалась мука снега, — если бы не ты, я бы уже не выкарабкался оттуда. Они бы меня не отпустили. Но твоя душа всегда рядом с моей. Как Эвридика. И я, пока жив, не отдам ее никому! — Он отстранился от меня, поднял голову и посмотрел в небо: серебристо-белое пятно солнца неприятно светилось между вершинами сосен. — После того, как я обнаружил, что умею отделяться от своего тела, я всегда мысленно только с тобой. И крепко держу тебя, моя дорогая».

Держу или держусь? …Моя дорогая, моя дорогая…»

«19 мая.

Филиппов вернулся из Канады, он был в Торонто всего четыре дня. и сразу улетел на три недели в Польшу. Прощаясь со мной, он сказал:

— Утвердят твою диссертацию, поедешь сразу на полгода в столицу. И я с тобой.

И что-то было такое в его тоне, что я поняла: планирует он поехать вовсе и не на полгода а — навсегда.

Скучала ли я о нем? Как можно скучать, если чувствуешь, что ты — рядом. Закрыв глаза, я даже могла представить, где он конкретно. То видела костел, то магазинчик, то — рядом с ним оказывалась какая-то женщина… Нет, ревности я не испытывала. Она была с ним, но не с его душой.

Я ходила на работу, гуляла, обычно не одна, по весеннему городу, постоянно повторяя мысленно его слова: «Милая, ты спишь рядом, как дочь».

Иногда я точно просыпалась от моего сомнамбулизма: городская толпа говорила по-польски. И понимала: из одного сновидения я попадаю в другое. Лабиринт моей любви, так думалось и так ощущалось мною в те дни.

Впрочем, одним из проводников по лабиринту служило мое сомнение: а есть ли вообще любовь? И если она существует — любовь ли это? И проводник так путал и смущал мое сердце, что на какое-то время оно, ступая по лабиринту, вдруг начинало думать, что вокруг пустое пространство — пустое и ясное, как небо.

И когда мне позвонили из института и сообщили, что диссертацию мою не утвердили, причем не просто рекомендовали доработать, как случалось с большинством соискателей, а не утвердили окончательно, бесповоротно, другими словами зарубили совсем, я как бы и не запереживала, а просто вдруг обнаружила себя стоящей в пустоте — причем мои ноги не чувствовали земли, а словно парили, парили и покачивались…

Но моя подружка Эля, любящая выпить, мы с ней когда-то вместе учились года три в школе и внезапно встретившись в парке, вдруг интенсивно заообщались, отреагировала на мой провал драматически: она позвонила Дубровину, запричитала, застенала, затребовала доказательств, что он — мой верный, единственный друг, и вина. В результате мы с ней накачались, сели к Дубровину в машину и он повез нас в лес. И там, над обрывом., при ярком, желтом свете Луны, под шум разговорившихся древесных вершин, я забралась на капот Дубровинской машины и стала танцевать, впечатывая свои острые, тонкие каблучки в не очень прочный металл…

— Ты что сдурела! — орал Дубровин. — Ты мне машину испортила, теперь как ее продавать?!

Благодаря этой истории, я узнала, каким способом добывает себе прожиточный минимум Сережка: занимает у отца деньги, покупает в столице автомобиль, ездит на нем, а потом продает, наверное, немного дороже…

Прошло два дня. Вечером я пришла домой и тетя Саша сказала, что был Дубровин, но меня так и не дождался. В моей комнате на столе лежал большой лист бумаги, на котором размашистым каракулеобразным почерком Дубровина было выведено: «Чтоб ты сдохла, крыса!»

И словно что-то у меня внутри всхлипнуло — и онемело.

Да, да, у него такой юмор.

«13 июня.

Филиппов приехал из Варшавы вчера. И вечером уже был у меня. Он был необычно весел, шутил, говорил, что разговоры о вражде между поляками и русскими сущая ерунда, что вся вражда заканчивается после второй рюмки, рассказывал, как признался другу-поляку в том, как сильно любит женщину по имени Анна. И как они пили водку, а потом он позвонил, нетрезвый, домой, дал телефонную трубку поляку и «друг Ежи» назвал Марту моим именем… А я слушала, отпивала маленькими глотками горячий свежий чай и не знала, как сказать ему, что диссертация моя провалилась.

Потом я пошла его провожать. Прямо в лицо неслась желтая пыль, облака тоже отливали болезненно-желтым, круглые часы под облупленной башней вокзала показывали девять. Иногда я чувствовала локоть Филиппова — горячий и такой родной. Запыленная листва казалась ненастоящей, точно ее вырезали из мутной ткани и приклеили к ветвям деревьев.

У виадука, по которому Филиппов собирался бежать на электричку — до ее отхода оставалось минут семь — я приостановилась и, глядя не на него, а куда-то мимо, а точнее, в никуда, произнесла, как мне думалось, совершенно спокойно: «А мою работу зарубили Причем — совсем».

— Совсем? — Переспросил он как-то жалобно.

Я кивнула.

И он, махнув рукой, побежал вверх по ступеням лестницы. Его тяжелые ноги в темно-синих джинсах еще какое-то время равномерно мелькали в моих зрачках… Потом я вернулась домой, разложила карты и впервые погадала на него. Я отпускаю твою душу на волю, прошептала я. Верила ли я в тот миг в мистический смысл произносимых слов или мое сердце, уже предчувствовало то, что произойдет вскоре, я не знаю. Но раньше я никогда не гадала на Филиппова. Никогда. Чтобы не прогадать. Так научила меня тетя Саша: нельзя гадать на того, кого любишь. Люблю? Наверное, теперь нет. А любила? Или просто душа моя была, как приемник, настроенный на его волны и воспринимающий е г о чувства как с в о и?

Я не знаю.

Но сегодня, в девять утра, он позвонил мне и прокричал в трубку, что, расставшись со мной и приехав в Академгородок, встретил женщину, Людмилу, свою первую любовь, с которой когда-то они глупо расстались… И он провел ночь у нее. И она дала ему пижаму своего мужа. И в общем — это любовь!!! Она разводится, он бросает Марту! Анна?!

— Что? — сказала я безучастным тоном.

— Анна!

— Я поздравляю тебя»

50

Был тот странный августовский вечер, когда или освещение, или дурманящие запахи травы и цветов, внезапно создают ощущение нереальности, и сейчас я брела к старому своему дому, будто совершенно утратив представление не только о том, где я нахожусь и какое время на дворе, но и чувство определенности своего «я». Точнее, «я» моего как бы не было, сейчас вовсе, оставалось только одно чистое восприятие: обоняние и зрение, и слух, но кому это все принадлежало — мне или самой природе, самому августовскому вечеру понять было невозможно. Да и само стремление понимать готово было раствориться, исчезнуть и, если бы кто-то сказал мне, что я — невидима, даже удивления не вызвали бы в моей душе его слова. А душа — душа моя. слившись с августовской красотой, испытывала невыразимый покой.

Но внезапно мужской голос окликнул: «Анна!» И я оглянулась.

И тут же абсурдистская паутина окутала меня. Я!? Анна!? Опять! Нет! Дарья? Я!?

Передо мной стоял коренастый мужчина лет сорока-сорока двух. Длинные волосы, связанные в хвостик, борода, вельветовая куртка, вельветовые джинсы и такая же куртка подсказали мне — скорее всего это художник. И память — моя? ее? — шепнула фамилию — Абдуллин. Николай Абдуллин.

В сущности, мне было уже безразлично, почему он называет меня именем сестры. Внешнего сходства с ней я по-прежнему почти не находила, а что касается внутреннего — тут мне было самой, явно, не разобраться — едва я начинала пытаться отделить свое «я» от «я» Анны, как мое самосознание словно начинало скользить по мокрому глинистому крутому берегу, и, чтобы не соскользнуть в холодную по-весеннему темную воду, я хваталась за первый попавшийся голый куст. Таким кустом могла оказаться любая деталь: у меня глаза такого же цвета, но другой формы, а следовательно я это не она или еще что-нибудь, столь же незначительное. Но я устала. Устала бороться с иллюзиями чужого восприятия, в которое попала, точно в одежду, из которой почти невозможно выбраться. И — сдалась. В конце концов какая разница, сказал мой утомленный ум, скоро я уеду отсюда, уеду, уеду, деньги кончились давно, я живу, как содержанка, на деньги Дубровина, утешая себя обещанием возвратить ему все, едва квартира будет продана. Я уеду отсюда, так пусть о н и (в это о н и я уже включила и Филиппова) поживут в мире своих фантазий, проецируя на меня образ женщины, с которой не могли смириться при ее жизни.

Он стоял и смотрел на меня исподлобья, с узкой улыбкой. В его азиатском лице проглядывала вкрадчивая мягкость тигра, хотя глаза смотрели по-обезьяньи грустно и мудро.

Мне вдруг вспомнилась фраза из какого-то полузабытого письма сестры: «Чушь какая считать, что человек произошел от обезьяны, Адам и Ева были созданы путем клонирования, и в этом, явно, замешена иная цивилизация».

— Простите, — заговорил Абдуллин, — вы так похожи на одного дорогого мне человечка…»

— На Анну?

Секунду он с удивлением глядел на меня, его круглые густые брови поднялись. Но вот в глазах сверкнули огоньки и он вновь улыбнулся.

— Значит, вы ее сестра?

— Да.

— Вы давно в нашем городе?

— Как вам сказать…

И опять я поймала себя на том, что время воспринимается здесь мной совершенно иначе: переулок, по которому я сейчас шла и где остановилась и стояла, поддерживая разговор с Абдуллиным, казался мне моим воспоминанием, причем не прямым и конкретным, какими бывают воспоминания о том, что действительно было и действительно помнится, а схожим с переживанием дежавю — то есть с чем-то, скорее, воспринимаемом как воспоминание… Может быть, несколько раз в жизни мне приходилось проходить по сходным переулкам и улицам — и их общие черты, наловившись друг на друга, вдруг, благодаря освещению и какому-то особому внутреннему ощущению, создали именно такой эффект в моем восприятии. Я отмела все романтические объяснения, но странное чувство не проходило; более того, чем дольше я стояла напротив Абдуллина, тем сильнее становилось воспоминание, но не содержание его, которое все так же не проступало, а его форма: я находилась в нем, как в раме картины. И тут я испытала легкое головокружение: ирреальное ощущение пропало, граница между рамой и картиной стерлась, а если и не стерлась, то перестала мною восприниматься, поскольку я — и это было совершенно точно! — словно мгновенно была перемещена какой-то неведомой силой как бы внутрь картины. Может быть, такой силой было чувство Абдуллина: его душе невыносимо было видеть сверкающее между мной и его Анной пустое пространство, — и он — силой своего желания придвинул меня к ней так яростно, что две фигурки наложились одна на одну… Я больше не ощущала происходящее как воспоминание.

— Пошли ко мне в мастерскую, — предложил он. И я пошла.

Мы ехали на троллейбусе, а потом на метро — и в окна вагона, вырвавшегося из подземного туннеля на мост, была видна тяжелая вода долгой широкой реки — потом мы брели какими-то дворами, поднимались по узкой лестнице кирпичной пятиэтажки, в разбитое стекло подъезда сильно дуло, и два желтых листика плясали на грязноватом каменном полу. В коридоре мастерской было темно, но узкая полоска откуда-то пробивающегося света, точно золотой меч, воткнутый прямо в пол, почему-то вызвала у меня озноб: дрожь миллиардной крошечной армией пронеслась по моей спине. И голос Абдуллина стал совсем другим: баритонально-напевная интонация сменилась глуховатым, каким-то почти утробным, бормотанием. Сначала, пока он снимал куртку, зажигал крохотную лампу, свет которой выхватывал черно-красные мрачные квадраты и прямоугольники его картин, я вообще не могла разобрать, что он говорит: слова сливались и то казались урчанием зверя, и сам он, коренастый, кривоногий, мохнато-бородый, в полумраке начинал казаться полудиким, лесным существом, самим Фавном, то начинали звучать как зловещее сладкое пришептывание, и тогда он моему воображению представлялся странничком-душегубом.

Внезапно я ощутила страх. Происхождение его было странным и я — каким-то краем сознания это уловила. Страх, точно тяжелый, но совершенно прозрачный, туман, стоял в мастерской Абдуллина, и, постепенно, когда я вошла и села в красное кресло, из которого хорошо были видны все картины, стал концентрироваться вокруг меня, — в какой-то миг я даже почувствовала невидимую границу между страхом и мной, но стоило мне, следуя слухом, а потом и взглядом, за бормотанием Абдуллина, чуть отвлечься, забыть о склоненном надо мной все уплотняющемся страхе, как тут же граница между ним и мной рухнула — и он заполнил меня, как сосуд. Во мне больше ничего не содержалось — только страх. Из последних сил, беспомощно надеясь, все-таки выгнать его из себя, я спросила:

— Кто-то еще есть здесь?

— Никого.

— А свет в коридоре?

Абдуллин остановился посередине мастерской и его черная тень качнулась на высокой стене, антрацитовым пятном упав на несколько картин.

— Это была мастерская Василькова, — забормотал он, сгорбившись и глядя исподлобья, как жуткий старик из пугающего сна, — я был у него в тот вечер, когда он застрелился, и еще двое художников были, он застрелился как раз в том чулане, где горит свет, я теперь там никогда свет не выключаю, я сам ему в тот вечер сказал: «Ты кончился, Лев» Он был из породы титанов, но только в нескольких работах несомненно прорвался. У него есть одна работа «Лошадь в городе», такой эллипс высвеченный в центре картины, а в нем стоит лошадь, а кругом мерзкий и жуткий мегаполис. Потрясающая работа. Он сам был такой лошадью — нежной и одинокой. Жена его бросила. У нее были длинные ноги, нежная улыбка и хмурый взгляд. Настоящая роковая женщина. Она ушла к другому. Просто сбежала. И в тот вечер он пил. У него было охотничье ружье. Когда я услышал грохот, я сразу все понял и бросился в чулан. Вся стена была в крови. Вокруг меня всегда гибель. Мальчик ходил ко мне, мать его приводила, такой удивительно тонкий ребенок, чувство цвета потрясающее. — Абдуллин шагнул и откуда-то извлек рисунок. — Вот, насыщенный синий. Ясный желтый. Чудный мальчишечка. А потом приходит ко мне, глаза огромные, сам не свой, приводит его старуха. Старуха и сказала мне: «А мама Ромы выбросилась неделю назад из окна.»

Мне вдруг послышались шаркающие шаги: мансарда Абдуллина была на последнем этаже, если шаги доносились не из его коридора, значит, кто-то забрался на чердак.

— Кто-то ходит, — сказала я тихо.

Он сильно прищурил левый глаз и прислушался.

— Многие слышат шаги. Особенно приходящие ко мне женщины. Женщина вообще чувствительнее и тоньше мужчины. Да ты не пугайся, он там ходит, сюда не зайдет.

— Кто о н?! — Абдуллин тоже сумасшедший, мелькнула у меня мысль, и все, кто попадает к нему, сходят с ума. Шаги пошаркали уже возле самой двери в мастерскую. — Лев. — Он глянул на меня исподлобья. — Одна моя бабочка даже видела его. Она вышла в коридор и… — Он вновь глянул на меня. По его невысокому лбу ползли трещины морщин.

— Она потом попала в психушку.

Состояние мое достигло какой-то опасной точки — я чувствовала, что могу вдруг дико закричать или кинуться на Абдуллина с кулаками — хотя такого в моей жизни никогда не случалось! — нужно было что-то делать и я, собрав последние крупицы воли, спросила:

— А тебе самому здесь не страшно? — И тут же ощутила, как страх, подобно жидкости, начинает выливаться из моей души и переливаться в душу Абдуллина. Через минуту, не больше, я была уже совершенно спокойна. И шаги смолкли.

Но с Абдуллиным начало твориться что-то непонятное: теперь он метался от стены к стене, продолжая бормотать, но я не могла разобрать его слов, они все сливались в какое-то полукарканье — полугуденье.

Раздался телефонный звонок, он кинулся к телефону.

— Кто? — Речь его мгновенно приобрела ясность. — Жанночка! Приходи. Приходи. Ангел мой неземной! — Он засмеялся и обернулся ко мне. — Девчушечка совсем, двадцать три, а такая чувствительность, восторг!

Я не стала дожидаться прихода чувствительной барышни и поднялась, чтобы уйти.

— Подарю вам одну работку, я делал ее с Анны. Мы прожили с ней год. Признаюсь, было с ней тяжело. Мне нужны безмолвные бабочки, — чтобы сидела в кресле и смотрела на меня во все глаза. Они меня успокаивают. — Анна была слишком, ну, как бы это выразиться, слишком любопытна! Однажды, когда шаги только стихли, она пошла и выключила в чулане свет.

— И что произошло?

— Ничего.

— Ничего?!

— Да. Но на следующий день мы расстались. Вера — это все. Надо чтить тени умерших. Они дают нам силу. Они дают нам талант и способность работать. Я пишу только потому, что Лев дает мне свою силу, он здесь, — он обвел глазами мастерскую — он остался здесь, после того, как все случилось. Здесь везде — он, везде. Но Лев сильно тянет меня за собой. Бабочки мои удерживают меня. Да, их устремленный на меня преданный взгляд удерживает меня здесь. Анне не хватало преданности. Да. Не хватало преданности. И потом, — голос его как-то звякнул, словно отключившийся вдруг телефон, — ее отношения с Филипповым…

— С Филипповым?

Больше он ничего не произнес. Я сама толкнула дверь в коридор, а он, молча, пошел следом и закрыл за мной дверь. Выходя на узкую лестницу, я. не оглянувшись, стала быстро спускаться. И между вторым и третьим этажом вспомнила, что не взяла у Абдуллина портрет Анны. Секунду поразмыслив, я все-таки решила вернуться. Глянув в распахнутое окно подъезда, я увидела низкую и проржавевшую крышу соседнего дома, вечных голубей, выхаживающих по ее краю и желтый лист, зависший между веткой смотрящего в окно тополя и мной… когда мой взгляд скользнул по ступеням подъезда и по его давно некрашеным стенам, я почувствовала: что-то изменилось. В подъезде стояла какая-то дымка, у меня почему-то мелькнуло: «Солярис», хотя, разумеется, это был никакой не Солярис, но что-то сходное с ним и оттого пугающее в этой странной дымке было… Впрочем, ерунда… Я поднялась, чуть помедлила у двери мансарды и постучала: звонка нигде не было видно.

Вряд ли то, что случилось потом, можно было бы назвать «сексом», «эротикой», или какими-то иными привычными названиями. Больше всего происшедшее напоминало… полет на метле! Честное слово! Я неслась куда-то в бездну, а потом, прямо над ней, уже чувствуя голыми ступнями жар красных углей, взмывала ввысь, и свет мертвой Луны омывал меня всю, точно ледяной душ, и снова я летела вниз, алые искры слепили мне глаза, а затем острые капли небесного холода, покалывая кожу, медленно стекали по моей груди… Имя Анны, словно, нежное, белое облако, иногда всплывало в черной прохладе ночи и прижималось то к моей груди, то к обнаженным плечам…

Я проснулась. В окно светила желтая Луна.

«Когда я вышла от него, была ночь. В первый ми, когда дверь мансарды распахнулась, мне показалось, что на ступеньках сидит, уронив голову на согнутые колени, какая-то девушка… Нет, только тень дерева…

Абдуллин стоял в дверях. И он, и я ничего не говорили друг другу. Наше молчание было столь естественным сейчас, что произнеси он хоть одно слово, путь простое «до свиданья», мне кажется, на меня бы рухнули, словно театральные декорации от неловкого движения мастера сцены, рухнули бы вяло-крашеные стены подъезда. Но ничего не произошло. Он молча улыбнулся и скрылся за дверью.

Я не была оскорблена тем, что он и не подумал предложить проводить меня. Если бы он пошел со мной и, расставаясь, влажно поцеловал мои пальцы, все происшедшее уложилось бы в рамки пошлого романчика — однодневки. А сейчас я уносила в себе неземной гул. И даже если он остался у себя в мастерской просто из-за нежелания куда-либо тащиться ночью, то есть элементарного хамства, мне это было вполне безразлично.»

Отоспавшись, я, наконец, дочитала записки Анны до конца.

Как всегда, сразу обнаружилось, что в прошлый раз я остановилась на том самом месте, где Анна описывает как впервые, ночью, сама, от безрассудного отчаянья, приехала в мастерскую Абдуллина.

Утром я пошла в агентство недвижимости. В квадратном, обставленном красивой офисной мебелью, помещении, сидели и стояли молодые мужчины, одетые с той тщательностью и улыбающиеся с тем вежливым равнодушием, какие отличают обычно служителей фирм ритуальных услуг. Словно их близнецы встречали нас в крематории, когда мы провожали в последний путь одноклассника, разбившегося на мотоцикле.

Но здесь они просто работали охранниками.

Молодая женщина-риелтор показала мне на стул возле ее стола. Ритуальные мужчины отступили в четыре угла комнаты, иногда переговариваясь, точно японские манекены.

— Что делать, дом старый, — стала объяснять риелторша, — нужно ждать. Обычно мы продаем за месяц — два, а тут…

— А тут уже полгода или даже … — Я вдруг поняла, что не могу точно назвать срок моего пребывания в этом странном городе… И вообще — что это за мужчины? Может быть, меня давно уже н е т? И только моя душа считает, что у меня есть тело? И это самообман души?

Дрожь пошла по моей коже. Это думала не я, это думала з а м е н я Анна. А я о т к у д а — т о принимала ее мысли, словно телепатически.

— Полгода? — Женщина-риелтор смотрела на меня потрясенно. — Как полгода? Дайте я посмотрю бумаги. — Она стала доставать из ящика черного стола прозрачные папки.

— Вот, ваша квартира… — Она перелистнула страницы договора. — Нет, извините. Это договор вашего соседа, как его… Такой оригинальный старик…

— Так он же умер, Елена, — в комнату незаметно вошла еще одна женщина, рыжая и веснушчатая, — не успел продать сам.

— Но дарственную-то успел оформить.

— А… Понятно, — сказала рыжеволосая, — просто была не в курсе.

Ритуальные манекены переглянулись.

Я была совершенно потрясена. И окончательно растеряна. Когда Василия Поликарповича не стало? В больнице? На улице? И почему знают они, а я ничего и не слышала? Куда подевался Иван?

— В общем, я на вас надеюсь, — почти выкрикнула я, — ищите покупателя! — И торопливо выскочила из душного агентства…

Через полчала я звонила Ивану.

Мы встретились с ним в Первомайском сквере. Уже стоял май, уже или еще, мелькнуло и погасло в мыслях, все расцвело, первые алые и желтые тюльпаны пестрели среди неестественно зеленой травы: она еще не успела привычно запылиться и потускнеть. Топали косолапые дети. И я вдруг с тоской подумала, что Максим забыл меня… Максим? Кто это? Отозвалось в душе прохладным звоном: Мааксимммм!

Иван сидел на крайней скамейке. Его выцветшие джинсы, ветровка и кепка — вся одежда молодого обычного парня — контрастировали с его багровым немолодым лицом и седым, коротко подстриженным чубом. Сирень клубилась за его спиной, обнимая с двух сторон скамейку. Казалось, из фиолетового дыма сейчас появится сказочный джин…

И опять я удивилась: неужели уже май? Или еще май?

Что происходит со временем в этом странном городе, полным нелепых и пугающих людей?

— Рассказывайте! — Иван приподнялся, приветствуя меня. — Опять какое-нибудь полотенце?

Я подробно описала ему разговор в Агентстве недвижимости.

— Или я сошла с ума и у меня провалы в памяти — или здесь что-то не так!

Помятое зеленым змием, когда-то симпатичное лицо Ивана приняло самое серьезное выражение, на какое только было способно. Но настоящего испуга или удивления почему-то в не е прочитывалось.

— Оформил дарственную? Первый раз слышу! Ну старикан, ну…

— По-моему вы не о том, — прервала я его с досадой. — Объясните мне, Василий Поликарпович, что… и в самом деле, он умер?

— Ну, как вам сказать, Анна…

Анна. Что же. Значит, так. В моем мозгу точно прошумела листва. Так. Так.

— …он, в общем-то, и — исчез. — Иван развел руками с растерянной улыбкой. Она так не соответствовала его ответу, что я мгновенно вспомнила телепередачи об алкоголизме, в которых наркологи, с интеллигентскими бородками и красными глазами, весело твердили о том, что у пьяниц искажаются все чувства и ждать от них нормальных эмоциональных реакций совершенно бесполезно.

По лицу Ивана по-прежнему блуждала непонятная улыбка.

— Когда исчез? По— моему еще вчера… или…в общем я видела его совсем недавно! Он наоборот — нашелся. Он сказал мне, что лежал в больнице, обследовался

— Э, да когда это было, — поморщился Иван. — А теперь — фьють! — и пропал.

— Так в милицию надо заявить, — сказала я.

— Обижаете! — Иван резко вскочил со скамейки. — Вы имеете дело, между прочим, с экспертом-криминалистом! В милицию! Да вы! А! — Он с каким-то детским отчаяньем махнул рукой и побежал по аллее.

Я тоже встала и смотрела ему вслед, пытаясь понять: что это — инфантильная обида и дурацкие поведение пьяницы или намеренная хитрость? А если старик написал дарственную на него? Ведь, кажется, у Василия Поликарповича никого не было?

Минуты через три Иван вернулся: он бежал быстро, но забавно семенил. И затормозил возле меня, разбрызгав вокруг тяжелых старых кроссовок фонтанчики мелкого серо-желтого гравия. Ну точно ребенок!

— За сигаретами бегал, — объяснил он, как ни в чем не бывало. И снова плюхнулся на скамейку.

Я тоже присела.

— Подозрительно, все подозрительно, — заговорил он, закуривая. — Похоже, что кто-то из тех, кожаных, которые к нему таскались, уговаривая квартиру продать, и его… того… А предварительно напоили, точно напоили и вырвали дарственную. А в агентстве у них свой человек. Или вообще все свои. Ай-яй-яй! — Он по-бабьи всплеснул руками. — Ведь затаился старый дурак, ничего мне не говорил… Только от вас я и узнал тогда, что к нему ходит покупатель. Все. Крышка старому. Поверьте моей интуиции.

Тюльпаны краснели уже зловеще.

И чернели узкие злые щели тюльпанов желтых.

Так значит амба, так значит крышка.

— Певца Рубашкина помните? — Вдруг спросила я, поднимаясь. — Приятный голос.

— Голос? — Иван насторожился. — Вы говорите — голос?

— Да, а что такое?

— Мне сейчас послушался голос моей покойной жены.

— И что же она сказала?

— Да чушь какую-то, — он сделал вид, что хочет отмахнуться от своего дикого признания, но я видела: ему просто не терпится меня огорошить. — Она сказала: женись на Анне. И… — Он поглядел на меня снизу вверх. — еще добавила: «Иначе тесть Филиппова ее погубит».

— Тесть Филиппова?!

— Все. Больше ничего. — Он был страшно бледен, на лбу искрились капли пота

51

Сказанное Анной о ее провале не поразило и даже не оглушило: рушилось все, и сознание просто постаралось не воспринять произнесенных слов вовсе. Но душа рванулась и понеслась вниз. Колеса электрички выбивали из сердца какие-то мышиные всхлипы, а душа мчалась в черном туннеле… Он не доехал остановки до своего дома — выскочил из вагона. Было еще светло — едва-едва на небе проступало вечернее выражение — и в горстке пассажиров, стоящих на противоположном перроне, Филиппов мгновенно выделил ее — Людмила!

— Володя!

Иногда, меланхолически вычерчивая узоры, Филиппов вспоминал ее и раздумывал о той власти, которую имел над ним Пушкин: не сказочную, а реальную Людмилу вполне по-сказочному украл Черномор. Впрочем, могло ли что-либо произойти в его жизни, не будь какого-то смутно проступающего замысла, который или являлся замыслом судьбы, прочитанным, пусть не вполне внятно, детским сердцем, или принадлежал самому ребенку, придумывающему свою жизнь, используя прочитанные сказки и неправдоподобные истории.

Но — все сбывалось.

И тогда получилось точно так же — будто слезы, лившиеся из его юных глаз, провожающих поезд, увозящий ее к другому, уже были им пролиты когда-то, в воображении, а теперь, когда жестокая разлука встала между ним и ею, он, плача, испытывал только горькую сладость повторения.

Он всегда знал, что она не станет женой его — восемнадцатилетнего, сутулого, худого, способного рыдать над страницами книги, а будет деловито уведена молодым, но уже жиреющим начальничком — крутящимся среди ученых ловким хозяйственником… Впрочем, в качестве Черномора в его мазохистических фантазиях все-таки выступал другой — герой поромантичнее и поизысканнее…

И вот она — здесь.

Есть женщины, которые после тридцати, совершенны неузнаваемы: их черты, словно стертые непрерывными волнами быта, уже не хранят и отсвета девических чувств, и археологическая попытка воссоздать прежние штрихи, изгибы и сверкание, вызывает у этих женщин даже не отрицание, не протест, а полусонное непонимание: чего надобно? О чем? Кто? Заспали они свою молодость, задавила все их порывы тяжелая материнская грудь…

С Людмилой этого не произошло. Он ощутил сильное сердцебиение, услышав вновь тот же — позвякивающий то высоко, то ниже — переливчатый ее смех.

Это позднее, накачиваясь водкой с ее бывшим мужем — уже не тем рыхлеющим хозяйственником, а вполне интеллигентным, чуть с геологической хрипотцой, кандидатом наук — Филиппов понял, или решил, что понял, почему в ней не исчезло девическое: она не давала ему в себе заснуть, вновь пробуждая молодое да игристое постоянными изменами то первому своему, то второму — и каждый раз увлекаясь точно впервые, делала себе живительные впрыскивания, будоража и встряхивая свою гормональную систему.

— Когда она мне не изменяла, — вполне спокойно прохрипел бородатый кандидат, — она на глазах тускнела, дурнела, старела, ее все раздражало И особенно — дочь.

— А где теперь дочка? — Филиппов подумал, а вдруг это его, Филиппова, дочь, и она выскочила так торопливо замуж, уже нося в себе чадо. — Сколько ей?

Но — не совпало. Дочь по всем срокам родилась в браке. А сейчас отдыхала у бабушки в Крыму. Он не стал выяснять детали — у какой бабушки, Людмилиной ли матери, матери ли хозяйственника… Поразился: два месяца они были с Людмилой вместе, она ни разу не упомянула, что у нее — дочь.

— А я тебя сегодня видела во сне! — Сказала Людмила, когда они встретились на перроне. — Мы не виделись с тобой, Володя, шестнадцать лет.

— Ты такая же красивая.

— Пойдем ко мне. Я живу на Строителей.

. — А я на Яблоневой. — Он глухо засмеялся. — И давно?

— Что давно?

— Давно ты здесь живешь?

— Семь лет. — Она как-то странно улыбнулась — то ли сожалеюще, что, живя на соседних улицах, они только сейчас встретились, то ли — насмешливо. Но относилась эта грустная насмешка, явно, не к нему.

— Вот судьба. — Он глянул на нее диковато. — И я сюда переехал.

— Судьба.

— Уже могли на работу вместе ездить.

Она засмеялась. — Так пошли?

— Пошли!

Утром Филиппов позвонил Анне. Крикнул в черную трубку, что он — в чаду! Встретил первую любовь! Она ничуть не изменилась. Она ради него бросает мужа. И подарила ему свою пижаму.

— Я поздравляю тебя, — сказала Анна.

И дальше все понеслось, точно вырвалось наконец из сознания с давних пор запертое и скрываемое там безумие: ночью Филиппова разбудила Марта, он даже не стал вслушиваться в ее лепетанье, сразу, резко, лихорадочно блестя глазами, кинул ей: «Я не люблю тебя. Я встретил Людмилу, мою единственную любовь. Я ухожу к ней!»

И назавтра, покидав в чемодан кой-какую свою одежонку и оставив на столе пачку денег — на первое время хватит! — ворвался к Людмиле. Бурная их ночь кончилась молниеносным решением: пока не вернулся из командировки супруг — Филиппов хмыкнул зловеще: получается у нас, как в романе! — они уезжают в Питер, к родне Людмилы, Филиппов постарается там закрепиться в одном из институтов. Оформят развод, и он, и она. Новая жизнь! Вита нова!

Решение они обмыли хорошей струей армянского коньяка.

Карачаров заявление прочитал, пристально глянул на Филиппова и спросил, поигрывая колечком от одного из многих ключей, всегда во множестве блестевших у него на рабочем столе:

— Что, какие-то серьезные изменения в жизни?

— Да! — Выкрикнул Филиппов. Его чуб намок от пота — и закудрявился. Как в детстве.

— Уезжаешь?

— Да! — Надо же, сразу догадался. Умен!

— Езжай.

— А за — я… — Слово «заявление» оказалось разорванным и только клочок его остался у Филиппова. — А за — я…

Но Карачаров так махнул рукой, что Филиппова вынесло из его кабинета, точно порывом ветра. Он промчался по институту, по улицам Академгородка, влетел в открытую дверцу машины такси — и приостановился только перед черной дверью в квартиру Анны.

Она оказалась дома. Отпросилась у Димы в библиотеку. Но до библиотеки не дошла. Как представлялось Филиппову, она должна была себя чувствовать смертельно оскорбленной. Но ни отчаянья, ни жажды мести не обнаруживали ее глаза. Говорила она спокойно. Посочувствовала его Марте. Порадовалась за него. Встретить первую любовь — как прекрасно. Благословила на побег. Сказала, лучше так, чем мучить себя и семью.

— Когда поедешь? — Спросила, склонив голову к окну и не глядя Филиппову в глаза.

Уже смеркалось, и азиатская, желтая Луна вдруг окатила Анну своим потусторонним светом — и профиль Анны, сразу ставший восковым, показался таким далеким, будто Филиппов, глядит не на живую Анну, а смотрит откуда-то издалека памяти, вспоминая ее тонкий профиль, омытый желтой Луной, и в сердце его гудит страшная воронка пустоты, выворачивая все его естество, точно перчатку, и всасывая в себя.

Оказывается, о Людмиле он рассказывал Анне уже бесконечно долго. Деталь за деталью. Деталь за деталью.

Приехал к Людмиле он почти в час ночи.

— Дома был? — Спросила она шепотом. И он испугался: муж?! Нет, засмеялась она, стены панельные. А там полусумасшедшая старуха. Если ей мешают спать, она стучит кулаком так, что известка осыпается с потолка. А муж у меня…

— Бывший, — уточнил он, усмехнувшись.

…не способен сделать хороший ремонт. И нанять ему лень.

— И новый точно такой! — Филиппов засмеялся и достал из нового кожаного портфеля коньяк.

На следующий день они купили билеты на самолет. Решили улететь в пятницу вечером, чтобы два выходных дня просто бродить по Питеру, не думая ни о каких делах. Летний сад, так сказать, Храм Спаса на Крови. Знаешь, один англичанин, Филиппов, подражая старшему Прамчуку, под коньячок стал плести байку, приплыл пароходом в Санкт — Петербург, сел в дрожки и бросил кучеру: «Леатни сат!» Дрожки привезли его к Летнему саду. Англичанин выскочил, подбежал к решетке, крикнув кучеру «Стой сдес!» В течение получаса он рассматривал решетку, потом трижды восхищенно пробормотал: «Вери велл!!» и тут же велел извозчику вести его «на паракод! И бистро!» Дрожки вновь привезли его на Английскую набережную. Англичанин щедро заплатил извозчику, поднял на пароход и уплыл. Кроме решетки Летнего сада в России его ничего не интересовало.

Людмила смеялась, откидывая голову. Ее шею делила надвое глубокая борозда. Над верхней губой чернела большая родинка, глядя на которую Филиппов почему-то думал о том, что никаких детей у Людмилы нет: ну, не могут быть дети у женщин с такими родинками над губой! Он понимал, что в голову лезет бред. Что у него самого, чуть ниже правой ноздри темная бородавка, а ведь дети растут! Но — бредилось и бредилось. Вот почему я ее так любил, лезло в голову дальше, я в юности своей ничего в Людмиле кроме родинки на щеке и не замечал. И себя не видел в зеркале, а притягивала вечно мой взор собственная бородавка, казалась она мне безобразной, а Людмилина родинка горела, точно ее зеркальный двойник, только значительно приукрашенный.

Но в пятницу улететь не удалось. Филиппов утром, было часов одиннадцать, теперь уже не в своем кабинете, систематизировал вместе с Нелькой кое-какие бумаги. И тут-то и позвонил тесть.

— Марта в больнице, — сухим тонким голосом сказал он. — Пыталась покончить с собой.

— В какой?! — Еле выдохнул Филиппов.

— У Сурена Артемьевича.

Сурен всегда лечил Прамчуков. Заместитель главного врача крупной больницы, когда-то женатый на двоюродной сестре Анатолия Николаевича, он и после развода не отпал от клана, весьма облегчая решения всех медицинских проблем. Это он выделил отдельную палату Ирме Оттовне. У него в больнице, в родильном отделении, оба раза рожала Марта. И теперь он пристроил ее к себе, а на вопрос Филиппова, как все-таки удалось отвинтиться от психушки, которая забирает всех тех, кто желает свести с жизнью счеты, широко улыбнулся, развел руками и пробормотал басовито что-то обрывистое: «Анатолий м-да… и врэмя тэперь…»

Вызванная Суреном медсестра проводила Филиппова до палаты.

Марта лежала под капельницей. Она спала. Ее кукольное лицо, обычно лишенное жизни, сейчас, наоборот, казалось живым и милым, возможно, благодаря лихорадочному румянцу на щеках. Филиппов неловко наклонился, поправил кончик одеяла, отметив тут же шаблонный автоматизм своего действия, потоптался возле кровати, зачем-то подошел к окну, снова отметив, что подчиняется не движению души, а какому-то киностереотипу…

Но внезапно по спине его побежал странный озноб. Он оглянулся: в палату бесшумно вошел Прамчук и встал посередине, опираясь рукой на трость: последнее время он стал везде появляться с красивой, черного дерева, дорогой тростью.

Филиппов поздоровался.

— Вот видишь, Володя, — не ответив на приветствие, тихо и укоризненно заговорил тесть, — до чего дошло. Слава тебе Господи, выжила, а могло быть и хуже. Под суд бы пошел. Эх, кто же такие записочки оставляет…

Филиппов думал из института сразу пойти к Людмиле, и уже вместе с ней, поужинав, ехать в аэропорт. И действительно черкнул Марте пару слов: «Всю жизнь, оказывается, я любил Людмилу. Детям буду помогать. Прощай и прости».

Прамчук смотрел, не мигая. В его круглых желтых глазах то вспыхивали, то гасли крохотные лезвия ненависти. Но голос звучал так же мягко, ласково.

Думает, теперь я останусь, с подступающей яростью, подумал Филиппов, буду нянчить истерическую куклу. Фигушки. Не задушишь, старый удав. И чтобы не выплеснуть свое раздражение, он поспешно простился и ушел.

Он даже не бросил взгляда в сторону Марты, а ее внезапно открывшиеся испуганные глаза проводили его спину, как тень, — и недоуменно закрылись снова.

«Мне показалось, что Филиппов не помнит себя. Что у него какое-то сумеречное состояние сознания. Он вызвал меня телефонным звонком, позвонил прямо в институт, сказал, где сейчас находится. И минут через семь я уже стояла с ним возле телефонной будки.

— Поедем ко мне, Марту я уже мысленно похоронил, поедем, сварим суп, дети придут, ты их накормишь.

Он повторял и повторял эти слова.

Потом замолчал. Я тоже молчала.

Вдруг он стал искать что-то у себя в карманах, искал долго.

— Денег нет. Займи десятку.

Я достала из сумки деньги.

Он взял, глянул на меня с тоской и произнес:

— Так не поедешь?

— Ты сошел с ума, — сказала я.

И Филиппов, не прощаясь, повернулся и ушел.

Я не стала возвращаться в институт, медленно побрела к остановке. Я шла через лес. Он уже был почти прозрачным, и вряд ли кто-нибудь мог притаиться за деревьями или кустами, но меня не оставляла откуда-то нахлынувшая тревога. Несколько раз я оглядывалась. Мне чудился какой-то человек, прячущийся за соснами. И почему-то мне представлялся Прамчук — тесть Владимира. Хотя я прекрасно понимала, что это — чушь.

В воскресенье вечером Филиппов позвонил мне уже из Питера.

— Напротив меня Летний сад! — Прокричал он в трубку. — Живи, голубка!

После его звонка я долго не могла уснуть. Ворочалась, ворочалась в постели. Мама тоже в своей комнате не спала. Иногда она позвякивала, надеясь, наверное, что я к ней подойду. Но я, несмотря на бессонницу, не могла заставить себя встать с постели.

Большая немая Луна…

…И вдруг я вспомнила, как видела в кабинете Карачарова Прамчука. Я даже села на постели и включила бра. Так мне стало нехорошо. Желтые круглые глаза, серый костюм… Это ведь буквально из моего сна! Они в с е были такие — в серых костюмах и со светлыми совиными глазами, те, предупредившие меня, что моя диссертация будет похоронена, причем совсем.

Сестра, я должна описать тебе подробно один эпизод. Сейчас, когда мне мерещится, что не Луна, а чьи-то желтые глаза наблюдают за мной, я хочу, чтобы ты — отстраненная от меня, моей жизни и моей рефлексии, смогла разглядеть не выпирающие частности, а общую картину.

Меня вызвал Карачаров Поинтересовался, о чем я сейчас пишу. Пусть не для печати — для себя. Я сказала, что мне интересно семейное информационно-энергетическое поле. Что, по моему мнению, психическая болезнь существует как пучок негативных мыслеобразов, искажающих семейное поле задолго до того, как какой-нибудь член семьи заболевает. Эти патологические мыслеобразы могут сохранятся в генах, а могут быть привнесены извне. В какой-то момент они как бы внедряются в общесемейное информационное поле, паразитируют на нем, подпитываясь отрицательными эмоциями, например, страхом, агрессией или тревогой, пока один из членов семьи не становится полностью ими о д е р ж и м. Карачаров выслушал и стал рассказывать о существующей, и, кстати, известной мне, лептонной теории, о том, что мысли-чувства и, и даже мысли-желания могут воплощаться в определенных волнах лептонного поля, которое окружает каждую клетку, орган, всего человека…

И в этот момент вошла его акулистая секретарша, Ольга Леонидовна и что-то ему прошептала, наклонившись над ним и едва не касаясь его скользких залысин мощным бюстом.

— Конечно, пусть зайдут, — проговорил Карачаров, несколько вскинув брови.

— Я пойду, — сказала я. Но он не дал мне уйти.

— Посидите. Мы еще не закончили нашего разговора.

И в кабинет вошли Прамчук и Филиппов! Я поднялась и скорее отсела от стола в самый дальний угол. Меня точно парализовало. С неприятным чувством попадания в кем-то написанную пьесу, в которой меня ждет отнюдь не радостный конец, наблюдала я за беседой этих троих. Именно наблюдала, потому что кабинет огромный, а говорили они очень тихо. Потом Прамчук встал, встал и Филиппов. Он старался на меня не обращать внимания. Но я чувствовала его напряжение, которое сразу передалось мне.

— Анна Витальевна, можно вас на минуту, — попросил Карачаров и мне пришлось подойти к ним. Карачаров сидел за столом. Прамчук стоял напротив Филиппова.

— Анна Витальевна — наша очень талантливая молодая сотрудница. — сказал Карачаров, — у нее закончена диссертация.(Это было, конечно, еще до моего провала).

— Я что-то о вас слышал, — сказал Прамчук и т а к посмотрел на Филиппова, что у Карачарова, который перехватил его взгляд, выпала из руки сигарета и покатилась по коричневой полировке стола. Он зажал сигарету двумя пальцами и бросил ее в пепельницу.

А Прамчук и Филиппов простились и вышли.

Карачаров снова стал говорить о лептонном поле. О возможности создания лептонного двойника.

— Впрочем, лептонного или какого другого — не суть. Но давайте, Анна Витальевна, попробуем! — Он поднял вверх указательный палец и засмеялся. Даже подпрыгнул в кресле.

52

И все-таки чертовщина не кончилась.

Было часов восемь вечера. Да, минут без десяти. Зимой, когда ветер завивает поземку, расползающуюся по сизо-белому асфальту, и по-волчьи подвывает в туннелях, кажется, что сразу после недолгого дня, наступила ночь.

Дубровин поставил машину на платную автостоянку и мы пешком подошли к дому Анны. Метель рванулась нам на встречу, не давая пройти сквозь арку во двор. Она упиралась мне в грудь и срывала шерстяной шарф с моей головы.

— Прорвались! — Прокричал Дубровин, когда мы, рванув дверь подъезда, оказались наконец в тепле. — В такую погоду хороший хозяин, как известно, собаку не выгонит, а ты меня заставляешь таскаться и показывать квартиру.

Я промолчала. Мы поднялись, и вдруг, уже у двери, обнаружилось, что у меня нет ключа. Я все время чувствовала его ледяной гвоздик в наружном кармане полушубка. Где же он? Выронила?! Когда?

— Свяжешься с бабой! — Пробурчал Дубровин.

Так. Мы в машине. Я курю. И машинально покручиваю в кармане ключ. Мы в арке. Он леденит мне пальцы даже сквозь перчатки. У подъезда? Точно! Я поторопилась его достать, как только мы прорвались сквозь колкие кольца метели. Значит, я выронила его во дворе!

— Не найдем, — махнул рукой Дубровин. — Битый номер.

— Найдем! Я всегда нахожу потерянное!

Я сбежала по ступенькам, выскочила из подъезда в метель, промчалась по двору и остановилась. Из арки дуло. На снегу были ярко обозначены светлые прямоугольники окон: оранжевые и бледно-желтые.

— Буду искать отсюда, — сказала я подошедшему Дубровину. Искала я минут пятнадцать, не больше. Но от холода и пронизывающего ветра время неимоверно растянулось. Вид у Дубровина был кислый. Он и не думал помогать мне с поисками, а лишь поглядывал на часы и притоптывал ногами, чтобы не замерзнуть в полуботинках. Почти нигде не бывая без машины, теплой зимней обуви он не носил.

— Вот он! — Проорала я, ликуя. — Нашла! — Ключ посверкивал возле моих ног. Он показался мне живым. Он удрал из моего кармана намеренно. Зачем? Я наклонилась: на меня упал свет из окна, свет, благодаря которому я и обнаружила мой ключ. Я выпрямилась и посмотрела вверх, на то окно, которое мне случайно помогло.

— Свет! — Крикнула я. — Сергей! В квартире кто-то есть!

Он поднял голову и сначала в его лице мелькнула досада, но потом он тоже повернулся и посмотрел на горящие окна.

— Т…ты уверена?

— Абсолютно.

— Ну что… не пойдем?

— Пойдем! — Я была полна решимости. Я уже ничего не боялась. Сейчас все встанет на свои места.

— Опасно, — пробормотал Дубровин. — Рискуем.

— Трусишь! — Я уже неслась по лестнице, а он едва поспевал за мной.

— Дура! — Грубо оттолкнув меня и вырвав из моих потных ладоней ключ, Дубровин стал сам открывать дверь. Но руки его дрожали. И дрожь мгновенно передалась мне.

Но, тем не менее, когда ему удалось дверь открыть, я, не помня себя, первая вбежала сначала в прихожую, отметив краешком сознания, что в прихожей и в кухне темно, а потом туда, откуда струился свет — в большую комнату!

Спиной к нам, за столом, сидела молодая женщина и что-то писала, склонившись над тетрадными листами. Мы с Дубровиным, окаменев, смотрели на нее. Как сомнамбула, я подошла к ней ближе и хотела заглянуть через плечо

Но она сама внезапно оглянулась.

— Анна! — Дико закричало Дубровин.

— Это же не Анна, — прошептала я пересохшими губами, — это же я.

И потеряла сознание.

53

…Вообще, в Питере все оказалось не так. Все время моросило, все время с Невы приносило холод и сырость. Из двухъярусных автобусов выскакивали огромные вязаные финны. Питерские старушки, словно рассыпанные по улицам сухофрукты, наводили тоску неотвязным воспоминанием о школьных завтраках. Не было никакого желания бродить и узнавать город. Два раза посидели в пивной на Невском, раза три пообедали в ресторане. От пива тянуло заснуть, причем навсегда. От ресторанного обеда с коньяком возникало сильнейшее желание перебить хрусталь у родственников Людмилы.

Родственники держались вежливо. Но через вечер вели междугородние разговоры с Людмилиным супругом, который не переставал верить в возвращение блудной жены. Его звонки вызывали у Филиппова ревность — и через ревность он вновь вызывал у себя отзвуки того, первого, юного желания. Но однажды мелькнула, как фруктовая мушка, вялая мыслишка — не нарочно ли он звонит, чтобы сделать вид, будто он — жертва? Людмила-то как-то обмолвилась, что видела его, вроде уже после встречи с Филипповым, с новой и молодой. А может, и не после, а до. Так подумал — и стало скучно.

Институтская дама, с которой Филиппов по телефону договаривался о работе, встретила и приняла его совсем без энтузиазма. Посмотрим, поищем. Место вроде есть, но вот директор, ну вот его зам, ну вот и… На большую взятку намекает, сообразила хитрая Людмила. Но и денег было жалко. Сам пошел к директору — просить. Было стыдно, словно одет сверху пиджак с галстуком, а внизу подштанники вместо брюк.

Директор, правда, был и любезен, и обещал место — но через месяцок (почему не сразу, как-то выяснять не хотелось), спросил о Карачарове. Потом улыбнулся восхищенно:

— У вас там есть такая красивая и талантливая сотрудница — Кавелина… А?

Когда вышел из института, поднял воротник, проклиная холод и сырость, добрел до ближайшего почтамта, купил открытку, на который был изображен памятник Петру Первому — не знаменитый Медный всадник, а другой, Филиппову доселе неизвестный. Петр стоял и глядел вверх, казалось, он мечтает о полетах, как Чкалов. Филиппов написал быстро, но очень аккуратно и разборчиво: «Кавелиной Анне. Мать, тебя знает вся страна!» И тут вспомнил, что не помнит ее домашнего адреса. То есть, разумеется, не улицу, а номер дома и квартиру. И тогда он, без колебаний, направил открытку на институт. Передадут. Усмехнулся в усы. Пусть поразмышляют, бездельники.

«11 февраля.

Вчера, в четверг, мне передали открытку Филиппова. Передал Дмитрий Дмитриевич, то бишь Дима. Он глянул на меня, как мне показалось, весьма подозрительно: из другого города открытка — и почему— то мне. Если это интимно — отчего не домой, а в институт? Но ничего не сказал, не задал никаких вопросов. И я была его молчанию рада, потому что очень волновалась.

Сидя в автобусе, я держала открытку, точно живое существо. Прикрыв глаза, я пыталась представить лицо Филиппова в тот момент, когда он писал мне эту странную фразу. Я увидела — вот он поднимает воротник куртки (в Питере холодно и сыро), входит в дверь почтамта (желтая дверь, каменное, серое здание) и долго стоит, выбирая, какую открытку мне послать. Глаза его блестят мрачно. Ему не нравится, что обо мне помнит… кто?… кто-то помнит.

И вдруг тяжелый жар медленно полился по моему телу: он любит меня! Людмила — только ширма! Он боится за меня и потому сыграл такой спектакль — сбежал с другой. А потом он оформит развод, расстанется с Людмилой и… Он любит! Любит!»

Брат Людмилы, бывший инженер, теперь торговал цветами у метро. Точнее, не сам он торговал, а его работники, женщина лет сорока и ее двадцатилетняя дочь. А Валерий возил искусственные розы, тюльпаны и прочие мертвые подделки из Турции.

Уже гонял Валерий на иномарке, уже покрикивал на рабов — так, полушутя, называл он своих продавщиц — и Филиппов, проживающий последние свои мини-мани, чувствовал себя в его доме жалким приживалом. Времена меняются, Володя, рассуждал, не без ноток нравоучительности, пока еще не родственник, а ты все о том же — в институт, в институт. В коммерцию надо, свою фирму организовывать, тогда и бабки будут, и бабы иначе глядеть станут. Нет, меня обратно в технари не загонишь! Лучше буду летать два раза в месяц, почки надрывать, но зато чувствовать себя человеком!

Жена Валерия преподавала английский в школе. Серенькая такая крыска с большими претензиями, она то ли заигрывала порой с Филипповым, возможно, чтобы досадить немного любимой сестре супруга, то ли просто, плавая в своем нарциссизме, ожидала от всех, и от Людмилиного мужика, соответствующего отклика. Филиппов ловил ее туманные взгляды, автоматически отвечал на ее полусонные улыбки, порой цинично прикидывая, как можно с такой выдрой ложиться в постель. Даже зримая мысль о ее обнаженных покачивающихся бедрах вызывала у него тошноту.

Впрочем, и Людмила перестала по-настоящему волновать. Да и волновала ли, спрашивал он себя, понимая, что лишь представив слушающих Людмилины вздохи и крики, Валерия и его супругу, способен он теперь испытывать нечто, похожее на влечение. Приникай, приникай к стене, вдавливай в обои розовое ухо, манерная учителка, мысленно злорадствовал он, выжимая из своей первой любви томные стоны. И ты, торговец синтетическими розами, учись, как нужно обращаться с женщинами.

Лоб и губы Людмилы искрились от пота. И медленно вглядываясь при свете легкого ночника, в желто-розовый бисер, Филиппов как-то вдруг отлетал от собственного движущегося тела, иногда почему-то оказываясь в пустыне. И тогда он бродил, проваливаясь, от бархана к бархану, прищурившись глядел на заходящее красное солнце и с тоской думал, что ему уже не догнать караван, увозящий закутанную в белую паранджу, ослепительную, как солнце пустыни, великолепную Анну.

А порой влажный бисер уводил его на морской берег. И голый этот берег был пуст. И только нитка коралловых бус алела, словно ожог.

Впрочем, таскаясь по центру чужого мегаполиса, вяло раздумывая о двух гигантских тиранах, в честь которых холодный и сырой этот град был назван, возвращался Филиппов мысленно и к своим ночным путешествиям, привычно застревая на какой-нибудь мелочи: а бывают ли, кстати, красные кораллы, — и часами не мог от крутящейся в мозгу ерунды освободиться.

Забредал он, конечно, и в Летний сад. Статуи казались ему крошечными, скамейки грязными, джинсовые девицы и парни отвратительными То, что он и сам одет был в синие джинсы и такую же, но утепленную куртку, только усиливало омерзение ко всему миру.

Иногда ему начинало казаться, что Валерий прав. Сиди вот сейчас Филиппов у метро и продавай свистульки, пожалуй был бы он спокоен и счастлив. Но тут же вспоминался лысый университетский философ, у которого Филиппов, после изнуряющей зубрежки, все ж таки умудрялся получать лучшие отметки. Он и школьником учился только на пятерки. Похвальными грамотами была увешена целая стена в их избе. Философ этот, сталкиваясь с тупым студентом, изрекал презрительно: «Вам бы пирожками торговать у ЦУМа!»

На работу его все-таки взяли — старшим научным сотрудником. Отслужив два дня под началом некоего Спицына Альберта Альбертовича, тощего рыжего субъекта, Филиппов почувствовал уже не просто тоску — а тоскливое унижение: доказать свою гениальность быстро и легко здесь не представлялось возможным, стареющая рука Прамчука сюда не дотянулась и деньги, к которым все Прамчуки — мужчины и иже с ними, были весьма не равнодушны, светили здесь такие скромные, именно институтские и только. Анатолий Николаевич был мастером закулисной игры, способным заключать какие-то мнимые договоры и вроде как их выполнять, а за это иметь — и много. Он и Филиппова сначала подключил, а потом обучил такой науке.

Филиппов бродил по дорожкам Летнего сада, вспоминая пушкинского «Медного всадника» — вспоминалось с трудом. Вроде, какой-то Евгений, маленький человек, сошел с ума и что-то кричал бронзовому Петру… Почему в голове крутился именно этот сюжет. возможно, уже искаженный памятью, анализировать не хотелось. Пошли они подальше эти фрейды западные мрачно говорил сам себе Филиппов. Какой-нибудь русский библиотекарь мечтал всех оживить, о бессмертии думал, а им бы только свой фаллос обожествлять.

И тут и возник старик, одетый нищенски, но опрятно. Правда, шарф, обвязывавший его тощую шею, казалось, истлевает прямо на глазах. Незнакомец этот остановился возле Филиппова и улыбнулся.

— Не хотите ли присесть, — он показал рукой на скамейку. Перчатка была рваной, но чистой., более того — белоснежной. — Присядемте, голубчик.

И Филиппов сел с ним рядом, на мгновение ощутив запах цветочного одеколона. Пьет что ли? Да вроде нет, не похоже.

— Вы, как я вижу, человек думающий, — заговорил старик, со свистом выдыхая шипящие, — а приходилось ли вам посвящать свои минуты раздумьям не о частностях бытия, так сказать, даже пусть и значительных, таких, к примеру, как судьба одного человека, того же философа…

Филиппов весь подобрался: мысли читает, кто он?

…но проникать размышлениями своими глубже?

— Глубже? — переспросил Филиппов. Он хотел было достать из кармана сигарету, но ему почему-то стало как-то по-школьному неловко.

— Да курите, голубчик, — старик снова улыбнулся. — От вашего крохотного порока Россия не станет грязнее. Вы же помните: «Пускай заманит и обманет, не пропадешь, не сгинешь ты…»

— С трудом. — Признался Филиппов, чувствуя, что краснеет. У него мгновенно возникло чувство полной своей открытости этому странному нищему: все ведь видит во мне, Господи, все…

— Так что вы думаете о нашей матушке Руси? Небось тоже повторяете за мнимыми интеллигентами, что Россия — мировая яма, разрастается, мол, она как ржавчина и способна поглотить весь мир? А? Признайтесь?

— Да, откровенно говоря, я такую точку зрения впервые слышу.

— И никто вам не твердил, что русский человек — ленив?

— Ну об этом-то на каждом шагу говорят! — Филиппов засмеялся и почувствовал внезапно к старику почти родственное расположение — словно был он дедом-мудрецом из соседней деревни.

— А не знаком ли вам жизненный анекдотец об ученом японце, который приехал на стажировку в наш русский институт, где поставили его в пару к нашему Ване Иванову, который все кофе попивал да перекуры устраивал, пока не завлек и бедного японца. Перестал тот работать, стал тоже кофей попивать да языком болтать. А тут и пора пришла результаты труда выдавать на кон. Ваня-то Иванов поднапрягся, субботу поавралил и кусок воскресенья прихватил. И не просто сдал работу, а в Америку идею свою продал да и уехал туда вскорости. А с японцем, привыкшим работать размеренно, упорно, день за днем, конфуз, разумеется, был. Слыхали?

— Да, похожие анекдоты я знаю. — Филиппов еще веселее и открытие расхохотался.

— Вот они — два конца одной дубины, которой русский человек сам себя колотит: русская депрессия и русское бахвальство. Человек и в том, и в другом становится глуп: в депрессии тогда его только подтолкни, он и петлю накинет… Революция — именно петлей была, ни чем иным. А причина русской депрессии, спросите вы меня, в чем же заключается? Хотите сказать — в лени? Э, нет, это тоже всего лишь следствие. Причина, голубчик мой, все та же — мучается душа, бьется о границы телесные, как бабочка о стекло, ищет выхода к высшему смыслу человеческого бытия. Западный обыватель помещает Бога где-то между банковскими счетами и распорядком дня, а русский человек без веры погибает, поскольку совершенно не способен жить здесь и сейчас.

— Да, да! — Подхватил Филиппов. — Как вы правы! Песня такая есть — «Всю-то я Вселенную проехал, нигде я милой не нашел, я в Россию возвратился. Сердцу слышится привет». Так вот, я полагаю, — Филиппов как-то незаметно для себя перенял стиль стариковской речи, — никуда-то он и не уезжал. Другими словами, сидел в кабаке, а в воображении своем уносился в иные страны. Именно то, что вы, уважаемый, простите не знаю вашего имени — отчества, имеете в виду, говоря, что русский человек не способен жить здесь и сейчас.

— Дмитрий Дмитриевич Ярославцев, — старик привстал и церемонно склонил голову, — ваш покорный слуга. А вас, простите, как звать — величать?

— Меня просто: отец мой Иваном звался, а я стало быть — Владимир Иванович. — Филиппов сделал паузу. И все-таки назвал и фамилию.

— Так в чем же, голубчик Владимир Иванович, тайна русской души?

— Так вам, Дмитрий Дмитриевич, прямо и сказать?

— Так прямо и скажите, Владимир Иванович? — Старик засмеялся. Все морщины его когда-то красивого и теперь еще весьма благородного лица мелко — мелко задрожали.

Засмеялся и Филиппов.

— Дмитрий Дмитриевич, умом-то Россию — матушку не понять! В нее можно только верить. Или не верить, если вам так угодно.

— А не полагаете ли вы, — старик оживился, — что это и есть ее тайна? Поэту она и открылась!

— Это и есть ее тайна? — Переспросил Филиппов.

— Конечно! — Дмитрий Дмитриевич. точно ребенок, хлопал в ладоши, а с шарфа его на темный драп когда-то дорогого пальто, — слетали рассыпавшиеся нитки. — Если, голубчик мой в с е русские, иначе все живущие в России, будут в матушку свою святую в е р и т ь, Россия даст миру пример рукотворного чуда! Кстати, — старик ласково улыбнулся, — никогда вам, Владимир Иванович, — не приходилось удивляться, почему сказочный Иван, который часто лежит на печи да сны глядит, никогда не засыпал, когда батюшка посылал его Сивку— Бурку выслеживать или Жар-птицу ловить… А братья его умные всегда умудрялись ч у д о проспать?

— Признаться, никогда не думал даже на эту тему…

— А послушание-то братья старшие утратили. А что есть послушание в символическом смысле? Вера в Господа нашего. А кто сии умные братья?

— Европейцы, конечно, — Филиппов даже хмыкнул удовлетворенно. — Всякие так германцы.

Старик хитро прищурился. И Филиппов не понял — то ли он согласен с его последним высказыванием, то ли — наоборот — немного насмехается над его прямолинейностью.

— А тогда кто будет серый волк, на коем Иван— Царевич скачет себе и Елену Прекрасную везет?

— А разбойничек русский, разве не так?

И опять старик хитро улыбнулся.

— Пора мне, уважаемый Владимир Иванович, — он встал, — уж простите, если вас потревожил, вы, если не ошибаюсь, человек занятой, ученый, а я с болтовней к вам… Хотя и я…

— А вы, мне кажется, историк в прошлом? — Поторопился поинтересоваться Филиппов.

— А я… — И старик вдруг стал лихорадочно сбрасывать на скамейку ветхое пальто, тлеющий шарф, дырявые перчатки. Груда старья сгорбилась и зашевелилась. Старик сердито прикрикнул на нее, бросив сверху еще и лохмотья жакета. Филиппов глянул на Дмитрия Дмитриевича и обомлел: в прекрасном фраке, в сверкающих ботинках, с темной тростью, усыпанной бриллиантами, он стоял на ровной дорожке Летнего сада и вся бело — розовая, светло — русая, нежно — смеющаяся, торопилась к нему навстречу…

— Моя дочь, — произнес Дмитрий Дмитриевич с гордостью, — моя дочь Анна.

— Анна! — Закричал Филиппов. — Анна! Посмотри на меня, любовь моя!

Он лежал на тахте в комнате Валерия. За окном было темно, но горели окна соседних домов. И неясно было — то ли еще вечер, то ли ранее темное утро.

Филиппов поднялся, чертыхаясь, что отлежал бок, поплелся в кухню, по пути теряя то один, то другой тапок. В коридоре, возле туалета, была пролита вода — и Филиппов промочил носки. Носки были несвежие. И теперь еще и мокрые.

В кухне стояла на столе тарелка, закрытая сверху голубой салфеткой. А к салфетке немного ржавой булавкой приколота была записка. «Мы все у тети Эльвиры, у нее у мужа юбилей. Приезжай» — Людмила сообщила и адрес. С полки я не упал, уныло подумал Филиппов, ехать к ним.

Он поднял край голубой салфетки. Что, интересно, ему оставили? Творожок! Это, конечно, томная крысулька Валерина постаралась. Ешьте сами свой диетический продукт. Открыл холодильник: ага, ветчинка. Нет, припахивает уже. Он положил ветчину обратно. Заглянул в сковороду, вдавленную в угол под морозилкой: позавчерашние котлеты. Рискнуть? Авось не отравлюсь. Он запихал одну в рот, медленно прожевал и брезгливо поморщился: вот жлобье, один хлеб набухали, а мясного фарша с гулькин нос. Я сам жмот, мрачно размышлял дальше, продолжая обшаривать чужой холодильник, и тем омерзительнее мне наблюдать проявления жадности в других. Рука его нащупала ледяное стекло лежащей бутылки. Он извлек бутылку на свет: оказалось, водка. Выпью их водку, решил он, усмехнувшись злорадно. Мерзкая семейка. И тетка, наверное, такая же. Эль — ви — а — ра! Потом, конечно, куплю, уже более миролюбиво решил он, налив с полстакана в желтобокий фужер для «Шампанского», но куплю им самую дешевую водку, перелью в эту бутылку, и пусть пьют. Он захохотал. Налил еще и снова, залпом, выпил. Шутка господа товарищи.

Стеклянная и хрустальная посуда, отражающая свет оранжевого кухонного абажура, огоньки окон соседнего дома и даже зеленый глазок холодильника, внезапно стала вроде пританцовывать. Напился. Это с двух стаканов-то? Филиппов поднес ближе к глазам бутылку: однако, половину — то выхлебал, верблюд.

А старик — нищий был все-таки странный. И как все переплелось, точно в романе, — и сон, и явь. И рассуждал причудливо. Никто, голубчик, русской души все равно не поймет, поскольку душа русская, как вода: отражает гладью своей все, что над ней и возле нее окажется, от ветра налетающего возбуждение испытывает, но глубина ее — безмолвна, бесконечна, а там, в самом сердце русской тьмы, великий свет. И исходит сей свет от женского лика… дочери моей Анны…

Филиппов и не заметил, как опорожнил бутылку. На отяжелевших ногах подошел к холодильнику снова, открыл дверцу, поискал… Лунным светом истекала ночь. Свет лился сквозь черные стекла прямо на кухонный клетчатый пол, меняя очертания квадратов линолеума и сгоняя в углы ночную темноту. Уже из каждого хрустального бокала выглядывала крошечная зловещая физиономия, а горбатая тень самого Филиппова, казалось, отступала от него все дальше, норовя обрести мрачную и чужую плоть.

Он допил и старый коньяк, и остатки вермута в огромной бутылке, оказавшейся уже не в холодильнике, а за ним, на полке. Поплелся, едва передвигая свинцовые ступни, в комнату, упал на тахту. И тут лохмотья, сброшенные стариком в кресло, стоящее возле двери, зашевелились. Филиппов впился глазами в оживающее тряпье — лохмотья то поднимались, то опускались, потом раздались глуховатые стоны и согнутая крючком старуха, лежащая в кресле, поджав под себя рваные юбки, подняла трясущуюся голову и повернула к Филиппову свое сморщенное, черное, полуслепое лицо.

— Анна! — Дико закричал Филиппов, чувствуя, что умирает.

«Сегодня ночью, точнее, уже под утро, произошло вот что: мне снилось, что какой-то пароход тонет. Я стала кричать, испытывая настоящий ужас. И тут же проснулась, вскочила, еще в полусне начала метаться по комнате, включила свет, мне казалось, что у меня плохо с сердцем, я побежала в кухню, схватила мамин валидол, сунула себе под язык. Я вся дрожала, ужас не проходил. Я решила посмотреть в зеркало — и посмотрела: белки глаз были совершенно красные, точно налитые кровью. Умираю, вытолкнул мой мозг, и я снова побежала в кухню, налила корваллола, в другой стакан — кордиамина, — и все это выпила. Минут через десять мне стало легче. Я поняла, что выжила. Улыбнулась сама себе. И рухнула в сон.

Разбудил меня долгий междугородний звонок. Звонил Филиппов. Голос его звучал глухо, словно из ямы.

— Сейчас у нас пять утра, а в два ночи я чуть не умер Предынфарктное у меня. Я кричал, звал тебя: «Анна!» «Анна!» — и ты меня спасла.

Больше Филиппов ничего не сказал. Ртутные горошины коротких гудков вдруг слились в какой-то долгий гул, похожий на звук воздушной тревоги. Я долго, забывшись, стояла с телефонной трубкой в руках. Я не успела ему рассказать, что сама пережила сегодня. Я стояла и знала, как сильно, как мучительно сильно его люблю.

54

Ответная открытка Анны пришла ко дню рождения Филиппова на главпочтамт:

«Поздравляю. Очень соскучилась. Анна».

Разрыв с Людмилой произошел быстро и просто: они вернулись откуда-то в очередной раз, может быть, и от злополучной, так и не увиденной им никогда, Эльвиры и нашли Филиппова, полуодетого, с черным лицом, с дикими глазами, сидящим над грудой хрустальных осколков: посуду он им все-таки перебил. Валерина крыска чуть не задохнулась от бешенства, она глотала сначала слезы, а потом валериану, а Валерий о чем-то долго, с настоятельными интонациями, говорил с Людмилой в соседней комнате.

В общем его выставили.

Он собрал чемодан, молча оделся. Петербургский подъезд дохнул на него подвальной сыростью. И на улице было промозгло, ветер был такой, будто Филиппов проходит сквозь продуваемую трубу. С похмелья мерещились всяческие ужасы. То старик в лохмотьях, пытающий схватиться за куртку Филиппова костлявой рукой, то вечные посетители алкогольных снов инфернальные трое… Филиппов уже стал шарахаться от прохожих, а может быть, и они от него. Он где-то слышал, что гнилой петербургский климат и болотистая почва создают особый склад психики у коренных жителей — они или припадочные или подвержены галлюцинациям, а многие. особенно до сих пор влачащие свой жалкий земной путь в старых коммуналках, вообще уверены, что живут в не настоящем времени, а в прошлом — кто в эпоху Петра, кто Павла Первого… Бред величия очень характерен для питерских безумцев, рассказал Филиппову… кто?… кто— то на улице, да, в один из его последних запоев. Тонкая публика проживает в этих чахоточных местах, скажу я вам, голубчик мой Ярославцев? Я больше не видел его, какой-нибудь некоронованный король пивбара? Может быть. Однако, думал Филиппов уже зло, стоя в очереди за билетом на самолет, по крестьянско-кулацкой своей природе, как сам он себя определял, у Филиппова всегда в носке, так сказать, была припрятана пара тысчонок, однако, в твоих, Людмила, родственничках что-то петербургской тонкости я не приметил. Жлобье. Филиппов вышел из очереди, плюнул в недалеко стоящую, под мрамор оформленную, урну, прошелся по залу… Еще пять человек впереди. Успею позвонить. Он зашел в кабину междугороднего телефона, предварительно разменяв в соседнем окошке несколько рублей, опустил карточку и набрал номер Анны. Она оказалась дома.

— Я завтра прилетаю. Точнее сегодня ночью. И сразу к тебе! — Хорошо, что Анна не может почувствовать его зловонного дыхания. Она молчала. Захотелось выпить.

— Нет, — наконец сказала она, — понимаешь…

Он не стал дослушивать. Бросил трубку. Спустился вниз, в один из буфетов агентства, купил бутылку коньяка. Поднялся снова наверх, подошел к очереди. Его уже прошла. Но девушка, в зеленом берете и зеленом пальто, пропустила его вперед.

— Я видела, вы здесь стояли, — пояснила она. И Филиппов испытал такой прилив благодарности, что чуть не заплакал.

На летном поле, у трапа, слезы все-таки полились у него из глаз. Он стыдливо отвернулся от пассажиров. Впрочем, так было холодно и сыро, так дуло, что каждый желал поскорее проскочить в самолет, не обращая на других никакого внимания. Хотелось достать бутылку и отпить прямо из горлышка. Но и в салоне еще пришлось ждать: самолет задержали минут на тридцать. Пока не взлетели, пока не погасли предупреждающие надписи, пока тщедушный молокосос— сосед — так Филиппов его сразу для себя окрестил— не уставился в свои, испещренные цифрами и латинскими буквами, аккуратные бумаги. Филиппов не решался достать коньяк, он и всегда, выпивая, чувствовал себя так, будто делает что-то предосудительное. Но, наконец, и высоту набрали, и надписи погасли, и сосед занялся числами начиная методично сверять столбцы на бумаге с циферками плоского калькулятора. Филиппов достал бутылку армянского коньяка, налил в бледно-желтый одноразовый стаканчик — и осушил его залпом. Когда родной город стал стремительно подлетать к самолету, а не наоборот, когда накренились и поползли в лицо Филиппову родные дымы из тяжелых проржавевших труб, когда посадочная полоса засверкала у него под синими опухшими веками своими острыми огнями, он понял, что опять пьян. Только не упасть, болезненно пульсировало в голове. Шел дождь и ступени трапа казались отвесной скалой. Но он спустился, ввалился в душный автобус.

Все было кончено.

Возле своего деревянного дома Филиппов выпал из такси, с трудом удержавшись, чтобы не свалиться прямо в огромную лужу, распластанную перед крыльцом, точно раздавленное тело диковинного животного. «Марта, вот я и вернулся», — глухо простонал он, стукаясь ледяным лбом о новую железную дверь подъезда…

55

Слухи о возвращении Филиппова поползли по институту. Его место было уже занято. И Дима, не без яда, заметил, что Филиппову ничего не светит.

— Да возьмет его Карачаров, сказала Нелька, теперь подбивавшая клинья под своего нового шефа — рыхлого Петрова, — возьмет. Прамчук своих не кидает.

Сказала она это именно Диме, а тот уже передал Анне.

— Хотя лучше бы Филиппов занялся … — Он не закончил, потому что увидел, как по коридору идет Прамчук.

— Вот видишь, — тихо проговорила Анна, — ты о нем подумал, и он тут же материализовался.

— Долго будет жить!

Прамчук, прихрамывая, прошел мимо них, даже не посмотрев в их сторону. Но Анне показалось, что он коснулся ее острыми влажными щупальцами.

Уже на следующее утро в институте появился Филиппов. Пока — просто старший научный сотрудник. К Анне он в лабораторию не поднялся — его новое рабочее место было этажом ниже. И вообще — просидел весь день, насупившись, за столом, о чем тут же заговорили шепотком институтские сплетники.

Но еще через день он пропал.

Анна еще не видела его, а когда вездесущий Дмитрий Дмитриевич, он же Дима, сообщил, что Филиппов «ушел в страшный запой», сначала не поверила. Но потом ей позвонила, совершенно неожиданно, Аида, та самая, у которой однажды они с Филипповым встречались, и рассказала ужасное.

«Оказывается, Филиппова пригласили на банкет в Дом ученых, где почему— о оказалась и она, а мне, кстати, Дима именно на этот вечер надавал кучу журналов на английском, чтобы я их прочитала и отобрала ему нужные статьи. Банкет был посвящен юбилею престарелого супруга секретарши Карачарова Ольги Леонидовны… А сам Карачаров уехал в Швецию. И вот там — то…»

Медленно стекались к Дому ученых почтенные пары. Затесалось несколько и странных, очень коротко остриженных субъектов в неловко сидящих одинаково скроенных малиновых и синих пиджаках.

— Кто сии? — Поинтересовался Филиппов у Нельки, сбрасывая в гардеробе свой стеганый плащ.

— Не знаете? — Поразилась его бывшая секретарша. — У вас же, вы писали, родственник — предприниматель.

Филиппов действительно черкнул ей пару слов как-то из Питера. Упомянул и Валерия.

— Предприниматель? — Он презрительно скривился. — Торгует цветами. И не мой он родственник… Ну да ладно. — Он махнул рукой и прошел в банкетный зал.

Стриженные как-то незаметно тоже протекли в зал, сгруппировались между углом стола и самым дальним от входа подоконником, держались они более чем скромно: пили водку и о чем-то переговаривались.

Два старца-академика — гордость всего академического городка — один с молодой женой, второй — одинокий (и потому долгое время представлявший лакомый кусок для некоторых, разного возраста, дам), точно дымки из волшебных ламп, появились, заплелись над столом, и тут же растаяли в кулуарах.

Филиппов, не мешкая, быстрым взором оглядев стол, накрытый, так сказать, а ля фуршет, налил себе сам водки, хотя услужливая официантка, имеющая к нему особый интерес — как-то у него с ней даже чуть не получилось что-то похожее на романчик, но Прамчук, вездесущий стоглазый Аргус, моментально пресек филипповские слишком демонстративные, пожалуй, ухаживания за Томочкой, так вот эта официантка, Томочка, полугрузинка или полуосетинка, горячеглазая и тонкошеяя, уже стояла перед Филипповым, чтобы объяснить ему, как объясняла и другим рассеянным ученым, где салат, а где икорка, но Филиппов от нее отмахнулся. Она, явно, обиженная, отбежала к тем, стриженоголовым, на пиджаках которых посверкивали пуговицы. И Филиппову, глянувшему в их сторону, уже после второй рюмки, почудилось, что пуговицы — золотые.

Обалдев от такого предположения, он выпил еще. Он ждал Анну. Она — нынешняя любимица Карачарова — не могла быть не приглашена его секретаршей на юбилей. Но входили и выходили, салатов и бутербродов с икрой становилось все меньше. Но ее — не было. Только маячил Дима, ее шеф, сплетник и спекулянт от науки: так его дивным — давно определил Филиппов.

Но ее — не было.

Дима, одетый подчеркнуто демократично, в свитерке и джинсах, когда Филиппов выпив уже четвертую или пятую рюмку, снова оглянулся на бритоголовых, вдруг оказался среди них и что-то, яростно жестикулируя, им объяснял или доказывал. Один, самый толстый, в малиновом пиджаке, покровительственно похлопал его по плечу.

Идиот, зло подумал Филиппов о Диме.

И снова посмотрел в сторону входной двери.

Нет. Она не придет. Точно. Он выпил еще. И тут, овитая дымком вдовствующего академика, в зал вплыла Аида. Все в ней: и декольте, открывающее какую-то зеленоватую грудь, и фиолетовая юбка в пол, и туфли с посеребренными носками, — выхваченное уже туманным взглядом Филиппова из копошения разноцветных пятен, покачивания обтянутых ягодиц, шевеления лап и непрерывного, все убыстряющегося хоровода постукивающих копыт, показалось ему отвратительным до омерзения… Он упал на колени, куда-то между ножками стола, и тоскливо, жалобно завыл, потянув на себя кисть скатерти.

Началась паника. Пытались его схватить, поднять, выдворить в коридор. Но он, весьма ловко, удирал на четвереньках от преследователей которых становилось все больше, уже копыта стучали так, что заглушали звук собственного сердца. Он стал задыхаться.

Срочно вызвали Прамчука, игравшего в бильярд этажом ниже.

Как потом рассказывала Анне Аида, Прамчук молниеносно договорился с уже захмелевшими короткостриженными, четверо из них скрутили Филиппова, легко и быстро, как букашку, стащили его, воющего и всхлипывающего, вниз, втолкнули в машину.

— За-а-а-то я велик-кий учи — оный! — Выкрикнул он, выпадая из машины обратно на асфальт. — А вы-ыы-ыыы… — Но бодрая четверка снова запихнула его, как мешок и, вытирая ручищи огромными белыми платками — у одного даже в уголке квадратной тряпицы красовалось что-то вроде витиеватого вензеля — захлопнула дверь автомобиля, как мышеловку

— История вся. Сие — белая горячка.

Аида закурила — и в сиреневом дымке еще раз мелькнуло сизо — красное, искаженное воем, жалкое лицо Филиппова.

Колокольчик матери тоскливо звенел и звенел. Тетя Саша дремала в кресле, откинув голову. Тяжелый запах долгого страдания висел в материнской комнате.

Анна подошла к кровати: нет, мама тоже спала, но ее пальцы, запутавшиеся в шнурке звонка, ритмично подрагивали, заставляя маленький колокольчик издавать легкий, но скорбный звук.

В кухне было пыльно; в раковине громоздилась посуда. В старой сковородке желтели остатки жареной картошки. Краны текли — никто не вызывал сантехника. По некогда зеленой, а теперь проржавевшей трубе медленно ползли толстые водяные капли.

«…И вдруг странное ощущение охватило меня, будто сейчас, да, сейчас, но в каком-то не сиюминутном, а протяженном сейчас, скорее похожем на остановленное здесь, но тянущееся сюда из будущего и отнюдь не прекрасное мгновение, другая женщина, очень похожая на меня, может быть, даже моя сестра, Дарья, подходит к плите, ставит чайник, чтобы заварить себе кофе… И я почувствовала легкий ветерок: она прошла, невидимая, едва не коснувшись моего бедра, а потом по кухне распространился легкий аромат кофе… Через минуту в дверь позвонит Филиппов, она откроет ему…»

Филиппов очнулся в больничной палате. В дверях мелькнула полуулыбка Сурена Артемьевича. Клочки сна еще крутились в его мозгу: снился ему Ильич, воющий на Луну, у Ильича отчего-то на ногах были домашние тапки, точно такие же, какие не так давно стоптал и выбросил Филиппов; снился какой-то черноволосый, прилизанный мужчина во фраке, похожий на чиновника ритуальных услуг, он дал Филиппову книгу, которую Филиппов мельком просмотрел, удивился, что издана она в девяносто седьмом году, третьего декабря. А сегодня, слава тебе Господи, еще … какой? Числа ускользали, повисали на краешке сознания, как гусеницы, выпуская из своих вихляющихся кончиков липкие нити, тут же опутывающие мысли, как бедных мух… Но одна фраза из книги упорно вспоминалась: «…врезается в правый борт, теряя большую часть скорости из-за обратного винта. Если ему удается достичь левого борта, тогда боковое вращение помогает ему пройти оставшийся путь». Дальше было что-то еще, но, прочитанное из памяти мгновенно выпало. А, всплыв в мозгу и прозвучав в очередной раз, причем, с каким-то сопутствующим гудением, и эта фраза забылась. Уже, наверное, навсегда.

Сурен появился в дверях, помахал волосатой своей рукой и опять исчез в глубине коридорных голосов, растворился… творился…Что же я натворил? Почему я здесь?

Полузабытье принесло череду летающих ужасов: то заухмылялись три синие привычные морды из похмельных сновидений, заухмылялись и распались на множество муравьев, а муравьи со страшной скоростью расползлись и попрятались кто куда, то снова явилась рыжая с окровавленной грудью и покатилась вдруг по полу, шмыгнула лисой в щель старого паркета и пропала, а потом привиделось совсем уже страшное: Анна вытянутая, как струна, белая, белая, а он Филиппов все пытается поднять веки, а они тяжелее и тяжелее, как камни, и вдруг тот, белокурый красавец, Гошка, кажется, его звали начинает истомно кричать, Анна же поднимается, протягивает к нему зеленоватые руки…

Филиппов с усилием открыл глаза. Усмехнулся. А! Любимый писатель моего отрочества. Он даже засмеялся, краем простыни стирая со лба холодный пот.

56

«18 октября …

Октябрь теплый и светлый стоял до вчерашнего дня. Такой золотой листвы я не видела давно. Когда я брела от института к остановке автобуса, даже паутинки посверкивали среди ветвей, и муравьи перебегали через мою тропу. А я пропускала их. Видела и дятла — сначала услышала, как стучит он своим клювом по стволу рыжей сосны, а потом заметила его пестрый хохолок. Со мной шел Дима. У него страшное горе: его дочь, Аня, он сам пошел и записал ее Анной, родилась без пальчиков на одной руке. Причем на правой. Ребенок, ей десять месяцев, резвый и веселый. Но для родителей — драма. Что делать? Они уже узнали, есть клиники, где занимаются такого рода детьми …

Дима шел и рассказывал о дочурке. Сказал, если Бог здесь недодал, может быть, в другом, в чем-то, наградит ее. Может будет такая же гениальная, как ты.

Я посмотрела на него удивленно.

— А что, — грустно улыбнулся он, — Карачаров о тебе всем рассказывает, как о своем личном алмазном фонде.

— ?

— Кстати, помнишь, такая у нас работала — с вывертами, Аида, кажется? Стиль одежды еще такой… ну…

— Конечно, помню.

— Ну а Суркова знаешь?

— Лично нет.

Сурков — достопримечательность Академгородка. Вдовец. Старый интеллигентный академик-геолог. Он открыл алмазы на Севере Сибири и в алмазном фонде страны — часть драгоценных камней — его собственность.

— Он женится на этой самой дамочке.

— Да ты что?

— Не веришь? Факт. Хотя. — Дима помолчал. — Наиболее современные искательницы выгоды уже присматривают не академиков, а новых русских…

— Кого?

Он посмотрел на меня, как на ископаемое. Честное слово.

— Не знаешь?

— Понятия не имею.

Мне было немного стыдно, но какая-то часть моей души смеялась.

— Может быть, и что СССР давно уже нет, ты тоже не ведаешь?

— Ну… как тебе сказать…

— А то, что Карачарову предложили в Бостоне кафедру?

— Да ты что?! — Я искренне удивилась. — И он согласился?

— Отказался.

— Почему?

Дима приостановился, поднял голову и посмотрел в небо, голубевшее сквозь кроны влажных сосен.

— Лучше занимать большое место в разваливающейся прямо на глазах стране, чем в мощной сверхдержаве крохотный уголок при университете.

— Это он тебе так объяснил?

— Я сам догадался.

Дома, автоматически поправляя маме зажелтевшие в некоторых местах, душные подушки, я снова мысленно вернулась к разговору с Димой.

Нет, не Аида, охотившаяся на Суркова, стала этому причиной — в сущности, она меня мало интересовала, так же, впрочем, как и престарелый Сурков. Я немного, правда, пожалела его: говорили, что он — интеллигентный человек, кажется, из старой доброй львовской семьи, Аида… Но я не стала думать о них. Я верю: с нами происходит только то, что уже мы о себе п р е д с т а в л я л и. Неважно, что часто наши представления берут начало в источнике собственной родословной или семейной мифологии, мы выбираем, конечно, бессознательно, те детали, факты и образы, которые почему-то нам подходит, и это выбранное, а потом представленное, воплощаясь, составляет плетение нитей трех Парок, которые все, кто, разумеется, в это верит, называют с у д ь б о й. Но иногда наша судьба попадает во власть ч у ж и х представлений. И тогда… Я подумала о Филиппове. Мне порой кажется, что он навязывает мне какую-то иную жизнь, не ту, какая мне суждена, мне кажется что он к чему-то ведет меня… К краю обрыва? Может быть. И власть его чувства надо мной очень сильна: я попадаю под гипноз его взгляда, его страсти…

Нет! Не хочу!

Впервые после долгой разлуки с ним, я подумала, что лучше мне не видеть его никогда.

Приготовив маме чай из трав, тетя Саша принесла какой-то специальный, успокоительный сбор, я стала поить ее, терпеливо поддерживая чашку возле ее истонченных коричневатых губ, думая, однако, не о ней и не о том, какие у нее стали тонкие голубоватые руки, совсем старческие, — но о Карачарове. Нет, даже и не о нем: в том, что он отказался уезжать в Штаты, хотя вереница сотрудников городка уже улетела за океан, я не видела ничего удивительного: Карачаров каждый год по нескольку раз ездил в разные страны, его работы печатали там и даже какой-то его родственник, если верить институтским слухам, служил в германском посольстве. Тот, заграничный плод, все прошедшие годы не был для него запретным. Здесь ему, наверное, именно поэтому было интереснее… Разве есть на Земле место, где все так ненадежно, рискованно и неожиданно, как в современной России!? Но меня встревожили слова Димы о разваливающейся на глазах стране Я т а к не чувствовала. Действительно, какие-то громоздкие декорации, с позолоченными колоннами и колоссами в стиле Древнего Рима или чего-то похожего, рухнули и тех, кто оказался рядом, придавили своей картонной и глиняной тяжестью, но это рухнули именно декорации, а под ними, за ними, над ними обнаружилась ж и з н ь. и та страна, в которой жила я, всегда была именно вот этой, живой, открывшейся под и над и за декорациями реальностью… Но был один момент, который беспокоил и меня (и, возможно, упоминание Димой имени Суркова как-то это мое беспокойство сделало более определенным): под искусственными золотыми колоннами оказалось настоящее золото, а за фальшивыми бриллиантами — настоящие алмазы. И вот, пока те, на которых рухнуло, и те, которые расшатывали, еще только стали пытаться сориентироваться, на кого рухнуло и что за всем обвалившимся обнаружилось, нашлись быстрые да ловкие, подскочили и давай все настоящее с молниеносной скоростью растаскивать.

Чай кончился. В полумраке поблескивала чайная ложечка на стуле у ее кровати. Последняя серебряная ложечка в нашем доме. Что я могу купить, когда у мамы крошечная пенсия и у тети Саши, проработавшей всю жизнь на заводе, тоже крошечная пенсия. И тэ дэ. И тэ пэ. А с деньгами стало что-то такое твориться: уже десять тысяч — это ерунда….

Однажды Филиппов сказал мне: «Хочешь, подарю тебе золотые серьги. Тебе так идут серьги.»

Я, конечно, отказалась.

Я сама люблю дарить Ну и потом… В общем, все понятно».

«23 октября.

Ну вчера был и денек! Да и ночь!

Вообще, я замечаю, что существует какой-то ритм событий: пусто, пусто, вдруг, в один и тот же день, все, словно сговорившись, появляются в моей жизни, насыщая ее событийным содержанием, таким густым, что потом, долгое время, я не могу вернуться к самой себе…

Может быть, я как— то не так все определяю…

В общем, сначала, утром, в институте появился Филиппов. Появился в отделе статистики или как он там называется, я не помню точно, сел скромно за стол, как потом рассказал Дима, а ему некая дама, имя которой он утаил, разложил какие-то бумажки и стал вроде как бы работать. Все, разумеется, обалдели.

К нам в отдел он не зашел.

Потом, это опять со слов Димы, в коридоре возле отдела возник институтский слесарь, обычно проводящий время в лабиринте подвальных труб — его имя Дима не назвал — и мимоходом изрек: «Видели Филиппова? Две недели просидит — будет замдиректора».

Его слова Дима даже отказался комментировать. Хотя мне сразу показалось: вещун из подвала прав.

А в конце дня случилось самое …то ли ужасное… то ли… в общем, меня вызвал к себе Карачаров.

— Вам никогда не говорили, — спросил он, — что вы умеете очень здорово помогать людям?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду ваши прирожденные способности к целительству. Разве Вы не чувствовали, что если человек, с которым вы разговорились, был в депрессии, то после контакта с вами, депрессия его проходит? Вы словно забираете ее себе? И не только депрессию, но и страхи, тревоги, эмоциональное напряжение! Сначала я проверил это ваше свойство на себе: действовало стопроцентно. Но, разумеется, мне хотелось найти и другие подтверждения. И они нашлись: Владимир Иванович Филиппов, когда я рассказал ему об этом вашем свойстве, не просто понял меня мгновенно, но и признался, что мысленно часто называл вас «санитаром природы» — именно потому, что в вас, как в воронку, притягиваясь, уходит всяческий человеческий п с и х о л о г и ч е с к и й м у с о р. — Последние два слова Карачаров произнес полушепотом.

Я молчала.

Собственно говоря, ничего нового сейчас я не узнала. Просто все то, что я только чувствовала в себе, но не очень стремилась как-то логически обосновывать, придавая этой своей черте не слишком большое значение, Карачаров облек в простые определения. Да, я забираю ч у ж о е состояние. Причем, обычно п л о х о е чужое состояние. Я вспомнила тоску, которая порой нападает на меня — я всегда ощущала ее не как свою, а как тоску мамину. И на работе: Димино напряжение, а он к нему очень склонен. я долго чувствовала как свое. У меня никогда не было головных болей. А у Димы они часты. И вот у меня стала появляться на работе головная боль, а у него исчезла. Именно с Димой я и провела один любопытный эксперимент, потому что первый раз в жизни мне стало тяжело испытывать чужую боль как свою. Я обратилась к нему мысленно — мы сидели каждый за своим столом, напротив друг друга — и сказала: «Извини, Дима, но мне твоя головная боль непереносима. Забери ее обратно». И я посмотрела ему прямо в глаза. Взгляды наши встретились. Что-то мелькнуло в его зрачках. Головная боль сразу прошла. И больше — с того самого момента — я н е п р и н и м а ю его неприятных состояний на себя. А к нему — тогда же! — вернулась головная боль. И теперь она вновь мучит его постоянно.

Я не стала рассказывать об этом Карачарову. Я испытывала из-за Димы чувство вины: почему я не сбросила его боль куда-нибудь в нейтральное место — в старую пожухлую листву, к примеру? Почему я сразу решила возвратить ее ему? Впрочем, в который раз утешила я себя, возможно потому, что он пользовался мной, как транквилизатором, не спросив на то разрешение. «Я звоню тебе, когда мне плохо», «Я прихожу к тебе, когда меня охватывает отчаяние», «Я иду к тебе, если у меня на работе неприятности»… Сколько я слышала таких признаний? Я даже не помню всех, кто один, два, три раза приходил ко мне на работе или домой.

Обычно никто не интересовался м н о й. Все припадали ко мне, чтобы облегчить свою душу. И только одна очень умная женщина — моя мимолетная приятельница — сказала однажды: «Анна, гони меня. Я сбрасываю в тебя мою личную помойку. Не позволяй этого никому». Но я единственный раз воспротивилась — отказав в приюте Диминой головной боли.

Вот и сейчас, не спросив моего разрешения, к т о — т о внедряет в меня с в о и мысли о самоубийстве. Эта мрачная картина (не буду в описывать в деталях!) наплывает на меня все чаще и чаще. Я знаю. — это ч у ж о е. Чье? Вот здесь мое слабое место: я п р и н и м а ю мысль или чужое чувство, но воспринимаю его чаще всего сначала как свое, а потом, пытаясь отделить его от себя, от своего сознания, всегда путаюсь, определяя источник: от к о г о же оно? Кто посылает в мое сознание этот трагический сигнал-приказ: может быть, Абдуллин? Он всегда был одержим «пограничными образами». Или моя мама так устала от мук неподвижности, что иногда думает уйти из жизни сама? А Филиппов? Ведь так мне близок … Нет, он-то как раз по сути своей жизнелюб. Жизнелюб? Вот, написала и задумалась. Почему я так решила? А вдруг я улавливаю суицидальные мысли Дубровина? По-моему он страдает, что его статьи пылятся у него дома по ящикам, а не получают зарубежным премий. Как-то Аида назвала его Сальери. Он тебе мучительно завидует, сказала она, зависть к тебе — это чуть ли не смысл его жизни.

Ерунда. Я люблю его, как брата, и все ему прощаю. Даже его ужасную записку: «Чтоб ты сдохла…» Не хочу даже повторять!

В кабинете Карачарова кружились пылинки. Иностранные книжки пестрели на бледной полировке стола светлыми и темными обложками.

— Я предлагаю вам, Анна Витальевна, договор: мы с вами устанавливаем этакий психический чэннел — совершенно особый контакт, при котором наши эмоциональные потоки как бы полностью сливаются. Наша задача — взаимодействовать на эмоциональном плане как одно целое. Как этого достичь?

Ну… — И он посмотрел на меня так, что перед моим мысленным взором тут же возникла фривольная сцена: немолодой Дон Жуан на коленях перед полуобнаженной красоткой…

— Ваш телефон у меня есть. — Карачаров мягко улыбнулся. — Давайте проведем сегодня же пробный опыт: я телепатически на вас настроюсь, а потом позвоню и спрошу, что вы чувствовали?

Он, конечно, предполагал, что я не могу ему ответить отказом. Научный, или, как сказали бы ортодоксы, псевдонаучный, эксперимент, а совсем не то, о чем вы подумали, Анна Витальевна. А я разве подумала о чем-то другом? Приблизительно таким мысленным текстом сопровождались наши с Карачаровым невинные взгляды: он смотрел на меня, а я — то на его книги, то — в окно. Но, спросите меня, куда выходит окно Карачаровского кабинета и что из него можно разглядеть, я вам не отвечу.

Я шла из института и вспоминала. Когда я училась в университете, два доцента, оба заведующие кафедрами, недвусмысленно намекали мне, что помогут мне в университете остаться и защитить диссертацию, согласись я тогда, съезди с одним в командировку (он предлагал совершить совместную поездку в Грузию), пожалей другого (тот набивался в гости, жалуясь, как несчастлив он в семейной жизни), я бы давно «украшала состав университетских молодых преподавателей», как выразился звавший меня прокатиться до Тбилиси.

На специализации в Питере, кроме молодых поклонников, у меня сразу появился и профессор лет шестидесяти пяти, Спицын Альберт Альбертович, так его звали, который предложил мне не уезжать, а продолжить работать у них «вы — очень талантливы, — сказал он, — а я — вдовец. Я сделаю вам все: заграницу и публикации, светский круг, достойный вашего ума и красоты».

Теперь — Филиппов! Нет, Филиппов — это совсем другое!

А Карачаров? Особый канал связи? Ну да ладно, авось обойдется. Я засмеялась: благо, я уже поднималась по ступенькам подъезда и меня никто не видел. Только у самых дверей попался мне навстречу Василий Поликарпович, сосед по площадке. Он вселился в квартиру рядом с полгода назад. И порой заглядывал к нам, особенно охотно, когда тетя Саша была дома. А если она ему наливала рюмочку, он тут же начинал читать ей стихи и петь, весьма фальшиво про ушедший вдаль его кааа-ра-ван, и говорить о том, что у него так много знакомых женщин, которые ему звонят, но вот Александра Сергеевна всех милее, всех румяней и белее. Другая немолодая женщина, может быть, и клюнула бы на его ухаживание, но наша тетя Саша прожила все свои годы, вообще не зная мужчин. Ей нравился какой-то инженер, много старше ее, из соседнего отдела. Но он был женат, и двадцать лет она только мечтала о нем и ждала заводских праздников: они вместе служили в научно-производственном объединении при заводе, — чтобы станцевать с ним вальс и танго. Я поняла, что этот мужчина, работая в окружении женщин, никого из них, особенно одиноких, не оставлял своим вниманием. Потом тетя Саша ушла на пенсию по инвалидности — она работала с вредными металлами, — и стала подрабатывать в заводской библиотеке. У каждого человека, наверное, есть та сфера, в которой его личность раскрывается наиболее полно, некая смыслообразующая составляющая, являющаяся для этого человека экзистенцией бытия, как бы выразился Дима, который любит говорить на мертвом языке психологических брошюр. Тетушка Александра рождена на свет для жертвенного служения. Если бы инженер остался один, потерял руку или ногу, был всеми покинут — тогда тетушка Александра была бы счастлива как женщина. Но сослуживец ничего и никого не потерял, а благополучно, опередив тетушку на год, отчалил и сам на пенсию. Он был счастливчик. Потому что ровно через год их «Энпэо» тихо развалилось. Как и весь огромный завод, страна, весело разрушив имперские декорации, помчалась в анархию. Где сейчас и пребывает.

Но тетушка Александра, не реализовавшись как женщина, стала счастливой все равно как человек, как личность, отдав себя служению моей матери и мне. Она сказала мне как-то, что точно знает, зачем живет. Для того, чтобы облегчить страдания Вероники (так зовут мою мать) — чистейшего существа на свете.

…А потом была ночь. Я легла спать часов в двенадцать. Уже отзвенел мамин колокольчик, и тетушка Александра, оставив включенным торшер, так и заснула, не раздеваясь, в старом продавленном кресле у маминой кровати. Последнее время тетушка часто говорила о том, что на нее вдруг накатывает внезапная слабость, от которой она едва не теряет сознание.

Тихо ступая в мягких стареньких тапочках, я погасила свет, потом, в своей комнате, подошла к окну, откинула штору и стала смотреть, как над крышами дальних домов, мерцают равнодушные звезды. Небо, как полинялая ткань, темнело в некоторых местах особенно густо, но казалось совсем светлым в других.

Постояв у окна, я пошла и легла, привычно обрадовавшись свежести и приятному запаху постельного белья. Выстиранное и отглаженное белье приносила тетя Саша.

Проснулась я резко — от телефонного звонка.

— Ну как, Анна Витальевна, что вам привиделось?

Вся еще во власти сна, я не сразу поняла: это голос Карачарова.

Он стоял со свечей перед моей постелью и улыбался. Где-то далеко, то ли в помещении, то ли на улице, мелькнул бородатый старец, глянувший на меня исподлобья. Его взгляд был так близко, он буквально впивался в меня — мне стало жарко, душно от его маленьких почти белых глаз, но он отступал, отступал, пока не исчез совсем. А Карачаров улыбался. И я не сразу сообразила, что голос его звучит не в моем сновидении, а в телефонной трубке.

— Приснилось?

— Ну, для первого эксперимента я сделаю исключение, не буду вас интриговать, а просто спрошу: видели во сне Распутина?

— Распутина?

— Да. Ну, знаменитого старца?

— Так это был он, — сказала я. — Ужас.

— Я читал вечером воспоминания Юсупова. И получил полное подтверждение своим давним предположением: Юсупова он гипнозом з а с т а в и л лишить себя жизни — Распутин с а м хотел уйти. Правда, думаю, он надеялся, что аристократ найдет другого исполнителя, а не станет пачкать себя кровью.

Я окончательно проснулась: «Сам? Почему?»

— Слишком много непонятного, — Карачаров помолчал, — когда везли в Тобольск императорскую семью, дух Распутина вел их: лошадей меняли у его дома, только представьте, родственник его взялся семью опекать и так далее. Но даже дело и не в этом. Думаю, Распутин понимал, что переворот неминуем. И он в самом деле, патриотически настроенный, хотел как-то спасти ситуацию, приведя к власти императрицу, а не уничтожив полностью в России царскую корону. Но незадолго до гибели, начал понимать — династию Романовых не спасти. Переживи он переворот и арест царской семьи, кто знает, не разочаровалась ли бы в нем императрица? Не разлюбила ли бы его? Не рухнула бы вера в Распутина у всех? Может быть, были и еще какие-то причины, заставляющие Распутина искать гибели, но как великий медиум он шел к гибели в м е с т е с царской властью, слившись с ней, став с ней одним целым. Так Есенин и Маяковский погибли: один, слившись с дореволюционным крестьянством, второй — с идеей социализма… Несомненно, у Распутина с а м о г о был суицидальный драйв. И то, что старец мгновенно читал чужие мысли и овладевал человеческой волей, абсолютно ясно из этой книги. Столько раз встречаясь с Юсуповым, он конечно, чутьем ощутил опасность. Но вряд ли романтически настроенный князь с у м е л бы это сделать, не попади он под гипнотическую власть самого Распутина. И все произошло, как пишет Юсупов, буквально как во сне.

57

Филиппов действительно был назначен заместителем директора по административным вопросам. Хозяйственные в его введенье не входили. С одной стороны, ему было это приятно: никто не мог его, доктора наук, назвать завхозом; но с другой — хозяйственник сидит на деньгах. А сейчас без денег, сказал старший Прамчук, как-то зайдя к ним на чай, ни — ку — да. И снабдил, по своему обыкновению, вывод очередной байкой. Плывут двое по морю и разговаривают, один из них, не шибко грамотный, что-то такое неправильное сморозил. Второй спрашивает его: «Ты учил грамматику?», Нет, признается первый. «Э! Так ты потерял полжизни!». Плывут дальше. Тут — ветер вдруг поднял большие волны. Не учивший грамматику спрашивает: «Ты учился плавать?» Нет, отвечает его товарищ. «Э! Ну так ты потерял всю жизнь».

Филиппов и сам понимал: старое рухнуло в тартарары. Все, видевшие себя частицей недавно еще мощной, партии, стремительно летели вниз… Куда? На этот вопрос даже у тестя пока не было ответа. Сам Филиппов позволил себе придти как-то ко второму секретарю без галстука! Правда, случилось сие незадолго до полного роспуска партии, но тем не менее повысило мнение Филиппова о собственной смелости.

Когда началась неразбериха, Прамчук стал искать, за что зацепиться. Филиппов с удивлением впервые за долгие годы семейного рабства, заметил растерянность на лице тестя. Казалось даже, Анатолий Николаевич стал будто прихрамывать. На самом деле с ногами у него было все в порядке, а трость он носил с собой, явно, для солидности. В конце концов, посовещавшись с родней, Прамчук-старший заключил какой-то договор со спецслужбами, о чем упорно и таинственно молчал, и завязал некое подобие дружбы с главным настоятелем центрального кафедрального собора, протоиреем Александром, что не помешало ему срочно продать тому свою старую «Волгу», снабдить деньгами Николая и благословить его на поиск счастья в когда-то враждебной, а теперь обетованной Германии. Себе Анатолий Николаевич приобрел подержанную иномарку.

Филиппов плевался. Хоть он и не верил ни в какие фронтовые заслуги старого шакала, полагая, что все его медали, которыми долгие годы побрякивал двубортный пиджак в шкафу, пока пиджак не извлекли, не завернули и не перевезли заботливые руки новой супруги в другой шифоньер, что все его медали — так, полублеф, да что там мог героического совершить этот лис с билетом военкора? И хоть и не считал он тестя способным на чувства истинно патриотические, но все ж таки — ведь был на фронте, сотрудничал с военной газетой и на тебе! — сыночек едет в когда-то капитулировавшую страну… как… как нищий к богатому — с протянутой рукой! Нет. Филиппов, пусть сам никогда не видел войны, однако, знал рассказы отца, правда, по болезни не воевавшего, но в тылу пережившего голод, помнил и деда, который прошел фронт, видел все, что творилось, помнил страшную бойню…

Перед отъездом Николай угодил в неприятнейшую историю: муж дамочки, вылеченной им от фригидности, никак не давал развода. И родной сынок Анатолий Николаевича, к сожалению, умом отцовским не наделенный, ехидно рассказывал потом Филиппову в институтской столовой Дима, который был почему-то в курсе всех закулисных событий, решил объявить его сумасшедшим, то есть недееспособным. Со своей новой, еще не законной женой, пригласили они ее упертого мужа, кстати, психолога по профессии, слегка подпоили его, потом Николай шарахнул его ведром по голове, связал и, вколов пару ампул седуксена, вызвал Неотложку. Бедняга — муж очнулся в общей палате в психушке. Но времена изменились, Коля, заметил хмуро Анатолий Николаевич, приехавший улаживать скандал, затеянный психологом, которого из психушки, разобравшись, быстро выдворили, дабы он там не замутил чистой больничной водицы, теперь нужно искать новые методы, так сказать. Правда, увидевший свою супругу в новом свете скандалист-психолог тут же оформил с ней развод. Так что, хоть и бездарно действовал недоумок Колька, мысленно злобствовал Филиппов, но своего добился. Судьба Прамчуков такая — добиваться своего. Смотри, Володя, предупредил тесть, об этой истории — никому.

Ага, значит теперь и мне ничего не грозит, сделал радостный вывод Филиппов, просчитались вы, батя, не нужно было меня ставить в известность. Проработали бы своего олуха без свидетелей. Правда, я и без вас все узнал: народ не дремлет. И допер я, зачем вы при мне ему внушение делали — на всякий случай, вдруг кто-то где-то что скажет, просочится гнусная байка про развод вашего Кольки, а я должен буду выступать в благородной роли защитника: мол, отец был страшно недоволен, осуждал, убеждал и … про новые методы обмолвился. Филиппов хихикнул. Осечки стал давать старый шакал. Сила теперь на моей стороне.

После долгого разговора с отцом, уже, разумеется, без Филиппова, с глазу на глаз, так сказать, Колька и отчалил в Германию. Вместе с новой женой, кукольной блондиночкой, говорившей нежным детским голоском. Гретхен в общем. Филиппов морщился. Интересно, когда они ее бывшего ведром по голове колотили, она так же младенчески щебетала?

Нет, Филиппов бы туда не поехал. Прокатиться, прогуляться, пива попить, да, ради Бога, но жить, унижаться, искать работу! Никогда.

…Он сидел на дачном балконе, все опять зазеленело и расцвело, и птицы пели, и листья клубились, как зеленые дымы, а кудрявые облачка никак не казались настоящими — так неподвижно они белели на ярком небе.

Марта возилась в огороде. Филиппов сперва удивлялся, когда кисейная Марта, рисовавшая кремовые и голубые акварельки, придумывающая неземные цветы, вдруг, как-то вроде и совсем естественно, занялась сначала выращиванием живых цветочков, а потом и… овощей! И надо же, дело у нее пошло! Уже в прошлом году на столе весело торчали пучки лука, укропа и петрушки, выращенные Мартой, а, когда, ближе к осени, она засолила собственные огурцы, и вкусно, Филиппов просто диву давался. Четыре трехлитровых банки и он, и сыновья опустошили мгновенно. И в этом году вдохновленная Марта взялась за огород с еще большим энтузиазмом.

Филиппов вяло поглядывал, как среди грядок колышутся ее крупные бедра, как над ее коротко стриженной черной головой то сверкнут, то как бы погаснут желтые капустницы, и думал, что, не будь этой долгой, непереносимо — магнетической, этой опустошительной страсти, которая сжигает все, что попадается на ее пути, он, Филиппов, был бы, если не счастлив сейчас, то — спокоен.

И ненависть шевельнулась в нем. И опять представил он, как колышутся долгие ноги Анны — и не достают земли.

Ночью, впервые за долгое время равнодушия, он сам пришел к Марте. Ее кровать была внизу, на первом этаже, а он, засиживающийся допоздна, читая институтские бумаги и научные статьи, на которые изливал яд своей вечной зависти, в которой не видел ничего зазорного и не стыдился ее даже перед самим собой, — он спал обычно наверху, в мансарде, открыв балконную дверь в запахи и ароматы летней ночи.

— Марта, — прошептал он, — подвинься, жена моя.

Она приоткрыла глаза — и ему почудились блеснувшие из-под ее ресниц прозрачные слезы.

У той даже груди нет, а здесь… Он задохнулся, уткнувшись в душную впадину между ее грудями. Впадина была когда-то такой холодной, точно подпол, но сейчас от нее пахнуло теплом плодоносящей земли, с которой Марта слилась в своем огородничестве, только что родившийся теленок мелькнул перед взором памяти: от него пахло парным молоком, а на его, еще беспомощных ножках, белели крохотные пятнышки.

Мать Филиппова не могла сама забивать скотину. Она и подросшего теленка за гроши продала соседям и долго, несколько лет подряд, Филиппов различал в деревенском стаде, его глубокое мычание. Затем быка постигла обычная участь.

Марта вдруг пронзительно закричала, двигая ступнями быстро и часто, потом замолкла. Такой ее крик он слышал, может быть, трижды за всю их семейную жизнь. И каждый раз эти высокие горловые, неизвестно откуда вырвавшиеся и куда уносящиеся звуки, пугали Филиппова. Что-то первобытное было в них, что-то не человеческое, а звериное, так не согласующееся с вечной холодностью и отстраненностью Марты.

В ту же ночь Марта забеременела.

Через полтора месяца собрали семейный совет. Приехал тесть, примчалась, вернувшаяся из своих долгих странствий по столицам, Ольга. Сыновьям, конечно, решили пока ничего не говорить: хоть и не младенцы уже, но малы еще.

— Что будем делать? — Филиппов обратился к тестю, пока Марта разливала чай. Она испекла торт. Более того, она решила сама делать ремонт.

— Я всегда знала, что со временем ты превратишься в нашу мать, — произнесла Ольга. Она все так же походила на Марту, но Филиппову вдруг подумалось, что если у Марты за всю жизнь только несколько раз вырвался высокий полузвериный горловой крик, то эта… он мысленно не стал выбирать приличного определения… эта, наверное, так орет каждую ночь!

И волна отвращения к этим двум каменным бабам пошла от желудка к горлу. Он обвел глазами всех. Постаревший тесть, отпивая чай, покачивал головой, как фарфоровый китайский болванчик.

— Вот и славно, — твердил он, — где двое, там и трое.

И кого я боялся, мелькнула ленивая мысль, дурак.

Ольга собиралась выйти на крыльцо покурить и уже покручивала в коротких заостренных пальцах узкую дорогую сигарету.

— Девчонку вам надо, — сказала она, поднимая такие же тяжелые, как у Марты, низкие бедра из дачного плетеного кресла.

И где берет деньги на такое дорогое курево, подумал Филиппов зло. Стерва.

— Да, хорошо бы девочку, — улыбаясь согласилась Марта.

А эта… он пропилил взглядом ее спину. Глупая пингвиниха, да, жирная и глупая. И старая.

Филиппов чуть не плюнул в их сладкие круглые физиономии.

— Вы что сдурели? — Ему захотелось как можно грубее разрушить их идиллическое чаепитие. — Ты, Марта. посмотри на себя! Тебе что — двадцать? Тебе даже уже не тридцать!

— Ну и что? — Холодно прищурившись, сказала Ольга, стоя уже в дверях. — Тебе-то что? Не ты рожать будешь!

— А кормить ты?! — Взорвался он. — Хорошо вам всем решать! А вам, Анатолий Николаевич, стыдно должно быть!

— Пойдем, Марта прогуляемся, — предложила Ольга, — подышим.

— Пойдем, пойдем, — Марта торопливо встала со стула, глянула на мужа полуиспуганно-полупрезрительно, или ему так почудилось? — я покажу тебе, Оля, что посадила.

Встав у раскрытого окна и проследив, как, покачиваясь, проплыли по садовой дорожке и скрылись за углом, в огороде, их земные бедра, Филиппов обернулся к тестю. Тот спокойно встретил его черный, пылающий ненавистью взгляд.

— Вы, Анатолий Николаевич, кажется умом подвинулись? — Так он не позволял себе говорить с тестем никогда. Кроме страха вызывал у него старый Прамчук и уважение. Как паук у комара. Когда такое сравнение мелькнуло у него в голове, Филиппов чуть не рассмеялся. Но подавил это желание, чтобы не сорваться с того холма ненависти, на который внезапно взлетел. — Вы что времени не ощущаете? Какие сейчас могут быть дети? Все разваливается! Великая империя разбилась в тартарары, а то, что вместо нее — этот огромный эмбрион, еще неизвестно во что со временем превратится.

— Оттого и нужно, дорогой мой Володя, рожать и рожать: не качеством, так хоть количеством спасая Россию нашу матушку.

Голос тестя прозвучал сладко и тихо. Но вся страсть Филиппова натолкнулась на его ласковые слова, точно на каменную стену, побилась об нее — и иссякла.

— И ты, Володя, от отцовства не увиливай. Семью надо скрепить. Скрепив каждую семью, мы и страну усилим. Сам знаешь. — Тесть махнул рукой. Мол, все. Инцидент исперчен.

И вдруг отчаянно зазвучало в душе Филиппова: «Но я ведь люблю другую. Я не люблю Марту. Я не хочу этого ребенка», так отчаянно зазвучало, что он бросил в пепельницу сигарету, которую только что закурил, и сказал спокойно, так спокойно, точно это говорил не он, а какой-то другой человек, может быть, даже какой-то будущий Филиппов, умерший здесь и родившийся вновь, выросший и ставший другим: «Видите ли, батя, — он и сам не понимал, почему именно сейчас назвал его домашним, теплым именем, — видите ли, батя, я ведь хотел уйти от Марты. Вы же знаете — я люблю… И вы знаете — кого».

Желтые глаза приблизились и сверкнули.

— Знаю — кого. И не Людмилу. Но знаю также, что ты, дорогой мой Володя, жалкий трус и негодяй. Ты бросил ее, когда ее диссертацию вернули. И я сразу знал, что как только диссертацию вернут, ты бросишь ее. Защитись она, так бы я тебя и видел! Удрали бы голубчики вдвоем! С Людмилой ты рванулся бежать не от любви — от отчаянья. Да кому ты нужен? Далеко ли убежишь с перебитым хребтом? И сейчас — куда ты денешься? Когда я пробивал т а м твою докторскую, когда тебе освобождал место для замдиректорства, я делал это не для тебя, отнюдь, а для своей дочери. И сейчас она родит ребенка не для тебя, а для себя и для меня, старика. но ты будешь его растить. А не будешь…

Но гул, гул, гул. И ведро летит в колодец. Там нет воды? Или есть? О — о — о, то — о — о — нет! Кто кричит? Мать? Ты? Анна! Елизавета!

— Я удавлюсь.

— Не удавишься, Володя. — Тесть встал, оперся ладонями о стол и, не мигая, посмотрел Филиппову прямо в глаза. — Подними-ка мне трость, будь добр.

Филиппов нагнулся, поднял трость, проговорил, улыбаясь: «Я бы вам и без вашей просьбы поднял палку, Анатолий Николаевич». Улыбка ползла по лицу, как судорога. И еще много дней, стоило ему вспомнить тестя, улыбка эта корежила его лицо. Ему даже как-то приснилось, что он хватанул свою щеку ножом и теперь там у него грубый, тянущий за душу, шрам.

58

Месяца через полтора все как-то устроилось. В огороде зрели овощи, пополневшая Ольга помогала Марте, и Филиппов, наблюдая, как носит сестра жены по участку корзину, совсем по-крестьянски босая и тугоногая, мысленно злопыхал, что вся их тонкость, на которую любил указать Прамчук, оказалась таким же блефом, как и все вокруг: союз, дружба народов, несокрушимость партии. Если бы не мысли об Анне, уже ставшие бессловесным, просто каждоминутным чувствованием ее и ее тела на любом расстоянии, он бы, наверное, все-таки сдох от белой горячки. Так он говорил сам себе, размышляя, как теперь удержать Анну, ему, связанному по рукам и ногам навсегда, к а к удержать ее!? Ведь Анна — это я сам настоящий, это моя жизнь, моя душа, без Анны н и ч е г о не будет. Я — обыкновенен, смертен, и все вокруг меня, Прамчуки и мои дети, все окажутся такими же, как я. Если бы не было у Анны этой тетки, которая ухаживает за ее родительницей, если бы и Анна оказалась полностью повязанной болезнью матери, ей бы ничего не оставалось — только я. Один я. Ее спаситель. Ее помощник. Ее опора. Я в конце концов обхитрю тестя, завалившего ей защиту. То, что это его рук дело, нет никаких сомнений Я помогу ей с диссертацией… но не сразу, медленно. Чем медленнее, тем лучше. Если она встанет на ноги, то и претендент на брак тут же найдется. Правда, теперь больше женятся на владелицах магазинов! Но какому-нибудь фирмачу такая интеллектуалка-кандидатша тоже может понравиться. А вот если она будет уже не молода!..

Тогда она н и к у д а от меня не денется.

Ребенок от нее. И х ребенок. Такая идея жила в нем, но поверить, что их с Анной сын мог быть наделен чем-то необыкновенным, почему — то он не мог. Анна не совсем человек, это ясно, размышлял он, читая книжонки по парапсихологии, она — п о с р е д н и к, она, как настоящий шаман, волхв, способна путешествовать из реальности в реальность, проходить сквозь свое и чужое бессознательное, в ней так слабо представлено земное начало, что вообще непонятно, как она удерживается на поверхности Земли — и не улетает с нее, точно облако. Облако? Сон? Может быть, она и в самом деле — только фантом, созданный именно мной, силой энергии моего воображения? Может быть, и никакого дома у вокзала не существует? А если существует дом, то нет там такой квартиры — квартира эта, точно призрак, только, когда я вхожу в нее, приобретает черты реальности. И я сам дал Анне такую мать, а потом, пожалев бедняжку — дочь, послал им тетку? Частенько он называл все свои мысли об Анне шизофренией, тихо радуясь, что у него имеется что-то необыкновенное, пусть даже поворот в мозгах. И чем плохо мне жить здесь, на даче, среди ползающих по грядкам Прамчуков, слушая, как старший сын гнусно бренчит на гитаре, а младший тупо играет в солдатиков? Я сам создал для себя параллельный мир и поместил туда свой идеал — прекрасную чистую неземную женщину, и с т и н у, да, да, именно персонифицированную истину, в самом что ни на есть философском смысле, овладев которой постигаешь какую— то т а й н у, может быть, дае приобретаешь бессмертие, женщину, с которой на самом-то деле, в этой грубой, плотской, жрущей и совокупляющейся реальности, никогда бы не смог прожить и дня.

Ну тут ты загнул, сказал внутри пьяный голос, инфернальный ты мой. Ведь я хочу не ее тела — долгого, нескончаемого какого-то, точно космический луч или дорога в рай, мне вообще как мужику нужно сочное да круглое… А если она — только мой вымысел? Действительно фантом? Если Анна — это не свет, не истина моя обетованная, а Летучий Голландец душевных волн, плывущий ко мне из моих бреда алкогольных снов? Или — истина ждет не здесь, а т а м, и только освободившись от своего брюха, я смогу овладеть истиной, если бессмертие — изначально не есть качество земного бытия? И Анна — это дверь, за которой откроется мир иной, и, став е ю, я сразу шагну в небытие вслед за ней, а не останусь здесь, среди этих теплых, земных, овечьих запахов, уже постигший н е ч т о? Если о н и приходят сюда только затем, чтобы увести нас, немногих жаждущих за собой? Если Анна — это космическая, а не моя иллюзия? Нам спускают оттуда любовь, которая уводит нас за собой! Любовь — это не просто зов тел, пусть так о ней думает тупая толпа. Настоящая любовь — это Анна. Космический магнит.

… я хочу как воду в пустыне хочу так, что прошел бы по дну реки через огонь, прорыл бы километровый туннель голыми руками я готов убить я хочу стать ее пищей каждым глотком воды, который она пьет всем что она видит слышит и ощущает. я хочу быть всем этим, пока не превращусь в нее не стану ее частью не буду весь жить в ней …

И тогда ей самой уже больше не потребуется ее физическое тело.

Ж е л т а я т р у б а.

Я превращусь в нее, но не пойду в с л е д за ней. Я хочу иметь т о, что получу, здесь. А не там, в какой-нибудь космической трубе. Хочу сидеть на этом балконе, глядеть вниз, на голые коричневые пятки Ольги… Прамчуки, дорогие мои Прамчуки, спасители мои…

Ольга, стоя посреди двора, одной босой ногой на асфальтированной дорожке, другой на траве, подняла голову и посмотрела на сидящего на балкончике Филиппова.

— Володя!

— Чего?

— Я тебя люблю.

И пошла, покачивая бедрами, точно ведрами на коромысле.

В общем-то, много детишек — неплохо, вдруг подумал он, пусть себе растут, эти двое уже большие, еще бы двоих, а то одному скуууучно. Он как-то по-женски вытянул губы трубочкой и дунул на шмеля, опустившего свое толстое брюшко на перекладину балкона.

Конец сентября, когда в природе начинается увядание, всегда будоражил Филиппова Его лихорадил запах пожухлой листвы, смешанный с легким дымком из дачных труб. Ему нравилось бродить одному по осеннему лесу, сбрасывающему свою листву.

Ты будешь стареть, Анна, думал он с блуждающей по губам и скрывающейся под усами, странной улыбкой, у тебя проступят морщины и вокруг глаз, и на шее, потускнеют глаза… Зачем тебе все это?

Когда он приостанавливался и наклонялся — не коричневая ли шляпка гриба притаилась среди желтой травы — ему казалось, что Анна, идущая с ним рядом, тоже останавливается, и ее легкие шаги замирали, как пугливые дневные тени.

Ночами он теперь был на даче один. Он ложился на тахту и так остро чувствовал присутствие Анны здесь, рядом, что иногда вскакивал и включал свет, чтобы убедить себя: он и в самом деле на кровати один, она там, у себя, прикованная к матери, охраняемая теткой.

Но едва комната вновь погружалась во тьму, ее прохладная рука касалась его плеча, ее нежные, полудетские губы, его горячих губ, и он, уже весь, забывшись, потеряв ощущение нереальности происходящего, погружался в ее океаническую глубину… и умирал, и возрождался, и снова умирал, и снова возрождался… Потом он включал свет, и, уже злой и опустошенный, выходил курить на балкон.

Если бы не тетка, ночующая почти каждую ночь у Анны, я не занимался бы этой астральной мастурбацией, думал он мрачно, я был бы с ней, теплой, живой, уткнулся бы в нее и уснул, как младенец. Теперь я могу даже и дома не ночевать — прамчуки все стерпят!

Густого желтого цвета Луна стояла над почти опустевшим дачным поселком. Филиппов успокаивал себя сигаретой и вслушивался в ночные звуки: прогудела электричка, собака тявкнула и поперхнулась, кто-то, видно, прошел по соседней улочке.

Нет, тетка мне положительно мешает. Он погасил окурок и положил его в железную баночку из-под леденцов, служившую ему пепельницей. Лежи, тетушка, смирненько лежи. Собственный смех показался ему зловещим. Все — воображение, тьфу. Даосская магия, так сказать. Вернулся в комнату, лег. Сон навалился, глухой и темный, давил, давил, потом свернулся, как шершавый камень, на груди… И так — всю ночь, до рассвета.

59

8 августа.

Проснулась ночью от яркого сна, снилось, будто я подхожу к огромной реке, только что сошел лед и кое-где на поверхности воды еще белеют осколки ледяных глыб, а по небу, отражающемуся в реке, плывут, тоже рваные, с острыми краями, крохотные облака. И небо, и волны кажутся не просто холодными — ледяными. А мне почему-то нужно идти купаться. Причем я в одежде. Одежда, вроде, не моя, а мужская, свитер точно такой есть у Филиппова, и его кепка на голове, а вот брюки не помню. Но самая странная деть моей одежды — это длинный красный шарф, узкий, обвивающий, точно змея, мою шею.

Я стою в нерешительности — иди в воду или нет. И вдруг, откуда-то из-подо льдины, начинает всплывать чье-то тело, оно увеличивается, как на телеэкране, поворачивается ко мне и я вижу белое лицо незнакомой рыжеволосой женщины… Несмотря на абсурдную невозможность всего происходящего, она как бы жива. И вынырнув до половины, высвобождает из-под осколка льдины руку и машет ею, будто зовет меня идти за ней.

Я проснулась от ужаса.

А вечером мы окончательно расстались с Абдуллиным. Но я не таю на него зла. Он звал меня своей Цирцеей, соответственно видя себя Одиссеем. А первая жена его — швея, с характером угрюмым, стародевическим, которую как-то раз я видела мельком, наверное, его вечная Пенелопа.

Я вообще почти ничего не писала о наших с ним отношениях, потому что, скорее всего, кинулась к Абдуллину как …

Телефон.

Дубровин звонил. Любит?

Когда Абдуллин назвал меня Цирцеей, я сразу почувствовала реальную опасность остаться одной с ребенком. Это старику соседу я сказала, что Абдуллин — мой муж. Он тоже называл меня «длинноногой женой» и говорил, что я чем-то похожа на жену художника Василькова, который …

Опять телефон.

Третий раз за вечер — Дубровин!

«29 сентября.

Что мне делать?! Господи! Написала письмо сестре, но еще не отправила. Вчера опять забегал Дубровин, глянул на меня, на неухоженную мать, заскочил в кухню, увидел, что нет даже кофе — нет времени купить, потоптался и умчался куда-то, пообещав зайти вскоре.

Дело в том, что восемнадцатого сентября мы похоронили тетю Сашу. За несколько дней до того, как все это случилось, а ушла она легко и тихо, никто бы и не заметил, да я позвонила ее соседке, когда отсутствие тети Саши было уже двухдневным, телефон ее не отвечал, и дверь вскрыли, так вот, за несколько дней до своего ухода, она рассказала мне сон, будто пришла за ней ее мать и говорит: «пора, Александра, мы тебя здесь уже заждались.» А тетя Саша, во сне, разумеется, ее спрашивает: «А как же наша Вероника?» А мать ее отвечает: «Побудешь здесь, отправишься за Вероникой».

Теперь мы вдвоем с матерью. Когда я захожу к ней в комнату, мне начинает казаться, что из-под пола ползет ледяной сиреневатый туман, повиликой опутывает мне ноги — уже до колен — и я вырываюсь, вырываюсь, вырываюсь из его щупалец. Только в своей комнате мне более менее спокойно.

Сердце щемит, когда вспомню тот покойный теплый свет, который приносила в наш дом милая моя тетушка.

Маме я не сказала правду. Обманула, что ее добрая сиделка уехала к родне, что-то там, мол, случилось.

— Это ты отправила ее, — сказала мама, — ты. Я мешаю тебе. Я не даю тебе жить. Ты знаешь, что без Александры я не проживу и года. Ты нарочно разлучила нас! Ты хочешь моей смерти.

В общем, начался кошмар.

Мало того, что мне приходится переворачивать ее, подавать ей судно, обтирать ее и обмывать, кормить с ложечки, она за все эти дни еще ни разу не посмотрела на меня по-матерински — холодный, полубезумный взгляд, ледяные желтые пальцы, иссохшее, тяжело пахнущее тело. А утром я должна бежать на работу, дав ей седуксена или элениум.

Ночью я теперь по нескольку раз просплюсь от ее колокольчика, бегу к ней. И туман, ползущий из-под пола, по ночам становится таким густым, что, входя к маме, я в первый момент и ее вижу смутно.

Мне страшно это писать, но несколько раз за эти дни я подумала, что судьба могла сделать иначе: забрать не ту. И, фальшиво возражая матери, успокаивая ее, я все равно чувствую себе преступницей: ведь она — права и я м о г у думать т а к!

9 октября.

Только что ушел Володя. Он был с бутылкой красного вина. У нас не было ничего: мы сидели и пили. Иногда я вскакивала, услышав колокольчик мамы. Потом он, уже незадолго до ухода, сказал: «Роди от меня. Я буду помогать растить. А то так и умрешь».

Я ничего не сказала.

12 октября.

Сегодня у меня был… Карачаров.

Он предложил мне найти для мамы хорошего врача и медсестру — сиделку. Но сначала решил посмотреть на маму сам, чтобы потом решить, какого именно специалиста —, невропатолога, терапевта или того, и другого ей приглашать. Карачаров пробыл у нас минут десять. Его длинный нос словно принюхивался, но маленькие острые глазки смотрели вроде сочувственно.

— Медсестру я вам пришлю уже завтра, — пообещал он, накидывая в коридоре возле вешалки свой дорогой плащ.

— Да, нет, не надо, спасибо. — Сказала я грустно.

— Я лично позабочусь об этом, — небрежность интонации должна была показать мне, что помощь мне для него — пустяк. Но тень его, нависшая над мной, колыхнулась — и я невольно отпрянула от нее.

— Нет, нет, не надо. Что-нибудь придумаю. — Мне неудобно и не хочется принимать материальную помощь Карачарова — ведь на оплату сиделки у меня нет денег. За эти годы научный мир стал нищим! Но я все равно верю: это временно. Если страна не питает свой мозг, она гибнет. А, когда я мысленно заглядываю вперед, я вижу:, что все будет нормально.

— Нет, спасибо, — повторила я. — Я что-нибудь придумаю.

— Глупо! — сказал он и поднял вверх указательный палец. — Ваше состояние меня настораживает даже больше, чем ваша матушка.

60

Филиппов и раньше, когда состоял в любовных отношениях с Елизаветой, находил у себя некоторую паранойю, усиливавшуюся в дни его тихих загулов, кстати, ему самому казавшихся «буйными», и, особенно, после оных: часто ему мерещилось, что «люди Прамчука-старшего» следят за каждым его шагом, а в последний запой Ярославцев, встреченный в Летнем саду, представлялся действительно отцом Анны, а, кроме того, главой тайного правительства Земли, причем управляющего миром исключительно путем телепатической связи. Филиппов придумывал, лежа в палате у Сурена, как ходит где-то в горах по небольшому саду, культурный такой старичок — Ярославцев и то одну веточку поправит, то цветочек подрежет. И все действия свои безобидные мыслями сопровождает. Вот здесь, думает, надо поправить. И тут же правительство той страны, которую эта веточка символизирует, поправляет какой-нибудь закон, улучшая жизнь своих сограждан. А вот сорняк, вырвать его, хищника! И, глядишь, в другом месте уже бомбы кидают. «А здесь полить надо». Поливает — и третья страна начинает расцветать, расти и крепнуть… Очень занимательная получалась история.

Правда, сначала Филиппов пугался своих полубредовых фантазий и отгонял их от себя, но постепенно собственная паранойя начала ему нравиться: она все-таки раздвигала границы обыденности, прибавляла какое-то иное, пусть нездоровое, пусть пугающее измерение к привычным. И то, что Филиппов никогда до конца не мог понять, как ни анализировал свои идейки, бред они или не бред, к примеру, вправду ли Прамчук кое— кому приплачивал, чтобы знать каждый шаг своего родственничка или нет, лишало жизнь той простой, бытовой, замкнутой определенности, которая, возможно, могла оказаться гораздо страшнее личной, артистически приправленной, паранойи. Все последние годы, когда работа стала простым получением денег и доступным решением теоремы честолюбия, Филиппова уже ничто иное и не интересовало: только деньги и власть. Денег всегда не хватало, а власть, под колпаком у Прамчука — старшего, слегка припахивала самообманом. И Филиппов при трезвом взгляде в психологическое зеркало, видел себя лишь набором мнимостей, причем неинтересных, банальных мнимостей. И тогда именно его художественная паранойя начинала ему казаться чем-то значительным, оригинальным, выделяющим его из толпы двуногих… А единственной ценностью — ядром паранойи — всегда и в минуты хмельные, и в долгие месяцы трезвости выступала Анна.

Да, только Анна. Живая, талантливая и… не такая, как все. То, что она никогда никому не завидовала, просто потрясало его. Она не хотела быть ни женой миллионера, ни кинозвездой. Ей ни разу не пришло в голову как бы случайно завести его в ювелирный и показать немудреный браслетик тысяч за тридцать. Она не плела интриг, не выискивала выгодных женихов. Филиппов вообще долгое время не мог найти у нее ни одной слабости, свойственной всем людям и в особенности женщинам. Она не сплетничала, она не осуждала, она смотрела на каждого человека так, что тот начинал видеть себя прекрасным. И когда Филиппов впервые открыл, что она смотрит т а к и м и своими глазами на всех, ему сразу захотелось, чтобы взгляд этих волшебных линз всегда, в каждую минут дня и ночи, был направлен только на него. Или — ни на кого.

При ней переставлю болеть. При ней отступал душевный мрак. При ней сразу появлялось желание жить. И петь, и смеяться, как дети.

Или… или все-таки это просто любовь?

Он мучился и не находил ответа. Но, когда умерла ее тетка, паранойя расцвела, как тропический сад: ведь это я х о т е л, чтобы Анна осталась вдвоем с матерью ведь это я п р е д с т а в и л тетку, лежащей в коробке, как докуренная сигарета! Такова сила моего желания, мощь моей воли. Я могу в с е.

Теперь в зеркале души отражался не носатый, склонный к выпивке, бездарный карьерист, а все чаще Филиппов видел себя именно таким, но чуть ли не сверхчеловек! И Филиппов сладострастно улыбался в усы, наблюдая как растет и расширяется на цветастых обоях его тень.

Но и на Солнце бывают пятна: он открыл в Анне одну слабость, слабость, которая одновременно была бы и ее силой, направь ее Анна рационально в нужное русло, озаботившись своим выживанием и процветанием: Анна любила мужчин. Нет, даже не мужчин, которым и сама нравилась безумно, Анна любила любовь. Она, как наркоман, всегда нуждалась в допинге влюбленности. И могла любить встреченного мужчину всего один день, а потом забыть о нем навсегда. В такой день она часами говорила только о нем, слушала музыку, и музыка была им, ее мимолетным новым любимым. А как горели у Анны глаза, как пылали щеки!..

Как-то она призналась Филиппову, что у нее есть старый друг, которому она как дневнику доверяет все свои влюбленности… Филиппов быстро вычислил этого субъекта: некто Дубровин. И, конечно, возненавидел его страстно. Мало того, что Дубровин знал об Анне больше, чем Филиппов, пусть только об одной стороне ее жизни, может быть, она открывала ему и некоторые интимные детали, утаивая их от Филиппова, который мог бы даже невинный её поцелуй воспринять как измену, но, вполне возможно, у нее с Дубровиным был какой-то особый тип связи, скорее всего вовсе не платонической, этакая дружба-любовь, что могло развиться в любую сторону, даже в брак. А этого бы Филиппов не пережил. Да. Он уже понял это. Понял, когда тетка Анны ответила: «Ее нет дома. Они с Сашей ушли на концерт» Умру, как Василий, если она выйдет замуж и уйдет от меня, мелькнула мысль. А бесстрастная тетка положила трубку. Всех старых дев надо… И в сердце вонзился острый кол.

Василий, старый школьный товарищ, воспитал приемную дочь и умер через несколько дней после ее свадьбы. Он так и сказал Филиппову: «Не пережить мне ее замужества. Так люблю». И не пережил.

Эта связь Анны с Александром Абдуллиным как раз и помогла Филиппову обнаружить ее слабость. Абдуллин был достаточно популярной фигурой, художником, часто выставлявшимся в Доме ученых. Вычурная такая мазня, которую Анна считала чуть ли не гениальной. Она ведь в каждом видела золотую искру. Именно в Доме ученых Анна с ним и познакомилась. В то же самое время сам Филиппов путешествовал с Людмилой по Северной Пальмире. И потому роман этот, с художником — бородачом, которого называли интеллектуальные дамочки сатиром, а сплетник Дима, как выяснилось, большой любитель живописи, Казановой, роман этот Филиппов Анне простил. Но простреленный навылет из телефонной трубки ее признанием, понял раз и навсегда: любой ценой! Любой ценой сохранить Анну, отрезать ей крылья, опутать ноги, уничтожить всех, кто может ей помочь убежать.

Абдуллин отпал как-то сам собой. Всего его экзотического обаяния хватило только на год. И другие так отпадали, как сухие листья. А вот Дубровин остался. Вернувшись ил Питера и придя после завала в себя, Филиппов навел о Дубровине справки: был женат, официально не разведен, но с семьей не живет. Царапает что-то вроде диссертации, научные статейки по психологии и социологии пишет, но существует на деньги от продажи машин. В порочных связях, как говорится, не замечен.

Опасен.

Что его связывает с Анной!?

Не может ли на ней жениться?

Позвонил своему старому знакомому, главному редактору журнала «Новое: наука сегодня и завтра.», сказал, что есть такой одаренный, некто Дубровин, а у него неплохие статьи, знакомый, хороший, кстати, мужик, отец четверых сыновей, обрадовался: напечатаем! Его сотрудница позвонила Дубровину (Филиппов следил, как Пинкертон, шаг за шагом), попросила у него статью, статью, возможно, под влиянием филипповской рекомендации нашли неплохой и поставили в мартовский номер. И вот тут Филиппов приготовил для Дубровина смертельный номер: он уговорил главного срочно поставить статейку Анны вместо научных выкладок Дубровина, и сам позвонил Дубровину, извинился перед ним от имени журнала, благо, был членом редколлегии, ласково сказал, так мягко и по-доброму, что, к сожалению, хотя его работа очень интересная, содержательная, но публикацию ее пока придется отложить на неопределенный срок, поскольку «срочно журнал будет публиковать статью Анны Кавелиной в м е с т о вашей статьи».

Честно говоря, Филиппов о Дубровине думал лучше.

Гнилой оказался мужик. Начал кричать в трубку: «Она же — сумасшедшая! Кого ваш журнал берется печатать!», и трубку кинул так, что, наверное. она разбилась. Понятно, что Филиппов поставил мат. Но было грустно, будто после первой брачной ночи, когда ожидал девственную лилию, но вместо нежного белого цветка получил венерический букет.

Вспомнилось, как года три назад тот самый длинный белобрысый, Гошка, Георгий, который все-таки разошелся со своей женой-вампиршей и теперь где-то скитается, как тот самый Гошка сам отказался от доклада в пользу Анны. Доклад ее будет высший класс, сказал он, а я — что… Но и Анна с докладом в Доме ученых не выступила — Филиппов уже тогда боялся, покажется этакая, с длинными волосами, с глазами цвета туманной травы — и тут же какой-нибудь иноземный принц ее и украдет. Тогда особенно шведы в городок зачастили. Жила бы сейчас в богатейшем доме … нет, в Стокгольме я ее не представляю. В Париже. Только в Париже. Дура она. Ездила бы давно на новом «Линкольне». Разве может умная связаться со мной? Филиппов усмехнулся в усы: он недавно отрастил точно такие, какие были у кровавого вождя. И смаковал сходство. А теперь Анне уже тридцать! Даже чуть за тридцать. Уже вряд ли заморские бриллиантовые дали ей светят. Так— о. Попалась, голубушка. Он снова усмехнулся. Любимая моя.

Встречаться они стали чаще. О том, что Марта в интересном положении в семье решили из суеверия никому не рассказывать. Молчал он об этом и с Анной. Ольга, более болтливая, чем все Прамчуки, отбыла в столицу. Скучно ей с нами, сказал Филиппов жене, пооберет папашу и в путь.

Марта за сестру обиделась. Она сама, между прочим, умная и неплохой специалист, хорошо знает компьютер, и вообще… она замялась… и вообще — она свою фирму открывает. Сказала — и замолчала испуганно. Черный хохолок. Проговорилась значит.

— На какие же это денежки? А? — Злая досада охватила Филиппова: он горбатится на всю семейку, а Ольге Анатолий Николаевич достает такой куш, что можно фирму открыть. Ясно, что без помощи тестя, она бы и пискнуть о таком деле не смогла. Небось успел вовремя со своим братом закопать номенклатурные денежки под скелетом партии, а теперь оттуда и черпают.

— У нее там … — Марта запнулась. — …кто-то есть. Мужчина в общем. Отец никаких денег ей не давал.

Врут, подумал Филиппов мрачно. Уже и Марта стала врать. Как значит кормиться — они все ко мне, а как выгода засветила — я сразу стал чужим. Он посмотрел с ненавистью на холм живота: родит вот-вот, от меня родит, третьего уже, а от меня же семейные тайны скрывает. Небось тесть подучил дочек, как от мужей деньги прятать.

— А!? Подучил тебя отец, как деньги от мужа утаивать?! А!?

Марта в ужасе отскочила, стала пятиться к двери, преследуемая его бешеным взглядом.

— И почему тебя тогда спасли?! Прамчуковсвое племя!

Марта убежала, забилась в своей комнате в угол, она казалась ему сейчас безобразной — жалкая, брюхатая баба. Он постоял в дверях, хотелось подойти и ударить ее, разбить ее вымышленный мир, в котором она была верной и любимой женой хорошего неглупого человека, служителя науки, пусть бы разбилось и его прошлое и его настоящее… …и удавиться им назло, не оставив никакой записки. И оттуда, из небытия, каждый день, каждый миг звать: «Анна! Анна!», пока, наконец и она, измаявшись на Земле, полной скорбей и ненависти, не уйдет вслед за ним.

На желтой трубе.

Но и вновь все как-то вошло в привычную колею: институт, семейные ужины, долгие зимние ночи, встречи с Анной, потом Новый год.

Правда, появилась у Филиппова не то, чтобы идейка но фантазия, инфантильная, глупая, конечно, а для него, пожалуй, уж слишком глупая, он это понимал и сам, но тем не менее, влекущая: представлял он себя в гробу, не всего, только свое лицо, представлял сиреневые тяжелые веки, ввалившиеся щеки — и вокруг всех прамчуков — и старика, и его супругу, и Кольку, и Ольгу, и Марту, всех, кроме Романа и Мишки. И вот, когда институтские речи уже сказаны, когда Карачаров смахивает фальшивую слезу, через актовый зал идет Анна, она одета во все белое, а на длинной шее у нее алый шарф, и все сразу начинают возмущенно перешептываться, почему она оделась так — ведь это не свадьба в конце концов! — она идет к дорогому гробу, прамчуки невольно расступаются и она, наклонившись, целует Филиппова в застывшие губы. Занавес!

Представляя так, он стонал то ли от сладости мести, то ли от желания. Как мазохист— школяр…

В один из долгих зимних дней он был у Анны. И э т о произошло. Сначала он потерял ощущение своего тела, а потом, став огромной сильной волной, полетел куда-то ввысь, столкнулся с другой, еще более мощной, волной, слился с ней, и они вместе летели и падали, падали и летели куда-то …Ты знаешь, тайна эротической любви, по-моему, в том, что она преобразует человеческую материю в волны — человек приобретает волновую природу, и сливается с волнами мировой энергии, говорила ему Анна, когда они просто пили чай. Ее подход ко всему только как к материалу для исследования угнетал, но и восхищал его. Но сегодня Анна молчала. Он сначала видел перед собой ее прекрасное лицо, но и оно — растворилось, растаяло, стало белой кудрявой дымкой над вздымающейся водой… И, наконец, совершенно забыв, кто он, откуда, потеряв малейшую память о своем грубом человеческом естестве, он стал как-то странно расширяться, расширяться — и вдруг, точно лопнула больная оболочка мира, и немыслимый свет полился на него, и он, Филиппов, был сам этим великим, великолепным, звучащим, как огромный солнечный оркестр, льющимся, текущим заполняющим все уголки Вселенной, невыразимым, несказанным светом…

А когда он очнулся, полуслепым взглядом отметив, что капли с его лба, падают на влажную грудь Анны, он понял, что почти достиг: они уже едины, неразрывны, они — одно, как свет и тень. И странный, темно — синий блик поплыл по светлым обоям…

28 ноября.

Только что ушел Володя. Как всегда, он не остался ночевать. И я не виню его. Все — таки дома — дети. Но то, что я сегодня с ним пережила, не буду описывать. Сначала, кода мы пили чай, он сказал мне, что я — его жена. Жена не та, которая записана в паспорте, а та, которая в душе. Это его слова. А потом …

— Ты — это я, — сказал он мне в дверях. — И черный его силуэт на фоне желтого прямоугольника открытой двери показался мне в этот миг моей собственной тенью.

Но вышел сосед, Василий Поликарпович, сопровождаемый своим новым приятелем, неким Иваном, Филиппов, мне показалось, вздрогнул, наверное, от неожиданности, поспешно простился и поспешил по ступеням вниз… А внутри у меня точно возникла сосущая воронка — воронка пустоты.

29 ноября.

И все — таки — об эротической любви.

Вся наша культура, точнее цивилизация, да, именно цивилизация построена на идее, что желание физической близости вызывает тело. И потому вся реклама построена на культивации женской, реже — мужской, красоты, именно физической. Ноги, грудь, а также все остальные места, подаются и по телеэкрану и на журнально-газетных страницах, с приправами и без. И вполне возможно, существуют, и в достаточном количестве, люди, реагирующие именно на телесные признаки — и только на них… Это — совершеннейшие примитивы, или те, кто по тем или иным причинам полностью лишен физической близости: к примеру, юноши, призванные в армию и служащие там два года. Но истинное — и страстное, и неодолимое эротическое чувствование вызывается отнюдь не телесными признаками, они — всего лишь более или менее удачный костюм, который прикрывают именно то, что тянет, как магнит, сильнее магнита, тянет, как сама жизнь — человеческую с у т ь. Потому что истинное влечение — это желание полного, а не только и не столько даже телесного, слияния — слияния двух человеческих существ. «Я хочу быть с тобой», постепенно переходящее в «я хочу быть тобой» — это формула Эроса, восходящего (или нисходящего) к глубинам бессознательного, Эроса, который способен разрушить полностью человеческое «Я» и так же способен возродит его вновь — уже иным. Эрос — проводник Эрос — сталкер. Я знаю ту т о ч к у, за которой открывается в с е. Откуда знаю я? Мне кажется, я родилась с этим знанием, но только сейчас открыла его в себе. Благодаря Владимиру. Туда и ведет он, мой Эрос, туда, туда, где хранится магическая с и л а. Ты, Владимир, будешь способен понять и познать, овладеть и трансформировать, достичь всего, чего только пожелаешь… Такова сила истинного синтеза — дверь в тысячи миров…Я люблю тебя. Я все тебе отдам… Пусть я стану только ключом к той двери. Пусть, едва она отворится, ты выбросишь меня и я потеряюсь в траве, и ты перешагнешь через меня, забыв навсегда. Я сослужу тебе службу. Ты обретешь искомое, великую тайную силу, силу жизни, а я знаю — только э т о г о ты ищешь, только э т о г о ждешь. Потому что люблю.

30 ноября.

Перечитала вчерашнее. Это — бред. Откуда он идет ко мне?

61

В конце февраля родила Марта. Девочку. Назвали в честь покойной бабушки — Ирмой. Ирма Владимировна Филиппова.

А в середине марта Ольга преподнесла свою бомбу — произвела на свет сына. Родила она без мужа. Другими словами, нагуляла. Правда, Анатолий Николаевич намекнул, глядя на Филиппова круглыми желтыми глазами, что отец ребенка — король, имя которого лучше не тревожить всуе. Теперь короли те, у кого кошельки тугие, уныло подумал Филиппов, а этот… но, кто знает, может депутат Госдумы какой-нибудь. Но дня через четыре Прамчук-старший намекнул, что еще повыше и помощнее. Уж не замминистра ли, испугался Филиппов. А что, они с Мартой смазливенькие. А Ольга-то, Ольга, она в отца пошла — язык здорово повешен, остроумная, начитанная, все, что только входит в моду в культурной среде, она уже знает. Могла и замминистра уложить. М-да.

— Володя. пора вам с Карачаровым (это «вам с Карачаровым» приятно пощекотало самолюбие)\ искать какие-то новые формы в работе. Часть помещений можно было бы сдать в аренду. Но и этого мало.

— С чего нам (он и сам был не прочь объединить себя с директором) всем этим заниматься?

— Времена изменились, Володя, — произнес Прамчук строго. — Партия уже из гроба не встанет. А назвавшиеся опять тем же именем, власти былой уже никогда не вернут.

— Почему вы так думаете? — Испугался Филиппов. Ведь столько было вложено сил в псевдопартийную деятельность, неужели навсегда гакнулась?

— Пока миллионер был подпольным, можно было еще ждать, что телега покатится назад, но когда подпольный миллионер стал официальным, — все, свершилось: мы с тобой стали жить в другой стране. Теперь человек человеку — волк. И скрывать этого не надо. Слабого толкни. До западного либерализма, до их социального сюсюканья со стариками и малыми детьми нам пока, как до Марса. А не до Маркса. Кстати, ты слышал, как один крестьянин нес домой кусок печенки Нет? Несет он его в одной руке, а в другой — рецепт пирога из печени. Тут вдруг налетает какая-то хищная птица и вырывает кусок из его рук. «Глупая птица! — Кричит крестьянин ей в вдогонку. — Печень ты украла, но что ты будешь делать с ней без рецепта?». К нам не пришел капитализм их, старый да мудрый, а пришел наш, который и капитализмом-то не назовешь — с нашим вечным российским лозунгом: «Грабь награбленное»! Кто успеет, тот и разбогатеет. А остальные — голодной смертью вымрут. Если у вашего института не будет денег, он сдохнет, как серая мышь в мышеловке. Поверь мне, я редко ошибаюсь. — Тесть усмехнулся. — Пожалуй, вот только в тебе ошибся.

— Во мне?!

Прамчук-старший зло улыбнулся.

— Видишь ли, Володя… — Но зазвонил телефон, тесть, не договорив, поспешил в прихожую. — Извини, это мне.

Филиппов намеренно не удлинял телефонного шнура: мало ли. Вдруг, когда Марта будет спать, он позвонит Анне и шепотом пожелает ей приятных сновидений. Коридор хоть узкий, но длинный — супруга ничего не услышит.

— Кстати, — завершив недолгий разговор, снова входя в кабинет, сказал тесть, телефончики появились — без проводов, достаешь из кармана и где хочешь, хоть в машине, хоть в бане по ним говоришь, мобильные, кажется, они называются…

— Видел. — Филиппов недавно приметил у стриженых в малиновых пиджаках такие хитроумные штучки. Ох, как стало ему завидно.

— Так вот, Володя, пора и тебе такой аппаратик приобрести.

— Зачем?

Тесть не удосужился ответить, подошел к окну, отодвинул штору. Мелкие колючие снежинки то стукались о стекло, то словно отскакивали от него, потом сталкиваясь друг с другом, одни стремительно летели вверх, другие вниз и такая среди них царила неразбериха что казалось они охвачены паникой…

…паникой, паникой были охвачены снежинки. Анна смотрела на темное вечернее стекло и плакала.

Только что уехала «Скорая». Маме седой врач поставил диагноз: инсульт.

— В общем надо смотреть правде в глаза, — сказал он сочувственно, — вам это не прибавляет хлопот, как лежала она так и лежит. Но и мучений отнюдь не убавляет.

Поставив уколы, он уехал. А мама наконец заснула.

Но плакала Анна не от этого. Ее жгло чувство вины: она наговорила маме всяких глупостей — и через час мама стала красной, начала жаловаться, что у нее в голове боль, острая, как гвоздь…

— Это ты меня довела! — Крикнула она и потеряла сознание.

Что происходит?! Почему, точно сомнамбула, я вдруг иду в мамину комнату и начинаю говорить ей об ее эгоизме, о том, что она и заболела то, подсознательно желая вечной заботы о себе, точно о грудном ребенке, что у нее — холодное сердце, что она не любила ни отца, ни дочерей? Зачем я словесно истязаю бедную мученицу? Будто кто-то вдруг силой внушения заставляет меня встать с моего кресла: я иду к матери, как будто дрессированная змея на призывный привычный свист — и оставляю в ее душе очередную каплю яда.

— Твои обвинения для меня убийственны, — говорит она мне и глядит жалобно, как… Ах, не все ли равно, к а к! К чему эти сравнения. Вечные сравнения.

Ведь я всегда жила, себя ни сравнивая ни с кем. Я и все. Жила и все. Может быть, иногда, бессонными зимними вечерами я думала о сестре. И чувствовала: мы — похожи. Мне даже казалось, еще тогда, когда я таскала ее, крошку, на руках и так сильно любила, так сильно, как могла, у нас с ней возникла е д и н а я душа, и когда одна из нас покинет сей мир, другая будет жить и чувствовать за нее, с о х р а н и в е е п а м я ть. Да, ее память. Только воспоминания утратят острый и эмоциональный характер личных, они станут такими, будто она прочитала о м о е й жизни в книге. О м о е й?! Значит, это буду я?! Нет, наоборот — н е буду я. Вот если бы я сумела передать ей что-то свое — такое, чего нет у нее… Не только свою память и не просто сходство внешнее, а именно… что? Как назвать то непонятное, будто и не полностью мое, что есть во мне. Божьей искрой? О ней говорили мне многие, но мне как-то стыдно всегда было это слышать. Ведь, даже если она и есть во мне, она н е моя она дана мне свыше, а я так дурно, так легкомысленно к ней всегда относилась! Да, пожалуй, я чувствую, что действительно есть во мне н е ч т о, мне как человеку не принадлежащее, а идущее откуда-то извне, от какой-то единой, всеохватной силы, которая словно пропустила через меня, через мою душу один из своих лучей… Если бы моя сестра хоть на какое-то время ощутила себя мной, наши души бы слились в одну, и тогда, я знаю — этот луч или светящийся шар, состоящий из миллионов огненных мерцаний, мог бы мгновенно оказаться в н е й …покинув меня…ведь я так устала… иногда мне кажется, что мое тело, точно хрупкая скорлупка, вот-вот распадется, выпустив малиново — золотую бабочку ….

Я тихо вошла в комнату матери. Горьковато пахло незнакомым лекарством. Давно немытое стекло окна исчертили какие-то желтоватые застывшие подтеки.

Вся комната была окутана мутной сероватой дымкой, приглядевшись, я увидела — это из-под пола опять поднимается туман. Стало холодно ногам. Туман повиликой опутал сначала мои ступни, потом худые щиколотки, наконец подобрался к коленям.

Он шел о т т у д а. За ней? Или …

Мама, розовая и опухшая, наверное, какой-то из уколов, вызывал у нее легкую аллергию, лежала на подушке, по выцветшей наволочке которой, кое-где были разбросаны бледно-фиолетовые цветки.

Мне вдруг вспомнилось, как мы с сестрой собирали фиалки возле небольшого дачного лесочка. А мама, молодая, стройная, голубоокая, о чем-то задумалась, слегка покачиваясь в плетеном кресле. Подошел отец, пожаловался, что не заводится машина. Был солнечный, такой ясный и спокойный день. По-моему таких дней больше не было у меня в жизни никогда.

Мама открыла глаза и со счастливой улыбкой посмотрела прямо на меня.

— Дашенька, — сказала она, пробуя приподняться на локтях, — Дашенька. Какая ты стала взрослая и красивая, доченька моя. А я… я так устала жить…

Голова ее вдруг запрокинулась, упала на подушку. Она потеряла сознание.

Так, не придя в сознание, она и ушла от меня, моя несчастная мать.

Белые птицы …

62

Дубровина не было дома, я решила подождать его во дворе, села на скамейку, достала из сумки старый журнал, когда-то обнаруженный мной на полке в гостиничном номере в первый день приезда сюда. В этот город.

Журнала я так и не открыла ни разу, сунула в сумку и забыла о нем — страницы его и обложка пообтрепались, а название «Голос» ничего мне не говорило. Я открыла журнал наугад — и замерла от неожиданности: вот откуда вырезала сестра тот графический старинный портрет, который она потом вклеила в свой дневник: «Никола Фламель, — прочитала я, — около 1330–1418 (?)». Потрет сопровождала небольшая статья, которую я тут же прочитала. Так вот кем он был — яркоглазый человек с ястребиным носом! Алхимиком! И удачливым! Он начинал как общественный писарь, переписчик книг в Париже. Про него говорили, что он случайно прочитал, а может быть, что вероятнее, увидел во сне алхимический трактат. После первой успешной трансмутации в январе 1382 года Никола Фламель начал сильно богатеть: к 1413 году он основал и содержал 14 больниц, 7 церквей и 3 часовни в Париже и приблизительно столько же в Булони Бытовало мнение, что он инсценировал свою смерть и похороны, а сам удалился в Индию.

Я закрыла журнала и поднялась со скамейки. Дубровина еще не было: он обычно подруливал прямо к подъезду на своей машине.

…Прохожий впереди, судя по одежде, бомж, оглянувшись, смуглостью лица и каким-то отрешенным но одновременно хищным взглядом напомнил мне Василия Поликарповича. Он брел, волоча грязные замохрившиеся штанины по синеватым лужам только что начавшегося сентября. К левой, обвислой брючине прилип желтый лист, похожий на медузу. Я медленно шла за ним, думая о старике — соседе. Он снова дня два назад попался мне на лестнице. Одарив меня витиеватым, малопонятным комплиментом с вплетенной в него стихотворной цитатой, он вдруг пожаловался на Ивана: совсем, мол, дурак, спивается.

— А говорил: «Женюсь. Женюсь» — И в его сипловатом голосе мне послышались нотки злорадства.

— Жаль Ивана, — сказала я искренне. Мне сильно не понравилось отсутствие у старика сочувствия своему более молодому другу. — Он так к вам привязан. Вы бы могли на него повлиять, и он бы перестал выпивать

— Я ему много раз говорил, — Василия Поликарпович глянул не на меня, а куда-то в угол между лестницей и подоконником. — Э, чего там! — И он махнул желтой сморщенной ладонью. — Погиб человек.

— Как же так, — разволновалась я, — погиб и все. Вы должны повлиять на него. Вы же ему. как отец. Я даже думала, что вы на него дарственную на квартиру написали. А выходит, вам его судьба безразлична!

Почему у меня вырвалась фраза о дарственной, честное слово, сама не знаю.

Но старик так и застыл, держа в воздухе высохшую ладонь.

— Какую такую дарственную?! — Наконец произнес он, сузив глаза. Верхние веки его спустились низко, почти полностью прикрыв зрачки. — Кто такое говорит?

— В агентстве недвижимости, — залепетала я, — я слышала случайно. Но может разговор шел не о вашей квартире, о чьей-то еще, а мне просто показалось, возможно, имя Иван фигурировало в разговоре, а я не вслушивалась и оттого…

— То-то, — кивнув, сказал старик. — Ошибка. Просто ошибка.

И он начал быстро и проворно подниматься по лестнице.

— Бывает, ошибаются, — услышала я его бормотание, — ошибка. Ерунда. Уж если и перепишу на кого, так на старую черную …

Потом щелкнул замок, хлопнула дверь.

Нет, подумала я, выходя из подъезда, надо, пожалуй, сменить агентство. Какой-то все таки там подозрительный народец. Скажу, что у меня изменились планы, а потом посоветуюсь с Дубровиным, он — практичный. Найдем другую фирму. В конце концов уже столько времени… И вновь я озадачилась: сколько же? Но постаралась отогнать от себя эту странную дымку, опутавшую меня в городе моего детства.

Агентство недвижимости располагалось в самом центре города, в глубине двора. Я прошла через арку, обогнула стоявшие «Volvo» и «Жигули». Вот здесь. Но почему-то возле подъезда не было вывески. Значит, другой подъезд, рядом. Хотя, мне казалось, я точно помню: войти в арку, повернуть налево — первая дверь. Крупно так было написано «Агентство недвижимости». Я обошла весь двор — никаких следов. Снова вернулась к крайнему левому подъезду. Он был закрыт на кодовый замок. Я потопталась возле. Минут через пять из дверей вышла женщина. Я вздрогнула: княгиня Хованская.

— Простите, — преодолев тревожное чувство, обратилась я к ней, — здесь, в этом дворе располагалось агентство недвижимости, вы не в курсе?

— Никакого агентства здесь никогда не было, — сказала княгиня скрипучим высоким голосом. Она сейчас назовет меня по имени, похолодела я, и тогда… — Здесь, на этом самом месте, в семнадцатом веке стояла усадьба моего убиенного прапрадеда, а за содеянное над ним злодеяние и над внучкой его Анной, моей прапрабабкой, их, низких негодяев, и забрала всех милиция! — Прибавила княгиня и ее обширное тело прошествовало мимо стоящих машин и скрылось в арке.

…и тогда я потеряю сознание, запоздало прозвучало в мозгу.

Я шла по центральному проспекту. Старые серые кирпичные дома двумя мрачноватыми рядами выстроились по обе его стороны. Блуждающие огни витрин делали проспект почему-то еще более хмурым. Мне вдруг показалось, что я иду по этому проспекту в с е г д а. Что больше ничего не было со мной никогда — я просто ступала по этому тяжеловзорому проспекту, у которого нет ни начала, ни конца. И меня охватило вдруг такое горькое, страшное отчаянье. Мне захотелось, чтобы наконец все кончилось. Ноги мои почти бежали. Но душа цеплялась за каждый куст, за форточку любого приоткрытого окна. Пусть все кончится! Кончится! гудело и звенело в мозгу! Я больше так не могу! У Филиппова дочь! Карачаров оказался банальным ловеласом! О как все было мерзко — его мертвый мокрый поцелуй! Я ототкнула его! О, сколько ненависти прочитала я в его глубокого запавших глазах. Его руки, длинные, точно у обезьяны, упали мне на плечи — и страшная тяжесть наваливалась на меня.

— Ты — медиум, — произнес он. — Я все понял: именно в этом разгадка твоего таланта. — И он захохотал, мне сделалось страшно, его почти белые жуткие глаза глядели прямо в меня.

Сегодня я написала заявление об уходе из института по собственному желанию. Я принесла листок в приемную Карачарова. Секретарша хмыкнула, на миг скрылась за дверью его кабинета и вышла с подписанной бумагой.

Я — свободна.

Во дворе было темно и пустынно. Ночь?

Я приостановила-с и посмотрела в высь: желтая Луна стояла над моим родительским домом, не освещая ни его, ни двора-колодца, — ее ядовитый желтый фонарь качался только в моем окне.

И вдруг я поняла: это не Луна, это свет.

В моей квартире кто-то есть!

Поднимаясь по облупленным ступеням, я уже ничего не боялась.

Я слишком много пережила. Я пережила свою боль. Свою вечную боль. Я похоронила ее. Она покинула мою душу. Моя душа — чиста и свободна.

На желтой трубе.

Черное, искаженное безумием, лицо Филиппова мелькнуло, но тут же его заслонило лицо другое: прелестное, молодое, женское лицо. Оно смотрело из открытой двери квартиры с сочувственной, нежной улыбкой.

— Дарья!

— Ты звала меня, сестра, и я здесь.

Старое кресло пахло мышами. От этого неприятного запаха я очнулась. А может быть, и даже, наверняка, от непрерывного звонка в дверь.

В квартире кроме меня никого не было. О своем двойнике я решила сейчас не думать. И постаралась, медленно приближаясь к двери, понять — куда же делся Дубровин. Или — я была одна? Но почему-то была уверена — в дверь звонит не он.

Ничего не спрашивая, я отворила. На пороге стоял Филиппов.

63

В начале июня Марта увезла грудную девочку на дачу.

Сыновья, все реже попадавшие в поле зрения Филиппова, уже определились: старший поступил в университет на факультет психологии. Сутулый, носатый, очень похожий на Филиппова в юности, он получил при рождении не его глаза: небольшие, хитроватые, как у своего дядюшки Николая, говорят, не преуспевшего там, в Германии, а к тому же глаза его были близоруки и прятались под очками с модной оправой. Зимой ему исполнилось восемнадцать.

В университет, конечно, без меня он бы никогда не попал: зауряден и поверхностен, весь в Кольку, так иногда, столкнувшись со старшим в коридоре или в ванной, мельком думал Филиппов, но, пока я жив, помогу ему с карьерой: родной сын.

Колька — то, конечно, давно бы вернулся, вездесущий Дима болтает, попивать он стал там, в сытой Германии, да отца боится: прамчуки неудачниками быть не должны! Филиппов качал головой: теперь он Кольке даже сочувствовал.

Младшего сам тесть после шестого класса пристроил в художественную школу.

— Потом поедет в столицу, в институт. Он пошел в мать — талантливый.

— Раз талантливый, так и поступал бы в школу без блата, — буркнул Филиппов.

Младший и, правда, походил на Марту лицом и характером и любил мать фанатично Рисовал он, правда, не цветы, как Марта, а животных. Днями пропадал в зоопарке, стоял у клеток с тиграми да макаками, зарисовывая их морды и задницы. Тьфу пакость, иногда плевался Филиппов, вспомнив, какое у сына увлечение, воняет и вообще.

Марта окончательно сменила рисование на садоводство — теперь она выращивала какие-то экзотические цветы. Ее косенькая подруга Лера умерла примерно за год до рождения Ирмы, и Марта как-то обмолвилась, что она уверена — в дочь вселилась душа печальной полуармянки.

— Понимаешь, как только я забеременела, я перестала о Лере тосковать. А в одной из книжек, которые ты приносил из института… — Она что-то стала говорить о перевоплощениях, но Филиппов демонстративно зевнул, поднялся с кресла, в котором сидел, закинув ногу на ногу, и включил телевизор.

С Мартой теперь он не очень церемонился. А высказанное ею предположение, что его толстоножка — дочурка — это переродившаяся Лера, от которой его всегда тошнило, показалось ему настолько нелепым, что он постарался тут же от него отвлечься. Мысли его, чуть зацепившись за упомянутую женой книжку, соскользнули с нее и, очутившись в институтских коридорах, доползли до кабинета Карачарова.

Карачаров действительно сдал в аренду новому банку весь первый этаж здания: банки стали вырастать, как поганки, но часто их век был еще короче грибного. И от их соседа Филиппов ничего хорошего не ждал: лопнет. Но приезжающий на джипе директор банка, маленький, лысенький, молодой жулик был ему ненавистен. Нет, то, что он, конечно, авантюрист и проходимец, Филиппова совсем не отвращало. И мне бы так, порой думал он, не воспитай меня мама на лозунге «Пионер — всем ребятам пример». Это и бесит: он — может, а я не могу. Иногда он видел директора банка с долгоногими, в мини, с пустыми личиками. Конечно, такая удивительная женщина, как Анна ему ни к чему. Ему подай двадцатилетних, продажных, которым в жизни нужно то же, что ему: тугой кошелек, трехэтажный дворец, — уже несколько таких возводились в поселке теми самыми стрижеными, — которые мелькали то и дело в институтском дворе, бриллианты, Канары…

И то, что ни он, ни его Анна не нужны этой новой, жестокой, долларовой жизни, вызывало у Филиппова настоящую депрессию: картина стала навязчивой — желтая труба. И порой и совсем уж низкое думалось: ведь и мне т е п е р ь она не нужна Страшно тянуло выпить. Но не пил. Последнее время что-то сердце покалывало. Инфаркта не хотелось.

Когда ловкий Дима, Дмитрий Дмитриевич, непонятным образом скорежившийся с банковскими клерками, как-то, за рюмкой церковного винишка «Кагора», сообщил, что у банкира жена учится в аспирантуре, Филиппов сначала чуть не лишился дара речи, но выяснилось: специальность банкирши — английский язык. Все уложилось в схему: иностранные языки теперь тоже — и х собственность, а не вотчина интеллектуалов— полиглотов или образованных русских евреев. Но ненавидел банкира Филиппов больше всего за то, что тот, крутя баранку джипа, полностью обесценивал его собственную, филипповскую, жизнь. Он ненавидел его с такой страстью, что когда тесть все-таки принес ему мобильный телефон, и деньги за него немалые, конечно, с бедного родственника содрал, Филиппов сразу, в тот же вечер, засунул буржуазную игрушку куда-то и как ни искали сыновья аппаратик, найти его не смогли. Обнаружился — в ящике с грязным бельем в ванной комнате. Извлекая из кипы нечистых трусов и маек зарубежный приборчик, Филиппов мельком глянул на видневшуюся из-за раковины трубу: облупленная. Белая. Усмехнулся. Выживу. А вот Анна… Усы в зеркале шевельнулись.

Ольга тоже приехала на дачу и привезла свой трехмесячный комочек. Имя внуку дал сам Анатолий Николаевич.

— Пусть будет Прохор, — сказал он веско, — Прохор, мой прадед, всем нам, Прамчукам. оставил в наследство свой ум, работоспособность и умение жить. Сильный был старик.

Однако, от нового Прохора, выслушав тираду тестя, зло подумал Филиппов, силы-то ждать неоткуда: родился с каким-то подвывихом то ли бедра, то ли ступни, толком из разговоров Марты с Ольгой он ничего не понял. Да и не пытался сильно вслушиваться. Правда, и сестры при нем старались свои женские проблемы не обсуждать. Когда они, вдвоем, освещаемые летним солнцем, сидели на дачной скамейке в саду с младенцами на руках, переговариваясь тихо и затаенно друг другу улыбаясь, Филиппов ощущал полную свою ненужность. Были бы только деньги — поднять детей, а он, он им ни к чему — разве не надоело выслушивать его тихую брань по поводу остывшего обеда да встречать порой его потускневший от ненависти взгляд. В нем уже не было любви к семье. Не было совсем.

Малышка иногда пробуждала какую-то сентиментальную нежность, но только на миг. Если сыновья, несмотря на небрежное отношение Филиппова, все-таки всегда были не только материны, но и его, они были еще и х детьми, то малютка принадлежала только Марте, точно так же как и Прохор с подвывихнутой ногой или рукой — только Ольге.

Перестала занимать его и работа. Если раньше он мог с увлечением писать статейки, подсчитывая и вычисляя, даже иногда гордо именуя статистику королевой наук, а уж размышления о том, в каком журнале он статейку опубликует всегда приносили ему тщеславное наслаждение, то ныне он не писал совсем. Деньги за науку, даже такую, платить перестали. Карачаров требовал от Филиппова только умелого ввертывания в так называемый «рынок»; научные сотрудники бродили по собственному институтскому двору, как мамонты, а банковские клерки выступали по нему легко и важно, с роботообразными улыбками кинозвезд. Вот крысы, думал Филиппов, откуда-то они все повылазили, где они отсиживались, когда…

Уже начался август, его любимый месяц, когда-то полный звезд и любви.

У Анны осложнились отношения с Димой. Филиппов сначала не мог понять, отчего ее шеф так резко и неожиданно невзлюбил ее. На одном из последних научный советов Дмитрий Дмитриевич, потрясая перед глазами Карачарова, новой статьей Анны, буквально с пеной у рта, доказывал, что «Кавелина работает не по темам института», что ей нужно уходить туда, где занимаются проблемами «пограничными психиатрии». Все, что он говорил, выглядело прилично: шеф, оценив интересы своей сотрудницы, заботится о ее же благе. Но Филиппов чувствовал сердцем: выживает Анну. Но — почему? И Анна не понимала. Честное слово, не знаю, Володя. Мне, правда, приснилась какая-то молодая женщина, очень модно одетая, которая веничком метет возле моего служебного стола. Но….

Потом-то выяснилось, как всегда, Анне приснился вещий сон. Дима выгонял ее не просто так — директор банка попросил взять на работу сестру жены, увлекающуюся психологией. Смазливая бабеночка. Приезжала она в институт на новенькой иномарке. Заплатил банкир Диме или не заплатил? Вот в чем вопрос? Так однажды, призраком промелькнув по коридору, пробормотал странный слесарь. Перемены не коснулись только институтского подвала, пошутил сам с собой Филиппов, провожая взглядом сутулый силуэт бесшумного пророка.

Коммерческая дамочка продержалась в институте недолго: скоро ей все наскучило и она перескочила из него с помощью какого-то Смита или Брауна прямо к подножиям статуи Свободы. Но это было уже п о с л е. И персональное приглашение Анне из Англии пришло п о с л е. Сам же Дима, пробуя, что такое Интернет и с чем его так сказать, запустил одну безделку — статейку Кавелиной Анны о галлюцинациях и ясновиденье, и Кавелину приглашали работать в страну Восходящего Солнца. Да, все это было уже п о с л е. Потому уехал туда Дима. Кто, кроме него, способен был разработать то, что Кавелина только гипотетически высказала. Так решил Карачаров. Ведь это было уже п о с л е.

.

А пока по институтским коридорам медленно ползли паучки слухов, зависая то в одном, то в другом углу. Один из них свесился прямо к уху Анны: у Филиппова-то родилось двое детей — один от законной жены, другой — от ее сестры.

Паучок, повисев у мочки уха, изловчился и впился ей прямо в сердце. Оказался он клещом, яд которого часто смертелен. Так ей приснилось. И она проснулась от страха. Одна, в старой, опустевшей квартире.

Ерунда, попробовала себя утешить, просто везде по Академгородку расставлены предупреждающие таблички: при укусе клеща немедленно обратитесь по телефону… По телефону… Она снова заснула.

Вечером следующего дня Филиппов не поехал на дачу, а проводив Анну, остался у нее. Была пятница. День, еще достаточно жаркий, сменился прохладным, но каким-то южным бархатным вечером.

Анна заварила чай. Они сидели в кухне. Теперь, когда она осталась совсем одна, можно было спокойно бродить по всей квартире. Филиппов пил чай и разглядывал бедную кухоньку. Жалость смешивалась в нем с презрением: свяжись он с ней, брось Прамчуков, так вот и жили бы в этой нищете. Перекрыл бы тесть все каналы к деньгам.

И зачем Бог создает таких, как моя Анна, текли дальше его мысли, к чему ей красота, талант, а ведь уже молодость ее прошла, ничего в личной жизни не светит, диссертацию, если и защитит лет через этак, то кому она сейчас нужна — ее кандидатская? Денег ждать ей неоткуда, в общем-то н и к ч е м н е й ш е е существо.

Анна глянула на него вдруг одним из своих загадочных взглядов.

— Карачаров попросил меня, — сказала она, — написать статью для какого-то французского психологического журнала.

— Статью? — Его уничижительное сочувствие мгновенно, точно сухой хворост, вспыхнуло огнем зависти. — О чем?

— Каким я вижу человека будущего. Его психологический портрет.

— Хочет с твоей помощью переплюнуть Штейнера? — Покривился Филиппов.

— А что, — Анна улыбнулась, — мне, к примеру, очень близка его идея о внеземной силе, которая постепенно ведет человеческий разум все дальше по лестнице эволюции. Ты вот, Володя, думаешь иногда обо мне как о совершенно ненужном, лишнем человеке… — Ее непонятный взгляд точно просветил его. — … как о никчемном существе…

Он вздрогнул

— А ведь моя гиперчувствительность, благодаря которой я всегда чувствую чужую боль как с в о ю, чужую обиду как с в о ю, разве это не черта будущего человека? Правда, я не умею этим в себе управлять и от своих способностей только страдаю. Но если в с е мы станем т а к чувствовать и научимся своими чувствами управлять, мы перестанем убивать, унижать, обижать… — Она увлекалась. Глаза ее загорелись. — Или его размышления об эфирном теле. Идея вечная, но Штейнер обозначил эфирное тело как жизненную силу. И я знаю, как она выглядит. Мне совсем не нужен для этого прибор. И в самом деле цвет излучения меняется в зависимости от физического и психического состояния человека. Но ведь если мы в с е будем видеть ауру или, как называл Штейнер, эфирное тело другого человека — п о л н о с т ь ю изменятся взаимоотношения в социуме. Это будет

— и н а я цивилизация Володя… А тело одухотворенного сознания…

И тут э т о произошло. Филиппов у в и д е л стаю сверкающих золотых искр, они вибрировали, переливались, они то окружали всю Анну, то сосредоточивались только у ее груди. Невыносимая, нечеловеческая тяга к ней подняла его со стула, он, точно во сне, сделал несколько шагов и оказался с ней совсем рядом, он протянул руки к сверкающим танцующим золотым блесткам, схватить их, удержать, вобрать в себя, все, все до одной, золото, золото, золото, вот она — тайна алхимии, в сравнении с ней все банки мира — только сатанинская усмешка, великая тайна, она здесь, он тянул руки, но искры проходили сквозь его пальцы, точно у него не было плоти, они дразнили и танцевали, они кружились, подрагивая и вибрируя, словно живые.

Золото, золото, мое, мое, он уже тащил ее в постель, тело ее дрогнуло, изогнулось навстречу его телу, золотые крохотные бабочки вылетали и вылетали, он ловил их, он хватал их мерцающую стаю, но они не давались ему в руки, они садились на ее обнаженную грудь, шею — он царапал ей кожу, они на секунду запутывались в ее повлажневших прядях — он рвал ей волосы, но, золотисто смеясь, они ускользали из его скрюченных пальцев…

Быстро темнело, и золотые искры вдруг, соединяясь, зажглись нежным светло-малиновым светом

— Не могу-ууу без тебя-яяя, не могу-ууу.

Он очнулся. Анны не было рядом. Он прислушался: шумел душ. За окном чирикали городские воробьи. Разве уже утро? Анна в ванной выключила душ и вдруг стала напевать что-то незнакомое своим переменчивым, то глубоким женским, то высоковатым, полудетским голосом.

И черный мрак навалился на Филиппова: е щ е поет, птичка золотая…

64

Утром, в понедельник, он снова увидел банкира: джип его с ревом затормозил у ворот института. Даже секретарша Карачарова, анаконда, вылупилась из окна приемной — что за шум?! — но тут же спряталась, а, понятно, понятно…

В одиннадцать вызвал Карачаров. У меня вот какое к вам дело, Владимир Иванович, тут, пришел ко мне врач с симпатичной и немодной теперь фамилией Красный, Лев Петрович Красный. И предложил мне, знаете что?

— Что? — Филиппов старался сделать приветливое лицо. Ничего не получалось.

Из его расширенных зрачков сочилась тьма. Уже несколько дней, как мрак поселился в его душе, постепенно заполняя все ее, самые дальние уголки и заливая черной своей тяжелой водой все щели и впадинки …

И Филиппов стал смотреть вниз, на давно не обновляемый пол, уже не прилично потертый для кабинета директора института, над полом зависла большая черная бородавка, она оттягивала правую щеку Филиппова, оттягивала все сильнее, сильнее, и щека вдруг стала отслаиваться, как тесто, он потянул ее рукой и ладонь ощутила липкую податливость массы, которая уже свешивалась к старому паркету, норовя на него упасть…

…— пирамиду? — Пораженно переспросил он.

Ну да, ну да, похохатывая, объяснял Карачаров, вы же сами, конечно, знаете об уникальных свойствах пирамиды, у нее внутри иначе течет даже время, вечную молодость приобретем, Владимир Иванович, а? А, может быть, Карачаров поднял ввысь серый указательный палец, и гениальность, а? А здоровье, здоровье… в общем, спонсором станет банк, а Лев Петрович все сам разработает и пирамиду построит.

— Где?! — Филиппов решил, что беседа с шефом ему просто напросто снится.

— Сразу за коттеджами академиков, там возвышенность, прекрасное место для большой пирамиды. — Карачаров как-то воровато глянул в окно кабинета. — А главное, она станет нас очень хорошо кормить, да что кормить, просто озолотит нас, батенька! Уж поверьте мне!

По-прежнему ощущая все услышанное как сновидный сюрреализм, Филиппов покинул стены института и пошел побродить по Академгородку.

Лев Петрович Красный, Лев Петрович Красный, шел и бормотал он. В другом городе прохожие приняли бы его за помешанного, но здесь, на асфальтированных дорожках научного городка, такие, о чем-то рассуждающие сами с собой ученые — не редкость. Никто из старожилов и не обратил на Филиппова никакого внимания; только в проехавшем «Мерседесе» один из короткостриженых сказал другому: «Глянь, Петруччио, на того вон джинсового мужика. Ученый! Идет, сам с собой балаболит. Они все тут малость тронутые». Но в голосе говорящего звучало не презрение, а восхищение, однако, этого Филиппов даже не мог предположить. Иномарок он принципиально старался не замечать, такой нестерпимый зуд зависти вызывали они у него в мозгу.

Лев Петрович Красный, глухо бормотал он. И вдруг приостановился: «Красный Лев.». У него резко изменилось выражение лица. Это же значит, простучало в голове, что я дошел!.Это был он! Певчая птичка моя в ванной ты не догадываешься о том, что носишь в себе! Остается только овладеть. Но как, к а к овладеть?! Только стать е ю. Полностью стать. Чувствовать, что я не Филиппов, а Кавелина Анна. Вот, я уже иду ее походкой, ага, так, наклоняю голову, улыбаюсь… Я — Анна Кавелина. Я— Анна Кавелина. И тогда в момент ее физической смерти, я овладею тем, что так долго искал. О смерти Анны он подумал как о чем-то само собой разумеющемся. И снова стал ощущать себя только Филипповым Сутуло побрел. Снова остановился. В ней никогда бы не было ничего, если бы не я. Трансмутация произошла только благодаря мне. И то, что получилось, не только ее, но и мое! О н о возникло только в н а ш е й с ней страсти. Значит, если она покидает наш бренный мир, все то, что в ней, должно принадлежать мне. Но как забрать? Если я становлюсь ею и… Я поймаю э т о в миг ее смерти. Только не пропустить.

Все последующие дни Филиппов походил на безумца.

Марта, глядя на него, перешептывалась с Ольгой. Заехал как бы между прочим старик Прамчук. Наверное, Ольга позвонила ему. Собака соседей шарахнулась от Филиппова и завыла.

Т о л ь к о н е п р о п у с т и т ь.

Он позвоним Карачарову, попросил несколько дней отпуска. Болею. Тот согласился, посмеялся в трубку

— Не пропустите, Владимир Иванович, начало строительства! Не каждый век пирамиды возводятся, а!

— Да, да, — пробормотал, — именно, именно — не пропустить…

К Анне он поехал днем. Был уверен, что она — дома: вчера подала заявление об уходе. Филиппов узнал об этом от институтского слесаря. Тот, проходя мимо, произнес: «Карачаров заявление Кавелиной подмахнул … Вот и мне уже здесь больше делать нечего» Филиппов глянул на него ошалело и сначала ничего не понял. Но, когда сообразил — Анна — то уволена! — рванул к ней домой.

В голове его плясали черные и вертлявые «еще» и «уже», сначала они просто скакали по его мозгу, потом стали тянуть — каждый на себя — ось, на которой крепились две, испещренные кратерами и узкими извивами, мягкие полусферы, тянуть так сильно, что ось страшно зазвенела и, казалось, вот— вот разорвется…

Однако Анны дома не оказалось… Тогда Филиппов, звякнув к старику — соседу, забрал у него ключи от ее квартиры, привычно сунув тому в желтую сморщенную ладонь мутную сотенную. У него с Василием Поликарповичем, после смерти Анниной матери, возник такой договорчик. Доверчивая, Анна оставляла всегда у старика второй экземпляр ключей. Вдруг приедет внезапно моя сестра, говорила она или… А Филиппов давал старику деньги на выпивку и дважды, в отсутствие Анны, обследовал ее скромненькую квартирку. Впрочем, она бы и так, без всякого секретного сговора с соседом, наверняка сама отдала бы Филиппову ключи, попроси он ее об этом. Но этого он не хотел — напридумывает себе сразу чего не надо, проговориться какой-нибудь приятельнице, той же Елене…. к чему?

Но сегодня ему было уже все равно. Уже!

И это «уже» так сильно вдруг потянуло за мозговую ось, что Филиппов, убирая на лестнице подъезда в карман кошелек, покачнулся, как пьяный. Только он успел открыть, а потом снова закрыть дверь, только прошел в кухню, чтобы поставить чайник, снова раздался звук открываемого замка. И в квартиру влетела Анна. Смертельно бледная, испуганная, упала она в свое стареньком кресле.

Филиппов вышел из кухни и встал в проеме между коридорчиком и комнатой.

Сначала она молча смотрела на него: в ее посветлевших глазах застыл ужас.

— Ты видел? — неожиданно спросила она, показывая в сторону окна. — Смотри же, смотри!

— Что? — Как ни всматривался он в давно немытое стекло, ничего не заметил.

— Два наших тела, соединившись, покинули нас…Гляди! — Она вскочила с кресла, быстро снова села. По ее запавшим щекам текли слезы. У когда-то пухлых губ собрались иголки морщин.

— Что мы будем делать без них? Они улетают от нас… навсегда.

Он не сильно обратил внимание на ее слова — фантазия. Страдает, бедная. Одна она, совсем одна.

Никому не нужна ты, Анна, тут же подумал радостно. Идиоты. Если бы они только знали, ч е м ты владеешь, ч е м скоро буду владеть я, если бы они только могли предположить, ч т о мы с тобой создали нашей страстью. Конечно э т о должно достаться мне.

— Анна, золотая моя, прошептал он, наклоняясь к ее плечу. Он встал на колени перед креслом, обнял ее худые бедра…

— Володя, а мы станем мужем и женой? — Вдруг спросила она, робко на него глядя. — Когда-то ведь ты говорил — вот, подниму детей и тогда мы с тобой родим дочь.

— Золотко мое, прости, но у меня уже есть дочь, — прошептал он, — и Ольга родила без мужа, слабенького такого парнишку, нужно помогать. Какие уж нам с тобой дети.

Она не закричала, не вскочила с кресла — она побледнела так, что белая стена, когда он перевел на стену взгляд, показалась ему красной. Он понял: она убита. Ее больше ничего не ждет. Она не сможет петь. Не сможет смеяться. Не сможет спокойно и радостно болтать по телефону. Не сможет свободно смотреть вокруг.

— Лучше умереть, — крикнула она.

— Может быть, — прошептал он, — может быть… — Она глянула на него одним из своих странных нездешних взглядов и стала, как-то криво, точно Лера, покойная подруга Марты, вставать с кресла…

— Прости меня, сказал он, поднимаясь с колен. Я пошел.

— Уходишь?!

— Увидимся т а м, — глухо сорвалось с губ.

Он пересек комнату, потом небольшой коридор. Если я вернусь, она выживет, стукнуло в мозгу. И я н е п о л у ч у. А я только ради этого страдал. Она принесла мне одни мучения. Она разрушила мою семью. Он уже спускался по лестнице. Навстречу попался прихрамывающий сосед. Он был нетрезв: сотенная ненадолго задержалась в его руках.

— Как там Анна Витальевна? — приостановился он и заговорил так, будто они с Филипповым сегодня еще не виделись. — Еще дома А говорила, что собирается уехать в дом отдыха.

— Сегодня уезжает, — выдавил Филиппов через силу — и заторопился вниз. Теперь страшно потянуло за его мозговую ось ухмыляющееся «еще».

Она мучила меня своими изменами и увлечениями, она отравила мне отношения с шефом, она унизительно жалела меня!

Он шел по проспекту, серому мрачному проспекту, по которому ходил, наверное, тысячи раз. Сновали пешеходы, куда-то мчались машины. Мерзкие морды, сытые и голодные, но все мерзкие, мерзкие, мерзкие… Насколько выше, прекраснее, чище вас всех моя Анна! Пусть не станет тебя, но то, что мы создали нашей с тобой любовью — будет м о е, в о м не!!! Я стал тобой, Анна, я — это ты.

Господи, точно целую вечность я бегу по этому хмуровзорому проспекту! Я чувствую такое горькое отчаянье! Такую муку! Лучше бы покончить с этим бесконечным бегом раз и навсегда.

Филиппов помчался, не разбирая дороги. Сейчас! Желтая, желтая труба.

Где мой шарф? Красный! Вот он!

Филиппов упал на скамейку и с силой затянул на себе свой бледно-серый шарф.

Стало так больно в груди. И тяжело дышать. Золотые искры вспорхнули над ним, он подпрыгнул, как зверь, норовя схватить сверкающее, порхающее, летящее золото.

Нежное женское лицо склонилось над ним:

— Вам плохо?

Он открыл глаза: в дверях палаты маячил Сурен Арсеньевич, а возле кровати стояла молодая и очень симпатичная медсестра.

— Вам очень плохо? — Переспросила она участливо.

— Плохо? — Он попытался привстать. И все вспомнил. Он вспомнил, как он, будучи не Филипповым, а Кавелиной Анной …

И Красный Лев, распавшись на миллионы крохотных сверкающих золотых искр, рванулся из нее на волю. Малиновый звон на заре… Поет? Кто? Старая, старая песня.

Умчался на волю. Не — ее — т. Филиппов все-таки привстал на постели. Не може — е — е т быть! К т о — т о оказался с ней р я д о м, кто-то успел до меня, я чувствую, кто-то успел до меня, кто-то завладел м о — о— о — и м! — он завыл. Позвали срочно Сурена.

— Лихорадит его, — сказала молодая медсестра, трогая лоб беснующегося Филиппова. — Да у него по-моему за сорок!

— Я найду, я найду, я убью, он отдаст мне золото, оно мое, мое! — Кричал и метался в белых простынях Филиппов.

— Надо его фиксировать, — решил Сурен Артемьевич, — а то чего бы… ну и…. понятно.

Сурен часто говорил междометиями и обрывками фраз. Но все в больнице давно научились его понимать.

— Ну прям как в кине, — проскрипела сердитая старая санитарка, та самая, что когда — то делала уколы Ирме Оттовне, а теперь помогала привязать руки и ноги Филиппова к железным спинкам кровати, — как ее там, вчерась глядела, а «Золотая лихорадка»!..

Дня через три, когда Филиппов пришел в себя и даже почитывал местную газетенку, явился тесть.

Он закрыл дверь в палату, взял табурет, подсел к кровати.

— Вот что Володя, — заговорил задумчиво и сочувственно, — Кавелиной Анны больше нет. Это случилось в понедельник. Ты был у нее за несколько минут до ее гибели… Тебя видели. Свидетели есть. Но это ерунда. Главное, Карачаров утверждает, что она вела подробный дневник. Очень подробный. Он уверен, что дневник ее ценен. И намеревается найти дневник и опубликовать. Ты понимаешь чем это грозит?! Марта…

— Понимаю, — прошептал Филиппов.

— Так вот, скоро приезжает сестра Анны и тогда, даю голову на отсечение, дневник окажется у Карачарова в руках. Этого бы не хотелось. У тебя растут дети. Так что прошу тебя, Володя, дай мне ключи от квартиры Анны, дневник этот нужно ликвидировать.

— У меня нет ключей батя, я брал их у соседа, — с трудом вымолвил Филиппов — и заплакал.

65

Филиппова дважды вызвали — следователь с тусклыми глазами, явно не тянул на Порфирия Петровича. Филиппов вяло дал показания. Вместе работали, она уволилась, он приходил, утешал, она плакала. Причина? Работу любимую потеряла. Заявление написала да, сама. Но был, был какой-то сотрудник, который вынудил. Пусть найдут Диму и потаскают сюда, мысленно усмехнулся. Нет, никакого интима никогда не было. Да, одинокая. Но, вроде, с художником бородатым складывалось у нее что-то вроде брака. Наверное, не сложилось. Друзья? Не знаю. Не так все-таки близко знакомы. Самым близким ей человеком был какой-то, кажется, то ли Дубровин, то ли Древесный. Пусть и тебя потаскают, дружочек! Опять мысленно усмехнулся.

Дневник?

Не побледнеть. Н— не знаю.

А, директор института сказал, что у она вела записки.

Значит, дневник не нашли. Пожалуй, нужно будет его отыскать самому и перепрятать.

Я, простите, не в курсе.

Отпустили. Да и какие основания не отпускать? Чист, как херувим.

Но Анна стала приходить по ночам. Сон и явь так сплетались, что он перестал выключать в кабинете, где ложился один, настольную лампу, иначе боялся заснуть.

Она садилась на диван рядом, наклонялась к нему — и он во сне просыпался от касания ее долгих волос, приподнимался на локте, чтобы поцеловать ее шею и тогда она произносила голосом ласковым, но не своим, хотя и похожим по тембру: «Я жду тебя здесь, Володя».

И сразу в сердце его врезался острый луч — и от острой боли, в парализующем страхе, он просыпался. И в первые секунды не мог понять: проснулся он дома, проснулся ли в своем сне или — уже т а м.

Надо было как-то освобождаться от сети потустороннего, которую накидывало из ночи в ночь на него его собственное подсознание. Анализируя — а он всегда любил расчленять, сопоставлять и подсчитывать— он сделал именно такой вывод: это мое собственное подсознание. В приходящей к нему Анне была какая-то бездушность: из нее уже не могла вылететь стая сверкающих крохотных бабочек, распускающих свое золотисто-малиновое сияние. Анна из сновидений походила на актрису из телефильма, записанного на видеокассету и вставленную в испорченный видеомагнитофон — она из ночи в ночь повторяла одно и то же, одинаково садилась к Филиппову на диван, одинаково касалась его прядью светлых волос.

Но когда он целовал ее, в ней, как в Мертвой царевне, пробуждалось какое-то подобие жизни — и тогда-то его и прокалывала насквозь сильнейшая боль.

Подсознание. Всего лишь. Чувство, не изжитое, не забытые ощущения тела. Так он в конце концов убедил себя. И сначала в очередную ночь спал спокойно: Анна не приходила. Ему, правда, приснилась какая-то молодая, стриженная «под мальчика», женщина, похожая на Анну, смеющаяся, а потом плачущая. От смеха к слезам она перешла так быстро и неестественно, что он остановился у витрины и удивленно посмотрел на нее: что за непоследовательная дамочка в магазине? Но тут же оказалось, как часто бывает во сне, что это не витрина магазина, а окна театра, он успел прочитать название пьесы «Чайка», женщина вышла, она уже не плакала и сильно, сильнее прежнего походила на Анну, Филиппов подрулил к ней, стал плести какой-то вздор о знакомстве и чашке кофе, тут же думая о себе: «Какое я все-таки трепло». И вдруг женщина достала из сумочки книгу. Книга показалась ему знакомой. Но он не успел прочитать название, женщина быстро книгу убрала обратно в сумку, только дата ее издания почему-то осталась в памяти и, когда он проснулся, с сильным сердцебиением и непонятной тревогой, он еще помнил эту дату: девяносто седьмой год, третье декабря.

И сердце заболело так, что он встал, втиснул бутылкообразные, с редкими волосами и с зеленовато-желтыми ногтями, ноги в растоптанные тапки, доплелся до кухни, залез в аптечку, которой служил верхний ящик старого кухонного шкафа и, достав, кинул под язык сразу две таблетки валидола.

Пискнула крошка Ирма, она всегда начинала плакать, когда он просыпался ночью, зашевелилась, что-то утешительное и нежное зашептала дочурке Марта, повернулся на другой бок младший сын. Старший иногда ночевал в городе — в старой квартире тестя.

Филиппов подумал о семье как о своей надежной собаке — все-таки она меня охраняет. Он вернулся в кабинет, снова лег и тогда-то ему и приснился последний сон с Анной.

Она пришла снова, на этот раз он отчетливо видел, что она как бы отделилась от окна, не то чтобы вошла, как лунатик или залетела, как птица, она именно просто и легко отделилась от окна и, как всегда, села к нему на диван и, наклонившись, коснулась прядью волос его голой руки.

Но он не почувствовал ее касания. И впервые уловил: она бестелесна, полупрозрачна, даже неяркий свет настольной лампы просвечивает через нее.

И не стал целовать ее шею, а попытался встретить ее взгляд. Но взор ее, туманный, как болотистый огонек, бродил, словно не видя Филиппова, по его руке, по его груди… На губах Анны блуждала такая же туманная полуулыбка.

— То, чего ты искал, я взяла с собой. Оно во мне, во мне. Ты не смог взять то, что желал, потому что тебе не хватило любви. Ступай за мной сюда. Я так соскучилась о тебе. Ты обещал, что з д е с ь мы увидимся снова.

И взгляды их встретились: ее глаза были пусты и прозрачны.

— Ты обманываешь меня, — сказал он, сжимая заледеневшими пальцами край пледа. — Ты отдала э т о ей.

И вдруг из ее зрачков потекли, все расширяясь и чуть виясь, сиреневато-белые струйки, они становились все шире, все шире, пока не заполнили всю комнату сине-белесым, холодным и влажным, туманом.

И туман какое-то время еще стоял над полом, когда Филиппов очнулся.

Он лежал, не вставая. В кухне хозяйничала Марта, в ванной комнате булькали краны: умывался сын. Привычные и живые звуки дома, казалось, доносились откуда-то издалека.

На этот раз сон все-таки не напугал его, может быть, помогли те две таблетки, которые он ночью, уже привычно, положил под язык, сон просто не отпускал его, хотя он уже проснулся окончательно и даже попытался взять журнал и почитать в постели. Сон держал его той, им же самим произнесенной фразой: «Ты отдала э т о ей». Ей. Кому? Подруги и сослуживицы отпадали. Ерунда. Марта закашляла в кухне. Марте? Он хрипло выругался вслух. Чушь.

Вдруг — Ирме, девочке?

Т а к о е не может взять ребенок. Нет, женщина, которой Анна успела передать все то, за чем он охотился многие годы, должна обладать чем-то, соответствующим Анне. Если передать знание о Космосе собаке, она все равно, даже неся знание в себе, не сможет ничего — только лаять. Он думал и думал. А э т о … Филиппов испугался, нет, нельзя н и ч е г о произносить ни вслух, ни про себя. Табу. Э т о. Нет иного обозначения.

И оно у какой — то женщины! Я уничтожу ее.

Он прикрыл глаза. Какие-то невинные, нечеткие картинки поплыли в мозгу, речка, сидящая на крыльце мама, она вышивает, потом хлопья снега, замерзший сын с мольбертом, какая-то клетка, лев… лев…рисунок… какая-то старинная гравюра, на ней скрипка… или альт… альт… Альтус… алхимик и его таинственная так называемая сестра… сестра…

Он закрыл глаза, ощущая величайшую усталость.

66

По паранойяльным расчетам Филиппова сестра Анны должна была приехать ранней весной. План, который созрел у него в мозгу, был, как ему казалось, предельно прост и четок: здесь, в городе своего детства (он помнил семейную историю Кавелиных) сестра Анны, Дарья, должна начать чувствовать себя Анной, а он, Филиппов, обязан оказаться с ней в постели, любой ценой, но — оказаться. И вызвать в ней любовь! Только тогда п е р е д а н н о е Анной обнаружит себя, а то, что она передала все именно сестре, он не сомневался ни на йоту! — и сразу можно будет утерянным овладеть!

У него снова появился в жизни смысл. На пыльной поверхности быта вдруг росой засверкала алая роза. Его лихорадило. Его пугала встреча с Дарьей Кавелиной. Но он снова ж и л!

Для реализации плана годилось все: романтические письма и гипноз, ложные слухи, что Анна жива — он даже одному художнику, знакомому Абдуллина как бы между прочим, в беседе бросил фразу об Анне, мол, видели ее в Питере — и даже детективная слежка. Он решил использовать и старика — соседа: пусть с его помощью в квартире происходит всяческая «чертовщина»! Женщина неожиданно начнет испытывать страх. Ужас. Панику.

Один парень, которому Филиппов после отъезда Кольки в Германию, помог устроиться на его место — а в сексопатологи нынче не так-то легко попасть! — согласился помочь и сыграть роль покупателя, — ведь сестра Анны явно будет продавать квартиру! — так пусть в п у с т о й квартире начнется пугающее! Что именно будет там происходить, Филиппов еще не продумывал в деталях, не сторонник экспромтов, поскольку ко всему эвристическому у него не было особой предрасположенности, — теперь-то он мог себе хладнокровно в этом признаться, — он, однако, на этот раз надеялся именно на свое наитие и на что-то… на дьявольщину, одним словом, в которую, если и верил, то в общем-то только с похмелья.

Ключи от квартиры Анны оставались у Василия Поликарповича, старика — соседа, пообещавшего о них молчать. И вообще — держать язык за зубами. Разумеется не бесплатно.

Правда, дневник все-таки он не перепрятал. Сначала боялся, что милиция тайно проверяет, выполняя просьбу того же Карачарова, к примеру, кто может появиться в квартире Анны уже без нее, а потом, когда у милиции интерес к этому делу потух — а кому сейчас нужно заниматься самоубийством какой-то одиночки, потерявшей даже работу? — Филиппов все-таки посетил квартирку, но ничего трогать не стал кроме альбомчика с фотографиями. Он достал его с книжных полок и внимательно просмотрел: для осуществления мысленного внушения ему необходимо было четко представлять лицо сестры Анны, так учил его когда-то один институтский психолог — гипнотизер, давно съехавший в Канаду. Кстати, он же и находил у Филиппова выдающиеся способности к этому сомнительному делу. Может, правда, лгал… да, нет, я могу, могу! Филиппов, обнаружив в альбоме фотографию сестры Анны, впился в нее взглядом. Правда, ей здесь лет пятнадцать… И не копия Анны. …Но чем он дольше вглядывался в лицо на снимке, тем более сильное сходство с покойной находил. Черты лица точно менялись …По его коже пробежал легкий холодок. Анна!

Он торопливо убрал фотографию обратно в альбом и положил его снова на книжную полку — поверх книг.

Да, нагнать на приезжую ужас! Панику!

Конечно, сестра Анны могла, не выдержав психологического напряжения, сойти с ума. И повторить конец Анны. Этого он тоже не исключал.

Однако, больше никогда ни с кем э т о не появится. Ставка больше чем жизнь, шептал он, бороздя подошвами кроссовок пожухлые листья лесных тропинок Академгородка. А главное в моем полубезумном плане — в е р а, что не сестра Анны приезжает в полузабытый город, а с а м а Анна возвращается сюда из небытия. Именно вера выстроит все события по законам моего желания.

Филиппов даже статейку опубликовал в одной из местных многотиражек — о людях, способных силою своей мысли пробивать каналы в будущем.

Они творят свое и чужое будущее энергией своего желания. Они определяют наши судьбы. И мы все — только материал для них, только пластилин для осуществления их замыслов. Они и с п о л ь з у ю т всех нас Так написал он в статейке, названной им «Туннель в грядущее». Это сверхлюди… Их мало. Но они есть. Это они придумывают войны, а мы воюем. Это они сочиняют для нас любовь, а мы потом умираем от любви.

И Анна была такой, думал он, втаптывая в тропинку уже почерневшие листья, она была сверхчеловеком, но не понимала этого. И зачем только ей все было давно? Для чего она пришла в наш мир? Неужели именно я сумел помешать ей выполнить ее предназначение? Или все-таки она и родилась для того, чтобы, встретив меня, трансмутировать заложенное в ней — заложенное случайно или нет, кто знает, — и передать мне то, что получили мы с ней испепелив самою себя на долгом огне великой страсти? Мне! Только мне!

Да, она была слишком чистой, чтобы осознать свою силу. Ей не нужна была власть над людьми… Она так… …просто играла, как дао.

Но то, что она отняла у меня я ей не прощу. Она отняла у меня покой и волю. Да, да, разве цепи, надетые на меня прамчуками, могут сравниться с тотальным захватом всего моего существа чувством к ней?!

Теперь последний шанс.

Иначе все, останется только обрушиться на дурнопахнущую свалку небытия.

Но кое-чему я научился за долгие годы, проведенные у твоих колен, Анна: я с а м буду творить события силой своего внушения! Ты ничего не успела узнать о себе, глупая! Ты даже не догадывалась, что можешь жить, как Крез — стоило бы тебе только захотеть!

В один из вечеров позвонил Прамчук.

— Выйди, Володя, надо поговорить.

Шифруется матерый шакал, усмехнулся. Но оделся и вышел. У подъезда стоял неновый, но еще весьма внушительный «Линкольн».

— Садись, покатаемся.

— С чего это вам, батя, вздумалось на ночь глядя на авто разъезжать?

К удивлению Филиппова, отношение тестя к нему после гибели Анны, резко потеплело. Может быть, ему нравится, что у нас появилась общая тайна? Или просто старик рад, что соперницы его дочери больше нет? В то, что Анатолий Николаевич может просто сочувствовать, не верилось.

Прамчук, как бывалый резидент из старых советских кинолент, въехал в лесочек, глянул по сторонам: никого — и остановил машину.

— Володя, я забрал записки Кавелиной, — повернувшись к Филиппову без всякого вступления, заговорил он. — Но, понимаешь, в них нет того, чего я опасался… Здесь, — Прамчук незаметно извлек откуда-то синюю тетрадку, — скорее ее научные мечтания.

— Именно они-то и интересовали. Конечно, Карачарова, — подал реплику Филиппов.

— Э, плохо ты, Володя, в людях разбираешься. Карачарову для сенсации нужны, конечно, ее инфантильные околонаучные фантазии, может, и занятные, спору нет, но он бы желал, чтобы они были густо приправлены клубничным соком! О ее романе болтал весь городок!..

— Да?! — Филиппов побледнел.

— Да, милый мой. И без ее любовной истории Карачарову не обойтись. А здесь, повторяю, ее нет. Может, она вела другой дневник?

— Не знаю, — солгал он.

— Забери! — Тесть сунул Филиппову голубую тетрадь. — Может для чего и сгодится.

Он завел «Линкольн», подвез Филиппова обратно, к его деревянному дому.

— А вы это, извините, батя… что, в окно залазили? — Не удержался и, выходя, съязвил Филиппов.

Прамчук ответил не сразу. Он спокойно позволил Филиппову выйти, пристально на него глянул и, медленно закрывая переднюю дверцу машины, вдруг наклонился к родственнику и сказал, веско отпечатывая каждое слово:

— С любой властью нужно дружить!

«Записки» Анны старый дипломат очень метко назвал «мечтаниями». Филиппов просмотрел их бегло: отпечатанные на старенькой машинке Анны, они все еще пахли, как ее пальцы, чем-то яблоневым и цветочным, — ему всегда представлялось, что так пахла ее кожа. Сентиментальный, он чуть не зарыдал, положив на открытую тетрадь широкие, плоские ладони. Неужели уже никогда ее долгое, тонкое тело не будет влажно вздрагивать от моих прикосновений? Неужели я не услышу, как тихо и нежно она стонет, любимая моя?

К счастью, Марта позвала ужинать. Ирма уже спала, а оба сына отсутствовали.

— Где? — Вяло поинтересовался Филиппов. — Небось по девкам уже бегают?

— Нет, нет, — покачала своей стриженой круглой головой Марта. — Скоро придут. У Романа очень скромная девушка, а у Миши…

Но он уже не слушал. Он угрюмо жевал цветную капусту и сосиски, разглядывая исподлобья Марту как чужую: с неприязненным любопытством. Она и в самом деле стала походить на свою мать, Ирму Оттовну; даже ремонт затеяла — ободрала к коридоре и в большой комнате, «зале», как называл Анатолий Николаевич, обои, накупила новых. Деньги он давал ей без разговоров: лучше пусть заберет деньги, кого-нибудь наймет, но не просит его помогать. У них так заведено. Он сам так дело и поставил.

Как-то, достаточно давно, лет десять назад, в институте увлеклись идеей выращивать своих овощи — опытное хозяйство организовали. Сотрудники с энтузиазмом вкалывали по субботам — воскресеньям, вскапывали да засевали. Он отказался наотрез. Лучше я переплачу, но мне привезут домой корзины с овощами и мешки с картошкой, сказал тогда Марте. Снова крестьянином становиться не хотелось. Деревенское детство занозило навсегда ему ладони. Да и Анатолий Николаевич подавал пример: всю жизнь ему кто-то что-то привозил, подносил, притаскивал, доставал, подбрасывал… Одним словом, денег мне, конечно, жалко, думал Филиппов, но свое брюхо еще жальче.

Ни разу сам ничего не принес он и Анне: ни шоколадки, ни печенья, не говоря уж о чем-то более существенном. Его Анна, когда он у нее бывал, чаем поила и даже порой кормила го на свои скудные средства. И за то, что она никогда у него ничего не просила, Филиппова часто прожигало жало ненависти.

— Ольга оставит нам весной Прохора, она собирается летом на Алтай с какой-то этнографической экспедицией.

— Я думал теперь туда только эти ездят — ну, которые «Кришна Кришна, Хари Кришна» — Он помолчал. — И зачем ей это?

Марта не ответила. Он снова глянул на нее с каким-то совершенно сторонним интересом: бабенка еще вполне ничего, бедрастая, но, считай, без мужика живет. Неужто ей совсем секса не надо? Дети, дом, ремонт… Куда исчезло то романтическое существо, рисовавшее, так сказать, на пленере — среди цветов и шумящих веток?… Где ее неземные растения? Истерики ее, кстати, тоже куда-то исчезли. Простая, земная женщина. Чудеса!

Может быть, и Анна, выйди она благополучно замуж, роди двоих детей, стала бы такой?

Нет, в ней слишком сильна была… страсть! Страсть к любви. Она не могла жить без любви. Нет, без постели она существовала спокойно, но без психического эликсира — эликсира влюбленности начинала скучать Гоша. Дубровин, Абдуллин… Сколько их было? Собственная страстность ее и погубила. А я тут совершенно не при чем. Она влюбила в себя даже Карачарова. Переспи она с ним, все получилось бы как в обычных романах: он мгновенно вывез бы ее куда-нибудь в Бостон, женился нам ней, статьи, известность… Для него, шестидесятилетнего, она была девочкой Дура. Не влюбляй, если потом откажешь.

Марта уже мыла посуду, ее бедра колыхались и колыхались, он хотел было встать и уйти в свой кабинет, но ее крепкие ягодицы, проступавшие из-под легкой ткани домашней юбки, как два земных полушария, закрывали дверь.

И он, сидя за кухонным столом, задремал.

67

— Я — Филиппов, — сказал он негромко.

Я кивнула, отводя взгляд от его горящего темного взора. У меня появилась сильная тяжесть в ногах. Мне нужно было провести его в комнату, но ступни словно окаменели. Нужно заставить себя посмотреть ему в глаза. Я сделала усилие и встретилась с ним взглядом. По всему телу побежала мелкая дрожь, на меня стала наваливаться какая-то дремотная тяжесть. Но я упорно глядела ему в зрачки, пока у меня не возникло ощущение, что, закружившись, как волчок, сначала медленно, потом быстрее, быстрее и вот уже с невероятной скоростью — несусь по туннелям его зрачков по то сходящимся, то расходящимся снова и, наконец, соединившимся в один, бесконечный туннель. Несусь, как поезд.

Но с огромным усилием отшатнувшись к стене, заставив свои ноги шагнуть, а тело, залитое горячим свинцом, отпрянуть от все ближе, все ближе подступающего Филиппова, я смогла опустить веки и спрятаться за ними, как за огромными шторами. Такая крохотная, как бабочка. Ага, попалась. Кажется, он засмеялся. Как девочка с ноготок.

По-прежнему я не поднимала на него глаз, но взгляд его гипнотической горячей волной обтекал и обволакивал меня всю. Филиппов стоял неподвижно, но волна, словно жаркие ладони, то гладила мои плечи, спускаясь на грудь, то нежно дышала в мои колени, вкрадываясь своими страстными лепестками и замирая между них, точно кружевная пена у ног Афродиты.

И когда Филиппов перекатил волну с пенящимся гребнем на постель, когда мягкие горы одежды замаячили в дали пустыни, словно караван утомленных верблюдов, когда надо мной склонилось черное пылающее солнце, обжигая вытянувшиеся к нему, потемневшие горлышки кувшинов, когда чей-то (мой?) беспомощный, пересохший рот выдохнул беспомощное и жаркое «Пить», смуглый, горбатый дервиш, танцуя на полотне моего естества, как многоногий тарантул, неистово, безудержно, безумно закричал.

Какие-то золотистые искры, стаей крохотных бабочек, вырвались прямо из меня. Они кружились и вибрировали, то собираясь в один плотный малиново— красный сгусток, то рассыпаясь на миллионы золотых танцующих песчинок. И над бесконечными барханами, над великим океаном вставало нежно-малиновое, изумительное сияние.

И это сияние вдруг стало густым, точно вода, оно обтекало меня и снова рассыпалось на миллиарды кружащихся искр, пока вдруг, не собравшись в один, очень плотный и небольшой шар, похожий на шаровую молнию, оно не исчезло вовсе, как-то мгновенно вкатившись в меня — куда-то в область солнечного сплетения….

…Я очнулась.

Филиппов сидел на постели, совершенно голый, и смотрел на меня пристально и хмуро.

— Дарья, — заговорил он, даже и не пытаясь закрыть свой выступающий, редковолосый живот хотя бы рубашкой, — вы, наверное, знаете, что мы с вашей сестрой любили друг друга.

— Я прочитала ваше письмо к ней, по-моему вы мне его и подбросили.

— Да, я хотел, чтобы вы знали все…

— Понимаю.

— …но вы не знаете главного, — он наклонился к своим, брошенным на пол джинсам и достав из них сигареты и зажигалку, закурил, — она написала на меня завещание.

— На вас?! — Я так и застыла со своим свитером в руках.

— Да. На меня. — Он выдохнул из узких губ сизый дым. — И это я заставил ее переписать завещание на вас. Так что у вас не было бы ни — че — го! — Он сделал паузу. — Но сейчас у меня трудное положение, очень трудное. А я хочу издать записки Анны, а также собрать и опубликовать книгой все ее статьи. И мне нужны деньги. Я не требую всей суммы, которую вы получите за квартиру, только — половину…

И вдруг я вздрогнула и посмотрела на стену: на ней безумствовала тень горбатого дервиша, его неистовые прыжки перешли в припадок: он изгибался и трясся всем телом. Я перевела на Филиппова взгляд: в уголках губ у него скопилась пена, обнаженное, с небольшой кривой головой, выступающим животом, плоскими ступнями, тело его увиделось мной как жалкая карикатура. Господи, сестра, он же — безобразен.

— Я же ради нее, ради нее стараюсь! — Пискляво выкрикнул он. — А если вы откажете…

Сейчас он перейдет к визгливым угрозам — я остановила его жестом.

— Хорошо, я подумаю. Завтра дам ответ.

Он поразительно легко для своего грузноватого тела, вскочил с кровати, быстро и ловко оделся, заторопился к дверям, но приостановился и оглянулся:

— Завтра — когда?

— В двенадцать дня.

— Я буду у вас.

Филиппов медленно шел по Вокзальной магистрали, прикидывая, сесть ли ему на такси или доехать до Академгородка на электричке. Вся напускная легкость слетела с него, как сухая листва со старого тополя, со старого тополя, корни которого так глубоко в земле, что ему уже не вырваться и не взлететь за легкими птицами вслед. Филиппов так о себе и подумал: «Старый, смертный тополь».

Все-таки решил — поедет с вокзала на электричке. А то еще водитель начнет допекать рассказами про семейные неурядицы и грузить прочей ерундой. А в полупустом вагоне можно помедитировать. Он усмехнулся. Хотя у ж е не нужно. Все. Дарья — всего лишь сестра Анны. Он ждал, он готовился к прыжку, он был напряжен и собран, как великий охотник, он надеялся встретить Царя природы лицом к лицу. И все напрасно! Он ничего не увидел. Значит, э т о не возникло. Или просто никакого Красного Льва в мире не существует!

Да, да. Так. Он уже покачивался в облупленном вагоне. Все было самообманом. Полубезумным бредом. Иллюзия, созданная от скуки больным воображением. Ничто духовное не существует. Его порождает раненое честолюбие. И душа — только самообман измученного мозга. А любовь — только инстинкт продолжения рода. Ничего нет в о о б щ е. Остаются только секс и деньги. Первого мне не нужно, а второе просто необходимо!

Мимо окна проскочил высоковольтный столб.

Еще когда я шел к ней, у меня появились сомнения: не ерунда ли все то, над чем я мучился годами, не вымысел ли моего пористого от алкоголя, патологического воображения, не паранойя ли страсти к женщине, страшной физической страсти, а больше ничего!? Когда я поднимался по лестнице, мне встретились двое: старик-сосед, прокуренный и желтый, как китаец, и его более молодой приятель, кажется, Егор, нет, Иван. И когда я их увидел, неприятное чувство возникло у меня, мне захотелось пойти с ними… С ними? Я даже помедлил перед знакомой дверью, пытаясь понять, почему так тянет меня устремиться вслед за обшарпанной парой, к у д а я попаду, если брошу свои долгие страстные поиски… поиски чего?.

Вагон покачивался, и он заснул, и приснился ему один из тех его, часто повторяющихся снов, после которых обычно он начинал пить, — будто едет он в машине, это старая «Волга», а с ним на заднем сиденье еще двое, им тесно и душно, но теперь-то он их хорошо разглядел и узнал — вот они, похожий на Вия, старик-сосед Анны и его приятель Иван, они неприятны ему, но они вынуждены ехать вместе, потому что у них одна цель — они преследуют машину, в которой везут золото. Много золота.

Машина все ближе, стреляй, приказывает Филиппов, старик хочет выстрелить, у него в руках ружье, нет, осечка, тогда Филиппов, гнусно ругаясь и отпихивая старика, выхватывает из его желтых пальцев ружье и стреляет. Сначала, как в кинодетективе, он попадает в колесо автомобиля, потом в стекло… Его охватывает лихорадочное злое веселье: кажется, попал?! Но снова палит. Еще! Еще!

Почему-то его начинает заливать кровью, ему некогда разбираться, что происходит с его оборванными компаньонами, но, кажется, кто-то из них ранен. Он мельком бросает взгляд сначала на одного, потом на другого: ранены оба, а, может, убиты. Значит, из преследуемой машины вели огонь? Он отпихивает оседающего ему на плечо хрипящего старика и снова стреляет. Есть! Автомобиль, везущий золото, описав скрежещущую полудугу, резко останавливается. Филиппов, вытолкнув на асфальт истекающего кровью Ивана, как зверь, перепрыгивает через его тело, и бросается к машине. Золото будет его! Только его! Подбежав, он видит свесившуюся на край открытого стекла простреленную голову мужчины, рывком распахивает дверцу — мужчина падает прямо на него. Секунду он пытается понять, где он видел это крупноносое загорелое лицо? И вдруг острая вспышка боли ослепляет его и лицо Анны плывет ему навстречу, точно небесная ладья, так тихо, так плавно, точно все происходит при замедленной съемке. Как же так, я же ничего не вижу, почему же я вижу Анну, думает Филиппов, Анна берет его за руку и они взлетают над брошенной машиной, над неподвижными телами, они поднимаются все выше, холодный туман начинает обвивать его шею, ему кажется, что они летят уже не час и не день, а так долго, он то вспоминает, что они с Анной устремились куда-то в ледяной сумрак, уже темно, там, куда они летят, далекий огонек, то будто засыпает в полете. Но вдруг все в нем протестует: нет мне нужно не туда! Я же искал… я ищу… что!? Золото!? Нет… нет…

— Отпусти меня, Анна! — кричит он, но голос его заглушает какой-то сильный звук, похожий на рев турбин самолета. — Я хочу обратно! Я заблуждался! В который раз я сбился с пути! Дай мне еще одну, последнюю, возможность обрести э т о! — Ее лицо колышется рядом, точно нарисованное на ткани. Она ничего не слышит! Он падает перед ней на колени — и его ноги сразу проваливаются во что-то влажно — ледяное.

— Анна, отпусти меня! — Кричит он, все-таки надеясь что она услышит его.

И ее прозрачный взгляд вдруг останавливается на его мокром от слез, измученном лице.

— Анна, Анна. — рыдает он, — отпусти, я растратил свое зло, я буду добр, я столько раз уже сбивался с пути, дай мне последнюю попытку! Я вернусь обратно, вернусь к тебе, но я должен обрести то, что искал, находил и терял столько раз! Если я не обрету э т о, я подвергнусь страшным мучениям, ты же знаешь, Анна! Ты все знала всегда! Отпусти, умоляю тебя! Не погуби, Анна!

Ее тело колышется, точно легкое покрывало, но лицо, обращенное к Филиппову, смотрит строго и светло. Он пытается вырвать свою руку из ее холодных ладоней — и просыпается. Какое-то время приснившееся еще облаком клубится над его сознанием, но вскоре тает…

Что-то привиделось такое, бредовое… Не проехал остановку? Нормально. На следующей. Филиппов снова прикрыл глаза. Дарья? Совсем другая. Анна — страстная, порывистая, тревожная, робкая и отважная, неприспособленная и гениальная, как Хлебников, недаром ее записки заканчиваются цитатой из его письма, нужно прочитать, что за отрывок она выбрала, чистая, бескорыстная, способная любить, жалеть, спасать… А сестра… Сестра — так, просто затаенно-обольстительная. Но тоже, как Анна, бесхитростная. Наивная Иначе бы не схлестнулась с Дубровиным. У него на морде написано крупными буквами: авантюрист. Если я ее не обману, то прохвост Дубровин точно обманет — добьется, что она выйдет за него, потом продаст квартиру, заберет денежки и съедет в какую-нибудь Канаду. Будет оттуда слать свои статейки. И еще знаменитым станет: у нас же по-прежнему — нет пророка в своем Отечестве, учить можно только, как Герцен — оттуда!

Нет, я хоть ей половину оставлю. Издам и статейки, и записки Анны. У нас только мертвых могут оценить, а живые никому не нужны. Глядишь еще какой-нибудь фонд откроют ее имени. В поддержку, так сказать, молодых талантов в науке.

На издание потребуется всего одна пятнадцатая суммы, которую я от нее обязан получить.

Филиппов достал было калькулятор, чтобы все подсчитать точнее, но электричка уже прибыла в академический центр науки, по которому бродили безденежные, никому не нужные ученые. Нет, я так жить не стану. В конце концов, пущу часть денег на издание своей книги, будут деньги, уволюсь и напишу, пора уже подвести итоги своей деятельности в качестве доктора наук, впрочем, зачем увольняться… и куплю однокомнатную, небольшую квартирку… Буду ее сдавать. А может, отделюсь от семьи как бы для работы. Анна, ты же будешь только «за», если я, наконец, отделюсь от семьи?… Он хихикнул. Навстречу попался черный пудель, остановился перед ним, повизгивая.

Из кустов выскочила шизофренического вида мадам — соседка по дому. Изо рта ее привычно торчала сигарета. Увидев Филиппова, она сладко замаслилась:

— Владимир Иванович, здравствуйте!

Влюблена она в меня, что ли… Прошел, едва кивнув.

Всегда в меня влюбляются одни полоумные.

Опять хихикнул.

Нет, никаких книг издавать не буду. Никому они теперь не нужны. И квартирку покупать пока не стоит. Купить всегда успею. Нужно как-то изловчиться и пустить деньги Анны в рост. Открою свою фирму. Какую? Какую а б с о л ю т н о неважно. К примеру, агентство недвижимости. А лучше бы — ритуальных услуг. Небольшое, но проворное. Хм.

Ночью он почти не спал, считал и ворочался, снова подсчитывал и крутился, крутился на диване. И крошка Ирма тоже всю ночь плакала. Только заснет, через пять минут снова захнычет… Марта измучилась. И старший, который на этот раз ночевал дома, утром сказал матери: «И зачем вы ее родили, жизни от нее дома нет». А младший окрысился, вступив в ее защиту: «Тебя, урод, не спросили»! Филиппов усмехнулся, тоже мне, — защитник детей и малых зверей … то есть наоборот, малых детей и …

68

После встречи с Филипповым, что-то резко изменилось. Я вдруг снова ощутила себя самой собой, Дарьей Кавелиной. И не просто самой собой, но совершенно н о в о й собой, как будто со мной произошла метаморфоза, и я, сбросив кокон, сковывающий и старящий меня кокон пусть не чужого, но все-таки и н о г о лица, превратилась… в себя! В спокойную, молодую женщину. Как будто мелкая иссушающая, выпивающая жизненные соки сеть спала с моей кожи, как будто рассыпался скафандр, так долго сжимавший мое тело и не дающий ему расцветать, и, наконец, рассеялся непонятно откуда бравшийся, изменявший освещение, скрывающий от меня лица, искажающий восприятие времени, долгий туман.

В этом городе, по которому я сейчас бродила, о б ы ч н о м крупном, промышленном городе, я больше не чувствовала себя несчастной не выросшей девочкой: позади уже не маячило, как полубезумный старик-сосед, горькое замерзшее детство. Я гуляла и вспоминала, как меня любила сестра, как потом нежно, виновато, расставаясь, ласкала мать. А отец? Сколько игрушек приносил он мне, а потом сколько книг и одежды! А елки во Дворце Съездов? А лыжи и коньки? А темно-зеленая дача и мой любимый пруд с летящими по его зеленоватой глади легкими насекомыми?

Зачем-то я заглянула на вещевую ярмарку. Было около семи вечера, и она закрывалась, некоторые продавцы уже собирали свой товар, а другие медлили, надеясь хоть что-то сегодня продать. Внезапно я поняла, что з н а ю, о чем думает женщина, торгующая меховыми изделиями. Я остановилась возле нее и внимательнее прислушалась к ее мыслям: она тревожилась из-за взрослой дочери, не явившейся вчера домой ночевать — не случилось ли с ней чего. Мне тут же представилась долгоногая рыжая девица, а с ней еще одна — покороче и потолще, а с ними… Вот они чем занимаются! Кошмар! И много он им за это платит? Та, которая была покороче, стала собираться домой, она ходила по комнате, видимо, в гостинице, и что-то искала. Так, сумку. Которая же из них дочь торговки? По — моему рыжеволосая.

Мне захотелось себя проверить и я, немного наклонившись над прилавком, сказала торгующей женщине: «У вашей дочки рыжие волосы»?

Господи, я думала она сейчас упадет от разрыва сердца.

— Да!!! С ней что-то случилось?!

— Успокойтесь, успокойтесь, — сказала я, — она жива. Но вы все-таки бы вытащили ее из ее сомнительного бизнеса!

— Вы знаете!? — выкрикнула она.

Больше я ничего не сказала, быстро прошла по ряду, мимо уже пустых столов, пока опять не услышала мысли, на этот раз, молодой девушки, торгующей здесь, видимо, недавно. Пересчитав деньги, она обнаружила недостачу и теперь гадала, как ей выкрутиться и не отдавать хозяину, на которого она работала, три тысячи…

— Лучше отдайте, — сказала я ей, приостановившись, — а то он вас уволит. Заработаете за неделю.

— Откуда … вы …узнали? — Прошептала она, резко побледнев. — Я только сейчас обнаружила… Вы… подсматривали через занавеску!?

Значит, деньги она считала, скрывшись за шторку примерочной.

Не ответив, я быстро направилась к выходу. Проходя мимо нескольких беседующих продавцов, я уловила, что они думают о жареной курице, о своем хозяине-армянине и о ремонте, но очень трудно было разделить их мысли, кому какая принадлежит.

Надо потренироваться, решила я, выходя из стеклянного павильона ярмарки. Хотелось кофе.

Быстро дойдя до дубровинского дома, я поднялась по лестнице и позвонила в дверь, Дубровин сразу открыл.

— Кофе пахнет, — сказала я, — пьешь?

— Да. Будешь? Я только что о тебе думал.

— Так вот почему я захотела кофе!

Он посмотрел на меня удивленно, но промолчал.

— Сергей, я пришла к тебе не просто так, а как…

— К жениху! — пододвигая мне кресло, хохотнул он.

— Скорее, как к другу. — И я улыбнулась.

Он, извинившись, вышел из комнаты и через минуту вернулся с чашкой горячего кофе.

— Нельзя сказать, что привел меня к тебе четкий план. Скорее, запах кофе. Да —. Я почти засмеялась. — Но нужно доверять своим импульсам.

И вдруг я поняла, что однажды т а к же точно, садясь в т о же самое кресло, беря в руки т у же самую чашку, говорила Дубровину Анна. И воспоминание потянуло за собой воспоминание. А он тогда торопился к другой девушке, — так, какой-то незначительный эпизод, и потому Анна его раздражала: она часто влетала к нему внезапно, и в тот вечер он жалел, что, услышав звонок, открыл дверь.

А она, будто не чувствуя его состояния, либо же, наоборот, остро чувствуя, но идя наперекор его настроению, проговорила, сделав два глотка из чашки с выцветшим цветком.

— Женись на мне, Сереженька!

— Ты что сдурела?! — Грубо выпалил он. — Я женат!

— Но ты же не живешь с ней!

— У меня обязательства.

…Значит, я могу в с п о м н и т ь все, что было не только со мной, но и с Анной: я получила в наследство не только ее квартиру, но и ее память? Правда, то, что происходило с Анной, вспоминается немного иначе: как прочитанная книга или кинофильм, который я смотрела несколько лет назад.

Дубровин побежал в соседнюю комнату: так звонили и пейджер, и сотовый телефон.

Когда он вернулся, я проговорила, отставляя на журнальный столик пустую чашку:

— Я уезжаю завтра. Улетаю самолетом. Сейчас мы пойдем к нотариусу и я оставлю на тебя доверенность: ты сможешь продать квартиру?

Какая-то тень скользнула по его лицу, но ответил он сразу:

— Смогу.

— Я видела Филиппова, он просит… требует половину суммы себе. Утверждает, что Анна написала на него завещание, но он, по причине своей порядочности, заставил ее переписать все на меня. Он хочет издать ее записки …

— Какие записки? — Он насторожился и выпрямился на стуле. — Научные?

— Ну что-то такое, да.

— Ты видела записки?

— Нет. Только дневник, где все про любовь.

— Да у нее и не могло быть никаких научных записок — одни фантазии!

— Не знаю. — Сказала я, сразу вспомнив, как сестра иногда называла его Сальери.

— Позвони Филиппову, пусть он даст тебе их почитать, а я возьму у тебя. Все-таки любопытно, что она там насочиняла… Лучше я сам их издам. Сейчас можно, если за свои деньги, издать все — хоть полный бред.

— Да пусть Филиппов этим занимается, — возразила я. Мне хотелось разозлить Дубровина. Так всегда делала Анна: ее, провоцирующие на эмоциональный взрыв детские шалости.

— Я не верю в его добрые намеренья! — Дубровин вскочил. Тут, без тебя, звонили от Карачарова, и тоже спрашивали, нет ли у тебя записок и неопубликованных статей Анны Кавелиной, просили обязательно сообщить, но я, предполагая, что в записках — одна ерунда, позвонил им сам и сказал, что ты уже уехала. Откуда они вообще проведали, что ты живешь у меня? Это дело рук Филиппова. Он вообразил, что в научных черканиях Анны что-то такое было! Так зачем нам позорить Анну, вытаскивать на свет всю ее детскую чушь? — Он бегал, размахивая руками, по комнате среди своих ветхих коробок и замохрившихся рюкзаков. Валявшийся с одним из походных мешков мобильный телефон смотрелся экзотично.

Я засмеялась.

— Хорошо. Я договорюсь с Филипповым… — И поднялась с кресла. — Пойдем к нотариусу прямо сейчас.

Процедура составления доверенности заняла час времени. Нотариальная контора уже закрывалась, мы были последними посетителями.

— Вы понимаете, что рискуете? — Заверяя доверенность, спросил меня толстяк — нотариус. — Вы хорошо знаете этого человека? Все-таки квартира, не собака.

— Собаку я бы ему не доверила, — сказала я, подарив симпатичному толстяку легкую милую улыбку, — он бы ее бил!

— А квартиру?!

— А квартиру доверяю. Не волнуйтесь, я все продумала.

Конечно, я солгала. Но не могла же я признаться нотариусу, что поступаю так, чтобы скорее уехать домой. Глупо?…

Да, я рисковала. Но я все— аки была уверена, что Дубровин не захочет в ы г л я д е т ь негодяем. Ведь тогда он нанесет смертельный удар по своему идеальному представлению о самом себе.

— Ты разве ночуешь не у меня? — Удивился он, когда я стала прощаться с ним на углу Вокзальной магистрали.

— Нет. Мне нужно побыть одной, в старой квартире.

— Не боишься? Особенно п о с л е того…

Я вдруг поняла, куда он делся во время нашей последней совместной экскурсии в квартиру сестры: он просто убежал. Никакой мистики.

— Призраков?

Дубровин едва заметно порозовел.

— Филиппова.

Я не ответила. Мы помолчали, стоя возле его машины. Он никуда не ходил пешком. Новый вид кентавров — машиномужчины, как-то пошутила Анна.

— А деньги на билет? — Он запустил руку в один из своих карманов, достал деньги.

— Возьму. — Кивнула я. — Совсем забыла.

Не пересчитывая, он протянул мне пачку.

— Позвони, когда возьмешь билет. Я отвезу тебя на самолет.

Странно, что он не кричит, не мечется, не ломает руки, не настаивает на прощальном ужине. А сколько было шума и страсти, боже ты мой!

Но, может быть, весь камнепад его чувств несся на Анну, норовя угодить хоть не в нее, но в ее тень, в сумраке которой я столько времени пробыла?

— Почему ты все-таки не женился на моей сестре? — Спросила я, и он, открыв дверцу машины, так и застыл возле нее, как в янтаре.

— Я думал, мне некуда спешить, — раздумчиво и неожиданно искренне проговорил он, — она и так была моя.

… в янтаре е е памяти…

— Ты потерял Анну и думал обрести ее во мне, я понимаю. И у меня нет обид на тебя — пожалуй, я даже благодарна тебе, Сергей.

— Обид? За что?

— За то, что ты все время говорил мне о своей любви. Ты говорил не мне — ей. Я была только воспоминанием о ней. Твоим воспоминанием.

По его лицу пробегали ящерки отблесков от фар пролетавших мимо машин. Ящерки то искрились, то исчезали в черных провалах, и провалы становились все шире, все шире, захватывая уже не только лицо, но и грудь …

— Хватит. — Дубровин оторвал побелевшую ладонь от дверцы своего автомобиля и, не глядя на меня, сел на сиденье. — Я все понял.

Машина качнулась и рванулась с места, едва не задев стоящую неподалеку белую Тойоту.

69

Домой! Как странно, и тепло… Максим?… Неужели я забыла о нем?

Неужели больше и т а м нет любви? Да была ли она вообще в моей жизни?

Но такой грустный вопрос не опечалил меня на этот раз: легко и спокойно струился тайный свет моей души.

— Все будет, — шепнула мне сестра, обнимая меня. — Успокойся, Дашенька! Тебе подарят новую куклу, ты ее полюбишь гораздо сильнее! Ты полюбишь ее очень сильно.

А я, перегнувшись через перила почерневшего деревянного мосточка, смотрела на подернутую тиной воду деревенского пруда. Я видела желтые кувшинки и жуков — плавунцов. Я всхлипывала, потому что там, на дне, навсегда осталась моя старая кукла, упавшая в пруд вместе со старым портфелем, в который я ее посадила.

В квартире сестры я сняла уличную обувь и, пройдя в комнату, набрала телефонный номер Филиппова, уже не удивляясь, что помню все, что касалось Анны.

Но Филиппов был потрясен:

— Моего номера нет нигде! Даже «Справочная» его не дает. (Это было правдой, принципу «никому ни адреса, ни телефона. Только своим» — научил его тест).

Я попросила его принести записки Анны, объяснила, что хочу прочитать. И добавила: «Прочитаю и сразу решим насчет денег».

— Принесу завтра, — согласился он. — Они — маленькие. Но в институте есть еще ее статьи. Нужно тоже переиздать. Я съезжу в Америку, попробую пристроить там…

Про Англию, куда Анну хотели пригласить работать, он решил промолчать: еще захочет Даря сама туда съездить. При свете торшера его собственная тень казалась такой уродливой. Он содрогнулся. Потом закурил и усмехнулся: романтизм!

Я не поинтересовалась, как попали к нему записки Анны. И, когда положила трубку, сначала пожалела об этом, но потом перед моим мысленным взором возник немолодой желтоглазый мужчина в сером добротном костюме… кто?… и я вспомнила, как Василий Поликарпович рассказывал мне, что в квартиру хотел наведаться тесть Владимира Ивановича Филиппова — Прамчук.

Значит, наведался. Нет, с полотенцем и фотографией он, конечно, никаких манипуляций не производил. Его, несомненно, интересовали дневники Анны, причем именно личные, где она писала о романе с его родственником. Прамчуку просто нужно было сохранить честь семьи, сохранить любой ценой. Я поняла его…

Записки Анны были разрозненными, она писала то об одном, то о другом. Ее, например, удивляло, почему ученые, ставящие вопрос о детальном изучении глобальной системы «земля — вода — воздух», которая мгновенно теряет равновесие, едва на каком-нибудь ее участке появляется неустойчивость а потеря равновесия — это землетрясения, тайфуны, извержения вулканов, — не учитывают четвертый элемент системы — психоинформационное поле или просто коллективную человеческую психику. Система состоит не из трех элементов, а из четырех «земля — вода — воздух — человек».

Вспомнив Чижевского, она предлагала рассматривать соотношение солнечной активности и человеческой жизнедеятельности, особенно социальной, не как воздействие одного на другое, но как взаимодействие. «Мы носим в себе гигантский микромир, — писала она на одной из страниц, — микромир, время в котором течет в противоположную сторону, относительно потока времени в нашем, макромире, а значит, в нас изначально заложены возможность регенерации (с любого уровня), и, возможно, что именно здесь, на стыке двух противоположных временных потоков, и находится тайна человеческого бессмертия»…

Неожиданно ее увлекали рассуждения о новых материалах, из которых будут изготовляться машины будущего — материалы, способные при столкновениях машины с другими автомобилями, просто пружинисто вдавливаться в себя и снова распрямляться, как детские мячи, автоматически смягчая удар и для человека.

Вспомнив об эвристическом подходе, легшем в основу теории кумуляции— «Считать твердое жидким», она вдруг переходила к эротической любви…

Она писала о слуховых галлюцинациях и телепатии, о ясновиденье как о проявлении телепатической способности и о ясновиденье как о состоянии, родственном сну. Что такое сон, спрашивала она на другой странице, откуда его пророческое начало, зафиксированное в старых летописях и в Библии, и в мифах, и сейчас существующее в практике шаманов? И рассуждала: бывают вещие сны первого уровня, которые, вобрав факты предыдущего дня или нескольких дней, своеобразным образом их трансформируют с помощью подсознания — выстраивая в ключе интуитивного предвиденья. Тогда снится, к примеру, старый знакомый, который что-нибудь символизирует, или какие-либо другие, чаще бытовые символы, всегда являющиеся предвестниками одного и того же события или состояния. К примеру, человеку приснилась тухлая рыба и он заболел. И теперь всегда, если ему снится тухлая рыбы, он понимает, что в его организме что — то не так. Вещие сны второго уровня касаются уже событий не личных, но общих — например, предстоящая гибель подводной лодки, которая, по информации из газеты только через несколько дней отправляется в плаванье. Третий уровень — это уровень истинно пророческих снов… Анна, рассуждая о вещих снах, высказывала несколько оригинальных гипотез.

Филиппов несколько раз перечитал ее рассуждения — интересно!

Любопытно ему было прочитать и ее размышления о болезни. Она утверждала, что программу болезни (ниже она рассматривала свою мысль в применении к разным — и соматическим, и психическим заболеваниям) запускают несколько причин: желание заболеть (например, связанное с приятными ощущениями периода грудного возраста), наказание себя (подсознательное чувство греховности того или иного поступка), восприятие части своего тела как символического выражения каких-то психологических или социальных вещей (Филиппов сразу вспомнил, что у Ирмы Оттовна начала отмирать нога после того как ее оставил муж — ее половина!) и воздействием другого человека. О воздействиях она писала долго и подробно, приводила примеры. Один пример ему понравился особо: жена, вернувшись со служебной вечеринки, разодевается и супруг видит синяк у нее на груди. Охваченный ревнивыми подозрениями, он спрашивает, откуда пятно. Жена, смеясь, отвечает, что подвыпивший начальник ущипнул ее через платье, она, конечно, от него отбилась. Супруг смотрит, не отрываясь, на синяк, испытывая сильнейшую, яростную вспышку скрываемой от жены ревности. Через полгода у супруги находят опухоль груди — именно на том месте, где был синяк. А еще через какое-то время она умирает.

Филиппов, прочитав это, подумал об Анне: все-то ты понимала, голубушка, но оказалась слабее моей мысли о твоей смерти. Так-то.

Интересно Анна писала и о воспитании. Вспомнив Штейнера, она утверждала, что беды воспитания в том, что почти каждый педагог или родитель, искаженный, будучи ребенком, традиционным педагогическим подходом, который апеллирует к частным проявлениям, редко к личности, переносит такие же точно подходы и на своих или чужих детей. Воспитывая, нужно говорить с тем огромным, вечным, что лежит за пределами инфантильной личности ребенка, не приспосабливаясь к его психике, но погружая его детский ум и детскую душу в океан общечеловеческого духа. Она пыталась представить, что это будет за воспитание.

Демагогия, взвинтился Филиппов, кто его видел — этот общечеловеческий дух! Легко рассуждать, нелегко растить детей. Каждый из них — отдельно взятая трудность.

Писала она об эгрегорах, о психических болезнях общества и отдельных его групп, о том, что такое шизофрения и размышляла, была ли она в древности.

Отдельный. весьма значительный, фрагмент был посвящен русскому пьянству. Анна подробно, привлекая исторический материал, разбирала, как была создана работающая до сих пор программа пьянства, как поддерживается она даже в непьющих семьях, когда дети еще маленькие и что такое «психическая реальность пьянства». Она рассматривала «на троих» — алкогольное вечное трио как анти Троицу, а психическое поле пьянства как антиправославный эгрегор…

С точки зрения парапсихологии она разбирала все симптомы «белой горячки».

Филиппов был потрясен: он и не предполагал, что она этими вопросами интересуется! Но ведь это я сам всегда брал мысленно ее с собой, когда погружался в свои пьяные бездны!

Все последние страницы записок были посвящены Эросу.

Сначала она цитировала В. Хлебникова: «Оно (великое, протяженное многообразие. А. К) подняло львиную (львиную? Филиппов вздрогнул) голову и смотрит на нас, но уста его сомкнуты. (…) точно так, как непрерывным изменением круга можно получить треугольник, а треугольник непрерывно превратить в восьмиугольник, как из шара в трехпротяженном пространстве можно непрерывным изменением получить яйцо, яблоко, рог бочонок, точно так же есть некоторые величины, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных рядов, например, слуховое и зрительное или обонятельное — переходят одно в другое.

Так есть величины, с изменением которых синий цвет василька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь, переходя через неведомые нам, людям, области разрыва, превратится в звук кукования кукушки или в плач ребенка, станет им. При этом, непрерывно изменяясь, он образует одно протяженное многообразие, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к области неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира». Вот она, великая тайна эротической любви, восторженно писала Анна, одно, пройдя через неведомое (это отнюдь не «разрыв» как разобщение, разрушение, это разрыв — прыжок — прыжок сознания через границы ощущений) превращается в другое. Выход за пределы сознания связан с переходом твердого в жидкое: тело перестает быть только телом, оно, как свет, который есть как частицы, так и волны, на время приобретает волновую природу. Это и есть «океанический эффект» …Мы растворяемся друг в друге… Но и это еще не все. Физическое тело утрачено, оно становится чистой энергией и тогда сознание переходит на иной уровень: возвращенное тело отныне будет только материалом, полностью подвластным воле и желанию сознания. И вот здесь — только благодаря партнеру — происходит окончательная кристаллизация сознания — это и есть духовный кристалл силы или бесконечных возможностей. Иначе, видимо, это не осуществимо. (…)»

Марта бесшумно вошла в его кабинет и встала, ожидая, когда он ее заметит.

Он поднял голову, снял очки — второй год читал уже только в очках, — отодвинул рукой записки.

— Что?

— Ольга везет Прохора.

— Ну и что?

— А мне вчера приснилась Лера.

Он поморщился: не до конца жена излечилась от своей чуши.

— Ну?

— Приснилось, будто она предупреждает, чтобы я не оставляла двоих детей в коляске в саду, я будто не слушаюсь и начинаю заниматься огородом, а дети сидят в колясках, но вдруг я пугаюсь и бегу в сад, а там только Прохор, а Ирмочки нет, я бегаю, ищу, плачу, кричу…

— Ну и нашла? — У него как-то екнуло в груди. — Нашла?

— Нашла. Она выпала и ползала по траве. Далеко уползла.

— Ну и ладно, — он снова надел очки, но жена не уходила.

— А сегодня ночью снова Лера приснилась.

— Опять?

— Говорит мне — я тебя хочу предупредить: здесь заждались твоего Володю. Мне стало так страшно за тебя …

Сердце трепыхнулось и забилось сильно-сильно.

— И к чему ты это мне рассказываешь?! Хочешь внушить, что мне пора на тот свет?

Марта пожала плечами. Но медлила и не уходила из кабинета. Он понял — что-то не договаривает. Но сердце билось где-то возле шеи. Боюсь, боюсь все-таки, подумал, слаб ты, Владимир Иванович Филиппов, а строишь из себя, однако!..

Жена улыбнулась: «Так прибавила в весе Ирмочка, я и не ожидала», повернулась и вышла. Колыхание ее тела, ровное, земное колыхание, а между ног нет даже и щели, все тугое, объемное, сочное… Нет, не тело, не тело было мне нужно тогда. Разве есть другое такое — прекрасное, здоровое, призванное рожать?…

Марта так полюбила землю, руками, ладонями, каждым пальцем стремиться войти в нее, вобрать ее в себя, она каждую весну соединяется с черной землей в любовном объятии и каждую осень собирает их общие плоды… А я… Мое бренное тело станет землей и еще много, много лет моя Марта будет каждую весну припадать ко мне, сливаться со мной в счастливом экстазе и рожать от меня детей …

70

Ровно в двенадцать он был у Дарьи. Он сразу понял: перед ним стоит другая.

Та, ровная, необъятная, спокойная сила, которая шла от ее молодого лица, от ясного, зеленоватого взгляда, не могла принадлежать только ей — еще вчера в ней не было ничего подобного, значит э т о существует, Анна сочиняла не одни фантазии, и Филиппов недаром затратил годы на испепеляющую страсть. Только пепел, да, только зола — остались от моего сердца. Но было! Они создали с Анной то, что влекло его всю жизнь и Анна сумела передать все своей сестре. Как она сама в записках определила то, что они создали: «духовный кристалл силы и безграничных возможностей».

Но почему вчера Дарья была просто сестрой, обычной сестрой, ну, соблазнительной, ну, эффектной внешне — и только?

— Послушайте, — сказала он, — тут, в доме сестры, со мной происходили забавные вещи: то полотенце исчезало и появлялось, то я видела свет в пустой квартире, то находила на полу фотографию как раз ту, о которой только что читала в в ее дневнике…

— Все вы, — не дослушав, прервал он, — его слишком сейчас волновало другое, — все вы своими руками, как сомнамбула…

— Как сомнамбула?

— Ну да. К примеру, уходили из квартиры днем, было еще светло, а вы автоматически трогали выключатель, не заметив, что включили свет, и уходили. Такие своеобразные отключения сознания. — Не рассказывать же о старике— соседе, который за сотенную готов был менять детали декораций хоть каждый день! Неужели и с фотографией сфокусничал тоже он Или…

— А женский голос по телефону?

— Набирали бессознательно неправильный номер. — …или мне все же все удалось — и она подчинялась моему гипнозу!?

— Но звонила не только я.

— Это неважно. — Конечно, подчинялась! Филиппов чуть не расхохотался. Так и Анна была только моей…

— Странно, — вдруг невпопад сказала она, — мы с вами так и остались на «вы»…

Точно взорвалось что-то в его мозгу — его осенило мгновенно: меня использовали! Это не я совратил ее, не я охотился за ней, чтобы завладеть тем, чем владела Анна, это они использовали меня: без кристаллизации, которая могла произойти только в эротическом драйве со мной, это, даже оставшееся у Дарьи, никогда бы себя не проявило! Для кристаллизации нужен был именно я!

Он чуть не завыл. Игра была не просто проиграна, он был еще и оплеван противниками. Освистан с трибун. Ни истины, ни славы, ни денег….

— Вы хотели только денег, — неожиданно произнесла Анна.

Онемев, он ощущал себя горсткой пепла.

— Я договорилась с Дубровиным, он продаст квартиру. Если я потребую, он отдаст половину суммы вам, не волнуйтесь.

— Этому ничтожному авантюристу? — С трудом выговорил он. Его язык распух, и, казалось, заполнил собой уже весь рот. — Проходи — имцу? — Откуда-то взялось заикание. — О — он ничего не отдаст ни мне, ни ва — ам.

Он хотел еще крикнуть, что Дарья обманывает его, что она просто уедет, а Филиппов остается ни с чем, что не может такого быть — доверить деньги Дубровину. Но язык стал таким огромным, что страшно было растворять губы… если он вывалится, гигантский, красный и страшный на ее ладони я не смогу его вернуть на место уже никогда.

Не прощаясь, он вырвался из квартиры, в которую, знал, не вернется.

Узнав через день, что Дарья улетела на «Иле» домой, он нанял частного агента, того самого Ивана, приятеля старика — соседа Анны, строго настрого приказав ему не пить и пообещав кругленькую сумму. Он объяснил, что Дарью охмурил проходимец и авантюрист Дубровин, который хочет завладеть деньгами, вырученными за продажу квартиры, что светлая память об Анне заставляет его, рискуя собой, помочь Дарье выпутаться из хищных когтей и получить деньги в целости и сохранности. Иван обязан был тщательно следить за каждым шагом Дубровина, ни на минуты не выпускать из виду выставленную на продажу квартиру….

— Василий Поликарпович будет мне помогать, надо бы и ему немного заплатить, — экскриминалист оказался весьма сердобольным.

— Только за неразглашение.

— Но он и последить может, — жалостливо загнусил Иван, — он же всегда скажет, приходил кто смотреть квартиру или не приходил…

— Ладно, еще за слежку.

Что делать на последнем этапе, когда покупатель найдется и сделка должна будет состояться вот-вот, Филиппов еще не решил Лучше было бы, конечно, любыми хитростями выманить на сделку Дарью. Она отдаст деньги. Он представит ей благороднейший план прославления ее сестры… а памятник мраморный?… а книги? В том числе книга воспоминаний. И фонд, обязательно фонд в поддержку всяческих дарований.

— С деньгами связываться не будем, — сказал он Ивану, — пусть приезжает сестра и сама с нами рассчитывается.

Он засмеялся, открыто и радостно, открывая редкие, частично золотые, как у овощеторговца, мелкие, ровные зубы.

71

Через сутки я была уже дома.

ЭПИЛОГ

Прошло почти два года — и про город Н я постаралась забыть. Все, что происходило там, отсюда, из моей нормальной, обычной и, оказывается, такой счастливой жизни, с самого начала моего приезда домой предстало странным и пугающим, как неправдоподобный сон, или, скорее, как чужой овеществленный бред, в который я зачем-то попала…

Порой воспоминания, нахлынув, начинали снова мучить меня, но я поспешно отгоняла их, и они уносились прочь — так веселый, летний ветер разгоняет стайку налетевших откуда-то издалека, сбившихся в темную сеть маленьких, злых облачков…

Время, проведенное в городе Н, выпало из моей жизни, и, вернувшись, я ощутила себя так, точно и мое тело, и моя душа очень долго были в анабиозе и вот — я очнулась — такая же молодая и жизнерадостная, какой была до странного моего путешествия.

Если бы не редкие телефонные звонки Дубровина, ставящего меня в известность, что квартира, точно компьютер, почему-то «зависла» и никак не продается, я бы уже решила, что никакого города Н вообще не было в моей жизни никогда. Все, что я слышала от него о живущих там, знакомых мне людях, вызывало у меня чувство болезненное и неприятное — так, возможно, порой дает о себе знать старый шрам. Но впечатление моментально рассеивалось, стоило мне положить трубку.

Отец старался не говорить о старшей дочери, видимо, чтобы заглушить свое чувство вины, а моя любовь к Анне и память о ней приобрели тот здоровый, обыденный характер, какой свойственен всем человеческим воспоминаниям, не имеющим власти над вечным ходом и постоянно возрождающейся силой нескончаемой жизни…

За эти два года произошло многое: я сменила место работы и потеряла Максима, но, впрочем, расскажу все по порядку.

Когда я вернулась домой, моя однокомнатная квартира, заставленная картинами и рисунками, заваленная книгами, встретила меня тем же любимым мной с детства запахом красок и дерева.

Лишь пыль огорчила меня: она, как серый мышиный ковер, укрыла пол, мягко укутала письменный стол и компьютер. Но разве трудно было смахнуть ее влажной щеткой? Что я сразу и сделала…

В кухне на столе серебрилась старинная конфетница, принадлежавшая еще моей прабабушке. Над телефоном, стоящим на кухонном стуле, висела тонкая нить паутины, а на ней, едва покачиваясь, висел крупный паук. Я осторожно сняла паука мягкой салфеткой и выбросила через форточку на балкон: на улице тепло, плети свои сети там, хозяйка вернулась!

Я позвонила отцу, он высказал обиду и удивление, что младшая дочь куда-то исчезла, не поставив их в известность. Извинившись, я пообещала его навестить и все рассказать. Ведь он ничего не знал о том, что его старшей дочери больше среди нас не было.

Меня тянуло скорее увидеть Максима как он? Помнит ли он меня?

Прежде чем ему позвонить, я заварила кофе, села в кресло и постаралась представить, где он и что с ним: его квартира… коридор… Сегодня суббота. На даче? Мысленно я прошла по неширокой тропе от электрички к его даче, привычно перекинула руку через темно-зеленый забор, нащупала крючок, открыла калитку. Новое крыльцо… Надо же, сколько перемен. Не женился ли он?

Свежая, но хмуроватая зелень теснилась возле крыльца. Пахло низким сладковатым запахом каких-то цветов. По кирпичной стене дачи ползли вьющие стебли. В темной от времени, высокой бочке плавали белые и сиреневые лепестки флоксов… Я поднялась по ступеням, зашла в приоткрытую дверь, не постучав. Красивая старинная мебель освещена была приглушенным, рассеянным светом, проникающим сквозь тюль, а над диваном горела, несмотря на то, что еще не вечерело, витиеватое бра. Под ним сидела и что-то шила пожилая женщина, почти старуха с пышными, еще не полностью седыми волосами, убранными в красивый узел. Она слегка вздрогнула, увидев меня в дверях, оторвалась от шитья и неприветливо поинтересовалась, кто я такая и что ищу в ее доме. Она не узнала меня. Ищу вашего сына, сказала я просто. Лучше вам уйти, сказала она, он отправился на станцию провожать свою жену. Он возвращается к своей бывшей жене. Вам лучше уйти, повторила она и повелительно сдвинула брови.

Ее слово всегда было для Максима законом. Встречать Новый год с ней, ездить с ней на дачу, смотреть вместе с ней телевизор — все это было для Максима самым главным и необходимым. Он походил на Кая, попавшего в плен к Снежной Королеве.

Когда-то она была очень красива, впрочем, некоторые лица к старости приобретают черты значительности, как бы намекающие на былую красоту, которой никогда не было.

Я попрощалась с ней и вышла. Снова мокрые листья на дачной тропинке ткнулись мне в лицо, стряхнув на мою еще незагорелую кожу голубоватые капли. И снова скрипнула калитка. О, эти деревянные калитки на старых дачах моего детства!.. И лопухи, и крапива у забора, и словоохотливая соседка с банкой козьего молока…

Я неторопливо шла через дачный лесок и только успела взойти на небольшой, но крутой мостик над мелкой речушкой, как на тот же голубой, в некоторых местах сильно облупленный мостик, с противоположной стороны, взбежал Максим.

Он несколько обрюзг и лицо его стало каким-то серым и помятым.

Мы вернулись на дачу, но вошли уже не через комнаты его матери, профиль которой мелькнул за тюлевой шторой и снова исчез, а через пристройку, прячущуюся в густых влажных яблонях и кустах смородины.

И ночью, когда мы вышли в сад, я, прижавшись к его плечу, едва не плакала: так было чудесно стоять под шумящей листвой, под небесным куполом, полным звезд и огней от мчащихся самолетов, в ароматах еще не перевалившего через свою середину, любимого, среднерусского лета…

— Будешь курить? — Максим закурил и, улыбаясь, протянул мне пачку.

— Что ты… Я никогда не курила. И вина не пью. Забыл?

— Не забыл — Он обнял меня. — Просто проверял.

— Ты всегда, и раньше, слишком долго и много проверял меня, — я потерлась лбом о его руку.

— Ревновал.

— А сейчас?

Он помолчал, погасил сигарету и вдохнул, подняв лицо к небу, сладкий, влекущий, волшебный запах прекрасной летней ночи.

— Ты любишь меня? — Я спросила то, что спрашивают все женщины в мире. — Любишь?

— Думаю, что люблю. — Голос его дрогнул и, наклонившись ко мне, он поцеловал меня в стриженый висок.

То, что я жду ребенка, я почувствовала уже утром. Думаю, женщины, вопреки сомнению врачей, с первого же дня способны ощущать в себе зародившуюся жизнь. Такое мое убеждение.

Мы договорились, что Максим позвонит вечером и я, счастливая, летала по квартире, наводя порядок и красоту.

Но он не позвонил ни в этот вечер, ни в следующий. Городской телефон его не отвечал. А когда я думала о нем, на меня накатывались вдруг такие ужасы, что сердце сразу падало и куда-то неслось, как под откос потерявшая управление машина.

Я выдержала только неделю. В следующую субботу я снова стояла перед новым крыльцом, потому что дверь в пристройку была закрыта на ключ и никто не отзывался на звонок.

Его мать, высокая и седая, застыла посреди комнаты и смотрела прямо на меня, не мигая. Наверное, она слышала мои шаги и видела в окно, что я иду через двор.

— Зачем вы снова пришли? — Спросила она, сдвинув своенравные брови. — Я узнала Вас, вы уехали, бросили его, вы разбили его жизнь! Если бы не бывшая его жена, пришедшая ему на помощь…

— На мне нет вины, поверьте!

— Я не верю вам.

— Я смогу, смогу все объяснить Максиму.

— Поздно.

— Поздно?!.

— Для вас его больше нет.

…и только улитки на темно-зеленой листве, и только голубоватые лепестки на зацветающей воде…

Дочка родилась, и я, несмотря на пережитое, несмотря на потерю Максима и все трудности, связанные с положением одинокой матери, была счастлива, потому что все складывалось очень удачно для нас с ней: мне повезло с работой — новый экспериментальный театр и приличный заработок, большую часть времени я проводила дома, а когда бывала в театре, брала девочку с собой — она забавно висела в сумке-кенгуру и таращила глазенки на яркую, шумную, веселую толпу артистов и помрежей.

Я хотела назвать ее Анной, но в последний момент передумала и дала ей другое имя — Полина. Так звали мать Максима. Она так и не узнала, что у нее появилась внучка. Может быть, кто-то на моем месте поступил бы иначе, но ни звонить, ни посылать фотографий малышки ее родной бабушке я не стала. Что делать — у каждого свой характер…

Вскоре в тот театр, куда я устроилась, перешел Иванченко.

— Знаешь, без тебя мне скучно, — просто сказал он и пригласил меня зайти в кафе выпить кофе.

За окном стояло жуткое гудение и немыслимый рев машин. Налетали друг на друга бегущие пешеходы…

— Ты стала какая-то… — Иванченко помолчал, подыскивая слова. Но так и не нашел — и оборвал фразу.

— Какая

— Как будто ты и не ты… Не могу объяснить. — И он снова замолчал, небольшими глотками отпивая кофе.

Когда Полине было около года опять позвонил Дубровин.

Из прошлого разговора с ним я узнала, что Иван, друг Василия Поликарповича, окончательно спился…

— Видел его, — говорил Дубровин, — оборванный, грязный, как бомж.

— Жалко.

— Жалко. Погибший человек.

— А что со стариком?

— Представления не имею. Я с Иваном, как ты понимаешь, не разговаривал.

Однако, квартира была, по словам Дубровина, точно заколдованной — уже третье агентство недвижимости расторгало договор.

Но на этот раз его звонок был радостным: квартира продана, деньги лежат в банке — в ячейке. Он просил меня приехать.

Я объяснила, что не смогу.

— Ты вышла замуж?

— Замуж? Нет, замуж я не вышла…

Мы помолчали.

— В следующий понедельник я буду пролетом в Шереметьево — черт дернул связаться с швейцарцами, теперь торгую их палками — он не уточнил — какими, — будь проклята эта буржуазная жизнь! У меня все равно зависают несколько часов между рейсами и я заскочу к тебе.

Он позвонил из аэропорта: еду.

Странное чувство овладело мной — я и хотела его увидеть, и боялась. Вдруг снова я попаду, как в паутину, в капкан чужой памяти?

Дитя благополучно посапывало в своей постели, я зашла в кухню, чтобы включить чайник и выпить чаю. Надо ведь чем-то Дубровина угостить. Купить торт?

Я сбегала в магазин. Пока я отстояла небольшую очередь в кондитерском отделе, пока оплатила покупку в кассе, Дубровин уже приехал: терпеливо ждал перед моей запертой дверью, поставив между ногами новый черный чемоданчик.

— Ты где это бродишь?

Открыв дверь, я срочно заварила чай, и, пока мы ели торт, успела рассказать Дубровину о театре и о Иванченко., который был в театре главными художником Из моего рассказа вырисовывался образ человека одаренного, милого и немного забавного. Мы с Дубровиным посмеялись — и тени минувшего, как поется в одном из красивых романсов, перестали меня пугать.

— Когда я приношу очередной эскиз декораций, он так радуется и так удивляется…

— Ты, видимо, очень стараешься произвести на него впечатление?

— Я просто делаю свою работу.

— Но согласись, тебе нравится, когда он так реагирует? — Улыбнулся Дубровин. — Ну, честно, нравится?

— В общем, да, — призналась я, — мне даже хочется, чтобы так было всегда!

— Что было всегда?

— Ну… — Я смутилась. — Сама не знаю. — Ну, может быть, чтобы кто-то, пусть не он, а кто-то другой, всегда так радовался, ну да, удивлялся и радовался!

— Давай это буду я! — С готовностью пошутил он.

— Ты не умеешь, — сказала я грустно. — Основная твоя беда — ты не умеешь радоваться.

С его губ сползла улыбка.

— Мы с Анной были одинаковы, и у нее веселье плохо получалось, сказал он.

— Мне она казалось жизнерадостной, сильной…

— Только маска… — Он вздохнул. — А вот ты другая. Совсем другая.

— А ты всегда общался не со мной, а с ней…

— Ну ладно, давай о делах, — он открыл свой черный «кейс», из которого тут же посыпались какие-то мятые бумаги. — А вот, нашел!

— Кстати, — он поднял голову и хмуро посмотрел на меня, — старика-то соседа, помнишь он полгода назад совсем спятил — натравил на меня каких-то двух родственников подростков-наркоманов и они угрожали мне и пытались вымогать деньги.

— Почему ты решил, что это Василий Поликарпович? — Пораженно спросила я.

— Один парень представился его внуком и требовал вернуть старику какой-то мифический долг — якобы твоя сестра заняла у него… сколько ты думаешь?

— Сколько?

— Сто тысяч! Комедия!

— И что дальше? Ты испугался?

— Я? Ну. В общем, неприятно было сильно. Сама понимаешь. И я взял да и позвонил Василию Поликарповичу, нашел его телефон через компьютерную. адресную книгу, ну и все ему высказал, милицией не пригрозил — зачем? Мне только могло быть хуже, а по-другому пугнул, говорю, у меня есть «крыша», ну то есть ребята, которые с вашими, говорю, подростками как следуют поговорят. А вам, сказал, Василий Поликарпович, должно быть стыдно, что вы такими делами занимаетесь. Вот ему, должно быть, и стало стыдно, — Дубровин грустно усмехнулся.

— То есть?

— Да так нелепо получилось

— Говори же! Что получилось нелепо!?

— Ну в общем сыграл в ящик старик. В тот же вечер. Я решил к нему на следующий день зайти — осадок от разговора остался неприятный, думаю, приду, подкину немного деньжат, поговорю дружелюбно. Прихожу, дверь открыта, меня встречает пьяный, оборванный Иван и кричит, что он был вчера вечером у старика, тот, оказывается, при нем со мной разговаривал, обвиняет меня, что я виноват, Василий Поликарпович так после разговора со мной расстроился, послал за водкой, выпил и тут же отдал Богу душу.

— Жаль старика.

— И мне жаль. Виноватым я, конечно, себя не чувствую. Но похоронить помог. Даже священника пригласил, чтобы Василия Поликарповича отпели как полагается: он был крещеный.

— А парни?

— Я встретил их на похоронах, сунул одному из них в рублях пятьсот баксов — и они остались довольны.

— Так ты и на похоронах был?

— Пришлось. Все получилось неплохо… И, кстати, там же и выяснилось, старуха одна, черная, как ворона, сказала, что у Василия Поликарповича были какие-то родовитые предки… Я не стал вдаваться в подробности: а тебе это надо, спросил себя, и ответил: не надо. Вырвался от черной старухи и был таков. Каждому — свое.

— Дубровин привез мне деньги, полученные за квартиру, а когда я предложила ему часть, отмахнулся: «Я все-таки не такой болван как вы с сестрой обо мне думали, я продал твою квартиру дороже, чем ты просила. Ты уж совсем снизила цену. Так что свой барыш я уже получил. Тем более с кое-каким риском все-таки продажа была связана. Помнишь, то агентство, в которое ты обратилась сначала?

— Конечно.

— Оказалась просто шайка: находили стариков, заставляли писать дарственные, а за некоторых и сами строчили, а потом старички-маразматики тихо исчезали, а их квартиры продавали по доверенности… Совсем случайно эти деятели попались: родственник, заинтересованный в квартире, решил навестить свою старую то ли тетку, то ли двоюродную бабку… Позвонил ей с выказала, а женский голосок его и спрашивает: «Вы хотите купить квартиру?» Он сориентировался и сказал: «Хочу купить, да». Смелый попался паренек. И удачливый — остался жив. Но, благодаря ему, все и обнаружилось! — Дубровин помолчал. Молчала и я. Рассказ его не поразил меня: такие ужасные дела случались и в других городах — возвращение частной собственности многим помутило разум…

— А я хочу купить себе дом где-нибудь на русском севере, — наконец проговорил Дубровин. — Деревянный старый дом. Вот, — он кивнул в сторону моей дочурки, которая уже проснулась и с удивленной улыбкой села на постели: спокойная, улыбчивая, она никогда, просыпаясь, не плакала, — будете ко мне приезжать на лето… — Он не задал о девочке ни одного вопроса, и, честно говоря, я была этому рада.

— Спасибо. — Я подошла к кроватке и взяла Полину на руки.

— Мне это будет только приятно.

— Правда, мне кажется, что ты приобретешь дом не на севере а на Оке…

— Почему?! — Удивился он.

— Понимаешь… — Я несколько замялась, — нут вот мне просто так кажется…

— Но я, — Дубровин растерянно смотрел на меня, — я только в самолете первый раз подумал — а не лучше ли купить дом на Оке? И как ты догадалась?

— Я тут не при чем, — улыбнулась я, — все происходит само собой, помимо моей воли. — Например, только что я увидела берег Оки, я хорошо знаю эти места, и там стоишь ты — с удочкой в руках. Вот и все. И, кстати, — я решила снова вернуться к нашему разговору, — раз ты собираешься покупать дом, тебе, конечно же, нужно больше денег… Я ведь тоже сначала мечтала купить дом … — Я не стала говорить, что нарисовала тогда у себя в воображении картину своего семейного счастья с Максимом…

— Давай я тебе верну те, которые ты мне давал…ну, в долг…

— Ты хочешь обидеть меня? Хочешь подчеркнуть, что между нами никогда ничего не было? — Он так разволновался, что у него на щеках появились красные пятна. Мне показалось, что он сейчас зарыдает. Это было бы так мучительно видеть. Но он сдержался, а я поспешила перевести разговор на другую тему.

— Знаешь, я хочу издать все, что написала Анна…

— Издай, — вяло кивнул он. Лицо его так же внезапна, как минуту назад покраснело, теперь стало резко бледным.

— И напишу о ней, как хотела она, историю ее любви. И обязательно возьму себе псевдоним: ее имя и фамилию.

— Это будет дань ее памяти?

— Скорее — иная форма ее жизни. Ведь я никогда ничего не писала… Даже если все, что было, нам с тобой только казалось, ее историю все-таки стоит рассказать!

И тут он повернулся ко мне и сказал очень тихо, почему-то с опаской поглядев в сторону окна:

— Но мы же с тобой видели ее. Она ведь приходила за ним.

— За кем?

— За Филипповым.

— За Филипповым?

— Ты же ничего не знаешь!

— О чем?

— Филиппов умер в прошлом декабре. Инфаркт. — У него на лбу выступила испарина. — Я, собственно, и с швейцарцами связался, чтобы как-то забыть. Ее забыть и… — Он поднял на меня глаза и я впервые увидела, что они у него очень крупные и яркие, — …и тебя.

Content

Мария Бушуева
Лев, глотающий солнце
(Любовь негодяя)

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

ЭПИЛОГ