Питер Хёг

Дети смотрителей слонов

Хочешь дружить со смотрителем слонов — убедись, что у тебя найдётся место для слона.

Старая индийская поговорка

Авити, Адойо, Аджуангу,

Апийо, Акинии и Карстену.

Стине и Даниэлю.

Посвящается

Финё

♥

Я нашёл дверь, ведущую из тюрьмы на свободу, и я хочу, чтобы мой рассказ помог и вам отыскать эту дверь.

Вы, конечно, можете спросить: какой ещё свободы ему не хватает? Родился на острове Финё,[1] который называют датской Гран-Канарией, к тому же в доме священника, с дюжиной комнат и садом — огромным, как настоящий парк. Вырос рядом с папой, мамой, старшей сестрой, старшим братом, дедушками, бабушками, прабабушкой и собакой, которые все вместе как будто сошли с рекламы какого-нибудь продукта — недешёвого, но очень полезного для всей семьи.

И хотя моё отражение занимает лишь небольшую часть зеркала — ведь в седьмом классе нашей городской школы острова Финё я предпоследний по росту и не могу похвастаться комплекцией, — но на стадионе многим более взрослым и более серьёзным игрокам не раз оставалось лишь наблюдать, как я пролетаю по полю словно сёрфингист по волнам, а потом чувствовать, как волосы на голове встают дыбом, когда я точно бью правой.

Так что вы имеете все основания спросить, чего ему вообще не хватает, и что же тогда, по его мнению, говорить о других четырнадцатилетних мальчишках, и на такой вопрос есть два ответа.

Во-первых, вы совершенно правы: у меня вроде как есть всё. Но когда отец с матерью исчезли и всё вдруг стало очень непросто и перестало поддаваться какому-либо объяснению, я обнаружил, что, оказывается, кое-что упустил из виду. Я не подумал о том, что, пока ещё было светло, надо было попытаться понять, что пригодится и на что можно будет рассчитывать, если наступит тьма.

Второй ответ посложнее: оглядитесь по сторонам, много ли на свете действительно счастливых людей? Даже если у вашего отца есть «мазерати», а у мамы норковая шуба — а в нашем доме в какой-то момент имелось и то, и другое, — будете ли вы кричать «ура»? И не следует ли в таком случае задаться вопросом: а что может сделать человека свободным?

Тут вы, возможно, скажете: и так не продохнуть от людей, которые спешат тебе объяснить, куда следует идти и как себя следует вести, — и вот, пожалуйста, нашёлся ещё один. В общем-то, вы, конечно, правы, но, с другой стороны, всё не совсем так.

Если бы вы до исчезновения моего отца зашли в церковь города Финё и послушали его проповедь, то вы бы узнали, что Иисус есть истинный путь, и поверьте мне, отец может говорить об этом так складно и непосредственно, словно объясняет вам, как пройти к морю — направо, налево, и все мы вот-вот будем на месте.

Если бы во время службы вы посидели рядом с органом, на котором играет моя мать, и потом поговорили бы с ней, то она бы рассказала вам, что именно музыке принадлежит будущее, а играет и объясняет она так убедительно, что вы немедленно записались бы в класс фортепьяно, а потом отправились бы в магазин и выложили бы за рояль всё, что накопили для вас родители.

А если после службы вы заглянули бы к нам на чашку кофе, особенно когда у нас гостит мой любимый дядя Йонас — охотник, у которого в прихожей стоит чучело медведя из Внешней Монголии, и при этом профсоюзный деятель, — то вы могли бы услышать его монолог, минут на двадцать, в котором он постарался бы убедить вас, что без уверенности в своей физической форме и готовности посвятить жизнь организации рабочего класса не достичь истинного смысла жизни, и говорит он это не только чтобы подразнить моего отца, он сам искренне в это верит.

Если вы спросите моих одноклассников, то они вам расскажут, что настоящая жизнь начинается после девятого класса, когда большинство школьников уезжают с острова, чтобы учиться дальше в гимназии-интернате или в техническом училище в Грено.

И, наконец, можно обратиться совсем к другим людям: если вы спросите пациентов «Большой горы», лечебницы, которая находится к западу от города, — все они без исключения стали наркоманами или алкоголиками ещё до того, как им стукнуло шестнадцать, — если вы попросите их дать честный ответ с глазу на глаз, то они скажут, что, хотя теперь они бесповоротно порвали с прошлым, страшно благодарны за лечение и с нетерпением ждут начала новой жизни, но тем не менее всё это не идёт ни в какое сравнение с долгим, мягким приходом после косяка или укола.

И, честное слово, я уверен, что все эти люди правы, включая и обитателей «Большой горы».

Понял я это благодаря моей старшей сестре Тильте. У Тильте есть одна удивительная способность: она одновременно может быть уверена в правоте окружающих и при этом ни на минуту не сомневаться в том, что она единственная из всех знает, о чём говорит.

Все эти люди, которых я упомянул, с готовностью распахнут перед вами дверь в свою любимую комнату, внутри которой находятся Иисус, или музыка Шуберта, или выпускной экзамен, или девятый класс, или чучело медведя, или постоянная работа, или одобрительный шлепок по заднице, и, несомненно, многие из этих комнат удивительны.

Но пока ты остаёшься в комнате, ты заперт внутри, а пока ты заперт, ты не свободен.

Дверь, которую я постараюсь показать вам, не похожа на другие двери. Она не ведёт в новую комнату. Она даёт возможность выйти из здания.

То, что дверь существует, открыл не я — мне для этого вряд ли хватило бы веры в себя — её обнаружила моя сестра Тильте.

Я при этом присутствовал, и было это два года назад — незадолго до первого исчезновения родителей. Мне было двенадцать лет, а Тильте — четырнадцать, и хотя я помню всё так, как будто это было вчера, но в тот момент я не понимал, что же такое она нашла.

У нас тогда гостила наша прабабушка, она стояла у плиты и готовила суп из пахты.

Когда прабабушка готовит суп из пахты, она ставит две табуретки одну на другую и забирается на них, чтобы дотягиваться до кастрюли и помешивать суп, и всё это потому, что ростом она маленькая и кроме того у неё было шесть смещений позвонков, из-за чего она стала такой горбатой, что если её фотографировать для той семейной рекламы, о которой я говорил, то придётся очень тщательно выбирать ракурс, потому что горб у неё размером с подставку для зонтов.

Но при этом многие из тех, кто знаком с нашей прабабушкой, считают, что если Иисусу суждено вернуться, то он вполне мог бы явиться в образе девяностотрехлетней дамы, ведь про прабабушку определённо можно сказать, что она вселюбящая. То есть запас доброжелательности у неё такой, что его хватает даже на таких выдающихся личностей, как Кай Молестер или Александр Бистер Финкеблод — представитель министерства образования на Финё и одновременно директор нашей городской школы, чтобы любить которого надо быть его матерью, хотя, может быть, и этого недостаточно, потому что однажды я видел, как он встречает свою мать с парома: похоже, что для неё это тоже непосильная задача.

При этом не стоит заблуждаться насчёт нашей прабабушки. Невозможно, родившись в Первую мировую войну, пережив некоторых из своих детей, шесть смещений позвонков и Вторую мировую, дожить до девяноста трёх лет, если внутри тебя нет какого-то стержня. Скажу другими словами: если сравнить прабабушку с автомобилем, то кузов у этого автомобиля уже давным-давно пришёл в негодность. Но двигатель работает так, как будто только что сошёл с заводского конвейера.

Она довольно скупа на слова, она раздаёт их как конфеты, которых осталось совсем немного — а может, так оно и есть, когда тебе девяносто три.

Так что когда она внезапно, не поворачивая головы, говорит: «Я хочу кое-что сказать», — мы замираем.

«Мы» — это мать, отец, мой старший брат Ханс, Тильте, я и наша собака Баскер Третий. Баскер — фокстерьер, получившей своё имя из-за книги «Собака Баскервилей», а Третий — потому что это уже третий фокстерьер в жизни Тильте, которая всегда настаивала на том, чтобы каждый раз, когда собака умирала и мы брали следующую, ей давали то же самое имя, меняя лишь номер. Всякий раз, когда Тильте сообщает людям, которым до сей поры не выпало счастье с нами познакомиться, как зовут нашу собаку, она обязательно добавляет номер. Тут все слегка вздрагивают, возможно, потому, что это напоминает им об умерших до Баскера собаках, и думаю, что именно поэтому Тильте и требовала так называть собак, ведь её всегда интересовала смерть — более, чем кого-либо из нас.

Теперь, когда прабабушка собирается что-то сказать и усаживается в своё инвалидное кресло, Тильте опирается на кухонный стол и поднимает ноги, а прабабушка подъезжает к ней. Тильте всегда любила сидеть у прабабушки на коленях, когда та что-нибудь рассказывала, но прабабушка стала слабее, а Тильте тяжелее, так что теперь они решают проблему таким образом: Тильте подтягивается, а окружающий мир подъезжает под неё — и вот она устраивается на коленях у прабабушки, которая к этому времени стала уже меньше, чем Тильте.

— Мои мать и отец, — говорит прабабушка, — ваши прапрабабушка и прапрадедушка, были не очень молоды, когда поженились, им было уже под сорок. И тем не менее у них было семеро детей. Как раз когда у них родился седьмой, умерли брат матери и его жена, мои дядя и тётя, они заразились одним и тем же гриппом, испанкой, и умерли почти одновременно. Осталось двенадцать детей. Мой отец отправился в Северную Гавань на похороны. После похорон родственники собрались обсудить, как поделить между собой двенадцать детей — так тогда было принято, это было девяносто лет назад, главное было выжить. Дорога от города Финё до Северной Гавани занимала два часа на лошадях, отец вернулся лишь к ночи. Он вошёл в кухню, где у плиты стояла мать, и сказан:

«Я забрал их всех».

Мать посмотрела на него — глаза её светились радостью — и сказала:

«Спасибо, что не сомневался во мне, Андерс».

Когда бабушка закончила свой рассказ, на кухне воцарилась тишина. Не знаю, долго ли длилось молчание, потому что время остановилось — слишком многое надо было переварить, чтобы можно было думать дальше. Все как будто оцепенели. Надо было понять, что происходило в душе отца прабабушки, когда он увидел двенадцать детей на похоронах и не захотел согласиться с тем, что их могут разлучить. И в первую очередь постараться понять его жену. Представьте себе, он приходит домой и говорит: — «Я забрал их всех». Она ни секунды не колебалась, никаких там слёз или истерик оттого, что теперь у них уже не семеро детей — что и так, в общем-то, более чем достаточно, если вспомнить, что нас-то трое, а в доме при этом целых два туалета и ещё один для гостей — так вот, а у них в одночасье оказалось девятнадцать детей!

И вот, когда все мы молчали уже так долго, что даже не помню сколько, но, во всяком случае, немало, Тильте вдруг говорит:

— Я тоже хочу быть такой!

Все мы решили, что поняли её, и в каком-то смысле так оно и было. Она имела в виду, что хочет быть как отец или мать прабабушки, или как они оба, и сможет согласиться на девятнадцать детей, если придётся.

И это правда, это она и хотела сказать. Но одновременно она думала о другом.

Ещё до того, как она произнесла эти слова, во время всеобщего молчания, Тильте обнаружила дверь. Или окончательно убедилась в том, что она существует.

Прежде чем я продолжу свой рассказ, я хочу вас спросить вот о чём: я хочу спросить, можете ли вы вспомнить какие-нибудь минуты в вашей жизни, когда вы были счастливы. Не просто рады. Не просто довольны. А счастливы, полностью, на все сто процентов.

Если вам не удастся вспомнить хотя бы одно такое мгновение, то это не есть хорошо, но тогда тем более важно, чтобы вы задумались над моими словами.

Если вы вспомните хотя бы одно, или, ещё лучше, несколько таких мгновений, то я попрошу вас представить себе их. Это важно. Потому что именно в эти моменты дверь и приоткрывается.

Я расскажу вам о некоторых из моих. Не то чтобы это было что-то особенное. Я рассказываю о них для того, чтобы вам было проще обнаружить их в вашей собственной жизни.

Такое мгновение я пережил, когда меня впервые взяли в команду «Финё Олл Старз», играть в июле с дачниками. Список игроков зачитывал тренер главной островной команды, которого мы зовём Факиром, — он лысый и тощий, словно ёршик для чистки трубки, и у него всегда такое настроение, будто он только что встал с постели, проспав ночь на битом стекле.

Учеников младше пятнадцати никогда в команду не брали, так что для меня это было полной неожиданностью. Факир стал зачитывать список, и вдруг прозвучало моё имя.

В течение какого-то совсем короткого мгновения трудно было понять, где ты находишься, внутри тела пли снаружи — или и там, и там одновременно.

В другой раз это произошло, когда Конни спросила, не хочу ли я с ней встречаться. Она спросила об этом не сама, она послала одну из своих придворных дам, Соню. Я возвращался из школы, Соня поравнялась со мной: «Конни спрашивает, хочешь ли ты с ней встречаться».

На какой-то миг возникло ощущение, что ты как сдувшийся шарик, и ты то ли паришь, то ли стоишь на земле — не понять. И паришь ты вовсе не в воображении: весь осязаемый мир полностью изменился.

Ещё один случай тоже был связан с Конни, это было давным-давно, когда нам обоим было лет шесть и мы ходили в один детский сад. Во всём городе Финё всего три сотни детей и лишь одна школа и один детский сад, так что все мы учились друг с другом в школе и вместе ходили в детский сад.

Из местной пивоварни к нам в детский сад привезли несколько огромных деревянных пивных бочек, их уложили на бок, подпёрли колодками, сделали в них пол и маленькие двери и окна, превратив в игрушечные домики. В одной из этих бочек я спросил Конни, не хочет ли она раздеться передо мной.

Вы, конечно, можете поинтересоваться, как это у меня хватило смелости на такое. Я ведь и дорогу до булочной могу постесняться спросить, но тут мне приходится признать, что это был действительно один из тех случаев, когда я превзошёл самого себя.

Но если вы когда-нибудь познакомитесь с Конни, то поймёте, что бывают женщины, которые могут пробудить в мужчине самые исключительные качества — пусть даже им едва исполнилось шесть лет.

Она ничего не ответила. Просто начала медленно, очень медленно раздеваться. И когда она оказалась совершенно голой, то подняла руки и так же медленно стала поворачиваться передо мной. Я видел нежный светлый пушок на её коже, а бочка казалась похожей на корабль или на церковь, нас обволакивал пивной дух, который за столетия впитался в доски. И я заметил, что в происходящем между Конни и мной каким-то образом участвует и весь остальной мир.

Последнее мгновение — самое спокойное. Я маленький, мне, наверное, года три, у нас только что появился Баскер Второй, он забрался в мамину с папой постель, где я спал. Я сползаю с кровати на пол, распахиваю стеклянные двери и выхожу в сад. Думаю, была осень: солнце стоит совсем низко, трава — ледяная, она холодит и обжигает ноги. Между деревьями раскинулась огромная паутина, на её нитях висят капельки росы, словно миллионы крошечных бриллиантов, отражающихся друг в друге. Ещё очень рано, и утро такое новое и свежее, и другого такого никогда не будет, и прежде никогда не было, да и нужно ли ему повторяться? Ведь это утро будет длиться вечно.

В это мгновение мир совершенен. Нет ничего, что нуждалось бы в доработке, да и нет никого, кто мог бы это сделать, потому что людей нет, нет даже меня, всё заполняет радость. Но длится это совсем недолго, и скоро куда-то исчезает.

Знаю, что в вашей жизни случались подобные мгновения. Не точно такие, но похожие.

Я хочу заставить вас сосредоточиться на тех секундах, когда вы ещё не осознаёте, насколько необыкновенно всё вокруг, и не начинаете размышлять.

Потому что как только появляются мысли, вы снова оказываетесь в тюремной камере.

Камера, о которой я говорю, — довольно мрачное место. Это не просто камень, цемент и решётки на окнах.

Будь это так, проблем было бы меньше. Если бы мы находились в обычной тюрьме, мы бы обязательно нашли решение, даже такие скромные личности, как мы с вами. Не сомневаюсь, мы бы раздобыли в Грено или Орхусе двести-триста граммов розового порошка, который используют для реактивных двигателей авиамоделей, когда на Финё проводится День воздушных змеев и планеров. И, конечно же, нашли бы кусок железной трубы и две какие-нибудь заглушки, набили бы трубу порошком, просверлили бы в ней отверстие, вставили бы фитиль от новогодней петарды и пробили бы в стене здоровенную дыру, и тогда — ищи-свищи нас.

Но что в этом толку? Ведь та тюрьма, о которой я говорю и которая есть наша с вами жизнь и одновременно способ, которым мы её проживаем, тюрьма эта — не только каменные плиты и цемент, но также наши слова и мысли. И мы сами строим и укрепляем её, и это-то хуже всего.

Как тогда, когда Соня спросила меня о Конни. В следующее же мгновение, сразу же после того как от потрясения изменился мир, всё вернулось на свои места. Я подумал: неужели это правда, неужели это про меня. Может, это про какого-нибудь другого Питера? Почему именно я? И если это действительно про меня, то вдруг она потом разочаруется во мне? И сколько это может длиться? И даже если это будет длиться — во что веришь и на что надеешься, — то когда-то ведь это должно закончиться?

«Они жили счастливо до конца дней своих».

Такой конец меня никогда не устраивал.

Перед сном отец обычно читал Тильте, мне и Баскеру. Когда сказка заканчивалась словами «Они жили счастливо до конца дней своих», я всегда чувствовал какое-то беспокойство, которому не мог найти объяснения.

Нужные слова удалось найти Тильте. Однажды — ей тогда было лет семь, а мне пять — она спросила: что такое «конец своих дней»?

— Это значит до смерти, — ответил отец.

Тогда Тильте спросила:

— А они достойно умерли?

Отец замер. А после сказал:

— Об этом здесь ничего не написано.

— И что потом? — спросила Тильте.

Я прекрасно понимаю, откуда у Тильте мысли о достойной смерти. Этого она набралась у Бермуды Свартбаг Янсон — акушерки и одновременно похоронного агента — так уж получилось, ведь остров наш невелик, и поэтому многим жителям приходится одновременно работать в двух-трёх местах, как, например, маме, которая работает органистом, служителем при церкви и инженером-консультантом на машинно-тракторной станции.

Тильте часто общалась с Бермудой, и даже помогала ей укладывать покойников в гроб. Так что фразу о достойной смерти она позаимствовала у неё.

Но это лишь часть объяснения. Потому что представьте: вы сидите с семилетней девочкой и читаете ей сказку про то, как кто-то там жил счастливо до конца дней своих — ради этого самого хэппи-энда, ведь дети перед сном должны прийти в хорошее настроение и, оглядевшись по сторонам, поверить в то, что папа и мама, и они сами, и собака тоже будут счастливо жить до конца дней своих, до которого так далеко, что с таким же успехом можно сказать, что жизнь их будет длиться «вечно». И тут семилетняя девочка спрашивает, достойно ли они умерли.

Когда Тильте задала свой вопрос, я понял, почему никогда не мог смириться с такой концовкой. Я не мог или не решался думать как Тильте. Но я как будто чувствовал. Что, может быть, они и будут жить счастливо. Ну а что будет, когда они доберутся до финиша, до конца дней своих?

Это, наверное, будет уже совсем не так круто.

Я расскажу, что произошло с нами. Но вовсе не для того, чтобы получился рассказ о нас. Всё это для того, чтобы самому попробовать вспомнить, когда дверь открывалась, и чтобы показать её вам.

Я не могу помочь вам пройти через эту дверь, потому что сам по-настоящему в неё ещё не входил. Но если мы сможем её обнаружить и попытаемся, пусть не сразу, войти в неё — вы и я, — то я знаю, что когда-нибудь мы обязательно выйдем на свободу.

Никогда не поздно устроить себе счастливое детство.

Мы с Тильте прочитали это в одной библиотечной книге, мне эта фраза всегда нравилась. Но не стоит вдумываться в неё. Если начинаешь задумываться, то дальше ты уже никуда не сдвинешься. Ты придёшь к выводу, что это как-то бессмысленно, ведь детство твоё уже закончилось, а то, что закончилось, изменить нельзя — слишком поздно.

Вместо этого нужно просто оставить внутри себя эти слова: «Никогда не поздно устроить себе счастливое детство».

Думаю, так правильно. Хотя иногда это оказывается довольно трудно.

Но Тильте говорит, что трудностей не существует, существуют только интересные задачи.

И теперь я хочу рассказать, как одна из таких интересных задач по организации счастливого детства свалилась на наши головы в Страстную пятницу, на площади Блогор, в Копенгагене.

♥

Мы на площади Блогор, мы — это Баскер, Тильте, я и наш старший брат Ханс; все мы сидим в блестящей чёрной карете, запряжённой четвёркой лошадей, и оказались мы тут благодаря Хансу.

Многие датчане — во всяком случае туристы, приезжающие на Финё, — говорят, что мой старший брат Ханс похож на принца из сказки. Впечатление это складывается в основном из-за того, что его рост сто девяносто сантиметров, у него светлые вьющиеся волосы и голубые глаза, и что для него не составит труда распрячь любую из запряжённых в карету лошадей, уложить на обе лопатки и щекотать, пока ему не надоест.

Но поскольку мы с Тильте и Баскером хорошо знаем Ханса, то на наш взгляд, он скорее похож на большого младенца.

Да, конечно, у команды «Финё Олл Старз» никогда не было более грозного игрока в средней зоне. Но вне поля, когда не нужно следить за мячом, взгляд его чаще всего устремлён к звёздам, а люди, которым это свойственно, имеют обыкновение спотыкаться о предметы мебели.

Ханс теперь живёт в Копенгагене, изучает он, ясное дело, астрофизику — науку о звёздах, а в свободное от учёбы время подрабатывает кучером. Мы с Тильте и Баскером приехали навестить его в пасхальные каникулы, а в церкви города Финё вместо папы сейчас служит другой пастор, потому что папа с мамой уехали в своё ежегодное путешествие на остров Ла Гомера — это wannabe[2] Финё, только среди Канарских островов.

Не знаю, бывали ли вы когда-нибудь на площади Блогор. Что касается меня, то я здесь впервые, и на первый взгляд площадь ничем не примечательна. На солнце жарко, в тени холодно, кое-где остались сугробы, в глубине площади церковь, перед которой толпится народ — сыну священника всегда приятно видеть, что в лавке полно клиентов. На залитой солнцем скамейке сидят трое мужчин в самом расцвете сил, которые они тратят на поглощение крепкого пива. Позади нашей кареты — овощной магазинчик, в дверях которого застыл продавец, уставившись на ящик лимонов, которым он помог перезимовать, поминая их пять раз в день в своих молитвах, обращённых в сторону Мекки, а перед нами улицу переходит старушка, пристроив упаковку кошачьих консервов на своих ходунках. Так что удивление вызывает лишь то, что какой-то турист, достаточно состоятельный, чтобы заплатить через интернет пять тысяч крон за экскурсию по исторической части города продолжительностью час пятнадцать минут, решил начать именно с площади Блогор, и непонятно, куда он запропастился, потому что с назначенного времени прошло уже десять минут, а его что-то не видно.

В эту минуту звонит мобильный телефон Ханса, и он обменивается с позвонившим четырьмя фразами. После чего вся наша жизнь радикально меняется.

— Это Бодиль, — слышен голос в трубке. — Брат и сестра с тобой?

Бодиль Фискер, которую за глаза называют Бодиль Бегемот, хотя на самом деле она совсем не толстая, не нуждается в представлении. Она глава администрации муниципалитета, в который входят острова Финё, Анхольт и Лэсё, её все знают. Хансу даже не нужно включать громкую связь, чтобы нам было слышно, и вовсе не потому, что она кричит в телефон, нет, говорит она спокойно, но голос у неё такой пронзительный, что достанет вас в самом отдалённом уголке земного шара. И дело не только в голосе, но и во всей её натуре: слова про Дух Божий, который носился над водою, вполне могли бы быть сказаны про Бодиль Бегемот.

Удивительно то, что сама Бодиль лично заинтересовалась нами. Глава администрации муниципалитета — это не тот человек, с которым можно встретиться в обычной жизни, это человек, который командует другими людьми, у которых в свою очередь в подчинении есть ещё люди — вот они тебе и звонят. Я видел Бодиль Бегемот один раз, при обстоятельствах, о которых мне не очень хочется вспоминать, но рассказать о них всё равно вскоре придётся. Раз уж она сама нам звонит — наши дела плохи.

— Тильте, Питер и Баскер со мной, — отвечает Ханс.

— Родители оставили вам свой адрес?

— У нас есть только номер маминого мобильного.

— Когда вы будете дома?

— У нас сейчас экскурсия, а потом мне надо вернуть карету.

— Позвони, когда будете возвращаться домой. По этому номеру.

И она отключается.

Тут Тильте оборачивается ко мне и внимательно на меня смотрит. Я читаю её мысли. Она хочет сказать, что теперь у нас есть шанс.

Я уже начинал об этом говорить, но сейчас расскажу всё как есть.

Мы с Тильте обнаружили, что дверь открывается не только в счастливые мгновения. Она открывается и в страшные. За секунду до того, как ты узнаёшь, что кто-то умер, или у него рак, или он исчез, или что Кай Молестер Ландер, известный на Финё как восьмая из семи казней египетских, встал сегодня в четыре часа утра, чтобы первым добраться до колонии чаек, где мы в мае собираем яйца, чем, кстати сказать, не наносим никакого ущерба чайкам, потому что серебристые чайки и клуши начинают высиживать яйца, только когда снесли три яйца, а гнёзда с тремя яйцами мы не трогаем. И вот в тот момент, когда ты обнаруживаешь, что Кай опустошил все гнёзда и мир вокруг тебя начинает рушиться, в этот момент и приоткрывается дверь.

А теперь я скажу, что, по нашему мнению, надо делать. Нужно постараться прочувствовать, что совершается внутри тебя. В тот самый момент, когда ты чувствуешь потрясение и в твоей душе зарождается какое-то совершенно необычное чувство, на этом чувстве и нужно сосредоточиться. Прямо перед тем, как нахлынут слёзы, отчаяние или депрессия, и опустятся руки, и ты решишь, что если Кай может прийти в четыре часа, то ты можешь прийти в три часа, или в два, или вообще не ложиться спать, чтобы уж точно оказаться на месте первым, в это короткое мгновение, когда обычные методы не годятся, а новые ещё не пришли в голову, в это мгновение в сознании и возникает какая-то брешь.

Всё это проносится в моей памяти пока я здесь, посреди площади Блогор, прислушиваюсь к самому себе, чувствуя, как дверь от потрясения приоткрывается.

Но тут события начинают развиваться так быстро, что нам всем, не исключая и Тильте, едва хватает сил, чтобы кое-как держаться на плаву.

Во-первых, то, о чём все мы думаем, Тильте, наконец, произносит вслух.

— Папа с мамой куда-то пропали!

Во-вторых, площадь Блогор начинает меняться.

♥

Не знаю, бывало ли у вас так, что ваше внутреннее состояние вдруг начинает распространяться на окружающий мир, и всё вокруг начинает выглядеть совсем по-другому. Только что площадь Блогор была самой обыкновенной площадью — и вовсе не обязательно брать её под охрану ЮНЕСКО и делать из неё объект паломничества туристов. А в следующую минуту площадь вдруг предстаёт каким-то гибельным местом. Толпа перед входом в церковь начинает напоминать похоронную процессию. Трое мужчин устраиваются на своей скамейке, чтобы испустить дух, как только кончится пиво, — и ждать этого осталось недолго. Лимоны перед овощным магазином годятся теперь лишь для компостной кучи, а пожилая дама с ходунками и упаковкой кошачьей еды смотрит на нас так, будто в нашей карете стоит гроб, и занимает её лишь один вопрос: нельзя ли в последний раз взглянуть на покойного?

Тут я говорю: «Бодиль чего-то боится».

Мы все это услышали, и в каком-то смысле это и есть самое неприятное. В голосе Бодиль звучали нотки, которые могут означать только одно: Бодиль столкнулась с чем-то таким, с чем ей не справиться.

И тут мы слышим пение.

Голос доносится из церкви, поёт женщина. В её распоряжении, должно быть, микрофон и динамики, и к тому же площадь Блогор — своего рода воронка, звук усиливается, мелодия напоминает экзотическое религиозное песнопение, и разворачивается она медленно, как негритянский госпел.

Слов не разобрать, да это и неважно, достаточно одного голоса. Он такой сильный, что мог бы сам притащить карету вместе со всеми нами на площадь, и такой тёплый, что никто бы в этот холодный апрельский день не замёрз, и такой завораживающий, что вам грозит штраф за стоянку в неположенном месте, ведь сдвинуться с места, пока он звучит, невозможно.

На мгновение голос этот освещает всю площадь. Благодаря ему лимоны торговца снова оказываются на деревьях, сидящие на скамейке люди с бутылками начинают размышлять, не вступить ли им в Общество анонимных алкоголиков, а пожилая дама бросает свои ходунки и занимает исходную позицию для фанданго.

Услышав этот голос, Ханс поднимается со своего места, Тильте встаёт на сиденье, а я встаю рядом с Хансом и пихаю его локтем, чтобы он поднял меня и было лучше видно — я так делал, когда был маленьким.

Из церкви выходит процессия. Я вижу нескольких священников в ризах, множество людей, одетых в чёрное, а впереди идёт та, что поёт.

Сначала возникает вопрос, как же у такого маленького человека может быть такой большой голос, потом кажется, что никакого человека вообще нет, потому что видно лишь длинное зелёное платье, которое движется само по себе, а над ним — зелёный головной убор, что-то вроде большого тюрбана, под которым ничего нет. Потом платье поворачивается, и я вижу лицо, кожа у девушки светло-коричневая, как и каменные стены церкви, отчего её лицо сливается с фоном.

Она поворачивает голову в нашу сторону. Одновременно с последними звуками сбрасывает золотые туфельки на высоких каблуках, снимает зелёный тюрбан, бросает его на землю и из рук стоящего рядом с ней человека берёт сумку. В руке у неё беспроводной микрофон, она кладёт его на землю и приподнимает подол платья. Затем срывается с места — и бежит к нам. Босиком. Через останки сугробов, мимо мужчин на скамейке. Она не добежала ещё и до середины площади, а я уже вижу, что лет ей столько же, сколько Тильте, или немногим больше, и что у неё есть все данные, чтобы преодолеть четырехсотметровку менее чем за минуту.

Она подбегает к карете и запрыгивает, как кузнечик, на козлы рядом с Хансом, и ещё паря в воздухе, кричит: «Поехали! Скорее! Это я заказала вашу карету!»

В процессии перед церковью возникает суматоха, кто-то расталкивает толпу, два человека в костюмах отделяются от неё и устремляются вслед за нами. Нам всем четверым совершенно ясно, что гонятся они за певицей. И все мы чувствуем, что душой мы с ней, и я скажу почему. При таком голосе, кем бы она ни была, пусть даже какой-нибудь извращенкой или мучительницей животных, я бы всё равно попытался её спасти, и я знаю, что Тильте с Баскером полностью со мной согласны.

Но без Ханса нам никак не обойтись, и на какую-то секунду у нас возникает сомнение: а можно ли на него рассчитывать?

К сожалению, проблема в том, что у Ханса вечно не складываются отношения с женщинами.

Это тем более неприятно, так как женщины в этом совершенно не виноваты, они-то как раз «за». Когда к восьми вечера он заканчивает собирать портовый сбор — ведь в июне и в июле он замещает начальника порта — и чистить туалеты на причале, то по меньшей мере три самые популярные девушки сезона уже ждут его, чтобы с ним прогуляться. Но с Хансом не так-то легко прогуляться, потому что стоит им только сделать первые шаги, как Ханс начинает озираться по сторонам и высматривать какую-нибудь опасность, от которой бы их защитить, или глубокую канаву, которую он мог бы закрыть своим телом, чтобы они могли пройти по нему, не замочив ног.

Главная беда состоит в том, что мой старший брат родился с опозданием на восемьсот лет, он похож на героя рыцарского романа, все женщины для него принцессы, и чтобы их когда-нибудь завоевать, совершенно необходимо убить какого-нибудь дракона или самоотверженно плюхнуться в канаву.

Но девушки на Финё занимаются тэквондо, уезжают из дома в шестнадцать лет и отправляются учиться в США по обмену, а если им и попадается какой-нибудь дракон, то у них в первую очередь возникает желание начать с ним встречаться или же расчленить его и написать на основе фрагментов курсовую по биологии. Так что у Ханса никогда не было девушки, хотя ему уже девятнадцать, и если честно, то никаких перспектив не наблюдается. Вот и сейчас он застыл на месте, как какое-то чудо природы, из которого учитель природоведения давно уже сделал чучело, но тут Тильте кричит:

— Да поехали же, Ханс-Чурбан!

Тут он, наконец, трогается с места, ведь Тильте кричит громко, да к тому же эта парочка в пиджаках добежала уже до середины площади, сделав очень даже приличный рывок, и всё происходящее действительно начинает напоминать спасение принцессы.

Справедливости ради, раз уж я тут позволил себе говорить снисходительно о моём старшем брате, нельзя не сказать, что с лошадьми он обращаться умеет. Каждый год, с апреля по сентябрь, в городе Финё запрещено движение любого автотранспорта, за исключением машин скорой помощи и доставки товаров; туристов же мы возим в запряжённых лошадьми повозках и маленьких электромобилях для гольфа — двести пятьдесят крон от порта до Центральной площади, — благодаря чему город Финё выглядит как на открытке, но если уж говорить начистоту, то на самом деле весь остров постепенно превращается в однорукого бандита посреди пролива Каттегат.

Так что все жители Финё умеют править лошадьми, но никто не может сравниться с Хансом, он прекрасно справился бы и с двуколкой на Орхусском ипподроме, — возможно, это объясняется тем, что лошади понимают: если они не будут вести себя как от них требуется, Ханс уложит их на лопатки и примется щекотать.

Он никогда не пользуется хлыстом, он лишь вытягивает губы и, как сейчас, издаёт какие-то звуки и действует поводьями, и вот четвёрка лошадей несётся со скоростью диких кроликов, а площадь Блогор остаётся где-то за горизонтом.

Тут наши преследователи совершают ошибку. Они меняют курс, устремляясь к большому чёрному «БМВ» с дипломатическими номерами, стоящему возле библиотеки, быстро садятся в машину, и та срывается с места.

При обычных обстоятельствах они нагнали бы нас за минуту. Но обстоятельства необычные, поскольку улица Блогор — пешеходная, и на ней запрещено движение автомобильного транспорта.

На самом деле закрыта она и для лошадей, и для карет. Но в каждом датчанине живёт тоска по тем временам, когда Дания была деревенской страной и король ездил по Копенгагену верхом, у каждого в доме жила какая-нибудь скотина, а многие спали с поросятами на кухне, чтобы согреться и чтобы было уютнее. Так что когда мы переходим на быструю рысь, люди расступаются, дружелюбно улыбаясь, хотя Ханс не жалеет лошадей.

Но когда появляется чёрный «БМВ», настроение окружающих меняется, мне это знакомо по нашему городу, где все улицы летом становятся пешеходными. В прохожих пробуждается какая-то злость, стоит им увидеть машину, которой в этом месте быть не положено. Дипломатические номера не спасают, а лишь осложняют ситуацию: люди со всех сторон окружают автомобиль.

Ханс оглядывается, и тут внезапно принимает гениальное решение, что свидетельствует о том, что мой брат в виде исключения может продемонстрировать быстроту реакции и вне футбольного поля, — он сворачивает налево, в боковую улицу.

Улица эта односторонняя, мы несёмся навстречу движению, вокруг полно машин, и пару раз мне кажется, что столкновения не избежать. Но когда прохожие видят нашу карету, с правилами дорожного движения начинает что-то происходить, похоже, что они перестают действовать. Может быть, потому, что карета создаёт у людей ощущение праздника, может быть, они думают, что мы везём выпускников гимназии, хотя на дворе апрель — учебный год ведь постоянно укорачивается; во всяком случае, машины и велосипедисты освобождают нам дорогу, кто-то выезжает на тротуар, ни один человек не сигналит — и вот путь свободен, мы можем ехать дальше.

«БМВ», разумеется, поворачивает вслед за нами, тем двоим в пиджаках удалось-таки преодолеть сложности на улице Блогор, и теперь они почуяли запах крови.

Не тут-то было. Карета с выпускниками, едущая по встречной полосе, представляет собой романтическое исключение. Но «БМВ» — это грубое нарушение всех правил. И вот вокруг автомобиля собирается транспортная пробка, его просто-напросто блокируют со всех сторон — машинами, велосипедами и пешеходами, градом бранных слов и отчаянными звуковыми сигналами.

О наших преследователях мы сейчас определённо можем сказать лишь одно: они никак не могут быть отцами или дядюшками поющей спринтерши: кожа у них белая, как спаржа, выращенная на Финё. И ещё можно сказать, что их показатели на дистанции двести метров вызывают искреннее уважение.

Уважение это тем более возрастает, когда они, выскочив из машины, в ответ на всеобщее презрение бросают её посреди дороги, и несутся теперь вслед за нами.

Если вам, как и мне, случалось под влиянием приятелей с дурными наклонностями воровать груши или вяленую камбалу-лиманду в садах нашего острова, то вы наверняка знаете, что когда взрослые люди становятся достаточно старыми, чтобы приобрести дом, выращивать груши и сушить в саду рыбу, то они, как правило, теряют способность и интерес к любому движению быстрее того, что в лучшем случае сопровождается энергичным пыхтением. И особенно если они ещё и носят костюм — лично я никогда не видел носителя костюма, принимающего участие в чём-то более быстром, чем спортивная ходьба.

Но к нашим преследователям это не относится. Это, я бы сказал, пожилые люди, им явно уже под сорок, но у них просто дьявольский спурт. Так что будущее наше выглядит довольно мрачно: мы вот-вот доберёмся до широкой улицы с плотным движением, нам придётся снизить скорость и нас догонят, а представлять себе дальнейшее развитие событий у меня нет никакого желания.

Мы с Тильте считаем, что важно первое впечатление от человека, ещё до того, как узнаёшь, сколько он зарабатывает, есть ли у него дети и нет ли судимости, всегда возникает какой-то первый образ, который, если можно так выразиться, ничем не замутнён.

Если доверять этому впечатлению, то ни один из этих двоих не является отцом Конни, чему я очень рад, потому что невозможно пожелать себе такого в качестве тестя.

Хотя они коротко пострижены и тщательно выбриты, и у них есть «БМВ» с дипломатическими номерами и они великолепны на короткой дистанции, они не похожи на людей, которых может заинтересовать разумный диалог или партия в нарды. Они похожи на тех, кто готов любой ценой настаивать на своём и для кого совершенно не важно, если в результате образуются три-четыре детских трупика и один собачий.

В этой бесперспективной ситуации Тильте говорит:

— Останавливаемся здесь!

Ханс издаёт неповторимый звук, и лошади останавливаются, будто врезавшись в бетонную стену.

Перед нами небольшой парк с лужайкой, столиками и скамейками, залитый солнцем. На скамейках и возле нескольких столов сидят самые разные люди. По лужайке гуляют матери с детьми, молодёжь моего возраста играет в баскетбол, другие наши ровесники, обритые наголо, с английскими булавками в нижней губе, сидят, обдумывая своё будущее: а не поступить ли в полицейское училище? Также обращает на себя внимание некоторое количество загорелых мужчин и женщин с татуировками, вплотную приблизившихся к основному вопросу своей жизни: свернуть ли следующий косячок прямо сейчас или подождать ещё минут пятнадцать.

Тильте встаёт на козлы. Она выжидает минуту — и вот к ней обращено внимание всего парка. Потом она показывает на наших преследователей.

— Они хотят убить молодых,[3] — громко кричит она.

Тильте лишь чуть-чуть выше меня, и она худенькая. Но у неё целая копна волос, они вьются, и они краснорыжие, цвета почтовых ящиков, и к тому же она их ещё и нарастила. Если кроме волос Тильте принять во внимание и то, что в просторечии называется лидерской харизмой, то можно хотя бы отчасти объяснить последовавшие за этим события.

А произошло вот что — окружающая действительность снова начала меняться. Все находящиеся в парке неожиданно увидели перед собой свадебную карету, Ханс и смуглая певица только что поженились, Тильте — подружка невесты, я мальчик-дружка, а Баскер — свадебная собака. Всем также стало очевидно, что стремительно приближающиеся люди — потенциальные убийцы, которые хотят помешать соединению юных сердец.

Такой взгляд на ситуацию пробуждает к жизни историю рабочего квартала Нёрребро. Нам об этом когда-то рассказывали на уроке в школе, но я в тот день был не в лучшей интеллектуальной форме, поэтому мало что понял, да к тому же сомневаюсь, что кого-то из греющихся в парке на солнышке людей можно было бы принять за рабочих. Но в школе нам объясняли, как глубоко в душе датского рабочего класса заложено представление о том, что если любовь настоящая, то молодые обязательно должны быть вместе, и вот это представление и сыграло сейчас свою роль. Ну и потом, конечно же, «БМВ» и пиджаки придают нашим преследователям подчёркнуто капиталистический вид, что в районе Нёрребро вполне может представлять угрозу здоровью, а тут ещё и харизматичность Тильте — ведь все в парке чувствуют, что королева бьёт тревогу, а на призыв королевской семьи душа каждого датчанина отзывается немедленно.

И вот поперёк дороги образуется баррикада из матерей с колясками, хипхоперов, из мужчин и женщин, которых никак не обойти. Их спины, обращённые к нам, излучают тепло и покровительство, а обращённая к нашим преследователям сторона всячески демонстрирует, что, если они ещё чуть-чуть продвинутся вперёд, у них будет возможность пережить историческое событие, а именно возрождение в Нёрребро смертной казни.

Тильте садится на место, Ханс щёлкает поводьями, и четвёрка вороных несётся вперёд прыжками кенгуру. Далеко позади я вижу, как наши преследователи тоже не снижают темпа, но теперь уже двигаясь в противоположном направлении — подальше от нас и расстрельной команды — назад, к останкам «БМВ».

Мы пересекаем какое-то шоссе и катим дальше по залитым солнцем улицам; поступок Тильте и всё случившееся так на нас подействовали, что мы на некоторое время забыли про маму и папу. Мы просто ужасно рады за Ханса и эту красавицу, а проезжающие мимо машины сигналят, поздравляя нас, и мы машем им в ответ.

Когда мы пересекаем большую площадь и въезжаем на бульвар, засаженный деревьями, певица говорит:

— Высадите меня здесь.

Достав из сумки спортивные тапочки, она надевает их, натягивает поверх зелёного платья свитер, повязывает на голову платок, тем самым ей удаётся несколько приглушить своё ослепительное сияние, но лишь ненадолго — слишком уж оно сильно, и вот что хочу сказать, — но пусть это останется между нами, — если бы я не поклялся Конни в верности до гроба и не считал бы, что разница в возрасте больше двух лет есть совращение малолетних, то был бы на волосок от того, чтобы запасть на неё. Уверен, что Тильте с Баскером чувствуют то же самое.

Так что теперь мы смотрим на Ханса.

Предположение, что Ханса может поразить какая-нибудь женщина, лишено всякого смысла, потому что он и так постоянно и всякую минуту не просто поражён, но совершенно выбит из колеи самим фактом, что на свете вообще существуют женщины. И тем не менее хочу сказать, что хотя я не раз видел его в совершенно идиотском виде перед какой-нибудь девушкой, но то, как он выглядит сейчас, не идёт ни в какое сравнение ни с чем предыдущим. Он погрузился в транс от самого первого впечатления, которое так важно для нас с Тильте, и превратился в какого-то плюшевого медвежонка, беспомощно уставившегося на смуглокожую девушку распахнутыми светло-голубыми глазами.

И тут Тильте берёт дело в свои руки.

— Как тебя зовут? — спрашивает она девушку.

— Ашанти.

И добавляет:

— Вы были великолепны.

— Мы знаем, — отвечает Тильте. — Теперь у нас есть два варианта. Первый предполагает, что ты будешь хранить наше великолепие в своём сердце, как драгоценную жемчужину всю жизнь до самой смерти.

Не знаю, почему Тильте хочется всё время возвращаться к разговорам о смерти, но так уж она устроена.

— А второй вариант? — спрашивает девушка.

— Второй вариант вот какой, — продолжает Тильте. — Ты возьмёшь у Ханса номер его мобильника. Потому что с такими поклонниками, как эта парочка, тебе очень скоро может понадобиться помощь.

Девушка по имени Ашанти смотрит на Тильте.

— Это охранники, — говорит она.

И достаёт свой мобильный телефон.

— Они похожи на тюремщиков, — отвечает Тильте.

— В том-то и дело, — говорит Ашанти. — Иногда невозможно отличить одно от другого.

Она говорит, и слышно, что где-то в глубине её идеального датского таится иностранный акцент — как будто в лесных дебрях Финё вдруг натыкаешься на кокосовую пальму.

Она записывает номер Ханса в свой мобильник. Встаёт, и все мы думаем, что вот сейчас она просто выпрыгнет из кареты. Но тут она целует Баскера, целует меня, целует Тильте, и под конец запечатлевает поцелуй на бездыханном теле Ханса, и этот поцелуй длится чуть дольше, чем предыдущие. Затем её спортивные тапочки касаются тротуара, и она исчезает.

Есть люди, которые, уходя, забирают с собой какую-то часть дневного света. Когда она покидает нас, становится как будто темнее, и тут звонит Бодиль Бегемот, возвращая нас к реальности, а вместе с тем и к мысли о том, что мама и папа исчезли.

♥

Мы останавливаемся во дворе общежития Ханса, оно находится возле самого Фэлледпарка. Светит солнце, мимо проносятся машины, звонят колокола, люди покупают газеты и молоко в маленьком магазинчике рядом — в общем, повсюду бурлит жизнь. Но на душе у нас черным-черно.

— Они будут здесь через минуту, — говорит Тильте.

— Никто вас никуда не увезёт, — заверяет нас Ханс. Наверное, в каждом человеке живёт несколько разных людей, во всяком случае, в душе моего брата определённо живёт защитник. Он проявляется не часто, но если доходит до дела, что-то включается, и всё приходит в движение. Самый дорогой ресторан города Финё находится в порту и называется «Свумппуклен», и пару раз Хансу случалось проходить мимо вместе с одной-двумя девушками, которые вечно стремятся с ним прогуляться. Тут из ресторана выходят очередные трое или четверо молодых людей, которых вдруг посещает мысль, что блестящим завершением идиллических выходных на природе, среди исторических памятников и после замечательного обеда из пяти блюд с недурным вином могла бы стать резня нескольких аборигенов, а тут им на пути как раз попадается Ханс с девушками. Но в тот момент, когда они переходят в атаку, мой брат совершенно меняется. Застенчивый, добрый молодой человек, которого все мы знаем и любим, куда-то исчезает, а на его месте возникает стихийное бедствие — и вот уже парочка джентльменов купается в луже, ещё один валяется на велосипедной стоянке, а четвёртый очень быстро удаляется в облаке пыли.

Именно эта сторона Ханса сейчас и проявляется. Но Тильте качает головой.

— Нужно, чтобы ты оставался на свободе, — говорит она.

Тут все мы замолкаем, никто ничего не говорит. Все мы понимаем, что нам придётся расстаться и будет нелегко. Мы молчим, и в этой тишине меня посещают кое-какие мысли о нас с Тильте и Хансом.

Я ничего не имею против родителей, даже наших. Но если бы взрослым положено было сдавать экзамен, прежде чем им разрешалось бы завести детей, то многие ли выдержали бы этот экзамен, если честно? А если бы кто-то из них и сдал его, то с какой оценкой? Что касается наших родителей, то тут вот какое дело: хотя Тильте и утверждает, что в моём воспитании нет никаких дефектов, которые нельзя было бы исправить за пару лет в колонии для малолетних преступников и лет за пять у психотерапевта, мне всё-таки кажется, что если бы им и удалось сдать этот экзамен, то исключительно потому, что экзаменационная комиссия отнеслась бы к ним с состраданием.

Но с братьями или сёстрами всё как-то совсем по-другому, это трудно объяснить, и тут вот, сидя в карете, я вдруг что-то почувствовал. И, конечно же, Тильте в этот момент посмотрела на меня.

Слово любовь следует употреблять с большой осторожностью. Это слово губительно действует на скорость и силу кручёного удара внутренней частью стопы. И тем не менее я вынужден его здесь использовать, потому что это единственное подходящее слово, и, когда произносишь его, дверь немного приоткрывается, и ты вдруг чувствуешь, что такое свобода.

Чтобы стало совершенно ясно, что я имею в виду, я хотел бы вкратце рассказать вам, как мы обнаружили, что любовь и дверь как-то взаимосвязаны, на самом деле это Тильте обнаружила, и произошло это у нас дома на кухне.

Не знаю, как всё устроено в вашей семье. У нас дома мы обычно встаём очень рано, потом надо сделать много бутербродов на весь день, потом у нас очень много уроков и очень много домашних заданий, а потом мы подолгу играем в футбол, и в наш дом приходит очень много людей — ведь отец и мать по очереди работают во всех трёх церквях острова, вот почему в будние дни возникает ощущение, что свирепствующий над Каттегатом ураган «Лулу» решил навсегда поселиться у нас в доме.

Но время от времени ветер вдруг стихает, обычно это выпадает на пятницу или на субботу, и нас неожиданно настигает полный штиль. В такие дни возникает хрупкое ощущение, что мы одна семья и что это вовсе не миф, и когда такой момент настаёт, мы обычно оказываемся на кухне, и вот в один из таких дней мы это и обнаружили.

Отец как раз собирался готовить ужин. Он утверждает, что приготовление еды для него лучший отдых, хотя сам процесс со стороны скорее напоминает рабочий день на бойне — к тому же на условиях сдельной оплаты. Он утверждает — сам при этом веря каждом своему слову, — что готовит то, что готовили на самом дальнем краю Финё, в доме его детства в Северной Гавани, о которой он говорит как о благословеннейшем, прекраснейшем и счастливейшем месте на земле, хотя нам, детям, довелось пообщаться с его матерью, нашей бабушкой, которая умерла, по-видимому, от застоя жёлчи. Мы бывали у неё в гостях и поэтому можем со всей ответственностью исключить малейшую возможность, что она когда-либо умела готовить.

И тем не менее отец при помощи пресса для мясного рулета, приспособлений для изготовления сосисок в тесте и рецептов средневековых блюд старого Финё может сотворить нечто, что многим людям приходится по вкусу, и вот как раз сейчас, когда разворачивается то, о чём я собираюсь рассказать, он готовит утиные бёдрышки и студень из свиных ножек, который по твёрдости может соперничать с лучшими строительными блоками.

Мама сидит за столом, вооружившись кусачками, паяльником, часовой лупой, компьютером, микрофонами и осциллографом, собирая устройство, которое должно срабатывать на звук знакомого голоса и открывать кладовую в подвале. Слева от неё, на диванчике устроился Ханс с атласом звёздного неба. Рядом с ним сидит Тильте, наблюдая за всем вокруг. Под столом лежит Баскер, который дышит так, будто у него астма, но астмы у него нет, потребление кислорода у него как у борзой, ему просто нравится слушать собственное дыхание.

А на лучшем месте сижу я, и если вы представляете меня маленьким, тощим и астеничным, озабоченным исключительно тем, как внести свой вклад в хорошее настроение, то вы весьма недалеки от истины.

То есть это один из тех моментов, когда ты начинаешь верить, что у тебя есть семья.

И тут происходит нечто, что на первый взгляд кажется вполне безобидным.

Мама настраивает компьютер, чтобы он опознавал её и наши голоса, и напевает начало песенки «В дождливый понедельник на Солитудевай[4]».

Это одна из любимых маминых песен. Она очень любит Баха и Шуберта, но до глубины души её может растрогать лишь «Солитудевай», так что мы с самого детства сроднились с этой вечнозелёной мелодией. Но если ты к чему-то привыкаешь, то начинаешь воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Поэтому всё семейство слегка вздрагивает, когда Тильте внезапно задаёт вопрос:

— Мама, а эта песенка имеет какое-то особое значение для вас с отцом?

В кухне воцаряется тишина. Мама откашливается.

— Когда мне было девятнадцать лет, моя подруга Бермуда, которую вы прекрасно знаете, уговорила меня поучаствовать в ежегодном конкурсе талантов в гостинице «Финё». Я готовилась к конкурсу три месяца, наступил великий день, мы с Бермудой оправились туда вместе. Я вышла на сцену в маленькой шляпке-таблетке и запела «В дождливый понедельник на Солитудевай». При этом я ещё и исполняла танец, который сама придумала. Освещение было довольно ярким. Так что только посреди последнего куплета у меня возникло подозрение, что это вовсе не конкурс талантов. Но лишь когда я закончила петь, я поняла, что в зале одни священники и я попала на ежегодный съезд пасторов североютландского амта.

Пару минут мы выдерживаем благоговейное молчание. И тут рот открывает Тильте.

— Надеюсь, к Бермуде ты приняла соответствующие меры?

— Я собиралась, — ответила мама. — Но мне помешали. Ко мне подошёл ваш отец. Я тогда в первый раз его увидела.

— И что он сказал? — спрашивает Тильте.

Мама ставит паяльник на подставку. Откладывает в сторону моток оловянного припоя. Снимает с головы лупу.

— Он рассказал мне, — говорит она, — как мне будет хорошо. Как удивительна будет наша с ним жизнь.

Тут мы на мгновение замираем. Мы понимаем, что так оно и было. Это так похоже на отца. Он считает, что проявляет великое христианское сострадание, объясняя людям, что их ждёт большое счастье, если они поближе с ним познакомятся.

И тут мама встаёт. Медленно подходит к отцу. Надо отдать ему должное, он краснеет, так что всё-таки, что бы мы там ни думали и что бы там многие из нас ни говорили, у него ещё осталась какая-то совесть. Он смотрит на маму; студню угрожает полное забвение.

— И знаешь, Константин, — говорит мама. — Ты оказался прав.

Потом она целует его. С одной стороны, ужасно неловко присутствовать при этом, с другой стороны, можно утешать себя тем, что хотя бы нет посторонних.

До этого мгновения всё было более или менее нормально и под контролем, и вполне в рамках того, что при благоприятных обстоятельствах можно увидеть во многих других семьях на Финё. Но в тот момент, когда мама отпускает отца, собираясь сделать три шага назад к своему стулу, на сцену выходит Тильте.

— Попробуйте прислушаться.

То, что происходит потом, трудно объяснить. Но это как-то связано с тем, что на мгновение все мы вшестером прислушиваемся. Не к словам, не к тому, что происходит, а к тому, что на самом деле скрывается за всем происходящим. И когда мы прислушиваемся, наступает несколько завораживающих секунд, когда всё парит: дом, аисты на крыше, кладовая, даже свиной студень становится невесомым, и вот в этой невесомости и приоткрывается дверь.

Долго такое состояние длиться не может, глубокие чувства — это всё равно что утренние пробежки, в форму приходишь постепенно, так что мама садится, папа снова возвращается к утиным бёдрышкам, Ханс обращает взор к звёздам, а у Баскера случается новый приступ астмы — и наваждение проходит.

Но если ты заметил, что происходит, если ты хотя бы на мгновение прикоснулся к любви, ты никогда этого не забудешь.

Вот об этом я и вспоминаю во дворе общежития Ханса, осознавая, как хорошо иметь брата и сестру, а Тильте смотрит мне в глаза.

И тут мы слышим звук двигателя.

Это микроавтобус с тонированными стёклами, и ещё до того, как он въезжает во двор, мы пригибаемся.

Машина останавливается позади нас.

— Они не знают, что мы в карете, — шепчет Тильте, — они думают, что мы приехали на такси.

Она права. Три человека, вышедшие из машины, равнодушно окидывают взглядом карету — и исчезают в общежитии.

Впереди идут мужчина и женщина — полицейские в штатском.

Летом, два раза в месяц по пятницам, с парома, приходящего на Финё, кроме неизменных шестисот туристов на берег сходят два полицейских в штатском, для усиления полиции острова, и среди шести сотен туристов этих полицейских видно за версту невооружённым глазом, словно парочку древесных лягушек на рыбной котлете. Так что и сейчас мы не сомневаемся в том, что это полицейские, честно говоря, этого мы и ждали. А вот что удивляет — так это дама позади них. Это Бодиль Бегемот, глава администрации муниципалитета.

Мы тут же вылезаем из кареты и оказываемся у чёрного микроавтобуса — вот ещё одно преимущество братьев и сестёр: когда доходит до дела, все сыгранны и знают своё место в команде.

Мы открываем дверь. Это автобус на семь человек, сзади проволочная загородка для перевозки собак, перед пятью сиденьями в кармашки засунуто по бутылке воды.

— Они заберут Питера, Баскера и меня, — говорит Тильте, — иначе и быть не может. Так что тебе, Ханс, надо уезжать отсюда. Отправляйся к кому-нибудь из друзей и ложись на дно. Нас с Петрусом они всерьёз не воспринимают, они думают, что мы дети: нам проще будет разобраться в том, что происходит.

Все мы понимаем, что иначе быть не может. Ханс садится на козлы. Он весь кипит от бессилия. Взглянув на нас в последний раз, он щёлкает языком, и карета уносится прочь.

♥

В коридорах общежития ни души. Перед входом в комнату Ханса висит огромная карта Финё и другая, ещё больше — звёздного неба. Дверь закрыта.

Тильте берётся за ручку. Мы попадём в прихожую, которая одновременно служит небольшой кухней, и видим дверь в туалет и дверь в комнату. Мы осторожно приоткрываем дверь в комнату.

Бодиль Бегемот сидит в кресле. Двое полицейских что-то ищут, и явно не то, что они случайно обронили, потому что книги Ханса, а также большую часть содержимого шкафов они уже вывалили на пол, и теперь приступили к разборке кровати.

Тильте достаёт свой мобильник, успевает несколько раз сфотографировать полицейских, пока нас не заметили, и вовремя убрать телефон в карман.

Замечает нас Бодиль. Она подзывает меня и Тильте к себе, это совершенно в её духе: она всегда должна восседать на троне, а всем остальным положено подходить к ней.

— Рада вас видеть, — говорит она, — а где же ваш старший брат?

Она протягивает руку, так что можно положить свою маленькую ладонь в её большую.

— Он ставит велосипед в сарай во дворе, — отвечает Тильте.

— Мы не можем связаться с вашими родителями. У нас нет никаких оснований предполагать, что с ними что-то случилось. Но мы не можем их найти. Так что мне надо задать вам один вопрос. Приходскому совету они сообщили, что едут в Испанию, на Ла Гомеру. Вам они сказали то же самое?

— Мы вам всё расскажем, — говорит Тильте. — Но прежде всего нам хотелось бы знать, с чего вы взяли, что они не на Ла Гомере.

Не могу сказать, что я хорошо знаком с жизнью бегемотов. Но мне кажется, что именно эти животные правят бал в больших грязных водоёмах. Как и Бодиль. Она ещё крепче сжимает руку Тильте.

— Это я задала вопрос, — говорит она. — Вы договаривались с родителями, что они будут вам звонить?

— Мы вам всё расскажем. — повторяет Тильте.

При этих словах она незаметно опускает телефон ко мне в карман.

— Но сначала, — продолжает она, — мы хотим задать вам один вопрос, он нас очень беспокоит, а именно: все ли бумаги у вас в порядке?

Бодиль морщит лоб.

— У нас есть необходимые бумаги от социальных служб, дающие нам право взять вас под опеку. — говорит она. — В соответствии с так называемым пятидесятым параграфом.

— Я не это имела в виду, — говорит Тильте. — Есть ли у вас решение суда, позволяющее вам проникать в комнату моего старшего брата и обыскивать её?

В комнате становится тихо. Даже полицейские чувствуют, что дело пахнет неприятностями.

— Мы боимся, — говорит Тильте, — за вас, ведь это может попасть в газеты. И получить какое-то продолжение. Я тут сделала несколько снимков.

Бодиль и женщина-полицейский хватают Тильте. Но телефон-то у меня, а я уже у входной двери.

— Телефон с фотографиями у Петруса, — говорит Тильте.

У мужчины-полицейского в глазах обозначается решительность.

— Я неплохо играю на правом фланге, — заявляю я. — Попробуйте только приблизиться ко мне, я тут же исчезну — как будто меня и не было.

Все трое взрослых замирают. Я чувствую их замешательство. И ещё я чувствую нечто другое: они находятся под каким-то давлением, они чего-то боятся.

— Вам не поймать Петруса, — говорит Тильте, — он отправится прямиком к журналистам, представьте себе заголовки на первых страницах газет: «Полиция и глава администрации муниципалитета забирают детей священника из дома без необходимых документов».

Бодиль великолепным образом берёт себя в руки. Наверное, главой администрации не становятся без того, что Тильте называет «стратегическим мышлением».

— Мы делаем это ради вас.

— Мы признательны вам, — говорит Тильте. — Но хотели бы чуть больше откровенности. С какой стати мама и папа не должны быть на Ла Гомере?

Бодиль встаёт.

— Они не выезжали из страны, — говорит она.

— Что, полиция следит за всеми священниками Дании? — спрашивает Тильте.

— Она следила за вашими родителями.

♥

В машине они с нами очень милы.

Да, конечно, Бодиль рискует схлопотать инфаркт, когда в ответ на вопрос, а почему же Ханс так долго ставит свой велосипед, Тильте отвечает, что история про велосипед — это чистая ложь, а на самом деле мы понятия не имеем, где находится Ханс. Тут Бодиль пытается позвонить Хансу, но тот не отвечает. Потом она звонит куда-то ещё и сообщает собеседнику, что мы с ней в машине, но что Ханс куда-то пропал, и голос в трубке звучит успокаивающе, а потом мы стираем компрометирующие фотографии в мобильнике, и все с облегчением вздыхают.

Обстановка в салоне мирная. Они разрешили мне взять Баскера на колени: он ведь скорее человек, чем собака, так что категорически отказывается сидеть за сеткой для собак. К тому же они останавливаются на заправке, покупают нам по сэндвичу, и ещё всякие конфеты, и всё вполне терпимо, пока мы не добираемся до места.

Приезжаем мы на аэродром у местечка Туне в окрестностях городка Роскиле. Отсюда летом каждый день отправляется несколько рейсов к нам на остров.

Чаще всего на Финё добираются паромом из Грено, он сперва заходит на остров Анхольт, где высаживает нескольких заблудших пассажиров, которые и представить себе не могут, что бы их ожидало, останься они на борту. Затем паром устремляется к Финё, и в последний час плавания все пассажиры могут почувствовать, что Каттегат остаётся позади и приближается Северная Атлантика, так что люди, имеющие склонность к морской болезни и избыток денег, предпочитают добираться на остров самолётом.

Аэропорт Финё устроен на лесной вырубке и представляет собой сарайчик с большими окнами и полосу асфальта длиной 750 метров, которую в нелётное время отдают в распоряжение молодёжного клуба. Среди всего прочего у нас есть рампа для катания на роликах и скейтборде, устроенная таким образом, что её можно откатить в сторону, когда нужно освободить полосу для полётов. А самолёты, которые летают на Финё, — это маленькие одномоторные «сессны», они могут приземляться на короткой посадочной полосе.

Но ждёт нас вовсе не такой самолёт, ждёт нас военный самолёт «Гольфстрим», в камуфляжной раскраске, с двумя двигателями и двумя лётчиками, и единственным возможным поводом для появления такого самолёта на Финё может быть визит кого-нибудь из членов королевской семьи.

Выйдя из машины, мы оглядываем самолёт. Бодиль, очевидно, чувствует наше вежливое недоумение.

— В муниципалитете Грено, — говорит она, — мы очень внимательно относимся к детям и молодым людям, оказавшимся в трудной ситуации.

— Да, конечно, — соглашаюсь я. — Но не настолько же.

На лице Бодиль появляется несколько усталое выражение. Именно в этот момент Тильте просит Бодиль воспользоваться её телефоном.

«Я хочу попробовать позвонить брату, — объясняет она, — у меня телефон разрядился, можно позвонить по вашему?» Бодиль протягивает ей телефон, и только я вижу, что Тильте открывает список вызовов и, мгновенно обследовав его, заносит что-то из увиденного в свою феноменальную память, а затем набирает номер, но, конечно же, никто не отвечает, после чего Бодиль получает назад свой телефон, и мы идём к самолёту.

Чтобы выйти на лётное поле, надо пройти через зал ожидания, в нём никого нет, на большой доске объявлений висят плакаты. Увидев один из них, я останавливаюсь.

Это реклама концертов в связи с каким-то, вне всякого сомнения, чрезвычайно важным событием, смысл которого от моего внимания ускользает, потому что при виде фотографии над текстом у меня перехватывает дыхание. С плаката улыбается Конни.

Тильте кладёт руку мне на плечо, и я снова возвращаюсь на землю.

Самолёт взлетает, и Тильте наклоняется ко мне.

— Нам знаком человек по имени Винглад?

Я качаю головой.

— Это ему звонила Бодиль, — шепчет она, — я запомнила номер из её телефона.

Потом она быстро сжимает мою руку, и мне кажется, мы с вами уже достаточно хорошо знакомы, чтобы быть совершенно искренним и объяснить, почему она это делает. Всё потому, что моя любимая покинула меня.

Вы, конечно, можете сказать: и что тут такого особенного. третью часть людей на земном шаре кто-то покидает. Третья часть тоскует по тому, кто их покинул, вторая треть мечтает о тех, кого они ещё не встретили, а у последней трети есть кто-то, кого они нисколько не ценят, пока те их не покинут, и они внезапно не окажутся в первой группе.

Но не совсем так обстоят дела с Конни и со мной. В каком-то смысле Конни не покидала меня. Её у меня украли. Украла слава.

Два года назад на Финё начались съёмки семейного фильма, и так как девочка, которая должна была играть роль милой и бойкой сестрёнки, заболела, на эту роль взяли Конни, у которой это так хорошо получилось, что ей предложили ещё одну роль, а потом ещё три других, и за два года она снялась в семи фильмах.

Я знаю, что именно у Конни хорошо получается. Она может по команде концентрировать своё обаяние и энергию.

Все люди способны концентрировать свою энергию. При этом большинство людей не осознают этого, чувство это возникает внезапно, в минуту восторга или запальчивости или когда неожиданно понимаешь, что вратарь теряет равновесие, переместив вес не на ту ногу, так что если ты вложишь всю душу в удар с длинной дистанции, он его не парирует. Но обычные люди не умеют пользоваться этим, когда захотят. А Конни — умеет, и эту способность она и использует в кино. В первых шести фильмах она играла маленькую девочку с хвостиками и с проблесками вандализма во взгляде. В последнем фильме она играла молодую девушку. У которой был друг. Звали его Антон. В фильме. И она произносила его имя так, как обычно произносила моё. Невозможно объяснить, как именно. Но это звучало совершенно иначе, чем любое другое произносимое ею имя. Я всегда сохранял её звуковые сообщения в телефоне и прослушивал их снова и снова, только для того, чтобы услышать, как она произносит моё имя.

До того самого фильма. Когда я посмотрел его и услышал, как она научилась управлять своим голосом, произнося имена, я понял, что потерял её. И перестал прослушивать старые сообщения.

После съёмок второго фильма мать Конни решила, что им следует переехать в Копенгаген. Мы с Конни даже не успели понять, что случилось. К первому фильму мы отнеслись как к новым впечатлениям, потом был второй фильм, а потом она исчезла, и вот уже прошло полтора года.

С тех пор я виделся с ней лишь раз. Однажды я вышел из школы и увидел, что она ждёт меня. Мы пошли к морю, нашим обычным маршрутом. Между берегом и акваторией порта сооружён длинный мол, там нет сильного ветра и хорошо виден весь город. Она изменилась. У неё была сумка, которую можно увидеть только в рекламе, и серьги, которых и в рекламе не увидишь. Мы шли рядом, но казалось, что нас разделяет вся акватория порта, через которую невозможно перебросить мост. Я чувствовал, что ей пора уезжать, мне казалось, что я сейчас умру. Когда мы прощались, она вцепилась в мою рубашку обеими руками. «Питер, — сказала она. — Я не могу этого не делать».

И она уехала. С тех пор я её больше не видел. Только в кино, на экране. Да и с этим теперь покончено. После того фильма с Антоном.

Тильте это знает. Она понимает, что происходит в душе человека, когда он видит на плакате свою потерянную возлюбленную. Вот почему Тильте сжимает мою руку. А самолёт уже высоко.

♥

Я хочу объяснить, где на самом деле находится остров Финё. Финё находится посреди Моря Возможностей.

Если собрать все песни, которые написаны о Финё, и отвезти их в контейнер для вторсырья — что, как мне кажется, будет совершенно правильно, — понадобится грузовик. С прицепом. Какая-то часть этих песен включена в песенник для высших народных школ, и разделить эти сочинения можно на две группы.

В первую группу входят песни, в которых Финё изображается как жемчужина среди бурного моря, атакам которого остров мужественно противостоит.

Авторы второй группы придерживаются совершенно противоположной точки зрения, для них Финё — это младенец, который лежит на руках матери и посасывает большой палец ноги, а мать его — это море.

Слушая эти песни, нельзя не задаваться вопросом, а не принимают ли авторы патриотических песен наркотики. перед тем как приступить к сочинению? Ведь половина населения Финё промышляет ловлей норвежского омара и рыбы-тюрбо для туристов, или занимается капитальным ремонтом их судов на верфи, или же водит экскурсии к лежбищу тюленей на Грохочущие острова, или продаёт крем от загара, пляжные причиндалы и кофе-латте по 40 крон за чашку на террасе ресторана «Свумппуклен» неподалёку от порта. А остальная часть населения Финё живёт тем, что приводит в порядок волосы и зубы и меняет памперсы и катетеры той половине, которая обслуживает туристов.

Так что море вовсе не угроза и не мать родная для Финё. Море — это лотерея, благодаря которой мы всю тёплую половину года получаем большие выигрыши. И ещё — огромная игровая площадка и спортивный зал для детей и подростков острова, за исключением тех двоих в каждом классе, которые боятся воды.

Однажды представитель министерства образования на Финё Александр Финкеблод заставил Тильте поднять на уроке руку, этого Тильте не любит, ей кажется, что это унижает её достоинство, она считает, что если учителям надо удостовериться, что она что-то знает, то пусть так прямо её и спрашивают. В какой-то момент учителя сдались, даже Александр Финкеблод, но весь первый год он не отказывался от своих попыток, и вот как раз тогда он и спросил: «Как называется море вокруг Финё?» И потребовав, чтобы она, как и все, подняла руку, спросил её.

— Оно называется «Кошачья задница»,[5] — ответила Тильте.

Александр Финкеблод чуть со стула не упал и бросил в её сторону взгляд, который мог бы испепелить всё на своём пути, но Тильте ткнула пальцем в слово «задница» в Словаре датского языка — и придраться к ней стало невозможно.

После этого Тильте сказала Финкеблоду, что «Кошачья задница» всё-таки не самое хорошее название, лучше будет сказать: «Море Возможностей».

Название прижилось и стало на острове устойчивым выражением. Когда кто-нибудь спрашивает, где находится Финё, мы говорим: «В Море Возможностей».

Вот к этому морю сейчас и устремляется самолёт, вынырнув из облаков. На волнах видны белые барашки пены, дует ветер метров четырнадцать в секунду, и это означает, что кровь в жилах у Тильте, Баскера и у меня немного ускоряется, что оказывается очень кстати, потому что в этот момент Бодиль говорит:

— Мы наденем вам синие браслеты — как в прошлый раз.

В руках у неё три синих браслетика, состоящих из двух кусочков нейлоновой липучки, соединённых чем-то похожим на циферблат из пластика, и вот уже полицейские, которых, как мы теперь знаем, зовут Катинка и Ларс, защёлкивают браслеты каким-то инструментом, похожим на небольшой трубный ключ.

Но под «циферблатом» нет никаких часов. Там находится миниатюрный, но мощный передатчик и две маленькие литиевые батарейки. В «Большой горе» на стене висит панель, такие же есть и в полиции Грено и Орхуса. На этих панелях высвечивается номер каждого передатчика. Благодаря этому муниципальный отдел социального обеспечения и полиция всегда знают, где находятся счастливые обладатели браслетов.

Синие браслеты надевают опасным преступникам, отпуская их на выходные из тюрьмы, где они отбывают свои четыре года за то, что убили одним ударом семерых. И домохозяйкам, сидящим за то, что жестоко обращались со своими мужьями, с которыми теперь им запрещено встречаться, и отныне они не имеют права показываться в радиусе полутора километров от того места, где трясётся от страха избитый супруг со своей новой подружкой.

И ещё их надевают тем пациентам «Большой горы», которые были замечены с ломиками возле некоторых домов у нас на острове.

Но синие браслеты не надевают детям школьного возраста, которые привыкли бродить, где им вздумается.

Бодиль это знает, поэтому она и говорит о браслетах с какой-то фальшивой лёгкостью, с которой могла бы, наверное, заявить Иову, что у него всего лишь детская экзема и завтра всё пройдёт, или Ною, что дождик скоро кончится — если позволите привести пару примеров из Библии.

— Не забывайте, — говорит она, — что бы там ни случилось, мы за вас отвечаем.

Похоже, что Бодиль принадлежит к той большой группе взрослых, которые слепо верят в способность детей понимать тонкие намёки. Вот в этом-то я сейчас и спешу её разубедить.

— А вот это ваше «что бы там ни случилось», — говорю я, — Тильте, Баскера и меня особенно не радует, это что, означает: «даже если ваши родители никогда не вернутся»?

Бодиль вздрагивает. Но ремень перед посадкой она пристегнула, так что незаметно отползти в сторону и по-тихому выбраться на крыло у неё нет никакой возможности. Ей не остаётся ничего иного, как посмотреть нам в глаза.

— Это невозможно, — произносит она. — Совершенно исключено.

И тут впервые, через силу, прямо из бегемотьего сердца Бодиль наконец вырывается:

— Но мы очень встревожены, — говорит она.

♥

Лечебница «Большая гора» расположена выше города Финё, на склоне холма Большая гора, вершина которого, находящаяся на высоте 101 метр над уровнем моря, является самой высокой точкой острова Финё.

Туристам, которым название «Большая гора» кажется смешным и которые собираются подшучивать над ним в присутствии Тильте, Баскера или меня, я бы порекомендовал, прежде чем они раскроют рот, получше защитить зубы и заплатить все надлежащие взносы по страхованию жизни. Потому что мы — жители Финё — становимся чувствительными и ранимыми, когда речь заходит о нашем острове.

Вообще-то смеются все обычно до тех пор, пока не увидят вид с горы. Стоит только добраться до вершины — и не остаётся ни одного равнодушного. Мне случалось видеть, как люди с байкерской символикой на куртках, обритые наголо, с ползущей по затылку татуировкой и засунутым в велосипедную сумку обрезом разражались слезами перед этим видом.

Людей потрясает в первую очередь величие, а величие всегда трудно объяснить. С Большой горы открывается вид на весь остров Финё — от города Финё на юге на все двенадцать километров до маяка на северной оконечности — и на Море Возможностей. Кажется, что Финё парит, словно зелёная планета в тёмно-синем космосе моря. Видите — я пытаюсь внести свой вклад в песенник для высших народных школ.

Этот вид и открывается сейчас перед нами с Тильте. Когда мы стоим на террасе лечебницы «Большая гора».

И тут Тильте обнимает меня сзади.

Не следует очень-то позволять другим людям к тебе прикасаться. Например, маме я больше этого не позволяю, мне ведь уже четырнадцать, через полтора года я поеду в школу-интернат, а через два с половиной окончательно уеду из дома.

К тому же мама испытывает какую-то растерянность, когда хочет дотронуться до меня, всё потому, что никак не может понять одного: ещё вчера, как она частенько говорит, её ребёнок был младенцем, а теперь ему уже четырнадцать, его бросила женщина, и он лучший нападающий основного состава, и однажды его заподозрили в курении гашиша — хотя никто ничего так и не смог доказать.

Так что мама не знает, имеет ли она право обнять меня, или же ей надо сначала отправить по этому поводу ходатайство, или лучше вообще забыть об этом, в итоге у неё ничего не получается — если только я сам не сжалюсь над ней и не обниму её так, как будто это она ребёнок, а я — взрослый.

С Тильте дело обстоит иначе, она нутром чует, на что имеет право, и это не глупости, так что сейчас она обнимает меня.

— Петрус. — говорит она.

Если Тильте кого-то как-то называет, это неспроста. Однажды, когда папа с мамой ссорились, а к нам пришли гости, Тильте встретила гостей на пороге, проводила их в комнату и представила отца и мать, сказав:

— Это мой отец и жена моего отца от первого брака.

Отец был женат лишь раз в своей жизни, и при этом на маме, так что гости вздрогнули, и папа с мамой тоже, а когда гости ушли, папа с мамой спросили Тильте, что она имела в виду, и Тильте сказала, что ведь никогда нельзя знать, сколько продлится брак, тем более если он уже перешёл в такую агрессивную стадию.

После этого папа с мамой довольно долго не ругались.

Если она называет меня «Петрус», следует навострить уши, это то имя, которое она обычно использует, когда хочет напомнить мне о существовании двери.

Так что на мгновение мы замираем. И прислушиваемся к тишине. Хотя в ней, конечно, нет никаких звуков. Это так же, как и со счастливым детством. Не стоит задумываться о нём, иначе оно пропадёт. Надо лишь вслушиваться. И пусть даже нет никаких звуков.

Тишина длится одно мгновение. Потом её нарушает восторженный возглас.

— Тильте, мой колокольчик, и мой сладкий малыш Питер, вы замечательно выглядите!

Мы оборачиваемся на звук голоса.

— Рикард, — говорит Тильте. — Ты похож на миланского мальчика по вызову.

Тильте, как обычно, попала в точку.

♥

На графе Рикарде Три Льва[6] ковбойские сапоги из настоящей змеиной кожи с высокими каблуками, рыжие кожаные штаны, облегающие его как кожура банан, и белоснежная рубашка, расстёгнутая до пупа, так что все могут созерцать его золотые цепи и осознавать тот факт, что он тощий как щепка, как будто аппетит покинул его несколько лет назад и больше не возвращался.

На самом деле так именно и обстоит дело. Когда мы познакомились с Рикардом Три Льва, он лежал в лечебнице, пытаясь избавиться от героиновой зависимости, которая и лишила его аппетита, как это обычно бывает с большинством наркоманов. Чем-то это очень похоже на влюблённость: раз уж вы нашли такую прелесть, как героин, стоит ли терять время на всякие досадные мелочи, например, на удовлетворение голода?

Он вылечился, получил диплом нарколога, купил всю лечебницу и стал членом администрации, а смог он это сделать, потому что все заведения для лечения алкоголиков и наркоманов в Дании находятся в частной собственности и потому что он — настоящий граф, получивший в наследство больше денег, чем, при других обстоятельствах, было бы полезно для бывшего наркомана.

Благодаря наследству у него также появилась возможность всерьёз заняться своим гардеробом и сменить странноватую одежду на совершенно идиотскую. Вот и сегодня его украшает артефакт, который даже у него на голове выглядит дико. Это купальная шапочка, в которой проделано множество дырочек. Из дырочек в разные стороны торчат пучки волос, а среди них виднеются светящиеся зелёным и красным световоды.

— У нас в гостях специалист по головному мозгу, — поясняет он. — Мы проводим эксперимент. Мой мозг, естественно, вызвал самый живой интерес.

Впервые мы познакомились с графом, когда мама и папа вернулись домой с «мазерати» и норковой шубой.

Прежде у нас дома раз в неделю ели кашу и два раза в неделю — рыбу, которая на Финё вообще-то ничего не стоит, а тут у нас настали времена, когда всё закипело млеком и мёдом, на день рождения мне подарили пять тысячекроновых купюр, и Тильте и Хансу столько же, чтобы они не расстраивались, и мы пили шоколад по случаю дня рождения на террасе ресторана «Свумппуклен», а когда вернулись домой, денег мы на месте не обнаружили.

Все двери были заперты, окна закрыты, никаких следов взлома, но деньги куда-то исчезли.

У людей может быть очень разное отношение к порядку в своей комнате. У моего брата Ханса царит великий космический беспорядок, словно здесь только что произошёл Большой Взрыв и всё по-прежнему пребывает в хаосе после катастрофы. Комната Тильте выглядит более опрятно, но поскольку ей свойственна некоторая экстравагантность, и нарядов у неё хватило бы для костюмерной небольшого театра, туфель у неё больше пятидесяти пар, два шкафчика с косметикой и серьгами, а гардеробная битком набита платьями и боа из перьев, то у неё всё равно чувствуешь себя как на восточном базаре из «Тысячи и одной ночи».

Но у меня-то полный порядок. Если уж родился в такой семье, как наша, где мы с Баскером — не говоря дурного слова о других — единственные нормальные, то никак не прожить без строгой организации — ради себя самого.

Вот почему у меня все вещи находятся на своих местах. На подоконнике у меня стоят кубки среднего размера — призы «Игрока года» и «Первенства Каттегата», а в тот день кубок летних соревнований футбольного клуба Финё оказался чуть-чуть сдвинут, и на нём виднелись отпечатки пальцев — если латунная поверхность начищена до блеска, то этого нельзя не заметить. В саду под окном обнаружился маленький зелёный квадратик пластмассы, мы показали его маме, и она объяснила, что это регулировочная прокладка от стеклопакета, после чего она потянула на себя деревянную планку, которая прижимает стекло, и та с лёгкостью поддалась. Стало ясно, что кто-то тут аккуратно поработал ломиком.

Так что в 12 часов дня, когда, как мы прекрасно знали, в лечебнице время обеда, Тильте, Ханс, Баскер и я отправились в «Большую гору» — тогда там ещё не было охраны. С собой мы прихватили кубок, который дали понюхать Баскеру, а потом стали одна за одной обходить все комнаты. Мы нашли деньги в третьей комнате, или, точнее, Баскер нашёл их, они даже не были спрятаны — просто лежали в незапертом ящичке шкафа, в котором на дополнительных выдвижных перекладинах висело двести галстуков.

Когда граф вернулся с обеда, мы сидели в его комнате. Он замер в дверях и произнёс: «Рад вас видеть». И тогда Тильте сказала: «Мы тоже рады вас видеть. И будем рады снова увидеть деньги».

Это была наша первая встреча с графом, и после преодоления некоторых трудностей и всяких мелких недоразумений, которые неизбежны, если ты только что застукал собеседника на том, что он вломился в твой дом и украл пятнадцать тысяч крон, в нашей компании воцарилась замечательная атмосфера. Мы рассказали ему о жизни на Финё, а граф рассказал о своём детстве на севере Зеландии в окружённом рвом замке, в котором можно разместить одновременно двести пятьдесят гостей. Он поведал нам о том, как после окончания частного интерната Херлуфсхольм отец с матерью подарили ему квартиру, которую он тут же продал, чтобы закупиться кеталаром — это, по его словам, что-то вроде ЛСД, но забавнее — делаешь укол и две минуты спустя тебя через точку в черепе выбрасывает в космос.

Я тогда заметил, как Ханс вздрогнул при упоминании о выбрасывании в космос.

Каждый день в течение года граф колол себе кеталар, и когда деньги кончились, он оказался без крыши над головой. Но обстоятельства сложились так удачно, что как раз начался сезон грибов, так что он поселился в палатке в лесу. Там, по его словам, обитали маленькие гномики, они ежедневно собирали для него псилоцибины, которые столь же хороши, как и мескалин, а когда похолодало, и он, переехав в город, поселился в подъезде дома в районе Нёрребро, гномики стали приносить ему какао с молоком, валиум, а иногда и дозу героина, и так он и перебивался, пока его не задержали, не отправили в суд, а потом на Финё.

Ушли мы от графа в тот вечер затемно. К этому времени мы уже были друзья не разлей вода, и каждый из нас дал ему по тысяче крон, и пока мы шли к выходу из «Большой горы», он стоял у окна и пел нам.

Петь он продолжает до сих пор: примерно два раза в месяц, облачившись в розовый костюм в крупный белый горошек и вооружившись архилютней — это такой музыкальный инструмент, который звучит и выглядит, как нечто инопланетное — он появляется на лужайке под нашими окнами. И распевает примерно с полчаса. Граф чувствует влечение как к мужчинам, так и к женщинам, поэтому он влюблён и в Тильте, и в Ханса — как крыса в два сыра, и вначале мне было непонятно, как всё это объяснить приходящим ко мне в гости приятелям, которые слышали графа и видели его с этой архилютней. Трудно было также объяснить то, что время от времени ему приходится отрывать руку от инструмента, чтобы дирижировать маленькими голубыми человечками, которые, как он утверждает, живут под нашей верандой и которые ему аккомпанируют. Но со временем мы к нему привыкли. Тильте, с присущей ей сдержанной скромностью, говорит, что если у тебя есть королевство, то у тебя должно быть и множество самых разных подданных, и граф понемногу стал превращаться в члена семьи.

Насколько он продвинулся в этом вопросе, Тильте как раз и собирается сейчас выяснить.

— Рикард, — говорит она, — разве не прекрасный вид открывается отсюда?

Граф кивает. Он тоже считает, что с террасы «Большой горы» открывается чудесный вид. Особенно сейчас, когда присутствует пищевая добавка в виде Тильте.

— С тех пор как мы здесь были в последний раз, — говорит Тильте, — здесь, похоже, появилась постоянная охрана у ворот. Наверняка чтобы у пациентов и персонала возникло ощущение защищённости и спокойствия.

Граф кивает, да, так оно и есть.

— А белые датчики, — продолжает Тильте, — те, что на стене вокруг сада, это, должно быть, такие хитрые приспособления, которые должны срабатывать, если кто-то перелезает через стену, и они также призваны создавать ощущение спокойствия, так ведь?

Граф кивает, да, именно ради этого они и установлены.

— И потом эти синие браслеты, которые на нас надели, — говорит Тильте.

Граф начинает переминаться с ноги на ногу.

— Не кажется ли тебе, Рикард, что нас с Петрусом посадили под замок, словно каких-нибудь поросят на откорм? Не дав нам возможности встретиться с адвокатом, без судебного решения.

Граф молчит.

— А это наша комната, — безжалостно продолжает Тильте. — Просторная, с видом, как в самой дорогой гостинице. Рядом — милейшие люди. С одной стороны Катинка, которая прилетела вместе с нами на самолёте. С другой стороны Ларс, который был в том же самолёте. Ларс и Катинка. Не кажется ли тебе, Рикард, — попробую воспользоваться своим жизненным опытом — что они похожи на полицейских?

— Они пробудут тут всего несколько дней, — отвечает граф.

В своё время все ужасно удивились, когда такой мультимиллионер, как граф, решил купить «Большую гору» и снизошёл до того, чтобы в ней работать. Но нам с Тильте это нетрудно понять. Дело в том, что большинство пациентов лечебницы довольно-таки интересные люди.

Многие обыкновенные датчане, даже на Финё — в основном это взрослые, но есть среди них и молодые, — придерживаются точки зрения, что из всех унижений и оскорблений, которые выпали на их долю, жизнь — всё-таки самое страшное. Иначе обстоит дело с пациентами «Большой горы». Каждому из них случалось терять всё, так что они как будто лучше понимают, что, может быть, стоит — хотя бы раз в году — немного порадоваться тому, что ты живой.

Именно этот spirit[7] и привлёк графа, и поэтому он по большей части на стороне пациентов, но именно сейчас, в разговоре с Тильте, ему трудно быть на этой стороне.

— Рикард, — продолжает Тильте, — мы прекрасно понимаем, что Баскер — шустрая собака. А Петрус — непоседливый ребёнок. Но ты хочешь сказать, что нельзя было обойтись без двух полицейских в штатском, плюс радионаблюдения, плюс этой лечебницы, охраняемой, словно лагерь для военнопленных, чтобы с ними справиться?

Граф согласен, он тоже об этом думал.

Тильте делает то, что в Любительском театральном обществе города Финё называют «искусственной паузой».

— Представь себе заголовки газет, Рикард.

Тильте научилась этому у нашей прабабушки при некоторых обстоятельствах, к которым я позднее вернусь, и чувствуется, что в этом она уже поднаторела — её слова звучат ещё более зловеще и неотвратимо, чем в общежитии, в комнате Ханса.

— «Граф помогает полиции незаконно удерживать детей священника в заключении». Как, на твой взгляд, это будет выглядеть, Рикард?

Граф думает, что выглядеть это будет не очень хорошо. Наркоманы, которые освободились от зависимости, унаследовали дворянский титул, замок, два поместья и пятьсот миллионов, очень трепетно относятся к своему доброму имени и репутации.

Так что теперь мы добрались до сути дела.

— Нам понадобится твоя помощь, — говорит Тильте. — Чтобы выбраться отсюда. Нам обязательно нужно проверить, не оставили ли мама и папа чего-нибудь дома.

В это мгновение всё существование графа находится под угрозой, да и с голосом у него тоже плохо. Остался только какой-то хриплый шёпот.

— К вам тут посетитель, — говорит он.

Мы выходим на террасу «Большой горы». На солнышке сидят пациенты в купальных шапочках с проводами, и мы киваем им и улыбаемся — мы слишком хорошо воспитаны, чтобы обращать внимание на тот факт, что в такой шапочке ты выглядишь так, как будто у тебя в голове, скорее всего, вообще нечего измерять.

Если уж быть точным, выходим на террасу только мы с Баскером и Тильте, граф же пытается одновременно двигаться вперёд, заламывать руки и падать на колени перед Тильте.

— Это невозможно, — лепечет он. — Не просите меня об этом. Я не могу помочь вам убежать отсюда. Я потеряю всё.

И тут я делаю шаг вперёд. Этот приём мы с Тильте разработали вместе. Она — палач, а я при этом вроде как медсестра.

— Ты не мог бы раздобыть большие кухонные ножницы? — предлагаю я. — Чтобы разрезать эти браслеты.

Граф замолкает. Тильте берёт его за руку, я — за другую.

— Вас не выпустят за ворота, — говорит он.

Мы смотрим в сторону ворот. В сторону закрытого шлагбаума, бдительной охраны, видеокамер, проволочного ограждения. Тут даже Гудини пришёл бы в уныние.

— Рикард, — говорит Тильте. — Что там Кавалеры Голубого луча говорят? Про дверь.

— «Двери не существует», — отвечает граф. — «Продолжайте стучать».

Рикард Три Льва возглавляет Орден Кавалеров Голубого луча на Финё, это ложа духовно ищущих, которую он сам организовал и члены которой каждый вторник встречаются в поместье Финёхольм, где они занимаются картами таро, нумерологией и пытаются установить прямой контакт с умершими с помощью пения и танцев, придуманных графом Рикардом, и одеваются они в такие костюмы, которые дадут сто очков вперёд купальным шапочкам экспертов по мозгу, а те, кто считает, что такому сборищу под предводительством графа место исключительно в закрытом психиатрическом отделении больницы Финё, пусть лучше попридержат язык и отойдут подальше, если мы с Тильте находимся поблизости, потому что Рикард пребывает в духовном поиске, он наш друг и, как я уже говорил, почти член семьи.

— Красиво, — говорит Тильте. — «Двери не существует. продолжайте стучать».

Мы помогаем друг другу поддерживать графа и всячески демонстрировать ему свой оптимистический настрой. Пребывая в таком расположении духа, мы уходим с террасы и попадаем в большую комнату. Где застываем на месте. Потому что за столом перед нами обнаруживается одно из главных препятствий на пути человечества к светлому будущему — Анафлабия Бордерруд, епископ Грено.

♥

Многие в такой ситуации застыли бы на месте и опустили руки. Но это не про нас. Лишь на миг возникает ощущение, что мозг и тело не взаимодействуют, но потом мы медленно и спокойно подходим к столу.

— Фру Бордерруд, — говорит Тильте, — как мы рады вас видеть!

Анафлабия Бордерруд — одна из немногих известных нам личностей, про которых сразу же можно сказать, что к ним настоятельно рекомендуется обращаться на «Вы». Так что разговор Тильте начала правильно. Но мы прекрасно понимаем, что в данной ситуации одного хорошего начала недостаточно.

В отношении физического развития Анафлабия Бордерруд вполне может сравниться с нашим братом Хансом. Но взгляд её не устремлён к звёздам, он направлен на того, с кем она говорит, и взгляд этот мог бы с успехом быть востребован на лесопилке Финё — для роспуска древесины самых твёрдых пород. К тому же её обычное выражение лица таково, будто она хочет уведомить вас, что более не в состоянии слушать всякую чушь.

К сожалению, никуда ей от этого не деться — особенно после знакомства с нашим семейством.

Именно Анафлабия Бордерруд два года назад возглавила назначенную министерством по делам церкви судебную комиссию, которая рассматривала дело моего отца, и когда отца полностью оправдали, она была не согласна с принятым решением.

Так что когда Тильте сейчас говорит, что мы рады её видеть, то, к сожалению, нет никаких сомнений в том, что радость в данном случае — исключительно наша привилегия.

— Мы тут случайно оказались на Финё, — говорит Анафлабия Бордерруд. — С моим секретарём Верой.

Не знаю, устраивает ли датское епископальное общество на Рождество какое-нибудь театральное представление. Если да, то полагаю, было бы страшной ошибкой давать в нём Анафлабии Бордерруд главную роль. Потому что более бездарной актёрской игры — когда она делает вид, что эта наша встреча случайна — мы с Тильте и Баскером не видели никогда, даже если вспомнить представление дачников в нашем местном клубе в последнее воскресенье июля, а эта их постановка вообще-то считалась самым жалким зрелищем из всего, что можно увидеть в любительских театрах.

— Я слышала, что разыскивают ваших родителей, — говорит. Анафлабия Бордерруд. — Мне очень жаль.

Из-под стола доносится ворчание Баскера. Он, конечно же, чувствует, как епископ переживает из-за пропажи наших родителей, но неприятнее всего ей то, что из-за этого пришлось отправиться на Финё, который для неё вовсе не Гран-Канария Дании, а что-то среднее между Алькатрасом и Новой Гвинеей — Богом забытое место, населённое каторжниками, охотниками за головами и их потомством. Это-то и обижает Баскера, поэтому он и недоволен.

— А как так получилось, — спрашивает епископ, — что вы здесь?

Мы сохраняем полное спокойствие. Но на самом деле вопрос производит глубокое впечатление на Тильте и на нас с Баскером.

Вопрос этот она задаёт вовсе не потому, что считает наше заключение в корне неправильным: будь её воля, на окнах были бы ещё и решётки, а вокруг разгуливали бы ротвейлеры. Она не понимает, почему мы оказались именно в «Большой горе». И нам становится ясно, что полиция и Бодиль не всё ей рассказали.

И тут Тильте наклоняется над столом, к епископу и Вере-секретарю. Вера ещё не совсем старая, ей, наверное, лет тридцать, и взгляд её твёрд, как скорлупа грецкого ореха. Тильте понижает голос и шепчет женщинам:

— Я тут навещаю Питера.

— Он что, наркоман? — шепчет епископ в ответ.

Она думает, что шепчет. Но голос её, очевидно, разрабатывался в больших, неотапливаемых церквях с высокими сводами, и даже когда она, как сейчас, старается говорить тихо, звучание его наводит на мысль о том, что, возможно, она использует ту самую технику, которая применялась в Новом Завете, когда надо было воскрешать мёртвых.

Тильте кивает. Её лицо абсолютно серьёзно.

— За ним ещё и всякие правонарушения, — сообщает она.

Епископ и секретарь ничуть не удивлены. Для них это сообщение вовсе не неожиданность. Не то что для меня. Я на время теряю способность действовать.

— Разве сюда помещают детей до шестнадцати? — спрашивает епископ.

Слов Тильте уже почти не разобрать.

— В особых случаях, — отвечает она. — Когда речь идёт о тяжёлой зависимости. В тяжких преступлениях…

Епископ кивает.

— Если посмотреть на то, что этому предшествовало, — говорит она, — то это не удивительно.

Секретарь Вера кивает. Её это тоже не удивляет.

— Я думала, — говорит епископ, — что воспользуюсь возможностью, раз уж я тут, и загляну ненадолго к вам. Но полиция заперла дом. И опечатала.

Она ещё больше понижает голос. До уровня выступления на стадионе.

— Я хотела посмотреть, не оставили ли ваши родители каких-нибудь следов. Каких-нибудь намёков на своё местонахождение. Чтобы я могла связаться с ними. Чтобы разрешить всё это без вмешательства полиции.

Людям, которые всерьёз задумываются над жизнью, хорошо известно, что великие неожиданности имеют обыкновение прибывать пачками — если, конечно, пачка может прибывать.

Ещё до того, как я приступил к перевариванию той лжи, которую Тильте только что наплела обо мне, я не то чтобы был ошарашен, а чувствовал себя польщённым тем, что нахожусь рядом с двумя великими стратегами. Очевидно, что епископ хочет добиться того, чего ей удалось добиться в прошлый раз: она хочет избежать скандала. Чтобы понять, как это можно сделать, она хочет осмотреть наш дом.

Тильте тоже этого хочет. Но по другой причине.

Епископ Бордерруд бросает взгляд на часы, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Дверь в комнату открывается, и чей-то голос произносит:

— Ага! Ну и ну! Какое удивительное стечение обстоятельств!

♥

Не знаю, знакомо ли вам имя философа Ницше. Сам я должен признать, что у нас в седьмом классе городской школы Финё его пока что не проходили, и, может быть, это и хорошо. Во всяком случае, если судить по фотографии на первой странице его книги, которую мы с Тильте нашли в библиотеке. На этой фотографии у Ницше усы похожи на метёлку для смахивания пыли, а выражение глаз наводит на мысль о том, что парень он, может, и гениальный, но не всякий день ему так повезёт, что он сумеет застегнуть брюки.

Мужчина, стоящий в дверях, как две капли воды похож на Ницше, с той лишь разницей, что усы у него белые и голова гладкая как яйцо, так что кажется, что у Господа Бога не осталось ни одного волоска, когда он закончил делать усы.

— Ага, — говорит он. — Что я вижу? Знакомые лица.

Мы с Тильте и Баскером встаём. Тильте приседает, я кланяюсь, а Баскер начинает рычать, так что мне приходится, вытянув ногу, дать ему пинка.

По какому-то фантастическому стечению обстоятельств — в случайность которого мы ни секунды не верим — мы снова оказываемся перед одной из немногих личностей, к которым, вне всякого сомнения, следует обращаться на «Вы». Это человек, известный далеко за пределами Дании, профессор и знаменитый специалист в своей области, доктор медицинских наук, заведующий отделением головного мозга новой областной больницы Орхуса, Торкиль Торласиус-Дрёберт.

Торкиль Торласиус-Дрёберт, как и епископ Грено, хорошо знаком членам нашей семьи. Дело в том, что он возглавлял небольшую группу судебных экспертов-психиатров, которым было поручено психиатрическое обследование папы и мамы. В целом они были признаны здоровыми, и отец смог снова занять должность священника — после того случая, о котором я пока умалчиваю, но в подходящий момент обязательно расскажу — как только всё происходящее с нами сейчас немного утрясётся.

Рядом с Торласиусом-Дрёбертом обнаруживается его жена, которую мы тоже помним с тех самых пор, она — его секретарь и, должен добавить, одна из самых верных его поклонниц.

Анафлабия Бордерруд всплёскивает руками, тем самым окончательно ставя крест на какой-либо карьере актрисы.

— Торкиль, — говорит она, — надо же, какая встреча!

Торласиус-Дрёберт садится. За стулом его стоит граф. У Рикарда Три Льва открытое лицо, которое каждый может читать как детскую книгу. По нему видно, что он с опаской относится к нашей с Тильте затее, что он смущён оттого что находится среди столь выдающихся деятелей, и несколько растерян, потому что не понимает, что тут на самом деле происходит.

— Вот этот молодой человек… — говорит епископ Торласиусу-Дрёберту.

Она останавливается, роясь в памяти в поисках моего имени, но оно стёрлось от времени, которое лечит все раны.

— Молодой человек находится здесь на лечении. Его сестра…

Она вновь напрягает память, и на сей раз ей удаётся кое-что извлечь, наверное, это объясняется тем, что для вытеснения Тильте из памяти нескольких лет маловато.

— …Дильде, — говорит епископ. — Его сестра, Дильде, пришла навестить его.

Граф издаёт звук, как будто он полощет рот вадемекумом. Торласиус-Дрёберт бросает на него взгляд, полный профессионального психиатрического интереса. В наших же с Тильте взглядах граф прочитывает угрозу серьёзного физического увечья. Поэтому сразу же замолкает.

Все они говорят голосами, которые сами считают приглушёнными. Наверное, это из-за меня. Наверное, из-за своего пристрастия к наркотикам я должен был стать глухим или, во всяком случае, тугоухим.

Торласиус-Дрёберт внимательно изучает меня своим взглядом Ницше. Помню, что два года назад он был ещё и гипнотизёром, и несколько раз папа и мама были у него на сеансе гипнотерапии. Я должен также добавить, что из трёх врачей, которые обследовали родителей, двое других признали их в целом нормальными. Торкиль Торласиус был с ними не согласен.

— Да, — говорит он. — Ясно, что дело плохо. Ты согласна со мной, Минни?

— Господи, Торкиль, — говорит его жена, — да тут нет никаких сомнений!

Мне представляется очень романтичным, когда супруги живут вместе многие годы. Я, например, обожаю аистов на крыше нашего дома — каждый год это одна и та же пара. И ещё я думаю: хорошо, что у папы и мамы хватает сил уже двадцать лет терпеть друг друга, ведь мы, их дети, хорошо их знаем и прекрасно понимаем, чего им это стоит.

Но то, что какая-либо женщина способна находиться рядом с таким мужчиной, как Торласиус-Дрёберт, в течение длительного времени, это всё-таки сродни чудесам, описанным в Новом Завете. И она не просто находится рядом с ним, она преклоняет колени и глядит на него, как на полубога и дар человечеству.

— Расстройство личности, — говорит Торласиус. — Иначе и быть не могло. С таким воспитанием. Девочка покрепче. В ней есть некий стержень.

Тильте бросает в его сторону задумчивый взгляд, который не обещает ему ничего хорошего.

— Я собираюсь наведаться в дом священника, — говорит Анафлабия Бордерруд. — Возможно, тебе будет интересно отправиться туда со мной, Торкиль. Посмотреть профессиональным взглядом на это место.

Когда взбираешься на скалы и перед тобой вдруг открывается море, всегда вздрагиваешь. Только сейчас Баскер, Тильте и я начинаем осознавать весь масштаб их хитроумного заговора.

Анафлабия Бордерруд приехала на Финё, чтобы как-то замять то, что, как она опасается, станет новым скандалом вокруг нашего семейства. И, как и в прошлый раз, она взяла с собой Торкиля Торласиуса-Дрёберта, чтобы оценить психологическую сторону дела. Совместно они рассчитывают замести под ковёр папу, маму, Ханса, Тильте, Баскера и меня, чтобы потом усесться сверху и убедиться в том, что всё тихо — и много времени это не займёт, потому что вес каждого из них явно превышает девяносто килограммов. Постепенно у меня возникает чувство восхищения. Узнаю крупных игроков.

Анафлабия откашливается.

— К сожалению, — констатирует она, — полиция опечатала ваш дом.

Тут меня осеняет. Я вдруг понимаю, зачем она приехала в «Большую гору». Не для того, чтобы увидеться с нами. А для того, чтобы мы помогли ей попасть в наш дом.

Тильте кивает.

— Я знаю, как туда войти, — говорит она. — Но это невозможно объяснить. Так что если бы вы взяли меня с собой…

♥

Мы снова проходим через террасу. И должен сказать, внутри нашей группы кипит множество противоречивых чувств.

Если вы позволите мне начать с себя, то признаюсь, что меня охватывает паника при мысли о том, что Тильте собирается бросить нас с Баскером в этом заведении. Что касается графа, то я вижу, что он вообще в ауте, так что Торласиус-Дрёберт начинает посматривать на него с интересом, как будто ожидает, что купальная шапочка графа скоро выдаст какой-нибудь блестящий результат.

Епископа, похоже, мучают сомнения. Вовсе не религиозного толка и вовсе не насчёт вторжения в наш дом, потому что и в том и в другом случае она не сомневается, что Господь Бог на её стороне. Она совсем не уверена в том, что стоит брать с собой в машину Тильте — ведь нельзя с уверенностью сказать, что зараза, которая поразила нашу семью, не может передаться другим.

Вера-секретарь семенит проворно, но осторожно, словно денщик великого полководца, ступающий по опасной вражеской территории. А Минни Торласиус-Дрёберт не сводит обожающего взгляда со своего мужа.

Профессор показывает на купальные шапочки и обращается к епископу.

— Я воспользовался возможностью для проведения эксперимента. В самом ближайшем будущем мы сможем идентифицировать ген, отвечающий за пристрастие к наркотикам. И вызывающий локальное повреждение мозга.

Если сказать, что епископ демонстрирует заинтересованность, это будет явным преувеличением. Всем своим видом она хочет показать, что проблем с головой на Финё и так хватает, так что нечего докучать ей всякими глупостями.

Но мы уже два года знаем Торласиуса-Дрёберта как выдающегося оратора и блестящего учёного, который неустанно стремится к новым знаниям. Так что он немедленно обращается к графу.

— А что можно сказать, — говорит он, указывая на меня, — о перспективах выздоровления мальчика? И не следует ли нам воспользоваться возможностью и сканировать его мозг?

Граф Рикард оказывается в сложном положении. Ему непонятно, как себя вести. Он смотрит через плечо профессора и машет рукой.

— Это просто маленькие голубые гномики, — объясняет он. — Они живут под террасой. Я показываю им, чтобы они подошли поближе.

Мне вдруг вспоминаются слова о том, что даже если и нет никакой двери, не стоит сдаваться, надо продолжать стучать. Потому что оказывается, что хотя Анафлабия Бордерруд вряд ли может претендовать на то, чтобы стать актрисой, всё-таки можно представить для неё какое-то будущее в шоу-бизнесе — осознав перспективу появления маленьких голубых гномиков под ногами, она внезапно высоко подпрыгивает, на мгновение зависая в воздухе.

Торкиль Торласиус замирает на месте. Он пристально смотрит на графа, постепенно смиряясь с мыслью, что по сравнению с происходящим все его самые смелые предположения о наркотическом гене и повреждении мозга ничего не стоят.

Вот тут-то, когда перед вратарской площадкой образуется полный хаос, слово берёт Тильте.

— Мне нужно взять с собой кое-какие вещи, — говорит она. — Но они тяжёлые, мне их не донести. Не могли бы вы помочь мне, господин профессор?

При других обстоятельствах фраза о тяжёлых вещах наверняка вызвала бы подозрение у Торласиуса и у епископа. Но внимание обоих отвлечено. Торкиль Торласиус осознал лишь, что молодая женщина спросила его, может ли он поднимать тяжести. Он распрямляется.

— Я член Академического боксёрского клуба, — говорит он.

Он уже готов снять пиджак и закатать рукава рубашки, чтобы продемонстрировать Тильте свои бицепсы, но Тильте делает знак и останавливает его.

— Как это мило с вашей стороны, профессор. Вы можете зайти ко мне в комнату через десять минут?

♥

Когда Тильте закрывает дверь в нашу комнату, я складываю руки на груди. Мне не свойственно таить в себе злобу, но ведь за последние полчаса Тильте не только опорочила мою в общем-то безупречную репутацию, но и решила бросить меня на произвол судьбы.

Но не успеваю я раскрыть рот, как Тильте подносит палец к губам.

— Ларс и Катинка, — шепчет она, — ты заметил? Похоже, тут какая-то амурная история.

На всякий случай сообщаю, если вы вдруг не знаете, кто такие амуры, что это такие маленькие жирненькие ангелочки, которых иногда изображали на старых открытках, и вот две такие открытки Тильте и держит сейчас в руках.

Многие на Финё считают, что Тильте потеряла интерес к земной любви, после того как её оставил Якоб Аквинас Бордурио Мадсен, который внезапно осознал своё призвание и отправился в Копенгаген, чтобы учиться на католического священника и провести остаток жизни в молитве и воздержании. Но мы, близко знающие Тильте, понимаем, что она, несмотря на несчастья и разочарования, в глубине души осталась романтиком, она очень любит фильмы, в которых герои, воссоединившись, плывут в сторону заходящего солнца на розовой гондоле под музыку, липкую, как двухкомпонентный клей. Иногда мне кажется, что Тильте восстаёт против фразы «Они жили счастливо до конца дней своих» в первую очередь потому, что это слишком мало, она считает, что любовь, которая продолжается лишь пятьдесят или шестьдесят лет, просто курам на смех — нам нужна вечность. И с той же готовностью, с которой она помогает людям прийти в себя после того как их бросили, с тем же воодушевлением она обнаруживает влюблённости ещё до того, как сами влюблённые осознают их, и придаёт им ускорение — вот зачем она вечно таскает с собой пачку открыток, которыми сейчас и размахивает перед моим носом.

Я недоверчиво наблюдаю, как она рисует сердечки на открытках.

— Я отнесу эту открытку Ларсу, — говорит она. — И скажу ему, что Катинка хочет встретиться с ним под большой акацией в саду за домом. Ты выждешь две минуты, а потом отнесёшь вторую открытку Катинке. И скажешь то же самое. По-детски правдоподобно — как ты это умеешь.

— У нас есть семь минут, — говорю я, — потом придёт профессор.

— Есть люди, — говорит Тильте, — которые за семь минут изменили всю свою жизнь.

Будь у нас больше времени и будь я в другом состоянии, я бы попросил её назвать имена тех, кому удалось за семь минут изменить свою жизнь, но тут Тильте берёт меня за руку и тянет к открытому окну.

— Это ещё не всё, — говорит она.

Окна в соседних комнатах слева и справа в такой прекрасный весенний день открыты. Оттуда доносятся тихие щелчки. Тильте оттаскивает меня от окна и закрывает его.

— Они что-то пишут на своих компьютерах, — говорю я. — Отчёт. О нас.

Тильте кивает.

— Петрус. — говорит она. — Мы сейчас выманим их из комнат — быстро, чтобы они забыли выключить свои компьютеры. Разве мы тем самым не сможем способствовать расцвету полицейской любви? И заодно выяснить, что там написано в их базе о нас, папе и маме?

Я остаюсь в комнате, а Тильте стучит в дверь Ларса и протягивает ему открытку с ангелочком. Скажу вам прямо, что до этого момента я сомневался, что так легко можно изменить жизнь влюблённых. Сомнения эти оказались полностью развеяны. Потому что в тот момент, когда Тильте возвращается назад в комнату, мы слышим за стенкой Ларса в его ванной. Некоторые детали, конечно же, сквозь стену не разобрать, но нет сомнения в том, что он одновременно пытается предпринять что-то вроде укладывания волос феном, чистки зубов и брызганья себя под мышками одеколоном — и всё это менее чем за 30 секунд, после чего вылетает из комнаты и несётся по коридору, как будто снова сдаёт вступительные экзамены в полицейское училище.

И тогда, взяв в руки другую открытку, я стучу в комнату Катинки.

Со слов Леоноры Гэнефрюд. близкого друга нашей семьи, члена буддистской общины Финё и главы компании. занимающейся культурно-сексуальными консультациями. я знаю, что на многих мужчин сильное воздействие оказывает вид женщины в форменной одежде. И сейчас вот, не для передачи другим, а исключительно между нами, могу признать, что я тоже принадлежу к таким мужчинам.

Однажды, обсуждая этот вопрос с Конни, я спросил её, не чувствует ли она чего-то подобного по отношению к мальчикам, и она, задумчиво вытянув губки, сказала, что это надо проверить, и попросила меня надеть форму её старшей сестры, которая работает посыльной в конторе пивоварни. Нам так и не удалось завершить эксперимент, потому что когда я облачился в форму — это был красный пиджак, красная юбка и туфли на высоких каблуках — и мы зажгли все светильники в гостиной, чтобы Конни могла составить себе ясное представление, в комнате появились её родители, и хотя я и пытался изо всех сил объяснить происходящее, боюсь, у них так и остались сомнения, которые мне не удалось развеять до самого отъезда Конни.

Так что когда Катинка возникает на пороге в обычной одежде, я слегка разочарован.

Джинсов и свитера недостаточно, чтобы Катинка приобрела штатский вид и стала похожа на обычную домохозяйку. По ней всё равно видно, что она умеет водить грузовик и при необходимости справится с бригадой дорожных рабочих. Но когда я протягиваю ей открытку с амурчиками и говорю, что Ларс ждёт её под акацией, на лице у неё появляется выражение, как будто она сейчас потеряет сознание, и очевидно, только благодаря специальной подготовке в антитеррористическом подразделении ей удаётся устоять на ногах. Потом её щёки окрашиваются румянцем, так что я начинаю побаиваться, уж не инсульт ли это — и вот уже она во весь опор мчится по коридору.

Она даже не закрывает за собой дверь. В дверном проёме хорошо виден компьютер. Он включён.

И не просто включён — на экране тот самый документ, в котором описывается всё произошедшее со мной, Тильте и Баскером до настоящего момента.

На экране мы читаем: «Контакт с епископом Анафлабией Бордерруд и профессором Торкилем Торласиусом-Дрёбертом, которые информированы полицией через министерство по делам церкви, что местонахождение КФ и КФ неизвестно, но другие сведения им не сообщались…»

КФ и КФ — это, должно быть, Константин Финё и Клара Финё, наши родители. Текст в компьютере подтверждает то, о чём мы уже догадывались: что полиция и Бодиль Бегемот знают что-то, всё ещё представляющее собой настолько конфиденциальные сведения, что их нельзя сообщить даже таким старым сердечным друзьям как Торкиль Торласиус и Анафлабия Бордерруд.

Кроме этого, мы обращаем внимание на два факта.

Документ носит непонятное название «Планеристы». Название, которое мы так вот с ходу никак не можем соотнести с нашим семейством.

К тому же интересна и подпись. Катинка поставила внизу документа своё имя. И под ним приписала «Разведывательное управление полиции».

Конечно же, осознание того, что власти готовы выделить лучшие силы для твоего благополучия, не может не греть душу. Но при этом не может не возникнуть некоторого беспокойства. Ведь если исходить из должностной инструкции, сотрудники разведки вряд ли обязаны нянчиться с нормальными и беспроблемными детьми — такими как мы с Тильте.

На лестнице над нами раздаются шаги — робкие и нерешительные. Мы приоткрываем дверь. Рикард Три Льва протягивает нам кухонные ножницы.

В то мгновение, когда мы перерезаем синие браслеты, мы вновь слышим на лестнице шаги, на сей раз отнюдь не робкие — это атлетические, пружинистые шаги, очевидно, выработанные упражнениями со скакалкой в Академическом боксёрском клубе. Но ещё до того, как Торкиль Торласиус оказывается у наших дверей, мы успеваем вернуться в комнату Тильте.

Тильте осторожно прикрывает дверь. Потом берётся за стальную корзину — в «Большой горе» в таких хранят постельное бельё, — вытаскивает её содержимое и запихивает под кровать. Потом делает мне знак, чтобы я забирался в корзину.

Я не верю своим глазам. Я хочу умереть стоя, я не хочу, чтобы меня нашли в корзине или я там умер.

— Петрус, — шепчет Тильте, — нам всем троим надо отсюда выбраться, и единственный способ это сделать — заставить их увезти меня, потому что они думают, что я тут посетитель, а тебя — потому что они не будут знать, что ты в корзине.

Раздаётся стук в дверь. Тильте смотрит на меня умоляюще.

Благодаря нашему с Тильте систематическому изучению духовной литературы в сети и в библиотеке города Финё мы узнали, что все великие религиозные деятели советовали усмирять воинственные настроения и развивать умение сотрудничать. Поэтому я запрыгиваю в корзину и сворачиваюсь клубком на дне, Тильте закрывает крышку, дверь открывается, и профессор Торкиль Торласиус говорит:

— Вот это, значит. Это всё?

Затем он поднимает меня и выходит из комнаты.

Корзина заглушает звуки. Но мне тем не менее слышно по дыханию профессора, что в Академическом боксёрском клубе больше времени уделяют коньяку и сигарам, чем скакалкам и боксёрским грушам. Минуту спустя я слышу, что мы, к сожалению, добрались до епископа, потому что её голос слышно прекрасно, и если бы в корзине хватило места, то волосы у меня на голове встали бы дыбом.

— Нам придётся снять крышку, чтобы посмотреть, что же такое мы выносим, — говорит она. — Из такого заведения.

И тут вступает голос Тильте. Невозмутимый, но предостерегающий.

— Я бы не советовала этого делать, фру Бордерруд. Это наш островной варан.

Чтобы вы понимали, что сейчас происходит, мне придётся сообщить вам некоторые сведения о животном и орнитологическом мире Финё.

До того как мы с Тильте предложили свою помощь Дораде Расмуссен, директору местной туристической компании, чтобы радикально переработать ежегодно издаваемую компанией брошюру, на Финё был богатый животный мир, но всё же он несколько уступал по разнообразию фауне, например, Мато Гроссо.

Мы взялись за дело таким образом. Сначала мы нашли фотографии, которые были сделаны, когда заблудившийся зубатый кит, проплыв мимо Финё, выбросился на берег фьорда Рандерс. Потом прибавили то, что наснимал Ханс холодной зимой семь лет назад, когда спасатели Финё и Природоохранного управления ловили белого медведя, которого принесло на льдине чуть ли не со Шпицбергена. Тут Дорада осознала масштаб наших планов и принесла видеозапись своего амазонского попугая, когда тот, ускользнув из клетки, обосновался в кроне красного бука в саду их компании на фоне датского флага. Эпизод, когда на попугая спланировал большой ястреб и разорвал его на куски, нам не пригодился, но кадры из первой части, несомненно, украсили новую брошюру, в которой не то чтобы было прямо написано, что Финё — это скандинавская Новая Зеландия, суровый Север и тропический рай на одном и том же острове, — но фотографии говорили сами за себя. Кроме того, Тильте одолжила в городском краеведческом музее национальный костюм и разрезала его так, что удалось запихнуть в него Ханса, и наш старший браг предстал в брошюре в брюках до колен и гольфах, в башмаках с серебряными пряжками и развевающимися на ветру волосами, с подписью: «Житель Финё по пути в церковь, в национальном костюме, который до сих пор носят на острове».

А в конце мы поместили фотографию моего гигантского питона по имени Белладонна, сделанную в искусственном тропическом лесу в городе Рандерсе, куда нам пришлось отдать Белладонну, когда она выросла до двух с половиной метров и более не хотела довольствоваться кроликами, и стала требовать живых поросят, а держать свиней у нас в усадьбе мама ни за что не соглашалась.

Брошюра имела колоссальный успех. Она перевернула падающий рынок, и с тех пор туристы валом валят к нам на остров.

Следствием этого, к сожалению, стали несколько экзекуций, которые нам с Тильте пришлось устроить в школе, потому что каким-то слабовидящим показалось, что наш Ханс на той фотографии похож на деревенского дурачка. Другим следствием стало новое, не очень отчётливое представление о флоре и фауне Финё, сложившееся отныне у датской общественности.

Вот этим-то неотчётливым представлением Тильте сейчас и воспользовалась, заявив, что в корзине находится местный варан.

Епископ немедленно отдёргивает руку и делает один из тех прыжков, которые вполне могли бы обеспечить ей место в балете Орхуса, если у неё вдруг не заладится с её епископством.

— Мой младший брат взял его с собой. — объясняет Тильте. — Но Рикард считает, что слишком рискованно выгуливать его здесь.

Я слышу, как граф снова издаёт звук, как будто полощет рот вадемекумом. Потом корзину поднимают, на сей раз с большим уважением, сносят вниз по ступенькам, несут по коридору и ставят в какое-то место, которое должно быть является багажником «мерседеса» Торласиуса-Дрёберта. Все садятся в машину, я надеюсь, что все на месте, то есть профессор, его жена, епископ. Вера-секретарь. Тильте и Баскер. Заводится двигатель, машина трогается, кто-то разговаривает с охранником у ворот. И вот, наконец, после самых тёмных суток в нашей жизни, впереди у нас с Тильте и Баскером вновь свобода. Свобода, которая — хочу вам напомнить — конечно же, крайне ограничена и, строго говоря, не позволяет выйти за пределы здания, и не идёт ни в какое сравнение с той большой свободой, о которой я на самом деле рассказываю.

♥

Наш дом стоит прямо напротив церкви, так что от «Большой горы» до него какой-нибудь километр — расстояние, которое в повозке, запряжённой лошадьми, можно преодолеть минут за десять, пешком — за четверть часа, а в «мерседесе» — за пару минут, не больше. И тем не менее эти минуты полны событий, которые я без преувеличения могу назвать драматическими.

Во-первых, мне очень хочется чихнуть.

Не знаю, как в новой областной больнице Торкиля Торласиуса лечат тех, кто страдает от астмы и аллергии на пылевых клещей. Но надеюсь, их, бедных, не заставляют сворачиваться клубком на дне плотно закрытой корзины.

В этот момент, когда я изо всех сил стараюсь не чихнуть, Анафлабия Бордерруд говорит:

— Лучше всего будет, если официальной версией станет нервный срыв у ваших родителей. В прошлый раз с трудом удалось спасти положение. С тех пор у многих из нас остались кое-какие вопросы, и лучше бы их не поднимать.

На это Тильте отвечает, что она с епископом абсолютно согласна, мы, дети, тоже так думаем.

— Полиция, по-видимому, склонна считать, что готовится что-то противозаконное, — говорит епископ. — Но мы — руководство прихода и министерство по делам церкви — придерживаемся иного мнения.

Тильте отвечает, что в этом вопросе мы, дети, полностью солидарны с министерством по делам церкви.

— Но если бы причиной был нервный срыв, — продолжает Анафлабия Бордерруд. — Или депрессия. С которыми можно бороться врачебными средствами. Вот поэтому я и хочу осмотреть вашу усадьбу. И хочу, чтобы Торласиус-Дрёберт принял в этом участие. Сказал своё слово специалиста. К его мнению прислушаются. Хотелось бы понять, где могут находиться ваши родители, до того, как это установит полиция. Об остальном мы с профессором позаботимся. А что вы можете сказать о состоянии ваших родителей перед исчезновением?

— Мне, как дочери, очень трудно говорить такое, — говорит Тильте. — Но слово «невменяемые» подошло бы лучше всего.

Если бы Тильте не сказала этого, то мне, без сомнения, удалось бы сдержаться и не чихнуть. Просто-напросто следуя мудрому рецепту обретения свободы, различные версии которого присутствуют во всех духовных системах и который состоит в том, что следует обратить взор внутрь, задавая при этом себе вопрос: «Кто есть тот, кто чувствует, что хочет чихнуть?» Или: «Если чихнуть, то из какого источника сознания будет происходить чих, если ты чихнёшь?»

Но следует признать, что тренировка сознания требует некоторых дополнительных резервов, во всяком случае если ты новичок в этом деле, а когда я слышу реплику Тильте, никаких резервов у меня нет, я просто в ауте. Последние её слова выдвинули её на первое место среди величайших предателей в мировой истории: Иуды, Брута и Кая Молестера Ландера, который кроме моих чаячьих мест опустошил моё тайное лисичковое место в лесу — а ведь я ещё и не рассказал вам о том, как они вместе с Якобом Аквинасом Бордурио Мадсеном заставили меня выйти на сцену на конкурсе «Мистер Финё».

Не то чтобы я был готов в любой момент подписаться под тем, что наши отец и мать вменяемые — вовсе нет. Но, во-первых, то, что твои родители немного чокнутые, относится к маленьким семейным тайнам, о которых, по-моему, не следует особенно распространяться. А во-вторых, на момент отъезда степень их сумасшествия не превышала своего обычного среднегодового уровня.

Так что от неожиданности я не смог больше сдерживаться и чихнул.

Даже Анафлабия Бордерруд не способна выполнить прыжок из сидячего положения на заднее сиденье. Но попытку она. похоже, сделала, врезавшись при этом головой в крышу.

К счастью, в это мгновение мы оказываемся на месте, машина останавливается, все выходят.

— Корзину надо взять с собой, — говорит профессор, — её нельзя оставлять в машине без присмотра, я только что поменял обивку.

Меня с корзиной поднимают и ставят на землю с величайшей осторожностью, у всех в памяти ещё остался мой чих и предостережения Тильте.

Вокруг меня наступает тишина, длится, возможно, минуту, потом крышка корзины поднимается.

— Петрус, — шепчет Тильте. — Ты помнишь, как мы ездили к маяку?

Я оглядываюсь по сторонам: начинает темнеть, вокруг никого нет.

Тильте зря задаёт этот вопрос, она сама понимает: это было незабываемое путешествие. Мы ехали на «мазерати», Тильте нажимала на педали и переключала передачи, я заведовал рулём. Эта поездка стала просто бальзамом мне на раны, после того как она вместе с Якобом Бордурио и Каем Молестером, как я уже говорил, заставила меня выйти на сцену перед тысячью двумястами зрителями — в полной уверенности, что я должен получить «Приз за спортивный характер» футбольного клуба, а на самом деле всё это было конкурсом на звание «Мистер Финё».

— На этот раз будет легче, — говорит Тильте. — У этой машины автоматическая коробка, и в переднее стекло тебе всё будет видно. Я предлагаю, чтобы ты остался в корзине и медленно сосчитал до пятисот. Потом ты загонишь машину в переулок и вернёшься обратно.

И она исчезла. При обычных обстоятельствах я бы не смог так работать — когда мне предоставляют лишь малую часть информации. Но ситуация сложная и небезопасная, так что я остаюсь в корзине, прилаживаю обратно крышку и начинаю считать, размышляя о том, что покойные на нашем городском кладбище несмотря ни на что имеют целый ряд преимуществ — они-то лежат в просторных, прохладных и непыльных гробах.

Если ты духовно ищущий человек, то есть если ты никогда не упускаешь возможность почувствовать дверь, то многое из того, что для других людей будет похоже на монотонное ожидание, оказывается наполнено содержанием. Вот это и происходит сейчас, потому что не успел я сосчитать и до сотни, как рядом раздаются шаркающие шаги. Кто-то энергично сплёвывает. А потом мою корзину пинают ногой.

Многие на моём месте вскрикнули бы от боли. Но я не произнёс ни звука. Знаете выражение: «знать как облупленных»? К данному случаю оно подходит как нельзя лучше. Я знаю как облупленного того, кто стоит рядом с корзиной, — узнал его по походке.

Он засовывает руку под крышку. В темноте невозможно определить, запачкана ли рука кровью. Но для меня она уж точно запачкана соком лисичек, которые Кай Молестер Ландер, сын нашего соседа и настоящее чудовище, у меня украл.

Долго ждать ему не приходится. Я распрямляюсь, как стальная пружина, и шиплю:

— Ты что-то тут ищешь, Кай?

Очень надеюсь, что если Анафлабия Бордерруд отправится на пробы в балет Орхуса, то Кай Молестер Ландер тоже примет в них участие. Потому что тогда у неё будет достойный соперник. Прыжок Кая представляет собой редкое зрелище: кажется, что прыгун никогда не опустится на землю.

Но он приземляется. И как только он оказывается на земле, пускается наутёк. Если вам знакомо выражение «страх придаёт ногам крылья», то вам нетрудно представить, как Кай несётся по улице Престегорсвенгет.

Мальчику, оставшемуся без родителей, необходимо хоть какое-то утешение, и некоторым утешением становится вид исчезающего на горизонте Кая.

Пребывая в этом состоянии, я вдруг снова слышу приближающиеся шаги.

Многие вздрогнули бы при мысли о том, что, может быть, это приближается в темноте Вера или епископ, и вот сейчас меня обнаружат, и план Тильте, какой бы он там ни был, рухнет. Но я сохраняю спокойствие и не двигаюсь с места, потому что и на сей раз, ещё не увидев человека, понимаю, с кем имею дело.

Хочу воспользоваться возможностью и представить вам Александра Бистера Финкеблода, посланца министерства образования на Финё, поскольку он играет скромную, но важную роль в происходящих событиях, — именно он и приближается сейчас ко мне.

Александр Финкеблод был направлен на Финё министерством на смену прежнему руководителю школы Айнару Тампескельверу. по прозвищу Факир. Айнар был всеми любимым и уважаемым директором, но с точки зрения властей на материке он показал себя с невыгодной стороны, во-первых, возглавив Сепаратистскую партию, которая представлена в муниципальном совете Грено и требует отделения Финё от Дании и превращения острова в независимое государство с собственной внешней политикой и правом самостоятельно распоряжаться полезными ископаемыми, во-вторых, став председателем и первосвященником местного отделения общества «Асатор», которое в полнолуние приносит жертвы древним скандинавским богам на вершине Большой горы. И всё равно многие из нас считают, что Айнар мог бы удержаться на своём месте, если бы он при этом не был тренером лучшей команды футбольного клуба Финё и не считал бы, что для молодых людей до 18 лет чрезвычайно вредно сидеть на заднице более тридцати часов в неделю. Так что когда все преподаватели из тех, кто родился на Финё, поддержали его, мы стали очень много играть в футбол и купаться, ездить на экскурсии на Грохочущие острова и, к великому нашему удовольствию, гораздо меньше бывать в школе, после чего министерство образования и муниципалитет Грено отправили к нам карательную экспедицию.

Торкиль Торласиус и Анафлабия Бордерруд в ней не участвовали, она состояла из Александра Финкеблода и избранных берсерков, но разницы никакой, на мой взгляд.

Хотя Александру Финкеблоду едва исполнилось тридцать, он уже доктор педагогических наук, и у него такое целеустремлённое выражение лица, как будто жизнь — это бег по пересечённой местности, впереди его ждёт длинный и крутой подъём, и он намерен добраться до финиша первым. Никто не знает, что он сделал, чтобы достичь этой своей цели в жизни, но, что бы там он ни делал, это сказалось на его двигательных функциях, потому что при каждом шаге нога его поднимается чуть выше, чем необходимо, в результате он ходит так, как вполне можно было бы ходить, если ты артист цирка, но довольно рискованно, если ты каждый день оказываешься перед двумя сотнями школьников, убеждённых, что с депортацией Айнара Тампескельвера кончился золотой век их детства.

Вот эту самую походку я сейчас и слышу.

Всем известно, что у меня прекрасный слух, так что задолго до того, как Александр Финкеблод оказывается в поле моего зрения, которое в данный момент несколько ограничено, поскольку у меня после краткой беседы с Каем Молестером по-прежнему на голове крышка корзины, я слышу, что с ним его Баронесса — борзая.

Должен признать, что к Александру я отношусь без должного доверия и открытости, с которыми следует относиться к своим учителям. Но когда не знаешь точно, как себя вести, на помощь приходит привитая в семье вежливость, так что я снимаю крышку с головы, кланяюсь, насколько мне позволяет корзина, и говорю:

— Добрый вечер, доктор Финкеблод, добрый вечер. Баронесса.

Когда нашему основному составу изредка случалось проигрывать, Айнар Факир в утешение говорил, что если ты постарался изо всех сил, большего требовать нельзя. Так что и сейчас мне не в чем себя упрекнуть. И всё-таки, как ни старайся, иногда этого оказывается недостаточно, как, например, сейчас. Можно по-разному истолковать взгляд, которым смотрит на меня Александр Финкеблод, но, во всяком случае, ясно одно: он вряд ли захочет меня усыновить, если наши родители не вернутся.

В тот момент, когда он проходит мимо, Тильте трогает меня за плечо.

— Петрус, — шепчет она. — Пора.

♥

Не могу похвастать, что у меня есть права на вождение всех видов транспорта. Но я сдал школьный экзамен на вождение велосипеда и, как почти всем жителям Финё, мне доводилось ездить на тракторе, самодельном автомобильчике, карте, гольфмобиле и повозке, запряжённой лошадьми, и ещё на «мазерати» родителей, так что в «мерседесе» Торкиля Торласиуса мне комфортно — всё равно что у себя дома. И следует признать, что новые кожаные сидения и коробка-автомат — сплошное удовольствие.

Мне, правда, хотелось бы сидеть немножко повыше, чтобы обзор через лобовое стекло был получше — тут Тильте слегка переоценила мои возможности. Но всё и сразу не бывает, и в качестве утешения я повторяю себе мамины слова, что машину водишь, руководствуясь скорее интуицией, чем обзором — да и к тому же мне всё-таки виден кусочек неба и часть забора, окружающего нашу усадьбу.

Ключ торчит в зажигании; я завожу двигатель, медленно проезжаю по улице и поворачиваю за угол.

У меня есть все основания полагать, что путь свободен и Александра Финкеблода уже и след простыл. Велико же моё удивление, когда в поле зрения возникает именно его макушка.

Я успеваю вильнуть в сторону, чтобы они с Баронессой меня не разглядели. Но они, должно быть, всё равно ошарашены, хотя я и еду со скоростью улитки. Как ошпаренные они отпрыгивают с дороги, и в каком-то смысле я рад, что у меня нет времени встретиться со взглядом, которым они меня провожают.

А времени у меня нет. потому что когда я совершаю свой манёвр, то в боковое стекло замечаю Кая Молестера Ландера, который теперь, когда я изменил направление движения, оказался, соответственно, прямо перед машиной. Поэтому мне ничего не остаётся, как от души ему посигналить.

Про «мерседес» сказано много хорошего, а я теперь могу ещё добавить, что его звуковой сигнал вполне может сравниться с противотуманным ревуном парома Финё, да к тому же, отражаясь от заборов вдоль улицы, звук усиливается. Так что когда Кай снова оказывается в поле моего зрения, я успеваю заметить, как он подпрыгивает, в очередной раз демонстрируя силу своего толчка при прыжке.

Тут я останавливаюсь и выхожу из машины.

Ни Кай, ни Баронесса, ни Александр Финкеблод ещё не поднялись на ноги. Возникает одна из тех ситуаций, когда чрезвычайно важно как-то успокоить окружающих, так что я машу всем рукой, чтобы показать, что всё под контролем, а потом направляю брелок в сторону двери и запираю машину, хотя бы и потому, что когда Кай Молестер находится поблизости, самое разумное — запереть всё, что не привинчено намертво, ну и отчасти, чтобы показать, что машина у меня тоже под контролем. После чего я, перемахнув через забор, оказываюсь в нашем саду.

♥

Приземлившись на траву, я отмечаю три обстоятельства, которым с ходу трудно найти какое-нибудь объяснение.

Во-первых, кто-то достал из сарая длинную лестницу и прислонил её к фронтону дома. Сам по себе этот факт не вызывает удивления, ведь цокольный этаж дома так высок, что первый этаж на самом деле низкий второй, а окно комнаты Тильте, до которого доходит лестница, находится на уровне третьего.

Труднее осмыслить то, что по лестнице одновременно взбираются наверх четыре человека. На самом верху, у окна, стоит профессор Торласиус-Дрёберт, чуть ниже — его жена, за ней — епископ Грено Анафлабия Бордерруд, и, наконец, в средней части лестницы карабкается по ступенькам Вера-секретарь.

Это зрелище наводит меня на мысль, что никто из этой четвёрки уже много лет — а может быть, и никогда — не вставал на приставную лестницу, и что поэтому они полагают, что такая лестница — всё равно что обычный лестничный марш в подъезде дома, и по ней одновременно могут ходить вверх-вниз несколько человек.

Третья загадка потруднее. Спрятавшись за высоким рододендроном, прямо передо мной стоят Тильте и Баскер, а рядом с ними притаились полицейский города Финё Бент Метро Польтроп и полицейская собака по кличке Синичка.

Знающие люди утверждают, что собаки похожи на своих хозяев, или, может быть, наоборот, хозяева похожи на своих собак, и, на мой взгляд, в этом утверждении есть большая доля истины. По-моему, Баскер во многих отношениях похож на всех членов нашей семьи, включая прабабушку. Про Финкеблода и Баронессу можно сразу сказать, что они могли бы быть мужем и женой. Полицейский Бент с Синичкой тоже похожи. Синичка не относится к обычным породам полицейских собак. Собаководам было бы нелегко определить, что это за порода, но, как и у Бента, у неё нависающая на глаза чёлка и длинная борода, да и размеров она тоже внушительных. Как и Бент, Синичка любит поесть — особенно то, что готовит мой отец. Бент весит сто четырнадцать килограммов и утверждает, что гордится этим, а чтобы поддерживать такой вес, ему просто необходимо регулярно обедать у нас.

Синичка, как и Бент, отличается приветливостью и, как и Бент, своим внешним видом производит неизгладимое впечатление на окружающих — ведь оба они не стрижены и не бриты и напоминают каких-то существ, только что вышедших из джунглей Борнео прямо на просторы острова Финё, однако за их пугающей внешностью скрываются добрейшие сердца.

И тем не менее я лично никогда не стал бы дразнить Синичку или Бента, так же как не стал бы соваться в гнездо шмелей, потому что даже за доброй и пушистой внешностью может таиться убийственное жало. Хотя на Финё зимой тихо и спокойно, случается, что какая-нибудь компания рыбаков вознамерится разнести подвальный кабачок ресторана «Свумппуклен», и тогда через пять минут на месте оказываются Бент с Синичкой. Мне довелось наблюдать, как они появляются перед двадцатью пятью рыбаками, которые уже успели стереть в кабачке всё в порошок, и я не преувеличиваю — после них действительно остаётся лишь порошок, а минуту спустя рыбаки уже платят за нанесённый ущерб, извиняются и тихо исчезают в ночи.

Так что я, как и всегда, рад видеть Бента Метро, но мне непонятно, что он тут делает и почему он, Тильте, Синичка и Баскер прячутся в кустах. Я, разумеется, присоединяюсь к ним.

Бент хлопает меня по плечу, рука у него как совковая лопата.

— Вы раньше их где-нибудь видели? — спрашивает он шёпотом.

— В Большой горе, — шепчет Тильте в ответ.

— Они старше, чем большинство тамошних пациентов, — шепчет Бент.

— Одна из женщин сказала, что она епископ. А мужчина говорил, что он профессор, — шепчет Тильте.

Бент угрюмо смотрит прямо перед собой.

— Там, где замешаны наркотики, голова отключается, — говорит он.

И тут до меня начинает доходить, как всё это выглядит, если посмотреть на происходящее глазами Бента. Вместо высокопоставленных должностных лиц, поднимающихся по приставной лестнице для выполнения ответственной миссии, Бент и Синичка, как я теперь понимаю, видят преступников-наркоманов, которые вот-вот совершат противоправное деяние. С благоговением я начинаю различать очертания стратегического плана Тильте. Она позвонила Бенту в полицейский участок, который находится прямо за углом, и заявила о попытке взлома. Мне вдруг вспоминается одна мудрая мысль, которую мы с Тильте почерпнули из книжек про разные религии: все великие духовные учителя указывали на то, что мир состоит преимущественно из слов.

— А не надо ли их остановить? — интересуется Тильте.

Бент качает головой.

— Подождём. Пусть вскроют окно. Это квалифицируется как взлом, и мы возьмём их на месте преступления, статья 276. И ещё нужно дождаться Джона, я позвонил ему. Они могут оказать сопротивление.

Спасатель Джон через секунду оказывается рядом — тенью проскользнув в темноте, и тень эта очень похожа на тень от пивного фургона, потому что Джон именно таких габаритов. Джон возглавляет все спасательные службы на Финё — это и спасение на море, и пожарная часть, и «Фальк», и народная дружина, и если меня попросят коротко его охарактеризовать, то скажу, что он — ещё один друг нашего дома и человек, на которого в любой момент можно рассчитывать во всех ситуациях, кроме разве что ежегодного весеннего бала в честь футбольного клуба Финё, потому что никто никогда не видел его в чём-либо другом кроме комбинезона и ярко-жёлтых сапог пятьдесят второго размера со стальным накладками.

Между тем профессор Торласиус, открыв окно комнаты Тильте, уже наполовину проник внутрь, тем самым технически совершив взлом, хотя мы с Тильте знаем, что окно её никогда не запирается, а просто прикрыто. Тут полицейский Бент, спасатель Джон и Синичка подходят к лестнице и легонько её трясут.

Тот, кому доводилось стоять высоко на приставной лестнице когда её трясут, знает, что требуется чрезвычайное самообладание, чтобы сохранять спокойствие в такой ситуации. Подобное самообладание четвёрке на лестнице не свойственно. Раздаётся визг, и первой на земле оказывается Вера-секретарь.

Не знаю, какой приём положено оказывать секретарю епископа, но, как мне кажется, она несколько удивлена тем, что её скрутили и надели наручники.

— Немедленно отпустите её!

Это голос Анафлабии Бордерруд, в нём звучат такие начальственные нотки, что можно было бы уложить на землю несколько батальонов.

Но полицейский Бент и спасатель Джон — это люди, которым не раз приходилось противостоять ураганам, сохраняя при этом полную невозмутимость, вот почему и епископ Грено совершенно для себя неожиданно и, надо полагать, впервые в жизни оказывается в наручниках.

Потом Джон и Бент снова обращаются к лестнице, потряхивают её как грушу, готовясь поймать Минну Торласиус-Дрёберт, как какой-нибудь перезрелый фрукт.

— Торкиль, на помощь!

Услышав её крик, профессор вылезает из комнаты Тильте, снова оказывается на лестнице и начинает спускаться — с абсолютной уверенностью человека, привыкшего всё расставлять по своим местам, не сомневаясь в том, что так оно всё и останется.

Оказавшись на нижней ступеньке лестницы, он принимает решение сделать попытку вразумить народные массы.

— Меня зовут Торласиус-Дрёберт. — кричит он. — Я профессор областной больницы Орхуса.

— Очень приятно, — отвечает ему Бент. — А я митрополит острова Финё.

Полицейский Бент — умный человек, но ум его я скорее определил бы как житейскую мудрость, а не как некую сумму знаний, которую можно получить в школе. Думаю, он бы и не знал, кто такой митрополит, если бы Тильте не придумала ему такое прозвище, потому что оно по звучанию похоже на его фамилию, Метро Польтроп, и к тому же Тильте считает, что внешним видом и харизматичностью он похож на настоящего митрополита — это такой важный священник в русской православной церкви. А Бенту очень нравится Тильте и нравится новое для него слово, вот почему это слово сейчас и всплывает в его памяти.

— Я сейчас всё объясню, — говорит Торкиль. — Мы проводим психиатрическое и теологическое обследование дома священника.

— И вы начали с того, что полезли в окно третьего этажа, — говорит Бент.

Этот комментарий профессор оставляет без ответа.

— Я всё объясню, — повторяет он. — И предъявлю удостоверение личности. Моя машина стоит вот там.

Он спускается ко всем остальным, Бент и Джон не отходят от него ни на шаг, он машет рукой в ту сторону, где когда-то стоял его «мерседес», и где сейчас осталась одна корзина.

Профессор потрясён тем, что машины нет на месте. Но крупные учёные так просто не сдаются, они неустанно ищут новые пути.

— Мы везли девочку, — объясняет он. — Вот эту. Дильде. Она навещала брата, он наркоман и преступник, он на принудительном лечении — вон там.

Он показывает в ту сторону, где, по его мнению, находится «Большая гора», но, потеряв ориентацию, машет в сторону магазина и находящегося за ним Дома престарелых. Бент и Джон не сводят с него глаз.

— Мы везли девочку и ящерицу, — говорит профессор. — Варана. Местного островного варана.

Он показывает на корзину. И чтобы предоставить неопровержимые доказательства своей правоты, приподнимает крышку. Торласиус, Бент и Джон — кто с надеждой, кто с интересом — заглядывают внутрь пустой корзины.

Тут Торкиль замечает меня.

— Мальчик, — говорит он. — Наркоман. Он прикинулся ящерицей!

Спасатель Джон и полицейский Бент переглядываются.

— Ещё и алкоголь, — говорит полицейский Бент. — Наркотики и алкоголь вместе. Мне случалось такое видеть. Все мозги вышибает.

Лицо профессора приобретает оттенок, который, строго говоря, следовало бы назвать пурпурным. Полицейский Бент одной рукой берёт его за локоть, а другой лезет в карман за ещё одной парой наручников.

Последовавшие за этим события снова заставляют всех нас изменить мнение об Академическом боксёрском клубе и вернуться к первому предположению о том, что занятия в нём соответствуют высокому спортивному уровню. Профессор Торласиус с такой силой ударяет полицейского Бента в живот, что становится ясно: нанести такой удар без предварительной подготовки ни один человек не способен.

Сто четырнадцать килограммов Бента хорошо защищают его. Но жаль, что он весит не сто двадцать. Потому что воздух из лёгких у него уходит, и он падает на колени.

Тут за профессора берётся спасатель Джон, он извлёк выводы из печальной участи Бента, так что предусмотрительно прикрывает мягкие части тела — и вот профессор уже в наручниках.

— Не следует оставлять спину незащищённой, — напоминает Тильте.

Дело в том, что Джон, распрямившись, словно после успешной спасательной операции, совсем забыл о Минне Торласиус-Дрёберт, которая лишний раз подтверждает моё давнее наблюдение, что слаженная супружеская пара во многом похожа на спецназовское подразделение. Минна со скоростью пули налетает на Джона сзади, издавая при этом звук, напоминающий боевой клич японских борцов.

А епископ и Вера, с заведёнными назад руками в наручниках, бросаются прочь с места преступления. Вряд ли это можно назвать мудрым решением, но понять их нетрудно. Когда возникает подозрение, что конец света близок, всякому хочется удрать подальше.

Я чувствую на своём плече руку Тильте.

— Их посадят в изолятор временного содержания, — говорит она. — До понедельника. Так Бент обычно поступает с пьяными. У нас есть двадцать четыре часа.

♥

Есть что-то зловещее в том, как быстро в доме перестаёт чувствоваться жизнь, когда из него уезжают хозяева.

Конечно же, усадьба наша не выглядит заброшенной, но мы уехали неделю назад, и дом уже начинает меняться. В прихожей валяется конверт с окошком, который почтальон засунул под дверь, и бумага уже чуть-чуть пожелтела. Часы с маятником над диванчиком ещё не остановились; в той комнате, которую мы называем папиной, всё как и прежде; здесь светло, как всегда — свет льётся через большие окна и стеклянные двери, выходящие в сад, вот почему нам с Тильте сейчас, когда заходит солнце, отчётливо видны все предметы. В комнате мамы чувствуется лёгкая вибрация, которая всегда присутствует в помещении, где стоит большой рояль, так что в каком-то смысле здесь тоже всё как прежде. И тем не менее комнаты безжизненны.

Помню, как я впервые столкнулся с этим, когда мы вернулись домой после каникул, и снова ощутил, когда мы все вместе ездили к каким-то знакомым погостить. А сильнее всего я чувствовал это в те два месяца, когда мать с отцом находились в заключении и нами занималась прабабушка — после того как она разобралась с Бодиль Бегемот, которая хотела отправить нас в детский дом в Грено. По прошествии двух месяцев наш дом был при смерти, и чтобы оживить его, потребовалась почти целая неделя — да и сейчас понадобится не меньше.

Осознавая всю серьёзность ситуации, мы с Тильте молча сидим каждый на своём диване, смотрим друг на друга, и делаем глубокий вздох перед тем как обследовать комнаты, где мы родились и выросли — в надежде найти следы родителей.

Хочу воспользоваться этой короткой передышкой, чтобы сказать несколько слов о Тильте.

Не думаю, что найдётся много приезжих и уж точно не найдётся ни одного островитянина, кто отнёс бы Тильте к той большой группе людей, которых называют «простые смертные». Почти все считают её кем-то вроде полубогини или ещё не легче.

Такое представление основывается на некоторых фактах, например на том собеседовании с родителями, которое устроила наша школа, когда Тильте училась в пятом классе. Я на нём присутствовал, потому что отец проводил вечерние занятия с конфирмантами, а меня нельзя было оставлять без присмотра после злополучной истории с Каем Молестером Ландером. В машине я слышал, как Тильте сказала: «Мама, сегодня вечером учителя будут на меня жаловаться, это потому, что они чувствуют давление моей яркой индивидуальности».

Произнесла она это на полном серьёзе, она действительно так считала, и когда мы пришли в школу и учителя сказали, что Тильте привлекает к себе слишком много внимания, но у неё хорошие отношения с одноклассниками — она всегда всем готова помочь, беда только, что у неё много, ну просто очень много пропусков, даже по тогдашним школьным меркам, когда нам очень многое позволялось — ведь Айнара Тампескельвера Факира ещё не уволили. После этих обвинений учителя посмотрели на Тильте, потому что ожидали от неё извинений за прогулы, а возможно, и признания, что мы всю весну собирали чаячьи яйца. Но Тильте лишь сказала: «Ну да, хорошего мало не бывает».

Она произнесла это без улыбки, с чувством собственного достоинства. Вот после таких случаев общественность стала ценить Тильте — может быть, даже слишком.

Очень важно, чтобы вы постарались как можно более трезво смотреть на вещи. Потому что если у вас это не получится, то, возможно, вы и не поймёте, что способность находить те места, откуда можно выбраться на свободу из этой замкнутой действительности, — это не какой-то талант, присущий лишь полубогам или людям, которые чем-то отличаются от простых смертных. На это способны и славные, милые, но при этом совершенно обыкновенные люди — такие, как мы с вами.

Так что сейчас я расскажу вам о несчастье Тильте, чтобы вы получше могли понять её и убедиться, что в чём-то она такая же, как все.

Полтора года назад у Тильте появился друг по имени Якоб Аквинас Бордурио Мадсен.

Представляю себе, что вы на это скажете. Что из всех идиотских имён, которые вам когда-либо доводилось слышать и которые наполняют вас чувством глубокого сострадания к тому несчастному, родители которого дали ему такое имя. когда он был беспомощным младенцем — среди этих имён имя Аквинас Бордурио Мадсен вне всякой конкуренции. Но этому имени есть очень простое объяснение, дело в том, что остров Финё всегда имел многочисленные связи с другими странами, ведь на острове две верфи, на которых в XIX веке строили самые быстроходные шхуны и чайные клиперы, и никто не удивлялся, все даже привыкли к тому, что мужчины, будь то викинги, матросы, боцманы, капитаны или пассажиры-зайцы, всегда нанимались на суда и покидали остров, и что женщины уезжали в качестве валькирий, или горничных, или поварих, или миссионерок, или кого-то вроде Маты Хари. В результате население Финё пополнилось мужчинами и женщинами разных национальностей и с такими именами, что, услышав некоторые из них, например Якоб Бордурио Мадсен, можно полночи проворочаться в постели или вовсе лишиться сна.

Вот почему на Финё оказались и представители многих религий. Якоб — из католической семьи, он всегда носит с собой маленькие чётки, которые перебирает, тихо произнося про себя молитвы, обращённые к Деве Марии. Молится же он беспрерывно, все знают, что он никогда не оставляет чётки — даже когда он одержал победу в финале конкурса по стандартным танцам школы Ифигении Брунс, которая на Центральной площади.

Конечно же, это лишь незначительные подробности, которые тем не менее следует учитывать при оценке умственных способностей Якоба — я имею в виду то, что он выступает на соревнованиях по танцам и молится Деве Марии, ну и ещё то, что он участвовал как минимум в нескольких крупных преступлениях против человечности, как, например, в тот раз, когда они с Каем Молестером тайком привели три класса школы на внешнюю галерею приходского культурного центра, а мы с Симоном Сойлехельгеном как раз разделись, собравшись провести исследование тех духовных возможностей, которые кроются в хозяйственном мыле, — история, к которой я вернусь попозже. Но этого недостаточно для объяснения происшедшего между ним и Тильте, потому что Якоб — человек, у которого за все годы, что мы его знаем и наблюдаем за его развитием, несмотря на некоторые изъяны в характере, обнаружилось также и множество достойных человеческих качеств. Например, в лучшем составе футбольного клуба Финё он играл со мной в нападении, на левом фланге, и не раз демонстрировал такое завершение атаки, что я и многие другие смогли посмотреть сквозь пальцы на тот факт, что он шесть раз выиграл соревнования Дании по стандартным танцам — хотя это та разновидность движения, на которую мы в футбольном клубе смотрим с таким же состраданием, с каким мать смотрит на своего больного, прикованного к постели ребёнка.

Несмотря на всё это, он вдруг почувствовал, что у него есть духовное призвание.

Мне бы хотелось сразу же объяснить, что такое призвание. Но сначала требуется рассказать, какие у Тильте с Якобом были отношения — чтобы вам был понятен масштаб катастрофы: Тильте и Якоб были счастливы.

Со своими прежними друзьями Тильте тоже была счастлива. Но как-то иначе, потому что эти прежние друзья были абсолютно понятными. С ними она была счастлива так, как Баскер счастлив со своими собачьими приятелями — а именно, занимая высшую ступеньку в иерархии. Даже самый кровожадный пёс на всём острове — гренландская ездовая спасателя Джона по имени Граф Дракула — она похожа на белого плюшевого медвежонка, но суд дважды выносил решение о том, что её следует усыпить, и на неё надевают два намордника, один на другой, когда Джон выводит её на цепи погулять — так вот, даже этот пёс писается от страха, когда у Баскера случается мигрень. Так что, занимая такое положение, можно искренне любить всех остальных собак — если уж говорить начистоту, хотя это и не в пользу Баскера.

Иначе обстояло дело с Тильте и Якобом. Это сразу же бросалось в глаза, если вы встречали их на улице. Конечно же, они были влюблены друг в друга и разгуливали, мечтательно глядя друг другу в глаза, так что в какие-то моменты на ум даже приходили жуткие строчки из дурацких стихотворений, которые сочиняет мой брат Ханс. Но при этом они одновременно были напарниками и игроками соперничающих команд — это невозможно объяснить, но это была настоящая любовь.

Это продолжалось полгода, а потом Якоб понял, что у него есть призвание. В один прекрасный день, когда он шёл по мостику от купальни, которая находится к западу от города — во время каникул он там работал спасателем, — он услышал внутри себя голос, который сообщил ему, что он должен уехать с Финё, отправиться в Копенгаген и сделать всё, чтобы стать католическим священником и никогда не жениться, а жить в одиночестве остаток своей жизни.

Через два месяца он уехал.

Не знаю, как там обычно бывает в ваших краях. Но у нас на Финё нередко случается, что люди слышат зов, и Господь Бог, или Будда, или аватар, или четыре ангела обращаются к ним и приказывают или предлагают что-то. Лично мне ни с чем таким пока не доводилось сталкиваться. Но если ко мне вдруг кто-то обратится, то я приложу все силы, чтобы выяснить, кто является отправителем сообщения. Вот возьмите, к примеру, графа Рикарда Три Льва: он решил участвовать в танцевальных и вокальных пробах нашего любительского театра для постановки «Весёлой вдовы», надеясь получить роль графа Данило, и вдохновил его на это зов, который, по его мнению, исходил непосредственно от Господа Бога.

Я присутствовал на этих пробах, потому что мама аккомпанирует в любительском театре, и хочу сказать, что зов этот не мог происходить с Небес, его источником могли быть только тёмные силы, которые хотели завладеть Рикардом, потому что пробы эти ещё долгое время возвращались ко мне в ночных кошмарах.

Так что любой зов следует тщательно анализировать. Не знаю, подумал ли об этом Якоб. Я хочу лишь уточнить, что свой зов он услышал сразу после того, как они с Тильте договорились, что обручатся и уедут на неделю вдвоём на дачу. К нам с Конни это, конечно, не имеет никакого отношения, но, хотя мне всего лишь 14 лет, могу сказать: у меня было множество случаев убедиться, как на удивление часто людей отзывают к каким-то великим или важным делам — славе, или продвижению по службе, или переводу в лучшую команду, или к пожизненному служению Богу — как раз когда они оказываются перед серьёзным шагом в отношениях со своими возлюбленными.

Так что хочу процитировать прабабушку. Мы были у неё в гостях, она стояла, повернувшись к нам спиной, и собиралась чистить зубы, когда Тильте рассказала ей о призвании Якоба — она только что об этом узнала, рана ещё не зажила, и, говоря об этом, Тильте не хотелось смотреть в глаза собеседнику. Прабабушка дочистила зубы — она гордится своими зубами, у неё во рту всё ещё осталось несколько своих зубов, к тому же она хвастается, что дёснами может разгрызать мозговые кости, потому что они твёрдые, как рог — я имею в виду дёсны.

Закончив чистить зубы, она устроилась в своём инвалидном кресле, подъехала к Тильте и посмотрела ей в глаза.

— Проблема с некоторыми парами вот в чём, — сказала она, — им всегда чего-то не хватает. А бывает, что всего слишком много.

Многие считали, что Тильте быстро найдёт себе нового друга, но только не мы с Баскером, прабабушкой и Хансом — мы-то всё понимали. Так что прошло уже полтора года, а Тильте по-прежнему одна.

После исчезновения Якоба Тильте совсем иначе стала рассказывать людям о двери. Она почувствовала себя миссионером. Но это я так — к слову. Чтобы вы были в курсе дела и насчёт меня. Когда кто-то хочет показать другому человеку нечто, особенно что-то чрезвычайно важное, и ты чувствуешь, что он только этим и живёт, нельзя терять бдительности. Потому что очень велика вероятность, что тут что-то не так.

Ну вот я и рассказал вам о несчастье Тильте. Так что теперь вы понимаете, что мы с Тильте оба потеряли самых близких людей. Мы очень редко говорим об этом. Но я всё равно всегда чувствую это в Тильте. Даже когда она похожа на карнавал в Рио или собирается спасать мир, открывая людям великие глубины в их душах, всё равно одновременно с этим, где-то глубоко-глубоко, таится печаль, которая напоминает о том, что она тоже простая смертная.

♥

Мы с Тильте, как я уже сказал, сидим каждый на своём диване в комнате, которую мы называем папиной. Отсюда я, пока вводил вас в курс дела насчёт Тильте, обводил глазами комнату. Нам даже не нужно ничего говорить друг другу — мы оба понимаем, что кто-то обыскивал дом. И люди эти тщательно скрыли за собой все следы, чтобы никто не мог потом сказать, что здесь побывали посторонние. Дело в том, что мы замечаем то, что могут заметить лишь люди, прожившие здесь всю жизнь и знающие, что уборку у нас делают дважды в неделю: по понедельникам обычно прибираются поверху, а по четвергам у нас генеральное мытьё полов. Мы знаем, что от маминого рояля на ковре остаются вмятины. Они это заметили и передвинули рояль так, чтобы его колёсики стояли точно на вмятинах ковра. Они положили фланелевую тряпочку на две мамины скрипки на крышке рояля — точно так же, как она всегда лежала. Но они не знали, что тряпочка призвана закрывать царапину, появившуюся на рояле, когда мы с мамой проверяли дистанционное управление «Сопвич Кэмела», который мы несколько лет назад собрали ко Дню воздушных змеев и планеров. Теперь эта царапина поблёскивает в лучах заходящего солнца.

Они положили очиненные карандаши на отцовскую конторку — карандаши лежат там на случай, если отец внезапно почувствует вдохновение для следующей проповеди, и ему необходимо будет срочно что-то записать, после чего он застынет на мгновение, убедившись в том, что все за ним наблюдают: отец работает, отца посетила гениальная мысль. Но карандаши лежат не в том порядке: твёрдые карандаши отец всегда клал слева, а мягкие — справа.

Кошелёк с деньгами на хозяйственные расходы лежит на своём месте на низкой полочке, я открываю его, пачка купюр в нём соответствует тому, что мама с папой должны были оставить, уезжая в отпуск на неделю. Я кладу купюры в карман, что-то подсказывает мне, что нам потребуется финансирование.

— Они фотографировали, — говорит Тильте. — Сначала они всё тут сфотографировали. Потом всё перерыли. А потом по фотографиям расставляли всё по местам. Но когда?

Из-за того, что сад на севере примыкает к церкви, может создаться впечатление, что пасторская усадьба — это маленький домик посреди большого леса. Но на самом деле всё не так, вокруг много домов: старый дом звонаря, в котором разместилась похоронная контора и акушерская клиника Бермуды Свартбаг, туристическая компания, рыбацкая хижина, которую занимает Леонора Гэнефрюд и её «Культурно-сексуальная консультация», краеведческий музей Финё и компания «Установка штор-плиссе и жалюзи» — штаб-квартира Кая Молестера Ландера. Город Финё — это вообще какой-то муравейник, стоит поворошить в одном месте, как всё вокруг приходит в движение.

— Ночью, — отвечаю я. И произношу я это с авторитетом человека с тёмным прошлым грабителя, опустошавшего сады ни в чём не повинных граждан. — Они сделали это ночью.

♥

Кабинеты матери и отца находятся рядом, дверь между ними всегда открыта, за исключением тех случаев, когда к отцу приходят прихожане со своими проблемами. До того как папа и мама исчезли в первый раз, в каком-то смысле именно звук этих двух помещений объединял наш дом и создавал в нём порядок — в то время как мы с Хансом и Тильте вращались каждый в своём вихре. Из кабинета отца доносился скрип карандаша по бумаге, когда он писал проповедь для следующей воскресной службы, или «тук-тук» по клавишам, когда он набирал её на компьютере, а из комнаты мамы слышался звук что-то откусывающих кусачек, или тихое шипение оловянного припоя, или её пение, когда она разбиралась с программами по идентификации голоса.

Первая комната, в которую попадаешь из кухни, это кабинет отца, а оттуда виден кабинет мамы, и по обыкновению они перед отъездом привели всё в порядок, и порядок этот сотрудники полиции воссоздали, перевернув перед этим всё вверх дном. Результат их деятельности мы сейчас и наблюдаем.

Тут всё можно осмотреть быстро: в комнате отца лишь широкий письменный стол, компьютер, большой стеллаж с теми книгами, которые нужны ему по работе, — тысячи томов, но это всё равно ничто по сравнению с тем, что стоит в гостиной. На всё это мы не обращаем никакого внимания. Как и на висящие на стенах картины — Тильте говорит, что это репродукции из галереи Уффици во Флоренции. — на них изображены святые мужчины и женщины, на которых снисходит откровение, или обнажённые дамы, выходящие из створок раковин. Что касается последних картин, то Тильте как-то заявила отцу, что такое на стенах его комнаты висеть не должно — что подумают конфирманты, войдя к нему в кабинет? А когда отец никак на это не отреагировал, Тильте отправилась на чердак, нашла какое-то нижнее бельё для куклы Барби — подходящего размера — и приклеила его на одну из картин, на которой теперь изображена Венера, выходящая из пены морской в трусиках и бюстгальтере. Отец не стал с ней спорить, и с тех пор, когда кто-нибудь интересуется, что же это такое, он говорит с совершенно серьёзным видом, что это моя дочь, Тильте, приделала, чтобы приглушить «эффект обнажённого тела».

Он особенно любит это говорить, когда Тильте находится неподалёку — это такая игра, которая является частью семейной идиллии.

В стене за картиной находится сейф, где хранятся церковные книги, и когда мы приподнимаем картину, сейф на первый взгляд выглядит как обычно. Но на самом деле всё не так, потому что когда мы берёмся за ручку дверцы, она открывается. Церковные книги лежат на своём месте, но там, где был замок с микрофоном и электронным управлением, пусто — кто-то высверлил запирающий механизм.

Мы молча вешаем картину на место и переходим к большой гардеробной в противоположном конце комнаты.

В ней висит одежда отца.

Не надо строить иллюзий в отношении моего отца. Хотя он. в отличие от Тильте и мамы, вполне может обойтись без товарного вагона для своей одежды, отправляясь на недельку на курсы повышения квалификации для священников, он всё равно очень внимательно относится к тому что носит, обращая внимание на мельчайшие детали. Лично мне кажется, что церковному суду следовало бы предъявить ему обвинение — и его бы точно осудили — за узенькие плавки, которые он надевает, когда летом, положив руку маме на плечо, прогуливается по берегу моря на Южном пляже, пытаясь одновременно изображать из себя отца семейства, священника лютеранско-евангелической церкви, женатого уже девятнадцать лет, и этакого пляжного соблазнителя.

Так что мой отец не просто думает о том, что надеть, он следит за своей одеждой как за церковными реликвиями, вот почему мы с Тильте и обследуем его гардеробную — может быть, нам удастся понять, что он замыслил.

На первый взгляд кажется, что ничего он не замыслил, потому что всё на своих местах. Справа стоят три стойки с его священническим облачением, смокингом и фраком. За ними висят костюм и пальто. Слева полки с плоёными воротниками к его платью священника. В шкафу всё пропахло парфюмом под названием «Кнайзе 9», который ему присылают из Вены, и у меня тут же возникает желание закрыть дверь гардеробной, потому что на мой вкус, если церковный суд и не привлёк бы его за плавки, то уж за этот мужской парфюм его точно следовало бы осудить.

Но Тильте не даёт мне закрыть дверь.

— Нет, всё-таки что-то не так, — говорит она.

И тянет меня за собой вглубь гардеробной. За стойками мы видим множество рубашек с перламутровыми запонками в маленьких пакетиках, и когда мы добираемся до самой стены, то обнаруживаем две пустые стойки.

— Что здесь висело? — спрашивает Тильте.

Я мобилизую свойственную мне любовь к порядку и свою безотказную память — и пытаюсь вспомнить. Конечно же, мы не очень часто оказываемся в дальнем углу гардеробной родителей. Но дважды в год всё её содержимое выносят на солнце и ветер, мама говорит, что если так делать, не нужны средства против моли — моль не выносит солнца.

По-моему, если эти вредители выдерживают запах «Кнайзе 9» и вид шёлковых рубашек отца, то для их уничтожения одного солнечного света и ласкового морского ветерка недостаточно, но распределение ролей у нас в семье таково, что технические вопросы решает мама, так что одежду выносят на улицу два раза в год, я это видел и это запечатлелось в моей памяти.

— Его второе платье для службы, — говорю я. — И старый смокинг. Они висели на этих стойках.

Мы возвращаемся к выходу из гардеробной. По пути мы проходим мимо двух первых стоек. Я провожу рукой по чёрной шерстяной ткани.

— Это старое платье, — говорю я. — Он взял с собой новое.

Каждый второй священник в Дании был бы вполне доволен тем облачением, которое прежде было у отца. На самом деле каждый второй священник им вполне и доволен, потому что сшито оно в специальной мастерской по пошиву форменной одежды «Балленкоп» что находится на острове Самсё и шьёт одежду для всех священников в Дании. За исключением священника на Финё. Облачение отца — из кашемира, и сшито оно у Кнайзе в Вене, по особому заказу и по цене, которую мы вынуждены хранить как семейную тайну, чтобы не спровоцировать народные волнения.

Мы с Тильте переглядываемся. Нам в голову приходит одна и та же мысль. Тильте говорит:

— Они не на Ла Гомере.

Отец готов на многое, чтобы привлечь к себе внимание — в том числе и на Канарских островах. Но вряд ли он собирался разгуливать в полном церковном облачении возле бассейна.

♥

Мы заходим в мамину комнату. Тильте насвистывает «Миньону» — «Меня оставьте в платье белом» из шубертовских песен на стихи Гёте, и комната наполняется светом. Электричество в доме включается обычными выключателями, но есть и другой способ: можно напеть различные фрагменты шубертовских песен. Стереоустановка реагирует на песню Миньоны «Нет, я молчания не нарушу». Тостер включается и выключается при звуках «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету», а гостевой туалет у входа спускает воду, когда звучит «Кто знал тоску, поймёт мои страданья».

Кабинет мамы — это на самом деле не простая комната, а мастерская, вернее даже не мастерская, а четыре мастерских, потому что в каждом углу устроено по рабочему месту. Под окном стоят компьютеры, со стороны гостиной — угол со всякой радиоэлектроникой, напротив — длинный стол с тисками и маленьким высокоточным токарным станком, а по другую сторону от двери — верстак.

Над каждым столом на листах фанеры висят инструменты, на листах — контур каждого инструмента, и поэтому нам стоит только бросить на них взгляд, как мы видим, что всё на месте.

Мы стоим, озираясь по сторонам. Как нам найти что-нибудь, чего не заметила полицейская команда, прибиравшаяся у нас в доме?

Открыв дверцу хозяйственного шкафа, я достаю пылесос. Если пылесосить в доме, где есть женщины, то в пылесос частенько попадают чрезвычайно ценные предметы, такие как серьги, цепочки или пряди нарощенных волос Тильте. Мне не раз случалось рыться в мешке пылесоса, вот почему я знаю, что в нём может скрываться богатая информация обо всём, что происходило в помещениях, где делается уборка.

К сожалению, похоже, что полиция тоже об этом догадывалась — старый мешок убрали, вместо него в пылесос положили новый, в котором ничего нет.

Но раз уж у меня в руках пылесос, я переворачиваю его. В щетине насадки застряла стружка. Я её вытаскиваю.

В общем-то, в присутствии стружки нет ничего странного, особенно в помещении, где стоит верстак и три рубанка, к тому же один из них электрический.

— Последний раза мама работала с деревом три месяца назад, — говорю я.

Я верчу в руках стружку. У стружек короткая, но прекрасная жизнь. Пока они свежие, они эластичны, словно длинные локоны, просвечивают и пахнут деревом. Но за какую-то неделю они высыхают, ломаются и превращаются в опилки. Стружка, которую я держу в руках, ещё вполне бодрая. Впереди у неё старость, которая рано или поздно ждёт всех нас, но пока что стружка в прекрасной форме.

Мы с Тильте думаем об одном и том же: не исключено, что оперативная полицейская группа решила воспользоваться возможностью что-нибудь смастерить и поработать на верстаке, лобзиком и фуганком. Чтобы вернуться к детишкам не с пустыми руками. Очень даже может быть. Но как-то не верится. Скорее, мама строгала что-то прямо перед отъездом. И ни она, ни полиция не заметили стружку на щётке насадки пылесоса.

Дерево, от которого осталась стружка, тёмно-коричневое, с белым рисунком. Невозможно жить в доме, где есть печь, с матерью, которая любит заниматься мебелью, и не иметь при этом чувства дерева. Стружка эта какого-то твёрдого дерева. Благородного. Но не красного и не тикового.

Вспоминаем мы одновременно. И слова нам не нужны. Так же было у нас с Якобом Аквинасом Бордурио Мадсеном: с начала игры и до финального судейского свистка мы с Якобом пребывали в телепатическом контакте друг с другом. Мы направляемся на кухню, и Тильте, повысив голос, поёт: «Ах, его поцелуй!»

Это из песни «Гретхен за прялкой», с таким вот репертуаром нам, детям, приходилось мириться. Что поделаешь — семейная жизнь состоит из длинной череды компромиссов. Зато всякий человек мог бы порадоваться зрелищу, которое открывается перед нашими глазами. Дверца подвальной кладовой отодвигается, появляется лестница, а из пола поднимается решётка, призванная защитить маленьких детей и собак от падения в пропасть. И загорается свет.

В подвале два помещения: котельная, где кроме бойлера у нас стоят стиральная и сушильная машины и где мы развешиваем бельё, и собственно кладовая. Вот туда мы и направляемся.

Это довольно большое помещение, без такого у нас в доме не обойтись — если принимать во внимание то, как отец готовит еду. Уж что там послужило для него ролевой моделью, я точно не знаю. Его мать, во всяком случае, как уже говорилось, ни в коем случае не могла стать образцом для подражания, и уж точно не Спаситель, который, как известно, обходился пятью хлебами и двумя рыбинами — или наоборот — да к тому же ещё и говорил: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не увлекаются утиными бёдрышками, но всё равно не голодают». У отца совершенно другой подход, ему необходимо покупать продукты в компаниях, поставляющих деликатесы, и у лучших мясников на материке, а потом проводить много часов на кухне в совершенно взвинченном состоянии. И ему никак не обойтись без всего того, что мы сейчас наблюдаем: многих метров полок с чатни и другими приправами, компотами, сиропами и вареньем из сезонных фруктов.

То есть мы стоим в помещении, где полки вдоль стен плотно заставлены. Но здесь ничего нельзя спрятать. Здесь есть только пол, винный стеллаж, занимающий целую стену, и бесконечные полки с бутылками и банками.

Полки изготовлены из мербау. Мама делала их для последней не использованной части стены полгода назад. Мы с Тильте это запомнили.

Вот на эту стену мы сейчас и смотрим.

Конечно же, маме вполне может прийти в голову начать переделывать что-нибудь, сделанное полгода назад. Или семь лет назад. Но вот что на неё совершенно не похоже, так это желание что-нибудь построгать за два часа до отъезда на Ла Гомеру или куда-то ещё.

Мы с Тильте не сговариваемся, но внутри себя проделываем одно и то же. То, что мы ищем, не зная при этом, что именно представляет собой предмет наших поисков, при помощи размышлений мы найти не можем. Мысли всегда идут проторёнными дорожками, а мы ищем нечто неизвестное. Так что мы разглядываем часть стены с новыми полками. Смотрим на ряды банок, малину, шиповник и сливы, сок чёрной смородины. печёные лимоны из Амальфи, тамариндовый чатни. На коричневые полки. На кронштейны полок. На белую стену.

Одновременно мы пытаемся нащупать в себе наблюдателя, добраться до того места в глубине, откуда осознаёшь, что именно ты видишь, пытаясь освободиться от плена заранее имеющихся представлений. Чтобы увидеть то, что ещё не можем себе представить, — так советуют поступать все мистики.

Мы замечаем это одновременно. Не какую-то определённую вещь, а некую схему. Верхняя и нижняя полки и ряд кронштейнов образуют четырёхугольник. Похожий на дверь.

Тильте проводит пальцами по стыкам. Ничего не чувствуется. Мама обожает подгонять стыки. Она ни одного шурупа не оставит в дереве, не закрыв его сверху заглушкой. Как-то раз мне пришлось высверлить дрелью полторы тысячи углублений для заглушек, когда она укладывала пол из сосны Дугласа в кабинете отца. Так что, конечно же, ничего заметить нельзя. Стык крышки подвала, где мы сейчас стоим, виден лишь при ярком свете.

— Может, здесь дверь? — говорит Тильте.

Мы стучим по стене, но не похоже, чтобы за ней была пустота. И нет ничего, что напоминало бы ручку.

— Она должна управляться голосом, — говорю я. — Она будет реагировать только на их голоса. И должен быть какой-то код, который знают только они.

Мы смотрим друг на друга, вспоминаем отца и мать. Пытаемся почувствовать, какие они на самом деле. Удивительно, как такое возможно. И не только со своими собственными родителями. Как будто в глубине всех нас таится отпечаток всех других людей.

Мы одновременно приходим к одной и той же мысли. В глазах Тильте вспыхивает свет. И она наверняка видит свет в моих глазах, и нам ничего не нужно друг другу говорить.

Одно дело, когда какая-то верная мысль приходит в голову одновременно. Но сейчас происходит нечто большее. Кажется, что наше с Тильте сознание на мгновение образует единое целое. Как было у нас с Якобом Аквинасом, во время трёх лучших игр за сезон, когда мы просто нашли друг друга на линии защиты, плотной и непроницаемой, как чёрная, туманная, безлунная ночь, и Якоб выкладывал мяч под мою левую ногу с той лёгкостью, с которой Баскер приносит газету «Финё фолькеблад» и кладёт её на подушку мамы с папой, а я переправлял мяч в верхний левый угол ворот с той же спокойной аккуратностью, с которой вставляют марку в альбом. Но это было до того, как Якоб почувствовал призвание.

В гостиной я отсоединяю CD-проигрыватель от усилителя и несу его в подвал. Тильте несёт колонки. Мы прихватываем и усилитель, он тяжёлый, как будто кто-то из сотрудников технического отдела полиции улёгся в нём вздремнуть, и его там позабыли. Тильте находит диск на стойке. И наступает великий момент.

Диск, который мы вставляем в проигрыватель, выпущен в прошлом году в поддержку футбольного клуба Финё и продаётся во всех магазинах и универмагах острова. Записаны на нём такие музыкальные шедевры, как боевая песня с припевом «Лишь глупец не боится футбольного клуба Финё», ставшая триумфом всей нашей семьи, ведь Тильте написала текст, мама сочинила музыку, а папа, Ханс, Тильте и я поём хором, и если хорошо прислушаться, то на заднем плане можно услышать Баскера.

Но у меня есть все основания утверждать — и не то чтобы это было нехорошо по отношению к кому-нибудь или к чему-нибудь, — что диск содержит также и музыкальные кошмары, единожды услышав которые, вы, скорее всего, так никогда и не придёте в себя, но, как говорит Тильте, пронесёте их с собой до смертного одра, где они, возможно, ускорят процесс. Чтобы вы могли осознать, насколько осторожным следует быть, если этот диск попадёт к вам в руки, хочу сказать, что там есть песня, в которой граф Рикард Три Льва прославляет женщин и аппетитных молодых мужчин острова Финё, и, к сожалению, мне никуда не деться от факта, что речь идёт о моей сестре и о моём брате, а может быть, и о наших родителях. Есть там и запись, где Айнар Тампескельвер исполняет фрагменты из Старшей Эдды, музыку к которым он сочинил сам, при этом он аккомпанирует себе на большом барабане, который используется при жертвоприношениях в обществе «Асатор». Запись эта была сделана сразу после того, как его сняли с должности директора школы, и, если не ошибаюсь, называется она «Плач по Бравалльской битве». И уж совсем неизгладимое впечатление оставляет запись, где мой брат Ханс декламирует одно из своих стихотворений, которое начинается словами: «Вот предо мною мой милый цветочек, держит в руках она красный мешочек».

Так что это диск, который несёт смерть и разрушение, но также и массу удовольствия, и то, что мы сейчас проигрываем, находится где-то посередине, потому что поёт наша мама, а если любой здоровый мальчик или девочка старше пяти лет и пытаются чего-то в жизни избежать, так это пения матери. Но одновременно нельзя не признать, что есть люди, которые поют и похуже моей матери. На пластинке она играет на фортепьяно и, конечно же, поёт «В дождливый понедельник на Солитудевай».

Лично я, как известно, никогда не бывал на улице Солитудевай и не смог бы её узнать, если бы там оказался. Но вот нижняя часть новых полок в кладовой вполне может узнать её. После двух тактов эта часть стены с двумястами банками и бутылками отодвигается на десять сантиметров и, плавно поднявшись вверх, открывает большой проём.

Тильте насвистывает, и свет в кладовой выключается. Перед нами уже не полная темнота, теперь мы видим комнату, а в комнате — слабый свет.

Пригнувшись, мы входим в помещение. Это маленькая комнатка, с побелёнными стенами, освещённая луной, и сначала нам кажется, что свет проникает через окно, потом мы видим, что он отражается в зеркале. В цоколе западной части дома есть маленькие сводчатые окна, закрытые проволочной сеткой, мы всегда считали, что это вентиляционные отверстия, ведущие в техническое подвальное помещение. Но оказывается, что здесь находится самый настоящий подвал. Стены помещения отделаны натуральным камнем, свет попадает из окон в цоколе, и передаётся сюда тремя наклонными зеркалами. Так что если смотреть с улицы, ничего заметить нельзя.

В помещении стоит письменный стол с лампой, стул — и больше ничего. Я включаю лампу: в комнате пусто, стены голые. Ни шкафа, ни полки. На столе ничего не лежит. И тем не менее мы на некоторое время замираем. Вот сюрприз — живёшь всю жизнь на одном месте, например в нашей усадьбе, и думаешь, что знаешь всё вдоль и поперёк, а тут вдруг находишь неизвестную тебе комнату.

Наугад, наудачу мы проводим пальцами по стенам, пытаясь определить, нет ли отсюда входа ещё в какие-нибудь помещения — но ничего не находим. Находим мы лишь мягкую пластину, обрамляющую вход в кладовую. Она служила чем-то вроде доски для заметок, на поверхности её сотни маленьких дырочек от булавок, мама особенно любит использовать такие доски — над её рабочими столами всегда висят диаграммы, инструкции и рабочие чертежи. Но эта доска пуста.

Мы возвращаемся назад в кладовую и застываем на мгновение — в восхищении от технического воплощения маминого замысла. Потом я провожу пальцем по тому месту, где полки на подвижной части стены через мгновение встретятся с полками, которые там всегда были. Именно здесь наша мама сострогала последнюю стружку, перед самым выходом из дома — чтобы уж точно никто ничего не заметил.

Мы включаем музыку, звучит мамин голос, исполняющий «В дождливый понедельник на Солитудевай», стена опускается, скользит на место, и вот уже всё как прежде. Места стыков покрашенных белой краской фанерных стенных панелей скрыты за полками и кронштейнами, мы испытываем благоговейное уважение.

Но тут во мне просыпается ещё и нечто другое — то, что в приличном обществе называют интуицией. Интуиция — это мысль или ощущение, которые приходят извне, мы с Тильте после долгих размышлений пришли к выводу, что проникает это ощущение через щёлку, когда Большая Дверь чуть-чуть приоткрывается. Наш опыт подсказывает, что интуиция по большей части оказывается полным отстоем, а чтобы определить, насколько она полезна, надо проверить её на практике.

Так что я включаю диск, дождь капает, мама мурлыкает, и дверь поднимается вверх, при этом не слышно никакого звука, хотя бы отдалённо напоминающего гидравлику.

Мысль, на уровне ощущения пришедшая ко мне из внешнего пространства, такова: идеальная уборка, когда не остаётся ни одной пылинки — ни в коем случае не относится к сильным сторонам мамы и папы.

По четвергам мне приходилось делать уборку на кухне, и если бы потребовалось найти какие-то упущения с моей стороны, следовало бы пригласить целую лабораторию, и ставлю восемь против одного, что они всё равно уехали бы домой, не найдя даже рисового зёрнышка. Говорят, даже Тильте, от которой доброго слова не дождёшься, утверждала, что когда меня в своё время выпустят из тюрьмы, я всегда смогу зарабатывать себе на жизнь уборщиком.

Но после папиной и маминой уборки уж точно что-нибудь должно остаться. Не то чтобы груда дерьма, но парочка лаборантов обязательно что-нибудь бы обнаружила. Умение добраться до самых дальних уголков — это удел избранных. А мама с папой к таковым не принадлежат.

Я снова захожу в найденную нами комнату.

— Закрой дверь, — говорю я.

Тильте меня не понимает, но делает то, о чём я попросил. Стена скользит на место, я остаюсь один в лунном свете.

Не надо больше ничего искать, потому что я вижу это сразу же. И понимаю, как всё происходило. Они торопились. Перенесли багаж сюда, упакованные чемоданы стояли в этом помещении. Сняли все заметки с доски, прибрались в комнате. А всё это время у них, конечно же, была открыта дверь в кладовку. Под конец они. оглядевшись по сторонам, убедились в том, что все следы скрыты, потом вышли и закрыли за собой дверь. Но кое-что они всё же не заметили. Они не заметили, что часть доски для заметок оказалась скрыта поднятой вверх стеной.

Эта часть доски сейчас передо мной, она отливает серебром в отражённом лунном свете. К доске прикреплён клочок бумаги.

♥

Мы сидим за кухонным столом, положив перед собой найденный клочок.

Вырван он из какого-то фирменного блокнота, сверху синим цветом отпечатано «VOICESECURITY». Внизу — три строчки, две первые написаны карандашом, маминым почерком, последняя шариковой ручкой и почерком, который мы так с ходу не можем идентифицировать.

Первая строчка гласит: «Опл. Г. Грис».

«Г. Грис» — это, по всей видимости, Гитте Грисантемум, друг дома, возглавляющая индуистскую общину на мысу Финё и одновременно управляющая в штаб-квартире Банка Финё в Северной Гавани, а «Опл.» — это обычное мамино сокращение для слова «оплачено».

На следующей строчке всего одно слово, и это слово «Dion», за которым следует восемь цифр, которые вполне могут быть номером мобильного телефона, и инициалы А.В.

Шариковой ручкой написан адрес электронной почты: «pallasathene.abak@mail.dk».

Тильте достаёт свой телефон. Поворачивает дисплеем ко мне. На нём написано «А. Винглад» и тот номер телефона, по которому Бодиль звонила, когда они с Катинкой и Ларсом забрали нас и увезли для пыток, казни и заточения в «Большой горе». Номер в телефоне Тильте и номер на листке совпадают.

— А. Винглад, — говорит Тильте, — это имя нам стоит запомнить.

Мы идём к выходу. Задерживаемся в прихожей, чтобы попрощаться с домом. Мой взгляд падает на доску с ключами.

Я показываю на ключ от почтового ящика, с красной биркой. Тильте меня не понимает.

— Ключ блестит, — говорю я. — Это новый ключ, только что от слесаря.

Тут Тильте тоже видит это. Ключ от почтового ящика используется каждый день, наш ключ был потёртым и потемневшим. Кто-то заменил его на новый.

Мы открываем почтовый ящик, ключ к нему подходит. В ящике лежит лишь счёт за воду, мы забираем его с собой и снова садимся у того стола, из-за которого только что встали и за которым ещё недавно получали хлеб наш насущный и насущные утиные бёдрышки.

— Полицейские, — говорю я. — Они сделали копию ключа. И перепутали ключи, когда возвращали наш на место. Наверняка они сделали ещё несколько штук.

— Зачем?

— Ларс и Катинка, они наверняка каждый день достают почту из ящика. Читают письма. Чтобы узнать что-нибудь о маме с папой.

— Почему они не могут просто забирать письма на почте? У полиции есть на это право.

— Для этого нужно решение суда, — объясняю я. — А у них его наверняка нет. И потом пойдут слухи. Ты же знаешь Пюле.

Пюле-почтмейстер всё равно что спринклерная установка. Сведения обо всех жителях Финё поступают к ней сплошным потоком, который она затем распыляет на жаждущие влаги поля.

Тильте кивает.

— Тогда понятно, почему в ящике только одно письмо. За всю неделю их должно было быть по меньшей мере штук тридцать.

Я поднимаю то письмо, которое валялось на полу у входа. Оно из Банка Финё, и на нём нет марок. Я разрываю конверт. На конверте логотип банка, а на том, что внутри, его нет. Это открытка с изображением бога, у которого хобот слона, и сидит он на троне из розовых лепестков, текст приписан от руки, это что-то вроде благодарности за последнюю встречу и заверение в том, что приятно провели вечер, лимонное суфле навечно останется в воспоминаниях автора письма, и, кстати, автор напоминает, что в банке на очереди уже более ста человек, так что хотелось бы получить ответ — и самые искренние пожелания от Гитте Г.

Нам очень хочется знать, на что же Гитте хочет получить ответ, но у нас нет никакой возможности углубиться в это дело, потому что сейчас выходные. Банк Финё закрыт, а во вторник, когда он откроется, мы либо будем уже где-нибудь далеко, либо снова окажемся в наручниках и под замком социальной службы.

И тут Тильте показывает мне на адрес электронной почты на клочке из подвала. Написан он почерком, который при некотором желании можно было бы назвать индивидуальным: он, безусловно, занятный, но при этом почти не разборчив.

— Написано по-датски, но похоже на какие-то китайские иероглифы, — говорит она. — Это Леонора.

♥

Мне бы хотелось постепенно перейти к рассказу о событиях, связанных с первым исчезновением родителей — два года назад. Но прежде всего я намереваюсь коротко описать, как выглядят мама и папа, чтобы, если они вдруг попадутся вам на улице, вы могли опознать их и спрятаться в подъезд или каким-то другим способом избежать встречи с ними.

Оба они уже в преклонном возрасте, отцу сорок лет, а маме будет сорок через год или через два, у неё светлые волосы, а летом она обычно такая загорелая, что в больнице Финё молодые ассистенты, заменяющие летом постоянных врачей, спрашивают её, говорит ли она по-датски, — всякий раз, когда она появляется в травматологическом отделении с Хансом. Тильте или со мной, — а случалось, что за лето мы оказывались там в общей сложности двенадцать раз.

Хотя по возрасту мама относится к категории, которую Тильте определяет как «одной ногой в могиле», она тем не менее во многом похожа на молодую девушку, и поскольку я не хочу ничего от вас скрывать, мне придётся признать, что я не раз замечал по поведению некоторых из моих товарищей — даже тех. у которых, вне всякого сомнения, с головою всё в порядке, что они немножко влюблены в мою мать.

Уже одного этого достаточно, чтобы почувствовать себя каким-нибудь несчастным из Ветхого Завета, которого бесконечно преследует злой рок, но что касается отца, то с ним дело обстоит не лучше или даже хуже — только роли на этот раз меняются.

Многие девочки, приходящие в наш дом на занятия перед конфирмацией — за исключением, конечно же, таких исключительных и уравновешенных, как Конни. — с каждым днём начинают всё больше и больше смотреть на отца так, как Белладонна смотрела на тех кроликов, которыми её кормили, пока мы не отдали её в «Тропический лес» в Рандерсе. А на лице большинства женщин, которым довелось при венчании стоять перед алтарём в церкви города Финё, при вопросе отца, к примеру: «Хочешь ли ты, Теодора Шальная Голова, взять Фригаста Пастуха Гусей, который стоит с тобой рядом, в мужья?», я замечал некоторое колебание. И, к сожалению, сомневаться не приходилось: колебание это вызывалось тем, что Теодору в присутствии отца внезапно посещала мысль, что она, сказав «да» Фригасту, кажется, упускает какую-то великую возможность — вот почему коротенькое слово «да» застревает у неё в горле, пока она наконец не выдавливает его из себя так, словно это следствие промывания желудка.

Леонора Гэнефрюд — тот человек на Финё, который, вероятно, лучше всех разбирается в мужчинах, да, наверное, и в женщинах — считает, что это как-то связано с той печалью, которая читается в глазах матери и отца: кажется, они потеряли что-то, им самим неведомое. Вот эта-то печаль и привлекает ни в чём не повинных мужчин и женщин, и далее детей и молодых людей к нашим родителям, и им хочется прикоснуться к ним и помочь им в их поисках.

В тот вечер, когда мы с Хансом и Тильте обнаружили, что скрывается за этой печалью, наши родители, вместо того чтобы следовать своим привычным извилистым путём, устремились прямо в бездну.

На тот случай, если вы уже давно не бывали в церкви или, может быть, пропустили по болезни или прогуляли кое-какие уроки закона Божьего, я вам тактично напомню, что всё происходящее в церкви, строго говоря, свято, но самое святое — это таинства, в частности, таинство причастия и крещения, а также молитва за всех нас, когда отец читает «Отче наш»; и в тот вечер на кухне Тильте спросила отца, присутствует ли Господь Бог при святых таинствах, и когда она задавала вопрос, он звучал вполне безобидно. Тильте уже не раз беседовала с отцом о религии, и обычно разговоры эти заканчивались мирно.

Тот вечер был как раз одним из тех вечеров, о которых я уже рассказывал — надеюсь, вам они тоже знакомы, — вечер, когда хочется дать своей семье шанс, потому что начинает казаться, что у неё всё-таки есть будущее, во всяком случае в ближайшие пятнадцать минут. Мама занималась тем, что центрировала оси часов, которые она решила смастерить, а отец готовил крепкий телячий бульон — это такой соус, который делают из мяса, костей и трав, в результате чего в доме стоит запах как в морге. Потом отец долго его варит, пока тот не затвердеет так, что им можно было бы набивать диванные подушки, если бы только это не было ужасающим свинством. Отец с головой ушёл в свои кастрюли, бульон получается наваристым, и царит прекрасное настроение, вот он и ухватывается за вопрос Тильте, словно ему кинули мячик, и говорит, что Бог повсюду, словно своего рода бульон, сваренный на Святом Духе, но в таинствах он присутствует в виде наваристого бульона, в очень концентрированном и благовонном варианте.

Говоря это, он излучает довольство собой — столь же концентрированное, по нему видно, что он доволен: он сообщил нечто педагогически и теологически ценное. Но Тильте не останавливается.

— Откуда мы это знаем? — спрашивает она.

— В первую очередь непосредственно из Нового Завета. — отвечает отец.

— Но папа, — продолжает Тильте, — возьмём, к примеру, крещение: не помню, чтобы где-то в Библии Иисус крестил детей, он крестит взрослых, так что крещение детей происходит не из Библии, откуда же оно взялось?

Настроение в кухне начинает меняться. Дыхание Баскера становится более учащённым, а мама приподнимает голову от часового механизма. Нам всем понятно, что Тильте задумала, я в таких случаях употребляю выражение «обращение Чингис-хана». Объяснение ему вот какое: когда подумаешь о великих пугалах мировой истории, о катастрофических личностях, таких как Гитлер, Чингис-хан или либеро[8] команды с острова Лэсё, который сбил Ханса с ног и сломал ему голень, так вот, когда думаешь о них, то возникает желание, чтобы они встретились с Тильте, потому что она может кого угодно загнать в сибирские топи, где им и место — и вот это-то она сейчас и вознамерилась проделать с отцом.

— Крещение детей, — говорит отец, — берёт начало из Средневековья, когда многие дети умирали в младенчестве, это была попытка спасти их души.

Тильте встаёт и направляется к отцу.

— Если крещение младенцев происходит не из Библии, — говорит она, — как же ты тогда можешь быть уверен, что Святой Дух присутствует при этом, почему ты уверен, откуда ты это знаешь?

— Я это чувствую, — говорит отец.

Лучше бы он этого не говорил. Но он пятится назад в болото, а в такой ситуации годятся все средства, чтобы тебя не засосало.

Проблема в том, что мы, дети, и Баскер слышим, что здесь отец лукавит.

Когда отец читает проповеди, он во всех подробностях пытается передать атмосферу в Палестине во времена Иисуса. Папа и мама дважды были на курсах священников в Израиле, из этих поездок отец черпает вдохновение для описания неба, солнца, ослов и скопления людей, и, если честно, отец умеет читать проповеди так, что чувствуешь песчинки на зубах и понимаешь, что сейчас у тебя будет солнечный удар, несмотря на то, что ты сидишь в церкви города Финё пасмурным воскресным днём накануне Рождества.

Но когда он перестаёт описывать атмосферу и переходит к самим событиям, к тому, что же всё-таки произошло во время преображения на горе, где Иисус увидел Бога в облаке, и когда ему приходится объяснять, что Иисус имел в виду, когда говорил: «Царство Моё не от мира сего», и действительно ли он ходил по воде, и как же всё-таки обстоит дело с воскрешением плоти, то есть как же мы обретаем своё тело в Раю, после смерти — что вообще-то было бы прекрасно, в том числе и для того телёнка, который предоставил своё тело для бульона, так вот, когда ему приходится всё это объяснять, он перестаёт звучать естественно, он начинает говорить как человек, который заучил какие-то слова наизусть и теперь бубнит их, а на самом деле в глубине души сам в них не верит.

Больше всего мы с Тильте, Хансом и Баскером не выносим, когда папа и мама не могут быть самими собой, а становятся кем-то другим, вот поэтому-то Тильте и оттесняет отца всё дальше в болото.

— Как ты это чувствуешь, папа?

Нет, она не лукавит. Это совершенно серьёзный вопрос. И тут происходит нечто удивительное. Отец смотрит на Тильте, потом обводит взглядом всех нас и говорит: «Я не знаю».

На глазах у него появляются слёзы.

Нельзя сказать, что никому не доводилось видеть, как отец плачет. Если вы женаты на такой женщине, как моя мать, которой свойственно забывать обо всём на свете, включая своего мужа, детей и собаку, как только ей приходит в голову мысль сделать механические наручные часы, и вот она двадцать четыре часа напролёт центрирует оси шестерёнок, а при этом мы, дети, и отец предоставлены самим себе, так вот, если у вас такая жена, то необходимо не реже чем раз в две недели выплакаться на плече у добрых друзей, что отец наверняка и делал, используя для этого плечо полицейского Бента или спасателя Джона.

Но при нас он никогда не плакал. Если мы и видели его слёзы, то лишь в церкви, когда он, произнеся какую-нибудь величественную фразу, мог прослезиться от волнения и благодарности — ведь Господь Бог распорядился послать на Финё такого замечательного священника, как он. Случалось, он мог всплакнуть на похоронах из сострадания к родственникам, ведь нельзя не признать, что сострадание у моего отца столь же развито, сколь и самоуверенность.

Но хотя способности к состраданию, как. впрочем, и самоуверенности, ему не занимать, их ни в коем случае нельзя сравнить с тем, что мы сейчас наблюдаем. А видим мы то, что присутствовало в отце всегда, но лишь сейчас вышло наружу, и поначалу у нас не хватает слов. Но тут отец выходит из кухни, а вслед за ним и мать, а Тильте, Ханс, Баскер и я смотрим друг на друга. На мгновение мы замираем, и тут Тильте внезапно говорит:

— Они — смотрители слонов, вот в чём беда мамы с папой. Сами того не зная, они должны всё время присматривать за слонами.

Мы понимаем, что она имеет в виду. Она хочет сказать, что у матери и отца внутри есть нечто, гораздо большее, чем они сами, и это им не подвластно, и впервые мы, дети, отчётливо понимаем, что это такое: они хотят знать, что такое Бог, они хотят встретить Бога, вот почему им так важно знать, что он присутствует при священных таинствах. Не только отцу, но и матери, именно ради этого они в первую очередь и живут, вот эти устремления и ложатся печалью вокруг глаз, они огромны как слон, и мы понимаем, что на самом деле они неосуществимы.

Конечно же, в тот вечер мы больше не приставали к матери и отцу — мы же не садисты какие-нибудь. Но мы увидели то, что невозможно забыть. Мы увидели их внутреннего слона в натуральную величину.

Очень может быть, что эти слоны всегда жили в душе матери и отца, возможно, они даже родились с ними. Но до того вечера на кухне они были словно прикрыты какой-то крышкой. В каком-то смысле разговор Тильте с отцом помог снять эту крышку. И в последующие недели и месяцы нам и всему миру довелось стать свидетелями того, как слоны вылупились из куколок, расправили крылышки и запорхали вокруг нас, надеюсь, вам понятен образ, он, может быть, не очень-то соответствует законам биологии, но тем не менее вполне отражает действительное положение вещей.

Но поскольку для меня этот фрагмент прошлого мучителен и полон живых и болезненных деталей, я бы хотел на время оставить эту тему и обратиться к настоящему моменту, когда мы с Тильте покинули усадьбу и отправились к Леоноре Гэнефрюд.

♥

Леонора Гэнефрюд, скрестив ноги, сидит на полу, и хотя наш местный Дом престарелых для неё уже не за горами — ей по меньшей мере пятьдесят, — даже я. известный своей сдержанностью относительно внешности женщин, даже я могу сказать, что смотреть на неё — сплошное наслаждение. Отчасти это, конечно, объясняется тем, что на ней красный наряд тибетской монахини, отчасти тем, что она загорелая и лысая и похожа на Сигурни Уивер в фильме «Чужой 3». Она говорит по телефону, машет нам, чтобы мы подошли поближе, и мы с Тильте садимся, а она в это время заканчивает разговор.

— Ты проходишь через Львиные ворота в Альгамбре, — говорит Леонора. — Ты совершенно голая. И у тебя очень аппетитная розовая попка.

Телефонная трубка лежит на столе и включена на громкую связь. Так что мы слышим, что у дамы на другом конце провода грубый и злой голос.

— Никакая у меня не аппетитная попка. У меня задница, как запасное колесо от машины.

— Дело не в размерах, — объясняет Леонора. — Просто так следует говорить. У меня есть клиентки с задницами с колесо трактора. И тем не менее мужики штабелями укладываются перед ними. Уж если на то пошло, то колесо трактора может стать смертельным оружием.

Мы находимся в доме, похожем на тибетскую средневековую постройку, но на самом деле построен он менее года назад по особому проекту, и одно только строительство — включая джакузи и финскую сауну — обошлось в пять миллионов. Стоит дом на вершине самого высокого утёса Восточной горы, и из него открывается вид на Море Возможностей. Это скромное здание — личный монастырь Леоноры, а Леонора, кроме всех своих остальных занятий, ещё и главная монахиня ретрита буддистской общины Финё, в которой насчитывается уже целых одиннадцать учеников, и в настоящее время она сидит в трёхлетием ретрите. Это означает, что она дала обет находиться в этом классном домике в течение трёх лет и не покидать ВОСТОЧНУЮ гору, жить на рисе и овощах, медитировать и пребывать в одиночестве.

Мы с Тильте приехали сюда на «мерседесе» Торласиуса-Дрёберта, кто-то, возможно, счёл бы это кражей, но мы с Тильте не разделяем такую точку зрения. Мы считаем, что одолжили его. потому что зачем Торкилю Торласиусу сейчас машина — ведь он сидит в изоляторе временного содержания, да к тому же машине вредно слишком долго стоять, двигатель и аккумулятор время от времени нужно выгуливать.

Тильте кладёт обрывок бумаги перед Леонорой и указывает на запись.

— Это твой почерк, Леонора.

Выражение лица Леоноры меняется, искренняя радость при виде нас омрачается.

— Это не я, — говорит она. — Это не мой почерк.

Леонора Гэнефрюд — программист и компьютерный гений. В нашем доме так много компьютеров, mp3-проигрывателей, мобильных телефонов и всяких сложных устройств, что мы живём в постоянном электронном коллапсе, с которым справляемся лишь потому, что Леонора не только друг дома, но и наш компьютерный доктор. Она занималась программным обеспечением чуть ли не для всего острова, и когда она сделала программу для оценки рисков инвестиционному отделению Банка Финё, филиалы которого работают и на островах Лэсё, Анхольт и Самсё, её заметили и в остальной части страны, многие компании пытались заполучить её, но она отказалась от всего, чтобы посвятить себя затее, которую разработала совместно с Тильте и которую она называет «Культурно-сексуальная консультация».

Началось всё с того, что Леонора стала зарабатывать обычным сексом по телефону, а также предлагать свои услуги по уходу за садом — ей ведь надо было платить за учёбу. Она всегда утверждала, что для профессионального развития следует приобретать навыки в какой-то узкой сфере, и, работая садовником, она выбрала своей специализацией кладбища. В какой-то момент Леонора руководила благоустройством всех трёх кладбищ на Финё, а что касается телефонного секса, то специализацией её стали люди, которым для того чтобы чувствовать себя в форме, необходимо представлять себя в окружении культурных достопримечательностей. Тут-то она и начала обращаться к нам с Тильте. Самой Леоноре иногда не хватало культурного багажа, так что когда к ней, например, обращался клиент, который хотел представить себе, что всё происходит под куполом Брунеллески, то она платила нам с Тильте символическую сумму, чтобы мы отправились в библиотеку или поискали в интернете информацию о том, где же всё-таки находится этот купол, и мы находили фотографии и помогали ей описывать, как выглядит помещение.

Наше сотрудничество развивалось, её клиентура росла, и у Тильте возникла одна идея. Тильте удивлялась, почему мужчины никогда не хотят, чтобы их жёны участвовали в тех историях, которые Леонора рассказывает им по телефону. Случалось, что мужчины хотели видеть в своей истории многих персонажей: мужчин, женщин, поросят, коров и куриц, и происходить всё должно было в галерее Шепотов или Уффици — но их жёны при этом никогда не присутствовали, и когда мы спросили Леонору почему, она ответила, что это слишком скучно. Тогда Тильте предложила Леоноре каким-то образом внедрять жён в эти истории, произнося, например, такое: «Мы стоим на площади Сан-Марко, и я хлопаю тебя по заднице спортивным луком, а потом протягиваю его твоей жене, и она восемь раз смачно охаживает им тебя сзади».

Леонора некоторое время противилась, но потом всё-таки последовала этому совету, и после преодоления некоторых сложностей на первом этапе предприятие увенчалось полным успехом, а Тильте уже была готова к следующему шагу.

Следующий шаг состоял в том, что Тильте спросила Леонору, а почему бы мужчинам не предложить своим жёнам заниматься с ними телефонным сексом, и тут Леонора, которая тогда находилась в процессе своего первого трёхлетнего ретрита, позабыла о медитативном равновесии и начала громко возмущаться — всё это происходило в моём присутствии, — крича, что Тильте сама не понимает, что говорит, ведь если жёны своим умом дойдут до всего этого, то конец её бизнесу. Тильте же ответила, что жёны сами ничего не смогут без помощи Леоноры, ей надо будет объяснить мужчинам, что они должны уговорить своих жён позвонить Леоноре, и тогда она научит их говорить всякие возбуждающие слова по телефону. И в этот раз на начальном этапе всё шло не слишком гладко, но в итоге Леонору опять ждал, можно сказать, грандиозный успех. Теперь она по гроб жизни благодарна нам, в первую очередь Тильте, и говорит, что та помогла ей решить историческую проблему, а именно понять, что могут предпринять монахи и монахини великих мировых религий, чтобы заработать себе на пропитание. В прежние времена их финансировали щедрые дарители, или же они жили подаянием, но на острове Финё вряд ли найдутся люди, готовые платить за то, чтобы Леонора или Андерс из Рандерса по три года не вылезали из ретрита.

Вот почему в глазах Леоноры, когда она видит нас с Тильте, всегда зажигается огонёк, и поэтому стоит обратить внимание на ту тень, которая падает на наше общение, когда она видит свой собственный почерк на лежащем перед ней листке.

— Это не мой почерк, — повторяет Леонора.

Мы молчим.

— Вам-то это зачем?

— Папа с мамой куда-то исчезли, — объясняет Тильте.

Леонора рассказывала нам с Тильте, что, по словам Будды, если ты заточен в обычной реальности и не нашёл дверь и не убежал, то даже если ты и считаешь, что у тебя всё хорошо, это не имеет никакого значения, потому что неприятности подстерегают тебя за углом — чему сама Леонора и является живым примером. Когда мы пришли, она была в прекрасном настроении: рис, бобы, мантры и вид на Море Возможностей. Теперь же она выглядит как мокрая курица.

Я сажусь с ней рядом, похлопываю её по плечу. Людям, которые по три года живут на рисово-бобовой диете, наверняка частенько не хватает чужого прикосновения, пусть даже они и научились получать удовольствие от монашеских обетов и джакузи. Тут снова работает наше с Тильте разделение труда: Тильте работает жёстким ёршиком для мытья бутылок, я — мягкой метёлкой для смахивания пыли.

— Я помогла им с одним сайтом, — говорит Леонора.

— Что это за сайт?

Леонора молчит. Ситуация складывается непростая. Леонору я бы без всяких сомнений назвал другом дома. Но тем не менее она что-то не торопится с ответом. А времени у нас совсем нет. Мы должны учитывать, что ещё немного — и Ларс с Катинкой нас найдут, при этом мы с Тильте не можем возлагать слишком много надежд на их пусть даже и серьёзную влюблённость, которая вполне может перерасти в истинную любовь с последующей полицейской свадьбой, всё равно — это не помешает им выполнить служебные обязанности и упечь нас с Тильте в заключение неизвестно на сколько, снова надев на нас синие браслеты. В этой ситуации мы с величайшим сожалением вынуждены прибегнуть к наиболее радикальным из имеющихся в нашем распоряжении средств.

— Леонора, — говорю я. — Мы считаем тебя другом дома. Поэтому для твоего же блага хочу предупредить тебя, чтобы ты была поосторожнее с Тильте. Ты знаешь её с лучшей стороны. Она полна фантазий и всегда готова помочь. Но я, её брат, знаю, что у неё есть и другая сторона. Которая проявляется, когда на неё начинают давить. Как, например, сейчас. Нам необходимо найти родителей. Тильте заботится в первую очередь обо мне. Мне ведь всего четырнадцать, Леонора. Как четырнадцатилетний мальчик сможет жить без матери?

Леонора бросает на меня ошалелый взгляд, и мне кажется, я понимаю, о чём она думает. Она подумывает, а не поинтересоваться ли у нас с Тильте, не возникала ли у нас в связи со сложившейся ситуацией мысль: может, с такими непредсказуемыми родителями. как наши, лучше вообще быть сиротами?

Врать не буду, мне и самому приходила в голову такая мысль — и сегодня, и множество раз до этого. Но сейчас, как мне кажется, не самый подходящий момент, чтобы развивать эту тему.

— Кажется, речь шла о судоходной компании «Беллерад», — говорит Леонора.

— И чего нм там надо было? — спрашиваю я.

Леонора молчит.

— Боюсь, — говорю я, — что Тильте можно довести до того, что она тебя заложит, Леонора. Ты ведь занималась хакерством для мамы и папы. А может, она опустится и до того, что предложит Налоговому управлению взглянуть на то, как ты платишь налоги со своей маленькой домашней индустрии. И честно говоря, Леонора, мне совсем не хочется, чтобы полицейский Бент вывел тебя из твоего ретрита. Наш отец каждый год встречается со священником тюрьмы Грено по время «винных поездок» по монастырским погребам в Тоскане — на курсах священников. Тот священник рассказывал отцу, что в тюрьмах так шумно, что не слышно своего собственного голоса на вечерней молитве. Как же тогда с медитацией, Леонора?

— Я не знаю.

Я терпеливо поглаживаю её руку.

— Леонора, — говорю я. — Не стоит лгать маленьким детям.

— Это была переписка. Там всё было закодировано, два раза надо было вводить пароль. И документы были зашифрованы. TripleDES — это сложное тройное шифрование, похожее на банковское. Мне пришлось потратить два дня, чтобы подобрать алгоритм. Пришлось воспользоваться сервером Банка Финё. Это единственный достаточно мощный сервер на острове.

Всё это время Тильте стоит у окна к ней спиной. Теперь она поворачивается к Леоноре.

— О чём там шла речь?

— Это была переписка нескольких человек. Они подписывались инициалами, все, за исключением одного. Поуль Беллерад. Там была ещё какая-то аббревиатура. Я заинтересовалась именем и аббревиатурой. Поуль Беллерад — судовладелец, о нём написано две страницы в «Биографическом справочнике знаменитостей». Упомянуты награды, которые он получил за границей. И все те правления, членом которых он является. Аббревиатура — это название какой-то взрывчатки. Может, ваши родители планируют что-то строить у себя в саду? В нашем скальном грунте без неё ведь даже колодец не сделаешь.

— Да, — говорю я. — Очень может быть.

— Там было ещё что-то об огнестрельном оружии. Может быть, ваша мама выполняет какой-то оборонный заказ? Решает какую-нибудь техническую задачу?

— Не исключено, — говорю я.

В маленьком храме полная тишина. Все мы четверо погружены в задумчивость и в себя. Мы прекрасно осознаём, что вот уж чего мы ни за что не хотели бы увидеть в руках таких личностей, как отец и мать, так это оружие и взрывчатку.

Леонора указывает на карандашные заметки.

— Этот электронный адрес был в отдельном документе, — говорит она. — Вместе со словом «брахмачарья». На санскрите это значит «воздержание», особенно в значении «сексуальное воздержание». С какой стати оно упоминается в переписке судовладельца?

— Это всем полезно, — говорит Тильте. — В том числе и судовладельцам.

Мы одновременно переводим взгляд в сторону моря. На горизонте исчезают последние следы заката, цвета уже пропали, осталось лишь слабое свечение. Я представляю себе, как всё это было. Леонора сидит рядом с мамой и отцом в нашем доме, перед монитором. Тильте когда-то сказала мне, что, когда Леонору осаждали хэдхантеры, она отказалась от богатства и славы в первую очередь потому, что её гораздо больше интересует происходящее в душах людей. А секс и зашифрованная информация — это две дорожки вглубь человеческих душ.

♥

Это действительно мистика — как братья и сёстры, выросшие в одних и тех же условиях, могут стать такими разными? Возьмите, к примеру, меня. Тильте и Баскера.

Многие из наших хороших знакомых на Финё утверждают, что Питер, сын священника — такой вежливый и воспитанный мальчик, что если он не станет профессионалом в «Астон Вилла», то откроет школу по подготовке послушных детей.

Я всегда придерживаюсь одного правила: неприлично заглядывать в личные тайники людей, и храм Леоноры на скале для меня не исключение. Но Тильте и Баскер такого правила не придерживаются. Они суют свой нос повсюду — где бы ни оказались. Когда приходишь с ними в гости, Тильте тут же начинает разгуливать по всему дому. Разговаривая с хозяевами и интересуясь, как у них дела, она открывает ящики, заглядывает в их календари и телефонные книжки, спрашивает, какие у них планы на сегодняшний день и чей это номер тут записан. И все относятся к этому спокойно, никто не мешает Тильте переворачивать всё вверх дном и изучать бирки на одежде, вероятно, люди чувствуют, что вообще-то в этом нет никакого злого умысла, это просто проявление любопытства — такого сильного, что ни у кого не получается ему противостоять.

Вот и сейчас, пока мы разговариваем с Леонорой, Тильте бродит по комнате, открывает ящики, достаёт из них какие-то вещи, разглядывает их и кладёт обратно, и в какой-то момент отодвигает занавеску, за которой стоит упакованная дорожная сумка.

— А я думала, ретрит покидать нельзя, — говорит Тильте.

— Его Святейшество Далай-лама приезжает в Копенгаген, — объясняет Леонора. — Собираются все датские буддисты.

— А что Его Святейшеству понадобилось в Копенгагене? — спрашивает Тильте.

— Там будет международная конференция. Встреча представителей всех крупных мировых религий. Впервые в истории. Речь пойдёт о религиозном опыте. Участвуют учёные, религиозные лидеры и практикующие верующие. Называется конференция «Великий Синод».

Если бы мы находились у нас дома — в доме священника. я бы сказал, что по комнате пролетел тихий ангел. Но ведь Леонора буддистка, а благодаря занятиям религиозной литературой в библиотеке Финё и интернету мы с Тильте выяснили, что небесные существа в буддизме называются дэвы, так что, строго говоря, следовало бы сказать, что через комнату пролетел тихий дэва.

— А как ты туда собираешься ехать? — спрашивает Тильте.

— Меня заберёт Лакшми, — отвечает Леонора. — На катафалке. А потом мы заедем за ламой Свеном-Хельге, Гитте Грисантемум и Синдбадом Аль-Блаблабом.

Лакшми на самом деле зовут Бермуда Свартбаг Янсон, она член индуистского ашрама на Финё, а ашрам этот, как я уже говорил, возглавляет Гитте Грисантемум, носящая духовное имя Антомоуна Ма, что означает Мать Тишины. Гитте и её муж когда-то унаследовали свиноферму на окраине города Финё, но наш муниципалитет её закрыл — даже мы, жители Финё, вообще-то привычные ко всему, считаем, что не со всякой вонью поблизости от своего жилья можно мириться. К тому же во время кормёжки на ферме стоял такой шум, словно это вольер со львами: может быть, поэтому Гитте и получила имя, связанное со словом «тишина». Когда ферму закрыли, она договорилась со своими работодателями в Банке Финё, что возьмёт отпуск, и на несколько лет уехала в Индию, а когда вернулась домой, у неё уже было новое имя, она носила белую одежду, а на голове маленькую золотую корону — после работы. Она начала также преподавать йогу и медитацию, и постепенно учеников у неё стало прибывать, они тоже стали носить белую одежду и называться новыми именами, а несколько лет назад они купили землю на мысе Финё. Все они весьма милые люди, в нашем местном сообществе их любят и уважают, надо только привыкнуть к их именам.

— Сегодня воскресенье, — говорит Тильте. — До среды парома не будет. Как вы доберётесь до материка?

— Паром не нужен. — отвечает Леонора. — Нас отвезут прямо в Копенгаген. На «Белой даме Финё».

Не могу сказать, что мы с Тильте и Баскером задумались. Когда перед тобой открываются огромные, но при этом непредсказуемые и небезопасные перспективы, от одних только мыслей толку мало. Вместо этого следует обратиться к чувствам, и мы, все трое, обращаемся вглубь себя — туда, где рождаются великие идеи.

— Почему на «Белой даме»? — спрашивает Тильте.

«Белая дама Финё» — судно чуть пониже рейсового парома, зато гораздо длиннее. Построили его на верфи Грено для арабского нефтяного шейха и его гарема, на нём сорок две каюты с золотыми кранами и бассейн, а в носовой части располагается гинекологическая клиника. Выкрашено судно в цвет взбитых сливок, электроники в нём набито больше, чем в нашем доме и дюжине истребителей F-16, вместе взятых, и владеем мы с Тильте и Баскером этой инсайдерской информацией, потому что маму семь раз вызывали, чтобы помочь инженерам с верфи привести в порядок стабилизаторы, и дважды она брала нас с собой.

— Калле Клоак — один из спонсоров конференции, — добавляет Леонора.

Внутри у нас с Тильте и Баскером одновременно созрело важное решение — при этом мы не обменялись ни единым взглядом. Мы решили, что теперь на «Белой даме» станет на трёх пассажиров больше, и пассажиры эти Баскер, Тильте и я. Тому есть две причины. Во-первых, нам предоставляется исключительная возможность сбежать на материк. Но дело не только в этом. Хотя у нас и нет никаких прямых доказательств, но очень трудно представить себе, что исчезновение мамы и папы никак не связано с этой конференцией, а встреча высокопоставленных иностранных гостей, стремящихся узреть Бога, с нашими родителями и их внутренними слонами ничего хорошего не предвещает, так что нам просто необходимо как можно быстрее во всём этом разобраться.

В это мгновение мы слышим звук двигателя, темноту пронизывает сноп света, и перед храмом появляется транспортное средство, которое выглядит как катафалк, предназначенный для похорон на Луне.

♥

Автомобиль, остановившийся у монастыря Леоноры, действительно катафалк, а значит, он чёрного цвета, сзади у него большие стеклянные двери, в нём предусмотрено место для гроба и цветов, и ещё он хорошо подходит для создания необходимой атмосферы: Бермуда Свартбаг Янсон плавно трогается с места, а у родственников покойного при этом возникает ощущение, что автомобиль отчаливает прямо на Небеса.

Если сравнить его с другими катафалками, то этот производит гораздо более сильное впечатление — белые номера, полный привод, к тому же он на полметра выше, чем его конкуренты, и на полтора метра длиннее, потому что в нём кроме места для гроба предусмотрено ещё семь дополнительных сидений — ведь Бермуда иногда возит местных детей в школу — кроме того, ей надо ещё возить и своих четверых детей, а также иметь возможность, преодолевая двухметровые сугробы, добираться до самых отдалённых уголков острова, если потребуется помощь какой-нибудь рожающей дома женщине. Короче, человеку, не понаслышке представляющему себе жизнь на Финё, автомобиль этот вовсе не кажется чем-то странным.

А вот что кажется странным, так это то, что на сей раз в машине стоит белый гроб.

— Это Вибе из Рибе, — объясняет Бермуда. — Её нужно отвезти в Копенгаген. Чтобы получить благословение. От Да Свит Лав Ананды.

Баскер скептически принюхивается к гробу.

— Но она же уже давным-давно умерла! — говорит Тильте.

— Десять дней назад. Но она заморожена. В гробу есть холодильная установка.

Да Свит Лав Ананда — это индийский гуру Гитте Грисантемум. Я думаю о нём с сочувствием. Вибе из Рибе много лет торговала мороженым в киоске на набережной и прославилась тем, что в жаркие дни — когда она боялась, что у неё кончится мороженое — продавала детям полые шарики, надеясь таким вот неправедным способом растянуть свои запасы. Но храни Господь её душу.

Мы садимся в машину. Пока что никто не интересуется, почему это мы оказались здесь. Скажу без всякого преувеличения, что для большинства жителей острова мы с Тильте и Баскером нечто вроде талисмана; люди уверены, что стоит только нам появиться, как все планы начинают осуществляться и исчезают последние препятствия, а вокруг воцаряются доброжелательность и веселье.

Машина выезжает с парковки, пересекает заросли травы-песчанки и выбирается на дорогу. Я сжимаю руку Тильте и поглаживаю Баскера, у нас троих возникает ощущение, что мы, несмотря на всю серьёзность ситуации, движемся в правильном направлении.

Думаю, мне стоит воспользоваться этой передышкой — пока мы едем в полноприводном автомобиле, пересекая Большую вересковую пустошь, покрывающую восточную часть острова вплоть до самого леса — и более подробно рассказать вам, что затеяли родители после того вечера на кухне, когда Тильте спрашивала отца о таинствах.

В следующее воскресенье — а это было шестое воскресенье после Дня Богоявления — отец в своей проповеди рассказывал о Преображении на горе.

Как я уже говорил, отцу этот текст даётся нелегко. Пока он описывает, как Иисус и апостолы поднимаются на гору, всё идёт как по маслу, тут он звучит то ли как проводник через Альпы, то ли как руководитель отряда бойскаутов, но когда он доходит до того места, где над экспедицией нависает облако, то начинает чувствовать некоторую неуверенность и как-то бездушно отбарабанивает текст — его нетрудно понять, ведь тут как раз и возникает море вопросов, к примеру: если Бог может говорить с апостолами и Иисусом, то тогда он должен быть похож на человека, и как тогда этот человек выглядит, и что можно сделать, если сам хочешь услышать Бога, и как Спаситель может беседовать с умершими пророками — на все эти вопросы у отца практически нет ответов, так что он даже не решается поднимать их, он прекрасно это осознаёт, и одновременно боится признать это, и при этом очень расстраивается, что боится, — вот почему, дойдя до этого места, он начинает говорить так, будто рот у него полон каши. А на церковной скамье перед ним сидим мы: трое детей и Баскер — в страшном смущении, сочувствуя ему и не зная, что делать.

И тут происходит небольшой природный катаклизм. Церковь Финё внезапно окутывает туман — как раз в тот момент, когда отец читает про то, как Иисуса окутало облако.

Нет ничего странного в том, что церковь, да даже и весь остров Финё, неожиданно окутывает туман, ведь мы находимся посреди Моря Возможностей и ещё каких-то тёплых и холодных воздушных потоков, про которые мой брат Ханс мог бы прочитать обстоятельную и занудную лекцию. Всё это совершенно обычное дело. Когда отец начинает предложение, на голубом небе сверкает солнце, как будто Финё — это жемчужина Средиземного моря, а когда он заканчивает его, вокруг уже туман, церковь как будто упакована в вату, такое у нас не в первый и не в последний раз — и продолжается это обычно не очень долго. Но на сей раз происходит следующее: когда отец доходит до того места, где говорится, что с облака раздался голос, вот в это самое мгновение с колокольни слышится удар большого колокола.

Этому факту позднее найдётся простое объяснение: после службы мы с Тильте и мамой поднимаемся на колокольню и обнаруживаем там сову-сипуху, которая влетела прямо в колокол, и сначала нам кажется, что она погибла, но мама кладёт её на колени и гладит ей лоб, тут сова открывает глаза и смотрит на маму влюблённым взглядом, так что меня прошибает пот, но здравый смысл всё-таки побеждает, и сова, вспомнив, что она сова, а не герой-любовник, с криком взвивается в воздух и исчезает под крышей.

Но, к сожалению, это произойдёт лишь спустя некоторое время. А там, в церкви, никто не думает о естественных объяснениях, люди просто цепенеют, оглушённые ударом колокола.

Возможно, в тот момент ещё можно было бы как-то всё исправить, возможно, мы могли бы со временем вернуть папу и маму. Но тут всё необратимо меняется.

Я не могу исключить того, что за природными явлениями и изменениями погоды стоит какой-то высший разум, и это не просто стихийные явления, но если причиной случившегося в то воскресенье стало что-то иное, кроме атмосферных процессов, то это точно были тёмные, демонические силы. Когда отец заканчивает проповедь, туман, который до этого момента окутывал церковь, как вата на рождественской композиции, приходит в движение, внезапно в этой вате возникает просвет, а через него светит средиземноморское солнце, и луч. проникший сквозь верхнюю часть окна, падает на алтарную картину.

Картина на алтаре церкви Финё относится к доисторическим временам и популярна, как кинозвезда, о ней написаны толстенные книги, и толпы туристов приезжают, чтобы посмотреть на неё, а в туристической брошюре на развороте помещена её полноцветная репродукция.

По моему мнению, эта картина была написана предками тех, кто сочинял патриотические песни о Финё, в которых остров называется младенцем, покоящимся в синей люльке Каттегата, и картина эта служит неоспоримым доказательством того, что если у человека совсем плохо с головой, то на одном поколении это может и не закончиться. Если поэт-потомок совершенно потерял чувство реальности, из этого отнюдь не следует, что у него не может оказаться предка-художника, которому судьба так промыла мозги, что в голове вообще ничего не осталось.

На картине этой, разумеется, изображено море с рыбачьими лодками, и море это похоже на slush ice,[9] который продают в парке Тиволи Фрихиден в Орхусе, а лодки похожи на плавающие ванны. Но центральное место на картине занимает Спаситель, сидящий рядом с бедолагой, из которого он изгнал бесов, и с бесами, обращёнными в поросят, напоминающих медведей гризли. Спаситель менее всего похож на человека, которому вообще может прийти в голову мысль реализовать хотя бы один из тех планов, которые, как говорят, он осуществил всего за какие-то три года — он выглядит так, что любая из свиней могла бы сожрать его на месте.

Но тем не менее со всеми прихожанами что-то вдруг происходит: без всякого преувеличения скажу, что люди словно околдованы, и дело вовсе не в солнечном луче, дело в отцовском выражении лица, я бы назвал его многозначительным — всем своим видом он намекает, что происходящее здесь не случайно, и в некотором смысле именно он всем и управляет.

Мы, дети, смотрим на него, пытаясь поймать его взгляд, но у нас ничего не получается, а он собирается уже спускаться с кафедры, и тут случается самое неприятное. Порыв ветра распахивает дверь, ведущую в притвор, а затем и дверь в саму церковь.

Конечно же, всё дело в том, что двери просто плохо закрываются, с ними вечно что-то не в порядке, а внезапные порывы ветра это не то событие, на которое мы на острове вообще обращаем внимание, пока ветер не усилится настолько, что начнёт срывать камышовые крыши и перебрасывать в порт вагончики для продажи сосисок — но сейчас совсем не тот случай. В этот самый момент всем вдруг начинает казаться, что ветер дует с особой силой, и вот отец уже не может противостоять искушению и не воспользоваться этим. Когда полицейский Бент и спасатель Джон поднимаются с места, чтобы закрыть двери, отец поднимает руки и говорит: «Остановитесь! Не закрывайте двери! К нам пришли».

Он не говорит, кто именно пришёл, но в этом и нет необходимости, потому что вся церковь понимает, что это Святой Дух — в итоге публика в полном восторге.

Когда служба заканчивается, и мы проходим через притвор, где отец пожимает руки прихожанам, мы с Хансом и Тильте замечаем, что у него какое-то новое, незнакомое выражение лица, и мы знаем, что оно нам напоминает, — оно такое же, как и у Спасителя на алтаре.

Поравнявшись с отцом, Тильте останавливается.

— Это была случайность, — говорит она.

Отец улыбается ей. Стоящим поблизости его улыбка, возможно, кажется наидобрейшей; нам, детям, она кажется безумной.

— Провидение часто использует случайности, — отвечает ей отец.

Мы смотрим на него. И нам троим всё понятно. Внутренний слон надувается, словно шарик с гелием.

— Папа, — говорит Тильте. — Ты отвратительный мошенник!

К сожалению, это был последний случай, когда думающий человек попытался что-то донести до отца, и на самом деле Тильте до него так ничего и не донесла, он лишь ещё шире и ещё добрее улыбается.

— Дорогая моя, — говорит он Тильте, — ты сама не понимаешь, что говоришь.

♥

Надеюсь на ваше понимание — мне придётся на минутку вернуться в луноход Бермуды, потому что она внезапно съезжает на обочину, выключает двигатель и гасит фары, и, поверьте мне, нас окружает кромешная тьма.

Финё — одно из тех мест в Дании, где ночью бывает по-настоящему темно. Далеко позади остался город Финё, перед нами за большим лесом скрывается Северная Гавань, дома между этими двумя городами немногочисленны, и стоят они друг от друга не близко, а луна куда-то спряталась, что, пожалуй, очень мудро с её стороны в такую ночь.

Вокруг нас ощущается то пустынное пространство, которое типично для Финё: на острове нет ни одного места, которое находилось бы менее чем в пятидесяти километрах от ближайшей большой земли — а это Швеция, и места там тоже пустынные. У нас с Тильте есть теория о том, что на Финё наиболее благоприятные условия для поиска той самой двери, потому что мысли — это препятствие, они держат тебя в тюрьме, а тут мысли как будто ускользают из твоей головы и уносятся в космос — обстоятельство, которое, конечно же, должно отягощать и осложнять жизнь таких людей, как, например, Александр Бистер Финкеблод и Кай Молестер Ландер, у которых и так-то мыслей немного, а если какие и есть, то не лучшего качества. Но таких как мы с Тильте, у которых голова настолько переполнена гениальными идеями, что всё время приходится опасаться, что череп треснет от их давления, пустота и пространство освежают, как писал поэт. Эти слова я процитировал в туристической брошюре, ведь это я сочинил ту её часть, которая называется «Ночь на Финё» — Тильте и Дорада Расмуссен решили, что с моим прошлым по части ночных прогулок у меня больше опыта, чем у кого-либо другого.

— Что-то не так? — спрашивает Бермуда.

Невозможно быть одновременно распорядителем похорон и акушеркой, не обладая при этом тонкой способностью толковать настроения других людей — а нам с Тильте сейчас очень-очень нелегко.

— Папа с мамой куда-то исчезли, — объясняю я.

Взгляды Бермуды на жизнь я бы охарактеризовал как прямые и беспристрастные, это, несомненно, объясняется тем, что она регулярно то помогает производить людей на свет, то укладывает их в гроб. Поэтому нам непривычно наблюдать, как в ней происходит какая-то внутренняя борьба — вот как сейчас.

— Айнар должен был отвезти их на самолёте, — говорит она.

Бермуда замужем за Айнаром Тампескельвером, который не так давно получил права на управление самолётом — он хотел сам летать в Норвегию, Швецию и Исландию и завязывать более тесные контакты со скандинавскими отделениями общества «Асатор». Чтобы налетать нужное количество часов, Айнар возит жителей Финё на материк и обратно, лишь бы они оплачивали бензин. Родители много раз с ним летали, да и к тому же они добрые друзья.

— Они договаривались лететь в Билунд, — говорит Бермуда. — Но внезапно решили отправиться на сутки раньше. Айнар не мог их отвезти, у него была тренировка. Но потом он разговаривал с человеком, с которым они и улетели. Их высадили в Йонструпе.

Случается, что самолёты с Финё приземляются на заброшенном аэродроме в окрестностях Йонструпа. Но на Ла Гомеру так не летают. Если житель Финё собирается на Канарские острова, он летит до аэропорта Билунда, чтобы там сесть на другой самолёт.

— Я решила, что надо вам об этом рассказать, — говорит Бермуда. — Принимая во внимание нынешнюю непонятную ситуацию.

Тильте гладит её по руке. У них с Бермудой доверительные отношения. Ничто так не сближает людей, как совместное укладывание в гроб покойников.

Бермуда снова кладёт руки на руль, машина трогается с места, мы едем сквозь безлунную островную ночь, красочно описанную мною в туристской брошюре.

Это неприятно, но через это надо пройти, это необходимо, все великие мудрецы говорили, что духовный прогресс невозможен без неумолимой честности, так что я возвращаюсь к маме и папе и их следующему шагу на пути к пропасти, который был сделан во время проповеди в следующее воскресенье, то есть через неделю после метеорологических катаклизмов, и, хотя их следующий шаг на первый взгляд кажется незначительным, он имел далеко идущие последствия.

В тот день на проповеди читались Деяния Апостолов, и в тот момент, когда отец рассказывал о воскрешении из мёртвых, откуда-то сверху появился белый голубь, пару раз облетел парящую под сводами модель чайного клипера «Дельфин Финё», сделанную мамой, после чего птица направилась к органу, и я почувствовал. как у меня мурашки пробегают по спине при мысли о том, что вот сейчас она сядет маме на плечо и начнёт тереться клювом об её нос и нежно ворковать, но нет — она действительно спустилась почти к самому органу, а потом исчезла, будто её и не было.

Тот факт, что голубь оказался более разумным, чем сова или кое-кто из моих одноклассников — стал единственным утешением в этой ситуации, отягощённой новыми удручающими подробностями. Во-первых, прихожане, которые в это воскресенье ёрзали на скамейках, потому что им не терпелось узнать, было ли произошедшее в прошлое воскресенье случайностью, или же оно предвещает какую-то новую эру, эти вот прихожане просто готовы были взлететь.

Отец, конечно, тоже смотрел на голубя, но без всякого удивления — удивления и в помине не было, он смотрел так, будто голубь оказался точь-в-точь там, где ему и следовало быть, и спокойно продолжил проповедь, в результате чего в церкви возникло некоторое напряжение. Отец, и глазом не моргнув, закончил проповедь, мама заиграла, все запели, после чего люди покинули церковь потрясёнными — все, за исключением нас, детей, вместо потрясения впавших в депрессию. Мы вышли из дверей церкви, прошли мимо отца, не глядя на него — все, за исключением Тильте. Взгляд её вполне мог бы отправить человека в отделение интенсивной терапии, а потом, с большой степенью вероятности, и на кладбище, но отца этим не проймёшь.

В тот день мы собираемся в комнате Тильте, и Ханс, как обычно, пытается понять, нельзя ли как-то выйти из этого положения.

— В каком-то смысле это красиво, — говорит он, — это вполне может помочь людям ещё сильнее уверовать.

— Дорогой Хансик, — говорит Тильте, — и так-то нехорошо каждое воскресенье рассказывать людям, что Бог существует и что в этой жизни есть какой-то смысл, если ты сам на сто процентов в этом не уверен, а уверенным можно быть, только если ты сам это пережил, а у отца этого не было, он ведь сам это признавал — одно это уже само по себе как-то нехорошо. Но тут они с мамой ещё и показывают всем белого голубя и дают понять, что это чудо. Нечестно обманывать доверие людей к Богу, и тот, кто так поступает, сам роет себе могилу.

Мы не тратим время на догадки, откуда взялся голубь, в этом нет никакой необходимости, ведь два раза в год мы, дети, чистим большую медную люстру в церкви. Приспособление для поднятия этой люстры управляется голосом и вместе с подвеской закреплено между церковным сводом и кровлей, и попасть туда можно по доскам, на которых достаточно места для клетки, в которой маме ничего не стоит сделать дно, которое может открываться дистанционно, так что голубь, который только что мирно сидел на жёрдочке, внимая службе, в следующее мгновение, к своему искреннему изумлению, мог оказаться посреди церкви в состоянии свободного падения.

Вопрос, откуда этот голубь вообще взялся, также нет надобности обсуждать. Наше семейство нередко общалось с зоомагазином в Грено, благодаря которому мы познакомились с владельцами питомника где купили Баскера Первого, Второго и Третьего, да и к тому же этот замечательный магазин всегда поставлял нам отменный живой корм для Белладонны и Мартина Лютера и живую рыбу для тигровых песчаных акул.

Ханс пытается в последний раз защитить маму и папу.

— А когда ты наращивала волосы? — спрашивает он.

Когда мы пытаемся помочь Тильте научиться распоряжаться финансами, обращая её внимание на то, что она потратила большую часть умопомрачительных сумм, заработанных в похоронном бюро Финё у Бермуды Свартбаг и в «Культурно-сексуальной консультации» у Леоноры Гэнефрюд, чтобы съездить в Орхус сделать себе причёску, так вот, когда мы вежливо обращаем на это её внимание, то Тильте всегда отвечает, что она на самом деле преследует духовную цель, она помогает Господу Богу довести до совершенства некоторые детали, которые он не успел доделать при сотворении. Так что Ханс на самом деле хочет сказать вот что: разве возбраняется в таком случае помочь Господу немного усовершенствовать церковную службу?

Но тут Тильте резко меняет курс, она звучит серьёзно и угрожающе, так что люди более слабые, чем мы с Хансом, немедленно спрятались бы в укрытие.

— Вопрос о том, существует ли Бог, — говорит она, — это самый важный вопрос в жизни человека. И неважно, верит человек во что-то или нет, знает он это или нет, все ищут смысл своей жизни, все пытаются понять, существует ли что-нибудь за пределами тюрьмы, и что привело к созданию мира и к его нынешнему состоянию. Мы все хотим знать, что произойдёт, когда мы умрём, и были ли мы в каком-то другом месте до своего рождения, — с такими важными вещами нельзя жульничать.

На эту тираду трудно что-нибудь возразить. Поэтому какое-то время мы сидим молча, хотя некоторые из нас и не согласны. Как удивительно бывает у братьев и сестёр: мы можем быть так не согласны, что готовы убить — но в наших отношениях всё равно остаётся нечто, что без всякого преувеличения можно назвать взаимным уважением и пониманием.

В конце концов Тильте говорит:

— Они сами роют себе могилу. И не лопатой. Они роют её экскаватором.

Это становится последним словом в нашей дискуссии.

♥

Мы въехали в респектабельное поместье, где находится самая крупная адвокатская контора Финё, а также буддистская сангха, и в машину сел лама Свен-Хельге, похожий на борца-тяжеловеса, он как раз и был борцом, пока не занялся юриспруденцией, не отправился в Тибет и не стал ламой, и, как я уже говорил, он друг дома, а к тому же ещё адвокат мамы и папы, и тем не менее он с нами не здоровается, и нам ясно почему — это на него действует присутствие Бермуды, и скоро вам станет понятно, в чём тут дело.

Вокруг уже попадаются дома, и когда мы поворачиваем к мысу Финё, на горизонте угадываются огни Северной Гавани. Мы останавливаемся перед хутором Гюллегор, который теперь называется Пури-ашрам, и из дома выходит Гитте Грисантемум и две её ученицы — все в белом.

Гитте кивает нам с Тильте, но не ламе Свену-Хельге, они садятся в машину, и мы едем во тьме через предместья Северной Гавани, потом через город и останавливаемся перед комплексом зданий, стоящих в форме каре в центре города, называются они Буллеблуфхус, и здесь находится мечеть. Из дверей выходит главный муфтий Синдбад Аль-Блаблаб.

На самом деле Синдбад никакой не главный муфтий, он просто имам. Однако, благодаря своей окладистой бороде и взгляду, он успешно прошёл пробы на роль Долговязого Джона Сильвера в постановке «Острова сокровищ» любительского театра Финё и сыграл эту роль, чем завоевал популярность среди жителей острова.

Его популярность ещё более возросла, когда он женился на Ингеборг Блобалле с хутора Блобалле, она приняла ислам и облачилась в бурку, а потом уговорила свою подругу Анне-Софи Миккельсен сделать то же самое — по мнению всех жителей Финё, это большое достижение. Лично я считаю, что бурка вполне может быть к лицу, и я бы очень хотел, чтобы некоторые личности последовали этому примеру и тоже стали носить такую одежду, например, Кай Молестер Ландер, и в его случае совсем не обязательно делать дырки для глаз.

Но хотя Синдбад и добрый малый, когда он видит Свена-Хельге и Гитте Грисантемум, с ним что-то происходит: он не удостоил их даже взглядом, да и на нас с Тильте он не взглянул, хотя именно нам и Бермуде приходится возиться с его чемоданами на колёсиках, а их столько, что мы вынуждены расставлять их вокруг гроба. Надеемся, что это никак не обидит Вибе из Рибе, она, конечно, при жизни ни с чем никогда не соглашалась, но в сложившихся обстоятельствах мы можем не ждать каких-либо возражений с её стороны.

У нас с Тильте есть одно духовное упражнение, на которое мы наткнулись, изучая в библиотеке Финё адвайта-веданту. Адвайта-веданта — это высшая ступень индуизма, его лучшая команда и ответ футбольной команде «Финё Олл Старз», если вы понимаете, о чём я говорю. Упражнение это состоит в том, что ты спрашиваешь самого себя, кто ты такой есть. И когда ты сам себе даёшь ответ, например, говоришь, я — Питер Финё, ростом сто пятьдесят пять сантиметров, весом сорок семь килограммов, размер бутс тридцать девять, то ты смотришь на этот ответ и спрашиваешь себя, передаёт ли он твою внутреннюю сущность, а если нет, то продолжаешь задавать уточняющие, направленные внутрь вопросы, и уже не облекаешь их в словесную форму, а прислушиваешься к себе, не испытывая никаких иллюзий в отношении того, что найдёшь, когда доберёшься до самого нутра, и готовясь к худшему.

Мы с Тильте частенько играем в такую игру, когда нам приходится что-нибудь делать вместе, и окружающие при этом ничего не подозревают. Вот и сейчас тоже. Аккуратно расставляя чемоданы Синдбада, мы спрашиваем самих себя, кто же это их расставляет, и когда мы заканчиваем, мы делаем паузу — эту часть упражнения, говорят, настоятельно рекомендовал Рамана Махариши, который, если следовать широко распространённому на Финё мнению, был духовным тяжеловесом. Так вот, как раз когда ты стоишь, тяжело дышишь и одновременно почиваешь на лаврах, окружающая действительность уже почти незаметна, а дверь оказывается совсем рядом.

И вот мы с Тильте стоим, на лбу выступил пот, за спиной у нас космический корабль Бермуды, и мы, обратившись внутрь себя, бросаем взгляд на другую сторону Рыночной площади Северной Гавани. Там обосновался крупный игрок ведущих бирж мира — финансовая компания «Банк Финё».

Наши головы одновременно посещает одна мысль. Тут нет ничего необычного, как я уже говорил: когда начинаешь великое духовное странствие внутрь себя, очень часто наталкиваешься на какую-нибудь идею. В идеале следует отрешиться от самой идеи и постараться понять, откуда она пришла. Но эта идея так хороша, а сложившаяся ситуация — это я вынужден признать — несколько напряжённая, поэтому я засовываю голову в машину.

— Гитте, — говорю я. — Мы обещали маме с папой оплатить один их долг.

— Наверное, за аренду банковской ячейки, — говорит Гитте. — Их ячейки. Но сегодня между прочим воскресенье.

Гитте — дама решительная. Если задуматься о том, что она управляющий Банком Финё, руководит ашрамом, мужем и тремя сыновьями, которые входят в основной состав команды Финё по гандболу, выделяясь среди других своими неандертальскими манерами, то, может быть, даже мало сказать, что решительная. Одно ясно — если Гитте по причине воскресенья не захочет сдвинуться с места, потребуется подъёмный кран.

Кран материализуется в виде Тильте, чья голова тоже появляется в окне.

— Гитте. — говорит Тильте, — а я-то надеялась, что в этом мире есть хоть что-то вечное. Во-первых, вселенское сострадание. А во-вторых, неустанная забота Банка Финё о своих клиентах.

♥

Входная дверь банка закрыта на два замка, к тому же Гитте приходится отключать сигнализацию, банк, разумеется, подключён к Охранному агентству Финё — это обнадёживает, в случае попытки ограбления клиенты и персонал могут не беспокоиться, спасатель Джон в своих сапогах ядовитого цвета и в сопровождении Графа Дракулы будет на месте не позже чем через три четверти часа.

Банковские ячейки находятся в специальном отсеке величиной с больничный лифт, и дверь в него открывается бесшумно, похоже, в ней пневмодемпфер. Гитте не зажигает свет, наверное, чтобы жители соседних домов не начали беспокоиться — в отличие от нас, жителей города Финё, обитатели Северной Гавани, по слухам, довольно пугливы, — но света от уличных фонарей всем достаточно.

В банке можно арендовать ячейки разного размера, есть такие, в которых с лёгкостью может поместиться чья-нибудь тёща, а в другие с трудом можно втиснуть коробочку с обручальными кольцами. Ячейка, которую сейчас открывает Гитте, размером с иллюстрированную Библию для детей. Я засовываю руку внутрь и нащупываю нечто узкое и твёрдое, упакованное в полиэтиленовый пакет, стянутый резинками.

Снаружи нас с нетерпением ждут наши ближние. И тем не менее Гитте не торопится, она хочет нам что-то сказать.

— Как дела у мамы и папы на Ла Гомере?

— Прекрасно, — отвечаю я. — Жаркое солнце, ледяные коктейли «Маргарита», прогулки босиком вдоль моря.

— Наверное, это здорово. Уехать от всего. Мы все так загружены. И ваши родители тоже.

С Гитте Грисантемум мы знакомы всю жизнь, но прежде нам не доводилось видеть её такой. На мгновение всё затихает. Но не надо недооценивать тишину.

— Банк, — говорит она. — Ашрам. Семья. Это нелегко…

Для трёх сыновей Гитте забивать голы всё равно что дышать. Но на всех троих сыплются, как конфетти, предупреждения и удаления с поля, их игра похожа на участие в вооружённом конфликте, и я никогда не мог понять, почему так — ведь они выросли с йогой, промыванием кишечника и развешанными по стенам картинками, изображающими богов со слоновьими хоботами. Но вот сейчас становится заметно то, чего я раньше не видел, — в Гитте постепенно проступает её внутренний слон. И мне приходит в голову мысль, что один смотритель слонов может узнать другого: возможно, Гитте чувствует родственную душу в наших родителях.

Она хочет сказать что-то ещё, но почему-то останавливается. И закрывает дверь отсека с банковскими ячейками.

Мы едем на юг, из Северной Гавани и через Северные песчаники — это гигантская заросшая дюна с круто спускающимися к воде склонами, и трудно поверить, что мы в Дании, да мы и вправду не совсем в Дании — мы на Финё.

Не знаю, доводилось ли вам находиться в одной машине с духовными лидерами, представляющими разные религии, думаю, вряд ли, потому что обычно такие выдающиеся личности готовы на всё, лишь бы быть подальше друг от друга, и скажу вам по правде, что ничего приятного в этом нет. Синдбад, Гитте Грисантемум, Свен-Хельге и их спутники до сих пор не обменялись ни словом, более того, каждый из них делает вид, что остальных не существует, а такое поведение не способствует созданию хорошей атмосферы в замкнутом пространстве автомобиля Бермуды.

Но тут Тильте придумывает один трюк, чтобы как-то развеять тягостное настроение. В том месте, где дорога подходит к самому краю обрыва и где у нас с правой стороны оказывается пропасть, а далеко внизу, в пятидесяти метрах под нами, виднеются барашки прибоя, — в этом самом месте Тильте, наклонившись к Бермуде, хватает руль и резко поворачивает его вправо, так что катафалк оказывается у самого ограждения дороги — на пути к бездне.

Ограждение дороги такое низкое, что, похоже, оно тут поставлено просто для смеха, и мы чуть было не задеваем его, когда Тильте опять поворачивает руль — и машина снова на дороге.

Мы с Тильте, разбираясь в сравнительном религиоведении в библиотеке Финё и в интернете, с удовольствием отмечали, что все духовные учителя едины во мнении: стоит только осознать, что ты смертен, как у вас немедленно появится неиссякаемый источник жизнерадостности и оптимизма.

Во всяком случае, ясно, что сейчас это возымело действие, потому что после этой выдумки Тильте настроение в машине как-то меняется.

Бермуда съезжает на обочину и глушит двигатель, лица у всех такие бледные, что светятся в темноте.

Не знаю, знакомо ли вам выражение «гробовая тишина». Мы с Тильте очень хорошо знаем, что это такое. Познакомились мы с этим явлением, когда Тильте одолжила у Бермуды Свартбаг Янсон гроб — та получает их с фабрики на Анхольте, у них есть двенадцать разных моделей, все они изящно отделаны и блестят полировкой — и вот Тильте выпросила у неё белый гроб, а мы с Хансом помогли дотащить его до её комнаты, весил он, скажу вам, немало. Гроб мы засунули к ней гардеробную в дальней части комнаты — там у неё стоят сконструированные мамой стойки для одежды. И вот что Тильте придумала и успешно осуществила: она приглашала к себе в гости подружек, и, перемерив все наряды, наложив на лицо маски, попив чаю на балконе и посмотрев очередную серию «Секса в большом городе», они шли в дальнюю часть комнаты, где Тильте укладывала их в гроб и закрывала крышку, чтобы они могли попробовать. как чувствуешь себя, когда ты уже умер.

Тильте была очень довольна тем, как всё получилось, она говорила, что у неё с подругами устанавливался глубокий контакт. Когда Тильте использует выражение «глубокий контакт», она имеет в виду то, что происходило после того как подружки полежали в гробу и послушали гробовую тишину. Она потом провожала их домой до калитки и говорила с ними о том, что хотя им сейчас всего лишь четырнадцать или пятнадцать лет, они всё равно, если смотреть в перспективе, через какое-то мгновение умрут, и после такой вот прогулки у них, по словам Тильте, нередко и возникал глубокий контакт.

К сожалению, очень скоро Тильте заставили вернуть гроб, потому что многие из её подруг, а также из друзей после такого вот глубокого контакта вынуждены были по две недели спать в кровати папы и мамы и по неделе не могли ходить в школу, после чего их родители звонили нашим, и отцу пришлось провести с Тильте одну из тех бесед, после которых у него вокруг подмышек образуются большие мокрые пятна, а на лице появляется выражение, как будто это он только что лежал в гробу. В довершение всего произошла последняя, сыгравшая решающую роль, история с Каем Молестером Ландером, к которой я ещё вернусь, — и в результате Тильте пришлось вернуть гроб.

Но мы с Хансом успели полежать в нём, ноги Ханса в гроб не поместились, но когда в гроб залез я, закрыть крышку удалось без труда, и, лёжа в темноте, я старался следовать инструкциям Тильте. Она объяснила, что следует представить себе, будто ты умер и тебя едят могильные черви, она где-то вычитала, что черви эти на самом деле называются ветчинные кожееды, и подробно описала, как они выглядят. И вот что я вам скажу — в гробу действительно было тихо, тут я всё и понял про гробовую тишину, вот почему я и узнаю её, когда она воцаряется в луноходе Бермуды.

Тут Тильте берёт слово.

— Питеру всего лишь четырнадцать, — говорит она, — но у него в прошлом уже и наркотики, и уклонение родителей от своих обязанностей. У него очень ранимая душа, которая отзывается на всякое доброе слово. И сейчас он чувствует вокруг какое-то напряжение. Так что мы с ним хотим спросить вас, не могли бы вы хотя бы поздороваться друг с другом, потому что тогда есть некоторая вероятность, что у Питера в дороге не случится нервного срыва, и мы можем надеяться, что все мы доберёмся до места в целости и сохранности.

Присутствующие ещё не совсем пришли в себя, но теперь они хотя бы смотрят друг на друга, бормоча какие-то слова, которые при сильном электронном увеличении и доброй воле можно было бы истолковать как вежливые приветствия.

Конечно же, это ещё не выражение того, что можно было бы назвать искренним дружелюбием, наверное, это скорее признак того, что они готовы описаться от страха — так они боятся Тильте. Но всё-таки первый шаг сделан.

Тильте постаралась изо всех сил и показала товар лицом, тут ничего не скажешь, так что я даю ей возможность отойти на среднюю линию и беру на себя инициативу.

— Тут вот ещё что, — говорю я, — наши родители исчезли, и их разыскивают. Мы хотели бы найти их до того, как их найдёт полиция. Нам нужно попасть в Копенгаген на «Белой даме». Необходима ваша помощь. Вы знаете Калле Клоака. Ни одного человека, который может обойтись ему пусть даже в пять крон, не пропустят, пока не будет проверена его биография на три поколения назад и не будет подтверждено его законное право участвовать в мероприятии. Как вы думаете, нельзя ли сказать, что мы едем с вами?

Лица присутствующих совершенно безучастны.

— Если ваших родителей разыскивают, — говорит Свен-Хельге. — а вы сбежали, то получается, что мы участвуем в чём-то незаконном.

В машине вновь воцаряется тишина, слышно только как о берег бьются волны. И тут Синдбад нарушает молчание.

— Я обратил на вас внимание, — говорит он, — когда мы играли «Остров сокровищ» и моя жена нашла ужа в своём парике. Она тогда оказалась на сцене перед четырьмя сотнями зрителей. Я помню также, как ты. Питер, участвовал в конкурсе на звание Мистера Финё. И я вспоминал о тебе, Питер, когда Ассоциация страховых компаний командировала к нам на остров двух частных детективов и оценщика, потому что во многих домах оказались разбиты стёкла и было украдено очень много вяленой камбалы.

Все снова умолкают. Тишину нарушаю я. Не для того, чтобы они нам помогли, на это я не очень рассчитываю. Но чтобы попытаться всё объяснить.

— Вообще-то всё это не ради нас, — говорю я. — Мы, дети, как-нибудь со всем разберёмся. Самая большая проблема — это мама с папой.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить всё про маму и папу. Кто они: пропащие, или они как дети, или заблудшие, или же они на правильном пути, но пользуются неправильными средствами — мне не найти слов.

— Всё это совсем не потому, что им следует вернуться и заняться нами, — говорю я. — Со мной и с Тильте всё будет хорошо, мы готовы последовать примеру монахов нищенствующего ордена босых кармелитов или можем одолжить красное одеяние Леоноры и отправиться просить милостыню по дорогам Финё.

Нести полную ответственность за это заявление и за то, что Тильте с Баскером согласятся отправиться со мной просить милостыню, я, конечно, не могу. Но иногда необходимо двигаться прямо к цели — пусть даже поблизости и нет игроков твоей команды.

— Проблема в том, — говорю я, — и это, возможно, удивит вас, знающих наших родителей, — проблема в том, что мы их любим. Вот в чём дело.

Лица сидящих перед нами как-то меняются. Сострадание — это, конечно, слишком сильное слово, особенно в такой компании. Но без всякого преувеличения скажу, что всё как-то сдвинулось с места.

— Есть одно место в Коране, — говорит Синдбад. — Там говорится, что маленькие джинны часто оказываются самыми опасными. Но даже к ним следует проявлять сострадание.

♥

Теперь, когда наши попутчики хотя бы отчасти осознали то положение, в котором находимся мы с Тильте и Баскером, и пока катафалк Бермуды несётся сквозь «волшебную ночь Финё» — это мои слова из той самой туристической брошюры, — я хотел бы закончить изложение обстоятельств, связанных с первым исчезновением мамы и папы.

Сначала родители действуют достаточно осторожно. В самый подходящий момент во время службы может послышаться завывание ветра, именно тогда, когда отец, например, рассказывает о том, как ангелы где-то в «Откровении» трубят в трубы, — а на улице при этом ни ветерка. Или же органные трубы вдруг начинают тихонько что-то нашёптывать в тот самый миг, когда отец произносит «что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях», хотя мама сидит не за органом, а на скамье вместе со всеми прихожанами. Или же во время похорон, когда отец бросает последнюю горсть земли на гроб и говорит «из праха ты снова воскреснешь», из могилы вдруг поднимается лёгкий белый дымок, почти незаметный — тоненький такой завиток, исчезающий почти в ту же секунду, что и появился, но который тем не менее повергает родственников покойного в смятение. И ни у кого не возникает никаких подозрений, всё проделано с удивительным изяществом, нет никаких швов, чувствуется рука мамы и её фуганок.

Нам почти удалось поймать их с поличным, это было в мае, когда в церкви перекрывали крышу. Небольшая бригада кровельщиков отливала свинцовые пластины во дворе; у них был поддон с песком, который они ставили наклонно и лили расплавленный свинец, который тут же застывал. Пока они этим занимаются, мы случайно видим беседующую с ними маму, и когда она нас замечает, то бросает в нашу сторону взгляд, начисто лишённый той безграничной любви, с которой мать просто обязана смотреть на своих детей, и хотя мы отворачиваемся от неё и ведём себя как ни в чём не бывало, мы всё-таки успеваем заметить, что она даёт кровельщикам какой-то предмет и объясняет, как им пользоваться. Так что когда два воскресенья спустя отец снова с кафедры начинает говорить об «Откровении» Иоанна Богослова — на сей раз он читает текст о разрушении какого-то города — с крыши вдруг с ужасающим грохотом падает свинцовая пластина. Когда то же самое повторяется минуту спустя, мы с Тильте и Хансом принимаем решение какое-то время с родителями не разговаривать.

Наше решение, к сожалению, не возымело никакого эффекта — мама с папой ничего не заметили. Весь май церковь по воскресеньям была полна, что на первый взгляд не внушало беспокойства — папа с мамой всегда умели собирать зрителей. Но в конце мая люди стали просто толпами валить на кладбище и стекаться на службу — сначала с островов Анхольт и Лэсё, а затем начали приезжать и жители Грено.

Людей с материка всегда тянуло венчаться на Финё, особенно копенгагенцев. Возможно, это связано с тем, что не так уж легко стоять где-нибудь на площади Блогор или в Вируме и обещать друг другу, что вы вечно будете вместе, когда повсюду, насколько хватает глаз, ты видишь доказательства того, что вам чертовски повезёт, если удастся сдержать обещание до следующей среды. Гораздо проще на Финё, где тебя окружают старинные фахверковые дома, построенные в XVIII веке, средневековый монастырь и полчища семейных пар аистов, и где, как вы можете прочитать в брошюре, первозданная природа острова осталась нетронутой, с тутовыми деревьями, белыми медведями. Хансом в национальном костюме и с разноцветным попутаем Дорады Расмуссен. Так что приходскому совету уже давным-давно пришлось завести лист ожидания, чтобы не проводить больше четырёх бракосочетаний в неделю. Но теперь этот лист стал угрожающе распухать, к тому же со всей страны стали приходить заявления от будущих и новоиспечённых родителей, которые желали крестить своих детей в церкви Финё, а также от родственников усопших, — они хотели узнать, нельзя ли похоронить покойного на Финё — и неважно, что нога его никогда и не ступала на остров. Однажды от одной пожилой дамы пришло изящное письмо, которое мы, дети, прочитали, потому что к тому моменту настолько обеспокоились всем происходящим, что время от времени стали позволять себе открывать письма родителей. Дама эта интересовалась, нельзя ли её кремировать на Финё, а затем скатать её пепел в шарики, которые папа должен благословить, после чего скормить их островным попугаям, которыми, как она слышала, кишмя кишит остров, — чтобы быть уверенной в том, что в виде помёта она будет развеяна по всему прекрасному острову, где, как говорят, поселился Святой Дух.

Такое письмо могло бы послужить предупреждением, ведь кроме обычных наивных и простодушных людей, стали появляться и настоящие weirdos,[10] но мама с папой никакого внимания на это не обращают, в это время они живут в каком-то очень узком срезе реальности.

В начале июня их вызывают с материка. Призывают их в первую очередь приходы независимой церкви[11] — они вечно ищут священников, способных «говорить иными языками», или пройти испытание огнём, или ходить по воде, или обладающих какими-то другими качествами, которых так не хватает датской церкви. Но вскоре их уже начинают приглашать крупные компании, которые хотят побольше узнать о христианстве, этике и деньгах, и лучше всего, чтобы это было сочетание доклада и богослужения, из тех, что проводит отец, и вот в июле мама с папой отправляются в своё первое турне, и можно, наверное, сказать так: если прежде они мочили ножки у берега, то теперь уже стоят по колено в воде при полном параде.

Ни члены приходского совета, ни кто-либо другой не говорят прямо, что, по их мнению, происшедшее означает сошествие Святого Духа на папу и маму в церкви Финё. Но это как-то витает в воздухе. Поэтому без всяких проволочек принимается невиданное и неслыханное доселе решение: из Орхуса вызывают священника, а из Виборга органиста, чтобы они временно служили в нашей церкви, — а к нам приезжает прабабушка, чтобы присматривать за нами, родители же тем временем отправляются на месяц в турне — в самый разгар летнего сезона на Финё.

Мало того, что никто против этого не возражает, так ещё и вся приходская общественность острова Финё пребывает в торжественно-приподнятом настроении, теша себя мыслью о том, что остров в очередной раз, благодаря новым достижениям, с полным правом занял положенное ему место на карте мира.

Нечего и говорить, что папа с мамой сами пребывают в таком же настроении, укладывая вещи в только что купленный автомобиль-универсал, и покупка эта стала первым, но не последним знаком того, что в придачу ко всему остальному речь, к сожалению, идёт ещё и о деньгах. Потом мама с папой машут нам на прощание, паром отплывает — и вот мы остаёмся одни.

Торжественно-приподнятое настроение, царящее на острове, не коснулось нас троих, Баскера и прабабушки, напротив, мы отягощены мрачными, зловещими предчувствиями.

Предчувствия эти становятся ещё более тягостными по мере того, как проходят недели и до Финё добираются отдельные газетные статьи, в которых рассказывается о том, что публика, независимые церковные приходы и крупные предприятия просто в восторге от того особого настроения, которое сопровождает проповеди отца, по слухам, можно прямо-таки чувствовать, как Божественное присутствует при таинствах в виде вибраций, и, читая эти слова, мы переглядываемся.

Да. конечно, в течение последнего месяца двери в кабинеты отца и матери были закрыты, но тем не менее мы успели заметить собранный мамой переносной алтарь, и мы, дети, помним, как она несколько лет назад построила на озере Финё-Иглесё помост, на который можно было въехать на коньках, ощущая всем телом приятные сотрясения, — чему мы очень радовались, не подозревая, что впоследствии это будет использовано в мошеннических целях.

По меньшей мере раз в неделю мама и папа присылают нам открытку, содержание которой неизменно представляет собой вариации на тему «У нас всё удивительно хорошо» и к которой прилагается чек с призывом сходить в гурмэ-ресторан «Свумппуклен» и съесть там обед из шести блюд. Всякий раз мы, прочитав открытку, молча кладём чек в коробку для денег на хозяйство, только Тильте, да и то лишь раз, ударила кулаком по чеку и сказала: «Кровавые деньги!»

Когда мама с папой возвращаются домой, они беззаботны и веселы. С собой у них куча подарков: футбольные бутсы, настоящие волосы для наращивания, фотоаппарат, который можно присоединить к телескопу, — но мы не реагируем на подарки, а две недели спустя они опять уезжают, а в церкви Финё их снова замещают, и прабабушка возвращается к нам.

На сей раз они уезжают не в «универсале». У них теперь микроавтобус на девять человек с тонированными стёклами, в который они под покровом ночи загружают какие-то вещи, после того как мама семь суток проработала в мастерской за закрытыми дверями, и после их отъезда мы начинаем бояться самого страшного.

Подтверждение тому, что не зря мы боимся самого страшного, обнаруживается в газете «Финё фолькеблад», где нам попадается объявление, которое, оказывается, папа и мама разместили во всех крупных газетах. В этом объявлении они предлагают консультации по финансовым вопросам, из чего мы заключаем, что наши родители, которые и своими-то деньгами никогда не могли разумно распорядиться, начали давать советы, как людям размещать свои сбережения.

В конце концов мы, дети, погружаемся в глубочайшую депрессию, когда «Финё фолькеблад» перепечатывает статью из газеты «Биржевые новости», где в восторженных выражениях описывается богослужение с докладом о христианстве и деньгах, с последующими чёткими финансовыми рекомендациями. Организатором выступила Ассоциация датских банков, мероприятие проходило в поместье близ городка Факсе, и автор статьи пишет, что во время службы перед зданием собрались дикие животные — олени, барсуки, ёжики и стаи птиц, а во время консультаций по финансовым вопросам в помещении возникали удивительные световые узоры и туманности.

Как маме с папой чисто технически удалось устроить этот фокус с животными, нам так и не удалось понять, но не следует забывать, что в нашей семье со времён Белладонны накоплен кое-какой зоологический опыт, не говоря уже о том, что на заднем дворе у нас в разное время жили пауки-птицееды, акулы, курицы и кролики для кормления Белладонны. Но что было совершенно ясно, так это то, что мама с папой перешагнули черту и взялись за организацию настоящих чудес.

Они возвращаются домой на следующей неделе, и приезжают они не в том микроавтобусе, в котором уехали, — чтобы перегнать его, они наняли водителя, они приезжают на «мазерати», и когда они съезжают с парома на берег, все к этому времени уже что-то прослышали, так что на всём пути от порта до Центральной площади выстраиваются жители острова.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь видеть «мазерати», если нет, то скажу, что это автомобиль для людей, которые по природе своей эксгибиционисты, но при этом хотят показать, что слишком скромны, чтобы распахивать полы пальто. Короче говоря, это машина, готовая взорваться изнутри от всего того, что остаётся скрытым. Когда они останавливаются перед домом и мама выходит из автомобиля, собравшаяся вокруг толпа, в которой, к сожалению, стоим и мы с Хансом, Тильте и Баскером, видит, что на маме норковая шуба, доходящая до земли, — факт, который заставляет судорожно глотать ртом воздух всех присутствующих, за исключением тех восьмисот норок, которые пошли на шубу и которые уже давным-давно свой последний глоток воздуха сделали.

Потом проходит две недели, когда мы размышляем, нельзя ли найти какой-нибудь христианский, милосердный способ докричаться до родителей, например, огреть их по голове железным прутом, отвезти в психиатрическое отделение больницы Финё с диагнозом «острое состояние» и попытаться надеть на них смирительные рубашки?

К сожалению, мы так и не успеваем ни на что решиться — они снова уезжают, и мы облегчённо вздыхаем, потому что давление со стороны наших друзей — тех, которые надеются, что папа прокатит их на «мазерати» со скоростью двести километров в час на поворотах и двести шестьдесят по взлётной полосе, и тех, кто мечтает мельком увидеть нашу маму голой в норковой шубе, — это давление уменьшается.

Гром грянул неделю спустя, и вот как это произошло. Мы с Тильте возвращаемся из школы и видим нашего старшего брата, которому следовало бы сидеть в своём интернате в Грено и корпеть над математикой, на диване рядом с Бодиль Бегемот, прибывшей в компании трёх зловещего вида личностей — а именно профессора Торкиля Торласиуса-Дрёберта с супругой и епископа Грено Анафлабии Бордерруд.

Я уже говорил, что в ранней молодости, то есть когда мне было от пяти до двенадцати лет, меня несколько раз подбивали залезть в чей-нибудь сад за фруктами, а однажды — потаскать рыбу-тюрбо из садков, но всё это уже в прошлом. Тем не менее, значительную часть жизни мне пришлось страдать от необоснованных подозрений, вот почему у нас дома могли внезапно появиться какие-то чужие люди, требовавшие скорого суда и расправы на месте.

Но атмосфера вокруг Бодиль и её hit squad[12] предвещает более серьёзные неприятности.

— Ваши родители ещё не скоро вернутся домой, — говорит она. — Мы подобрали для вас место на несколько недель в детском доме Грено.

Мы с Тильте придерживаемся мнения, что для ситуаций, когда невозможно очаровать или уболтать собеседника, желательно иметь некоторый запас хорошей кармы.

Карма эта совершенно неожиданно проявляется в образе прабабушки: та вдруг появляется в дверях, и когда она обращается к Бодиль, говорит она так, как я прежде не слышал, — мягко и вкрадчиво, так какая-нибудь монахиня могла бы шёпотом обратиться к настоятельнице во время утренней службы с целью одолжить у неё пятьдесят крон, и эта кротость вводит Бодиль в заблуждение.

— Чем обязаны честью? — говорит прабабушка.

— Возникла чрезвычайная ситуация, — говорит Бодиль. — Родители детей находятся в предварительном заключении до окончания расследования. Пока всё не прояснится, мы хотим поместить их в детское учреждение в Грено. Сегодня же вечером.

— Им будет гораздо лучше со мной, — отвечает прабабушка.

— Мы разговаривали с администрацией школы, — продолжает Бодиль. — Администрация считает, что детям пойдут на пользу жёсткие рамки. И наблюдение врача.

— Если меня что и беспокоит, — говорит прабабушка, — так это средства массовой информации.

Такой вот хитрый ход нам, детям, кажется неожиданным. Мы не представляли себе, что прабабушка вообще знает о существовании средств массовой информации. Она не смотрит телевизор и не читает газет, и она всегда взирала на наши компьютеры и мобильные телефоны так, как будто в её детстве информация передавалась при помощи рунических надписей на камнях и каменных плитах, и лично она не возражала бы, если бы так всё и оставалось.

— Представьте себе, если это попадёт в «Финё фолькеблад», — продолжает прабабушка. — Несовершеннолетних детей силой забрали из дома и поместили вместе с подонками общества.

Представить себе, что прабабушка действительно обратится в газету — трудно. Но вот уж в чём точно не приходится сомневаться, так это в том, что выбранный ею путь — это не узкая тропа истины, о которой отец рассказывает на занятиях конфирмантам, это скорее скоростная автомагистраль, которой пользуются, когда нужно быстро выдвинуть на позицию свои механизированные войска.

Очевидно, что у Анафлабии, Торкиля и Бодиль тоже начинает складываться подобное впечатление. Сначала они смотрели на прабабушку, как на объект из туристической брошюры, нечто колоритное и экзотическое, теперь выражение их лиц меняется.

— Конечно же, никто из нашей семьи не станет обращаться в газеты, — говорит бабушка. — Но мне девяносто лет. Возможно, вам известно, что многие в моём возрасте страдают от недержания мочи. Ко мне лично это не относится. Я всегда могла резко остановить струю при мочеиспускании.

Прабабушка делает жест, как будто она стрижёт изгородь.

— Словно ножом перерезаю. А вы так можете?

Она смотрит на Анафлабию, у которой начинает бледнеть нос.

— Но вот слова, — продолжает прабабушка. — Они куда-то разбегаются. Может, это чуть раньше времени подступивший Альцгеймер, бывает, я полдня не могу вспомнить, что кому говорила. Представьте себе, вдруг я тут как раз и проговорюсь. О насильственном помещении в детский дом и чудесах в церкви. Какому-нибудь журналисту из «Финё фолькеблад».

Вот так наша хорошая карма в корне изменила ситуацию. Торкиль Торласиус, Бодиль и Анафлабия поспешно отступают, а прабабушка провожает их до самых дверей, обрушивая на них попутно град обстоятельных рекомендаций касательно того, какие упражнения для укрепления мышц тазового дна им следует выполнять, упражнения, которые, если их делать регулярно, смогут привести к тому счастливому состоянию, когда в любой момент можно прекратить мочеиспускание — так что струю словно ножом перережет.

В последующие дни во все подробности нас посвятил не кто иной, как полицейский Бент. Оказалось, что мама с папой проводили службу в Ассоциации датских инвестиционных компаний, во время которой предприняли попытку совершить чудо. Они решили сжечь денежные купюры, которые потом должны были снова возникнуть из пепла. Сожжение прошло по плану. Но материализовать заново двадцать шесть миллионов крон в банкнотах разного достоинства не удалось.

Нас, детей, удивляет не то, что мама с папой сожгли нечто ценное. Они такое не раз проделывали. Все на Финё знают, что мама — опытный пиротехник, она несколько лет подряд делала большую часть новогодних петард для нашего города. Когда Большую вересковую пустошь Финё раз в два года подходит время сжигать, потому что это заповедник, именно мама — вместе со спасателем Джоном и полицейским Бейтом — становятся движущей силой в деле возвращения пустоши к её первоначальному выжженному, прекрасному виду.

Так что никто из нас не удивляется самому сожжению, хотя денежные купюры горят довольно плохо, что нам хорошо известно с тех пор как Тильте однажды сожгла сотню, которую Вибе из Рибе ей задолжала. Тильте заработала эти деньги, заменяя Вибе в киоске в порту, и когда Вибе наконец-то, после длившихся два месяца попыток предать дело забвению, раскошелилась, Тильте сказала, что её зарплата была делом принципа, а теперь она хочет показать Вибе, как она относится к деньгам, и сунула стокроновую купюру в пламя стоявшей на прилавке декоративной свечи. Купюра горела очень медленно, но в конце концов сгорела. Конечно же, мама может спалить двадцать шесть миллионов. Удивительно лишь то, что папе с мамой не хватило смекалки их вернуть.

Этому, однако, нашлось объяснение, при том не очень приятное, но получили мы его лишь полгода спустя. А пока полицейский Бент по секрету сообщает нам, что маму и папу обвиняют по статье о мошенничестве, а вскоре после этого обвинение с них снимают в связи с недостатком улик, а потом следует церковный суд и психиатрическое обследование, маму и папу признают невиновными, и вот они возвращаются на Финё.

Не знаю, бывало ли в вашей семье так, что радоваться можно лишь тому, что папа и мама хотя бы в настоящий момент на свободе — и то только потому, что у прокуратуры не хватило улик для предъявления обвинения — и что их последняя выходка не попала на первые страницы газет, потому что обманутые сохранили обман в тайне, не желая становиться всеобщим посмешищем?

На тот случай, если вам не доводилось узнать, как чувствуешь себя в такой ситуации, могу сказать, что в такое время все проявляют крайнюю осторожность и говорят приглушёнными голосами, чтобы внезапно не лопнуло какое-нибудь стекло, а за ужином ты сидишь бледный и молчаливый, ковыряя в тарелке — пусть это даже и папины рыбные котлеты.

Никто на Финё или в городской школе ничего толком не знает, но многие о чём-то догадываются. Мы с Тильте немы как рыбы, и у большинства хватает такта не задавать вопросы, а тем, у кого такт отсутствует, слишком дорога их жизнь, так что всё это время мы живём в окружении стены вопросов, которые никто так и не задаёт.

Время — лучший лекарь всех ран, но дело не только во времени, сыграло свою роль и психиатрическое заключение, которое гласило, что мать и отец психически здоровы, но, очевидно, были невменяемы в момент совершения преступления — по причине сильного переутомления.

Когда отец снова оказывается на кафедре, а мать — за органом, всё успокаивается, и хотя и папа и мама стали бледнее и похудели, и иногда их взгляд напоминает взгляд поросят на алтарной картине, оба они по большому счёту спокойны.

А вскоре обычные будничные катастрофы и радости постепенно оттеснили злодеяния родителей на задний план. Как раз в это время Ханс принял участие в конкурсе на Мистера Финё и победил, а меня, как я уже говорил, Кай Молестер Ландер выманил на подиум, заставив поверить, что я должен получить премию за достижения в основном составе футбольного клуба, а я потом нашёл железную трубу и отправился на поиски Кая Молестера, который сбежал в дремучие леса, чтобы жить там изгнанником, и вернулся домой лишь три дня спустя, когда моя доброта растопила лёд гнева, как пишет автор псалмов, — так что вам должно быть понятно, что большая часть населения Финё предала грехи мамы и папы забвению.

Но мы, дети, ничего не забыли. Мы не разговариваем с родителями, воспоминания лежат у нас на сердце тяжким грузом, и, в конце концов, это стало для мамы и папы невыносимо.

Дело было вечером на кухне, отец возился со своим аппаратом для приготовления мороженого — только он и остался у нас от их авантюры, — исчезли и «мазерати», и норковая шуба, они стали частью судебного соглашения, а мама конструировала новое устройство для распознавания голоса, похожее на часы с кукушкой.

Вдруг отец откашлялся.

— Тогда случилось вот что, — сказал он, — то чудо, осуществлению которого мы с мамой способствовали, оно как будто отодвинулось во времени. То есть купюры исчезли, как и должно было быть, но вновь они не появились. Возмущение было велико, но вопрос с инвестиционными компаниями и властями был урегулирован, и мне удалось разрешить ситуацию ко всеобщему согласию, мы договорились, что дело будет закрыто. Удивительно, но деньги внезапно возникли снова неделю спустя. Если смотреть с теологической точки зрения, то, по нашему с мамой мнению, мы имеем дело с чудом, которое происходит одномоментно, но растянуто во времени. Не успели мы ещё осознать и обдумать новые обстоятельства, как к нам обратилась полиция, которая не обладает необходимым духовным потенциалом для понимания всего божественного значения таких вещей.

— И где же это к вам обратилась полиция? — спросил Ханс.

— В отделении компании, которая называется «Датское инвестиционное общество алмазов и драгоценных металлов», в тот момент, когда мы вкладывали деньги в золото и платину с мыслями о вашем будущем.

В кухне наступает тишина. Если вы думаете, что тишина эта полна уныния оттого что наши родители такие жулики — и это при всём уважении к тому, что им всё-таки удалось убедить инвестиционные компании, министерство по делам церкви, полицию и психиатрическую комиссию, что всем будет лучше, если ничего не выйдет наружу и никто ничего не узнает, — если вы так думаете, то вы попали в точку.

Но в этой тишине происходит и нечто другое, и это гораздо труднее объяснить. Дело в том, что отец отчасти — процентов на десять — всё-таки считает, что они с мамой устроили этот фокус при помощи неких высших сил и что они сделали это, чтобы при помощи золотых и платиновых слитков обеспечить нам более приятное детство и будущее, так что в каком-то смысле это означает, что надо быть бдительным, потому что любовь может принять такое обличие, что её будет очень трудно узнать.

В это мгновение мы прощаем маму с папой. Больше мы об этом не говорим, тема исчерпана и снова не возникает — может быть, лишь в маминых и папиных ночных кошмарах. Но мы с Тильте, Баскером и Хансом в этот момент понимаем, что если ты хочешь научиться принимать других людей, то тебе неизбежно придётся смириться с их внутренними слонами.

Море Возможностей

♥

Когда человек на пути к своему дому на протяжении четырёх километров сажает липы по обе стороны дороги, которая в полтора раза шире скоростной магистрали, то в конце ожидаешь увидеть нечто исключительное. Не многие поместья могут соответствовать таким ожиданиям, но Финёхольм может, а сегодня вечером он вдвойне им соответствует.

Финёхольм находится у моря, и, чтобы попасть к замку, надо спуститься с холма. Дорога делает последний изгиб, и мы проезжаем между двумя большими стеклянными круглыми павильонами с тропическими деревьями и прудами, в которых плавают кувшинки. В каждом из павильонов вполне могло бы разместиться человек восемьдесят; крышу каждого украшают три позолоченных тюленя, балансирующих на трёх позолоченных кабанах, — можно принять их за дрессированных цирковых животных, но на самом деле это фрагмент герба Калле Клоака, который он заказал после покупки Финёхольма.

Калле Клоак учился в местной школе вместе с нашим отцом, затем он — то есть Калле — отправился во Фредериксхаун, стал строительным подрядчиком и заработал миллиард — а это тысяча миллионов, — проложив или отремонтировав большую часть канализационных сетей в центральной Ютландии, после чего его избрали в фолькетинг. Папа рассказывал, что ещё в школе Калле мечтал о том, чтобы стать владельцем поместья, и пытался заставить других детей играть в игры, где они должны были изображать слуг и батраков, а он при этом был помещиком или управляющим, и его следовало носить на носилках. Вот почему он, вернувшись из Фредериксхауна, купил Финёхольм у графа Финё, который к тому времени состарился и настолько обеднел, что мог позволить себе отапливать лишь одно помещение — кухню для прислуги. После этого Калле Клоак сменил имя и стал называться Шарль де Финё, перестроил поместье и нанял двенадцать лесничих, двух егерей, двух поваров, двадцать человек прислуги, двух управляющих, нескольких горничных и уборщиц и ещё специального человека, понимающего в том, как всё положено делать в больших поместьях на материке, и для всех принятых на работу была сшита форма, чтобы они, когда Калле Клоак устраивает охоту с последующим обедом, разгуливали вокруг, напоминая гвардейцев из парка Тиволи в роли лакеев. Калле приобрёл также «Белую даму Финё», до этого она носила какое-то арабское название, означавшее «Воля Аллаха», но судно переименовали.

Сам замок — это трёхэтажное здание с башенкой и широкой лестницей, ведущей к главному входу, а позади замка — спуск к молу, где стоит «Белая дама Финё», украшенная флагами по случаю сегодняшнего дня. Всё сияет огнями, и служащие Калле Клоака, одетые в форму, издали напоминают сцену из спектакля «Йеппе с горы»[13] в постановке любительского театра Финё.

Тильте много говорила во время нашего путешествия, так что теперь мой черёд высказать то, о чём все мы, включая ламу Свена-Хельге, Синдбада Аль-Блаблаба и Гитте, думаем.

— Зачем Калле Клоаку финансировать религиозный конгресс в Копенгагене?

Вопрос закономерный, ведь широкой общественности Калле Клоак известен своей жадностью, в этом отношении он лишь чуть-чуть не дотягивает до Скруджа Макдака. К примеру, футбольный клуб не получил от него ни кроны, когда мы искали спонсоров, а когда мы с Тильте пытались продавать лотерейные билеты ежегодной официальной лотереи клуба и, пробившись мимо его персонала, добрались до него самого, он сказал, что, к сожалению, у него нет наличных, но вот тут есть две замечательные сладкие груши из сада, им цены нет, и давайте-ка валите отсюда, счастливого пути.

Тем не менее никто не отвечает на мой вопрос, что вызывает некоторое удивление, если принять во внимание, сколько мудрецов и знатоков жизни Финё собралось в катафалке Бермуды. Поэтому отвечать приходится Тильте.

— Он хочет стать министром, — говорит она. — И хочет начать с министерства по делам церкви. А потом пойти дальше.

Мы останавливаемся на парковке размером с половину футбольного поля, засыпанной мелкими круглыми камешками. Тут лама Свен-Хельге откашливается.

— Я, конечно, обязан сохранять тайну, — говорит он. — Я адвокат.

Мы с Тильте серьёзно киваем, всем известно, как важно хранить профессиональную тайну.

— Три недели назад я ужинал у ваших родителей. Это была наша последняя встреча. Они тогда попросили меня захватить с собой свод датских законов.

Мы хорошо помним тот ужин. Отец зажарил тогда рыбу-тюрбо — целиком. Тех тюрбо, которых ловят в водах Финё, очень трудно жарить целиком, потому что они толщиной с кирпич, а диаметром с крышку канализационного люка, и в дальних странах ходят легенды об умении отца зажаривать их целиком. В тот вечер рыба снова удалась, что он и отпраздновал с ламой Свеном-Хельге, как у них это принято, — сначала они распили ящик особого пива, сваренного на пивоварне Финё, а затем попытались разобраться во всяких теологических вопросах, таких как, например, существует ли Бог-создатель, и как там обстоит дело с переселением душ, если у нас, по мнению буддистов, нет индивидуальной души, и почему кончилось пиво, и нельзя ли отправить кого-нибудь из детей в магазин на заправке.

Свод законов мы тоже помним, он был жёлтый и тяжёлый, как каменная купель.

— Это было, кажется, уже поздно вечером, я пошёл в туалет, но перепутал двери, такое иногда случается при очень глубокой медитации — а я интенсивно медитировал на протяжении всего ужина. Сначала я не понимаю, где оказался. Потом узнаю кабинет вашего отца. На письменном столе у него стоит портативный ксерокс. Он включён. А рядом с ним лежит том законов. В него вставлена закладка. Тут я смотрю, на какой странице она вставлена — так, по привычке, — и недоумеваю, потому что это крайне редко применяемые законы, касающиеся «нечётких предписаний полиции». Потом я смотрю на стопку ксерокопий. И вижу, что копировали они закон о потере и находке вещей. И не просто статью 15 и параграф номер 76, они скопировали весь закон и все примеры судебной практики. Более пятидесяти страниц. Тогда я возвращаюсь на кухню. Хочу спросить их, какого чёрта им понадобился этот закон. Но отвлекаюсь. На свою медитацию. На рыбу. На соус «Beurre Blanc».[14] На молодую картошку. Так что я так и не задал этот вопрос. Но сейчас, когда они исчезли, я начинаю думать: может, они что-то потеряли?

За последние двадцать четыре часа мы с Тильте получили множество обрывков непонятной и трудноперевариваемой информации о родителях. Эти сведения того же рода.

— Если и потеряли, — говорит Тильте, — то вряд ли это что-нибудь ценное. У наших родителей есть только одна ценность — это мы.

♥

Парадный вход Финёхольма ведёт в холл такого размера, что, обоснуйся на его мраморных плитах четыре многодетные семьи, все бы чувствовали себя комфортно и прожили бы долгие годы, ничуть друг друга не стесняя. Стоящий у дверей человек в синем камзоле и напудренном парике встречает гостей, тепло их приветствует и следит за тем, чтобы внутрь случайно не просочились неприглашённые.

Тильте берёт за руку Синдбада Аль-Блаблаба, а я кладу свою маленькую ладошку в тяжёлый кулак Гитте, и вот мы уже проходим мимо стража и оказываемся в холле.

По случаю сегодняшнего события здесь устроили гардероб, где обливающиеся потом под париками слуги принимают у гостей пальто с таким видом, словно вот-вот заплачут горючими слезами — ведь нанимаясь на работу лесничими, они не обратили внимания на то, что было написано в их контракте мелким шрифтом.

Из холла на второй этаж ведёт лестница, на которой вполне хватило бы места для исполнения номера какого-нибудь американского мюзикла, с этой лестницы мы попадаем в рыцарский зал, где никаких доспехов нет, зато повсюду расставлены мраморные обнажённые женщины и мужчины, на которых Леонора Гэнефрюд бросает долгий задумчивый взгляд. Перед статуями накрыты столы с закусками, свидетельствующие о том, что времена, когда гостей угощали тремя хлебами и пятью рыбами — или наоборот, — давно прошли, здесь всё похоже скорее на римскую оргию, разве что надпись на табличке сообщает, что всё мясо — халяль. Перед столами с угощением стоит сам Калле Клоак.

Тот, кто никогда его прежде не видел, наверняка решил бы, что человек, который по собственной воле взял имя Шарль де Финё, должен выглядеть как-то необыкновенно, но это совсем не так, его внешний вид полностью соответствует его роду занятий — он похож на человека, который занимается крупным бизнесом. Единственное необычное — это светящийся в его глазах голод, я и прежде его замечал, он мне о чём-то напоминает, не могу сказать, о чём именно, но, наверное, из-за него Калле и сменил фамилию, купил имение и обзавёлся собственным гербом. Может быть, поэтому он с каким-то жадным вниманием смотрит на собеседника, как будто ждёт от него полного согласия по всем вопросам. А собеседник его — не кто иной, как граф Рикард Три Льва, облачённый в смокинг из серебристой парчи с алым шёлковым камербандом, в остроносых лакированных туфлях, таких длинных и блестящих, что они затмевают собой и смокинг, и камербанд.

Вокруг этой парочки дворян колышется море сливок высшего общества Финё, представленного, среди прочего, врачами, двумя начальниками почтового ведомства, юристами, управляющими супермаркетами и директорами верфей, кирпичного завода и рыбокомбината, а также главным редактором «Финё фолькеблад» и представителями тех делегаций, которые сегодня должны отправиться на Великий Синод.

Это очень красочное море: вечерние платья, смокинги и фраки, ливреи служащих Калле Клоака, Гитте Грисантемум и её ученицы в индуистском белом, Синдбад Аль-Блаблаб в тюрбане, Ингеборг Блобалле в бурке, буддисты в пурпурных одеждах и три представителя еврейской общины, разгуливающие по залу в чёрных шляпах, и в центре этой палитры я вижу Дораду Расмуссен, которая по такому торжественному случаю надела национальный датский костюм.

Один только вид этого разноцветного моря мог бы заставить позабыть обо всём на свете, если бы перед нами не стояла трудноразрешимая задача: как же нам всё-таки попасть на «Белую даму». Этим вопросом у нас пока что не было времени заняться.

И тут я чувствую в Тильте какие-то изменения. Пожалуй, будет преувеличением, если я скажу, что на неё снизошло божественное откровение — благодаря приоткрывшейся двери, к тому же после того, что случилось с нашими родителями, и после истории с Якобом Аквинасом, а также после попытки Рикарда Три Льва получить главную роль в «Весёлой вдове» мы настороженно относимся к неизвестно откуда взявшимся гениальным идеям. И тем не менее хочу сказать, что Тильте посетило как минимум озарение.

— Гитте, — говорит Тильте. — Ты должна нам помочь.

Гитте не успевает ответить. Тильте берёт её за руку, и мы втроём, пробравшись сквозь толпу, оказываемся перед графом Рикардом и Калле Клоаком.

Тильте делает шаг вперёд и протягивает руку хозяину дома, Калле Клоаку, известному также как Шарль де Финё.

— Тильте, — говорит она. — Тильте де Алевельд-Лаурвиг Финё. А это мой брат, граф Питер де Алевельд-Лаурвиг Финё.

Я в полном недоумении. То, что Тильте сейчас делает, по-моему — всё равно что попытка самоубийства. Ведь мы стоим перед графом Рикардом, близким другом нашей семьи. И Калле Клоаком, который хотя и видел нас лишь однажды, но было это тем не менее всего полгода назад, и в тот момент мы не были дворянами, а продавали лотерейные билеты в поддержку нашего футбольного клуба.

Поэтому можно ожидать, что нас тут же опознают и выведут куда-то в ночь, лишив единственной возможности покинуть Финё до парома в среду — а тогда уже будет поздно.

Вот почему то, что сейчас разыгрывается перед нашими глазами, похоже в первую очередь на чудо — не из тех, что творят мама с папой, — но на настоящее чудо, чудо из Нового Завета, Вед и из отдельных мест буддийского канона, в котором вообще-то чудес не густо по сравнению с другими религиями.

Калле Клоак целует руку Тильте.

Следует заметить, что Тильте протянула ему руку так, как будто она ожидает, чтобы её поцеловали. А когда Тильте протягивает что-либо таким образом, будь то хоть коровья лепёшка на лопатке для пиццы, люди ей повинуются.

— Те самые Алевельд-Лаурвиги? — спрашивает Шарль де Финё.

— Те самые Алевельд-Лаурвиги, — отвечает Тильте.

Я заглядываю в глаза Калле Клоака и вижу там много чего: замешательство, счастье, потрясение, но никакого узнавания. И начинаю понимать всю гениальность плана Тильте. Если ты обращаешься к каким-то глубинным пластам в душе человека, то здравый смысл отступает, а одно из самых затаённых чувств в душе Калле Клоака — это желание быть поближе к людям благородным.

Что там Тильте дальше планировала — это, естественно, большой вопрос, и ответа на него пока что нет, а тем временем граф Рикард Три Льва начинает вести себя как-то странно. С того момента, как он увидел нас с Тильте, он стоит, замерев на месте, так, как будто его нервная система полностью парализована. Но теперь он вдруг обретает дар речи.

— Тьфу ты, пропасть!

Сначала мне кажется, что вот сейчас он не выдержит, сейчас он проговорится и сдаст нас — и мы пропали. Но тут я обращаю внимание на его взгляд. Его восклицание относится вовсе не к нам. В дверях стоит Торласиус-Дрёберт. А за его спиной — епископ Грено, Анафлабия Бордерруд.

Как удалось столь сомнительным личностям так быстро освободиться, остаётся загадкой. И времени, чтобы попытаться разгадать её, нет, потому что Калле Клоак тоже вдруг оживляется.

— А вот и профессор, — говорит он. — И епископ! Они участники Великого Синода. Представители церкви и науки.

Мы с Тильте действуем одновременно. Как я уже говорил, вот что значит быть хорошо сыгранной семьёй, и ещё важно уметь видеть всё пространство поля, а уж мне-то в этом не откажешь — я сразу заметил ту единственную дверь, до которой мы можем успеть вовремя.

Вовремя — это значит до того, как Торкиль Торласиус и Анафлабия заметят нас. И не только они. За их спинами возникают Ларс с Катинкой, и хотя они держатся за руки и в их глазах светится доказательство того, что с тех пор как мы с Тильте несколько часов назад помогли им встретиться под акацией, они значительно продвинулись в развитии своих чувств, это тем не менее не усыпило их бдительности, они ястребиным взглядом сканируют зал, и ставлю десять против одного, что ищут они, конечно же, нас.

Ясно, что всё может очень плохо кончиться. Но в этот момент лама Свен-Хельге и Синдбад Аль-Блаблаб демонстрируют исключительное сострадание и понимание ситуации, они как будто случайно перегораживают Катинке, Ларсу, Торкилю Торласиусу и Анафлабии путь и обзор зала. Мы с Тильте пригибаемся, совершаем стометровый подводный заплыв через море людей — и вот мы уже за дверью.

♥

В помещении, где мы оказываемся, сумрачно и прохладно, а в воздухе витает запах еды. Из полутьмы проступают контуры сервировочных столиков, на которых стоят дополнительные закуски для фуршета, ящики пива и лимонада, батареи винных бутылок. На отдельном столике стопками сложены салфетки. На следующем лежит что-то непонятное, я приподнимаю это и разворачиваю — это ткань. Не обычная ткань, а нечто среднее между брезентом и театральным занавесом, из неё сшиты портьеры Финёхольма, которые уже закрывают здесь одно из больших окон.

Висящая на окне портьера заканчивается позолоченными сигнальными фалами и огромными кистями размером с малярные, в них вплетены золотые нити. Но, очевидно, тому, кто её вешал, не удалось закончить работу до начала вечернего пира, и он и оставил на столе рулон ткани. Можно догадаться, что человеком этим был Херман Молестер из мастерской «Установка штор-плиссе и жалюзи», наш сосед и отец Кая Молестера Ландера — уже одно это последнее обстоятельство может стать достаточно веской причиной, чтобы в конце дня внезапно озаботиться состоянием своего собственного дома, вот он, всё бросив, и поспешил домой.

Я прекрасно понимаю, что действовать надо быстро и что дело за мной, ведь Тильте всё ещё пребывает в своём вдохновенном ауте.

Осмелюсь предположить, что маленьким зверюшкам, которые помогали Золушке перед её встречей с принцем, с которым она жила счастливо до конца дней своих и так далее, до меня далеко. Я делаю для Тильте тюрбан и что-то вроде римской тоги, специалист по шторам Ландер, к счастью, пребывал в таком замешательстве, что позабыл и портновские ножницы, и булавки. Потом я и себе сворачиваю тюрбан, и мастерю что-то вроде длинного платья, и под конец создаю для Тильте вуаль из того самого материала, который вешают ближе к стеклу, — это что-то среднее между больничными бинтами и мелкой рыболовной сетью.

Мы изменились до неузнаваемости — и заняло это меньше пяти минут. Тут дверь открывается, и перед нами возникает хозяин сегодняшнего мероприятия, строительный подрядчик и член фолькетинга, помещик Шарль де Финё.

Ситуация не из простых, но, похоже, Тильте по-прежнему летит на облаке светлых мыслей.

— Мы очень надеялись, что удастся с вами поговорить, — шепчет она.

Глаза Калле Клоака ещё не привыкли к темноте, но он узнаёт нежный голосок Тильте.

— Фрёкен Алевельд-Лаурвиг!

Тут Калле замечает наши костюмы, и мы понимаем, что он испытывает некоторую растерянность.

— Мы представляем общество Адвайты-веданты острова Анхольт, — говорит Тильте. — Это одна из высших неортодоксальных форм медитации в мире.

Конечно же, Адвайта-веданта известна всем на Финё и на материке в большой степени благодаря Рамане Махариши, чей портрет висит в комнатах многих датских тинейджеров, так что других объяснений не требуется. Калле Клоак облегчённо вздыхает.

— Нам нужно обсудить с вами один важный вопрос, — продолжает Тильте. — Крайне важный. Это вторая и главная причина нашего приезда. Но мы вынуждены просить вас о том, чтобы всё осталось исключительно между нами.

Калле Клоак кивает. Взгляд его приобретает, я бы сказал, отсутствующее выражение, это верный знак того, что он всё более и более подпадает под обаяние Тильте.

— И мой брат, и я, — говорит Тильте, — и наши родители в родовом замке на Анхольте все силы отдаём изучению одного явления, о котором в Дании пока что известно немного. Мы называем его «скрытая аристократия». Дело в том, что в больших дворянских семьях нередко вне брака рождались дети, которые на самом деле имели полное право на титул. Родня пыталась это скрыть. Чтобы ни с кем не делиться своими богатствами. Но мы считаем, что все эти факты следует обнародовать. Мы начали поиски этих детей и их потомков. И пришли к выводу, что есть две особенности, которые характеризуют истинного аристократа — пусть даже он сам об этом и не знает. В первую очередь это то, что мы называем «внутренним благородством», — ощущение естественной принадлежности к дворянской среде. А также физиогномическое сходство.

Не могу сказать, что я понял всё, о чём говорит Тильте. Но уверен, что последнее мелководье ею уже пройдено и она окончательно потеряла почву под ногами.

Но тут становится ясно, что нет никаких оснований для беспокойства. Дыхание Калле Клоака учащается, глаза его мутнеют, и если бы на его месте был кто-нибудь другой, то можно было бы опасаться нервного срыва, но этот парень — старый дорожный и строительный рабочий, он вынослив как ломовая лошадь.

— Мы с Питером, — говорит Тильте, — выросли среди сотен семейных портретов. И когда мы впервые увидели вас, мы оба были просто поражены. Дело в том, что сразу же бросается в глаза насколько вы, Шарль, похожи на Алевельд-Лаурвигов Финё.

И снова перед нами с Тильте пример того, что если обращаться напрямую к глубинным пластам в человеке, то всякая разумная мыслительная деятельность за ненадобностью прекращается. В это мгновение Калле Клоак превращается в воск в её руках, и шанс получения каюты на «Белой даме», кажется, обретает реальность.

Так что представьте себе мой ужас, когда из полумрака комнаты слышится голос:

— Чем похож, лопоухими ушами?

Мы оборачиваемся. В глубине комнаты сидит женщина с волосами соломенного цвета, уложенными в причёску, похожую на стог сена, подвергшийся химической завивке, руки её напоминают о лежащих на фуршетных столах окороках, а рядом с ней стоит запотевшая бутылка пива. Мы с Тильте сразу же понимаем, кто это. Это жена Калле Клоака, Буллимилла Мадсен, которую мы видели в карете рядом с Калле и которая, по слухам, в прошлом буфетчица, отказавшаяся менять фамилию на де Финё, и она-то уж точно гораздо щедрее своего мужа, потому что на следующий день после того как мы с Тильте безуспешно пытались продать лотерейные билеты в Финёхольме, туда отправился Ханс, и оказавшаяся дома Буллимилла купила целую пачку.

Вот почему нам представляется, что это человек, обладающий множеством положительных качеств.

Шарль де Финё приходит к заключению, что нас следует представить друг другу.

— Тильте и Питер Алевельд-Лаурвиг, — говорит он. — В костюмах ордена Высшей Веранды.

Женщина подносит ко рту бутылку.

— Вообще-то, милый мой, эти костюмы похожи на наши занавески.

Это очень меткое наблюдение, но Калле пропускает его мимо ушей. У него на повестке дня стоят более важные вещи.

— Как мы можем это выяснить? — спрашивает он. — Про возможное — очень даже вероятное родство?

— Генеалогические исследования, — отвечает Тильте. — Вот что нам поможет. Нам нужно посмотреть ваше генеалогическое древо. А потом нам надо попасть в Копенгаген. В Государственный архив. И в Дворянское общество. К сожалению, паром будет только в среду. Так что придётся подождать.

— «Белая дама» отправляется сегодня вечером, — говорит Калле. — Мы найдём вам каюту. А сейчас я разыщу моё генеалогическое древо.

Он засовывает голову в какой-то ящик. Буллимилла задумчиво заливает в себя оставшееся пиво и протягивает руку за следующей бутылкой.

— Очень похоже на правду, мой дорогой, — говорит она. — Конечно же, ты из дворян. У тебя такая прекрасная семья, с традициями. Четыре поколения говночистов в городе Финё. А дальше историю рода трудно проследить — там одни пастухи и полуобезьяны.

Вообще-то в голосе женщины слышна любовь. Но и усталость тоже. Мне вдруг начинает казаться, что она сама живёт в доме со смотрителем слонов.

— За сегодняшний вечер, — говорит она себе под нос, — я увидела больше психов, чем за все те годы, пока заведовала кафетерием в ратуше Кольдинга. А вечер ещё только начался.

Тильте, как нередко бывало и прежде, выбирает прямой путь.

— Фру Мадсен, — говорит она, — что бы вы сказали, если бы действительно оказалось, что вы графиня?

— Я бы кому-нибудь приплатила, лишь бы не быть графиней, — отвечает Буллимилла. — потому что иначе, боюсь, нас ждут очередные идиотские банкеты, такие, как этот.

Калле Клоак протягивает нам диск и книгу в золочёном переплёте, это, конечно же, его генеалогическое древо во всех подробностях. Времени мало, нам надо идти.

— Есть ли какая-нибудь надежда, что занавески вернутся из этой самой высшей, как там она называется?

Это вопрос Буллимиллы.

— Не сомневайтесь, — отвечает Тильте. — Более того, их благословят и окропят святой водой ведущие религиозные деятели.

Калле Клоак открывает дверь. Мы растворяемся в толпе. Последнее, что мы слышим, это голос Буллимиллы.

— Совершенные психи, мой милый. Как и все твои друзья. Хотя ещё и дети.

♥

Мы снова пробираемся сквозь толпу, но на сей раз это проще, потому что нас прикрывает Калле Клоак. В толпе мелькнули Торкиль Торласиус, Анафлабия, Ларс и Катинка, но они нас не замечают, и единственная неприятная неожиданность — это неизвестно откуда взявшийся Александр Финкеблод, чему я, впрочем, быстро нахожу объяснение: он ведь представитель министерства и на нашем острове относится к цвету общества. Мы добираемся до двери в противоположном конце зала и оказываемся, если можно так сказать, у последней черты, но тут возникает небольшая задержка.

Тильте останавливается перед каким-то человеком, лицо его оливкового цвета и поэтому вряд ли можно сказать, что оно мертвенно-бледное, скорее оно какого-то жутковатого землистого цвета. В левой руке у него чётки, при виде Тильте он перестаёт молиться.

— Позвольте представить, — говорит Калле, — племянник моей жены и мой очень, очень хороший друг Якоб Аквинас Бордурио Мадсен, студент-теолог, в будущем — католический священник. Он вместе с нами отправляется в Копенгаген. Якоб, это Тильте и Питер Алевельд-Лаурвиг из Высшей Плаценты Анхольта.

Тильте медленно приподнимает вуаль. Конечно же, Якоб узнал её даже в этом костюме, неправда, что любовь слепа, настоящая любовь делает человека зрячим. Но теперь она может посмотреть ему прямо в глаза.

Он оглядывает наши костюмы.

— Если тебя это удивляет, Якоб, — говорит Тильте, — то спешу сообщить тебе, что я тоже ощутила призвание.

Мы наконец выходим из зала. Двери за нами закрываются.

Мы оказываемся на высокой террасе, под нами розарий, а за ним стоят три кареты, по сравнению с которыми наша карета с площади Блогор — просто телега для перевозки свёклы. Каждая карета запряжена шестёркой лошадей финёсской горячекровной породы, рядом с которыми скакуны с площади Блогор — просто кандидаты на усыпление в ветеринарной клинике.

— Пассажиров доставят к судну в каретах, — объясняет Калле. — В сопровождении фейерверка. Отъезжаем через десять минут. Вы в первой карете.

Он наклоняется, целует руку Тильте, жмёт руку мне и гладит по голове Баскера, как будто Баскер тоже какой-нибудь Алевельд-Лаурвиг, и мы идём мимо розовых кустов к морю.

Когда мы оказываемся одни, я даю волю негодованию. которое в последние пять минут отягощало моё сердце.

— Тильте, — говорю я, — все великие мировые религии настоятельно рекомендуют говорить только правду. Как можно так бессовестно лгать Калле Клоаку?

Я чувствую, что Тильте всеми силами пытается уйти от ответа.

— Есть одна история в буддистском пали-каноне. Там Будда убивает пятьсот пиратов. Чтобы они никого не убили. Если твои намерения чисты, ты можешь многое себе позволить.

— Ты не Будда, — говорю я. — А Калле Клоак не пират. Его ждёт большое разочарование.

Тильте резко останавливается. Слова вертятся у неё на языке. Ей нелегко, она столкнулась с классическим теологическим вопросом: до какой степени позволительно выкручивать другим руки, преследуя высшую цель?

Она так и не успевает ничего сказать. Одна известная личность приглашает нас занять место в карете.

— Господа, — говорит граф Рикард. — Три минуты до отъезда. И пятнадцать минут до отхода судна.

Хочу сказать, что десять минут в карете до «Белой дамы Финё» сквозь непрерывный японский фейерверк при других обстоятельствах доставили бы нам с Тильте и Баскером большое удовольствие. Но на нашем пути возникает целый ряд затруднений, и первое из них материализуется в виде графа Рикарда Три Льва.

— Боже мой, вы замечательно выглядите, — восклицает граф. — Одновременно по-восточному и по-скандинавски.

— И ты тоже, — отвечает ему Тильте. — Одновременно скромно и по-эксгибиционистски клёво.

Граф радостно улыбается.

— Наши каюты рядом, — говорит он.

Мы застываем на месте.

— Ты тоже едешь? — спрашивает Тильте. — В её голосе слышится надежда, что посреди несмолкаемого треска мы что-то не расслышали.

— Я один из организаторов, — говорит граф Рикард. — Замок Фильтхой — это замок моего детства. У вас впереди много интересного! Это фантастическое место. У нас биодинамическое сельское хозяйство. А ночью, когда у нас полнолуние, там полно элементалей.

Ни у Тильте, ни у меня нет сил спрашивать, кто такие элементали. Нам бы как-нибудь в себя прийти.

Не то чтобы мы плохо относились к графу Рикарду. Мы считаем его, как я уже говорил, членом семьи. Но таким членом семьи, который, как ни прискорбно, всегда будет представлять собой опасность для общественного порядка и безопасности.

— К тому же конференция посвящена религиозному опыту, — продолжает граф. — А это моя стихия.

Тут мы ничего не можем возразить. Можем лишь порадоваться, что у него, похоже, нет с собой его архилютни.

Лошади беспокоятся, мы залезаем в карету.

Тут возникает ещё одно непредвиденное обстоятельство.

В дальнем углу сидит пожилая дама. Натянув шляпу до самых очков, она дремлет с открытым ртом — так что с этой стороны мы проблем не ждём. Но рядом с ней сидит Торкиль Торласиус, бок о бок с ним его жена и рядом с ней Анафлабия Бордерруд.

Я тут же поднимаю Баскера и прячу его под свисающей с меня занавеской. Мы с Тильте замаскированы до неузнаваемости. Но чтобы одеть Баскера, у нас не было времени. Мы садимся. Граф подаёт руку ещё одному человеку, это Вера-секретарь, потом сам залезает в карету. Кучер щёлкает кнутом, лошади трогаются — конечно, не так, как если бы на козлах сидел Ханс, но и не так, как если бы это была упряжка виноградных улиток.

Граф сияет.

— Пора, ребята, — говорит он. — Ну что, матросики, погнали, чёрт возьми!

Я вижу, как нервно подёргиваются лица Торкиля Торласиуса и епископа. И делаю вывод, что из тех страданий, которые они претерпели за последние двенадцать часов, встреча с графом отнюдь не является самым меньшим.

Вынужден признать, что мы с Тильте не в состоянии сосредоточиться на фейерверке. Мы сидим между двух огней: с одной стороны, мы боимся, что граф Рикард откроет рот и случайно нас выдаст, с другой стороны, нас могут узнать Торкиль Торласиус или Анафлабия.

И тут я замечаю, что профессор разглядывает то мой тюрбан, то вуаль Тильте.

— А разве мы прежде не встречались? — спрашивает он.

— Мы из ведийской сангхи Анхольта, — говорю я. — Может быть, там?

Торкиль Торласиус качает головой. Глаза его сузились.

— Вас сопровождает кто-нибудь из взрослых? — медленно говорит он.

Я киваю в сторону спящей в углу дамы.

— Наша настоятельница, — отвечаю я.

Чувствуется, что Торкиль Торласиус и Анафлабия мобилизуют все свои силы, всю ту проницательность, комбинаторные способности и знание психологии, которые требуются, чтобы стать епископом и всемирно известным исследователем мозга. Нет никаких сомнений в том, что очень скоро нам с Тильте придётся удирать. В этот стратегически важный момент пожилая дама кладёт голову на плечо Торкиля Торласиуса.

Честно признаюсь, к чудесам у меня такое же отношение, как и к рассказам людей о том, что они хорошо играют в футбол, — покажите мне сначала мяч в сетке. Но, с другой стороны, следует признать, что когда от тряски кареты голова пожилой дамы в шляпе и очках перекатывается на другую сторону и пристраивается на плече Торкиля Торласиуса, то не может не возникнуть ощущения, что дверь приоткрылась, и откуда-то извне кто-то решил оказать нам содействие.

Но если вы полагаете, что мы вздохнули с облегчением, наслаждаясь тем, что Провидение, если можно так сказать, протянуло нам руку помощи, то это вовсе не так. И даже если бы мы решили, наконец, передохнуть, возможности сделать это у нас нет, потому что одновременно с тем, как голова дамы перекатывается на другую сторону, с неё сползает шляпа, и становится ясно, кто эта дама — это Вибе из Рибе.

Более наивные люди, чем мы с Тильте, подумали бы, наверное, что теперь уже никаких сомнений относительно существования чудес нет, ведь Вибе — через семь дней после своей смерти — восстала из гроба, надела шляпу и очки и уселась в карету. Но мы с Тильте на такое не можем купиться. Мы оба чувствуем, как вздрагивает граф Рикард, а это свидетельствует о том, что он имеет какое-то отношение к внезапному появлению Вибе среди живых.

Всякий человек, обладающий научным опытом Торкиля Торласиуса, мог бы заметить, что у Вибе какой-то не очень здоровый вид. Но Торкиль чрезвычайно озабочен своими подозрениями насчёт нас, и это лишает его способности беспристрастно смотреть на происходящее. Он кладёт руку на плечо Вибе.

— Фру, — говорит он. — М-м, фрёкен, вы знакомы с этими молодыми людьми?

И тут же отдёргивает руку.

— Вот чёрт!

Епископ вздрагивает. Она привыкла к тому, что уже одно её присутствие безоговорочно действует как своего рода пестицид против ругательств. Но профессора вполне можно понять — ведь Вибе хранили в сухом льду. Тем не менее он на удивление быстро берёт себя в руки — чувствуется его финское сису[15] и профессиональные навыки.

— Фрёкен, — обращается он к Вибе. — Вы позволите? Вас должен осмотреть врач. Вы на грани переохлаждения.

Ещё минуту назад всё казалось безоблачным, но тут опять складывается ситуация, требующая вмешательства.

— Дело в её упражнениях, — объясняю я. — Медитативных упражнениях. Она всегда занимается ими во время поездок. Температура тела падает. Дыхания почти не слышно.

Торласиус оборачивается ко мне. В это мгновение под моим одеянием начинает активно ворочаться Баскер. Я чувствую, что взгляды всех сидящих в карете теперь обращены на мой живот, а не на Вибе.

— Вращение живота, — поясняю я. — Перекатывание глубинных мышц. Особая йоговская техника.

Тут происходит одно из тех событий, о которых вполне можно было бы сказать, что это Господь Бог дружески похлопывает вас по заднице: карета останавливается, одетый в ливрею слуга открывает дверь и велит нам подняться на судно.

Анафлабия, Вера, Торласиус и его жена следуют за напудренным париком. Мне кажется, что им бы хотелось задержаться, чтобы как-то прояснить свои подозрения, но вот что забавно: очень многие взрослые, даже такие прирождённые военачальники, как Торласиус и Анафлабия, теряют какую-то часть здравого смысла, получив указание от человека в форме — вот почему они немедленно исчезают, а остаются лишь Вибе, граф, Баскер, Тильте и я, и тут мы окружаем графа Рикарда, который понимает, что если он не даст нам объяснений, то как минимум рискует получить тяжкие телесные повреждения.

— Всё из-за моей архилютни, — говорит он. — У меня её отобрали. Тёмные силы отобрали её у меня, она внезапно исчезла. Но куда же я без неё? Я ведь обещал выступить на конференции. Музыка — это прямой путь к откровениям. А тут она исчезает. Положение критическое. Но домовые приходят мне на помощь. Они показывают мне, в каком помещении она спрятана. И рассказывают, где ключ. Но как мне пронести её на борт? Неразрешимая проблема! Тут домовые рассказывают мне о гробе. Я открываю его. С большим трудом. Я ведь не столяр. По размеру гроб как раз подходит для инструмента. И к тому же изнутри он обит тканью.

— И тогда ты сажаешь Вибе в карету?

— К сожалению, я не знаю, как её зовут. Но я выполнил указание домовых. Боже мой, она просто ледяная, меня трясло, как будто у меня ломка. Пришлось надеть перчатки. И раздобыть для неё шляпу и солнечные очки.

— Рикард, — говорит Тильте, и голос её предвещает недоброе. — а может, домовые ещё и объяснили тебе, как пронести её на судно?

Граф качает головой.

— С ними не всегда просто. Иногда они лишь дают какой-то импульс к действиям, если вы меня понимаете.

Сказать, что Вибе из Рибе при жизни была всеми любима. — это значит погрешить против истины. Утверждение, что большинство жителей острова считали само собой разумеющимся, что она в полнолунье превращается в оборотня, гораздо больше соответствует действительности. Так что доброй памяти о ней взяться неоткуда, и мы с Тильте не готовы разрыдаться при мысли о том, что её придётся оставить на причале. Но, с другой стороны, Бермуда Свартбаг и все великие мировые религии утверждают, что к покойным надо относиться с уважением и заботой, и к тому же мы с Тильте прекрасно понимаем: если будет обнаружено отсутствие Вибе, то её начнут искать, а вот уж чего совсем не нужно людям, путешествующим под чужим именем, так это допросов с последующим обыском кают.

— Рикард, — говорю я, — как тебе удалось перетащить её из катафалка и посадить в карету?

Граф Рикард открывает ящик для багажа позади кареты и достаёт из него складное инвалидное кресло. Мы с Тильте переглядываемся. В отношении последующих действий у нас возникает телепатическое единство.

♥

С борта спущен трап, у трапа стоит капитан в белой форме и фуражке с золотым позументом, а рядом с ним Калле Клоак — они желают всем приятного путешествия. Увидев нас, Калле расплывается в улыбке, но потом замечет Вибе в инвалидном кресле.

Я было начинаю опасаться, что Тильте представит Вибе из Рибе как ещё одного из Алевельд-Лаурвигов, но похоже, что Тильте, как и я, чувствует, что это будет уже перебор.

— Руководитель ведийской Сангхи, — говорит она.

Калле уже собирается было поцеловать Вибе руку, но тут я бросаюсь между ними.

— Нельзя, — шепчу я Калле, — обет безбрачия и всё такое. Ни один мужчина не может прикоснуться к настоятельнице.

Калле с уважением отходит в сторону, приносят трап с широкими алюминиевыми полозьями, мускулистые матросы закатывают Вибе на борт и провожают нас до каюты. Я чувствую лёгкую печаль при мысли о том, что при жизни Вибе не довелось испытать такого, — ощущение, что тобой занимаются сразу несколько мускулистых молодых людей, наверняка бы порадовало её ещё больше, чем полые шарики мороженого. По пути к каюте мы проходим мимо ресторана и обмениваемся понимающими взглядами, потому что где есть ресторан, там есть и кухня, а где есть кухня, есть и морозильные камеры, а если что и нужно человеку, который принял на себя ответственность за покинувшего свой гроб покойника, так это морозильная камера.

Если вы думаете, что судовые каюты — это всегда тесные кладовки с привинченными к стенам койками и дыркой иллюминатора, то, значит, вы никогда не бывали на «Белой даме Финё». Наша каюта — размером с просторную гостиную — похожа на иллюстрацию к сказке из «Тысячи и одной ночи»: кровать в форме сердца с балдахином, обтянутая красным бархатом, мягкий диван с креслами, в облицованной мрамором ванной выложены халаты и персидские тапочки — и при других обстоятельствах мы с Тильте беззаботно наслаждались бы такой исключительной роскошью. Но сейчас, как только исчезают матросы, мы, выкатив Вибе из Рибе в коридор, направляемся к пустому ресторану, проходим через пустую кухню и у самой дальней стены находим ту морозильную камеру, на которую возлагали надежды. Это морозилка с большими претензиями, размером она с прицеп-дачу, все стены увешаны тушами свиней, а также коров, лошадей и овец, забитых в соответствии с традициями ислама, и в самый дальний угол, где Вибе никто не может помешать наслаждаться плаваньем, пока мы не разыщем гроб и не вернём её на место, мы засовываем её вместе с креслом, прикрыв большими белыми пластиковыми мешками, — и вот мы уже снова в каюте, падаем на мягкий диван и достаём пакет, взятый в банковской ячейке мамы и папы.

Под обёрткой скрывается чёрная картонная коробка, похожая на те, в которые отец складывает свои проповеди. В коробке лежит несколько пачек бумаг, каждая из которых стянута резинкой. Мы начинаем с пачки газетных вырезок.

В вырезках речь идёт о Великом Синоде, и статей этих несколько сотен. Сначала мы не понимаем, откуда они у мамы и папы, потому что это статьи из самых разных газет — а у нас дома выписывают только всемирно известную газету «Финё фолькеблад. Оказывается, что многие взяты из интернет-изданий за последние три года, в первых возможность проведения конференции ещё ставится под сомнение, в последующих статьях появляются нотки уверенности и предвкушение сенсации, и в конце концов никто уже не сомневается, что всё состоится, публикуются фотографии участников, уже изъявивших своё согласие, и газеты пишут, что это люди из самых разных стран, представляющие христианство, ислам, индуизм, буддизм, иудаизм, а также различные естественные религии и школы магии.

Мы видим большую фотографию Далай-ламы, который смотрит на вас с особым, я бы сказал проникновенным добродушием, и возникает мысль, что если его снабдить белой бородой и красным колпаком, он мог бы стать выдающимся Дедом Морозом на большом рождественском празднике в нашем местном Доме собраний. Рядом с ним стоит Папа Римский — с улыбкой, которая ни в коем случае не может помешать назначению Далай-ламы на роль Деда Мороза, но которая вполне подходит для массовика-затейника, играющего с маленькими детьми во время рождественского представления. Мы видим фотографии константинопольского патриарха и ещё каких-то митрополитов, и следует согласиться с Тильте: полицейский Бент мог бы с лёгкостью заменить каждого из них на время службы, если бы только не открывал рот и не брал с собой Синичку. Мы находим также фотографии нескольких великих муфтиев, и, как я уже говорил, я не очень точно понимаю, что означает это слово, но более впечатляющего прикида, чем у них, я не видел с тех времён, как в прошлом году любительский театр Финё ставил «Калифа из Багдада». Кроме них, в статьях есть фотографии афонских монахов, монгольских шаманов и испанских монахинь-кармелиток; авторы пишут, что, насколько известно, это будет самая значительная встреча представителей мировых религий и что впервые в истории будет сделана попытка поговорить о религиозном опыте. Далее журналисты уже совершенно теряют контроль над собой, ведь конференция будет проводиться в Дании, в Северной Зеландии, в историческом поместье Фильтхой, как же это удивительно, мы в очередной раз убеждаемся в том, что хотя мы, датчане, и считаем себя малой нацией, мы тем не менее самые великие — по части толерантности и способности всех понять, и всё, что излагает дальше этот журналист, в очередной раз подтверждает, что наибольшее число приверженцев во всём мире всё-таки всегда будет у такой религии, как самодовольство.

И вдруг мы испытываем настоящее потрясение. Потому что следующая вырезка в стопке посвящена уже не самой конференции, а мероприятиям, её сопровождающим. На верхней фотографии изображена островерхая чёрная шляпа, которая могла бы принадлежать какому-нибудь великому магу, и какие-то маленькие тёмные статуи, которые вполне могли бы быть приобретены по дешёвке на блошином рынке, а рядом — фотографии сверкающих драгоценными камнями диадем — из тех, что можно купить в интернет-магазине игрушек. Тильте обожала такие диадемы, пока ей не исполнилось пять лет. На последней фотографии изображено нечто похожее на пирамидку шоколадных яиц с ликёром и прибрежную гальку, но далее следует текст:

По случаю проведения Великого Синода многие выдающиеся исполнители дадут концерты церковной музыки. В связи с конференцией откроется самая представительная в истории выставка священных реликвий. От тибетского сообщества беженцев Благотворительным фондом Кармапы будут представлены реликвии из монастыря Румтек — в частности, чёрная корона Кармапы. Исламский мир будет представлен коврами, которые никогда прежде не покидали Мекку. Из Японии будут доставлены сокровища Национального музея Токио — кимоно и мечи, изготовленные дзенскими мастерами, представляющие собой такую ценность, что они никогда не продавались. Индийский индуизм представят золотые статуи, хранящиеся в Центральном музее Лахора. Из Ватикана будут доставлены уникальные христианские реликвии, а также коллекция украшенных драгоценными камнями распятий эпохи Возрождения. Одни только эти распятия застрахованы на миллиард крон, и при таких высоких страховых премиях эта выставка, которую в ближайшие три года планируется показать в двенадцати странах, станет самой дорогостоящей временной экспозицией за всю историю».

Мы с Тильте смотрим друг на друга. Чувствуем, как под нами качается судно.

Понятно, мы не упускаем возможность заглянуть внутрь себя и задать вопрос, кто же это в настоящий момент полностью парализован.

И мы просто не можем не дать волю гневу.

Нет, я не вижу ничего плохого в том, что люди меняются, даже если это твои родители. Но как-то мало констатировать факт изменений, хорошо бы также знать, в каком направлении они происходят. И вот сейчас, разглядывая эти газетные вырезки, мы с Тильте приходим к выводу, что в развитии своём наши родители, похоже, собираются сделать большой шаг по пути как минимум к восьми годам тюремного заключения.

Следующая пачка — это счета, и поначалу нам в них никак не разобраться. Все заказы сделаны в течение последних трёх месяцев, примерно в двадцати разных фирмах, некоторые из которых находятся за границей. Перебирая пачку, мы находим счета за покупку электроники в фирме «Эль-Скоу» в Грено, какой-то фурнитуры в магазине «Мёль и Мадаммен» на Анхольте, комбинезонов из импрегнированного утеплённого нейлона из «Руггер и Раммен» на Лэсё. Есть счёт на покупку двух мобильных телефонов и двух SIM-карт, на нечто под названием «closed cellfoam benbeskyttere»,[16] и два счёта с механического завода в Грено на какой-то насос-распылитель. В пачке есть счета на секундомеры, на такелаж из неопропилена и непонятный счёт на нечто под названием «18-fods Wavebreaker»,[17] стоимостью 50 000 крон, к которому прилагается навесной двигатель, мощностью 40 лошадиных сил и стоимостью ещё 50 000 крон. И всё это при том, что мы знаем: мама и папа никогда не поднимались на борт чего-нибудь менее устойчивого, чем наш островной паром. Дальше мы видим счета на языках, которые прочитать не можем, и потом ещё одну бумагу, которую изучаем особенно внимательно: это квитанция, подтверждающая оплату пяти двухсотлитровых канистр с жидким хозяйственным мылом, приобретённых в компании «Самсё санитет».

Мы переглядываемся.

— Всё это барахло, — говорю я, — предназначено для ограбления.

Мы открываем последний конверт, в нём только флэшка, и ничего больше.

— Нам надо навестить Леонору, — говорит Тильте. — И воззвать к буддистскому состраданию.

Мы позволяем себе войти без стука. Леонора говорит по телефону. Она посылает нам воздушный поцелуй.

— Послушай-ка, дорогуша, — говорит она своей собеседнице, — я сейчас направляюсь в открытое море, тут мобильный не ловит, через минуту пропадёт связь. Ты затягиваешь узел, на котором он подвешен, потуже, пять раз хорошенько шлёпаешь его удочкой, смотришь ему прямо в глаза и говоришь: «Почувствуй любовь, пупсик!».

Доведённая до отчаяния домохозяйка не согласна.

— Да, конечно же, всё будет хорошо, — говорит Леонора терпеливо. — Но любовь без фильтра, это, знаешь, слишком. Вот почему мы должны начать с тисков для больших пальцев, фаллоимитатора и гарроты. Это что-то вроде солнечных очков, потому что в противном случае свет может ослепить. Ты должна приближаться к нему постепенно. К осени вместо порки ты можешь уже ласково целовать его взасос. А к концу года оставить только ножные кандалы и длинный кнут.

Связь прерывается. Леонора бормочет какую-то мантру, чтобы преодолеть раздражение. Тильте кладёт перед нею флэшку.

Мы встаём вокруг экрана. Конечно же, у Леоноры с собой ноутбук, и, конечно же, на «Белой даме» высокоскоростной интернет. Компьютер включается, Леонора бросает взгляд на дисплей, и на сей раз мантры недостаточно, она ругается скверными словами.

— Тут требуется код доступа. Я ничего не могу сделать.

— Ты его взломаешь. — говорит Тильте.

— На это надо три дня. А мы приплываем через девять часов.

Тильте качает головой.

— Если не принимать во внимание системы распознавания голоса, то папа и мама совершенные младенцы по части информационных технологий. Они даже не в состоянии зайти на страницу школы, чтобы посмотреть, когда будет следующее родительское собрание. Так что код должен быть совсем примитивным.

— Даже стандартные коды могу оказаться лабиринтами, — говорит Леонора.

Мы с Тильте и Баскером ничего не отвечаем. Но наше молчание заключает в себе мягкое давление.

Множество, множество раз, когда Леонора уставала от вегетарианской пищи, она на короткое время прерывала свой ретрит и тайком приходила к нам домой, где отец подавал на ужин телячье филе «Cordon Bleu», свиной студень, утиные бёдрышки и несколько бутылок по три четверти литра особого пива, сваренного на пивоварне Финё.

От нас так просто не отделаешься, и Леонора это прекрасно понимает. И кроме принятия неизбежного, в её взгляде — как это нередко бывает у взрослых, которые сто лет тебя знают, — сквозит удивление от того, что сами они остаются на одном месте, в то время как мы с бешеной скоростью несёмся вперёд.

— Когда вы были маленькими, — говорит Леонора, — вы были… как бы это сказать… помягче.

Она открывает мини-бар и достаёт бутылку холодного белого вина.

— У меня цог, — говорит она. — По-тибетски это означает сокровище, возможность передать что-то из того, что наработано в ретрите. Когда цог, можно пить вино.

Есть только одна вещь, более абсурдная, чем обоснование набора правил великих религий — это обоснование права нарушать эти правила.

— Мы и остались мягкими, — говорит Тильте. — Просто теперь мы настойчиво мягкие.

♥

Мы стоим на корме, наблюдая, как Финё погружается в море. Когда узнаёшь, что твои родители собираются украсть распятий на четыреста миллионов долларов — или что там они ещё решили прибрать к рукам, — просто необходимо глотнуть свежего воздуха. Осмелев, на небо осторожно выползает луна, и нам становятся видны очертания острова — длинного, тёмного возвышения, разбросанные по нему огоньки и скользящий по небу луч прожектора Северного маяка. Здесь, на палубе, я вдруг неожиданно понимаю, что мы с Тильте никогда не вернёмся назад — наверное, потому, что скоро станем совсем взрослыми.

Вы, конечно, можете сказать, что нам стоит заткнуться, парню четырнадцать лет, сестре шестнадцать, и что он такое о себе думает, он, что, решил стать бродягой? Но позвольте мне объяснить: многим людям так никогда и не удалось попрощаться с домом своего детства. Очень многие их тех, кто родился на Финё, рано или поздно возвращаются на остров, а если не возвращаются, то в Грено или Орхусе вступают в отделение Общества жителей Финё и, нарядившись в национальный костюм, ходят по четвергам на собрания, где танцуют под звуки нашего островного менуэта в набитых соломой деревянных сабо. И так бывает не только с выходцами с нашего острова. Люди всегда стремятся туда, где родились, и на самом деле, может быть, дело и не в месте, потому что, говорят, есть исторические примеры за последние двести лет, когда даже родившиеся на Амагере мечтали снова туда вернуться.

У меня есть подозрение, что дело тут в чём-то другом, а именно в родителях. У датской семьи есть оборотная сторона, и эта оборотная сторона как будто намазана клеем. Это становится особенно ясно, если играешь в футбол. Я не раз видел, как какой-нибудь восемнадцати- или девятнадцатилетний «малыш» Фригаст несётся по полю, а у боковой линии стоят и орут его родители, и тут ты думаешь: «Ничего себе! Может, ещё и в туалет брать с собой маму и папу?»

Интересно, что мы с Тильте оба, стоя на корме, чувствуем свободу. Да, мы в каком-то смысле потеряли родителей, и в чём-то это ужасно: подумайте, четырнадцатилетний мальчик остался сиротой. Как будто у тебя из-под ног выдернули ковёр. Но вот что занятно — и об этом редко кто говорит — что, как только исчезает ковёр, у тебя впервые возникает возможность понять, как ты себя чувствуешь, стоя прямо на земле, и чувствуем мы себя сейчас очень даже неплохо — разве что следует принять во внимание, что мы не на земле, а на палубе «Белой дамы».

Совершенно очевидно, что это мгновение следует использовать для своей никогда не прекращающейся духовной тренировки, и надо признать, что для тренировки этой сейчас наступили лучшие дни, потому что внезапно мы уже не чей-то сын, чья-то дочь и чья-то маленькая собака — мы парим над Морем Возможностей, и скажу вам, что это ужасно, но это и опьяняет.

К сожалению, на судне две открытые кормовые палубы, и на той, что находится под нами, мы замечаем Александра Финкеблода, который вышел посмотреть на исчезающий вдали Финё, видимо предвкушая тот день, когда навсегда покинет остров, так что мы удаляемся в задумчивости, размышляя о том, какого чёрта Александр Финкеблод делает на борту «Белой дамы».

Чтобы объяснить, почему мы с Тильте несколько опасаемся нашего директора школы, мне следует сказать, что, к сожалению, многое свидетельствует о том, что у Александра Финкеблода сложилось неправильное представление о моей семье и, в частности, лично обо мне.

В тот день, когда у него была первая стычка с Тильте по поводу значения слова Каттегат, мы с Баскером во второй половине дня направились к одному из тех приятелей, которые прежде подбивали меня таскать вместе с ними вяленую камбалу, чтобы сообщить им, что я собираюсь начать новую, чистую, законопослушную жизнь.

По пути мы с Баскером встретили Александра Финкеблода, выгуливавшего Баронессу, и, когда Баскер и Баронесса увидели другу друга, она решили реализовать свою влюблённость, если вы понимаете, что я имею в виду. Александр Финкеблод пришёл от этого в неистовство и начал бить Баскера, а я при этом пытался успокоить его, заверяя, что могут получиться красивые щенки, подумайте только, если они унаследуют сноровку, ум и доброе сердце Баскера и длинные ноги Баронессы, возможно, нам на Финё удастся создать новую породу, развести её и сфотографировать для рекламной брошюры, и не лучше ли нам найти табуретку для Баскера, ведь Баронесса метра полтора в холке, так что ему трудно до неё дотянуться.

Против всех ожиданий это не успокоило Финкеблода, он взял Баронессу на поводок и отправился восвояси. Но мне показалось, что нехорошо так расставаться; если ты относишься к духовно ищущим, то очень важно думать сердцем, так что я пошёл за ним и стал уверять его в том, что всё равно прекрасно его понимаю, он наверняка боится того, что щенки унаследуют внешность и ум Баронессы и шерсть Баскера, тогда ничего не останется, как скормить их Белладонне. К сожалению, у меня не было никакой возможности донести эту мысль до Финкеблода, потому что он стал бить меня поводком, и удары оказались чрезвычайно точными — не исключено, что своё звание доктора педагогики он получил за умение наказывать учеников собачьими поводками, так что нам с Баскером пришлось удирать от него со всех ног.

Тут — ни больше ни меньше — судьба распорядилась так, что те самые друзья, у которых я только что был в гостях и которых я не стал бы называть местной мафией, потому что и сицилийская, и восточноевропейская мафии, если бы они попытались обосноваться на Финё, обнаружили бы, что они просто хор девочек Датского радио по сравнению с теми личностями, которые живут у нас на острове, так вот эти мои товарищи уговорили меня всё-таки в последний раз отправиться в поход за вяленой камбалой-лимандой. И тот сад, в котором я чуть позже оказался на сушилке с камбалой в свете полной луны, — оказался садом старого дома смотрителя маяка, ныне принадлежащего министерству образования, куда и поселили Александра Финкеблода с Баронессой. Ремонт дома закончили всего за день до этого, так что мы никак не могли знать, что там уже кто-то живёт. К великому несчастью, Александр и Баронесса, выйдя на улицу, чтобы полюбоваться луной, замечают меня, и тут выясняется, что единственное, что Финкеблоду нравится на Финё, — это камбала-лиманда, и мне удаётся сбежать только потому, что Баскер и Баронесса снова демонстрируют взаимную привязанность, а так же благодаря удачному преодолению забора приёмом «фосбери-флоп».

Думаю, что всё это можно было бы оставить в прошлом, отдав должное моей сообразительности и прилежанию на уроках, глубокому пониманию, как важно производить на людей хорошее впечатление, если бы я после этих фатальных событий не стал жертвой ещё одного удара судьбы. В то время я как раз почти довёл до совершенства мой кручёный удар внешней стороной стопы, который уже тогда наполнял соперников команды «Финё Олл Старз» священным ужасом и у которого такая траектория, что жители Финё больше не называют его «попугайским» ударом, а говорят о том, что у Питера, сына священника, траектория мяча при ударе похожа на форму подковы, — говорю это без всякого преувеличения и без всякого хвастовства.

Уверен, что вы знаете, как много нужно тренироваться, чтобы добиться стабильности кручёного удара внешней стороной стопы, для такой тренировки просто необходимо найти подходящую стену. И тут обстоятельства складываются так неудачно, что лучшей стеной в городе Финё оказывается стена, испорченная и изуродованная фахверковой архитектурой XVIII века и средневековыми красными кирпичами, к тому же совершенно покосившаяся — эта великолепная стена без окон, высотой в три этажа, является фронтоном хозяйственной постройки, примыкающей к старому жилищу смотрителя маяка. И вот, когда я пробиваю очередной удар, оказывается, что я так здорово закрутил мяч, что он летит как бильярдный шар, огибает стену строения и попадает прямо в большое панорамное окно бывшего дома смотрителя маяка, за которым Александр Финкеблод и Баронесса наслаждаются своим послеобеденным чаем.

С тех самых пор — хотя стоимость окна и была возмещена и хотя я написал письмо с извинениями, пририсовав на нём тех щенков, которые, по моему мнению, при благоприятном стечении обстоятельств могли бы родиться у Баронессы с Баскером, чтобы окончательно прояснить то, о чём я когда-то уже пытался сказать, — даже после всего этого отношения наши лучше не стали. Это в какой-то степени и является причиной нашего с Тильте беспокойства при появлении на корме Александра и Баронессы.

Пока мы с Тильте не ушли с палубы, мне хочется добавить ещё вот что — прекрасно понимая, что вы можете обвинить меня в непоследовательности, — я хочу сказать, что в этот момент испытываю к папе и маме более тёплые чувства, чем когда-либо до этого. Возможно, потому, что они такие дурацкие придатки своих внутренних слонов, возможно, потому, что на самом деле проще любить людей, когда удаётся несколько размягчить склеивающий вас клей и ослабить связывающий вас трос.

Мы заходим в каюту Леоноры, она оборачивается, и можно с уверенностью констатировать два факта: то, что белое вино выпито, и то, что перед нами женщина, чувствующая, что имеет все основания быть довольной собой.

— В буддизме есть такое понятие, как «яды ума», — говорит Леонора. — Это пять основополагающих вредных психологических состояний. Одно из них гордость. Поэтому вы не услышите от меня, что я собой горжусь. Но у меня всё получилось.

Мы усаживаемся рядом с Леонорой.

— Тут семь файлов, — говорит она, — это видео со звуком, по файлу на каждый день недели, они помечены датами с седьмого по четырнадцатое апреля.

Динамики компьютера шуршат, на мониторе проступает изображение — тёмно-серый четырёхугольник с чёрным кругом посередине.

Пальцы Леоноры бегают по клавиатуре, изображение становится более чётким, теперь угадываются контуры помещения. Но они искажены — должно быть, камера с выпуклой линзой находится достаточно высоко, так что всё помещение видишь примерно с середины стены и с искривлением.

— Это снято камерой видеонаблюдения, — говорю я.

Больше мне ничего не требуется говорить, женщины верят мне. В наше время, когда всё больше и больше людей устанавливают у себя дома системы сигнализации, человек, имеющий славу самого отчаянного похитителя груш из садов Финё, не может не знать, как работают камеры видеонаблюдения.

В помещении пусто, лишь у одной стены лежит тёмный круглый коврик. Даже на стенах ничего не висит, но похоже, что это большое помещение: с двух сторон в нём по шесть окон.

— Можно прокрутить? — спрашивает Тильте.

Пальцы Леоноры возвращаются к клавиатуре, мы перескакиваем на двенадцать часов вперёд, теперь картинка представляет собой сплошную серую поверхность.

— Двадцать три часа, — говорю я, — дневной свет исчез, попробуй ускорить воспроизведение.

Пальцы Леоноры снова скачут по клавиатуре.

— Скорость увеличена в двести раз, — говорит она, — здесь час меньше семнадцати секунд.

Мы внимательно смотрим на экран. Свет усиливается, проступает помещение, внезапно оно заполняется людьми, они исчезают, снова появляются, Леонора останавливает видео.

На экране люди в светлой рабочей одежде, похожие на маляров, кажется, они собирают какую-то мебель. Один из них стоит спиной к камере. Тильте показывает на него.

— Можно сделать покрупнее?

Леонора увеличивает изображение, спина мужчины занимает теперь весь экран. На его рабочей куртке изображена буква «V» и что-то похожее на скрипичный ключ.

Леонора снова включает воспроизведение, белые мужчины прыгают как блохи, свет меркнет, наступает ночь, Леонора открывает другой файл, помещение освещается, рабочие мелькают в кадре, Тильте делает знак. Леонора нажимает паузу.

Чёрный коврик накрыт чем-то, похожим на зеркало.

— Какой-то круглый стол, — говорит Леонора.

— Выставочная витрина, — говорит Тильте. — Она должна стоять на коврике.

— Это не коврик, — поясняю я, — это дырка в полу.

Пальцы Леоноры танцуют джиттербаг, мы отъезжаем на 18 часов назад, теперь мы все видим — это не коврик, это круглое отверстие. Оно даже огорожено шнуром на тонких стойках, мы просто прежде этого не заметили.

— Промотай вперёд, — просит Тильте. Леонора проматывает вперёд, ещё одна группа рабочих собирает нечто, похожее на большую канализационную трубу.

— Что-то это мне напоминает… — говорит Леонора. — Это похоже на шахту лифта.

На это мы с Тильте ничего не отвечаем. Мы встаём.

— Что всё это значит? — спрашивает Леонора. — Откуда эти записи?

— В буддизме, — говорит Тильте, — кажется, положено стремиться к безразличному равновесию, и любые неожиданности следует встречать невозмутимой улыбкой?

— Буддистам на Финё, — отвечает Леонора, — остаётся лишь беспокоиться о сумасшедших друзьях. И об их взбалмошных детях.

Такого от Леоноры мы прежде не слышали, вообще-то она всегда обращалась к нам уважительно. Я знаю, что у Тильте возникают те же мысли, что и у меня: когда ты помогаешь людям добиться самоуважения и заработать деньги, есть опасность, что они в один прекрасный день возьмут и начнут тебе перечить.

— Леонора, — говорю я. — Чем меньше ты знаешь, тем меньше тебе придётся лгать в областном суде.

Мы закрываем за собой дверь. Последнее, что я замечаю, это укоризненный взгляд побледневшей Леоноры.

♥

Мы возвращаемся к себе в каюту, обогатившись новыми знаниями, но при этом с гораздо меньшей уверенностью в том, что нам суждено счастливо и спокойно провести остаток своего детства.

— В других залах тоже будут стоять витрины, — говорит Тильте. — Но самое ценное будет выставлено в той, круглой. Знаешь, это как в Лондоне — когда мы со школой туда ездили, нам показывали королевские драгоценности в Тауэре, точно так же всё организовано и во дворце Розенборг в Копенгагене. Самые ценные экспонаты выставлены в одном месте, и, если срабатывает сигнализация, вся витрина опускается вниз.

Мы все трое погружаемся в размышления. И мне кажется, что я не погрешу против свойственной нам скромности, если скажу, что когда мы с Тильте и Баскером напрягаем все свои извилины, то учитываем всё, что следует учесть.

— Зачем им нужны были эти записи? — спрашивает Тильте. — И откуда они у них?

Второй вопрос я оставляю без ответа. Чтобы со всем вниманием отнестись к первому.

— Им нужно было обезопасить себя. На случай, если их кто-нибудь обнаружит.

— Это значит, — говорит Тильте, — что их план, в чём бы он там ни состоял, предполагает установку какого-то устройства, которое кто-то мог бы заметить, например, рабочие, служба безопасности или ещё кто-нибудь.

— Наверное, они там побывали, — говорю я. — Мама уезжала на одну ночь, во вторник, помнишь, они просили Бермуду позаботиться о цветах в церкви?

Я начинаю что-то вспоминать, достаю из кармана свёрнутый листок с карандашными заметками. Разворачиваю его и раскладываю перед собой. На листке напечатанный синим цветом логотип. Это слово «VOICESECURITY». Буква «V» выделена. И внутри буквы «V» виден маленький скрипичный ключ.

Мы с Тильте и Баскером переглядываемся.

— Она, наверное, выполняла какой-нибудь заказ, — говорит Тильте медленно. — Заказ «Voicesecurity». Так, должно быть, и было. Может, работала у них консультантом.

Фирма «Voicesecurity» нам неизвестна. Но мы думаем о ней с сочувствием. Несомненно, они хотели сделать как лучше. Но они пригласили хорька в курятник. Или, вернее, слона.

Мы внимательно просматриваем газетные вырезки. И поверьте, мы предельно сосредоточенны.

Последняя вырезка относится к понедельнику — за день до исчезновения мамы и папы. В ней рассказывается о предварительном показе перед открытием выставки: журналисты и некоторые избранные гости получили возможность взглянуть на драгоценности. К приглашению все отнеслись серьёзно, люди пришли при полном параде, и всё это похоже на выпускной вечер в школе танцев Ифигении Брунс.

Похоже, что там километры выставочных витрин, за стёклами ярко сияют золото и драгоценности, трудно рассмотреть детали, но совершенно ясно, что если прибрать к рукам содержимое хотя бы одной из витрин и заключить перспективное соглашение со своей совестью, то все финансовые проблемы будут решены и cash flow[18] будет обеспечен на ближайшие триста или четыреста лет.

Одна из фотографий сделана в том зале, из которого мы просматривали семидневные записи видеонаблюдения, на фотографии в витрине полно экспонатов, невозможно рассмотреть, что именно там лежит, но предметы эти отбрасывают блики одновременно яркие и расплывчатые, словно находящаяся под водой неоновая трубка. В лучах этого света стоят какие-то люди. Освещение слишком сильное из-за отблесков драгоценных камней, и поэтому черты лиц размыты — за исключением одного лица. Потому что оно темнее остальных. Смуглое, задумчивое лицо под зелёным тюрбаном.

— Ну ни фига себе, — восклицает Тильте. — Это же она, Ашанти, с площади Блогор!

Так и есть, это Ашанти, а позади неё стоят двое мужчин. Они одеты в костюмы, а лица их почти невозможно разглядеть. Но тем не менее не трудно узнать в них двух охранников — обладателей «БМВ» и прекрасной спортивной формы.

Мы снова погружаемся в мягкие кресла, почти всё уже встало на свои места, но не хватает самого важного. Баскер тихонько рычит.

— Баскер хочет сказать своё слово, — говорит Тильте. — Он считает, что о маме и папе можно много чего сказать. У них есть свои слабости, уязвимые места и дырки в голове. Но им всегда была свойственна хитрость — этакая крестьянская изворотливость. Это совсем не в их духе: придумать план, из-за которого они рискуют всем. Свободой, детьми, собакой, работой, репутацией, добрым именем. И при этом оставить в банковской ячейке, которую они забыли оплатить, такой жирный след.

— И вот так вот уехать, — говорю я, — сломя голову.

Мы все трое думаем. В комнате возникают вибрации.

— Это было внезапное решение, — говорит Тильте.

— Они что-то обнаружили, — говорю я. — Что-то неожиданное.

Теперь мы с Тильте единый организм.

— Это было что-то очень важное, — говорит Тильте.

Я проговариваю отчётливо каждое слово, отчасти потому что Баскер всё-таки собака и иногда соображает медленнее, чем мы, отчасти потому что сам не понимаю, зачем нужно всё это проговаривать.

— Мама и папа спланировали похищение экспонатов с выставки, которая устраивается в связи с Великим Синодом. У них всё готово. И вдруг они что-то узнают. За несколько дней. Им тут же пришлось всё бросить — и уехать. Вот почему им было наплевать на следы — или они просто забыли их замести.

♥

Кто-то, может быть, и сказал бы, что после всего, что нам пришлось сделать за последний час, мы с Тильте заслужили передышку. Мы бы тоже были не прочь отдохнуть. Но вот уж чего нельзя позволять себе после напряжённого первого тайма, когда предстоит следующий, ещё более сложный, — так это расслабиться в перерыве в мягком кресле, потому что тут-то вдруг и начинаешь чувствовать, что совершенно выдохся и теряешь последние силы — это мы с Баскером и Тильте хорошо понимаем.

— У нас два дела, — говорит Тильте. — Положить Вибе обратно в гроб. И поговорить с Рикардом.

Тут мы подпрыгиваем на месте, в полной уверенности, что столкнулись с тем чудом, которое носит название билокация. Билокацию признают все религии, суть её состоит в том, что отдельные высокоразвитые индивидуумы могут материализовываться из воздуха и радовать нас своим присутствием одновременно в нескольких местах. В непосредственной близости мы слышим голос, который, без сомнения, принадлежит Буллимилле Мадсен, жене Калле Клоака.

— Господа! — говорит она. — Имею честь сообщить, что в кормовом салоне предлагается небольшое угощение для тех, кто желает утолить голод и у кого пересохло в глотке.

При всём уважении к Буллимилле её трудно заподозрить в способности к билокации. К тому же, оглядевшись по сторонам, мы обнаруживаем, что звук идёт из громкоговорителей, качество которых на «Белой даме» таково, что возникает ощущение, будто говорящий приложил губы к твоему уху.

Мы с Тильте и Баскером вскакиваем на ноги. Не только потому, что желаем утолить голод и у нас пересохло в глотке, но и потому, что в кормовом салоне мы уже побывали, мы устраивали в холодильнике Вибе из Рибе — и тогда там не было ни души.

До салона мы добегаем за несколько секунд и поначалу вздыхаем с облегчением. Мы оказались первыми — если не считать Буллимиллы и официантки. И угощать гостей они собираются грудой каких-то холодных бутербродов, поэтому есть надежда, что в кухне никого нет и нам удастся забрать Вибе, пока в салоне не начнут собираться пассажиры. Так и есть: на кухне пусто, нас никто не заметил, мы осторожно выглядываем из-за двери, и теперь на четвереньках, прячась за столами и стульями, ползём за высокой стойкой, отделяющей салон от кухни, — а тут мы вне зоны видимости.

Мы готовы к диверсионному рейду: быстро пробежать в холодильник, схватить Вибе, выждать подходящий момент и валить отсюда поскорее — для нас с Тильте это всё равно что стащить спелую грушу в каком-нибудь городском саду. Но тут происходят некоторые события, объясняющие, почему Экерхарт, дзенские патриархи, ведические ясновидцы и суфийские шейхи в одном демонстрируют полное единодушие. Когда их просили в двух словах описать мир, все они говорили: «Никакой стабильности».

Первое событие — это то, что в салоне неожиданно появляется граф Рикард Три Льва. В руках у него его архилютня, и, увидев, как вздрогнула Буллимилла, я понимаю, что мои предположения были верны и именно она перед отъездом попыталась спрятать инструмент от Рикарда, очевидно, опасаясь, что он начнёт играть во время еды.

— Дорогие дамы, — сообщает граф Рикард, — меня уговорили спеть во время банкета. Я исполню что-нибудь из «Весёлой вдовы».

Буллимилла пытается слабо протестовать.

— У нас тут канапе, может быть, они не очень подходят к музыке.

Мы слышим, как звенят шпоры графа, он рассматривает сервированные на столе блюда.

— Вот эти маленькие штучки, — говорит он. — Конечно же, их следует переваривать под музыку.

Тут мы с Тильте высовываемся из-за стойки, делаем Рикарду знаки, прикладывая пальцы к губам, и снова прячемся.

— Я только проверю акустику, — поясняет он Буллимилле.

Затем он обходит высокую стойку и оказывается рядом с нами, мы ведём его через кухню к морозильной камере и снимаем мешки с Вибе.

— Нам нужно вернуть её на место, — говорит Тильте, — пока не поздно. Где гроб?

Рикард, похоже, как-то не очень рад встрече с Вибе.

— В моей каюте, — отвечает он.

В этот момент дверь в морозильную камеру открывается, мы возвращаем полиэтиленовые пакеты на место и все втроём прячемся за инвалидным креслом.

Человека, который входит в холодильник, мы, пожалуй, ждали здесь в последнюю очередь — это Александр Бистер Финкеблод. На пороге он задерживается — глаза должны привыкнуть к слабому освещению. Потом направляется прямо к инвалидному креслу.

Он останавливается в полуметре от нас. Если бы он сделал ещё шаг, он бы заметил нас, и возникла бы ситуация, из которой нам очень трудно было бы выпутаться.

Но он нас не видит. Всё его внимание сосредоточено на одной полке, на которой рядком лежит нечто, напоминающее вакуумные упаковки — с большой долей вероятности это овечьи сердца, наверняка происходящие от знаменитых овец Финё, а рядом с ними стоят две бутылки шампанского. Финкеблод ощупывает бутылки, вид у него не очень довольный, он оставляет их, поворачивается и уходит.

Мы с облегчением вздыхаем, а когда ты с облегчением вздыхаешь в холодильном помещении, то выдыхаемый тобой воздух превращается в белое облачко. Мы открываем дверь, на кухне пусто, граф Рикард выкатывает Вибе, мы с Тильте и Баскером работаем передовым отрядом у стойки, где ложимся на пол, чтобы, осторожно выглянув, выяснить, свободен ли путь.

К сожалению, путь не свободен. Оказывается, что стол, который стоит ближе всего к кухне, уже занят. Мы видим Веру-секретаря, Анафлабии? Бордерруд, профессора Торкиля Торласиуса с женой, к этой могучей кучке присоединился теперь и Александр Бистер Финкеблод. а также двое сотрудников разведывательного управления полиции — Ларс и Катинка.

Нам с Тильте ничего не нужно друг другу говорить, мы прекрасно знаем, что каждый из нас думает. Каждый из нас задаётся вопросом, что общего у посланника министерства образования с Анафлабией и Торкилем Торласиусом?

Ответ не заставляет себя ждать.

— Необходимо ещё минут пять, — говорит Александр Финкеблод довольным голосом. — Шампанское должно охладиться до температуры ниже десяти градусов. Особенно по такому случаю. И наш очаровательный шеф-повар уже приготовил хрустальные бокалы.

Буллимилла ставит бокалы на стол. Когда она уходит, Анафлабия наклоняется к столу. Она говорит, понизив голос, но в её случае это означает, что всё равно каждое слово прекрасно слышно на баке.

— Я только что получила мэйл. От Бодиль Фискер, руководителя муниципалитета Грено. Нм переслали предварительное заключение профессора Торласиуса после нашего осмотра дома священника и разговоров с детьми. Диагноз — «тяжёлая эндогенная депрессия». Местная администрация нас поддерживает. Так что завтра министерство по делам церкви и приходской совет опубликуют постановление о снятии с должностей священника Константина Финё и органиста Клары Финё. В официальном сообщении мы ничего не пишем об их психологическом габитусе. Но кое-кому из журналистов мы сообщим, что в результате обследования у обоих констатирована тяжёлая депрессия. Бодиль обещает нам, что отдел социального обеспечения муниципалитета позаботится о детях, и, как только они найдутся, их сразу же определят в разные учреждения. Установлено, что именно девочка в первую очередь оказывает дурное влияние на малолетнего брата. Его отправят в детский дом в Грено, её пока что поместят в закрытый молодёжный интернат на Лэсё. Журналисты не должны знать, где они находятся. Это означает, что независимо от того, что задумали родители, мы можем замять дело или, во всяком случае, заявить, что виновные — это люди, не имеющие более никакого отношения к церкви. Александр Финкеблод передал нам отчёт о проступках детей за последние два года, этот список уже сам по себе требует срочного вмешательства надзорных органов, к тому же в отчёте написано, что у мальчика вода в голове. Так что, дорогие друзья! Очень трудная ситуация разрешилась. Мы с полным правом заслужили бокал вина!

♥

На этом месте, прежде чем продолжить рассказ, я должен снять с себя какие бы то ни было подозрения и объяснить всё про воду в голове.

Связанные с этим события произошли два года назад, когда папа с мамой находились во втором из трёх своих турне — которое закончилось для них предварительным заключением и церковным судом. В то время мы с Конни, конечно же, были знакомы, как и все ученики школы города Финё. Но после того случая в бочке, который произошёл за восемь лет до этого и который в определённом смысле стал для меня потрясением, хотя я и сам попросил Конни раздеться, так вот с тех пор у нас с ней так и не возникло каких-то близких отношений, и скажу честно, что если принять во внимание то, как трудно мне было с нею даже на расстоянии, не было никаких надежд на то, что я когда-нибудь настолько осмелею, что такие отношения возникнут.

Не знаю, встречались ли вам девочки, которые всё время как-то по-новому причёсываются, но Конни одна из них. Стоит только потерять её из виду на десять минут — как она уже поменяла причёску, и это значит, что её затылок, когда сидишь за ней в классе, всё время выглядит по-разному.

В тот день, о котором пойдёт речь, Александр Финкеблод только что заступил на должность директора школы и решил сам провести несколько уроков, чтобы удостовериться в том, насколько у нас низкий уровень знаний. Он ведёт у нас урок истории, излагает некоторые незабываемые подробности перехода полководца Ганнибала через Альпы — и тут я вижу затылок Конни под каким-то совершенно новым углом зрения. Сверху — её каштановые волосы с рыжеватым оттенком, напоминающим, скажем, о первых отблесках лучей восходящего солнца на листьях каштанов, когда ты возвращаешься домой в четыре часа утра после сбора чаячьих яиц, если вы можете себе это представить. Ниже — лёгкий пушок, который постепенно становится всё светлее и, наконец, исчезает, а дальше — белая кожа, но это глубокая белизна — как жемчуг в больших устричных раковинах у Северного маяка, кажется, что можно заглянуть вглубь, под кожу. Когда я дошёл до этого места своего исследования, я стал представлять себе, как это место пахнет и какие ощущения могут возникнуть, если его потрогать, и к этому времени Ганнибал вместе с Альпами отошёл куда-то на второй план, и вдруг передо мной возник Александр Финкеблод, всем своим видом напоминая о том воинственном гневе, который, очевидно, представлял для членов команды Ганнибала большую проблему.

Он берёт меня за руку, и следует отдать ему должное — захват у него, как у трубного ключа.

— Ты выходишь за дверь, — говорит он, — и ждёшь там окончания урока. На перемене мы идём с тобой к Биргеру, и там мы втроём побеседуем об уровне твоих знаний.

Папаша Биргер — заместитель директора школы. Он приехал вместе с Александром с материка, и, по слухам, отказался от многообещающей карьеры в министерстве обороны, чтобы вместо этого наводить порядок в городской школе Финё. Встреча с ним никогда не доставляет удовольствия, но на сей раз, в присутствии Александра Финкеблода, она сулит настоящую катастрофу.

И тут со мной что-то происходит. Сам я считаю, что причина всего кроется в моих духовных упражнениях, потому что к этому моменту мы с Тильте уже давно обнаружили дверь, и перешли к тому, что в мистике называется глубинным процессом. Я чувствую, как поднимаюсь во весь свой рост — метр пятьдесят пять, смотрю Финкеблоду прямо в глаза, которые в этот момент похожи на жерла пушек фрегата «Ютландия» в гавани Эбельтофта, куда нашу школу каждый год в первое воскресенье сентября возят на экскурсию.

— Я в любой момент, — слышу я свой голос, — готов променять все знания на свете на возможность хотя бы мельком взглянуть на затылок Конни!

Сначала на неопределённое время наступает упоминавшаяся ранее гробовая тишина.

Потом Александр Финкеблод выносит меня из класса, подтверждая тем самым, что у него гораздо больше грубой мышечной массы, чем можно предположить — при его худощавой фигуре и холёном внешнем виде, — и на всём пути до кабинета Папаши Биргера утешением мне служит лишь толика гордости оттого, что они считают, что по одиночке им со мной не справиться.

Но вдруг Александр Финкеблод останавливается — потому что на пути у него возникает Тильте.

— Александр. — говорит она. — Я хотела бы переговорить с вами наедине.

Теперь-то вам уже, конечно, как и мне, ясно, что Тильте может остановить несущийся товарный поезд, и, естественно. Финкеблод останавливается, как будто его поразил смертоносный луч из фильма «Чужой», после чего — с остекленевшим и пустым взглядом — отпускает меня и идёт вслед за Тильте в комнату, где хранятся учебники.

Тильте закрывает за собой дверь, и за ней они обмениваются какими-то фразами, которые остались бы скрыты от потомков по соображениям тактичности и долга, если бы я не приложил ухо к замочной скважине и поэтому поневоле не подслушал бы их разговор.

— Александр, — говорит Тильте, — не знаю, известно ли вам, что у моего младшего брата немного повреждён головной мозг, у него вода в голове, это следствие родовой травмы.

Финкеблод отвечает, что ему об этом ничего не известно, и говорит он вяло, механическим голосом, которым начинают говорить многие мужчины, когда они оказываются с Тильте с глазу на глаз.

— Это первая причина, — продолжает Тильте, — по которой я предлагаю вам не вести его в кабинет вашего заместителя. Вторая, более важная, состоит в том, что если вы отведёте его туда, то тем самым поставите под сомнение свой талант учителя, который вообще-то, как всем в школе хорошо известно, действует на учеников завораживающе.

Финкеблод делает попытку ответного удара, бормоча что-то вроде того, что я вечно мешаю всем на уроках. Но Тильте отражает атаку ещё до средней линии.

— Питер проходит курс лечения, — сообщает она, — ему в голову имплантировали кран, чтобы мы каждое утро, перед уходом в школу, могли сливать воду.

Финкеблод замолкает, я едва успеваю отскочить от двери, когда они выходят, и он смотрит на меня взглядом, в котором сквозит какое-то подобие сострадания, из чего я заключаю, что у них возник чрезвычайно глубокий контакт, хотя он и не побывал в знаменитом гробу у Тильте в комнате. Мы возвращаемся в класс, где все смотрят на меня, как будто я зомби, который хотя и способен двигаться, но которого нельзя назвать по-настоящему живым существом.

Когда проходит какое-то время, я колоссальным усилием заставляю себя поднять голову и осмеливаюсь взглянуть на Конни. Над её затылком витает ореол задумчивости.

А на следующий день меня догнала Соня и передала вопрос Конни: хочу ли я с ней встречаться?

Всё это необходимо знать, чтобы понять происходящее в салоне «Белой дамы», теперь вам ясно, почему Александр Финкеблод говорил о воде в голове, и что Тильте меня героически спасла, но одновременно это может служить примером того, как работает карма: ведь то, что было маленькой ложью во спасение, оборачивается теперь для нас большой проблемой.

Из-за стойки, за которой мы прячемся, нам видно, что Ларс и Катинка держатся под столом за руки.

— Мы сопровождали детей по пути из Копенгагена, — говорит Катинка. — Мне кажется, они вовсе не похожи на преступников.

Вокруг неё возникает некоторое напряжение.

— Я наблюдал за ними два года. — говорит Александр Финкеблод. — И за их собакой. Она пыталась спариваться с Баронессой — моей афганской борзой. И не один раз. И не так, как это обычно бывает у собак. Это было похоже на изнасилование.

Хотя Катинка и Ларс сидят к нам спиной, мы чувствуем, как в их души закрадываются некоторые сомнения.

— Полностью согласен с вами. — говорит Торкиль Торласиус. — Как врач и психиатр. А вспомните, как мальчишка прикинулся вараном. И у меня есть подозрение, что они вполне могут оказаться здесь на судне. В качестве представителей какой-нибудь религиозной секты.

Мы с Тильте чувствуем, что Ларс и Катинка начинают ещё больше сомневаться, ясно, что теперь они уже не испытывают прежнего доверия к Александру и Торкилю Торласиусу.

Александр Финкеблод встаёт.

— Давайте выпьем шампанского, — говорит он. — Когда детей поместят в надлежащие учреждения, я сам лично усыплю их собаку.

Очевидно, он решил так пошутить, но я что-то не уверен, что Ларс с Катинкой поняли смысл его шутки — они задумчиво провожают взглядом Александра, который отправляется за шампанским.

Мы делаем знак Рикарду, он отступает назад в морозильник и захлопывает за собой дверь. Мы с Тильте прячемся за стопками салфеток и скатертей.

Минуту спустя Александр Финкеблод возвращается. В руках у него шампанское. Но лицо приобрело цвет замороженного овечьего сердца в вакуумной упаковке.

Он обходит стойку, подходит к столу, но не садится.

— В морозильнике тело, — говорит он.

Он говорит это довольно громко, голосом, который поэт назвал бы загробным. Буллимилла слышит его слова. И идёт к столику. Выражение её лица таково, что невольно думаешь, как повезло Александру, что под рукой у неё нет какого-нибудь топора для рубки мяса.

— Надеюсь, что так, — говорит она. — У нас в этом морозильнике больше трёх тонн лучшего экологически чистого мяса.

— Там человеческое мясо, — уточняет Александр.

Возникшее ранее напряжение становится всё более заметным. Мы с Тильте видим, что Катинка и Ларс пристально разглядывают Александра, размышляя о том, что, может быть, ему не следует разгуливать на свободе. А Буллимилла смотрит на него так, как будто обдумывает на будущее возможность пополнения морозильника человеческим мясом, и что для начала вполне сгодилось бы мясо Александра.

— Может быть, это женщина из кареты, — вдруг высказывает предположение Торкиль Торласиус. — Рядом со мной сидела пожилая женщина. Я бы сказал, что она была при смерти. С медицинской точки зрения.

— А потом, — говорит Катинка дружелюбно, — она, должно быть, встала, вышла из кареты и улеглась в морозильной камере, чтобы испустить дух?

— Села, — поправляет её Александр Финкеблод. — Она сидит в кресле.

Катинка медленно поднимается с места.

— Давайте сходим и посмотрим, — говорит она.

Она кивает в сторону Александра.

— Вы, я и шеф-повар.

Мы с Тильте мгновенно вскакиваем, открываем дверь морозильной камеры, делаем знак графу, стерегущему Вибе, заталкиваем инвалидное кресло под стол с салфетками, накрываем Вибе, кресло и графа скатертью и пригибаемся — и всё это ещё до того, как они успевают встать и сделать первый шаг.

Александр Финкеблод, Катинка и Буллимилла заходят в холодильное помещение. Дверь за ними закрывается. Минута тянется бесконечно долго. Дверь открывается, они выходят. Теперь Александр более всего напоминает нечто освежёванное и подвешенное на крюке в ожидании повара. Они возвращаются к столу, даже не бросив взгляд в нашу сторону.

— Какая-то ошибка, — говорит Катинка. — Возможно, у господина Финкеблода галлюцинации.

Чувствуется, что настроение уже не для шампанского, бутылки и бокалы одиноко и грустно стоят на столе. Вся компания расходится. За столом остаются лишь Катинка и Ларс.

В салоне тем временем собираются пассажиры. Но Ларс с Катинкой их не замечают, видно, что им как-то не по себе. Ларс открывает одну из бутылок и наливает себе и Катинке шампанского.

— Нам надо было послушать того местного полицейского, — говорит Ларс. — С собакой, ворсистой, как ковёр. Таких, как эти, нельзя выпускать на свободу. Да и ту, епископа, тоже. Ими должны заняться судебные психиатры.

— Он специалист по болезням мозга, — говорит Катинка. — Этот лысый, со взглядом убийцы.

Они тяжело вздыхают.

— Мы могли бы попросить о переводе в отдел по борьбе с мошенничеством, — говорит Ларс. — Сорок неразговорчивых коробок с документами на каждое дело, никаких сумасшедших. Люди, обманывающие других людей, обычно обаятельны. Но те, кто обманывает самих себя…

Они смотрят друг другу в глаза. Поднимают бокалы.

— Дети. — говорит Ларс. — Конечно, себе таких не пожелаешь. Если только у тебя нет ранчо в Австралии, где можно с утра выпускать их на полста гектаров, к аллигаторам, кенгуру и сумчатым львам. Но они не похожи на преступников. В каком-то смысле именно они свели нас. Всё ещё ничего нет по прослушке их телефонов?

Если вы, подобно нам с Тильте, углубитесь в изучение мистических учений в сети и в городской библиотеке Финё, то обнаружите, что многие из великих — позвольте мне привести в пример таких замечательных людей, как Иисус, Магомет и Будда — говорили, что на самом деле не надо переделывать себя, можно прекрасно достичь просветления даже с таким темпераментом, как, например, у Айнара Тампескельвера Факира.

Это та сторона мистики, которая лично мне очень симпатична. Потому что. хотя многие в футбольном клубе Финё и считают, что сын священника Питер сильно продвинулся на пути совершенствования своей личности, в нём всё-таки осталось кое-что из того, что можно назвать взрывной яростью, и именно она и вспыхивает во мне за стопками салфеток, когда я слышу, что разведывательное управление полиции прослушивает наши с Тильте телефоны.

Тут я замечаю сумку Катинки, плоскую, элегантную вещицу из блестящей чёрной кожи, которая стоит возле её ног. Большинство женщин, наверное, повесили бы сумку на спинку стула. Но Катинка работает в полиции, она держит сумочку под столом, где её никому не видно — разве что мне, находящемуся в укрытии на уровне пола — и где она носком туфельки может всё время её чувствовать и следить, чтобы её не украли.

При других обстоятельствах было бы очень трудно добраться до её сумочки. Но у меня очень выгодная позиция, мне ничего не стоит до неё дотянуться. А Катинка окутана вниманием Ларса, она отодвигает ногу от сумки, чтобы под столом коснуться ноги Ларса.

И вот я протягиваю руку, открываю сумку и засовываю руку в темноту. Мне попадаются ключи, что-то похожее на записную книжку или календарь, в специальном отделении лежит какая-то косметика, зеркальце, пилочка для ногтей. Я натыкаюсь на что-то холодное, с приятными неровностями, и чувствую, как волосы встают на голове дыбом — должно быть, это рукоятка револьвера. Порывшись ещё, я нахожу два мобильных телефона, щётку для волос и какой-то плоский кусочек пластмассы.

Нога Катинки возвращается к сумке. Я выбираю один из телефонов. Есть, конечно, в этом какое-то ветхозаветное отмщение: мобильный телефон за мобильный телефон. Но мы можем сделать только то, что можем, и, как говорят великие, не надо переделывать самих себя.

Тильте делает мне знак, ждать больше нельзя. Двое влюблённых полицейских могут полночи просидеть за двумя бутылками шампанского. А в салоне собирается всё больше народу. Так что мы обматываем Вибе тремя чёрными скатертями, собираем парочку килограммов канапе в полотенце, ждём, пока Буллимиллу позовут куда-то в другой конец салона, и тогда мы с Рикардом и Тильте катим замотанное скатертями кресло через весь зал.

Нас провожает заинтересованный взгляд Ларса и Катинки, и взгляд этот настолько пронзительный, что, наверное, мог бы разглядеть Вибе сквозь скатерти. Но, к нашему с Тильте удивлению, положение спасает Рикард.

— Я собираюсь петь, — объясняет он полицейским. — За ужином. Это моя передвижная сцена.

Мы благополучно пересекаем зал и оказываемся у двери в коридор, когда какой-то человек, шедший навстречу, отступает в сторону, чтобы дать пройти нашей маленькой процессии — оказывается, это Якоб Аквинас Бордурио Мадсен. Он не произносит ни слова. Но вы сможете представить себе, что происходит в его душе, если я скажу, что раздаётся звенящий звук, когда он роняет на пол чётки.

Последнее, что я слышу, когда мы выкатываем кресло в коридор, это слова Катинки.

— Ларс, — шепчет она. — Мы могли бы найти себе и другую работу. Например, в каком-нибудь садоводческом хозяйстве.

Я не успеваю услышать ответ, мы уже в коридоре.

♥

Один из вопросов, по которым мы с Тильте, к сожалению, никак не можем прийти к согласию с мировыми религиями, это вопрос о том, насколько справедливо устроен мир.

Представьте себе: мы во весь опор несёмся к каюте Рикарда, и в тот самый момент, когда мы уже поворачиваем за угол и оказываемся в нужном нам коридоре, дверь его каюты вдруг открывается, и мы видим ламу Свена-Хельге, Гитте Грисантемум и Синдбада Аль-Блаблаба.

Нисколько не сомневаюсь, что всякому человеку приятно видеть, как Гитте, Синдбад и Свен-Хельге рука об руку идут по жизни, словно закадычные друзья — похоже, хороший настрой и сердечные взаимоотношения, которые благодаря нам с Тильте возникли во время нашей совместной поездки, по-прежнему сопутствуют им, а значит, есть все основания надеяться, что и доброжелательное отношение к нам, укреплению которого мы также способствовали, никуда не делось. Не очень понятно, правда, будут ли они так же хорошо относиться к нам минуту спустя, когда наткнутся на нас, и окажется, что мы на самом деле расхитители гробниц и осквернители праха.

Граф Рикард от ужаса застывает на месте, а Тильте, похоже, ещё не успела прийти в себя после встречи с Якобом Бордурио, так что ясно, что вся ответственность лежит на мне, в этот момент как раз и возникают сомнения во вселенской справедливости — ведь мы уже было решили, что шторм позади, а тут вдруг опять поднимается ветер.

Один из секретов крайнего нападающего состоит вот в чём: приходится много играть на грани офсайда — выжидаешь, как кот, но при внезапной разрезающей передаче следует вырываться вперёд, ещё до того, как мяч успевает оторваться от травы. Именно так я сейчас и действую. Ещё до того, как Свен-Хельге, Гитте и Синдбад закрыли за собой дверь и успели заметить нас, я тяну Тильте и Рикарда с Вибе в кресле назад, за угол, открываю ближайшую дверь, затаскиваю всех их внутрь какой-то каюты и закрываю за нами дверь.

Когда рассказываешь о столь злополучных событиях, как эти, то очень важно, чтобы тебя не заподозрили в желании просто развлечь читателей, вот почему я пользуюсь любой возможностью рассказать о нашем с Тильте изучении первоисточников высшей мистики. А тут сама собой представляется такая возможность. Ведь в комнате, где мы оказываемся, кромешная тьма, и поначалу я даже не могу найти выключатель. Как тут не вспомнить о том, что большинство духовных тяжеловесов, живших после изобретения электричества, говорили, что если тебе действительно удалось вырваться из тюрьмы, то сравнить это можно с тем, как будто к тебе в дом вдруг провели свет. Прежде ты блуждал в потёмках, теперь в любой момент можешь щёлкнуть выключателем — и будет праздник.

Я никогда не скрывал, что так далеко мы с Тильте ещё не продвинулись. Но у нас есть ощущение, что мы находимся на верном пути, чему мы и получаем сейчас подтверждение: я нахожу выключатель и включаю свет, после чего всё, что нас окружает, начинает во всех отношениях выглядеть лучше.

Мы оказываемся в гинекологической клинике, которая, как я уже говорил, была устроена на судне для гарема прежнего владельца «Белой дамы». Перед нами две кушетки, такие, как обычно стоят в кабинете врача, стальные столы с мойками, белый кафель на стенах, операционная лампа под потолком, стеклянные шкафы со сверкающими инструментами, закреплёнными чёрными резинками на случай качки, а на вешалке висит белый халат.

Граф с Тильте всё ещё не пришли в себя, а в коридоре я слышу звук приближающихся шагов. Человек, чувствующий большую уверенность в высшей справедливости, возможно, остался бы на месте, наслаждаясь всей этой атмосферой, но ко мне это не относится. Я срываю с вешалки белый халат, к счастью, он такого покроя, что застёгивается на спине, оборачиваю им Вибе, засовываю её шляпу в мусорное ведро, а волосы заправляю под маленькую белую шапочку, которая также имеется на вешалке. На столе стоит коробка с масками, которые надевают хирурги, я вытаскиваю одну из них и закрываю Вибе рот, и в довершение вешаю ей на шею стетоскоп.

В итоге получается не так уж плохо. Конечно же, трудно представить, что кому-то захочется попросить такого врача удалить ему мошоночную грыжу. Но если особенно не вглядываться, то для представительских целей Вибе вполне сгодится.

Никто особенно к ней и не приглядывается, когда, предварительно постучав в дверь, в комнату входят Свен-Хельге, Гитте и Синдбад.

Хотя мы имеем дело с тремя умнейшими и глубокими личностями, нет ничего удивительного в том, что они ошарашены. Ясно, что никто из них прежде не встречался с графом Рикардом Три Льва, и уже один его смокинг из серебряной парчи и камербанд могут заставить всякого усомниться в собственном здравом рассудке. К тому же понятно, что в нынешнем одеянии они нас с Тильте не узнают, но всё-таки им кажется, что они нас раньше где-то видели.

Неудивительно, что в этой сложной ситуации они обращаются к самому авторитетному лицу в помещении.

— Доктор, — обращается Гитте к Вибе, — вы случайно не знаете, кто занимает первую каюту по этому коридору?

Тут граф Рикард пробуждается к жизни.

— Это моя каюта, — отвечает он.

Гитте, Свен-Хельге и Синдбад пристально смотрят на графа. У них накопилось много вопросов. Гитте задаёт тот, который напрашивается в первую очередь.

— Почему там стоит гроб?

Тильте отдохнула на скамейке запасных, теперь она снова на поле.

— По совету судового врача Рикард будет играть рагу для покойной. Чтобы поддержать её в посмертном состоянии.

Теперь Свен-Хельге, Синдбад и Гитте смотрят на Рикарда с живым интересом и симпатией. Потому что если что и роднит великие религии, так это убеждённость в том, что недавно умершему необходимо протянуть руку помощи.

— Доктор, — говорит Гитте. — Мы очень признательны вам за вашу заботу. И мне бы хотелось воспользоваться случаем и обсудить с вами вопрос о жизни после смерти.

Тильте выпрямляется. И открывает дверь в коридор.

— Врачу предстоит серьёзная операция, — говорит она.

Серьёзные операции снимают все вопросы. Синдбад и Свен-Хельге выходят. Но Гитте уходить не хочет.

— Это исключительная возможность, — настаивает она. — Продолжить диалог между религией и естествознанием. Вы открытый человек, доктор. Не лишённый скептицизма, но открытый. Я это чувствую.

Тильте провожает Гитте до дверей.

— Может быть, в другой раз, — говорит она. — Доктор никуда не денется. Позже она в любой момент будет готова обсудить с вами все самые животрепещущие вопросы.

♥

Мы с Тильте и Баскером валимся на стоящую в нашей каюте гаремную кровать в форме сердца. Нам ясно, что сегодня вечером у нас нет никаких сил оттаскивать Вибе к её гробу — пусть уж лучше Рикард в клинике исполнит ей несколько музыкальных тем. Пожелав доброй ночи Рикарду, мы съели все канапе до последнего. Мало сказать, что мы утомились — мы чувствуем смертельную усталость и готовы к последнему причастию.

Но в голове безостановочно вертятся мысли. В этом-то и беда. Научные изыскания, в том числе и наши с Тильте, свидетельствуют о том, что все великие мистики считали людей фабриками по производству мыслей, на которых никогда не останавливаются машины, и при таком беспрестанном шуме невозможно понять, можно ли будет в тишине услышать хотя бы первые слова ответа на действительно серьёзные вопросы, например, почему мы появились на свет и почему мы снова должны его покинуть и почему сейчас кто-то колотит в дверь?

Дверь открывается, на пороге стоит граф Рикард Три Льва со своей архилютней.

— Не хочу оставаться один, — объясняет он. — Кажется, она наблюдает за мной. Мне был дан знак, мой внутренний уровень рекомендовал мне отправиться спать к вам.

Баскер лежит между мной и Тильте. Мы бы никогда не стали пускать животных на кровать, но Баскер не совсем животное, он что-то вроде человека. Мы отпихиваем его в сторону, освобождая место для графа.

— Я вообще-то очень старался, — оправдывается Рикард. — Попурри из песен Миларепы, лучшие византийские песнопения с горы Афон, послания Раманы Махариши Аруначале. Но она никак не реагирует.

Тут Рикард замечает газетную вырезку с фотографией круглой витрины, где стоят Ашанти и два охранника.

— Вот тут я буду петь, — сообщает он. — В старой церкви замка. Акустика там замечательная.

Мы с Тильте не двигаемся с места. Мы замираем.

— Это одно из красивейших помещений замка, — говорит Рикард. — Оно станет прекрасным, просто исключительным фоном для проведения Великого Синода.

На мгновение мы теряем дар речи, первой в себя приходит Тильте.

— Рикард, — спрашивает она, — а что там внизу, под церковью?

— Казематы, — отвечает Рикард. — Старая канализация. Но теперь там сводчатые коридоры. И прекрасная атмосфера. Там похоронен ярл Блафвелла. Оказался как-то в Дании. В XVIII веке. Умер от алкогольного отравления. Великолепное помещение. Мы там травку сушили, когда я был маленьким. Играли в доктора с детьми кухонной прислуги. Хороший воздух, постоянная влажность, комфортная температура.

— Рикард, — говорит Тильте, — ты рассказывал маме об этих подвалах?

— Я показал их ей. Они ведь искали безопасное место, куда в случае попытки ограбления или пожара можно было бы спрятать сокровища. А я ей и говорю: «Там уже есть такое помещение. И уже есть люки в полу, закрытые плитами. Там, где прежде были лестницы». Я объяснил ей, как всё следует сделать. Ваша мама была в восторге от моей сообразительности. Вспоминаю, как моя собственная мама говорила мне в детстве: Рикард, нелегко тебе будет найти в мире место, соответствующее твоему «удивительному уму».

— Когда ты показывал всё это маме? — спрашиваю я.

— Мы ездили с нею туда. Три раза. Скажу вам, что путешествовать с вашей мамой — сплошное удовольствие. Привлекательная женщина. Но я предпочитаю вас. Правда, может, одно другому и не мешает. Очень даже пикантно. И мать, и дочь, и сыновья. Можно было бы завести целый гарем. Это самое правильное — при моей выдающейся сексуальности. Тут на судне всё прямо-таки располагает к этому.

— Рикард, — спрашивает Тильте. — А другой выход из этих казематов есть?

Рикард понижает голос. Подмигивает нам.

— Только никому ничего не говорите, мои пупсики. Считается, что другого выхода нет. Но, когда я был ребёнком, мы нашли туннель. Он ведёт прямо на восток. Подземный ход. На самом деле, это просто старая канализация. Закрытая кирпичной стенкой. С потайной дверью. Наверняка её сделали во времена шведских войн. Мы пользовались этим ходом, когда нас наказывали, запрещая выходить из дома. А нам надо было в кафе «Жемчужина» в яхтенной гавани Ведбека. Туннель этот заканчивается в скалах на берегу. Оказываешься прямо в шлюпочном сарае. У самого Эресунна. Мы там хранили маленькую резиновую лодку. Со здоровенным подвесным мотором. И выходные костюмы в непромокаемых мешках. А по туннелю спускались на скейтбордах. Надев налобные фонарики. У туннеля, конечно, небольшой уклон. Раньше была канализация.

Только никому ничего не рассказывайте. Именно этот туннель ведёт прямо к подземному сейфу. Да в общем-то и не страшно, если кто его найдёт. Он из закалённой стали и железобетона. Это такой большой ящик. Защищён от взлома. Несгораемый. И весит две тонны. Они поднимали его со двора замка краном.

— Рикард, — спрашиваю я. — Может быть, ты показывал этот туннель маме?

Рикард погружается в задумчивость.

— Очень может быть. Это романтическое место. Туннель. Плиты на полу. Потоки астральной энергии. Прекрасное место покурить травку. У меня, возможно, даже могла возникнуть мысль о мимолётном поцелуе. Не так часто оказываешься с глазу на глаз с вашей мамой. Никому об этом не говорите. К сожалению, она не согласилась на это. Но я не сдаюсь. Чтобы завоевать некоторых женщин, требуется время.

Рикард устраивается поудобнее.

— Меня ждёт бессонная ночь. — Говорит он. — В постели с тремя ягодками.

Эту реплику наверное следует считать комплиментом. Но вряд ли она была особенно искренней, потому что уже через минуту граф Рикард погружается в сон, обняв свою архилютню.

Мы лежим в темноте и не можем заснуть. Несмотря на страшную усталость, расслабиться невозможно.

— Петрус, — шепчет Тильте, — ты бы мог сказать, что папа и мама похожи на жуликов и воров?

— Нет, — отвечаю я.

— Ты бы мог сказать, что они одержимы страстью к деньгам?

Здесь мне требуется минутку подумать. Потому что всякий ребёнок хотел бы дать отрицательный ответ на этот вопрос. Конечно же, они были счастливы в те месяцы с норковой шубой и «мазерати», когда деньги лились рекой. Но если рассмотреть это их счастье под микроскопом, то окажется, что в общем-то всё дело было в том, что отец теперь мог, катая моих одноклассников, разгоняться до 260-и или может быть даже до 280-и на прямом участке возле аэродрома. А что касается мамы, то похоже, что она когда-то видела в кино, как взрослые дамы разгуливают по комнате перед камином, завернувшись в меха на голое тело, и теперь ей самой захотелось попробовать.

— «Мазерати», — говорю я, — и норковая шуба. На самом деле им больше всего хотелось, чтобы у других людей было какое-то религиозное переживание. Для них это важнее всего. Деньги — только средство. И не очень удачно выбранное.

— Значит, Петрус, если мама и папа не прирождённые преступники и на самом деле вовсе не такие алчные, разве мы можем поверить в то, что они решили пожертвовать своей работой, домом, детьми, своим каким-никаким именем и репутацией, чтобы добровольно обречь себя на жизнь, в которой их будет разыскивать Интерпол в пятидесяти странах — всего лишь ради нескольких аквариумов со сверкающими камешками, которые им, скорее всего, будет очень трудно продать?

Мы смотрим друг на друга. До настоящего момента мы были так озабочены стремлением понять, что же всё-таки происходит, что никак не могли представить себе всю картину. Но теперь у нас понемногу начинает возникать какая-то ясность.

— И тем не менее они спланировали ограбление, — говорит Тильте. — Но у них должен был быть какой-то другой план, не собирались же они просто сбежать с украденным.

Усталость исчезла, волосы на голове у меня встают дыбом.

— Закон о найденных вещах, — говорю я. — Там должно быть что-то о вознаграждении за находку.

Тут мы оба поднимаемся с постели.

— Если бы им удалось заставить всех поверить, что драгоценности украл кто-то другой. — говорит Тильте. — А потом вернуть их. Тогда можно получить вознаграждение.

— Им даже не нужно было бы вскрывать ящик, — говорю я. — Им достаточно было бы просто спрятать его.

— Но это две тонны, — возражает Тильте.

— Мама что-то бы придумала, — говорю я.

— Они бы получили десять процентов, — продолжает Тильте, — обычно выплачивают десять процентов. Одни только распятия оценены в миллиард. Десять процентов от миллиарда — это сто миллионов. С этим, наверное, вполне можно смириться.

Мы снова укладываемся. Говорят, что великие мистики, достигшие определённой ступени, больше уже по-настоящему не спят. Может быть, они и лежат с закрытыми глазами, но фиксируют всё происходящее вокруг.

Мне лично никогда не доводилось такое наблюдать, но если бы у меня появилась такая возможность, если бы, например, какой-нибудь великий мистик переехал на Финё, то я бы прежде всего постарался проверить, так ли это. Я бы, например, подкрался к нему или к ней ночью, во время сна, и потихоньку вытащил бы вставную челюсть из стакана с водой на ночном столике, а на следующее утро посмотрел, смог бы этот святой указать на меня как на виновника преступления.

Пока мне такая возможность не представилась, я считаю всё это просто интересной версией и признаком того, что мы с Тильте ещё не достигли полного просветления, потому что если уж мы спим, то спим крепко, так что человек, стоящий за дверью каюты и колотящий в неё, очевидно простоял там немалое время, прежде чем мы услышали его и открыли дверь.

За дверью стоит Леонора Гэнефрюд. В ночной рубашке, с ноутбуком, вытаращив глаза.

— Часть файла стёрта, — сообщает она.

Сначала я не понимаю, о чём она говорит. И к тому же нам с Тильте, если нас разбудили после полуночи, требуется несколько минут, чтобы активировать все свои интеллектуальные ресурсы.

Леонора ставит перед нами компьютер, открывает один из файлов. Из туманной дымки монитора проступает то, что, как мы теперь знаем, является старой церковью замка Фильтхой. на экране семь часов утра, не видно ни души, это очень правильно — все умные люди в семь часов утра спят. Мы с Тильте тоже не прочь поспать. Мы видим, как светает, на мониторе наступает день, рабочие приходят и уходят, потом наступает вечер и ночь, в маленьком окошке внизу экрана бешено несётся время. Потом Леонора снижает скорость, теперь секунды отсчитываются очень медленно, на мониторе 2:50 ночи, потом 2:58, 2:59, и вдруг сразу — 4 часа утра.

— Не хватает одного часа, — говорит Леонора.

— Отключение электричества? — предполагает Тильте.

— Не бывает так, чтобы оно отключалось ровно по часам, — говорю я. — И к тому же у сигнализации всегда есть аварийное электропитание.

Мы переглядываемся.

— Стёрт один час, — говорит Леонора. — Ваши родители стёрли один час.

— Леонора, — говорит Тильте, — разве ты не говорила когда-то, что в принципе можно восстановить всё, что когда-либо было стёрто в компьютере.

— В принципе, да, — отвечает Леонора. — Но не в половине первого ночи. К тому же я чувствую какое-то беспокойство. Ведь надо знать ваших родителей. Они милые люди. Но вместе с тем никогда не знаешь, что от них ожидать. Только не обижайтесь. Мне как-то неспокойно, что же такое они замыслили? Не очень-то весело лежать в одиночестве, ворочаясь с боку на бок и размышляя о последствиях. Я подумала, а не поспать ли у вас.

Кровать теперь переполнена, я складываю руки, сегодня ночью я с верой и надеждой буду молиться о том, чтобы больше никто в поисках утешения не постучался в нашу дверь.

Град Божий

♥

— Копенгаген — это всемирный духовный центр, — говорит граф Рикард Три Льва, — это Град Божий, я чувствую это.

«Белая дама» входит в копенгагенский порт, мы стоим на баке вместе с графом Рикардом и горсткой других пассажиров, которым удалось встать с постели, преодолев последствия фуршета в Финёхольме, а также канапе с шампанским Буллимиллы.

Утро прохладное и ясное, ярко светит солнце, синеет небо, сверкает море, кружат белые чайки.

— Всё начинается на севере, — продолжает граф. — С оздоровительных центров в Северной Зеландии, макробиотических диет, йоги, цветочной медицины доктора Баха и балийского массажа. Чем дальше на юг, тем больше: центры тибетского буддизма, Суфийская академия и частные католические школы в Хеллерупе, Институт Сведенборга, Институт Мартинуса и теософы во Фредериксберге. Полный экстаз по мере приближения к центру: копенгагенский кафедральный собор, теологический факультет, католическая церковь на Бредгаде, русская православная церковь, школы йоги в самом центре, мечети, синагоги. А далее к югу — поворот к оккультизму. Оккультная школа в Кристиании, сатанистский консорциум на Амагер-странвай, астрологические институты на Гаммель-Кёге-ланевай. И, наконец, общество «Асатор» и поле для жертвоприношений на Амагере.

Граф делает глубокий вдох.

— Я чувствую это. Благовония. Аромат саттвичных блюд. Бездрожжевой хлеб. Халяльные мясные магазины на Нансенсгаде. Свечи, зажжённые в честь Пресвятой Девы. Дым жертвенных костров Клеверного поля. И я слышу это. Звук промывания кишечника. Бульканье чайничков для полоскания носа. Церковные тона. Звон колоколов. Молитвы, обращённые к Мекке. Я написал об этом песню.

Ещё до того, как Рикард начинает пристраивать на планшире архилютню, нам удаётся удрать от него.

Вообще-то это было хорошее утро. Мы спали как убитые и проснулись рано, словно родившись заново. Мы приняли душ, и всё было совсем не так, как обычно бывает у нас дома, где не перестаёшь размышлять о влиянии наследственности или среды на женщин, которые никогда не принимают душ меньше часа и всегда опустошают бойлер полностью — ведь на «Белой даме» неограниченные запасы горячей воды, а в каюте два душа, один для Тильте, один для нас с Баскером, стопки белых полотенец и два фена. Я сушу Баскера двумя фенами одновременно, при этом у него такой вид, как будто на великий теологический вопрос о том, где находится рай — если он вообще существует, — ответ уже найден: если стоять между двумя фенами, включёнными на полную мощность, то, по мнению Баскера, это уже рай.

Потом мы облачаемся в костюмы своего ордена и несёмся в клинику, чтобы пожелать Вибе доброго утра, она по-прежнему замечательно холодна, мы закатываем её в каюту Рикарда, который помогает нам уложить её в гроб, и, когда крышка завинчена, мы облегчённо вздыхаем и направляемся в ресторан.

Согласно многим мировым религиям, стоит только отключиться от происходящего, как всё само собой образуется. Такой подход к жизни нам с Тильте очень даже симпатичен, и сегодня утром очень многое устраивается как-то само собой. По пути в ресторан Тильте просматривает свои эсэмэски и сообщает, что ей удалось договориться с одной подругой, которая готова предоставить нам свою квартиру, так что нам не придётся спать в картонной коробке на улице большого города, а когда мы приходим в ресторан, нас ждёт завтрак, при виде которого начинаешь сожалеть, что не пришёл сюда в шляпе, чтобы можно было преклонить колена перед судками, обнажив голову.

Наверное, потому, что уже через минуту всё наше внимание обращено к еде, мы теряем бдительность. И когда мы поднимаем головы от фруктового салата, круассанов со сливочным маслом, тонких блинчиков с кленовым сиропом и взбитыми сливками и кофе, который, похоже, остался от предыдущего владельца «Белой дамы», потому что пахнет он аравийскими пряностями, когда мы поднимаем взгляд от всего этого, то мы видим, что ресторан потихоньку заполняется и что перед нами оказывается затылок Анафлабии Бордерруд.

Не то чтобы у Анафлабии что-то было не в порядке с затылком, вовсе нет. Сами по себе и её затылок, и её высокая причёска могли бы стать вполне вдохновляющим зрелищем, хотя ради такого затылка я уж ни при каких обстоятельствах не стал бы жертвовать жизнью. Но дело в том, что рядом с Анафлабией сидит Вера, а рядом с ней жена Торкиля Торласиуса, а рядом с ней и сам Торласиус, и в ту минуту, когда я поднимаю глаза, я встречаюсь с ним взглядом, он пристально смотрит на нас, а у Тильте в этот момент лицо не закрыто вуалью — она подняла её, чтобы ничто не мешало поглощению блинчиков.

— Ага, — говорит Торласиус. А потом немного громче: — Ага!

Думаю, что если бы он успел произнести третье «Ага!», он бы привлёк к нам внимание всех остальных. Но тут происходит нечто неожиданное.

А именно: Александр Финкеблод нетвёрдой походкой проходит через салон, опрокидывая всё, что попадается на его пути, и опускается на стул рядом с Торкилем Торласиусом.

— Совершено преступление, — заявляет он.

Александр Финкеблод — человек, который в любой момент может заставить себя услышать и привлечь к себе внимание. В придачу к этому природному таланту сейчас у него ещё и выпучены глаза, волосы на голове стоят дыбом, как будто он только что засунул пальцы в электрическую розетку, и сопровождает его Баронесса, у которой шерсть тоже вздыбилась так, что она стала похожа на дикобраза.

Поэтому он привлекает к себе внимание всех находящихся в помещении, включая и Катанку с Ларсом — они сидят за соседним столиком.

— Я ходил к врачу, — сообщает он. — Сегодня рано утром!

Катинка не торопясь прожёвывает последний кусочек булочки с корицей.

— Мне кажется, что это была очень правильная мысль, — говорит она.

Нам с Тильте ясно, что, несмотря на влюблённость и на кофе с коричными булочками, Катинка и Ларс немного подустали от всей этой компании, и, похоже, от Александра Бистера Финкеблода — особенно.

— Было пять часов утра, — говорит Александр, — и я проснулся от нарушений перистальтики. Спазмы желудка. И первая мысль была: канапе! Вторая мысль: надо разбудить вас, профессор! Но я не знаю, где ваша каюта.

Торкиль Торласиус явно чувствует огромное облегчение от того, что его не разбудили в пять часов утра, чтобы заниматься пищеварительными проблемами Александра Финкеблода, и это заставляет его на какое-то мгновение забыть о нас с Тильте.

— И вот я побрёл по коридорам. Вдруг я оказываюсь перед судовой клиникой. Я буквально падаю в дверях. И представьте себе моё облегчение — передо мной женщина-врач. Я рассказываю ей всё подробно. Прошу, чтобы она обследовала меня. Снимаю штаны, ложусь на кушетку. Но мои страдания не производят на неё никакого впечатления. Тут я в изнеможении падаю перед ней. Беру её руку. Она ледяная. Ищу пульс. Пульса нет. Она мертва.

За спиной Александра внезапно возникает Буллимилла, всем видом демонстрируя своё недовольство предположением о том, что её канапе могут стать причиной недомогания.

— Та женщина в карете, — говорит Торкиль Торласиус. — Наверное, она судовой врач. Я предупреждал её. «Вы умираете, фру» — так я ей и сказал.

Но это ещё не конец истории Александра Финкеблода.

— Я прошёл всё судно. Мучаясь от боли. Лишь на капитанском мостике я нахожу какого-то человека. Штурмана. Но он мне не верит. Я уговариваю его спуститься со мной в клинику. Мы открываем дверь. Там пусто. Тело исчезло.

Мы с Тильте переглядываемся. Удивительное стечение обстоятельств — Александр ушёл как раз тогда, когда мы пришли забрать Вибе, с тем чтобы снова уложить её в гроб. Такая вот случайность может заставить пересмотреть взгляд на вселенскую справедливость.

— Я требую проведения дознания. Надо мной смеются. Намекают, что я вчера слишком много выпил. Так что теперь я пришёл сюда. Чтобы заявить о смертном случае. Возможно, и о преступлении. Кто-то спрятал труп.

«Белая дама» содрогается — мы пришвартовались у набережной Лангелинье, корпус судна глухо вибрирует, слышно, как ставят трап.

Катинка медленно поднимается.

— Позвольте, я подведу итог, — говорит она. — Умирающая женщина, судовой врач, вчера приехала в карете к судну. Приступила к своим обязанностям и отправилась в морозильный отсек ресторана, где решила немного отдохнуть. Ведь вы, конечно, помните, именно там мы её вчера искали. Потом она отправляется в клинику, заступает на дежурство, где и умирает. А потом рано утром её увозят.

— Да, — говорит Торкиль Торласиус. — Так оно всё и было.

— Остаётся только узнать, где тело, — говорит Катинка.

— Именно так, — говорит Торкиль Торласиус. — Только это и остаётся выяснить.

Сидя напротив него, я чувствую, что на него произвела впечатление способность Катинки сводить факты воедино. Но от его внимания ускользает едкая полицейская ирония в её голосе.

— Вчера, — продолжает Катинка, — когда мы с Ларсом освободили вас из заключения, что, как мы сегодня вынуждены признать, было большой ошибкой, вы — она указывает на Торкиля Торласиуса — представились как специалист по болезням мозга. Предлагаю вам и вашим сообщникам сразу же с причала отправиться куда-нибудь, где могли бы внимательнейшим образом обследовать ваши мозги. И мне кажется, вам нужно прихватить с собой этого вот господина со стоящими дыбом волосами.

Говоря это, она кивает в сторону Александра Финкеблода.

При этом она вынуждена отвести взгляд от Торкиля Торласиуса.

С таким вещами не стоит шутить. События последних дней открыли нам с Тильте глаза: Торласиус обладает темпераментом испанской донны, а сейчас темперамент ещё и развился благодаря ударам, нанесённым за последнее время ему судьбой. Да к тому же, в прошлом у него Академический боксёрский клуб.

Как и можно было предположить, он подскакивает, словно чёртик из коробочки, и делает хук, нацеленный в диафрагму Катинки.

Это удар, в который вложен весь его вес. Если бы он достиг цели, то Катинке было бы чем заняться. Но этого не случилось. Потому что рука, тяжёлая как топор для рубки мяса, падает на руку профессора и останавливает его. Это рука Буллимиллы.

— Что я там слышала про канапе? — спрашивает она.

Вообще-то не Торкиль Торласиус должен был отвечать на этот вопрос, но он тем не менее это делает, и ответ его — удар слева в висок Буллимиллы.

Но этот удар также не достигает цели. Потому что Катинка подходит сзади, перехватывает руку профессора, выкручивает её и укладывает его на стол. Одновременно с этим она незаметно извлекает откуда-то наручники, и вот уже во второй раз за двадцать четыре часа профессор задержан.

Нам с Тильте всегда представлялось очень интересным, что вокруг великих мистиков неизменно собирается группа поддержки из лиц противоположного пола, возьмите, к примеру, женщин вокруг Иисуса, Будды и Айнара Тампескельвера Факира, который никуда не ходит без своей матери, дочерей и по крайней мере двух лучших игроков женской команды. Мы с Тильте решили, что, может быть, это какая-то закономерность, действующая всякий раз, когда формируется выдающаяся личность, и теория эта сейчас находит подтверждение за столом — становится ясно, что женщины, сопровождающие Торкиля Торласиуса не собираются сидеть и молча жевать сдобные булочки, в то время как уводят их альфа-самца.

Только что жена Торкиля сидела, попивая травяной чай и хрустя хлебцами без масла, и вот она уже извергает огонь и дым из ноздрей и набрасывается на Катанку и Буллимиллу.

Мы с Тильте выбираем стратегический момент, чтобы тихо удалиться. Направляясь к дверям, я вижу, как Ларс кладёт руку на плечо Веры-секретаря, очевидно, чтобы не дать ей сбежать.

— Я не терплю, когда ко мне прикасаются. — заявляет Вера.

Говорит она это таким голосом, что Ларс должен был бы немедленно её отпустить — если бы услышал её. Но он занят разворачивающейся catfight[19] и тем, что вся ситуация грозит стать неуправляемой.

— Отпустите её, — говорит Анафлабия. — Она мой секретарь.

— Да будь она хоть вашим стилистом и личным шоппером. — говорит Ларс, — вы обе отправитесь в отделение для дачи объяснений.

И тут Вера демонстрирует, насколько серьёзно её заявление о том, что она не терпит чужих прикосновений. — она коленом ударяет Ларса в живот.

Это последнее, что мы с Тильте и Баскером успеваем увидеть, — мы вырываемся на свободу и бежим вниз по трапу.

♥

На причале Лангелинье нас встречают не просто члены комитета по приёму гостей, нас ждёт целая толпа, человек сто, среди которых много журналистов, фотографов и людей с телекамерами — что ещё раз подтверждает всемирное значение острова Финё.

Мы с Тильте стремимся поскорее смешаться с толпой, ведь мы уже преодолели такой большой путь, и при этом Ларс с Катинкой нас не опознали, было бы чрезвычайно неприятно сейчас на них наткнуться, так что мы самыми первыми спускаемся по трапу.

Но мы недооценили журналистов. Оказывается, эти люди могут выстроить такую стенку, как будто мы с Тильте собираемся бить свободный удар в штрафной площадке. Они нависают над нами как ястребы, тычут в нас микрофонами и спрашивают, к какой именно конфессии мы принадлежим и чего мы ждём от конференции, и тут я вынужден признать, что к такому повороту событий мы не готовы.

В подобной ситуации, когда внезапно нарушаются твои планы, последователи великих духовных учений потирали бы руки, утверждая, что именно в таких случаях мы воспринимаем мир смело и открыто в его шокирующей непредсказуемости, дзэн-буддисты сказали бы, что следует прислушаться к своему дыханию, приверженцы веданты заявили бы, что следует спросить самого себя, чьи это планы, собственно, нарушены, а монахини в монастыре Терезы Авильской где-нибудь в Андалусии настаивали бы на молитве «Да свершится воля Божья», и по мере возможности мы с Тильте пытаемся делать всё это одновременно.

Но тут-то в состоянии рассеянности я допускаю ошибку: я перестаю крепко держать Баскера, который к этому времени уже устал прятаться под занавесками Калле Клоака и решил выбраться, чтобы тоже поучаствовать в происходящем. Он выпутывается из складок и несётся по трапу в поисках места с хорошим обзором.

Именно в этот момент, совершенно некстати, появляются Александр Финкеблод, Торкиль Торласиус и три женщины — все в наручниках, в сопровождении Ларса и Катинки.

У Ларса под глазом фингал, который уже сейчас такого размера, что им с Катинкой следовало бы повременить со свадьбой хотя бы пять-шесть месяцев — раньше опухоль вряд ли спадёт. Но, несмотря на это, он всё равно замечает Баскера, и Катинка тоже. Они его не только замечают, но ещё и узнают, делая при этом заключение, что мы с Тильте не можем находиться далеко отсюда. Потом они видят нас с Тильте, и тут их мыслительный процесс приостанавливается — они поражены нашим одеянием. Но логика всё же побеждает сомнения, они понимают, что это именно мы, которых они должны были стеречь и которые сбежали менее двадцати четырёх часов назад.

Ларс до этого момента крепко держал Александра Финкеблода и Торкиля Торласиуса, но теперь он отпускает их и бросается за нами.

Как всё-таки отрадно видеть — даже нам с Тильте, — когда сотрудник полиции, находясь в столь сложной ситуации, с таким усердием выполняет свой долг. Ведь именно благодаря этому усердию мы все и можем спокойно спать по ночам.

К сожалению, именно это усердие сейчас лишает его способности трезво смотреть на вещи. Лично я никогда бы не оставил таких типов, как Александр Финкеблод и Торкиль Торласиус, без присмотра, во всяком случае в их нынешнем душевном состоянии. Потому что именно из-за такой мимолётной оплошности всё может пойти прахом.

Я оборачиваюсь к журналистам. Они не обратили должного внимания на происходящее, а если даже и обратили, то вряд ли смогли что-нибудь понять. Они по-прежнему ожидают от нас с Тильте ответа на вопрос, кто мы такие.

— Мы всего лишь хористы, — объясняю я. — Мы аккомпанируем великим исполнителям транс-танцев, Александру и Торкилю, они стоят вот там на трапе.

— Они в наручниках, — замечают журналисты.

— Это чтобы они случайно не повредили себя, находясь в состоянии транса, — объясняю я.

— Будучи в контакте с усопшими, — добавляет Тильте.

Мы с Тильте не очень хорошо представляем себе, как журналисты распределяют своё время, но тут становится ясно, что транс-танцы и контакты с загробным миром имеют первый приоритет, потому что вся стенка приходит в движение и смещается вверх по трапу, где она блокирует Ларса, прижимая его к канатам.

Тут-то и проявляется его превосходная физическая форма: он сметает с пути пять-шесть журналистов — так, словно это кегли в боулинге, и на какой-то момент ему, к нашему ужасу, ничто больше не заслоняет обзор.

Но тут его блокируют окончательно. И делают это лама Свен-Хельге, Гитте Грисантемум, Синбад Аль-Блаблаб и их свита, и кажется, что это случайность, как будто они просто вышли прогуляться, но мы с Тильте видим их лица — в них отражается утончённое сочувствие, которое является неотъемлемым свойством великих религий.

Мы уже почти исчезли в толпе, когда первый журналист добирается до Торкиля Торласиуса и громким голосом спрашивает его. не думает ли он, что транстанец может стать подлинным украшением конференции и не мог бы он продемонстрировать зрителям парочку движений.

Мы застываем на месте и поэтому успеваем услышать и второй вопрос, адресованный Александру Финкеблоду, а именно, не случалось ли ему в последнее время вступать в контакт с кем-либо из усопших.

После этого вопроса раздаётся крик, свидетельствующий о том, что, поскольку руки у Александра заняты, он решил лягнуть журналиста. Далее на трапе разворачивается действие, сильно напоминающее обычную потасовку. Но тут мы с Тильте и Баскером срываемся с места — только нас и видели.

♥

Мы пробираемся между собравшимися на причале людьми и между припаркованными автомобилями. Если бы вам довелось просидеть столько времени в заточении с целой толпой невменяемых типов, а тут вдруг перед вами открылась бы масса возможностей, то вам бы тоже захотелось испустить вопль ликования, и мы уже собираемся открыть рот, как вдруг нас хватает и поднимает в воздух что-то вроде лапы портового крана.

Многие в такой ситуации сразу бы сдались, но ко мне это не относится. Я забил много голов из подобных положений, будучи зажат между четырьмя защитниками, каждый из которых вполне мог бы сыграть в Голливуде Кинг-Конга без всякого грима. Чтобы развернуться, у меня есть лишь сотая доля миллиметра. Но для тех, кто твёрд в вере, достаточно и сотой доли миллиметра, так что я делаю вращательное движение и пинаю человека за моей спиной.

Ощущение такое, будто пинаешь хорошо накачанное тракторное колесо: оно чуть-чуть пружинит, но никуда не сдвигается, и слышится звук, который я могу связать только с одним человеком, имеющим такую упругость. Я откидываю голову назад и вижу круглые голубые глаза нашего старшего брата Ханса.

— Неплохой ударчик, братишка, — шепчет он, и я слышу по голосу, что он всё-таки немного задыхается от моего удара.

Потом он открывает дверь стоящей рядом машины, запихивает нас на заднее сиденье, садится за руль — и мы покидаем сцену.

Хотя мы лишь мельком успели взглянуть в лицо Хансу, становится ясно — что-то в нём изменилось. Да и действует он сейчас как-то на удивление энергично. Объяснение этому находится сразу же, как только он открыл дверь машины: на заднем сиденье сидит девушка в знакомом нам свитере и кроссовках — это та самая бронзовокожая певица с площади Блогор.

— Вы ведь знакомы с Ашанти, — говорит Ханс.

Должен честно сказать, что в тот момент, когда он это говорит, у меня сжимается сердце. Хотя сейчас, когда мы едем вдоль причала Лангелинье, нам есть о чём подумать, и множество вопросов о прошлом и будущем ожидают ответа, несмотря на всё это, на какой-то краткий миг что-то другое выходит на первый план. Потому что когда Ханс произносит имя Ашанти, он выговаривает его так, как та, которая когда-то была моей возлюбленной, то есть Конни — унесённая ветром — произносила моё имя, и повторить это невозможно, такое бывает, только когда человек испытывает к другому человеку истинную любовь.

Поэтому ясно как дважды два, что за это непродолжительное время между певицей и нашим братом что-то произошло, — он совершенно не похож на себя, почти спустился с Небес на землю и, очевидно, влюблён по уши. И хотя именно этого мы с Тильте для него более всего желали, тем не менее, когда видишь его таким, это производит неизгладимое впечатление. Я только сейчас понимаю, что на самом деле никогда не верил в такую возможность. В глубине души я всегда считал, что Ханс будет рядом со мной до последнего, то есть до конца наших дней, а тут вдруг конец этот без пяти минут настал, и это совсем не весело, тут-то и начинает щемить сердце.

Ханс везёт нас «в мерседесе» — мы с Тильте за последние дни уже начали привыкать к этой марке. Машина поворачивает к мосту Лангелиньебро, Ханс пересекает велосипедную дорожку, заезжает на газон и глушит двигатель. Мы с Тильте пригибаем головы, но осторожно оглядываем из окон проезжающие такси, а потом и лимузины, которые везут Гитте, ламу Свена-Хельге и Синдбада Аль-Блаблаба, катафалк с гробом Вибе, две полицейские машины и чёрный фургон с решётками на окнах, за которыми мы успеваем заметить Александра Финкеблода. Он смотрит прямо перед собой так, как будто сейчас разогнёт стальные прутья и бросится на случайных прохожих.

— Нам надо на Тольбогаде, Хансик, — говорит Тильте. — Относится ли эта улица к той части галактики, в которой ты ориентируешься без звёздной карты? — спрашивает она.

Можно сказать, что это всего лишь невинное поддразнивание. Но в её словах я слышу и нечто другое, я слышу отношение к Хансу и его красавице. Мы оба ужасно рады за него. И теперь перед нами ещё одна задача, если мы хотим, чтобы счастливое детство заняло почётное место рядом с остальными заслуженными наградами.

♥

Мы едем по Эспланаде. Тильте делает знак Хансу, мы останавливаемся, она выходит из машины, заходит в маленький магазинчик и возвращается с сим-картой. Это, бесспорно, свидетельствует о её бесконечной мудрости, потому что хотя у Катинки и было напряжённое утро, но такой одарённый человек, как она, не мог не обнаружить пропажу телефона и не заблокировать его.

Тильте садится в машину рядом со мной. В тот момент, когда Ханс собирается уже отъехать от тротуара, мы с ней одновременно замечаем кое-что и кричим: «Стой!»

Эспланада — чрезвычайно аристократическая улица, и, несомненно, она должна быть излюбленным местом экскурсионных прогулок Общества по украшению столицы. Не сомневаюсь, что взгляд членов общества во время этих прогулок задержится на здании, которое находится на другой стороне улицы позади нас, потому что оно — образец того блестящего аристократизма, при виде которого даже мы, выросшие в доме священника, начинаем чувствовать себя героями сказки про маленькую девочку со спичками[20] — и это при том, что мы сидим в «мерседесе».

На улицу выходит стеклянная дверь, шириной с ворота каретного сарая, рядом с дверью висит мраморная табличка, она-то и привлекла наше с Тильте внимание. На дощечке выбита надпись «Судоходная компания Беллерад».

Тут мы с Тильте начинаем действовать как два пловца синхронного плавания, это трудно объяснить, могу лишь сказать, что в основе наших действий лежит ощущение сопричастности высшей цели и солидный опыт, помогавший нам проникать в самые недоступные места с целью продажи лотерейных билетов в поддержку футбольного клуба Финё.

— Отъезжай на три метра назад, — говорит Тильте Хансу. — Потом выйди из машины и открой дверь нам с Питером. Когда мы выйдем, отдашь нам честь. А потом откроешь перед нами входную дверь.

Как я уже говорил, нет сомнений в том, что Ханс прошёл стадию бурного развития. Но всему есть пределы — в своём развитии он ещё не дошёл до той стадии, когда ему может прийти в голову перечить Тильте. Так что он даёт задний ход, выходит, открывает дверь и отдаёт честь. После чего распахивает перед нами стеклянную дверь.

Мы входим в большую приёмную. За столом сидит немолодая женщина лет тридцати с лишним, похожая на известных в великих религиях персонажей, которые охраняют что-то ценное, вооружившись ножом гурков или огненным мечом.

Но сейчас она сама любезность, и всё это из-за «мерседеса», и из-за того, что Ханс стоит по стойке смирно, отдавая честь, и ещё из-за занавесок Калле Клоака — одежд Высшей веданты.

В ситуациях, как эта, у нас с Тильте обычно бывает разделение обязанностей. Я пробиваюсь сквозь защиту, а Тильте следует за мной и «подбирает мяч».

Я оглядываюсь по сторонам в поисках вдохновения. На стенах висят фотографии судов компании. Сразу бросается в глаза, что это не швертботы класса «оптимист», а контейнеровозы и супертанкеры по сто тысяч брутто-регистровых тонн и выше. Потом я обращаю внимание на названия судов. Среди них числятся, к примеру, такие: «Тётушка Лаландия Беллерад», «Двоюродный дядя Гэуэрн», «Дядя Маклер Беллерад».

Из всего этого я делаю два вывода: суда компании Беллерад не возят кокосовые орехи и не катают туристов по речке Гудено. Они перевозят мазут и разнообразные тяжёлые грузы в Персидский залив и обратно. А Беллерад — это человек, гордящийся своей семьёй и привязанный к ней.

Я склоняюсь к стражу порога.

— Мы из посольства Саудовской Аравии, — сообщаю я. — Со мной здесь принцесса Тильте Азиз. Мы приехали, чтобы сообщить Беллераду, что он стал кавалером ордена короля Абдул Азиза.

Рядом с женщиной трое мужчин. Они стоят к нам спиной, изучая висящую на стене карту мира. После моих слов они медленно поворачиваются к нам с Тильте.

Двое из мужчин лысые и коренастые, и вид у них такой, что на мгновение мне приходит в голову мысль: может быть, всё-таки нам не следовало повиноваться снизошедшему свыше сигналу, и лучше было бы остаться в машине?

В первую очередь мы обращаем внимание на человека, стоящего в центре, между двумя другими. Ясно, что это судовладелец Беллерад собственной персоной, и если вы спросите меня, откуда я это знаю, то у меня на это есть один ответ: если бы вы однажды оказались перед Ганнибалом, или Анафлабией Бордерруд, или Наполеоном, то есть перед великими творцами истории, то вы бы тоже не сомневались.

Хорошо, что у нас есть преимущество нападающей стороны. Беллерад, двое лысых и женщина с огненным мечом временно теряют дар речи. Так что у нас с Тильте возникает возможность составить себе первый, ничем не замутнённый психологический портрет судовладельца.

Мы обращаем внимание на три факта. Во-первых, Беллерад похож на большинство из нас — он начинает чувствовать внутреннюю дрожь, услышав, что его ни с того ни с сего собираются наградить орденом, которым он сможет похвастаться перед тётушкой Лаландией, двоюродным дядей Гэуэрном и дядюшкой Маклером.

Во-вторых, это человек, которого жизнь научила, что когда один человек делает подарок другому, то он всегда прекрасно понимает, что взамен может получить солидный бонус, так что теперь Беллерад думает: а какие такие слова написаны мелким шрифтом на обороте ордена?

И третье, что нам с Тильте становится ясно с первого же взгляда на этого человека, — это то, что Беллераду есть что скрывать. Причём это не обычные medium size[21] тайны, которые есть у каждого из нас, — Беллерад заключает в себе большую и злобную тайну. У нас с Тильте возникает ощущение, что мы стоим перед одним из старых слонов-самцов, которого изгнали из стада за плохое поведение и который теперь делает хорошую мину при плохой игре, но ждёт подходящего случая взять реванш.

— Орден будет вручён вам на Великом Синоде, — говорю я. — Лично королём. И принцессой.

Мы с Тильте пятимся к стеклянной двери. Беллерад и его банда не их тех, к кому хочется поворачиваться спиной. Ханс распахивает стеклянную дверь, открывает дверцу автомобиля, отдаёт честь, садится за руль, и мы отъезжаем.

Один раз я оглядываюсь. Вся четвёрка вышла на тротуар и смотрит нам вслед.

Мы едем дальше — мимо офисных зданий и экскурсионных объектов Общества по украшению столицы. Тильте машет рукой, машина поворачивает налево. Мы пребываем в молчаливой задумчивости, мы очень надеемся, что Беллераду не стало известно, как мама с папой незаконно получили доступ к его частной корреспонденции — ведь он совсем не похож на человека, который может смириться с тем, что кто-то читает его личные письма, скорее, у него в прихожей на полке лежит базука как раз для такого случая.

Мы проезжаем мимо здания, которое когда-то давно было пакгаузом, но теперь его заботливо отреставрировали за двести миллионов, и оно превратилось в объект, который положено рассматривать только со стороны и на расстоянии, если только вы не сорвали большой куш в лотерее «Спортпрогноз». Подъехав к спуску в подземный паркинг, мы останавливаемся перед решёткой с панелью и кнопками, Тильте набирает код, который ей прислали на мобильный телефон Катинки, дверь отползает, и мы оказываемся в подвале, парковочные места в котором вполне можно было бы сдавать в качестве гостиничных номеров, если только поставить тут какие-нибудь перегородки и кровати. Мы оставляем машину и поднимаемся в зеркальном, отделанном красным деревом лифте, он пулей взлетает вверх и останавливается словно пушинка, и мы оказываемся на лестничной площадке, где в мраморных вазонах цветут орхидеи. Из одного вазона Тильте достаёт ключ, и мы входим в двухкомнатную квартирку, в которой нам разрешила пожить её знакомая.

Действительно, в квартире две комнаты. Но Тильте не сказала, что площадь каждой из них сто квадратных метров. А если всё-таки станет тесновато и захочется размяться, можно выйти на террасу, длиной во всю квартиру, с видом на порт и синее море.

Мебель в квартире выглядит так, будто на каждом предмете краснодеревщик поставил свою личную подпись, к тому же сделал он это вчера, потому что всё новёхонькое, а на стенах хозяева ещё не успели развесить картины.

Сначала у меня возникает желание спросить Тильте, кому же принадлежит эта квартира, но тут нависает чёрное облако подозрения: а что если эта квартира принадлежит какому-нибудь поклоннику Тильте, а с поклонником, у которого такой вкус, всё может оказаться всерьёз. Это значит, что где-нибудь через год Тильте обручится, выйдет замуж и уедет из дома. После этого не хватает только, чтобы Баскер нашёл себе какую-нибудь милую собачку и убежал с ней, и вот я остаюсь один-одинёшенек: мама и папа пропали, у сестры и брата своя жизнь, бедного Питера Финё все бросили.

Мы усаживаемся рядом в изготовленные на заказ кресла. Ашанти вскоре тихо встаёт и идёт в дальний конец комнаты, туда, где гостиная плавно перетекает в кухню. Хотя она ничего не говорит, я понимаю, почему она ушла, она хочет оставить братьев и сестру наедине друг с другом, и этим поступком демонстрирует такую деликатность, что просто невозможно её не полюбить, хотя она, похоже, и похитила нашего старшего брата.

И тем не менее в глубине души я чувствую печаль. Никто из нас ничего не говорит, печаль разрастается, это уже не печаль, а скорбь, и постепенно становится ясно, откуда она возникает. Почему-то именно сейчас я понимаю, что мы с Тильте и Хансом не будем вместе всю жизнь. Всё началось с Ашанти и Ханса, но дело не только во влюблённостях. Внезапно осознаёшь, что в конце концов мы доживём до конца дней своих, и тогда сначала умрёт кто-то один из нас, а потом остальные.

Тут вы, возможно, скажете: ну и что, все люди знают, что они смертны, и с этим никто не спорит. Но обычно мы понимаем такое только разумом. То, что мы когда-то умрём, никогда не касается настоящего момента, это нечто, относящееся к далёкому будущему и произойдёт это так нескоро, что даже и представить себе невозможно, так что пока не стоит заморачиваться этим всерьёз.

Но в эти минуты всё становится реальным.

Я знаю, что вам знакомо это ощущение, это с каждым бывало. Не знаю, как оно возникает. Вот я смотрю на руку Ханса, она лежит на спинке кресла — большая, такая знакомая, неуклюжая, она всегда загорелая, и внезапно я понимаю, что придёт день, когда эта рука более уже не будет обнимать меня и поднимать меня, и я не смогу смотреть на мир сверху.

Я смотрю на Тильте. На лице её загар, хотя ещё только апрель — загорает она так же быстро, как и мама. По её лицу не всегда можно определить её возраст, смотришь на неё — и непонятно, сколько ей лет: семь, шестнадцать или тысяча шестьсот — кажется, будто она в состоянии увидеть очень большой промежуток времени. Тильте всегда страшно любопытна, она хочет знать всё о других людях, и ещё она доброжелательна, и хотя иногда она может быть резкой и грубой, доброжелательности ей хватает, в этом её превосходит только прабабушка — а в распоряжении той было девяносто пять лет, чтобы достичь нынешней формы.

Когда-нибудь эту доброжелательность и этот по-своему старчески мудрый взгляд я увижу в последний раз — вот это я сейчас и понимаю. И становится всё тоскливее, как будто этот последний раз уже наступил.

Но тут происходит нечто, так тихо и неприметно, что никто не обращает на это внимания. Я сижу на своём месте, не пытаясь освободиться от печали и страха.

Обычно человеку это даётся с трудом. И разумом-то невозможно понять, что ты умрёшь, но почувствовать это всем сердцем, до глубины души, обычно ещё труднее. И мне тоже, я ничуть не смелее, чем вы. Но если у тебя есть сестра, с которой тебе удалось начать поиски двери — а потом подкрепить это основательным изучением теологических вопросов в интернете и в библиотеке Финё — то наступает момент, когда невозможно более закрывать глаза и впадать в депрессию, и для меня этот момент, очевидно, сейчас наступил.

И тогда я, если можно так сказать, полностью отдаюсь этому чувству во всём его ужасе. У меня перед глазами возникают сцены смерти, почему-то я представляю себе, что умираю первым. Я вижу всё как наяву — я лежу в постели и прощаюсь с Хансом и Тильте.

Не знаю, откуда такие мысли, ведь когда тебе четырнадцать, трудно представить себе какую-то конкретную причину своей смерти, но, может быть, я умру от последствий своих спортивных травм — за игру на высоком уровне, например в основном составе команды Финё, надо расплачиваться.

Хотя, конечно, если по-честному, то те травмы, которые у меня случались, невозможно было бы продемонстрировать в отделении интенсивной терапии больницы Финё, потому что подкаты я всегда выполнял с лёгкостью — словно девушка-эльф, танцующая на полянке ландышей, и у меня никогда не было ничего серьёзнее лёгкого подозрения на разрыв сухожилия. Так что откуда взялось представление о медленном угасании, я не знаю, но я отчётливо вижу, как прощаюсь с Тильте и Хансом, обнимаю их и благодарю за то, что мне довелось их узнать, и в последний раз смотрю на неуклюжие руки Ханса, ловлю понимающий взгляд Тильте, а потом обращаюсь к самому ощущению умирания.

Если попытаться это проделать, то всё становится ещё более реальным. Кажется, что всё происходит в настоящий момент, в этой безразмерной квартире с видом на копенгагенскую гавань в этот яркий солнечный день.

Я пытаюсь убедить себя, что в последний момент придёт какое-то спасение. Не утешаю себя тем, что вот сейчас просто выключат свет, или тем, что Иисус ждёт меня, или Будда, или кто там ещё может, улыбаясь во весь рот, появиться передо мной, предложить таблетку аспирина и рассказать, что всё как-нибудь образуется. Я ничего не пытаюсь представить себе, я просто ощущаю прощание, которого не избежать никому.

В тот самый момент, когда я чувствую, что действительно теряю всё, что совсем ничего не останется, и что поэтому нет ничего, за что можно уцепиться, что-то происходит. Такое и прежде случалось, и в каком-то смысле это кажется совершенно незначительным и неуловимым, именно поэтому это и трудно обнаружить, вот почему лучше, если твоё внимание обратит на это кто-то другой. Мне показала это Тильте, и теперь я расскажу это вам: ты вдруг начинаешь чувствовать счастье и свободу. Ничто не меняется, ты сидишь, где и сидел, никто не пришёл тебе на помощь, никаких там серафимов, или ангелов, или гурий, или святых дев, или небесной поддержки. Ты просто сидишь и знаешь, что умрёшь, и чувствуешь, как ты любишь тех, кого должен потерять, и тут это и происходит: на какое-то мгновение кажется, что время остановилось. Или, вернее, будто его вообще не существует. Как будто вся Лангелинье, весь Копенгаген и вся Зеландия — это пространство, заключённое в одной раковине, и на короткий миг эта раковина исчезает, и всё, и ничего больше, чувство страха и ощущение того, что ты заточён, проходит, и ты вдруг чувствуешь свободу. Чувствуешь, что существует способ жить в этом мире, мире, который не умрёт, и где тебе не страшно, потому что само чувство свободы никогда не исчезнет. Конечно же, мы смертны: и Ханс, и Баскер, и Тильте, и я сам и моё хрупкое тело футболиста. Но есть что-то, для чего невозможно подобрать слова, но в чём ты участвуешь, и что никогда не умрёт, вот это ты и чувствуешь.

Я знаю, что в это мгновение я стою на пороге. И на самом деле это не дверь, потому что дверь — это какое-то конкретное место, а вот это — оно повсюду. Оно не относится ни к какой религии, не требует, чтобы ты во что-то верил, или чему-то поклонялся, или соблюдал какие-то правила. Есть только три требования: обращаться к своему сердцу, почувствовать в какой-то момент готовность смириться со всем, в том числе и с таким несправедливым фактом, что ты должен умереть, и на какое-то мгновение застыть, глядя, как мяч катится в ворота.

Вот это я и чувствую сейчас, сидя в кресле, в этой двухкомнатной квартире на шестом этаже.

Я вижу по Тильте, что в ней, кажется, происходит что-то очень похожее. Но я менее уверен в Хансе, в настоящее время его умственные способности ограничены, я не очень уверен, что он сейчас способен пережить откровение, всё происходящее с ним свидетельствует о том, что певица заполнила собой всё.

Проходит мгновение, вокруг спокойствие, ничего особенного не происходит, никакой особенной радости. Есть только осознание того, что если до конца прочувствовать мысль о смерти, то вдруг возникает свобода и облегчение.

Это чувство было — и вот его уже нет. Ашанти подошла к столу, она кладёт перед каждым из нас сэндвич.

— Приятного аппетита, — произносит она. — Или как говорят у нас на Гаити: Bon appetit.

♥

Вынужден признать, что датское общество всеобщего благосостояния очень неоднородно. До некоторых мест оно как-то не добирается, вот, например, меня постоянно подстерегает голодная смерть.

Не понимаю, в чём тут дело. Может быть, это мой возраст, может быть, бесконечные тренировки, может быть, у меня в кишечнике поселился неведомый паразит — но я всё время голоден. Так было всегда. В детстве, читая молитву перед сном, я нередко представлял себе, что Иисус делает для меня сэндвич, и думал: при его-то способностях к кейтерингу у него, наверное, получаются клёвые сэндвичи.

Вот такие сэндвичи Ашанти сейчас и кладёт перед каждым из нас, сэндвичи, для которых она, по-видимому, заранее купила всё необходимое, чтобы нам их приготовить. За столом возникает ощущение праздника.

Хлеб испечён на свежей закваске. И прошу прощения, но сейчас, во время еды, мне необходимо сказать, что затылок Конни пахнет точно так же. Корочка батона хрустящая, блестящая, мякоть пухлая и упругая, с большими дырками.

Обычно внимательное изучение своего сэндвича считается дурным тоном, но я не могу удержаться. Я приподнимаю крышку — верхнюю часть батона и заглядываю в святая святых: сначала она положила толстый слой масла, отрезав его сырорезкой. Потом идёт слой майонеза, который пахнет чесноком, лимоном и тропическими пряностями, наверное, она привезла их с собой из буйных джунглей Гаити. Потом следуют разные листья салата — пурпурные, терпкие, кудрявые, нежные, и ломтики свежего тунца из Северного моря — такого, как ловят у берегов Финё, слегка подкопчённого, а в тех местах, где кусочки рыбы надломились, видна розовая сердцевинка. Над тунцом кружочки красного лука толщиной с бумагу и крупные каперсы, и хоть убейте меня, клянусь, они хорошо полежали в оливковом масле с пряностями. Поверх всего этого великолепия лежит лососёвая икра — большие оранжевые рыбьи яйца, которые поочерёдно лопаются во рту, оставляя вкус Моря Возможностей.

Много кто из поваров и буфетчиц на этом бы этапе и остановился, потому что еды тут и так уже десять сантиметров, но у поющей антилопы хватило сил на последний рывок: на внутренней стороне верхней части булки ещё один слой карибского майонеза, а в нём она утопила маленькие кусочки маслин без косточек и такие же кусочки красного и зелёного перца.

Во всём этом присутствует художественный touch,[22] перед которым склоняешь голову, потому что хотя количество калорий в сэндвиче вполне достаточно для игры за команду «Финё Олл Старз» в Суперлиге, оформлено это с такой лёгкостью, словно все пять сэндвичей готовы, выплыв из окна, совершить вместе с чайками круг почёта над гаванью.

Ашанти ставит перед каждым из нас высокий стакан и наливает нам разлитую на пивоварне Финё ключевую воду, с лёгкой, искрящейся дымкой природной углекислоты, и всякий раз, наливая воду в стакан, она смотрит в глаза каждому из нас.

Я — последний, и когда она смотрит мне прямо в глаза, кажется, что она осознала нечто, о чём я сам тоже только сейчас, в это мгновение, подумал. Я самый младший. И хотя я прекрасно знаю жизнь, я дважды терял своих родителей, играю в лучшей команде и пережил рассвет и закат большой любви — словно восход и заход солнца над Финё, мне по-прежнему всего лишь четырнадцать. И если что и нужно в такой ситуации, так это чтобы такая женщина, как Ашанти, поняла это, сделав тебе сэндвич и отодвинув голодную смерть на неопределённое время, и посмотрела на тебя — не побоюсь сказать — с заботой.

Она садится рядом с нами. Мы близки к ответу на некоторые серьёзные вопросы.

♥

— Вы помните, я дал Ашанти свой номер телефона. — говорит Ханс, — прямо перед тем, как мы расстались.

Мы с Тильте и Баскером тупо смотрим на него. У нас хватает такта не напоминать ему, каким образом у неё на самом деле оказался его номер.

— Она позвонила мне час спустя, когда я в Клампенборге распрягал лошадей. Я тут же поехал за ней. С тех пор мы не расставались.

— Он читал мне свои стихи, — говорит Ашанти. — На волноломе, в гавани Скоуховед.

Мы с Тильте прекрасно умеем владеть собой, так что мы и глазом не моргнули. Многие женщины, послушав стихи Ханса, готовы были утопиться в море — лишь бы не слушать их больше. Но не Ашанти. Это уже кое-что говорит о глубине тех чувств, которые мы наблюдаем.

— Ашанти — проповедник, — говорит Ханс.

Говорит он глухо, отчасти из-за майонеза, отчасти от восхищения.

— Религии йоруба, она выросла на Гаити. Но учится здесь в университете. На конференции она будет танцевать…

— Священные сантерийские танцы, — продолжает Ашанти.

— Танцы, выводящие человека за пределы тела, — говорит Ханс.

Мы с Тильте ещё раз смотрим на Ашанти. Уже одно то, как она ест, заставило бы Ифигению Брунс, хозяйку школы танцев на Центральной площади города Финё, заплакать от радости. И хотя мы и не видели, как Ашанти танцует, но мы видели, как она ходит, она ведь только что прошла по комнате, и походка у неё такая, что мы бы не удивились, если бы она вдруг поднялась на стену и пробежала по потолку. Так что я бы не очень спешил выходить из такого тела, если бы оно было моим. Но у каждого человека в поисках двери свой путь, не следует никому мешать.

— Откуда машина? — спрашивает Тильте.

— Я одолжил её, — объясняет Ханс. — У моего работодателя. Он сейчас в отъезде. Она ему сейчас ни к чему. Он, правда, не в курсе дела, но зачем ему об этом знать?

Тут мы с Тильте всё-таки вздрагиваем. Нарушение закона — это то, о чём Ханс, возможно, и слышал, но на самом деле никогда не верил в то, что такое возможно. Никто на Финё никогда не сказал бы, что Ханс способен перейти дорогу на красный свет, и дело не только в том, что на Финё нет светофоров. А теперь он угнал «мерседес».

Пролетел час. Мы с Тильте кратко, но во всех подробностях рассказали, что с нами случилось. Мы разложили на столе газетные вырезки и счета из банковской ячейки. Во время нашего рассказа внутри Ханса начинает что-то происходить, и под конец он встаёт — так, как будто собирается разнести что-нибудь в щепки, например парочку несущих стен, — тут в нём снова проявляется та его сторона, которую нам доводилось наблюдать лишь несколько раз, когда какие-нибудь туристы совершали роковую ошибку и начинали охотиться на него и его спутниц. Но вообще-то ему это не свойственно. «Кроткий как овечка» — так в общих чертах можно описать характер моего старшего брата.

Похоже, это уже не соответствует действительности, что-то в нём изменилось. А когда он слышит всё то, что мы рассказываем о родителях, тучи ещё больше сгущаются, и он не может усидеть на месте.

— Они планируют кражу, — говорит он. — Религиозных реликвий. Бесценных для миллионов людей.

— Но что-то заставило их изменить план, — добавляет Тильте.

— Они задумали что-то серьёзное, — говорит Ханс. — Если они и изменили свои планы, то лишь потому что увидели где-то большую выгоду. Так что я против того, чтобы мы им помогали. Мне кажется, что пусть всё идёт, как идёт, я заранее знаю, чем всё кончится, воры — они и есть воры.

Тут вдруг Ашанти вмешивается в разговор, и приходится изо всех сил сосредоточиваться на словах, иначе слышишь только её голос.

— Я не знакома с вашими родителями, — говорит она. — Но чувствую, что вы их любите. Это главное. Если ты кого-то любишь, то любовь эта никуда деться не может.

Теперь, когда она высказала своё мнение, становится вдруг понятно, что она вполне может быть первосвященником, ей ничего не стоит очаровать своих прихожан.

И уж во всяком случае она очаровала Ханса — он опускается в кресло.

Тут у Тильте звонит телефон, который на самом деле принадлежит Катинке, но в который мы вставили новую симку.

Она достаёт его, подносит к уху, и лицо её становится серьёзным. Примерно через минуту разговор заканчивается, она кладёт телефон на стол.

— Это Леонора, — говорит она. — Она сама не своя. Мы встречаемся с ней через четверть часа.

♥

Институт буддистских исследований находится на площади Николай-плас, позади церкви, и всё вокруг него дышит спокойствием. На площади за маленькими столиками сидят люди, наслаждаясь широко распространённым в Дании сочетанием ожогов второй степени на лице и обморожением пальцев ног — ведь на солнце 27 градусов, а в тени под столиками ледяной холод. Если посмотреть на фасад здания, где разместился институт, то можно подумать, что дом этот должен быть полон воспоминаний о датской истории: ворота похожи на церковные двери, а на стене прибита дощечка, где золотыми буквами высечено, что здесь жил знаменитый датский поэт Сигурд Задира до самой своей скоропостижной кончины в 1779 году.

Но когда заходишь внутрь, ожидания не оправдываются. Нас встречает маленький монах в красном одеянии и ведёт во двор, по периметру которого тянется крытая галерея, в центре — сад с фонтаном, а в каждом углу стоит по охраннику. В машине Тильте рассказала нам, что институт этот — что-то вроде монастыря и университета одновременно, именно здесь во время конференции будут жить Далай-лама и Семнадцатый Кармапа, и здесь уже полно охранников: датских — наверняка закадычных друзей Ларса и Катинки по разведывательному управлению полиции — в чёрных очках и с микронаушниками для переговоров, и тибетских — ростом с американских баскетболистов и шириной с футбольные ворота.

И тем не менее здесь есть какая-то атмосфера, рождающая желание стать монахом, такие мысли у меня, на самом деле, возникали и прежде, а после того как Конни оставила меня, чувство это стало ещё более определённым: если мне удастся найти монастырь с сильным основным футбольным составом, я всерьёз подумаю о такой перспективе, но в этом случае неплохо было бы установить добрососедские отношения с каким-нибудь близлежащим женским монастырём, потому что хотя после Конни у меня никого быть не может и я всю свою жизнь проживу в одиночестве, очень бы не хотелось навсегда отказываться от женского общества.

Нас ведут вверх по лестницам, по коридорам, проводят в маленькую комнатку, откуда видна крыша церкви Святого Николая. За столом со своим ноутбуком сидит Леонора, которая вовсе не похожа на того весёлого и жизнерадостного эксперта по сексу и культуре, которого мы знаем.

Она бросает вопросительный взгляд на Ашанти, но мы с Тильте киваем ей в ответ. Потом мы усаживаемся вокруг компьютера.

— Когда стирают какой-нибудь файл, — говорит Леонора, — то, как правило, на самом деле ничего не стирается, хотя мало кто это осознаёт. Стирается только имя файла и путь к нему, но сама информация в памяти носителя остаётся. Ваши родители этого не знали. Так что тот час, который они стёрли, никуда не делся, он был скрыт, но при этом оставался в целости и сохранности.

На экране проступает изображение выставочного зала, запись сделана днём, рабочие монтируют витрины и сцену в глубине помещения. Леонора включает запись без ускорения. На комбинезонах можно различить название фирмы, и видно, что всё здесь организовано не так, как бывает в других аналогичных местах: рабочие в белых перчатках, движения их размеренные и точные — словно они ставят опыты в какой-нибудь лаборатории. Закончив работу, они убирают за собой, и в этом деле, я вам честно скажу, они ничуть не хуже меня: пропылесосив, они протирают все поверхности тряпкой — а потом никакого там пива, они скромненько пьют минеральную воду, не проливая ни капли, и уходя, забирают с собой все бутылки, после чего помещение освещается лучами вечернего солнца.

Леонора прокручивает запись вперёд, свет гаснет.

— Ночь, — говорит Леонора, — начало четвёртого.

Освещение тусклое, в комнату падает лунный свет или, может быть, это свет от фонарей во дворе замка. Обычной камерой тут бы ничего было не снять, но «Voicesecurity» использует самое современное оборудование.

Мы чувствуем благоговение. Сейчас мы увидим тот час, который мама с папой стёрли и который Леоноре удалось восстановить.

Фигур людей я не вижу, пока они не оказываются в центре помещения — вошли они бесшумно. Об их появлении сигнализирует слабый белый свет над одним из чёрных квадратов, прикрывающих шахты лифтов, на них будут установлены витрины. Потом из темноты звучит голос.

— Хенрик! Похоже, тут мыши!

Это женский голос, женщина запыхалась.

— Исключено, пупсик. Это были крысы. А мыши и крысы, как известно, никогда…

Лица не видно, только светлые волосы, поэтому обращаешь особое внимание на голос. Это звучный голос, мужчина вполне мог бы быть востребован в качестве высокого тенора в церковном хоре Финё. Тогда в три часа ночи он мог бы спокойно спать. Но ему не удаётся договорить, женщина начинает визжать, наверняка, её испугало его упоминание о крысах.

Тут в помещении появляются ещё два человека.

— Ибрагим, всё в порядке?

Это Хенрик. Ибрагим сдавленно хихикает.

— В полном порядке. Сначала тихо бабахнет, и всё опустится в ящик. Когда всё окажется в ящике, бабах нет погромче. Внутри ящика. Вряд ли кто-нибудь что-нибудь услышит. Но всё должно сработать.

— Хенрик, почему мы не можем оставить себе хотя бы какую-то часть?

Это спрашивает женщина. И её можно понять. Она только что так переживала из-за крыс.

— Это принципиально, Блисильда. Божественное требует пренебрежения своими интересами. Если ты уничтожаешь что-нибудь ради себя самого, то попадёшь в Ад. Моя мать когда-то говорила…

— Пусть мне хотя бы оплатят туфли. Посмотри, что стало с каблуками…

Это снова Блисильда. Невозможно не посочувствовать Хенрику. Похоже, что его частенько перебивают посреди фразы. Но даже в темноте становится ясно, что на сей раз он уже теряет терпение.

— Вот что, если ты уж сделала такую глупость, что надела высокие каблуки, отправляясь на такое дело, то тут уж…

— Ты сказал, сделала глупость, Хенрик! Если я не ошиблась, то…

Движение в темноте — какой-то третий мужчина вмешивается в разговор и обращается к хихикающему Ибрагиму.

— А разве алмазы не твёрдые? Откуда мы можем знать, что они не останутся в целости и сохранности, ещё и посмеются над нами?

Голос этот более высокий, акцент иностранный, но по-датски он говорит так красиво и правильно, что это порадовало бы Александра Финкеблода.

Ибрагим фыркает.

— Очень твёрдые. Но в закрытом ящике при взрыве создаётся очень высокая температура. Десять тысяч градусов. Алмазы испарятся. Алмазный пар. Пиролиз. С чисто технической точки зрения. Когда они его откроют, ничего не останется. Может, так, сверкнёт что-нибудь на стенках. А вообще-то останется только горсть чёрной пыли. Пылесосом можно будет убрать.

Все молчат. Никто не возражает. В темноте снова появляется что-то белое, это носовой платок — Хенрик вытирает глаза.

— Извините, — говорит он. — Я растрогался. Играл здесь ребёнком…

Он собирается ещё что-то сказать, наверное, вспомнить о матери, но берёт себя в руки.

— Давайте помолимся.

Сначала молитва кажется разнородным бормотанием. Эти четверо молятся не вместе, каждый произносит свою молитву. Проходит, наверное, полминуты, потом все замолкают.

И исчезают. Я не видел, как они появились, и не увидел, как они ушли, в одну секунду помещение опустело — будто их тут и не было.

Долгое время мы сидим неподвижно. Наши мысли формулирует Ханс. Это для него новая роль, но мой брат, как уже установлено, находится в процессе бурного развития.

— Они хотят взорвать все сокровища. Это террористы!

Потом он смотрит на Ашанти. И тут до него доходит, что кто-то хочет что-то взорвать в непосредственной близости от того места, где она будет находиться.

Очень может быть, что у них там на Гаити танцуют удивительные транс-танцы. Но Финё в этом смысле тоже не отстаёт. Это и демонстрирует нам сейчас Ханс, он поднимается с кресла, глаза его блестят, он явно пребывает в состоянии транса, и транс этот напоминает о берсерках. Он непроизвольно сжимает и разжимает кулаки, как будто хочет что-то схватить, например парочку камней, чтобы выжать из них сок.

Его останавливают. Худенькая рука, рука Ашанти, прерывает транс и возвращает Ханса назад к действительности с видом на Николай-плас.

— Вот это мама с папой и обнаружили, — говорит Тильте. — Что бы они там ни соорудили, но они хотели убедиться, что никто не обнаружил их маленькую установку под полом. Они просмотрели записи. Увидели вот это. После чего поменяли планы.

Мы сидим без движения. Парализованные, онемевшие перед чёрным экраном. В конце концов Ханс говорит:

— Это развязывает нам руки. Теперь это уже более не семейное предприятие. Теперь мы возьмём ноутбук под мышку и спокойненько отправимся в полицейский участок на Сторе Конгенсгаде, и пусть этим займутся другие люди, а мы впятером отправимся куда-нибудь за город, снимем дачу с бомбоубежищем в подвале и спрячем голову в песок, пока…

Ханс внезапно останавливается, потому что Тильте поднимает руку.

— Вот этот последний фрагмент, где они молятся, можно посмотреть его снова?

Пальцы Леоноры бегают по клавиатуре, она проматывает вперёд, Хенрик говорит своим красивым голосом:

— Давайте помолимся.

Мы прислушиваемся к голосам. К бормотанию.

— Прислушайтесь к каждому голосу, — говорит Тильте.

Я хорошо слышу Хенрика, он ближе всего к камере и микрофону. Он читает «Отче наш». Остальные голоса сливаются в один.

— Ещё раз, — говорит Тильте. — Включи ещё раз. Попробуйте сосредоточиться на каждом отдельном голосе.

Теперь я слышу голос, поющий с лёгким акцентом. Слов не разобрать, но сын священника может сказать, что мелодия, во всяком случае, не является частью датской литургии, это что-то восточное, похожее на рагу.

Я различаю голос женщины, низкий, очень глубокий, жалостный. Сопровождаемый звуком перебираемых чёток или шелестом малы.[23]

— Они не просто из разных стран, — говорит Тильте медленно. — Они исповедуют разные религии.

Ханс опять вскакивает с кресла.

— Невозможно. Это террористы. Если они заодно, то у них одна религия. Да и вообще нам не надо больше об этом думать. Пусть это будет головоломкой для разведывательного управления полиции и для Интерпола.

Тильте не двигается с места.

— Двенадцать часов, — говорит она. — Осталось восемь часов до начала. Семь — до того, как начнут собираться люди.

Ханс судорожно подёргивается, он понимает, куда клонит Тильте.

— Если мы отвезём эту запись в полицию, — говорит Тильте, — то они спросят, откуда она у нас. Значит, мы выдадим папу и маму. И полиция обнаружит, что мы в розыске. И тут всё закрутится, меня отправят на Лэсё, Питера — в детский дом.

Ханс совершенно скисает. Я стою у окна, я ещё не понял, как следует себя вести. Внизу, на площади, там, где мы оставили «мерседес» работодателя Ханса, стоит чёрный автомобиль-фургон. Не исключено, что моё внимание привлекли тонированные стёкла, такие встречаются у нас на Финё, и я автоматически использую свою знаменитую мнемотехнику, благодаря которой во время наших летних семейных путешествий я много раз одерживал победу над Хансом и Тильте в игре на запоминание номеров автомобилей. Номер этой чёрной машины «Т» — как первая буква в имени Тильте, потом идёт «X» — первая буква в имени Ханса, а первые цифры 50 17, «17» — это семнадцатое мая, день, когда футбольный клуб Финё попал в СМДО — Суперлигу малых датских островов.

— Два часа, — говорит Тильте. — Мы уже очень близки к отгадке. Ещё два часа.

— И что вы за это время сможете сделать?

Этот вопрос задаёт Леонора.

— Светловолосый человек, — говорю я. — Хенрик. Он сказал, что в детстве играл в замке. Мы могли бы показать запись Рикарду.

♥

В качестве дирижёрской палочки граф Рикард Три Льва использует гаванскую сигару, длинную, как указка, и сейчас она движется в сторону панорамного окна.

— У всех «глубоких» городов есть какая-то одна площадь, которая служит духовным центром. Площадь перед собором Святого Петра. Церковная площадь в городе Финё. Рыночная площадь перед Домским собором в Орхусе. Пространство вокруг Шартрского собора. Площадь перед Голубой мечетью в Стамбуле. В Копенгагене — это Королевская Новая площадь.

Мы сидим на террасе гостиницы «Англетер». За окнами жизнь идёт своим чередом. Туристы пытаются понять, как это в апреле Копенгаген может делать вид, что он весь солнечный и весенний, время от времени пробирая их до костей ледяным северным ветром, и никак не могут решить, что надевать на экскурсию по городу: бикини или утеплённый комбинезон. В центре площади, у сквера Кринсен стоит красный — цвета почтовых ящиков — двухэтажный экскурсионный автобус в ожидании пассажиров, а на столе перед графом возвышается бутерброд, за ним возвышается бокал с пивом, над которым возвышается шапка пены.

— Приют для моряков в Новой гавани, — продолжает граф. — Христианские корни Королевского театра, «Холм эльфов», балеты Бурнонвиля, глубокие вещи, евангелические. Чувствуются вибрации церкви Хольмен.

Граф отделяет ножом несколько слоёв многоэтажного бутерброда. Из маленькой металлической коробочки он кончиком ножа достаёт щепотку похожего на кари порошка. Подмигивает нам с Тильте.

— Псилоцибе полуланцетовидная. Собрано вчера на зелёных лужайках северных предместий. Высушено и принесено сюда сегодня гномиками. Так на чём я остановился? Ах, да. Королевская Новая площадь. Обратите внимание, как близко мы находимся к Дворцовой церкви и к Мраморной церкви. К Институту буддистских исследований. Церкви Ансгара и Католическому университету. Это создаёт фантастическое поле.

Тут до него доходит, что мы как-то не разделяем его восторгов — никто из нас: ни Ашанти, ни Ханс, ни Тильте, ни Баскер, ни я.

Тильте кладёт перед ним на скатерть ноутбук Леоноры.

— Рикард, — говорит она. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы пришли пять минут назад, и когда мы подходили к столу Рикарда, Ашанти оказалась впереди, на неё он в первую очередь и обращает внимание и даже откладывает в сторону сигару.

— Приятно познакомиться, — говорит он. — Восхитительно!

Он смотрит на нас, здоровается, снова поворачивается к Ашанти.

— Вы иностранка? Я мог бы показать вам город. У меня внизу стоит «бентли». Кабриолет.

— С большим удовольствием, — отвечает Ашанти. — Для моего друга найдётся место?

Граф Рикард смотрит на Ханса, потом снова на Ашанти, потом на Ханса, и опять на Ашанти. Он облизывает губы, и я вижу, что в голове его проносятся мысли о возможностях, которые я не хотел бы тут упоминать, потому что то, что я тут пишу, предназначено для всей семьи.

Потом он берёт себя в руки и демонстрирует душевные качества, дистиллированные за шесть веков дворянства.

— У меня есть идея получше, — говорит он. — Вы с Хансом берёте машину. Поездка на север, по Странвайен, для двух молодых влюблённых в открытом «бентли» — это почти религиозное переживание.

Тут ему подают большой бутерброд и пиво, а потом Рикард воспевает Королевскую Новую площадь, и вот Тильте ставит перед ним компьютер.

Рикард почти сразу узнаёт помещение.

— Это же старая церковь замка, — говорит он. — Я там скоро буду выступать.

Тильте прокручивает запись. На экране ночь. В помещении появляются четыре человека.

— Надо же, люди, — замечает граф. — Что они там делают ночью?

— Прислушайся к голосам, — говорит Тильте.

Она делает громче.

«Похоже, тут мыши», — говорит запыхавшаяся женщина.

Рикард качает головой. Он ничего не понимает.

Тильте снова включает запись. Теперь, когда я уже посмотрел её несколько раз, я могу разглядеть четы- ре фигуры в тот момент, когда они входят в помещение.

«Исключено. Это были крысы».

Что-то привлекло внимание Рикарда. Мы смотрим дальше.

«Извините. Я растрогался. Играл здесь ребёнком…»

Рикард делает знак. Тильте останавливает запись. Рикард поворачивает компьютер, так чтобы на экран не падал свет.

— Тьфу ты, пропасть, — говорит он. — Это же Чёрный Хенрик. Что он делает в старой церкви?

Тильте касается его руки.

— Рикард, — спрашивает она. — Почему «Чёрный Хенрик»? Он ведь светловолосый.

Взгляд Рикарда становится отсутствующим.

— Это из-за перчаток, — объясняет он. — Они были чёрные.

Мы сидим за столом, Рикард пытается собраться с мыслями, грибы гномиков эту задачу ему не облегчают. Я смотрю на Королевскую Новую площадь. Красный двухэтажный автобус по-прежнему пребывает в одиночестве — такая судьба уготована многим из нас. Жёлтые городские автобусы, напротив, всеобщие любимцы. Среди припаркованных машин стоит чёрный автомобиль-фургон с затемнёнными стёклами. И буквы на номере — ТХ, а за ними следуют цифры 5017.

Конечно же, это случайность. Мы живём в свободной стране. Сначала эта машина стояла на Николай-плас, теперь она стоит здесь. И тем не менее это случайность, на которую нельзя не обратить внимание.

— Это было больше двадцати лет назад, — говорит граф Рикард, — у нас была компания — мальчишки и девчонки, все жили поблизости от замка Фильтхой. Я, естественно, был среди них главным. Это было золотое детство, но годы идут — и вдруг оказывается, что нас разбросало по свету, кого куда, кто-то женился, кто-то в тюрьме, кто-то побывал в закрытом учреждении для подростков пли на перевоспитании, а кто-то на принудительном психиатрическом лечении. Хенрик вносил свежую струю в наше сообщество. В то время его звали «Святой Хенрик», его родители были очень верующими людьми. Потом мы не виделись лет десять. И тут я приезжаю на Рождество домой, а в замке в это время появились крысы. Просто нашествие какое-то. Позвонили в компанию, которая занимается уничтожением вредителей. И кто приезжает? Хенрик! Душевно так встретились. Оказывается, у него своя фирма. Целая армия сотрудников. Но раз он играл тут в детстве, а теперь тут завелись крысы, он решил сам взяться за дело. Ностальгию почувствовал. Тогда я вытаскиваю стул на улицу, ставлю его между сарайчиками и раскуриваю сигару, чтобы сидеть и наслаждаться созерцанием старого товарища за работой. Хенрик не спеша обходит весь двор, а двор у нас не маленький, пятьдесят на пятьдесят метров. У Хенрика с собой чемоданчик с резиновыми пробками разных размеров, похожими на те, которыми затыкают пробирки в лабораториях. Всякий раз, когда он обнаруживает в фундаменте дырку, он достаёт подходящую по размеру пробку и затыкает её. Он находит с полсотни дыр, это занимает около часа. Обходит дом только один раз, но я не сомневаюсь, что он нашёл все отверстия. Одно он не затыкает. В него он вставляет газовый патрон — такой, какими раньше травили кротов, теперь это запрещено. Что я приветствую. Нельзя так относиться к животным. Он поджигает патрон, переходит через двор и встаёт на колени перед другим отверстием. Потом надевает перчатки — тонкие чёрные резиновые перчатки, чтобы удобнее было работать. И вынимает пробку из дырки. Проходит примерно минута. и выходит первая крыса. Хенрик хватает её, движения его спокойные, но быстрые, он ломает ей шею. То же самое он делает со следующей. И ещё с одной. И ещё. Мёртвых он складывает в кучу рядом с собой. Куча всё растёт и растёт. Сначала крысы не торопятся. Но потом выскакивают одна за другой. И тем не менее ни одной не удаётся ускользнуть от него. И ни одна не успевает его укусить. В конце концов, в куче оказывается сто двадцать восемь крыс. Мы попросили слуг пересчитать их, прежде чем сжечь. Потом Хенрик поднимается на ноги. Снимает перчатки. И произносит короткую молитву. Никак не могу забыть это зрелище. Светлые волосы, сложенные руки. Молитва. И груда дохлых крыс.

Рикард побывал в своём счастливом детстве. Теперь он снова вернулся в «Англетер».

— С тех пор я видел его только раз. У одного из моих постоянных поставщиков. Наверное, он что-то вовремя не оплатил, поставщик, я имею в виду. Вот почему у него и появился Хенрик. Я забрался под диван, так что он меня не видел. Он тогда уже занимался выколачиванием денег из должников. Работал по всему Копенгагену, на рокеров, на иммигрантские общины, на польскую мафию, на датские компании. Никакой вам мелочности, всего вдоволь, великодушие и никаких предрассудков. Мой поставщик расплатился на месте. Он был бледен, как смерть.

Рикард показывает пальцем на застывшую на экране картинку.

— Это он. Какой голос! Мог бы быть певцом, достойное занятие, кто знает, может, даже мог бы петь со мной вторым голосом. Но что он делает в церкви замка? Как-то удивительно, что он собирается участвовать в конференции.

— Нам, дорогой Рикард, — говорит Тильте, — тоже так кажется.

Мы встаём. Я не свожу глаз с сигары графа. Он следит за моим взглядом.

— Питер. — говорит он, — ты же помнишь, что я тебе обещал, если ты пока воздержишься от курения? Познакомить тебя с разными прелестями жизни в день твоего восемнадцатилетия.

— Бант от сигары, — говорю я. — можно мне его?

Все смотрят на меня. Я осторожно снимаю с сигары красно-золотой ободок. Чувствую некоторое удивление сидящих за столом. Они думают, наверное, Питер слишком перенапрягся и от этого пришёл в состояние, которое мистики называют «астральным возвращением», то есть внезапно впал в детство и в возрасте четырнадцати лет стал коллекционировать всё, что блестит.

Я ничего им не объясняю. Лишь загадочно смотрю на них из-под своих длинных, пушистых ресниц.

♥

Мы идём к выходу, я задерживаюсь у стойки администратора. На стене в рамках висят фотографии с подписями знаменитостей, останавливавшихся в гостинице. Я узнаю Кройфа, Пеле, Марадону. И ещё узнаю Конни. Она, улыбаясь, смотрит с большой фотографии, в нижнем углу которой она написала: «С благодарностью администрации и персоналу за две прекрасные недели».

Если смотреть на хорошую фотографию, всегда чувствуешь присутствие того, кто сфотографирован. А нынешняя слава Конни объясняется её способностью казаться совершенно реальной. Так что мало мне всех моих бед и огорчений — теперь я стою перед стойкой администратора в гостинице «Англетер», и моё и так уже разбитое сердце ещё и растерзано, если можно так выразиться.

Ощущение присутствия Конни такое, что я мог бы и не заметить посыльного в зелёной форме, который кладёт на стойку болторезные кусачки, ножовку и два напильника, сообщая при этом: «Это для министерства образования, передайте Александру Финкеблоду».

К такому сообщению следует отнестись со всем вниманием, пусть даже сердце твоё и кровоточит. Тут откуда-то из-за угла появляется младший официант, он катит перед собой столик на колёсиках, на котором сервирован бранч на пять человек. Администратор кладёт на столик кусачки, ножовку и напильники.

— Пятый этаж, — говорит она, — они всё время интересуются, не звонили ли им, ждут, что переключат звонок на комнату, им должен позвонить какой-то Винглад. Скажи им, что наш коммутатор раскалился, что мы про них помним и сразу соединим, если им позвонят.

Уверен, вы знаете, как это бывает в футболе: противник атакует, но внезапно твоя защита отбирает у него мяч, подача из твоей штрафной, а ты в этот момент на грани офсайда, и мгновенно бросаешься вперёд без единой мысли в голове.

Нечто подобное происходит и сейчас, официант катит свою тележку, я делаю знак всем остальным, выхватываю у Ашанти её тёмные очки и бегу за официантом, через холл к лифту.

Официант на несколько лет старше меня, и обстановка элегантной гостиницы наложила на него свой отпечаток. И тем не менее я вижу, что он играет в футбол. Трудно сказать, почему это становится ясно, Айнар Факир говорит, что футбол в большой степени формирует характер. Сам я пришёл к выводу, что футбол — это в каком-то смысле духовный путь: шаг за шагом ты включаешься в коллективное сознание команды, учишься концентрироваться, отбрасывать всё постороннее, направлять все силы на одну-единственную общую цель.

— «Брёнбю» или ФСК?[24] — спрашиваю я.

— ФСК.

Я пою:

— «Впереди у нас игра, берём форму ФСК».

В лифте хорошая акустика. Для жителя Финё существует только футбольный клуб Финё, но следует проявлять вежливость, демонстрируя знакомство с местными второстепенными командами.

Отпечаток, оставленный гостиницей, куда-то пропадает, я наконец вижу перед собой товарища.

— Финкеблод, — говорю я, — которому ты везёшь еду, это мой любимый дядюшка. Сегодня у него день рождения, мы решили разыграть его, поэтому тут инструменты. У него удивительное чувство юмора. Я мог бы подарить ему незабываемый день, если ты одолжишь мне свою куртку и подождёшь здесь четыре минуты, пока я сам всё ему подам.

Я достаю из кармана пятисотенную из хозяйственных денег. Держу её так, чтобы ему было видно.

— Ему исполняется пятьдесят, — говорю я. — И он милейший человек.

Он снимает форменную куртку, я надеваю её, потом очки Ашанти. Зеркало лифта подсказывает мне, что даже моей собственной матери пришлось бы вглядеться, чтобы меня узнать.

Мальчик протягивает мне руку.

— Макс, — говорит он. — В Академическом футбольном клубе меня называли «Макс — ловкий пас».

— Питер, — представляюсь я. — По-латыни это означает «скала». На Финё говорят, что я та скала, на которой стоит клуб «Финё Олл Старз».

Потом я стучу в дверь, толкаю её и вкатываю тележку внутрь.

♥

Я оказываюсь в номере, который, по-видимому, предназначен для новобрачных. Во всяком случае, я бы был не прочь провести здесь ночь после свадьбы, если бы моя жизнь не была теперь посвящена исключительно воспоминаниям.

В номере две большие комнаты, выходящие на Королевскую Новую площадь, и интерьер, который может сравниться с интерьером «Белой дамы».

За столом сидят Анафлабия Бордерруд и фру Торласиус-Дрёберт, за спиной у них стоит крупный специалист по мозгам.

Никто не обращает на меня внимания. Отчасти это объясняется тем, что персонал в дорогих гостиницах становится невидимым и сливается с обоями, отчасти тем, что всё их внимание приковано к еде — они прямо-таки загипнотизированы ею, и тут их можно понять. Полагаю, они весь день ничего не ели, потому что утром в ресторане на «Белой даме» не успели проглотить ни кусочка — перед тем, как, приняв участие в военных действиях, оказались в наручниках. А теперь им в наручниках как-то удалось сбежать — наверняка пришлось потратить немало калорий.

Ясно, что они не просто голодны. Они валятся с ног от голода.

К тому же они переживают сильное потрясение — стыдливо прячут свои наручники, и я их прекрасно понимаю. Невозможно не почувствовать к ним сострадание и уважение, когда подумаешь, что им, по-видимому, удалось удрать от Ларса с Катинкой и добраться до «Англетера» в целости и сохранности — это, согласитесь, кое-что говорит о том, каким потенциалом обладает союз науки и религии.

Я начинаю расставлять тарелки, и тут звонит телефон. Отвечает на звонок Торкиль Торласиус, хотя это и не так-то просто — ведь руки у него за спиной, и трубку к его уху приходится подносить жене. Слышно голос администратора, она сообщает, что звонит Альберт Винглад.

Можно многое узнать о человеке, если понаблюдать за тем, какое беспокойство он может причинить другим людям посредством телефонного звонка. Когда Торкиль Торласиус-Дрёберт слышит голос этого человека, он пытается выпрямиться, как будто его застукали на месте преступления в процессе кражи вяленой камбалы-лиманды.

— Да, конечно, — говорит он. — Безусловно. Очень приятно. Мы в «Англетере». Да, я знаю, что мы в розыске. Да, знаю, что уже второй раз. Но и на сей раз всё дело в некомпетентности полиции. Мы собираемся подать жалобу. Надеемся, что эти сотрудники будут отстранены от должности и им будет предъявлено обвинение в необоснованном применении силы.

Под окнами гостиницы проносится несколько полицейских машин с сиреной. Из-за шума, а, может быть, и из-за начинающейся мании преследования Торкиль Торласиус замолкает. Я вдруг понимаю, как много полиции собралось на Королевской Новой площади. И чувствую гордость и напряжение, царящие во всём Копенгагене в связи с предстоящей конференцией, — кажется, весь город вибрирует.

Одновременно я замечаю, или, точнее, слышу нечто, с одной стороны, обычное, с другой стороны, странное, и не сразу понимаю, что это означает. Вой сирен, который проникает в номер для новобрачных с улицы и заставляет Торласиуса прервать свою жалобную песнь, одновременно доносится и из телефонной трубки, которую держит в руке его жена.

Звук сирены затихает, и Торкиль Торласиус снова может говорить.

— А дети. — продолжает он. — Они сбежали. У нас есть основания полагать, что они в Копенгагене. Определённо, мы видели их на судне. Они переоделись. Я, как психиатр, считаю, что они представляют серьёзную опасность для окружающих.

Человек на другом конце провода что-то говорит. Слова его заставляют Торкиля Торласиуса опуститься на стул.

— Да-да. — говорит он.

Он пытается найти бумагу и карандаш, это нелегко, ведь руки у него за спиной.

— Зачем код? — спрашивает он. — Обычно достаточно было моего имени. Меня все знают. Я и на телевидении выступал.

Ему что-то отвечают, отчего Торкиль Торласиус приходит в ярость, и когда собеседник заканчивает разговор, он пытается боднуть головой телефонную трубку.

— Никакого уважения, — говорит он. — Он сказал, что мне следует сидеть тихо. Ни во что не вмешиваться. Он имел наглость посоветовать нам не нападать на полицейских, а найти себе какое-нибудь другое хобби. Он советует lap-dance.[25] Что это такое?

— Настоящий иезуит, — говорит Анафлабия Бордерруд. — Ходят слухи, что до поступления в полицию он был католическим священником.

— В министерстве его называют «Кардинал».

Это говорит Александр Финкеблод. Он находится в соседней комнате, вот почему я его до сих пор не видел.

— Он достиг весьма высокого положения, — продолжает Александр. — Занимает одну из руководящих должностей в Интерполе. Сейчас ему поручили отвечать за безопасность во время проведения конференции.

В голосе его слышится благоговение. Можно предположить, что руководящая должность за границей — предмет страстных мечтаний Александра Финкеблода.

— Он утверждает, что нужен код, — говорит Торкиль Торласиус. — Который мы должны сообщить при входе. Мне никогда прежде не приходилось подтверждать свою личность на официальных мероприятиях. Придётся поговорить об этом с моим старым добрым другом, министром внутренних дел.

Я снимаю крышку с блюда, на котором лежит омлет и маленькие коктейльные сосиски. Аромат поднимает Торкиля Торласиуса со стула.

Благодаря этому у меня появляется возможность сделать две вещи. Во-первых, я засовываю в карман тот листок, на котором Торласиус записал входной код. А во-вторых, я могу встать так, что становится видно другую комнату. Александр Финкеблод лежит на диванчике, Вера-секретарь сидит подле него и массирует ему затылок.

Это зрелище наполняет меня глубокой радостью. Оно свидетельствует о том, какая преобразующая сила таится в отношениях мужчины и женщины. Менее четырёх часов назад не было никаких оснований сомневаться в истинности высказываний Веры, заявлявшей полицейским, что она не выносит прикосновений. И до настоящего момента я и большинство жителей Финё были абсолютно уверены, что невозможно найти никого — возможно, за исключением Баронессы, — кто бы добровольно согласился нежно поглаживать Александра Финкеблода.

Теперь становится очевидна полная несостоятельность подобных утверждений.

Это удивительным образом поднимает настроение, и в состоянии воодушевления мне несколько изменяет моё непоколебимое самообладание. Я слегка приподнимаю солнечные очки, приоткрывая тем самым глаза, и подмигиваю Александру Финкеблоду — хочется показать, как я рад за него.

Но тут же становится ясно, что если я и не преступил черту, то, похоже, подошёл к ней вплотную. Поэтому я поспешно выкатываю столик из комнаты, возвращаю Максу его куртку, напяливаю ему на нос очки Ашанти, засовываю пятисотенную ему в нагрудный карман и шепчу: «Встретимся на поле». Потом нажимаю кнопку вызова лифта.

Позади меня раздаётся какое-то бульканье, звон наручников и глухой звук падения. По-видимому, Александр Финкеблод попытался спрыгнуть на пол прямо из лежачего положения.

— Официант, этот мальчишка! Это он! Питер Финё! Вот чёрт!

Мне слышно, как Анафлабия и Торласиус пытаются его остановить.

— Успокойтесь. — говорит Торласиус. — Мы все пережили сильное потрясение. Учёные говорят, что в таких случаях вполне возможны галлюцинации…

Подъезжает лифт, я ныряю внутрь. Александр Финкеблод выбегает из номера, и тут я в который раз с восхищением думаю о министерстве образования, которое так тщательно подбирает сотрудников, — парень связан по рукам и ногам, а всё равно перемещается с завидным проворством. Он грудью толкает Макса к стене. Анафлабия и Торкиль Торласиус тоже выскакивают в коридор.

Макс снимает очки Ашанти. Александр ошеломлённо его оглядывает.

— Невероятно. — стонет он.

Двери лифта закрываются. Последнее, что я слышу, — это голос Макса.

— Вы на меня напали. Я позвоню в полицию. Похоже, вас там хорошо знают. Если судить по наручникам. Но, может быть, за пятьсот крон мне бы удалось позабыть о том, что произошло.

♥

Мы с Хансом, Тильте, Ашанти и Баскером сидим в машине и смотрим на Королевскую Новую площадь. Впереди у нас будущее какого-то сомнительного свойства. Через минуту Ханс заведёт машину и отвезёт нас в полицейский участок на Сторе Конгенсгаде. Тогда четырём злоумышленникам не удастся совершить акт вандализма и уничтожить религиозные сокровища на полмиллиарда — если, конечно, мы всё правильно поняли. И это хорошо. Но потом начнут разыскивать маму с папой, потом против них будет возбуждено дело, их посадят в тюрьму, меня отправят в детский дом, а Тильте в закрытый интернат, а Баскера в лучшем случае ждёт пансион для собак.

Мы сделали, всё, что от нас зависело. Больше сделать мы не могли.

Теперь, то, что сделано, от того, что должно быть сделано, отделяет один, вот этот, предстоящий тайм, на нём я и хотел бы сейчас сосредоточиться. Наши с Тильте занятия открыли нам, что все выдающиеся мистики указывают на великий смысл деления игры на таймы, подчёркивая, что оно представляет собой исключительную возможность осознать, что все свои тревоги мы создаём сами, и есть лишь одно место, где мы можем освободиться от них, это — здесь и сейчас.

В следующее мгновение нас увлекает поток мыслей, нас завораживает созерцание Королевской Новой площади, одинокого, ярко-красного двухэтажного автобуса, туристов, голубей и чёрного автомобиля-фургона, номер которого начинается с букв ТХ.

Но потом нам снова удаётся выбраться на берег настоящего, вернуться в машину, посмотреть друг на друга и порадоваться тому, что мы находимся здесь и сейчас.

В это мгновение Ашанти начинает петь. Очень тихо, и нет никакой возможности разобрать слова, но предполагаю, что это какая-то вуду-песенка — хочется при этом верить, что в ней не прославляется остров Гаити, покоящийся подобно младенцу на пеленальном столике Карибского моря, — во всяком случае, голос Ашанти заполняет весь салон, словно магическая жидкость.

Мы пытаемся подпевать ей, повторяем слова припева, это несколько рифмованных строчек. И вот затихает последний звук. О нас можно много чего сказать, но на эшафот мы пойдём с песней.

Ханс кладёт руки на руль. Вот сейчас наступит будущее.

Тут Тильте наклоняется вперёд.

— Есть ещё час, — говорит она. — Мы договаривались про два часа.

Никто из нас не помнит, чтобы мы о чём-то договаривались. Мы помним лишь то, что Тильте сказала «два часа». Но с силами стихии трудно бороться.

— У меня есть одно дело, — говорит Тильте. — Встретимся в квартире на Тольбогаде. Через час. Потом пусть всем занимается полиция.

Все мы пребываем в состоянии лёгкого потрясения. Но нам снова удаётся вернуться в тот настоящий момент, в котором, как говорят, не должно быть никакого беспокойства, и первым приходит в себя Ханс.

— Мы с Ашанти, — говорит он, — хотим воспользоваться этим временем, чтобы увидеться с её родственниками. Они приехали вместе с делегацией Гаити.

Что ж, очень мудрое решение. Папа и мама из Порто-Пренса всегда желали своей дочурке удачно выйти замуж, а тут она появится с двухметровым звездочётом, бедным как церковная крыса.

Тильте собирается открыть дверь, я тихонько покашливаю.

Все смотрят на меня. Всё как в сказках — младшего сына никто не считает за человека. Никто даже мысли не допускает, что малыш Питер может не отправиться немедленно на Тольбогаде, чтобы спокойненько ждать там, не путаясь под ногами, пока Ханс и его избранница общаются с её родителями.

Тут я достаю из кармана бант от сигары графа Рикарда.

Он золотистого цвета. На нём красным изображён профиль женщины. На голове у неё античный греческий шлем. Внизу написано «Афина Паллада. Абакош». И номер телефона. И адрес на Старом берегу. Я достаю листок, найденный в тайнике у нас дома. Протягиваю его остальным, чтобы им было видно, что на полях написала мама: «pallasathene.abak@mail.dk».

Я протягиваю руку к Тильте.

— Дай телефон Катинки, — прошу я.

Потом набираю номер, написанный на банте. Включаю громкую связь.

Мне трудно объяснить, что именно происходит внутри меня. Но если вы сами играете в футбол, то, возможно, вспомните тот момент, когда впервые решаешься в одиночку пойти в атаку. Со мной такое случилось в середине первого сезона в основном составе. Это было одно из тех магических мгновений, о которых я вам рассказывал. Была длинная передача сзади, средняя линия отошла к обороне, у меня не было никакой поддержки, и тем не менее я знал, что мне надо рвануть вперёд. Не было в этом никакой логики и не было возможности думать, я чувствовал только, что дверь начинает приоткрываться. Я подхватил мяч, который, словно канарейка, приземлился на подъём ноги, прошёл между двумя защитниками, смотревшими на меня так, будто меня можно прихлопнуть мухобойкой, обвёл вратаря и вбежал прямо в ворота с мячом. И тут я понял: что-то произошло — я прошёл через дверь. Ещё не ту, настоящую, которая ведёт к свободе, но дверь в какую-то прихожую перед ней.

Вот такая минута и наступает сейчас в машине. Я чувствую, что это дело мне надо взять на себя.

— Абакош.

Трубку берёт женщина, по её голосу можно сделать по крайней мере два вывода: в нём есть какая-то тайна и есть желание интриговать других людей этой тайной.

— Меня зовут Питер, — говорю я. — Я хотел бы поговорить с Афиной Палладой.

— Дорогой мой, а у вас есть пароль?

Я смотрю на листок мамы и папы.

— «Брахмачарья». — отвечаю я.

После небольшой паузы голос появляется снова.

— Мне очень жаль. Но Афина Паллада занята. Как насчёт кого-нибудь из других богинь?

Я веду мяч в темноте. Но чувствую, что нахожусь на верном пути.

— Мне нужна она, — отвечаю я. — Мы договаривались.

Снова возникает пауза. Но я слышу, как её пальцы ударяют по клавиатуре.

— Вы можете приехать через четверть часа?

— Не проблема.

— Но у неё будет всего двадцать минут.

— Двадцать минут с богиней. — говорю я. — Это всё равно что вечность с простой смертной. Разве не так?

Я у цели, мне удалось преодолеть профессиональную дистанцию, она хихикает.

— Это точно, — отвечает она. — Машину прислать?

— Мой водитель только что припарковался тут поблизости на площади.

— Бутылку шампанского?

Все в машине смотрят на меня. Я вижу удивление на их лицах. Полагаю, что и они видят удивление на моём.

— Пожалуйста, — отвечаю я. — Если вы сами её выпьете. Мне только безалкогольное. Начинаются соревнования на открытом воздухе, кривая моей формы должна быть на пике через две недели. И оставаться на пике. Я живу как монах.

— Ждём вас, — говорит она.

Разговор окончен. Я открываю дверь машины.

— Мы пойдём с тобой, — говорит Ханс.

Я качаю головой.

— Тебе надо встречаться с тестем и тёщей, Хансик. Это уже само по себе работа.

— Тебе всего четырнадцать, — говорит Ханс.

Я расправляю плечи.

— В жизни каждого мужчины наступает время, — говорю я, — когда он должен идти своим путём.

♥

Никогда не мог понять, по какому принципу копенгагенским улицам давались названия. Площадь называется «Площадь Синего двора» но там нет никакого синего двора. Или, например, Королевская Новая площадь. При чём тут король? Да и площадь совсем не новая. Или возьмём «Старый берег» — поблизости нет никаких признаков берега, и очень может быть, что дома когда-то и были старыми, но с тех пор им сделали подтяжку лица и не просто обновили фасады, но и заменили все жизненно важные органы, так что выглядят они так, как будто строительство закончилось вчера, а ключи хозяева получили сегодня.

И ключи эти точно были золотыми — на начищенных латунных дощечках имена биржевых маклеров, адвокатов Верховного суда, ворота снабжены коваными решётками и камерами наблюдения, а над теми воротами, у которых я стою, их даже две, я имею в виду, камеры.

На дощечке вокруг слова «Абакош» выгравирована виноградная лоза, но кнопки звонка нет. Я встаю так, чтобы находиться в поле зрения обеих камер, и надо признать, что, пока я там стою и жду, в душу мне начинает закрадываться чувство, что я взялся за дело, которое может оказаться мне не по плечу.

Это непривычное чувство. Спросите кого угодно на Финё — и вам скажут, что Питер Финё никогда не теряет свойственной ему осмотрительности. Если же кто-нибудь вспомнит тот случай, когда я принял участие в пляжном конкурсе на звание Мистера Финё, то снова хочу подчеркнуть, что виной тому злостный сговор, так что позвольте уж мне раз и навсегда опровергнуть все слухи и подробно рассказать, как всё было на самом деле.

Началась эта история с того, что Тильте пригласила Кая Молестера Ландера, с которым она учится в одном классе, в свою гардеробную полежать в гробу, такое предложение я могу объяснить лишь всегдашним стремлением Тильте помогать людям, совершенствуя их характер, но стремление это иногда закрывает ей глаза на то, что существуют безнадёжные случаи.

Надо было всё-таки попытаться помочь Тильте и каким-то образом поспособствовать тому, чтобы Кай хотя бы понемногу начал очищать свою совесть — если она у него вообще есть, — поэтому я начитал несколько отрывков из тибетской «Книги мёртвых», переписал их на mp3-плейер. уменьшив скорость воспроизведения на одну треть, и положил плейер в гроб, чтобы включить запись дистанционным пультом, когда Кай Молестер уляжется и его закроют крышкой.

Получилась очень выразительная запись. На замедленной скорости мой голос звучал так, как будто к вам обращается сам Князь Тьмы. Я не сомневался, что это произведёт впечатление.

Так и случилось. Кай Молестер вылетел из гроба, как новогодняя петарда, обливаясь холодным потом. Но вместо того, чтобы воспользоваться этой ситуацией и спросить самого себя, откуда происходит этот страх — как это рекомендуется во всех великих духовных учениях, он перебежал через улицу и насплетничал своим родителям, которые через четверть часа стояли у нас во дворе, — в первую очередь из-за этого Тильте и пришлось вернуть гроб.

Но вместо того, чтобы оценить по достоинству мои добрые намерения, Тильте разозлилась, так разозлилась, что заключила альянс с Каем Молестером — а это вполне сопоставимо с самыми страшными предательствами, известными в мировой истории.

Они придумали и реализовали злокозненный план. Кай выманил меня на тренировку, пообещав, что будет стоять на воротах, пока я буду отрабатывать мой кручёный удар внешней стороной стопы, как раз в то время, когда начался финал конкурса на звание Мистера Финё. Тут неожиданно появилась Тильте и сообщила, что меня разыскивает Айнар Тампескельвер Факир, потому что футбольный клуб Финё якобы присудил мне «Приз за спортивный характера, и поскольку я честно заслужил эту награду, Айнар лично будет вручать её мне на большой сцене, и поэтому он просит меня прийти в футбольных трусах, бутсах и желательно без футболки, продемонстрировав тем самым, что мне пришлось изрядно попотеть.

Я никогда не думаю о людях плохого, и в полном неведении я вышел на сцену, не представляя себе, что сотни сидящих передо мной жителей острова и туристов только что наблюдали, как обмазавшись маслом, норвежские пловцы и датские гребцы ростом под два метра и весом по сто килограммов демонстрируют свои телеса.

Так что тот случай не считается. Обычно же я очень осмотрительный.

— Нам не нужны ни газеты, ни реклама.

Это голос той дамы, с которой я говорил по телефону. Динамик, должно быть, находится в табличке.

— Как удачно, — говорю я. — Чего у меня нет — так это газет и рекламы. Но у меня назначена встреча с Афиной Палладой. Так что мне кажется, вам следует открыть.

Ворота открываются. Но от меня не ускользнуло минутное замешательство.

♥

Не знаю, всегда ли дома на Старом берегу снаружи выглядели как фахверковые, а изнутри как греческие храмы, но в данном случае это именно так.

Лестница тут шириной с шоссе, по обе стороны колонны, и повсюду мрамор. Поднявшись наверх, я оказываюсь в приёмной, где мрамора ещё больше; за столом сидит женщина со светлыми волосами, в греческих сандалиях и тоге, которая настолько открыта на груди, что если бы от вас потребовали честно сказать, голая она или одетая, то дать ответ было бы нелегко.

На стенах — фрески, но они совсем не похожи на фрески в церкви Финё: тут изображены обнажённые мужчины и женщины, которые пьют вино из посудин, похожих на плошки для супа, или же их бьют по заднице оливковыми прутьями, или же они сидят на скамейках и стульях с унылым выражением лица, может быть, потому, что думают, что настала их очередь пить из плошек или получать прутьями, а может быть, потому что они не знают, куда подевалась их одежда.

— Вы молодо выглядите.

Существует метафизическая концепция — приверженцев её можно встретить и на Финё, и в остальной Дании, — согласно которой у декольтированных блондинок горячее сердце, но пустая голова. Сидящая передо мной женщина полностью опровергает эту теорию. Она холодна, как рефрижератор, но производит впечатление человека, способного обрабатывать информацию с огромной скоростью.

— Большинство из тех, кто до вас это говорил, — сообщаю ей я, — теперь заняли участки на самых разных кладбищах Дании.

Она хихикает, и тем не менее она для меня своего рода загадка, правда, непонятно какая — я всё ещё веду мяч в темноте.

— Андрик проводит вас, — говорит она.

Человек за моей спиной подошёл так тихо, что я не услышал его шагов. На нём тоже тога, и волосы его убраны так же, как на греческих статуях. Какого именно бога он собрался изображать, мне трудно сказать — когда проходили греческую мифологию я как раз по уважительной причине отсутствовал на уроках. Но если сексуальные маньяки-убийцы должны иметь бога-покровителя, то он бы вполне сгодился. У него сложение десятиборца, небесно-голубые глаза, и всем своим видом он напоминает одного из тех чрезвычайно опасных типов, которых иногда встречаешь на футбольном поле, — людей, по которым видно, что у них множество замечательных талантов, поставленных на службу злу.

Он открывает мне дверь, мы входим в помещение, которое лишает последней надежды, что этот дом каким-то образом может иметь отношение к старому Копенгагену — если, конечно, у вас была такая надежда. Площадь этого зала, по меньшей мере, двести квадратных метров, над головой у нас стеклянная крыша, через которую видно голубое небо, вокруг множество растений — как в большой оранжерее Ботанического сада в Орхусе.

Но это не Ботанический сад, потому что растения тут разгораживают зал на отсеки, в каждом отсеке стоит мраморная ванна, где лежат мужчины, им моют уши женщины, которые вполне могли бы быть — но скорее всего это не так — близнецами дамы-администратора. В центре зала стоит столик с охлаждающимся шампанским, нет времени выяснять, где тут безалкогольное, да мне вообще-то и не хочется пить. Есть здесь ещё нечто похожее на холодильник, с лампочками и датчиком влажности за стеклянной дверцей, за ней видны коробки с гаванскими сигарами, бьюсь об заклад, что на них такой же бант, что и на сигаре Рикарда.

Андрик открывает ещё одну дверь, она ведёт в мраморную раздевалку.

— Раздевайтесь здесь, — говорит он. — И идите дальше.

На скамейке лежит белое махровое полотенце величиной и толщиной с медвежью шкуру. Когда Андрик уходит, я накидываю полотенце на плечи и захожу в соседнюю комнату.

Здесь мрамор заканчивается. Но зато здесь всё золотое и красное, и два возвышения. На одном стоит большая двуспальная кровать, на другом — биде.

На маленьком столике кто-то оставил ещё дымящуюся чашку кофе, рядом с чашкой лежат очки и записная книжка в коричневом переплёте.

Я тихо подхожу к столику. Слышно, как в соседней комнате кто-то щёткой расчёсывает волосы. Открываю записную книжку на букву «Д», чтобы найти слово «Дом». У всех сейчас есть мобильные телефоны, никто больше не запоминает номер домашнего телефона, во всяком случае, у нас дома свой никто не помнит.

Очевидно, и Афина Паллада не помнит. Рядом со словом «Дом» я вижу восемь цифр, которые я записываю себе в мобильник — надеюсь, что разведывательное управление полиции не имеет доступа к списку моих контактов. Адреса нет. Я закрываю книжку. Не знаю, зачем я это сделал. Возможно, чтобы убедиться, что даже у богинь есть домашние телефоны.

Я сажусь на стул, на самый край сидения.

Входит Афина Паллада.

Думаю, что без каблуков она, по меньшей мере, 188 сантиметров ростом. При таком росте, если бы она хотя бы немного умела обращаться с мячом, то с успехом могла бы играть в защите основного состава женской баскетбольной команды Финё.

Но сейчас она в красных туфлях на высоких каблуках, которые прибавляют ей ещё сантиметров пятнадцать. К тому же на ней рыжий парик, поверх которого надет такой знакомый по гаванским сигарам греческий шлем.

Кроме этого я вижу лишь маленькие красные трусики, большое количество помады и улыбку, которая держится не очень долго — как только Афина Паллада видит меня, улыбка мгновенно исчезает.

Хочу подчеркнуть, что при обычных обстоятельствах я бы никогда не стал описывать женщину во всех подробностях, даже про себя. Если я всё-таки тут и делаю исключение, то руководствуюсь педагогическими соображениями — хочется, чтобы вы представили себе, кто передо мной стоит.

Дело в том, что груди у женщины не просто большие, они величиной с баскетбольные мячи и так сильно накачаны, что вполне можно было бы привязать к ним верёвочки и продавать детям в парке Тиволи Фрихиден в Орхусе вместо надутых гелием воздушных шариков.

Она стоит во весь свой рост посреди комнаты, изучая меня, потом берёт с кровати что-то похожее на кимоно, закутывается в него, садится, снимает шлем и кладёт его на стол.

Выражение её лица говорит о том, что мы не находимся более под южным солнцем, мы оказались севернее Полярного круга.

— В твоём возрасте, — говорит она, — требуется разрешение родителей.

— Не получится, — отвечаю я, — они куда-то пропали. Потому я и пришёл сюда. Они оставили название этого заведения.

Я протягиваю ей листок с записями мамы, она берёт со стола очки, смотрит на записи и возвращает мне листок.

— Фамилия твоих родителей?

Я называю имена и фамилию мамы и папы. Она качает головой. Не сводит с меня глаз.

— Первый раз слышу. Откуда у тебя адрес?

Я молчу. Не хочу выдавать графа.

— А пароль? — говорит она медленно. — Откуда он?

Я не могу дать ответ, не рассказав о злодеяниях мамы и папы. Так что молчу.

— Для нас это важно, — говорит она. — Знать, откуда пароль.

В её голосе появляется что-то угрожающее. Теперь уже не замечаешь её внешнего вида и помады. Теперь есть только ощущение, что ты сидишь перед человеком с огромной силой воли, который знает, как её использовать.

По-видимому, она нажала на какую-то кнопку, потому что внезапно рядом со мной появляется маньяк-убийца, и на сей раз я тоже не услышал его шагов.

— Андрик, — говорит она. — У мальчика неизвестно откуда оказался пароль. Он не хочет рассказывать, кто ему его сообщил.

Андрик озабоченно кивает. Передо мной двое обеспокоенных людей.

— Я мог бы порасспрашивать его в парилке, — предлагает Андрик.

Можно только догадываться о том, как расспрашивает Андрик. Но маловероятно, что он добивается ответов при помощи мятных леденцов и настойчивых увещеваний. Гораздо вероятнее, что он засовывает непрошенного гостя под струю пара, а потом бьёт его головой о каменный пол.

— Я мою посуду, — объясняю я. — В одном ресторане. Один из посетителей оставил на столе бант от сигары. На нём был адрес и номер телефона. А на обороте — пароль.

Они смотрят на меня. Потом женщина кивает.

— Что ж, может быть и так, — говорит она. — Андрик, проводи его, пожалуйста. Через чёрный ход.

Мужчина не прикасается ко мне, в этом нет необходимости. Он лишь делает небольшой шаг ко мне — и я уже вскакиваю со стула. Женщина открывает дверь в другом конце комнаты.

Лестница так называемого чёрного хода тут такая, что по мнению многих была бы слишком хороша для их парадного. Когда мы оказываемся на площадке, мы слышим, как женщина покашливает.

— Давно пропали твои родители?

— Четыре дня назад.

Мы с Андриком начинаем спускаться, она снова кашляет.

— Андрик. Он всего лишь ребёнок.

Мужчина кивает. Мне кажется, он немного разочарован.

Мы проходим через двор, где в горшках растут пальмы и стоит красный винтажный «ягуар». Наверное, у Андрика в руках пульт дистанционного управления: ворота раскрываются, и мы оказываемся в переулке. Андрик оглядывается по сторонам, на улице никого нет. Он хватает меня за плечо и сильно сжимает его.

— А ты, значит, плакса, — говорит он.

Тут он ошибается. Та слезинка, которую он, возможно, видит в уголке моего глаза, объясняется печалью — из-за того, что мне очень скоро придётся ему отомстить, потому что он слишком сильно сжимает мне плечо.

— Полагаю, мы видели тебя тут в первый и последний раз, — говорит он. — Усвоил?

— В каком-то смысле, — отвечаю я. — А почему им тогда можно?

Я смотрю в темноту двора, из которого мы только что вышли.

Это самый старый трюк в мире. Но при этом ему нет равных. Если им правильно пользоваться, он становится прекрасной иллюстрацией того положения, относительно которого, как показывают наши с Тильте исследования, среди великих мистиков царит полное единодушие: слова создают действительность.

К тому же этот трюк нередко используется в гандболе и футболе. Ты смотришь в одну сторону, а бежишь в другую.

У Андрика прекрасная реакция — в этом ему не откажешь. Он разворачивается на месте и пристально вглядывается в темноту, стараясь разглядеть проникших во двор. Но он не теряет бдительности, он по-прежнему держит меня за плечо.

Но этого теперь мало. Ситуация вышла у него из-под контроля.

Мне удаётся высвободиться, для меня это дело привычное, меня не раз блокировали сразу три защитника, которые вполне могли бы устроиться на работу дорожными катками. Я делаю пируэт на левой ноге. И бью его по заднице.

У него хорошая спортивная подготовка, ягодицы у него как футбольные мячи, плотные и эластичные. Бью вытянутой ногой.

На тот случай, если вы не всё знаете о футболе, скажу, что источник сильного удара — не нога, а глубокие брюшные мышцы. В идеальном случае нога служит своего рода рычагом, и такой удар лучше всего. Я ударяю всем телом и попадаю в самую точку: Андрик отлетает на четыре метра во тьму ворот, туда, где ему и место, и падает ничком.

Я бросаю ему белое полотенце, которое до сих пор болталось у меня на шее.

— Андрик, — говорю я. — А что если нам обоим вспомнить о сострадании? Чтобы не стало хуже?

Ответа я не получаю, да я, вообще-то, на него и не рассчитывал. Потому что Андрик, конечно же, вскочил на ноги и бежит ко мне.

Он очень прилично бегает. Но обитает он среди мраморных ванн и бутылок шампанского, а не на газонах Финё, и его задница ещё не пришла в себя, так что он отстаёт ещё до того, как я добегаю до Хойброплас.

Тем не менее я не останавливаюсь. Такой человек, как Андрик, вполне может усесться в свой большой «БМВ» и начать с пеной у рта кататься по городу, пока меня не отыщет. Так что я бегу как газель, руководствуясь чутьём — что ещё делать в незнакомом городе — по маленьким улочкам, пересекающим Стройет, пока не добегаю до Королевской Новой площади и не прячусь среди автомобилей, стоящих перед Новой гаванью.

Пробегая мимо скверика в центре площади, я замечаю красный двухэтажный автобус, в котором на этот раз сидит водитель.

Водитель меня не замечает, потому что целует женщину, которая сидит на правом сиденье позади него. Это не просто мимолётный поцелуй в щёчку, это один из тех поцелуев, когда вокруг влюблённых всё исчезает, а остаются лишь кружащиеся лепестки цветов, скрипки и бабочки, рыдающие от счастья.

Так что у меня есть возможность всё хорошо рассмотреть. Нет никаких сомнений. Это Ларс, сотрудник разведывательного управления полиции. А женщина позади него — Катинка.

С одной стороны, в этом нет ничего неожиданного. Ларс с Катинкой осуществили то, что, если верить моим ушам, они обсуждали на борту «Белой дамы», — сменили род занятий.

Это можно понять. Могу себе представить, что очень многие люди, осознавшие, что при их профессии на них в любой момент могут напасть типы вроде Александра Финкеблода, Анафлабии Бордерруд и Торкиля Торласиуса, должны как можно скорее попробовать переквалифицироваться.

С другой стороны, начинаешь удивляться и задумываться, вот только времени на это у меня сейчас нет — ощущение, что серийный убийца Андрик идёт по следу, заставляет меня поддерживать скорость выше steady state.[26]

♥

Я пересекаю площадь у дворца Амалиенборг и бегу по маленькой улочке, в конце которой виднеется гавань. Андрика нигде не видно. Вот что значит жить на Олимпе — слишком много нектара и амброзии и слишком мало движения. Я начинаю уже предвкушать, как расскажу Тильте, Хансу. Баскеру и Ашанти о своих достижениях. и неважно, что мне и не удалось ничего прояснить.

Я сворачиваю на Тольбогаде, из подземного паркинга выезжает чёрный автомобиль-фургон, который поворачивает в противоположную сторону, я вижу номер: Т как Тильте, X как Ханс и дату вступления клуба Финё в Суперлигу.

Я бросаюсь за ним со всех ног, но он сворачивает за угол и исчезает. Воздуха в лёгких осталось немного, но я, не останавливаясь, открываю дверь в подъезд и несусь вверх по лестнице, перепрыгивая через шесть ступенек.

Дверь в квартиру закрыта, но не заперта. В квартире никого нет. Я опоздал на 10 минут, обычно десять минут для Тильте ничего не значат, она не устаёт повторять, что великие религии пользуются двумя видами времени: обычным земным временем — это то время, которое показывают часы, и сакральным временем, по которому живёт она.

Для меня это не что иное, как бесстыдное оправдание всяческих опозданий. Но на сей раз всё иначе. Я понимаю, что она должна быть здесь.

Сердце у меня не на месте. Я начинаю искать какие-нибудь следы.

Пока что в комнатах легко ориентироваться. Стоит только заселить квартиру, как все её характерные особенности теряются в грудах накопленного нами барахла — так, во всяком случае, у нас дома. Но сюда никто так окончательно и не перебирайся. Поэтому я и замечаю это.

У спинки кровати в несколько рядов стоят картины в рамах, которые ещё не развешены, они повёрнуты изображением к стене. Между крайней и следующей за ней картиной торчит кусочек картона. Маленький кусочек. Но уж такой специалист по уборке и наведению порядка, каким я смею себя считать, не может его не заметить.

Я сажусь на корточки, чтобы достать картонку. Поэтому оказываюсь совсем низко и могу внимательно осмотреть пол.

Под этим углом зрения всё освещается несколько иначе. Вот почему я замечаю, что на участке пола возле кухонной мойки, куда падает свет, кто-то что-то пролил. Пролитое вытерли, но пол после этого не помыли, так что на поверхности осталась тонкая плёнка.

Я иду туда, облизываю палец, провожу им по полу и пробую на вкус. Что-то кисло-сладкое. Похоже, сок.

Открываю кухонный шкаф, где на внутренней стороне дверцы прикреплено мусорное ведро. Сверху лежит кухонное полотенце. Я приподнимаю его — под ним разбитый винный бокал на высокой ножке. Беру в руки один осколок, на нём прилипли остатки мякоти какого-то жёлтого фрукта. Я бросаю его назад в ведро.

Обычные люди, такие как мы с вами, пьют сок из обычных стаканов. Тильте пьёт сок из винных бокалов, она говорит, что это священный напиток, который нужно принимать ритуально.

Тильте пила из бокала, который лежит теперь в мусорном ведре. Но Тильте крайне редко роняет бокалы на пол. И если бы она уронила бокал, то никогда не бросила бы осколки в ведро, не завернув их предварительно во что-нибудь. Такое не может прийти в голову человеку, живущему в доме с пятью другими людьми, где в день наполняется шесть мусорных вёдер, которые мы все по очереди выносим: мы прекрасно понимаем, что следующий, кто будет выносить мусор, может сильно порезаться, если возьмётся за мусорный пакет снизу.

Тут я чувствую, как меня охватывает самый настоящий страх.

На какое-то время я теряю способность думать, иду обратно к кровати, к тому самому кусочку картона. Мне приходится отодвинуть первую картину — это, как оказывается, фотография, — я беру в руки картонку и ставлю фотографию обратно.

Потом снова беру в руки фотографию, поворачиваю и внимательно разглядываю. На ней мальчик в футбольных трусах и бутсах, он, очевидно, только что играл в футбол под сильным дождём, видно, что не раз побывал в грязных лужах.

На его футболке написано: «Финё Олл Старз».

Мальчик этот я.

Не знаю, кто сотворил вселенную. Но бывает, что в ней начинает не хватать элементарной заботы о тебе. Как будто мне до этого не о чем было думать!

Фотографию эту сделал мой брат Ханс после моего первого матча за «Финё Олл Старз», где я так удачно забил гол, как вообще, считай, не бывает, но в футболе засчитывается всё, включая и редкое везение.

Эта фотография существует только в двух экземплярах. Один из них хранится у меня. Второй я подарил Конни.

Я перебираю картинки в рамках. Среди них есть постеры с рекламой фильмов. Плакаты выпускного бала танцевальной школы Ифигении Брунс на Центральной площади Финё. Рамка с детскими фотографиями.

Мне хорошо знакомы изображённые здесь дети. Это Смилла, Филла и Мандрилла — дочери сестры Конни.

Я иду к окну, мне кажется, что важно не стоять на месте — тогда хотя бы чуть-чуть меньше будешь волноваться.

Наверное, есть люди, у которых в этот момент нашлись бы силы, чтобы вспомнить бессмертный совет великих мистиков и попытаться найти дверь, может быть, у вас хватило бы на это сил, — у меня их нет. У меня кружится голова. Если что-то во всей этой тёмной истории и можно утверждать с уверенностью, так это то, что я нахожусь в квартире Конни.

Я тупо смотрю прямо перед собой. Наверное, всё-таки не совсем тупо, потому что замечаю машину, которая поворачивает к въезду на подземную парковку.

Это красный винтажный «ягуар».

Конечно же, нет никакой уверенности, что это тот самый автомобиль, который я только что видел во дворе Афины Паллады.

На подоконнике рядом со мной стоит телефон. Я хватаю трубку.

♥

Я набираю справочную, называю женщине, взявшей трубку, домашний номер Афины Паллады из её записной книжки и прошу сообщить мне адрес, по которому зарегистрирован этот телефон.

— Это адрес квартиры, из которой вы звоните, — говорит женщина.

Но тут же сообщает, что ошиблась.

— Нет. Извините. Это этажом ниже. Номер зарегистрирован в квартире на пятом этаже.

Я хватаюсь за подоконник, чтобы не упасть.

— У вас есть имя владельца?

— Мария. Мария и Иосиф Андрик Фибельбитсель.

— А там нет ещё маленького Иисуса Фибельбитселя?

— У меня тут такой не числится, — отвечает она.

Разговор на этом заканчивается.

Здесь, в квартире, я окончательно понимаю, что кто-то похитил Тильте. И что это как-то связано с нашим посещением судоходной компании «Беллерад». С тех пор за нами следили.

От осознания этого со мной происходит то, что до сих пор случалось лишь несколько раз в году, и только на футбольном поле. Возникает ощущение, что вот этот мой следующий рывок остановить невозможно, и если на моём пути встанет несколько многоэтажных домов, это будет крайне печально, потому что останутся лишь развалины и бездомные жильцы.

Мне кажется, что это не я принимаю решения. Они приходят ко мне извне, из пространства над гаванью.

Ждать Ханса мне не нужно. Я выхожу на лестницу, спускаюсь на этаж ниже и звоню в дверь.

Дверь открывает Андрик. За то недолгое время, которое прошло после того, как мы расстались, он успел принять душ — у него всё ещё мокрая голова. Он также успел забрать детишек из детского сада, они прижимаются к его ногам, это парочка светловолосых близнецов, им, наверное, года три.

Но, конечно же, у него не было времени полностью восстановиться после моего пинка — видно, что он как-то не очень уверенно стоит на ногах. И в глазах у него какое-то болезненное выражение. Выражение, которое теперь меняется: это не то чтобы потрясение, но и не удивление, а так — что-то среднее.

— Мне надо поговорить с Марией, — заявляю я.

Где-то сбоку и сверху над мужем нависает Афина — хотя она и сняла высокие каблуки, шлем и парик, она всё равно на голову выше его.

Близнецы чувствуют вокруг себя какое-то непривычное напряжение.

— Папа, — говорит девочка, — он злой?

Андрик качает головой. Голос он ещё не обрёл.

Я обращаюсь прямо к Афине Палладе. Из соображений экономии времени следует избегать промежуточных инстанций, надо обращаться непосредственно к руководству.

— Вы позволите войти?

Она отрицательно качает головой.

— Ну что ж, — говорю я. — Тогда я вернусь через десять минут и войду без разрешения. И со мной будет шесть здоровенных полицейских и постановление судьи.

Они молча смотрят на меня. Потом отходят в сторону. Я захожу в квартиру.

Их квартира — старшая сестра той, что находится этажом выше. Всё сделано в том же стиле, но здесь больше места, длиннее терраса и как минимум на две комнаты больше. В одну из них меня заводит Афина Паллада и закрывает за нами дверь.

Это что-то вроде зимнего сада. Тут стоит уличная мебель, по стеклянному потолку тянется виноградная лоза с маленькими зелёными виноградинками, в центре — гранитная раковина с голеньким ангелочком и фонтаном, а снаружи открывается вид на гавань и остров Хольмен до Лангелинье.

— Мы сейчас живём в квартире над вами, я только что пришёл домой, кто-то похитил мою сестру Тильте, остались следы. Я уверен на сто процентов. Вы знаете что-то о тех людях, чей пароль я использовал. Мне надо знать, что именно.

— Мне нужно закурить, — говорит она.

Когда она достаёт из пачки сигарету, пальцы у неё нисколько не дрожат. Но это лишь потому, что она держит себя в руках.

— Каждый год жертвами пассивного курения становятся множество молодых людей, — сообщаю я.

Она зажигает сигарету, медленно и тщательно, выдыхая дым так, чтобы он не попадал на меня.

— Тебе это не повредит, — говорит она. — Я понаблюдала за тобой. Тебя может танк переехать — а тебе будет всё равно. Только танк пострадает. Сколько тебе лет?

— Двадцать один, — отвечаю я.

— Тогда это ещё как-то можно было бы объяснить. Но по виду тебе четырнадцать.

— Моё сердце молодо.

— Правда, что ты ударил Андрика?

— Он сделал мне больно.

Я поднимаю рукав футболки и показываю следы.

— Мне это понятно, — говорит она. — Иногда приходится давать сдачи. Меня семь раз судили за применение насилия к мужчинам. На работе удаётся как-то себя сдерживать. Хуже, когда я за рулём. Попадается какой-нибудь кретин, начинает сигналить как бешеный, когда ещё жёлтый не загорелся. Или кто-нибудь возьмёт и въедет сзади. Я совершенно выхожу из себя. Не могу с собою справиться. Выскакиваю из машины. Дёргаю дверь. Бью по башке. Мой отец был боксёром. Дома у нас направо и налево раздавали оплеухи. Это на всю жизнь остаётся. Но я никогда не бью детей.

Она затягивается. У людей бывают различные подходы к курению, большинство людей курит на автопилоте. Но не Афина Паллада, она всем телом впитывает наслаждение от каждой затяжки.

— Ты знаешь, что такое «Абакош»?

— Это бордель, — отвечаю я.

— Эксклюзивный бордель. У нас с Андриком есть ещё пять. Но этот — наш флагманский корабль. Тут всё построено на греческих мистериях. Клиентам всегда вкратце рассказывают про медитацию и самопогружение, это входит в программу. И мы принимаем людей любых религий. У нас много костюмов — как в театре. Монахи, монахини, гурии, ангелы, дакини, Дева Мария, богиня Кваннон, головные уборы епископов, лам. На любой вкус. В клиентах нет недостатка. И место хорошее. Рядом с Фолькетингом. Церковью Хольмен. Центральными отделениями банков, министерствами на Слотехольмене, юридическими конторами в центре города. Редакциями газет. Мы неплохо зарабатываем. И мы радуем людей, делаем их счастливыми. Андрик занимается женщинами. Треть клиентов — женщины.

Она тушит сигарету, медленно, и в этом её движении я вдруг чувствую ожесточённость.

— Оборотная сторона медали в том, что иногда, чёрт возьми, начинаешь выходить из себя. Я люблю Андрика. Но на три месяца в году я отправляю его на дачу в Тисвиле. Чтобы не видеть мужчин вне рабочего времени. Раз в две недели по выходным он приезжает навещать детей.

Она встречается со мной взглядом, пристально смотрит на меня, расстёгивает рубашку, достаёт из бюстгальтера грудь.

— Знаешь, сколько часов операций для этого потребовалось? Восемнадцать. Три операции, три имплантата в каждой груди. Они чертовски болят. Никому нельзя трогать, даже Андрику. Я плакала всякий раз, когда кормила близнецов, так больно было. Ты когда-нибудь раньше бывал в борделе?

Я отрицательно качаю головой.

Она поднимается с места. Внутри неё происходит что-то мне непонятное, что-то витает в воздухе, мы к чему-то приближаемся, я не знаю, к чему.

— Послушай. Вот как всё устроено. Ты можешь получить всё, что хочешь. Можешь трахать, куда хочешь, тебе могут отсосать, помассировать, можешь принять ванну с ароматическими маслами или тебя могут отхлестать по заднице. Но всё это с презервативом. Никаких поцелуев. А сердце мы оставляем в камере хранения. Никаких чувств. У меня есть один ритуал, который я выполняю всякий раз, когда привожу себя в порядок. В уборной, где я одеваюсь, на столике стоит коробочка. В коробочке лежат фотографии близнецов. Я представляю себе, что достаю сердце и кладу его в эту шкатулку. Понимаешь? Это работает. Но три месяца в году я ненавижу мужчин.

— У меня есть сестра, — говорю я.

— Я не по женщинам.

— Она тоже. Но она придерживается очень интересных взглядов на человеческую злость. Базирующихся на изучении духовных классиков. Она могла бы помочь вам.

— Никто ничего не может сделать, так уж устроен мир.

В этом вопросе, думаю, она ошибается. Уже от одной мысли о том, что такой человек, как Тильте, мог бы сделать с таким местом, как «Абакош», и такой личностью, как Афина Паллада, у меня начинает кружиться голова. Но я ничего не говорю. Всему своё время, как написано в Ветхом Завете, для серьёзной разработки продукта сейчас явно не подходящий момент.

Она берёт плетёное кресло и садится рядом со мной. Кажется, мы приближаемся к сути.

— Я принимаю до четырёх мужчин за раз. Мужчины часто приходят в компании. Нередко, когда им предстоит что-то важное. Это могут быть четыре актёра перед премьерой. Политики перед переговорами. Бизнесмены перед подписанием контракта. Насчёт того твоего пароля. Вчера пришли четыре человека с этим паролем. Трое мужчин и женщина. Пароль — личный, он принадлежит одному из мужчин. Датчанину. Про него знаю только, что его зовут Хенрик. Трое других — иностранцы. При этом говорят по-датски. Хенрик — постоянный клиент. Всегда приходил один. Но вчера с ним была эта троица.

Она прикуривает следующую сигарету.

— У меня возникло какое-то непонятное чувство. После их ухода я попыталась понять, в чём дело. Знаешь, что я чувствовала? Страх. Они напугали меня. Я уже пятнадцать лет в этом бизнесе. Такое впервые. Понимаешь, почему я это тебе рассказываю?

— Наверное, от злости, — говорю я.

— Да, так и есть.

Она встаёт и снова начинает беспокойно ходить по комнате.

— Мне тридцать. Мне осталось самое большее три года. Конечно, у нас есть накопления, дача, эта квартира и квартирка в Барселоне. Но я полностью отдавалась всему этому. И вчера тоже. Сначала этот Хенрик звонил и хотел, чтобы я приехала к ним. Я отказалась. Что-то меня испугало. Я переоделась. Хенрик всегда хочет, чтобы я изображала его мать. Ругала его, кормила, меняла пелёнки. Двое других захотели того же. Все они хотели, чтобы их кормили. И сидеть на высоких стульчиках. И каждый из них исповедует свою религию, никогда такого, чёрт возьми, раньше не видела. За два часа мне пришлось восемь раз переодеваться. И читать вслух священные книги. Пока они играли с едой. Какое-то свинство! А потом они стали драться подушками. С голыми задницами и вымазавшись детским пюре. А женщина захотела, чтобы Андрик изображал её отца и качал её на коленях. Но когда Хенрик захотел покакать на пол, я сказала: нет. У всех нас есть какой-то предел, так ведь? Ты бы пошёл на такое?

— Думаю, нет, — отвечаю я.

— Потом они сообщили последнее желание. Они захотели, чтобы я сказала каждому из них в отдельности: «Мама гордится тобой, мама очень гордится тем, что ты сейчас делаешь». Тут я спрашиваю, а нельзя ли поподробнее — ведь играть легче, когда можно наполнить роль каким-то содержанием. Но они ни в какую не хотят ничего объяснять, мне надо просто погладить их по головке и сказать, что мамочка очень ими гордится и желает им успеха. А потом всё. Когда они уходят, они полностью погружены в себя, ни тебе здравствуй, ни до свидания, и тут я начинаю что-то понимать. Я понимаю, что впереди у них какое-то большое и неприятное дело. И чтобы собраться с духом, они в каком-то смысле использовали нас с Андриком.

Понимаю, что мне следует тебе помочь. Я сейчас впервые за пятнадцать лет рассказала о клиенте. Этого вообще делать нельзя, в нашем бизнесе это самое главное правило. Но вот я всё тебе рассказала. В первый раз. Принимаешь помощь?

— С благодарностью.

Она выжидающе смотрит на меня.

— Мы можем оставить близнецов на часик с Андриком? — спрашиваю я.

Она выпрямляется.

— Он хороший отец!

— Нам надо попытаться встретиться с одним человеком, — говорю я. — Которому вы должны всё это рассказать.

♥

Конечно, хотелось бы воспользоваться каким-нибудь более скромным транспортным средством, а не красным «ягуаром», но ничего не поделаешь: именно в нём мы с Афиной Палладой едем с Тольбогаде на Королевскую Новую площадь.

Нам удаётся благополучно добраться до места, и Афине не приходится выпрыгивать из машины и бить по голове мужчин-автомобилистов, за что я ей крайне благодарен. Я прошу её припарковаться позади красного двухэтажного автобуса — как можно ближе к нему, и просьбу мою она выполняет совершенно оригинальным способом: поблизости от автобуса зарезервировано парковочное место для инвалидов, куда она и ставит машину, а из бардачка достаёт синюю табличку с изображением инвалидного кресла, кладёт её под переднее стекло, пояснив, что, к счастью, среди её постоянных клиентов много главврачей.

Я беру её мобильный телефон и объясняю ей, что она должна один раз просигналить, когда я скажу. Потом набираю номер Альберта Винглада.

Я чувствую важность момента и что-то вроде благоговения. Я впервые собираюсь вступить в контакт с одним из тех людей, кто, по-видимому, стоит за всем тем, из-за чего мы с Тильте и Баскером за последние двое суток поседели и постарели на десять лет.

— Слушаю.

Если у вас, как у меня, есть влюблённая в Шуберта мама, или тётя, или кузина, то, вероятно, вам доводилось слушать некоторые из песен Гёте в исполнении Фишера-Дискау.[27] Если вы его слышали, то можете себе представить голос, который я слышу в трубке.

Это голос, который знает нечто, о чём он не собирается никому рассказывать. Возможно, этот человек когда-то лунной ночью в схватке между кланами лишил жизни двенадцать человек, возможно, опустошил одну из гробниц фараонов, возможно, его любовницами были одновременно три женщины-министра, притом что ни одна из них не знала о наличии двух других, а теперь это закончилось.

Что бы там ни было, ясно одно: это голос смотрителя слонов. А за безукоризненным тоном слышится пыхтение слона.

— Говорит ли вам что-нибудь название Финё? — спрашиваю я.

Он выдерживает паузу.

— Продолжайте, — говорит он.

— Надеюсь, что да. С этого острова происходят бедные бесприютные дети, которые многое потеряли. Которые считают, что вы обязаны помочь им вернуть кое-что из потерянного.

— Что за чертовщина? — восклицает он.

Я делаю Афине знак, она сигналит изо всех сил. Звук похож на рычание ягуара. Слабо, но вполне отчётливо я слышу звук в трубке.

Я отключаюсь.

— Видите ту скамейку? — говорю я. — Перед автобусом. Устраивайтесь на ней, выкурите сигаретку, отдохните и понаблюдайте за развитием событий.

Я перебегаю через площадь. Добежав до входа в «Англетер», сбавляю темп. Но лишь настолько, чтобы не привлекать внимание. Миновав администратора, заглядываю в ресторан.

В ресторане у самого входа в стеклянной башне стоят сладости: на каждой полке — по торту. Оглядываюсь по сторонам, официанты не обращают на меня внимания. Вытаскиваю из-под стекла многослойный торт.

Возможно «многослойный» не совсем точное слово, потому что на самом деле в торте всего один слой, но зато высотой он пятнадцать сантиметров и состоит из взбитых сливок с измельчённой нугой и малиной и наверняка на восхитительной хрустящей основе.

У нас дома мы с детства привыкли к тому, что взбивать сливки надо венчиком. Если вы происходите из маргинальной среды, где сливки взбивают ручным миксером, или же вы совершенно опустились и используете электрический миксер, то у вас ещё есть возможность исправиться.

Когда пользуешься электрическим миксером, то воздух слишком быстро попадает в сливки, пузырьки становятся слишком большими, и поэтому сыворотка отделяется раньше времени. Густота сливок, взбитых вручную венчиком, совершенно иная.

В гостинице «Англетер» это хорошо знают. Сливки сохраняют необходимую густоту, и торт остаётся в прекрасной форме, хотя я и пробежал вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Так что когда я добираюсь до номера для новобрачных, стучу и открываю дверь, лишь я запыхался и приятно зарумянился, торт же выглядит так, словно с ним только что попрощался кондитер, послав ему воздушный поцелуй.

Видно, что Торкиль Торласиус, Анафлабия, жена Торласиуса, Вера-секретарь и Александр Бистер пребывают в полном спокойствии. Они перекусили цепочки наручников, их обломки валяются на полу рядом с инструментами. Но им не удалось снять с запястий сами браслеты из лёгкого, но прочного сплава. В них они и приступили к бранчу, который сейчас доедают.

Я подхожу к столу и неторопливо, прочувствованно, прижимаю торт к лицу Александра Бистера Финкеблода.

— Когда-нибудь в будущем, — говорю я, — вы поймёте, что и это для вашего же блага.

Когда видишь в кино, как на лице героя оказывается торт, то чаще всего речь идёт, как это ни печально, о бутафории либо о дешёвых тортах неважного качества. Но если воспользоваться на совесть приготовленным тортом, как, например, этот, то всё выглядит совершенно иначе. В кино жертва может несколькими лёгкими движениями стряхнуть с себя большую часть крема. Александру Финкеблоду — по прошествии секунд двадцати и ценою напряжённых усилий — удалось очистить только глаза.

И теперь он видит меня. А оттого его внимание и его планы на ближайшее будущее всё более связываются не с тортом, а со мной.

Торкиль Торласиус и Анафлабия тоже поднимаются со стульев. Но с Александром Финкеблодом им не сравниться. Он вскакивает на ноги со скоростью шарика в игральном автомате.

У меня определённо есть преимущество, хотя и незначительное. Так что когда я, сбегая по лестнице, неожиданно натыкаюсь на Макса, у меня нет времени останавливаться. Я лишь успеваю заметить, как он задумчиво смотрит на меня, после чего исчезает с горизонта.

Я выбегаю из гостиницы, Финкеблод преследует меня. На Финё мне случалось видеть, как он по утрам бегает с Баронессой. Но тем не менее я приятно удивлён его спортивной формой — он не отстаёт и уже так близко, что мне кажется, я могу определить, из чего сделана основа торта — это что-то вроде меренг с грецкими орехами.

Мы пересекаем улицу, вокруг сплошные машины, визжат тормоза, все бешено сигналят. Красный автобус уже передо мной, и я отваживаюсь бросить взгляд через плечо. Александр в нескольких метрах от меня, ещё метрах в пятидесяти позади него Торкиль Торласиус и Анафлабия пробились, наконец, через поток машин и вновь набирают темп.

Я вглядываюсь в лобовое стекло автобуса. Ларс по-прежнему сидит на переднем сиденье. Катинка там тоже сидит — верхом на нём.

Конечно, кто-нибудь может сказать, что водителям и гидам неприлично делать такое у всех на глазах. Но, с другой стороны, туристы вряд ли станут возражать. Да и вообще, любовь есть любовь — если я всё правильно помню с тех самых пор, когда в моей жизни ещё была любовь. Вокруг влюблённых вдруг образуется замкнутое пространство, и им трудно понять, что в этом мире может существовать ещё кто-нибудь, кроме них.

Вот в это пространство я и позволяю себе сейчас вторгнуться. Я стучу ладонями по переднему стеклу, а потом ныряю между колёсами и залезаю под автобус.

С этого момента я вижу лишь то, что можно разглядеть из-под автобуса. Но даже это чрезвычайно весело. Я вижу, как Финкеблод останавливается, ясно, что он увидел Ларса с Катинкой, а они увидели его и опознали, несмотря на маску из торта. Александр резко разворачивается, и так же резко разворачиваются Торкиль Торласиус и Анафлабия, находящиеся на некотором расстоянии.

Это свидетельствует об удивительной душевной восприимчивости всей троицы: за доли секунды они смогли измениться — вместо упрямого желания поймать и изувечить меня они теперь хотят просто убежать подальше. И используя накопленный ими опыт жертв полиции, они расстаются и мчатся в разных направлениях, заставляя преследователей рассредоточить свои силы. Последнее, что я вижу, это как они на хорошей скорости улепётывают от Ларса и Катинки через Королевскую Новую площадь, а потом разбегаются в разные стороны.

Я вежливо кланяюсь Афине Палладе.

— Путь свободен, — говорю я.

Она смотрит вслед бегущим.

— Я знаю тебя всего пару часов, — говорит она. — И тем не менее хочу сказать, что если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, то рискуешь нажить себе немало врагов.

— Меня, по крайней мере, пока что не судили за применение насилия, — отвечаю я, — в отличие от некоторых.

— Тебе всего двадцать один, — говорит она. — Доживи до моих лет.

♥

Мы входим в автобус. За водительским сиденьем перегородка с дверью, и когда мы её открываем, становится ясно, что если вы собираетесь отправиться на экскурсию по городу на этом автобусе, то это будет довольно-таки бюджетный вариант — все окна затемнены, все сиденья убраны. Вместо них всё набито аппаратурой, тут с полсотни телевизионных экранов и мониторов, перед ними на конторских стульях сидят четыре человека в наушниках с микрофонами, они поглощены работой, никто не оборачивается, когда мы проходим мимо.

В середине салона наверх уходит узкая винтовая лестница, и, поднявшись по ней, мы видим такую же картину — здесь тоже сидит четвёрка напряжённо работающих людей, но верхний этаж разгорожен пополам переборкой с широкой дверью. Я открываю её без стука.

Отсек, в котором мы оказываемся, полностью компенсирует затемнение остальной части автобуса — окна здесь от пола до потолка, стёкла ещё и в крыше, и они здесь, похоже, односторонние, потому что снаружи ничего не видно, а находясь внутри, чувствуешь себя, как в большом аквариуме.

Человек, который тут удобно устроился — Альберт Винглад, это я сразу понимаю. Анафлабия попала в самую точку, он действительно кардинал, или, может быть, даже Папа Римский, потому что ведь у кардиналов всегда есть кто-то выше их, а этот человек держит себя так, словно он может встать и начать действовать, не ударившись ни обо что головой — если вы понимаете, что я имею в виду.

Правда, встать и начать действовать для него, должно быть, не просто — размерами он с премированную свиноматку с ярмарки домашних животных Финё. Нет никаких оснований полагать, что лишние килограммы достались ему даром, тут пришлось потрудиться, и ясно, что к такой работе он готов: на столе перед ним самый большой пакет с бутербродами из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть. Он как раз его разворачивает, одновременно разглядывая нас. В пакете не меньше двадцати бутербродов, и на них толстый слой всякой всячины.

Он следит за моим взглядом.

— Я вешу сто шестьдесят, — сообщает он мне. — Моя цель — сто восемьдесят.

— Не сомневаюсь, вы справитесь, — говорю я.

— Еда — это утешение, — продолжает он. — Особенно после знакомства с вашей семейкой.

Более бестактный человек, чем я, ответил бы на это, что двух поколений нашей семьи недостаточно, чтобы накопить такой вес, но я молчу — ведь я вырос в доме священника.

Я кладу флэшку с видеозаписями перед ним и пишу на листке бумаги номер чёрного автомобиля.

— Тильте, мою старшую сестру, похитили, — говорю я. — Час назад, в машине вот с этим номером. Это первое. Второе: четыре человека, трое мужчин и женщина, собираются взорвать драгоценности на выставке Великого Синода. На флэшке видео- и звуковой файл, там в течение полутора минут можно увидеть их при слабом освещении.

Наверное, он нажал на какую-то кнопку, входит женщина, она лет на тридцать моложе его, но обладает всеми необходимыми качествами, чтобы после него взойти на папский престол. Взяв мои записи и флэшку, она исчезает.

Мы с Афиной садимся. Альберт Винглад рассматривает нас. Может быть, он наслаждается зрелищем. Может быть, размышляет. Я склоняюсь к последнему предположению.

— Если вы позволите, буду откровенен, — говорю я, — с пожилым государственным служащим, занимающим высокий пост. Мы с вами прежде не встречались. Но мне кажется, что именно на вас лежит ответственность за то, что в течение последних шестидесяти двух часов мои родители и мой старший брат были объявлены в розыск, а нас с сестрой арестовала полиция и поместила в закрытое учреждение для наркоманов. За то, что нас забрали из дома, членов нашей семьи разлучили; и это вы натравили на нас епископа, специалиста по мозгам и представителя министерства образования. И ещё было дано указание усыпить нашу собаку, Баскера.

У него борода, что очень разумно, иначе его лицо без чётких контуров было бы похоже на полную луну. Он оглаживает бороду. Я почти слышу, как он думает, кажется, что в голове у него гудит пчелиный рой.

Его преемница возвращается.

— Машину угнали сегодня утром, — сообщает она. — Стояла под навесом у дома в Глострупе, хозяин в отъезде, мы связались с ним по мобильному, машину никто бы не стал искать всю следующую неделю. Мы посмотрели файл. Требуется время, чтобы просмотреть всё. Но это наверняка «планеристы».

Альберт Винглад поворачивается к Афине Палладе.

— Я хозяйка борделя, — говорит она. — Вчера вечером я обслуживала трёх мужчин и женщину. У нас есть номер банковской карточки одного из них, датчанина, по имени Хенрик.

Она пишет номер на верхнем листке лежащей на столе стопки бумаги, поглядывая на дисплей своего мобильного телефона. Наверное, она попросила прислать ей номер карточки, пока я подавал торт Александру Финкеблоду.

Альберт Винглад снова оборачивается ко мне.

— Можно узнать, как ты, твой брат и сестра провели последние двадцать часов? С тех пор как вы сбежали от нас.

Я кратко описываю ему события. Излагаю самое главное: побег из «Большой горы», дорогу до Финёхольма, плавание на «Белой даме» и утро в Копенгагене. Я чувствую, что мой рассказ производит впечатление на Афину Палладу. Может быть, до неё начинает доходить, что бывает в жизни кое-что и похуже, чем невежливые участники дорожного движения. Но на лице Альберта Винглада ничего, кроме тихой радости от поедания бутерброда, прочесть нельзя. Когда я заканчиваю свой рассказ, последний пышный бутерброд исчезает там, откуда ничто почти никогда не возвращается.

— Тебе четырнадцать, — говорит он. — Строго говоря, ты ещё ребёнок.

— Но душой я стар. И я всё вижу.

В раздевалке футбольного клуба Финё я был бы очень осторожен с такими замечаниями. Но мне необходимо, чтобы сидящий передо мной человек отнёсся ко мне серьёзно.

Он пристально смотрит на меня. Кажется, что его глаза постепенно раскрываются. Потом он сдавленно хихикает.

Он протягивает руку, напоминающую ромовый пудинг, куда-то под стол и достаёт нечто, похожее на пиратский сундук с сокровищами. Там у него припасён настоящий обед — те двадцать бутербродов были всего лишь закуской. Он замечает мой взгляд.

— У меня было тяжёлое детство, — говорит он.

— Если бы вы знали, какое было у меня, — отвечаю я.

Он выбирает кусочек хлеба, облитый какой-то субстанцией, похожей на чистый майонез, откуда кокетливо выглядывает несколько креветок только что из фьорда, кладёт бутерброд на язык, закрывает рот, и пища тотчас исчезает. Из папки на столе он достаёт лист бумаги, на котором наклеены четыре чёрно-белые фотографии: трое мужчин и женщина. Когда Афина видит их, она вздрагивает. Волосы одного из мужчин такие светлые, как будто их обработали перекисью водорода. Полагаю, что это Чёрный Хенрик — гроза крыс и неаккуратных плательщиков. Трудно что-нибудь ещё сказать о нём, кроме того что человек этот уверен в себе и хочет это всем показать.

— Вам ведь знакомо понятие «фундаментализм», — говорит Альберт Винглад. — Это не изобретение какой-нибудь религии, большинство людей — фундаменталисты, мир — это вертеп разбойников.[28]

За спиной у него стоит аппарат с разливным пивом, и я с радостью и гордостью узнаю «Особое с пивоварни Финё», которое постепенно начинает завоёвывать рынок по всей стране. Он наливает себе примерно пол-литра и тут же выпивает его.

— Ваше здоровье, — говорит он.

Думаю, что если потребуется воздействовать на слабое место Альберта Винглада, то следует просто отобрать у него пакет с бутербродами или пиво, тогда не успеешь оглянуться — как перед тобой окажется самый настоящий фундаменталист.

— Из-за глобализации возрастает давление на основные мировые религии. В ответ возникает фундаментализм, повсюду полно фундаменталистски настроенных христиан, индуистов, буддистов, исламистов и как там их всех, чёрт возьми, называют. А противостоят этой всемирной напасти только полиция и армия.

Тут я уже почти готов задать ему вопрос, а не следует ли также вспомнить общество «Асатор» на Финё, в последнее время в нём появились сильные фундаменталистские тенденции, количество членов сократилось с семи до пяти, и говорят, что Айнар Тапмескельвер Факир собирался принести своего сына Кнуда, который учится с Тильте в одном классе, в жертву Одину, чтобы получить поддержку в борьбе с датской церковью, Гитте Грисантемум, Синдбадом Аль-Блаблабом и ламой Свеном-Хельге — намерение это я горячо поддерживал, потому что Кнуд — закоренелый преступник, который по злонамеренности лишь немного отстаёт от Кая Молестера. Но и на сей раз моё чутьё подсказывает мне, что сейчас не самый подходящий момент для такого вопроса.

— Фундаментализм приводит к терроризму, — продолжает Альберт Винглад, — и в большинстве людей спит внутренний террорист. Пробуждение его — лишь вопрос времени, поэтому людей следует держать в ежовых рукавицах, девяносто пять процентов населения Земли нуждаются в том, чтобы им объясняли, как себя вести. Вот почему террористы, как правило, организованы, менее чем один из тысячи работает в одиночку.

Он достаёт ещё что-то съедобное, очевидно, это бутерброд с куском хлеба в качестве фундамента, но хлеба не видно. Виден лишь слой крупнозернистого печёночного паштета, величиной с форму для выпечки хлеба, на нём плотно уложены шампиньоны, а сверху всё это элегантно завершается хрустким поджаренным беконом размером с полпоросёнка.

— Но те, кто работает в одиночку, — вот с ними сложно. Мы называем их «планеристы». Потому что они ни на кого не опираются, действуют на свой страх и риск. Вот ими-то я и занимаюсь. И будь я проклят, если я им головы не поотрываю!

Он барабанит костяшками пальцев по лежащему перед ним листку.

— Эта четвёрка — «планеристы». Мы наблюдали за каждым из них более десяти лет. Но до этого — и никогда прежде — мы не сталкивались с тем, чтобы они действовали вместе. И как они, чёрт возьми, могут находиться в одной комнате, не поубивав при этом друг друга? Просто чёрт знает что, мы головы над этим сломали, я чуть не потерял аппетит.

Движимый состраданием, я хочу заверить его в том, что в данном случае аппетиту ничего не грозит, у него большое будущее, но не решаюсь мешать ему: он подступается к достойному преемнику паштета — ростбифу, которому для подъёма от тарелки до рта не помешал бы вилочный автопогрузчик.

— Мир этот устроен отвратительно, — продолжает он. — Если люди в нём держатся вместе, то лишь потому, что вынуждены это делать. Мы полагаем, что свело этих негодяев вместе нечто, чего они боятся ещё больше, чем друг друга. Свёл их вместе Великий Синод.

Ему приходится подняться и подойти к окну. Даже несколько метров для него — марафон.

— У всех основных религий есть две стороны, и если вы спросите меня, то я скажу вам, что одна из них, чёрт возьми, ещё более безумная, чем другая. Есть внешняя сторона, та, которую называют экзотерической, которая касается большинства верующих. И есть внутренняя, эзотерическая, она существует для немногих. Внешняя сторона — это то, что воплощается в жизнь в датской церкви, в католической, в мечетях, в храмах, синагогах и гомпах по всему миру. Это внешние проявления и ритуалы, которые успокаивают верующих, убеждая их в том, что пусть сейчас жизнь и тяжела, но после смерти будет гораздо лучше. Вторая сторона, эзотерическая — для безумцев.

Стоя у окна, он бросает задумчивый взгляд на последние десять бутербродов, которые призывно смотрят на него с тарелки.

— Для тех, кто не просто хочет что-то попробовать. Для тех, кто не хочет ждать смерти, а хочет сейчас получить ответы на главные вопросы.

— И вы — один из них!

У меня это вырывается само собой, сам не знаю почему. Но ни с того ни с сего я вдруг отчётливо понимаю, что Альберт Винглад — смотритель слонов.

Он вздрагивает. Я попал в точку.

— Что за ерунду ты несёшь, парень? Ты спятил. Вовсе нет. С этим покончено. Я стал умнее. Религия — это умственное расстройство.

Он берёт тайм-аут. Я чуть было не перехватил у него мяч.

— Великий Синод затрагивает внутреннюю сторону ведущих религий. Это первая в мировой истории серьёзная попытка наладить диалог между настоящими безумцами, мистиками, выяснить, нельзя ли в основах их религий найти нечто общее. Им в голову пришла сумасбродная мысль — разобраться, а не может ли опыт различных религий происходить из общих начал. Они привлекли психологов и нейрологов. А «планеристы» боятся: а что, если представители различных религий поймут, что на самом деле они гораздо ближе друг другу, чем казалось. И если так и окажется, то сама основа фундаментализма рухнет. Нельзя чувствовать угрозу со стороны человека, который на самом деле страдает точно таким же безумием, как и ты.

Ему приходится перевести дух. Он возвращается к своим бутербродам, доедает их. Тарелку он не облизывает, но подозреваю, что виной тому присутствие посторонних. Из какого-то бездонного запасника под столом он достаёт шоколадный торт.

Торт этот такого размера, что мог бы осчастливить целый приходской совет. Альберт Винглад внимательно изучает его и приходит к выводу, что тут может хватить и троим. Потом отрезает два тоненьких кусочка для нас с Афиной.

— Ты спортсмен, — говорит он, — это следует из твоего досье. Полагаю, тебе надо следить за своим весом.

— А мне тоже надо следить? — спрашивает Афина Паллада.

Я вижу по лицу Винглада, что ему не по себе. Ясно, что если хочешь вывести его из равновесия, надо попытаться отобрать у него торт.

— Вам необходимо быть в форме и сохранять привлекательность, — отвечает он. — При вашей профессии. А это же калорийная бомба.

Торт исчезает на глазах. Винглад заливает его половиной литра кофе из термоса. Аккуратно вытирает салфеткой крошки с бороды.

— А мои родители? — спрашиваю я.

И тут он говорит такое, что я чуть не падаю со стула.

— Родители? Весьма достойные люди. Они позвонили и сообщили, что нашли взрывчатые вещества. Спрятанные в подземном хранилище, в которое драгоценности опускаются при пожаре или попытке ограбления. Мы отправились туда с отрядом сапёров. Всё разминировали. Я встречался с вашими родителями. Ведь ваша мать очень много сделала для обеспечения безопасности. Порядочные люди. Понимающие. Корректные. Законопослушные. И как их, чёрт возьми, угораздило родить таких детей, как вы? Но во время беременности с головой всякое может случиться. Об этом ещё ваш директор писал в отчёте. Там ведь было что-то про воду в голове?

Я пытаюсь осторожно открыть и закрыть рот, у меня это как-то плохо получается.

— Значит, они не в розыске? — спрашиваю я.

— Кто? Твои родители? С какой стати они должны быть в розыске? Они получат медаль. И сто миллионов. За спасение ценностей. Думаю, у них теперь хватит денег, чтобы нанять вам няньку. Может, кого-нибудь из «Ангелов Ада»? Выпьем за это!

Он выпивает ещё пол-литра освежающего напитка.

— Зачем надо было забирать нас из дома? — спрашиваю я. — И пытаться арестовать Ханса?

— Это была просьба ваших родителей. Они хотели быть уверены, что вы в безопасности.

В основном составе футбольного клуба Финё сын священника Питер известен своей восточной непроницаемостью. Так что по моему лицу ничего прочесть нельзя. Но внутренне я готов взорваться. Потому что если мама с папой распорядились, чтобы нас, в наручниках, поместили в лечебницу, то сделали они это вовсе не ради нашей безопасности, потому что никто, кроме них, ей не угрожал. Они просто не хотели, чтобы мы начали их разыскивать.

— А моя сестра? — спрашиваю я.

Его лицо становится серьёзным.

— Мы задействовали четыре тысячи человек датской полиции. Подкрепления из Швеции, Норвегии, Германии и Америки — в штатском. Всего около семи тысяч. У нас есть наблюдение с воздуха, береговая охрана. Плюс гражданская оборона и пожарные. Пока мы тут сидим, им уже разослали сообщение о розыске и фотографию твоей сестры. Будь я проклят, но мы найдём её!

♥

Мы сидим в «ягуаре», смотрим на площадь и на Новую гавань. Мы позвонили Хансу и Ашанти, оказалось, что дальше романтической скамейки с видом на гавань они не ушли, и теперь мы встретились с ними здесь. Мы им всё рассказали, Афина Паллада завела машину, и я вдруг замечаю, что ведёт её она как-то иначе, не так, как прежде, с каким-то отсутствующим видом, но, с другой стороны, это вполне объяснимо, если принять во внимание то, как быстро её приобщили к нашему семейному кругу.

В глубине души я чувствую огромную печаль — уже граничащую с отчаянием. Во время наших с Тильте углублённых религиозных занятий мы неоднократно натыкались на утверждение великих учителей, считающих, что человеку крупно повезло, если на его долю выпало страдание, и правильнее всего в таком случае настроиться на то, чтобы испить всё до дна, ни одной капли страдания не должно пропасть.

Проще сказать, чем сделать. Но если уж получается следовать их советам, то трудно одновременно следить за чем-то другим, например за своими конечностями. Моя рука независимо от меня вытаскивает из кармана кусочек картона. Я нашёл его между картинами в двухкомнатной квартире Конни, прямо перед тем, как ход событий резко ускорился — вот почему у меня до сих пор не было времени взглянуть на него. Это визитная карточка, на которой изображён крест. Рядом с крестом написано «Католический университет Дании». И указан адрес на Бредгаде. А внизу — хорошее датское имя Якоб Аквинас Бордурио Мадсен.

Происходящее во мне в этот момент трудно объяснить и невозможно оправдать. Мой мозг мгновенно пронзает безумие. А вслед за этим, как гром среди ясного неба, мысль о том, что если визитная карточка оказалась в квартире Конни, то это может означать лишь то, что Якоб Бордурио, хищник из танцевальной школы Ифигении Брунс, теперь охотится на Конни.

Знаю, что вы скажете. Разве я не погружён в процесс переживания горя от исчезновения Тильте? Почему это я начинаю что-то придумывать о Якобе и Конни? И вы будете совершенно правы. На это можно ответить лишь то, что среди демонов великих мировых религий ревность была и будет самым сильным игроком в команде.

Проходит минута — и я успокаиваюсь. Ведь визитную карточку наверняка оставила Тильте. А Конни — четырнадцать лет, Якобу — семнадцать, и нет никаких исторических свидетельств того, что Конни когда-либо интересовалась взрослыми мужчинами. Так что мой здравый смысл возвращается, а вместе с ним и вопрос, почему Тильте оставила эту карточку. Ведь Тильте, как я уже говорил, не из тех, кто разбрасывает вещи. Есть основания утверждать, что она специально обронила карточку, чтобы оставить след.

Мы поворачиваем направо, едем по узкой тенистой аллее — впереди виднеется гавань. Баскер поскуливает, он тоже беспокоится за Тильте. Я переворачиваю карточку, на обороте рукою Тильте написано число 13.

Тринадцать — любимое число Тильте. Она отрицает, что оно приносит несчастья. Сама она родилась тринадцатого, и очень довольна тем, что адрес нашего дома — Киркевай, 13, а граф Рикард, который всерьёз занимается нумерологией, однажды очень подробно нам всё объяснил. Подробностей я не запомнил, но он убедил нас в том, что число 13 более всего подходит Тильте.

Но зачем она написала это число на визитной карточке Якоба, я понять не могу.

Но я понимаю, что нам надо найти Якоба, потому что, глядя на карточку, можно догадаться, что когда Тильте говорила об «одном деле», она имела в виду встречу с ним.

— Нам нужно отклониться от маршрута. — говорю я. — Поехали на Бредгаде.

И тут происходит несколько событий.

Во-первых, Афина круто поворачивает, заезжает на тротуар и резко тормозит — колёса визжат, и нас овевает бриз горелой резины.

— Вспомнила, — восклицает она.

Что именно она имеет в виду, мы узнать не успеваем: по крыше «ягуара» стучат, и это не вежливое постукивание — впечатление такое, что машину отправили под пресс, и процесс уже начался.

Какой-то человек засовывает голову в открытое водительское окно.

Он сидит на новеньком велосипеде «Роли», на нём костюм, белая рубашка и галстук, на брюках зажимы, а ботинки начищены до блеска. На багажнике у него кожаный футляр с ноутбуком, а в руке — толстенный букет длинных роз в целлофане, и он орёт Афине прямо в лицо.

— Чокнутая! Ты что, права в лотерею выиграла? Никогда не слышала о правилах дорожного движения?

С этим человеком я никогда раньше не встречался. И тем не менее готов поставить десять против одного, что он начинающий юрист, проходящий практику в адвокатской конторе; сейчас, закончив рабочий день, он направляется в Шарлоттенлунд, где его ждёт возлюбленная, вскоре они станут жить вместе, поженятся, заведут парочку детей и собаку и будут жить счастливо до конца дней своих.

Я, конечно же, всей душой поддерживаю такой проект. Хотя ты сам и остался навсегда в одиночестве, ничто не мешает порадоваться за других. Поэтому мне очень хотелось бы иметь в запасе немного времени, чтобы объяснить молодому человеку, как можно справляться со своим гневом, следуя простым и ясным рекомендациям всех великих религий. Но слишком поздно, он уже наорал на Афину.

А она не из тех, кто будет терпеть такое. Глаза её стекленеют. В следующее мгновение она через окно хватает юриста за отвороты пиджака и притягивает к себе.

Потом на мгновение останавливается. Вероятнее всего, она взвешивает, что именно ей следует сделать: то ли просто сломать грубияну шею, то ли вообще оторвать ему голову.

Этой паузой мы и пользуемся. Мы с Хансом и Ашанти одновременно вцепляемся в Афину, как раз в тот момент, когда на лице её появляются признаки удовлетворения оттого, что она сделала выбор.

Сначала мне кажется, что остановить её не удастся. Потом Ханс напрягает все мышцы, а когда Ханс напрягает мышцы, всё естественное движение прекращается. Постепенно глаза её оживают. Она смотрит на юриста, приподнимает его, вытянув руки через окно, и сажает обратно на велосипед.

— Ладно, езжай, засранец, — ласково говорит она.

Он энергично стартует и на хорошей скорости удаляется от нас, не оглядываясь. В общем-то, он почти не пострадал. Но хочу повторить высказывание многих великих посвящённых: юрист, который заглянул в глаза смерти, уже никогда не будет прежним.

Афина Паллада возвращается примерно в ту же действительность, в которой находимся мы, все остальные. И оборачивается к нам.

— Слышите гудки? — говорит она.

♥

Мы прислушиваемся. Действительно, из порта доносятся гудки судов. Но непонятно, зачем извещать об этом общественность. Мне приходит в голову мысль, что ведь Афине только что помешали прикончить велосипедиста, и, возможно, ей, с её чувствительной натурой, нелегко подавлять спонтанные чувства.

— Он ведь звонил мне. Хенрик. Вчера. Хотел позвать к ним. Я отказалась. Лишь в исключительных случаях соглашаюсь на такое. Это слишком опасно. Я предпочитаю, чтобы Андрик был где-то поблизости. Тогда они сделали заказ на следующий день. И в телефоне я слышала такой же звук. Я ведь сама живу возле порта. Это были судовые гудки.

— А он назвал адрес? — спрашиваю я.

Она медленно кивает.

— В том-то и дело. Обычно мы почти ничего не знаем о клиентах. Но тут он назвал свой адрес. Чтобы уговорить меня. Чтобы было понятно, что это действительно близко. Он сказал, что это Фрихаун. И адрес: Пакгаузы, а потом номер дома.

Мы всё внимание; она задумывается.

— Никак не могу вспомнить, какой, — говорит она растерянно.

В это мгновение ещё один человек подходит к открытому окну автомобиля. Я хватаю Афину Палладу за руку. Но оказывается, что на сей раз не стоит беспокоиться.

— Извините, — говорит человек. — Я как раз направлялся к вам. На Тольбогаде.

На тротуаре, в прелатском воротничке и с чётками в руках, напоминая всем своим внешним видом какого-нибудь шейха из пустыни или красивую картинку из рекламы танцевальной школы Ифигении Брунс, стоит мой прежний напарник по основному составу Якоб Аквинас Бордурио Мадсен.

Я усаживаю Якоба на сиденье рядом с собой. Можно без всякого преувеличения сказать, что «ягуар» забит под завязку. А ведь одному только моему брату требуется отдельный автомобиль. Но, наверное, не стоит сейчас жаловаться на тесноту.

— Я хочу поговорить с Тильте, — говорит Якоб.

— Ты опоздал, — сообщаю ему я. — Её похитили.

Он как-то тускнеет на глазах. Это свидетельствует, во-первых, о том, что ему что-то известно. А во-вторых, о том, что хотя у него появилась визитная карточка и призвание, и хотя он со времён отъезда с Финё неустанно перебирает чётки, сердце его по-прежнему осталось с Тильте.

Я показываю ему визитную карточку.

— Она обронила её, когда её похищали из квартиры, — говорю я. — Думаю, она что-то успела рассказать тебе.

Он прячет глаза.

— Полиция… — произносит он.

— Она в курсе дела. Тильте ищут. Машина, на которой её увезли, в розыске. Нам хотелось бы знать, что известно тебе.

Внутри него борются какие-то силы. Какие точно — неизвестно. Но одна из них — любовь. Она и побеждает.

— Тильте была у нас полтора часа назад.

— Что значит «у нас»?

— В Католическом университете. Она приходила ко мне туда. Рассказала всё. Очень коротко, но всё. О ваших родителях. О спланированном ограблении. Я отвёл её к офицеру.

— Офицеру?

— Одному из ватиканских офицеров. Приехавших в связи с проведением конференции. У Ватикана есть своё разведывательное управление. Оно в десять раз больше, чем датское.

В его голосе звучит некоторая гордость, как будто речь идёт о противостоянии миланского футбольного клуба и футбольного клуба Финё.

— Оказалось, он в курсе дела. Ему также было известно, что датская полиция обезвредила взрывчатку. Но у него не было никакой информации о ваших родителях.

Я несколько разочарован. Ничего нового он не сообщил. Я всё-таки надеялся, что Якоб Аквинас способен на большее, нежели медленный английский вальс.

— Зачем Тильте оставила в квартире твою карточку? — спрашиваю я. — Что она хотела этим сказать?

Он качает головой, у него нет ни малейшего представления об этом.

— О чём вы говорили? — спрашиваю я.

— Спадилло — это тот офицер — рассказал, кто, по его мнению, финансируют четырёх планеристов».

Теперь мне что-то становится ясно. Это как в футболе. Вратарь отбил мяч. До этого ситуация была какой-то туманной, но внезапно туман рассеивается, и всё проясняется.

— Я не разбираюсь в политике, — говорит Якоб, — речь шла об оружии. Существует некий синдикат. Крупный поставщик оружия. Официально они продают оружие только государственным военным ведомствам. На самом же деле они готовы продавать кому угодно. Это такая лоббистская организация. Ватикан и датская полиция считают, что именно они оплачивают «планеристов». Трудно поверить в это. Страшный грех. Отвратительно, правда?

Я кладу руку ему на плечо.

— Даже не обсуждается, — говорю я. — А какие-то имена назывались, Якоб?

Он пытается вспомнить. Нет сомнений: он бы предпочёл, чтобы я попросил его станцевать фокстрот.

— Какой-то судовладелец. Речь шла о каком-то судовладельце.

Я показываю на число тринадцать на карточке.

— А это, Якоб? Это как-то связано с судовладельцем? Адресом? Номером телефона?

Он ужасно переживает.

— Я как-то отключился. Она сидела передо мной… Тильте. Из окна со стороны сада светило солнце. Пронизывая кроны деревьев. Она была похожа на Деву Марию. Я вдруг почувствовал новое призвание. Казалось, услышал голос. Который сказал: «Она — твоё будущее!»

— Якоб, — прошу его я, — попробуй прокрутить время назад. Великие мистики, не исключая и католических, говорят, что какая-то часть человека всегда бодрствует. Даже посреди самой счастливой эйфории. Твоя бодрствующая часть, Якоб, что она слышала? Какая звуковая дорожка сопровождала Тильте в образе Девы Марии?

Взгляд его становится отсутствующим, потом проясняется.

— Она спросила про судовладельца. О том, как его зовут. Спадилло не хотел называть его имени. Она настаивала. Вы же знаете, как Тильте может настаивать.

Тут уж не поспоришь. Мы все, сидящие в «ягуаре», прекрасно знаем Тильте.

— Она наверняка добилась своего, — говорю я. — Одного-единственного ватиканского офицера Тильте могла бы размазать по стенке.

Он качает головой.

— Якоб, — продолжаю я, — сосредоточься на деталях. Как будто мы готовимся к соревнованиям. Спадилло говорит «нет», Тильте настаивает, он снова отказывается, и что потом?

— Тильте пошла в туалет. Потом вернулась. Оказалось, что дверь не открывается. Мы пошли туда. Очень странное дело. Обе двери в туалет были заперты. Но внутри никого не было. Нам удалось открыть двери.

— Хорошо, вы с офицером открывали двери, — спрашиваю я, — а где в это время находилась Тильте?

Он снова качает головой.

— Вы оставляли в комнате включённый компьютер? — спрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня. Он вырос в добропорядочной датской семье, единственное, что напоминает о большом, страшном мире, это его имя. Он не может поверить в те предположения, которые сейчас возникают у него в голове.

— Но Тильте бы никогда, — бормочет он, — Тильте бы никогда…

Я молчу. Если бы Якоб Бордурио знал, как далеко Тильте готова зайти ради доброго дела, то он, возможно, спешно последовал бы ещё одному призванию, снова бы обратился к Католическому университету и долгой, тихой жизни с обетом безбрачия.

Афина Паллада всё это время молчит. Не исключено, что она погрузилась в переживания из-за того, что так и не перегрызла сонную артерию тому юристу. Но вдруг она наклоняется ко мне и берёт из моих рук визитную карточку.

— Это был тринадцатый номер, — говорит она. — «Пакгаузы, 13»! Нехорошее число. Одна из причин, почему я отказалась. Хотя они предлагали двойную цену.

♥

Не знаю, обращали ли вы внимание на то, что все религии почти одинаково описывают рай. Если вы последуете нашему с Тильте примеру и ознакомитесь с иллюстрированными Библиями, различными мозаиками и картинами, а также брошюрами свидетелей Иеговы, то заметите, что согласно всем этим надёжным источникам рай как две капли воды похож на рекламу магазина «Садовый центр» у нас на Финё. Большая зелёная лужайка, посреди которой струится ручеёк, повсюду произрастают разнообразные цветы, на заднем плане деревья, а перед ними довольные люди, для которых смысл жизни состоит в том, чтобы провести воскресенье в окружении многолетних растений и садовой скульптуры.

При всём моем уважении к этим религиям хочу сказать, что мы с Тильте считаем это заблуждением. Лично я считаю, что если рай и существует, то он скорее должен быть похож на Фрихаун — район Копенгагена, по которому мы сейчас едем. Здесь находятся рестораны того же класса, что и «Свумппуклен» в гавани Финё, и призывно манящие магазины, при виде которых ты почти готов позабыть, что твою сестру похитили, а родителей могут посадить на двенадцать лет, если станет известно, что они задумали. Здесь находятся перестроенные пакгаузы с квартирами, для приобретения которых надо стать спортсменом-профессионалом, и одновременно с этим тут полно волнорезов, кранов, контейнеров и складов, маскирующих тот факт, что это теперь не настоящая гавань, а большая витрина.

При других обстоятельствах поездка по Фрихауну показалась бы мне удовольствием, но не сейчас. В голове неотвязно крутятся мысли о Тильте, и поэтому всё окружающее скорее похоже на триллер, ещё раз подтверждая следующий тезис: то, что мы видим вокруг, зависит в первую очередь от наших внутренних ощущений.

Мы проезжаем вдоль порта. Афина едет медленно. Справа от нас длинная набережная, на которой разворачивается идиллическая портовая жизнь перед длинным рядом складских строений. Мы видим указатель, на котором написано «Набережная пакгаузов» и «Пакгаузы 1–24». Мы у цели.

Перед пакгаузами пришвартованы яхты, жилые суда, старинный баркас, один из буксиров портовой службы — оранжевого цвета, и тут, если вы позволите, мне хотелось бы вспомнить, как когда-то в детстве отец читал мне книжку «Буксирчик Тугги», так вот, буксирчик этот женился как раз на таком вот оранжевом судёнышке — которое сейчас готовят к выходу рабочие порта, — а потом они жили счастливой буксирной жизнью до конца дней своих, и у них родилось много маленьких буксирят. Эта книга выводила Тильте из себя, помню, она несколько раз выражала желание определить автора на лечение — это было ещё до того, как она взяла напрокат гроб, так что мне трудно точно сказать, какое именно лечение она имела в виду.

Пакгаузы — это на самом деле бывшие складские здания, но поскольку Фрихаун — это очень изысканный район, склады здесь роскошнее, чем большинство индивидуальных домов. Номер 13 обнаруживается через пятьдесят метров, напротив оранжевого буксира, у дома нет ни одной машины, жалюзи опущены, все двери закрыты.

Афина Паллада собирается припарковаться.

И наезжает на велосипедную дорожку.

Я уже рассказывал, какие сильные чувства возникают у горожан, когда туристы на автомобиле случайно заезжают на какую-нибудь пешеходную улицу. Упоминаю это, чтобы у вас не было сомнений в том, что мои симпатии на стороне велосипедистов и пешеходов. Мне хорошо видно, что «ягуар» подрезает какого-то велосипедиста, и это, само собой разумеется, не может не вызвать сочувствия к нему.

И тем не менее зачем же так сильно стучать по крыше машины? Это не какая-нибудь беззаботная божья коровка перебирает ножками, это пневматический молот, предвещающий Третью мировую войну.

Перед нами появляется лицо человека, он уже оскалил зубы и сделал вдох для боевого клича.

Они с Афиной Палладой смотрят друг на друга. Это тот самый юрист, с которым мы уже встречались десять минут назад.

Мне кажется, я его очень хорошо понимаю. Он проехал вдоль гавани Фрихаун. Да, путь был неблизкий — это не то что кататься по району Странбульвара. Но по пути у него было время прийти в себя после встречи с Афиной и снова погрузиться в ожидание встречи со своей наречённой, возможно, она пообещала ему, что покажет свою новую татуировку, так что важно быть в форме.

Он полностью погружён в свои мысли — а тут его опять подрезают, рана вскрывается, он изо всех сил колотит по крыше и с большим опозданием замечает, что красный «ягуар» — тот же самый.

Афина Паллада открывает дверь.

— Ага, значит, вы меня преследуете, — говорит она.

С моего места мне не видно её лица. Но по тону слышно, что для неё, вне всякого сомнения, дело закончится очередным судом, и скорее всего, на сей раз ей будет предъявлено обвинение в убийстве.

И тут мы снова получаем доказательство преобразующей силы любви и влияния, которое Ашанти оказывает на моего брата Ханса. Никаких там размышлений по поводу положения планет — он выбрасывает вперёд руки, и Афина замирает.

На сей раз ему с трудом удаётся сдержать её. Но всё-таки удаётся. Я тихонько открываю дверь, обхожу машину и подхожу к юристу.

— Вы обратили внимание на то, что мы спасли вам жизнь? — говорю я. — Она способна пережёвывать бритвенные лезвия, превращая их в швейные иголки.

Юрист неуверенно кивает, в настоящий момент он не в состоянии что-нибудь ответить. Ясное дело: два раза подряд встретиться с Афиной, пребывающей в плохом настроении, — это нелегко.

— Так что нельзя ли одолжить у вас букет? — говорю я. — Мы тут неожиданно собрались в гости. Нам нужен подарок для хозяйки.

Пакгауз под номером 13 — это низкое офисное здание рядом с четырьмя складами, мы не понимаем, откуда начинать.

Афину Палладу и Ашанти мы оставили в машине — женщин и детей нужно оберегать.

Мы идём вдоль здания. Вдруг перед его дверью останавливается какое-то транспортное средство, применительно к которому я бы не решился использовать вульгарное слово «автомобиль», но приходится так его называть — за неимением ничего лучшего.

Это большой «мазерати», из него вылезает водитель в форме. Из здания выходят три человека, и если отрешиться от предрассудков и обратить на происходящее то, что в духовных практиках называется «непроизвольным вниманием», то картину действительно можно назвать усладой для глаз.

Автомобиль выглядит так, что если бы великие пророки сами могли выбирать огненную колесницу, на которой обычно поднимаются на Небеса, то они выбрали бы именно эту модель. А за костюмы всех четверых, включая водителя, стыдно не будет, даже если настанет Судный день и придётся предстать перед Господом Богом. Даже здесь, во Фрихауне они бросаются в глаза.

Да, конечно, те двое джентльменов, которые идут позади, выбриты наголо и похожи на бетонные блоки, которыми укрепляют берега, но благодаря одежде они почти парят. А человек, идущий впереди, излучает авторитет так, что думаешь: есть всё-таки справедливость в этом мире — вот человек, который достоин богатства как у нефтяного шейха, и, очевидно, он им и обладает.

В глаза бросается только один изъян — его подвела самоуверенность, когда он покупал машину. Вместе с машиной он приобрёл именной номер, на котором красуется «Беллерад».

Судовладелец и двое охранников оборачиваются. Увидев нас, они застывают на месте.

И тут опять, как случалось уже не раз, мною движет что-то извне. И я хорошо знаю почему — я чувствую, что Тильте где-то рядом, и мне отчаянно нужно знать, нет ли поблизости того автомобиля-фургона, в котором её похитили.

Я подхожу к Беллераду, и охранники не останавливают меня. Такая реакция мне знакома. Вот что значит — быть небольшого роста: тебя всё время недооценивает защита. Раз-два — и ты оказываешься у цели.

— Люди в автомобиле-фургоне, — говорю я. — Которые приехали сюда. Они потеряли кошелёк. Я хочу вернуть его.

Ты можешь быть готов ко всему, но всё равно — если тебя сильно удивили, то действительность резко меняется. Пока он приходит в себя, я успеваю проследить за его взглядом. Он посмотрел в сторону ворот ближайшего из складских помещений.

Я протягиваю ему букет роз. Он машинально берёт его.

— Это от короля Азиза и Великого Синода, — говорю я. — В преддверии получения медали. С наилучшими пожеланиями. Осторожно, не уколитесь.

Он смотрит на Ханса, на Якоба, на меня. Смотрит на «ягуар». Пробует оценить соотношение сил. Потом садится в «мазерати», двое лысых — вслед за ним, и машина отъезжает.

У дверей склада отсутствует звонок, есть только табличка с надписью «Судоходная компания Беллерад». Я прижимаюсь ухом к двери. Слышны какие-то звуки, похожие на рыдание. Я стучу в дверь. Рыдания замолкают. Дверь приоткрывается на два сантиметра.

— Розовые посыльные, — говорю я.

Дверь приоткрывается чуть больше. У мужчины, который смотрит на меня, в глазах стоят слёзы.

— Ты не похож на посыльного, — говорит он.

— Тем не менее я посыльный, — говорю я. — И я принёс плохие новости.

Тут Ханс бьёт ногой в дверь.

Если Ханс бьёт ногой в дверь, то стоять за ней никому не рекомендуется. Но этот человек стоит за дверью.

Не знаю, разделяете ли вы мой интерес к технике ударов, но если да, то могу сказать, что с этой точки зрения удар Ханса имеет много общего с длинной подачей. Но эта подача уж очень длинная — она снимает дверь с петель и отправляет человека вместе с дверью к противоположной стене.

Мы с Хансом и Якобом Бордурио следуем за дверью. И оказываемся в большом помещении, которое занимает большую часть здания, на бетонном полу стоит автомобиль-фургон: больше тут ничего нет.

— В Новом Завете нет примеров насилия, — замечает Якоб Бордурио.

Многие игроки защиты мечтали бы о том, чтобы Якоб придерживался таких взглядов, когда играл в основном составе, они бы тогда пореже виделись с травматологом, а у Якоба было бы поменьше удалений с поля и дней дисквалификации. Но я вежливый человек, я ему об этом не напоминаю.

Хозяин дома поднимается с пола и направляется к Хансу.

Нет сомнений, что это он плакал: на лице его следы слёз, и при других обстоятельствах я бы попытался расспросить его, узнать, в чём дело: на Финё всем известно, что сын священника Питер — благодарный слушатель, многие жители были бы рады ему исповедоваться.

Но мне не представляется такой возможности, он вскакивает на ноги с элегантностью, достойной танцевальной школы Ифигении Брунс, и бьёт Ханса ногой по колену.

Это грамотный удар, и если бы он достиг цели, то нам бы потребовался гипс и шины.

Но удар приходится в пустоту — Ханс не стоит на месте.

Человек этот не может знать, что моего брата поддерживают сейчас те силы, о которых я вам уже рассказывал, они проявляются в нём, когда он чувствует необходимость защищать женщин от драконов. Так что когда противник наносит удар, Ханс находится уже не перед ним, а сбоку, кладёт руку ему на лицо, поднимает его и швыряет на стену.

Стена металлическая. Однажды Гитте Грисантемум привезла с Бали металлический гонг, а мама сделала для него подставку. Гонг этот до сих пор используется, чтобы созывать обитателей ашрама на занятия йогой и медитацией, и звук у него глубокий и красивый, он долго висит в воздухе.

Очень похожий звук издаёт сейчас стена пакгауза, взгляд человека тускнеет, ноги подгибаются, он опускается на пол и временно покидает нас.

Требуются секунды, чтобы обследовать машину, маленькую конторку, туалет, кухню. В здании никого нет. Мы чувствуем, как подползает отчаяние. Надо подождать, пока человек, лежащий на полу, придёт в себя, чтобы узнать у него, где Тильте. Но даже если он придёт в себя, как-то не верится, что он что-то расскажет. На мой взгляд, он даже с заплаканным лицом похож на тех, кто, если пользоваться полицейской терминологией, «отказывается сотрудничать».

Я раздвигаю жалюзи и смотрю на мол. Хорошо там матросам на причале — живут своей сладкой портовой жизнью и знать не знают, как страшна действительность.

Прямо передо мной оранжевый буксир. Он собирается отдавать швартовы, человек на причале в комбинезоне того же цвета, что и буксир, снимает последний канат и держит его в руке, в рубке у штурвала стоит женщина. Кажется, они чего-то ждут.

И тут я замечаю кое-что — и чуть не падаю на месте. Они оба плачут. Не то, чтобы у них истерика, нет, они льют тихие слёзы.

Что ж, бывает, что моряки, отправляясь в море и прощаясь со своей любимой, могут обронить слезу. Но чтобы двое работяг из портовой службы рыдали перед небольшой прогулкой по акватории порта на буксирчике Тугги — это удивительно. Я оборачиваюсь. На лежащем на полу нашем знакомом тоже оранжевый комбинезон. Не исключено, что он вместе с ними.

— Посмотрите на то судно, — говорю я. — Думаю, Тильте у них на борту.

На причал ведут ворота, они не заперты. Ханс касается их кончиками пальцев, они с грохотом открываются, и мы выходим на солнце.

Ясно, что три беззащитных молодых человека не должны нападать на взрослых мужчин. Но мы боимся за Тильте. А Ханс уже утратил управляемость. И у меня тоже возникает ощущение, что я пришёл в движение, которое прекратится только когда я дойду до цели — живой или мёртвый. И даже в Якобе Бордурио Мадсене проснулась энергия, которой я не видел в нём со времён его первого призвания, но которая — ставлю двадцать против одного — говорит о его true love.[29]

И тем не менее всё чуть было не кончается плохо.

Когда человек, держащий в руках канат, видит нас, он достаёт носовой платок, вытирает слёзы, а потом делает незаметное движение — и в руке у него оказывается оружие.

Это вызывает уважение. Никакой там возни с комбинезоном, никаких угроз или демонстративного расстёгивания кобуры, просто откуда-то возникает компактное огнестрельное устройство, пусть и имеющее короткий ствол, но зато длинный магазин и эргономичный приклад.

Восхищает также выражение его лица. Думаю, что если бы мне пришлось размахивать автоматом средь бела дня в час пик в районе Фрихаун, то я бы смущённо оглядывался по сторонам и ещё десять раз бы подумал, — но ему колебания не свойственны, он бросает взгляд на соседние суда, он уже принял решение.

Мы так никогда и не узнали, на что он решился, потому что в этот момент ему что-то кричат с буксира — это кричит Тильте.

Он слышит крик и оборачивается. Но повернуться полностью ему так и не удаётся. Он замечает Баскера.

Должно быть, Баскер выскочил из машины — и вот он тут, я и глазом не успел моргнуть.

Всем известно, что фокстерьеры любят детей. И почти все понимают, что это умные животные. Но не все осознают, что у этих животных изначальные инстинкты не подавлены. Хотя Баскер и похож на плюшевую собачку, генетически он скорее волк весом восемь килограммов. Сейчас в этом не приходится сомневаться. Я успеваю только увидеть его жёлтые глаза, они очень редко приобретают такой цвет, но если приобретают, я бы посоветовал окружающим запереть двери и окна и забаррикадироваться в подвале.

К сожалению, нет времени объяснить всё это человеку на причале. Он явно не лучший друг животных и не знаток собак, он лягает Баскера ногой — это всё равно что попробовать напугать саблезубого тигра аэрозолем с духами.

И тут Баскер кусает его за икру.

У Баскера есть три типа укуса: лёгкий захват; укус, показывающий, кто тут хозяин; и укус, сравнимый с действием дисковой пилы, совмещённой с медвежьим капканом. Вот именно этот третий укус Баскер сейчас и демонстрирует. Человек издаёт вопль, и ноги под ним подкашиваются.

Если бы он к этому моменту отбросил в сторону своё оружие, то возможно, дело приобрело бы более гуманный оборот. Но он этого не сделал. И поэтому следующими на него нападают Ашанти и Афина Паллада. Или, точнее, на него нападает красный «ягуар».

Эта очень приёмистая машина, она мгновенно разгоняется до 90 километров в час и сметает стоящего на коленях человека прямо в воду.

Буксир тем временем отчаливает, между ним и берегом уже метра полтора. Но палуба немного ниже причала, так что «ягуар» разбивает ограждение, выходит в свободный полёт и приземляется поперёк бака судна.

Это небольшое судёнышко, автомобиль, стоящий поперёк него, оказывается длиннее — выглядит всё это как-то странно и противоестественно. Я замечаю, что для женщины в рубке — «ягуар» тоже оказывается большой неожиданностью.

Афина медленно выходит из машины, обходит её, подходит к двери рубки, заходит внутрь и бьёт женщину по щеке.

Удар по щеке может быть разным, но скажу вам, что там, где побывала Афина Паллада, розы уже не растут. Только что женщина гордо стояла у руля, овеваемая солёным бризом, и вот она уже как тряпка валяется на полу.

И тут в дверях появляется Тильте.

Наши с Тильте изыскания показали, что если уж в чём великие святые и исследователи человеческого сознания всегда были едины, так это в том, что всякий человек живёт в своей собственной реальности, и я нисколько не сомневаюсь в том, что Баскер, Ашанти, Якоб Бордурио, Ханс и я по-разному представляли себе нашу встречу с Тильте. Но объединяло нас ощущение, что мы спасаем принцессу, и уж как минимум мы рассчитывали на потоки слёз, объятия и вечную благодарность. Но вместо этого Тильте встаёт в дверях рубки, где нам всем хорошо её видно, делает глубокий вдох и очень громко сообщает нам следующее:

— Знаете, вы кто? Вы просто кучка тупых дремучих идиотов!

♥

Мы сидим за столом в салоне буксира, и перед нашими глазами разыгрывается сцена, которую надо видеть, чтобы поверить в неё. И наблюдают эту сцену Ханс, Ашанти, Афина Паллада, Якоб Бордурио, Баскер и я. И видим мы, что женщина из рубки, мужчина со склада и человек, который был сбит «ягуаром», сидят с нами за столом, и они свободны как птицы, потому что Тильте запретила нам с Хансом связывать их, и к тому же приказала Хансу сделать кофе, и он безропотно подчинился, и мало того, что этих троих «планеристов» потчуют, так Тильте ещё и перевязывает укушенного Баскером, успокаивая его при этом и приговаривая «бедный Ибрагим».

— Ибрагим, — сообщает она нам, — полчаса назад навсегда распрощался с оружием. Он вытащил пистолет только потому, что почувствовал опасность, разве не так, Ибрагим?

— Это была самооборона, — подтверждает Ибрагим. — Ну и, может, в какой-то степени старая привычка.

Баскер поглядывает на него из своего угла. Глаза у Баскера по-прежнему жёлтые, на морде кровь, и всем своим видом он выражает надежду, что старая привычка Ибрагима снова заставит его прибегнуть к самообороне и тогда Баскер сможет перейти от hors d’oeuvre[30] к настоящей расправе.

Но ничто не предвещает такого развития событий, потому что на глазах у Ибрагима вновь появляются слёзы.

— Перед тем, как вы так беспардонно вломились к нам, — говорит Тильте, — Ибрагим как раз рассказывал нам о своём детстве, мы только-только дошли до того места, где мать оставляла его на всю ночь на мокрых простынях в наказание за то, что он описался в кровати.

— Хочу заметить, — говорит женщина из рубки, — что по сравнению с моим детством, о котором я вам расскажу, Ибрагим как сыр в масле катался.

Мы смотрим на неё. Щека у неё после затрещины Афины распухла так, будто у неё односторонняя свинка. Из-за этого она не очень внятно говорит, но ясно, куда она клонит: когда Ибрагим закончит свои откровения, она займёт его место.

Тут открывает рот человек, прибитый дверью в пакгаузе. Взгляд у него немного затуманенный, должно быть, из-за сотрясения мозга, а лицо несколько приплюснуто от удара.

— Я пока молчу, — говорит он. — Потому что после моей истории будет очень трудно прийти в себя.

По лицам Ашанти, Афины и, на самом деле, по лицу Якоба видно, что они потрясены. Это можно понять. Трудно было ожидать такого от элиты международного терроризма.

Мы с Хансом подготовлены лучше. Мы знаем Тильте и знаем, как она может воздействовать на людей. Стоит ей только зайти в какой-нибудь магазинчик за пачкой жевательной резинки, как кассирша начинает рассказывать ей всю свою жизнь и в конце концов зовёт её к себе домой — спасать семью, дрессировать собаку или вразумлять непослушных детей.

И тем не менее происходящее является полной неожиданностью даже для нас с Хансом, и Тильте чувствует, что требуются объяснения.

— У нас был час, — говорит она. — После моего похищения. Мы ждали, когда приедет Беллерад. Это время мы посвятили разговорам о том, как найти дверь.

«Планеристы» кивают.

— Возникла очень напряжённая атмосфера, — говорит Тильте. — И я предложила им полежать в гробу. У меня под рукой не было настоящего гроба. Но оказался деревянный ящик. Это, конечно, не одно и то же. Но когда мы повыкидывали из него автоматы и взрывчатку, оказалось, что он вполне годится. Слава Богу, у меня с собой оказалось вот это.

Сначала я не понимаю, что она держит в руках, потом узнаю свой старый mp3-плейер, с той самой тибетской «Книгой мёртвых» — на две трети скорости.

— Это произвело глубокое впечатление, — говорит Тильте. — Когда появился Беллерад, всё уже было иначе.

Женщина со свинкой кивает.

— Когда Бальдр, то есть Беллерад, пришёл, мы отказались от денег. И паспортов. И предложили ему полежать в гробу. Он не захотел. Но мы свяжемся с ним.

Я оглядываю «планеристов». Что ж, неплохо. Неожиданно, но неплохо. Трогательно. На глазах — слёзы. Раскаяние. И хотя рана после укуса Баскера, похоже, серьёзная, нет оснований опасаться, что после вмешательства пластического хирурга Ибрагим не сможет снова показаться на пляже.

Можно, конечно, сомневаться в том, насколько долговечно такое быстрое обращение. Но нам с Тильте в библиотеке Финё встретилось такое понятие, как instant enlightenment.[31] Так что — кто знает… Но, с другой стороны, если взглянуть на футбол и на собственных родственников, то нельзя не признать, что на практике серьёзные изменения обычно происходят не так быстро.

Моя природная вежливость не позволяет мне познакомить присутствующих с этими глубокими размышлениями. Но у меня возникает другой важный вопрос.

— Где Хенрик?

Это очень актуальный вопрос. На который нет ответа.

— Это он инициатор всего, — говорит женщина. — Он всё придумал.

— Нам всем на самом деле промыли мозги, — говорит Ибрагим. — И нам угрожали. Мы боимся Хенрика. Я очень его боюсь.

Я его понимаю. Мне это напоминает тёмные страницы моего детства, когда меня самого агитировали воровать яблоки и вяленую камбалу.

— Мы решили рассказать всё, — говорит человек из пакгауза. — Про Хенрика. Известно, что добровольное сотрудничество может сократить срок.

Непросто в такой эмоциональной ситуации сохранять присутствие духа, но кому-то надо взять это на себя.

— Так где Хенрик? — спрашиваю я.

Все они смотрят на меня отсутствующим взглядом. Не исключая и Тильте.

— Он кому-то позвонил, — объясняет Тильте. — Как только мы приехали во Фрихаун. Потом пропал.

— Его схватят, — говорит Ханс. — Всё уже под контролем. Взрывчатка обезврежена. Весь замок окружён полицией. Нечего беспокоиться.

— Может быть, он уединился для покаяния? — это говорит Ибрагим.

Я вспоминаю рассказ про груду из ста двадцати восьми дохлых крыс. Если судить по тем крысам, то Хенрик не успокоится, пока не закончит свою работу.

— Та взрывчатка, которую вы вынули из ящика, куда она делась? — спрашиваю я.

Все они смотрят на меня. Мы с Хансом переглядываемся. И с Тильте.

— Нам надо ехать, — говорит Ханс. — В Фильтхой. Конференция открывается через полтора часа. Будем там через час. Если поплывём на этом буксире.

— Мы не знаем, как им управлять, — говорю я.

Мы смотрим на «планеристов», они качают головами.

— Мы боимся Хенрика, — говорит Ибрагим.

— Мы переживаем глубинный процесс, — говорит женщина. — Внутреннего анализа.

— Единственное, что нам сейчас нужно, — говорит человек с сотрясением мозга, — это отдохнуть.

Тут Афина Паллада наклоняется над столом.

— Правда, мы вчера хорошо отдохнули? — спрашивает она.

Часто бывает, что трудно узнать человека, если встречаешь его в новом окружении. Трое «планеристов» видели Афину в узеньких трусиках, на каблуках и в рыжем парике на фоне мрамора и в облаке дыма от гаванских сигар. Так что узнают они её только сейчас.

— У меня внутри, — продолжает Афина, — накопилось много тёмных чувств. Которым обычно невозможно дать волю, не получив при этом пожизненный срок. Но сейчас, похоже, я могу на вас отыграться. И суд меня оправдает.

Все молчат. Потом Ибрагим вытирает слёзы.

— С тех пор как я увидел вас в первый раз, — говорит он, — на набережной, хотя я понимал, что надо ещё устранить множество препятствий, я всё равно чувствовал, что, в общем-то, мы с вами заодно. Включая собаку.

♥

Нет никакой необходимости описывать замок Фильтхой — все его знают, хотя, может быть, и не отдают себе в этом отчёта. Дело в том, что без этого замка не обходится ни одна реклама Дании за границей, так же как и без других чудесных вещей: бекона, пива, Нильса Бора, залитого солнцем острова Финё посреди синего моря — в этом же ряду и замок Фильтхой.

Находится он на маленьком зелёном островке в окружении воды, и если фотографировать его сверху и сбоку, то он напоминает какое-то строение из Диснейленда: с башнями, куполами, аккуратными розариями и буковой изгородью — наверное, над ним поработала целая футбольная команда садовников.

Но со стороны Эресунна, откуда мы приближаемся, он похож скорее на что-то среднее между разбойничьей крепостью и средневековым монастырём, потому что отсюда мало что видно — лишь высокие стены, да ещё шлюпочный сарай у полосы прибоя.

Если при слове «шлюпочный сарай» вы представляете себе деревянную развалину на берегу, вы ошибаетесь. Перед нами здание, похожее на курортную гостиницу, частично опирающееся на сваи, с большими арочными воротами, выходящими к морю, — в них-то мы и влетаем.

Под сводами помещения, где мы оказываемся, кроме лодок есть ещё только один предмет — большое кресло. В этом кресле сидит граф Рикард Три Льва и настраивает свою архилютню.

Некоторым людям понадобилось бы время, чтобы прийти в себя после такого неожиданного вторжения, но граф к ним не относится. Он встаёт с таким видом, будто с нетерпением ждал гостей.

— Нас, — восклицает он, — имеющих глубокую духовную связь, космос никогда надолго не разлучает.

Мы сходим на берег, времени на обмен любезностями у нас нет.

— Рикард, — спрашивает Тильте, — где выход из того туннеля, о котором ты нам рассказывал?

Рикард машет рукой. То, что мы видим, никак нельзя назвать выходом из потайного хода: приоткрытая стеклянная дверь, а за ней виден туннель, который вовсе не похож на туннель, он скорее похож на коридор в дорогой гостинице — стены покрашены светлой краской, повсюду светильники.

— Туда кто-нибудь сегодня заходил? — спрашивает Тильте.

— Никто, — отвечает Рикард. — Только Хенрик. Знаете, Чёрный Хенрик. Он проходил гут мимо. Оказывается, он каким-то образом связан с охраной. Но он просто заглянул — и всё.

Мы едем к главному входу в открытом «бентли» Рикарда, он сам сидит за рулём, и по пути мне вдруг ни с того ни с сего приходит в голову мысль спросить Рикарда, а не помнит ли он с детских времён фамилию «Чёрного Хенрика», и Рикард отвечает, что прекрасно помнит, у Хенрика хорошая датская фамилия Бордерруд. Он, должно быть, замечает, что информация эта производит сильное впечатление на нас с Тильте, потому что добавляет, что не стоит строго судить Хенрика, он всегда был славным парнем, просто ему не всегда везло. Рикард помнит всякие ужасные истории про его мать, да вот и сегодня, например, когда Хенрику надо было что-то проверить в туннеле, он с огромным трудом туда попал, оказалось, что там ужасно скользко. Хенрик сказал, что вроде бы кто-то залил весь туннель жидким хозяйственным мылом.

Тут Тильте прерывает его.

— Рикард, — переспрашивает она, — я правильно поняла, жидким хозяйственным мылом?

Да, Рикард подтверждает, что так и есть, добавляя при этом, что, конечно же, трудно представить себе, как можно залить мылом четырехсотметровый туннель, но утверждение Хенрика говорит об особенностях его характера — у него частенько возникают подозрения, что кто-то его преследует. Рикард никогда не видел его гороскопа, но всё свидетельствует о том, что у него Нептун в асценденте и Луна в двенадцатом доме.

Хотя времени у нас немного, мы с Тильте вылезаем из машины и какое-то время стоим молча.

— Вот так мама с папой и собирались спустить ящик, — говорит Тильте. — Он должен съехать по мылу.

Чтобы вы смогли вникнуть в технические детали, я вынужден честно и откровенно рассказать об изучении духовного воздействия хозяйственного мыла в нашей семье и в связи с этим о заговоре Кая Молестера и Якоба Бордурио, заговоре, из-за которого мне пришлось проделать большую внутреннюю работу, чтобы простить их, и при этом я не вполне уверен, что мне это удалось. Я вынужден вернуться к тому воскресному утру, когда граф Рикард Три Льва за чашкой кофе на кухне нашего дома рассказывал о том, как он впервые курил героин.

Обычно никто из нас не расспрашивает Рикарда о его весёлой молодости, и причина в том, что у него, стоит ему разговориться, в глазах сразу же зажигается огонёк восторга. Но в тот раз мы не стали его останавливать, и он рассказал, как впервые курил героин с четырьмя хорошими друзьями в порту города Грено, теперь эти четверо составляют ядро и внутреннюю мандалу Ордена Кавалеров Голубого луча. Кроме героина они запаслись сотней литров солярки в пятнадцатилитровых канистрах, бумбоксом и «Искусством фуги» Баха — в подробном рассказе Рикарда были как-то замешаны ещё и его гномики. Потом приятели нашли пустой контейнер, покурили на солнышке героин, полностью разделись, вылили топливо в контейнер, включили Баха, и следующие четыре часа, по словам Рикарда, они пребывали в раю — плескались в солярке, наслаждаясь невесомостью.

На этом месте мы остановили Рикарда, но на меня его рассказ произвёл впечатление, особенно слова о невесомости. Тут как раз так случилось, что в приходском культурном центре укладывали новые полы, а потом их покрыли слоем жидкого хозяйственного мыла для защиты дерева. На следующий вечер мы с моим очень, очень хорошим другом Симоном, которого Тильте называет Симеоном Столпником, разлили по полу ещё пятьдесят литров мыла, сняли с себя всю одежду, и оказалось, что толстый слой мыла — это всё равно что солярка: никакого сопротивления, разбегаешься и бросаешься вперёд, и можно проехать метров двадцать как на воздушной подушке. Мы провели там всю ночь.

Когда следующем вечером мы снова пришли туда, Кай Молестер и Якоб Бордурио без нашего ведома позвали всех учеников с шестого по девятый класс на галерею. Мы зажгли свет и разделись, и я помню, что я разбежался и бросился на спину, выкрикивая имя Конни, а Симон громко повторял имя Сони, и смысл всего этого был в том, чтобы парить в невесомости, обратившись внутрь себя, в ту точку, где начинает приоткрываться дверь. Но проносясь по полу на спине, мы вдруг увидели нависшие над нами пятьдесят лиц, а среди них лица Сони и Конни.

На протяжении всей истории человечества подобные переживания заставляли людей отказываться от надежды на высшую справедливость и брать дело в свои руки. Вынужден признать, что мы с Симоном тут же нашли парочку свинцовых труб и загнали Якоба и Кая Молестера в дремучие леса, где они и провели несколько дней, не решаясь выйти к жилью человека. Но потом моё доброе сердце оттаяло, да и Тильте, поговорив со мной, уложила меня в гроб — не так, как обычно, крышку она не закрывала — нет, она массировала мне ноги и говорила о том, как важно уметь прощать, если хочешь достичь следующей стадии в духовном развитии.

Но когда мы с Симоном решили привести всё в культурном центре в порядок — в ожидании военно-полевого суда и расстрельной команды, — мама с папой сказали, чтобы мы не смывали мыло, потому что они хотят кое с чем поэкспериментировать, и когда я как-то поздно ночью заметил в культурном центре свет и подкрался к окну, то увидел родителей, скользящих по полу, как по ледяной дорожке, а рядом с ними две столитровых канистры — похоже, они проводили какой-то свой масштабный эксперимент.

Вот такие воспоминания из прошлого, вкупе с мыслями о том, что среди родительских бумаг мы нашли счета на покупку тысячи литров жидкого хозяйственного мыла и двух насосов, возникают у нас в голове благодаря нашей фамильной проницательности.

— Каждую ночь, — говорю я, — драгоценности убирают в ящик. Так что мама с папой дождутся ночи. Им останется только подплыть к шлюпочному сараю в новой пластиковой лодке и любоваться закатом, потом мама возьмёт в руки дистанционное управление, сделанное для Дня воздушных змеев и планеров, нажмёт кнопку или каким-то другим способом, который ей ничего не стоит придумать, отсоединит ящик от крепления в шахте лифта. А если на полу толстый слой мыла, то ящик поедет вниз и пробьёт кирпичную стенку, если только она заранее не установила какой-нибудь механизм на потайной двери, как это она сделала в кладовой, и тогда ящик окажется у них в шлюпочном сарае, где они могут погрузить его в лодку и отвезти куда-нибудь, откуда позднее смогут извлечь вместе с какой-нибудь убедительной историей, за что получат вознаграждение — согласно статье пятнадцать, параграф номер семьдесят шесть от 24 июня 2003 года.

— И к ним будет приковано всеобщее внимание, — говорит Тильте. — Это будет всё равно что маленькое чудо. Они окажутся среди великих мира сего.

Мы делаем несколько шагов вперёд, погрузившись в мрачные раздумья о том, как плохо всё могло бы обернуться.

— Так и есть, — говорю я. — Каким бы ужасным это ни казалось. Остаётся один вопрос: почему сейчас в туннеле мыло?

Тильте смотрит на меня безумным взглядом. И тут до нас обоих доходит.

— Они всё равно хотят это сделать, — говорит Тильте. — У них появилась новая возможность. После разоблачения «планеристов» полиция ими гордится, они герои. Их ожидает фантастическое вознаграждение. И никто не заподозрит, что у них есть ещё один маленький план. Так что они говорят себе: зачем довольствоваться одним вознаграждением, когда можно получить двойную порцию? Зачем им сотня миллионов, когда можно получить двести? Так что сегодня вечером, когда в Фильтхое все улягутся спать, они приплывут на своей гондоле, нажмут кнопку пульта и осуществят свой первоначальный план.

Ясно, что с такими родителями, как наши, у нас с Тильте накопилось множество примеров уклонения от родительских обязанностей. Но этот случай — один из самых вопиющих в нашей жизни. Единственное, что мне сейчас приходит на ум из сопоставимых с этим случаев, так это когда нам с Тильте впервые разрешили одним поехать в Орхус и мы позвонили с пешеходной улицы домой. Мы вдруг решили сделать себе пирсинг, а та дама, которая должна была его делать, заявила, что нужно разрешение родителей, вот мы и позвонили отцу, и он сказал, что для него это неожиданность, ему надо посоветоваться с мамой. Тогда мы с Тильте были уже готовы отправиться к Бодиль Бегемот в ратушу города Грено и попросить забрать нас от родителей, но в последний момент папа перезвонил и сказал, что, дескать, ладно, делайте. В тот раз ощущение предательства было очень сильным, но сейчас ещё хуже. И сейчас никто не звонит. Когда мы возвращаемся назад и садимся в машину, мы совершенно подавлены.

♥

Сказать, что замок Фильтхой охраняется — всё равно что ничего не сказать. Замок Спящей красавицы во времена своего величия — просто проходной двор, если сравнить его с тем, что мы видим. На море моторные лодки с полицией, вдоль берега установлено временное ограждение, бегают собаки, летает два вертолёта, повсюду черно от полиции, полно переодетых сотрудников спецслужб, проход внутрь — через ворота в проволочном ограждении на насыпи перед рвом, окружающим замок, а рядом с проходом будка для охраны.

— Нам туда не попасть, — говорит Тильте.

Тут я достаю из кармана листок бумаги.

— Вот код для идентификации, — говорю я, — я позаимствовал его у Анафлабии и Торкиля.

Все смотрят на меня.

— Петрус, — говорит Тильте. — Должна признать, что в последние двое суток я вижу, что ты сильно продвинулся в своём развитии. К чему это приведёт, мне пока что не очень понятно.

Мы подъезжаем к шлагбауму. Тильте называет код.

Бумаги изучают. И тут раздаётся голос:

— Мне кажется, вы не похожи на эти фотографии.

Обычно бывает приятно услышать вдруг чей-нибудь хорошо знакомый голос. Но в данный момент это обстоятельство меня не очень радует. Голос принадлежит полицейскому Бенту.

Появлению его здесь можно найти простое объяснение. Когда перед датской полицией стоит какая-нибудь особая задача, то собирают лучших полицейских со всей страны. И в качестве руководителя подразделения, отвечающего за главный вход на конференцию, конечно же, невозможно было довольствоваться никем другим, кроме лучших — Бента Метро Польтропа и его собаки Синички, характерное дыхание которой я сейчас слышу. Как будто сквозь дверной коврик дует вентилятор.

— Нам так везёт, Бент, — говорит Тильте, — мы с каждым днём становимся всё красивее и красивее. Фотографы за нами не поспевают. Не успеют нас сфотографировать. как мы уже на десять лет моложе.

Она использует всё своё обаяние и улыбку, которыми в суровые зимы можно было бы растапливать лёд в фарватере.

Но на Бента это никак не действует.

— Тильте, — говорит он, — Питер, Ханс, что вы здесь делаете?

Ответ на такой вопрос занял бы слишком много времени. А времени у нас в обрез.

В это мгновение в разговор вступает Рикард.

— Я Рикард Три Льва, — объясняет он. — Хозяин этого замка и один из организаторов конференции. Это мои гости.

Эти слова приоткрывают нам новую сторону графа Рикарда, которая никогда не проявлялась на Финё. Он сейчас ведёт себя как человек, которому от рождения всё приносили на золотом блюде, а его крестьяне выполняли всю тяжёлую работу.

Тяжёлая работа в данном случае — это открывание шлагбаума, и полицейский Бент уже было собирается его открыть, но вдруг останавливается.

— Я ведь только что пропустил вас, — говорит он. — С графиней.

Бент поворачивает к нам монитор и показывает на висящую над шлагбаумом камеру.

— На всякий случай мы всех фотографируем.

Да, у человека на фотографии тёмные волосы и причёска Рикарда. Но если Рикард стройный и, можно сказать, тощий, то человек этот крепкий и мускулистый. К тому же у него такие усы, какие в Дании мало у кого есть, но которые нам с Тильте и Хансом, к сожалению, хорошо знакомы. У сидящей рядом графини пышные белокурые волосы, заплетённые в косы, она похожа на тирольскую молочницу.

— Тьфу ты, пропасть. — произносит граф. — Это же священник Финё!

И тут он окончательно доказывает, что полностью владеет ситуацией.

— Это ваши родители! Они забыли вернуть мне мою карточку с идентификационным номером.

Тильте притягивает к себе графа Рикарда.

— Ты видел маму с папой, — говорит она.

— Да, они ведь заходили в шлюпочный сарай. Им надо было проверить туннель. Вы же знаете: ваша мама отвечает за сигнализацию.

Мы все молчим. Положение осложняется. Полицейский Бент не хочет нас пропускать. А мама с папой уже проникли внутрь, возможно, и Чёрный Хенрик уже там.

Почти всё время нашего плавания на буксире Тильте молчала. Чутьё подсказывало мне, что кроме всего остального она погрузилась в размышления о будущем Якоба Бордурио. Но тут она наклоняется к окну будки.

— Бент, — говорит она. — Разве эти ворота — не самый ответственный пост? И если здесь всё будет в порядке, то разве тебя не наградят какой-нибудь медалью?

Голос её такой сладкий, что им можно было бы глазировать шоколадные конфеты.

— Ну, мне, в общем, что-то такое давали понять, — отвечает Бент.

— Например, «Медалью за заслуги», — продолжает Тильте. — Она чертовски хорошо будет выглядеть. На твоём пиджаке в крупную клетку. На том, в котором ты обычно ходишь в церковь. Но знаешь, Бент. Если они обнаружат, что ты пропустил маму с папой по чужим документам, то тебе не просто придётся распрощаться с медалью. Тебя либо уволят, либо переведут на остров Анхольт. Или, может быть, даже на Лэсё.

Повисает пауза.

— Тебе остаётся только пропустить нас, — подытоживает Тильте. — чтобы мы могли найти маму с папой и увезти их отсюда как можно быстрее. Пока их не нашёл кто-нибудь другой.

Шлагбаум поднимается, мы трогаемся с места.

♥

Когда мы медленно проезжаем по насыпи, я оглядываюсь. И замечаю нечто удивительное и тревожное.

Я вижу такси. Само по себе это не должно вызывать беспокойства, но машина приближается на очень большой скорости, как будто пассажиры заставляют шофёра нарушать все правила и рисковать водительскими правами. Машина останавливается перед шлагбаумом, и из неё выскакивают Анафлабия Бордерруд. Торкиль Торласиус, Александр Финкеблод и Бодиль Бегемот.

Двигаются они так, что издали всё это похоже на транс-танцы, но причина тому, очевидно, в их крайнем возбуждении. Они показывают в нашу сторону.

Со временем мы с Тильте убедились в том, что в основе духовных упражнений лежит способность человеческого сердца испытывать сострадание и уметь входить в положение других людей. Думаю, что я очень хорошо представляю, как чувствуют себя эти шесть человек — предполагаю, что Вера-секретарь и фру Торласиус-Дрёберт сидят в такси, готовые в любой момент выскочить — и каково им после всех многочисленных страданий, которые они претерпели за последние двадцать четыре часа! И хочу сказать, что мне действительно очень хотелось бы объяснить им, как можно помочь самому себе не упустить тот момент, когда дверь начинает приоткрываться, — тренируя душевное равновесие, терпимость и способность хотя бы на мгновение выйти из-под власти тех чувств, которые в настоящий момент заставляют их отплясывать перед шлагбаумом. Но я нахожусь за пределами зоны слышимости, мне видно, что их окружили полицейские, которые, несомненно, действуют в соответствии с современной философией безопасности, которая состоит в том, что лучше разрешать конфликты, чем пресекать их, и они явно пытаются образумить всю компанию. Тем не менее Анафлабия бьёт одного из них зонтиком, и я вижу, как другой полицейский опускается на колени — кажется, из-за того, что Торкиль Торласиус провёл хук правой в живот. В следующее мгновение, похоже, начинается общая потасовка. Последнее, что мы видим, проезжая по подъёмному мосту к воротам, это то, как Александр Финкеблод героическим усилием вырывается, бросается в воду и плывёт через ров.

Мы въезжаем в ворота и останавливаемся во дворе замка.

Всегда испытываешь некоторое волнение при виде тех мест, где твои близкие друзья — в данном случае граф Рикард — провели свои детские годы и впервые покурили травку. И следует напомнить, что Фильтхой — это настоящий замок, из тех, что предназначены для королей и королев. Двор замка величиной с футбольное поле, флигели размером с футбольные трибуны, при этом изобилуют позолотой, множеством надписей и орнаментов. Парадная лестница такой ширины, что случись пятидесяти гостям приехать одновременно, они вполне могли бы подняться к главному входу, держась за руки.

На этой лестнице находится ещё один пропускной пункт, и мы чувствуем облегчение и радость, когда видим, кто именно тут стоит. Конечно же, это Ларс и Катинка, наши добрые друзья из разведывательного управления полиции.

Радость наша объясняется, естественно, тем, что раз они тут стоят, значит Чёрный Хенрик никак не мог пробраться внутрь. Потому что если даже, мобилизовав всю свою фантазию, можно представить, что он проскочил мимо Синички и полицейского Бента, то совершенно невозможно, чтобы он смог пройти мимо Ларса с Катинкой. Вот сейчас Гитте и её белые дамы входят в замок вместе с четырьмя полицейскими, которые несут гроб Вибе из Рибе. и Ларс с Катинкой внимательно просматривают все документы — ясно, что случайности здесь невозможны.

Вопрос в том, удастся ли проникнуть внутрь нам. Ведь вполне можно представить, что с точки зрения Ларса с Катинкой происшедшее между ними и нами за последние двадцать четыре часа требует объяснений.

Мы с Тильте переглядываемся и без слов приходим к выводу, что готовы исповедоваться и честно рассказать всё, как есть. Я провожу рукой по волосам, облизываю губы и готовлюсь произнести несколько подходящих к случаю слов, чтобы всех успокоить.

Оба мы не сводим глаз с гроба, как будто хотим сказать последнее «прости» Вибе, и поэтому замечаем, что крышка гроба слегка подрагивает.

Видно, что и полицейские, которые несут гроб, обратили на это внимание, но приняли мудрое решение сделать вид, что всё в порядке, и их можно понять: разве все мы не склонны не замечать того, чему нет объяснения?

Мы с Тильте смотрим друг на друга.

Ситуация становится непредсказуемой. В таких случаях, если вы подобно нам с Тильте занимаетесь духовной практикой, неизбежно возникает желание попытаться восстановить душевное равновесие, и с этой целью мы проходим вдоль стены и садимся на стоящую в сторонке скамейку.

На скамейке сидит женщина, одетая в костюм, напоминающий стандартное одеяние волшебника, в островерхой шляпе, надвинутой на глаза. Одно из уязвимых мест всех религий состоит в том, что женщины, как правило, не занимают равного с мужчинами положения. Поэтому когда видишь женщину, явно занимающую какой-то высокий пост, испытываешь особенную радость и хочется выразить ей уважение, что я и делаю: несмотря на своё волнение, я кланяюсь ей.

При этом мне становится видно её лицо под шляпой. Это Вибе из Рибе.

Я беру руку Вибе. она холодна как кубик льда. Тильте стоит рядом со мной, она мгновенно всё понимает.

— Хенрик, — говорит она. — Он надел на неё один из костюмов Рикарда. А сам улёгся вместо неё в гроб.

Что ж, теперь важно завоевать сердца Ларса и Катинки.

В эту минуту у подножия лестницы останавливается такси, которое мы уже видели, и из машины выходят Анафлабия, Торласиус, Вера, жена Торласиуса, Александр Финкеблод и Бодиль Бегемот.

Нам не суждено узнать, как им всё-таки удалось проникнуть внутрь замка. Возможно, всё просто-напросто объясняется тем, что некоторые люди обладают огромной харизмой и тем качеством, которое, кажется, называется «внутреннее благородство», поэтому им не требуется бумаг, их и без них узнают, и передвигаются они — как вот сейчас по двору замка — так, будто имеют полное право находиться в любом месте.

Похоже, что для Ларса с Катинкой такое объяснение не является достаточно убедительным. Их можно понять: Александр Финкеблод побывал в воде. Как он оттуда выбрался, неизвестно, но в любом случае у него не было времени высушить одежду и принять ванну, которая могла бы помочь восстановить его выдающуюся, внушающую всяческое доверие внешность.

Считается, что в Дании есть несколько озёр, вода в которых круглый год кристально чистая — думаю, на самом деле такие озёра можно найти только на Финё. У обычного датского водоёма есть своё хорошее и своё плохое время, и в плохое он напоминает силосохранилище или навозную яму, и именно такой период сейчас и переживает озеро замка Фильтхой. Так что Александр Финкеблод выглядит так, что родная мать испугалась бы, и когда Ларс с Катинкой замечают его, Торласиуса и Анафлабию, они срываются с места, как будто прозвучал сигнал к старту в финальном heat.[32]

Это означает, что перед Тильте, Баскером, Хансом, Ашанти, Якобом Бордурио, Афиной Палладой и мной путь в эпицентр Великого Синода свободен.

♥

Зал, в который мы попадаем, хорошо знаком нам по маминому с папой файлу, мы о нём ни на минуту не забывали в течение последних двенадцати часов — или сколько там всё это уже длится. Зал оказывается даже более величественным, чем мы себе представляли. Многие из клиентов Леоноры Гэнефрюд, по-моему, вполне могли бы выбрать это место в качестве декорации для своих культурно-сексуальных упражнений — высокие потолки, как в соборе, а вечером великолепный вид на закат над Эресунном.

Витрины также оказываются больше, чем нам казалось, и свет, идущий от них, ещё более ослепителен.

И вот что ещё впечатляет: в непосредственной близи мы наблюдаем восемьсот человек со всего мира, которые тщательнейшим образом продумали своё одеяние для сегодняшнего мероприятия.

Тем не менее это не самое сильное впечатление. Самое сильное, то, что буквально сбивает нас с ног, это атмосфера.

Следует уточнить, что не все восемьсот человек в одинаковой степени создают эту атмосферу. Скорее всего, в этой компании присутствуют и люди, которые оказались здесь, потому что религия для них — средство к существованию, и которые вполне могли бы заниматься чем-то другим и, может быть, так им и следовало бы поступить — для их же блага. Но неважно, что здесь в том числе есть и неудачники, которые всегда есть в любой команде, хотя приглашённые тщательно отбирались, всё равно — в этом зале так много людей, которые уже нашли нужную дверь, ту, которая ведёт к свободе, и она после них осталась приоткрытой — чувствуется, как тебя туда затягивает, вот это-то и производит на нас впечатление. Если вы представите себе сообразительность Тильте и способность моей прабабушки понять даже таких типов, как Александр Финкеблод и Кай Молестер, и если вы помножите эти два качества на сто пятьдесят тысяч, то вы сможете хотя бы приблизительно представить себе атмосферу перед началом Великого Синода. Это атмосфера, которую, будь у вас под рукой нож для торта, можно было бы нарезать большими ломтями.

Сцена находится далеко от меня, тем не менее я ни секунды не сомневаюсь в том, что на неё выходит Конни.

Пульс у меня учащается до двухсот-трёхсот, так что из-за бурления крови я слышу не все слова, но понимаю, что она представляется как одна из ведущих, отвечающих за музыкальную часть, и её соведущий — тут она машет рукой, приветствуя его — граф Рикард Три Льва.

В этот момент меня можно сбить с ног пёрышком. К счастью, никаких пёрышек и никого, кто был бы заинтересован в том, чтобы сбить меня с ног, поблизости нет — я невидим в толпе. Присутствие духа я потерял вовсе не из-за того, что Конни стала музыкальной ведущей такого мероприятия, хотя ей всего четырнадцать лет, — в этом нет ничего странного. Отныне я не жду от Конни ничего другого, кроме бесконечных подтверждений того, что наши галактики страшно далеки друг от друга. Меня удивляет, как организаторам могла прийти в голову мысль поставить первым номером Рикарда.

Я не успеваю понять, что же их к этому побудило, потому что Рикард выходит на сцену, на нём какое-то одеяние, больше всего напоминающее ночную рубашку Оле Лукойе, и башмаки с длинными носами.

Это зрелище, от которого при обычных обстоятельствах невозможно было бы оторваться. Но последующие события заставляют меня это сделать.

Четверо полицейских ставят гроб Вибе на три стула, и над гробом склоняется высокий индус в платье, чем-то напоминающем наряд графа Рикарда, и мы с Тильте тут же понимаем, что это. должно быть, американско-индийский гуру Гитте — Да Свит Лав Ананда, который собирается благословить Вибе и помочь ей перейти, наконец, в посмертное состояние.

Мы срываемся с места. Но добежать не успеваем. Гитте снимает крышку с гроба. Да Свит Лав Ананда кладёт руку на лоб покойника и начинает что-то нашёптывать. Потом он убирает руку. И делает это отнюдь не с тем достоинством, с которым он её возложил, он отдёргивает её так, словно коснулся оголённого провода под напряжением.

Из гроба поднимается Чёрный Хенрик.

Он бледен, кожа его почти такого же цвета, что и его волосы. И понятно почему. Холодильная установка в гробу настроена так, чтобы поддерживать температуру покойного чуть выше точки замерзания.

Кто-то из стоящих поблизости журналистов почуял неладное. Несколько раз щёлкают вспышки. Телевизионные камеры одна за другой поворачиваются к Хенрику.

Он выбирается из гроба. Не с той элегантностью, которую он при обычных обстоятельствах мог бы продемонстрировать, но достаточно быстро, чтобы успеть нырнуть в толпу прежде, чем мы добегаем до него.

Я маленького роста, поэтому мне легко, встав на колени и взглянув на происходящее снизу, увидеть, куда направляемся Хенрик, и броситься за ним. Он бежит к открытой двери, за которой куда-то вверх ведёт лестница, я несусь за ним и настигаю его на следующем этаже.

Мы оказываемся на галерее, откуда видно весь зал — это хоры, ведь прежде здесь была церковь. Перед нами старый орган.

Хенрик замечает меня, оборачивается и идёт мне навстречу. Я отступаю за орган. Хенрик разминает пальцы после пребывания в гробу. Я вспоминаю о ста двадцати восьми крысах.

— Хенрик, — говорю я, — не стоит делать того, о чём ты мог бы пожалеть.

Такое замечание вряд ли способно произвести на собеседника сильное впечатление, в отличие, например, от моего замечания о затылке Конни. Но тем не менее Хенрик останавливается и внимательно смотрит на меня.

— Мы знакомы? — спрашивает он.

— Можем познакомиться, — отвечаю я. — Мир прекрасен и удивителен. Впереди у всех нас новые дружеские встречи.

Все эти соображения его нисколько не интересуют. Он продолжает плавно перемещаться в мою сторону.

На него падает тень. Тень моего брата Ханса. В следующую секунду Ханс опускает руки на плечи Хенрика и стискивает его.

Хотя, как я уже говорил, абсолютное большинство людей считает, что в моём брате есть что-то от принца, тем не менее, если речь идёт о защите слабых и невиновных от злодеев, то Ханс начинает походить скорее на чудовище Франкенштейна, и всем становится ясно, что, когда он покончит со своим противником, останутся лишь волосы, ногти и горстка костной муки. Вот такое чудовище он сейчас и напоминает.

Хенрик это осознаёт, и поэтому нисколько не сопротивляется.

— Если позволите? — спрашиваю я.

Я обыскиваю Хенрика. Нахожу лишь маленький плоский фотоаппарат.

Но я-то надеялся найти пульт дистанционного управления. Невозможно поверить, что такой человек, как Хенрик, побывал в тайном туннеле, с портфелем, набитым взрывчаткой, для того, чтобы в спокойной обстановке опробовать новые методы борьбы с крысами.

— Хенрик, — говорю я. — Не могли бы вы нам сказать, где спрятали взрывчатку?

Он улыбается. В улыбке его отсутствуют теплота и понимание, которые так хочется видеть у взрослых.

— Узнаешь через минуту, — отвечает он.

Положение непростое. Я смотрю вниз на собравшихся в зале. Участники заняли места, повернулись к сцене. Внимание всех приковано к Рикарду Три Льва.

— Хочу напомнить вам, какие слова Гёте произнёс на смертном одре, — говорит Рикард.

Это он позаимствовал у Тильте, она когда-то сделала длиннющий список последних слов разных людей перед смертью, она обожает читать его вслух и предлагает всем подумать, каковы будут их последние слова. В настоящий момент мне бы хотелось услышать что-нибудь более жизнеутверждающее, но меня никто не спрашивал.

— «Больше света», — произносит Рикард.

В этот миг всё вокруг освещается. Рикард уделил много внимания освещению, его и так было прекрасно видно, но теперь сцену заливают ещё дополнительные двадцать киловатт. Я замечаю маму с папой, они стоят сбоку от сцены.

Мы с Хансом и Хенриком слышим голос с лестницы позади нас — это голос Тильте.

— Хенрик, — говорит она. — Твоя мама хочет поговорить с тобой.

За спиной Тильте возвышается фигура женщины. Это епископ Грено, Анафлабия Бордерруд.

Есть женщины, которых трудно представить в окружении детей и мужа. Не имею в виду ничего плохого, просто они — подобно, например. Жанне д’Арк, Терезе Авильской или Леоноре Гэнефрюд — рождены для великих свершений, и у них нет времени возиться с непромокаемыми детскими штанишками и ходить на родительские собрания.

Но если оказывается, что у Анафлабии есть сын, которого она качала на коленях, пухлые щёчки которого целовала, то меня нисколько не удивляет, что этим сыном оказался Хенрик. Заметно, что они похожи своим непреклонным характером. Проступает и физиогномическое сходство, какая-то твёрдость в подбородке, который как будто изготовлен из листового железа на верфи Финё.

Но вовсе не материнская любовь Анафлабии выходит в это мгновение на первый план.

— Хенрик, — говорит она. — Это правда? Ты сделал эту дурацкую бомбу?

Изменение, происходящее с Хенриком, столь радикально, что понимаешь: бороться с чувствами, которые даже у взрослого мужчины вызывает мать, внутри которой живёт крестоносец, невозможно. Его тело начинает подрагивать, и становится ясно, что более всего ему сейчас хочется куда-нибудь спрятаться, чтобы остаться в живых.

Но Ханс крепко его держит. А Анафлабия приближается.

— Мама, — шепчет Хенрик, — Ты же говорила, что все другие религии — изобретения дьявола.

Теперь в его голосе слышны слёзы.

— Хенрик, — говорит Анафлабия. — Сейчас же отключи бомбу!

Слёзы катятся по щекам Хенрика.

— Слишком поздно, — говорит он. — Она с часовым механизмом. Экранированным. Прикреплена к ящику в подвале. Но, мама, это совсем маленькая бомба. Да и взорвутся всего лишь какие-то языческие сокровища.

Анафлабия не сводит с него глаз. Хотя материнская любовь безгранична, она не застрахована от паралича.

— А сюда-то ты зачем пришёл? — спрашивает она.

Хенрик вытирает глаза.

— Я хотел сделать фотографии. На память, для моего альбома. Чтобы когда-нибудь показать его своим детям. Твоим внукам, мамочка.

♥

Знаю, чтó многие, включая и Тильте, сказали бы в подобной ситуации. Они бы сказали, что происходящее, конечно же, трагично, но одновременно предоставляет удивительную возможность задуматься о том, что всё вокруг нас в любой момент может взлететь на воздух. И если уж всё пойдёт из рук вон плохо, то есть, если бомба Хенрика окажется страшнее, чем он говорит, то кое-кто из нас тоже взлетит на воздух. На этот счёт все великие религии придерживаются мнения, что лучшая смерть — это если при ней присутствуют один или парочка святых, которые могут свободно входить в великую дверь и выходить из неё, словно это вращающаяся дверь в магазине мужской одежды «Финё».

Поэтому мне как-то неудобно признаваться, что такой прекрасной возможностью я пользоваться не собираюсь. И тут за дело берутся мои ноги. Хочу пояснить: весь опыт футбольного духовного пути говорит о том, что при определённых обстоятельствах большая часть высшего сознания концентрируется в ногах.

Я слетаю с лестницы, несусь через зал, пробегаю мимо охранников, читая по пути их мысли. Они думают, что я какой-нибудь мальчик-певчий, или послушник, или религиозный аналог тех мальчиков, которые подбирают мячи на Уимблдонском турнире. И вот я уже стою перед мамой.

События, которые мама пережила за то время, что я её не видел, не прошли для неё бесследно. Нет сомнений, что она повидала такое, с чем не смог бы справиться даже самый крутой крем против морщин. Складки, которые залегли у неё на лбу, никуда не денутся, если мы останемся в живых после бомбы Хенрика. И сейчас, когда она видит меня, они становятся ещё чуть-чуть глубже.

— Мама, — говорю я, — под полом заложена взрывчатка, она на дне ящика, ты можешь спустить ящик по туннелю?

Большинству из нас время от времени приходится вести серьёзные разговоры со своими матерями. Но не так уж часто приходится просить собственную мать попрощаться с двумястами миллионами и сесть на четыре года в тюрьму с возможным сокращением срока на год за хорошее поведение. Но именно об этом я сейчас и прошу маму, ведь ей придётся объяснять, почему в туннеле хозяйственное мыло и что за фокус они с отцом задумали, и она это понимает. Она смотрит на меня, я бы сказал, диким взглядом.

— Не могу, — говорит она.

Скажу как есть. Я чувствую разочарование. Ведь что такое двести миллионов и четыре года за решёткой по сравнению с тем, что можно порадовать нас с Тильте и Хансом, а также четыре всемирные религии, спасти побрякушки на миллиард крон, да и вообще хотя бы немного навести порядок в созданной ими же самими неразберихе?

— Мы будем навещать вас, — говорю я. — Папа сможет помогать тюремному священнику. А ты — играть на органе во время службы. Я слышал, что в тюрьме строгого режима на Лэсё теперь новый орган. Говорят, что из-за этого некоторые заключённые не хотят возвращаться домой, хотя они уже отсидели свой срок.

Она качает головой.

— Не в этом дело.

Я отваживаюсь оглянуться назад. К нам с мамой теперь приковано внимание всего зала. И это не какое-нибудь поверхностное внимание, оно гораздо больше того интереса, который был прикован ко мне, когда меня обманом выманили на сцену конкурса «Мистер Финё». И хотя я всего лишь мельком взглянул вокруг, я кое-что замечаю. Я понимаю, что собравшиеся здесь достойные люди, естественно, очень хотят знать, как же обстоит дело с духовностью в Дании. Пока что они увидели только Конни, на которую, конечно же, приятно посмотреть, но всё-таки она всего лишь восходящая звезда четырнадцати лет отроду, потом они увидели графа Рикарда Три Льва, и теперь вот нас с мамой.

— У тебя должен быть пульт дистанционного управления, — говорю я.

— Он остался в лодке, — отвечает мама.

У меня темнеет в глазах.

— Но ведь должно же быть какое-то устройство, реагирующее на голос, — кричу я. — Так всегда было.

Какие-то бурные чувства кипят в маме, но она ничего не говорит. И тут я понимаю, в чём беда.

— «Солитудевай», — говорю я. — Эта мелодия всё и приводит в действие.

Мама кивает. На её лице написано отчаяние. И я её понимаю. Конечно же, это давняя травма. С тех времён, когда Бермуда Свартбаг заставила её спеть перед съездом пасторов североютландского амта.

— На пути духовного развития, — говорю я, — никто из нас не может обойтись без великих жертв.

Я говорю это и вижу, как в душе мамы что-то встаёт на место. И чувствую, что между нею и мной за последние дни произошло какое-то изменение в сфере того, что, наверное, можно назвать «распределением ответственности».

Мама оборачивается к витрине. И поёт.

Она успевает спеть лишь первые такты. И тут я чувствую под ногами вибрацию. Не исключено, что только мама, папа, я и Тильте замечаем её. Но я точно знаю, что подземный ящик с бомбой Хенрика уже сдвинулся с места и скользит по туннелю.

Осталась только одна проблема. Как такие чуткие люди как Папа Римский, Далай-лама, Семнадцатый Кармапа, Великий муфтий Лахора и Её Величество королева отреагируют на взрыв бомбы через несколько секунд?

И тут у меня возникает идея. Будет слишком нескромно назвать её божественным вдохновением непосредственно от Святого Духа. Но это надёжная и плодотворная мысль.

Я оборачиваюсь к залу.

— Ваши превосходительства, — кричу я. — Я с острова Финё. У нас принято приветствовать гостей нашим знаменитым салютом.

Здесь я делаю короткую паузу, чтобы синхронисты смогли меня перевести.

— Прежде это был военный салют. Но теперь он означает: Мир Божий в сердцах и добро пожаловать!

И тут до нас доносится взрыв. Сначала в окнах шлюпочного сарая вспыхивает свет, вслед за этим из окон и дверей вырывается белый дым. Затем крыша поднимается в воздух, и всё деревянное здание складывается как карточный домик.

На мгновение в зале наступает тишина. А потом все разом начинают аплодировать.

Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. В следующее мгновение меня окружают охранники, и я чувствую, что они отказались от гипотезы, что я мальчик с Уимблдонского турнира, и склоняются теперь к предположению, что я какой-то религиозный хулиган, которого надо незаметно для всех разрезать на мелкие кусочки.

Но едва они успевают схватить меня, как тут же отпускают и отступают в сторону. Передо мной оказывается Конни. Она кладёт руку мне на плечо и обращается к залу.

— Большое спасибо за это приветствие с Финё, — говорит она. — А сейчас я хочу объявить следующую песню. Я спою о любви. Мне кажется, что «любовь» — это самое главное слово на этой конференции.

Я поднимаю голову. Затылок Конни находится менее чем в пятидесяти сантиметрах.

— Для всех великих религий любовь является главным словом. Все понимают, что, хотя прийти к ней трудно и хотя человеку надо многое преодолеть, всё равно любовь — это то, к чему мы приходим. Это естественное состояние человека.

Я смотрю на неё, она смотрит мне прямо в глаза.

Я не то чтобы ухожу — идти я не в состоянии. Я просачиваюсь куда-то, словно сильно разбавленная жидкость. За моей спиной Конни говорит ещё что-то, кажется, она приветствует глав государств, религиозных лидеров и королеву, но я не различаю всех слов, я могу лишь молиться, чтобы мои ноги футболиста вынесли меня в холл, и молитва моя оказалась услышана: я оказываюсь именно там и падаю на первый подвернувшийся мне диван.

♥

Если бы поблизости оказался врач, он предписал бы мне пять минут покоя — мне нужно прийти в себя. Но приходится это отложить. Потому что на соседнем диване уже кто-то сидит. Я всё же понемногу восстанавливаюсь и вижу, что это Торкиль Толасиус, его жена, Вера-секретарь и Анафлабия Бордерруд. У Анафлабии на коленях сидит Чёрный Хенрик. Рядом с ними стоят Катанка и Ларс. Глаза у них блестят, но взгляд при этом отсутствующий, как у людей, которым только что напомнили, что конец их дней может наступить в любой момент.

В руках у Катанки позвякивают наручники. Хенрик сейчас будет арестован.

Мне не кажется удивительным, что Анафлабия первой приходит в себя.

— Есть ли в судебной практике прецедент отбывания наказания дома у матери? — спрашивает она.

— Разве что последнюю часть срока, — отвечает Катанка. — Если психиатры не будут против.

Все смотрят на Торкиля Торласиуса. Он явно не в восторге от этой идеи.

— Он собирался всё взорвать, — говорит он. — У него определённо не все дома.

— В глубине души он хороший мальчик, — говорит Анафлабия. — Он просто сбился с пути.

Она прижимает Хенрика к себе, тот кладёт голову ей на плечо.

— Потом вернёмся к этому вопросу, — говорит Торкиль Торласиус. — Посмотрим на его поведение в тюрьме. Наверное, что-то можно будет сделать.

Его взгляд останавливается на мне. Я, скорее всего, всё ещё переживаю глубокое потрясение. Но в его голосе мне слышится то, что вполне можно принять за доброжелательность.

— Твоя роль во всём этом, мой мальчик, мне не вполне ясна. Но, как специалист, я вижу все признаки того, что со временем тебе удастся покинуть преступный мир, отказаться от наркотиков и вернуться в общество.

— Большое вам спасибо, — говорю я.

— Атмосфера здесь, — продолжает Торласиус. — В этом здании. Я ещё не успел всё проанализировать. Но она совершенно особая. Хочу сказать, в этом зале есть такие одарённые личности, которые по своему уровню вполне могут сравниться с врачами-ординаторами новой областной больницы Орхуса.

Я чувствую, что уже достаточно собрался с силами, чтобы ещё раз преодолеть расстояние в пятьдесят метров. В тот момент, когда я поднимаюсь с дивана, к компании присоединяется ещё один человек. Это приковылял и упал на диван Александр Финкеблод.

— Я опасаюсь за свой рассудок, — говорит он.

Страх этот можно считать вполне обоснованным. Но что-то со мной произошло, возможно, дело в затылке Конни, который оказался так близко, возможно, в её словах, возможно, я просто чувствую громадное облегчение. Во всяком случае, меня внезапно охватывает нежность — к ним ко всем. И чтобы вы поняли, насколько глубокое это чувство, скажу, что в эту минуту я и Кая Молестера оставил бы в живых, случись ему тут оказаться. И чувство это распространяется даже на Александра Финкеблода.

— Из-за всей этой грязи, — при этих словах он пытается смахнуть некоторые из тех комьев, которые до сих пор украшают его лицо, — моё зрение как-то ухудшилось. Так что когда я сажусь и достаю салфетку, чтобы привести себя в порядок, я случайно задеваю какую-то женщину, которая сидит на скамейке рядом со мной. И тут случается ужасное — она падает на землю. Я обращаюсь к ней. Она не отвечает. Я прикасаюсь к ней. Она мертва! И вдруг я понимаю, что это уже третий раз за двадцать четыре часа. Может, на мне лежит какое-то проклятие? Что я — один из тех людей, при виде которых все остальные сразу умирают?

— Александр, — говорю я. — Вы вовсе не такой человек. Я бы сказал, что вы человек, при виде которого у многих возникает мысль, что им есть чем заняться. Особенно если учесть то, как вы сейчас выглядите. Но та дама на скамейке, да и остальные — они уже были мертвы.

Александр смотрит на меня.

— Я подумал, — говорит он, — что, может быть, до сих пор не очень обращал внимание на положительные — пусть и не многие, но положительные — стороны общения с детьми.

Я встаю. Ноги дрожат уже не так сильно. Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

♥

На первый взгляд, в холле больше никого нет, кроме охранников, но вдруг между двумя колоннами мелькнули какие-то фигуры — это Тильте и Якоб Аквинас, они меня не видят.

— Тильте. — говорит Якоб, — последние часы изменили меня. Я увидел кое-что в себе и в твоей семье, и понял, что всё-таки не гожусь для роли священника.

Тильте целует его.

Не считаю, что прилично стоять и смотреть, как твоя сестра целует своего друга. Я не двигаюсь с места лишь потому, что не могу оторвать взгляд от руки Якоба на спине Тильте — она больше не перебирает чётки.

— Якоб. — говорит Тильте, — если ты хочешь и дальше двигаться в сторону двери, особенно если ты собираешься вернуться в светскую жизнь, ты ни в коем случае не должен переставать молиться — даже когда целуешься. Давай попробуем?

Тут я отворачиваюсь и тихонько ухожу.

Я пересекаю двор замка. Якоб и Тильте догоняют меня, за ними — Ханс, Ашанти и Баскер. Мы молча проходим по насыпи и мимо шлагбаума. За стеклом в будке дремлет полицейский Бент, а на коленях у него Синичка. Мы проскальзываем мимо них и идём дальше по дорожке вдоль кромки воды.

Впереди справа припаркован автомобиль — «мазерати». Мы сворачиваем на тропинку и, пробравшись через кусты, оказываемся перед скамейкой, на которой сидит судовладелец Поуль Беллерад, вооружённый биноклем. Рядом с ним стоят два бритоголовых охранника, один из них вытирает судовладельцу глаза носовым платком, другой разминает ему плечи.

Заслышав шаги, Беллерад оборачивается, во взгляде его загорается огонёк надежды, который при виде нас сразу же гаснет. Он надеялся увидеть Хенрика.

— Поуль, — говорю я, — мне хотелось бы вас кое о чём спросить.

Он без всякого интереса смотрит на меня.

— Глава похоронного бюро на острове Финё. Бермуда Свартбаг Янсон, друг нашей семьи и популярная личность во всей Дании, знаменитая тем, что хоронит людей так, будто собирает их на придворный бал. утверждает, что существуют только три мотива, которые могут заставить людей задумать что-то действительно отвратительное — это религия, секс и деньги. Насчёт религии и секса мне всё понятно. Но вот деньги…

Тут наша компания пополняется. За спиной Беллерада вырастают Альберт Винглад, Ларс и Катинка. У Катинки в руках три пары наручников. Наверное, у неё где-то под рукой целый ящик с наручниками, в последние двадцать четыре часа они у неё никак не кончаются — как сосиски в киоске.

Судовладелец поднимается с места. Смотрит на меня.

— А, это ты, с цветами, — говорит он. — Кто ты, собственно говоря, такой?

— Жертва, — отвечаю я. — Обстоятельств.

Щёлкают наручники.

— Возможно, деньги и не лучший мотив. — говорит Беллерад. — Но он самый чистый. Подумай над этим.

Его уводят.

Альберт Винглад остаётся с нами, из контейнера с неприкосновенным запасом он достаёт десять-двенадцать бутербродов, чтобы немного подкрепиться.

— На самом деле, в этом нет никакого смысла, — сообщает он нам.

Мы бросаем на него вопросительный взгляд. Возможно, он хочет сказать: какой смысл есть бутерброды, если всё равно через пять минут снова проголодаешься.

— Аресты. Уголовные дела. Тюремные заключения. Какой смысл? Всегда найдутся другие, они уже наготове. Чего-то мы всё-таки не поняли…

Говорит он в первую очередь сам с собой.

— Её Величество хочет поблагодарить вас, — сообщает он. — Давайте я вас подвезу. Вот только дожую что осталось.

Все уходят вперёд, мы с ним остаёмся вдвоём.

— Альберт, — говорю я. — Полагаю, нам с Тильте нужна помощь, чтобы мы не наговорили лишнего всем тем журналистам, которые через минуту облепят нас как мухи. Мы ведь можем случайно рассказать такую историю, что у общественности сложится превратное представление, будто полиция и разведывательное управление проспали всё на свете, позволили обвести себя вокруг пальца и преподать себе урок — а всему виной маленький мальчик и его сестра.

Он смотрит на меня, не сводя глаз, и больше не жуёт.

— Мы с Тильте будем немы как рыбы, если вы поклянётесь, если дадите честное слово, скажете «будь я проклят», если ваших родителей не отпустят без всяких последствий.

Он прожёвывает и сглатывает. Потом подносит палец к складкам подбородка.

— Клянусь, — говорит он. — Честное слово. Будь я проклят.

♥

В сказках бывает так, что когда ты оказываешься перед королевой, которая хочет поблагодарить тебя за услугу, то можно попросить её выполнить какое-нибудь желание. В настоящий момент у меня в голове крутится лишь одна мысль — попросить её быть моим личным спонсором, когда я стану профессионалом. Но стоит вспомнить о том, что мы только что спасли драгоценностей на миллиард и что Конни говорила о любви, глядя мне прямо в глаза, как такое желание сразу кажется чем-то несерьёзным, так что я молчу, переминаясь с ноги на ногу. Слово берёт Тильте.

— Ваше Величество, — говорит она, — один мой знакомый с большой долей вероятности является дворянином, притом, что сам об этом не знает. Возможно ли получить для него титул?

Королева задумчиво смотрит на Тильте.

— Решение по таким вопросам принимает Дворянское общество вместе с Государственным архивом, — отвечает она. — Двор не имеет к этому отношения.

Тильте подходит к ней ближе.

— Ваше слово будет иметь решающее значение, — говорит она. — Если я представлю необходимые документы. В частности, выписки из церковных книг.

Я смотрю на королеву. Она как будто смягчается. На неё действует очарование Тильте.

— Вам дадут мой прямой номер, — говорит она. — Позвоните мне в Амалиенборг. Возможно, мы сможем be pooling our resources.[33]

Мы снова в зале. Я оглядываюсь по сторонам, изучаю костюмы и головные уборы. Смотрю на Конни, которая сидит рядом со мной. Папа с мамой сидят впереди нас. Мы с ними ещё не успели толком посмотреть друг другу в глаза. Я наклоняюсь вперёд.

— Мама, папа, — шепчу я, — не знаю, удастся ли нам когда-либо уладить всё это, не очень уверен, существует много примеров тому, что детям так и не удалось простить своих родителей. Но мы сделаем маленький шаг в нужном направлении, если вы скажете, случайно ли у Ашанти оказался номер телефона Ханса и почему она позвонила именно нам, чтобы мы забрали её на площади Блогор.

Оборачивается ко мне отец, и ответ даётся ему нелегко.

— Мы с мамой встретились с ней во время подготовки всего этого. И решили, что если Хансу с кем-то и может повезти, так это с такой девушкой.

— Я, конечно, потрясён, — говорю я. — Тем, что снова не обошлось без вас. Но ценю вашу искренность.

В зале становится тихо. Начинается Великий Синод. Собралось так много людей, которые с лёгкостью могут ходить через дверь, словно это распахнутые ворота амбара. Конни берёт меня за руку. Я смотрю на собравшихся в зале, на Ханса и Ашанти, на Тильте, на Конни. На Афину Палладу, которая, слава Богу, сидит, а не стоит. Я заметил, как Тильте что-то шепнула ей на ухо, и видно, что сказанное произвело на неё сильное впечатление.

Может быть, дело в атмосфере зала. Но внезапно я вижу слонов внутри всех этих людей.

Это красивые животные. Но с ними нелегко. За ними наверняка надо постоянно ухаживать. Одной только еды — страшно подумать…

Я счастлив, что познакомился с ними. И благодарен судьбе за то, что сам я всего лишь четырнадцатилетний мальчик, у которого нет слона, а есть только ноги футболиста и врождённая скромность, которую я старательно пестую. И маленький фокстерьер. Я глажу Баскера по спине.

— Баскер, — шепчу я. — Ты чувствуешь дверь?

Вальс Финё

♥

Мы так никогда и не вернулись на Финё.

Конечно же, чисто физически мы снова на острове, мы здесь живём, мы тут зарегистрированы, едим и спим в нашей усадьбе. Но мы не вернулись домой.

Почему так бывает, я вам уже объяснял. Когда ты изменяешься внутренне, окружающее тоже изменяется. И наоборот.

Когда мы возвратились обратно, мы уже не были прежними. И тот остров, на который мы возвратились, уже не был тем Финё, который мы так хорошо знали.

Начну с самых заметных изменений — которые видны невооружённым глазом.

Александр Финкеблод уехал с острова, он теперь занимает какую-то высокую должность за границей, а Айнар Тампескельвер Факир снова возглавил городскую школу, пока что у него, правда, испытательный срок.

Вся школа отправилась провожать Александра к парому — вовсе не для того, чтобы использовать последнюю возможность нанести ему смертельный удар или облегчить ему страдания, а для того, чтобы с ним по-доброму попрощаться. Александр ведь тоже изменился. После всех событий, о которых я вам рассказал, он уже не мог остаться прежним. В последние три месяца, пока он ещё работал в школе, он стал говорить с учениками как с самыми обычными людьми, а посреди урока мог вдруг погрузиться в свои мысли, подойти к окну и подолгу стоять, глядя на Море Возможностей, будто высматривая что-то, когда-то мелькнувшее перед ним и теперь исчезнувшее, то, что он не смог позабыть.

С ним уезжала и Вера, она стояла рядом с ним на трапе, когда он заметил нас с Тильте и подошёл, чтобы пожать руку. Казалось, что он хочет что-то сказать, но у него ничего не получилось. Вера позвала его. он повернулся. мы помахали ему рукой — и он уехал.

Тильте больше не живёт с нами. В августе она переехала в Грено и начала учиться в гимназии-интернате, где теперь учится и Якоб Аквинас, и поначалу они устроились в общежитии.

Но задержались они там ненадолго. Вскоре они переехали в большую квартиру с видом на море.

Хорошо информированные источники сообщают, что квартира эта оплачивается из средств, заработанных в результате сотрудничества с Афиной Палладой.

Афина приезжала прошлым летом на Финё. Хотя мы на острове в отношении транспортных средств привыкли ни в чём себе не отказывать — у нас есть телеги, гольфмобили, «мерседесы», «мазерати» и бронетранспортёр Бермуды — всё равно жители острова не оставили без внимания подъехавший к нашему дому красный «ягуар», из которого вышла Афина Паллада, на высоких каблуках и в рыжем парике, но, к счастью, без шлема.

Когда они удалились в комнату Тильте, я сначала решил, что мне надо пойти с ними — мы с Тильте всегда и во всём были вместе. Но на этот раз она покачала головой. Хотя я видел, что и Афине это показалось странным — всё-таки это я нашёл её.

— Что касается Питера. — сказала Тильте так, как будто речь идёт о ком-то отсутствующем, — то никто не сомневается, что он на многое способен. Но нельзя не учитывать, что ему едва исполнилось пятнадцать — в мае.

Потом они уединились.

Когда они вышли на улицу, Афина была похожа на человека, который увидел свет и одновременно получил смертельные раны. Прощаясь, она говорила что-то бессвязное, потом села в «ягуар» и уехала.

Я смотрел из кухонного окна, как она отъезжает. Тильте подошла ко мне сзади. Она обняла меня, но Питера Финё так легко не купишь, во всяком случае, фальшивые объятия тут не помогут. Я оставался гордым и неприступным.

— Насчёт сердца и укладывания его в шкатулку, — сказала Тильте. — это не работает. Даже если там фотографии детей. Я объяснила ей это.

В голосе Тильте звучало то, что христианские мистики назвали бы раскаянием, духовной трансформацией и попыткой умилостивить меня. Так что я снисхожу до ответа, ведь нельзя отталкивать от себя кающегося грешника.

— Ты хочешь помочь ей переквалифицироваться? — спросил я. — Чтобы она стала каким-нибудь консультантом?

Тильте молчит. Да мне и не надо ответа. Я попал в точку.

— Мы уже это однажды проделали, — заметил я. — С Леонорой.

— Это будет на другом уровне, — говорит Тильте.

— Хочешь, чтобы она приглашала клиентов вместе с их партнёрами? В «Абакош»? Где они с Андриком будут их консультировать?

Тильте наклонилась ко мне.

— Я предложила ей две гениальных идеи, — сказана она. — Два постулата любви. Первое: когда идёшь в бордель, всегда бери с собой своего мужа. И второе: оставь сердце там, где ему положено быть природой.

Вообще-то после своего переезда Тильте приезжала на Финё всего два раза, и в первый раз она приехала, когда Калле Клоак получил свой дворянский титул. Тильте пришло письмо с гербом от Королевского двора и ещё одно — от Датского дворянского общества. Мы вместе отправились на велосипедах в поместье Финёхольм, Посидели на кухне вместе с Калле и Буллимиллой и вернули им занавески, которые предварительно выстирали, выгладили и аккуратно сложили, — когда занимаешься радикальным изменением внутреннего мира, важно поддерживать внешний мир в том состоянии, в котором ты его получил. Потом Тильте положила письмо из королевской канцелярии на стол — гербом вверх.

— Мы с Питером. — сказала она, — попечители футбольного клуба Финё. Я так, к слову, хочу сказать, что клубу необходим новый спортивный зал, старый в плохом состоянии, да и места там всем не хватает.

Калле Клоак облизывает губы. Вынужден признать, что не знаю, куда девать глаза, поэтому скромно смотрю в пол.

Калле спрашивает хриплым голосом, сколько будет стоить новый зал. и Тильте отвечает, что не меньше шести миллионов. Тут Буллимилла спрашивает, входит ли в эту сумму кафетерий, и Тильте отвечает, что нет, она рассматривала самый простой вариант.

— Калле, — говорит Буллимилла, — без кафетерия нельзя, молодые люди растут, а кухня — это сердце любого дома, так что надо строить здание побольше.

— Если у нас будет семь миллионов, — говорит Тильте, — мы обеспечим себе и последующим поколениям будущее.

Затем она кладёт перед Калле какой-то документ. Я напрягаю всю силу воли и бросаю взгляд на бумагу — это дарственная от Калле Клоака футбольному клубу Финё. она заранее её приготовила, указав сумму семь миллионов.

Калле поставил на документе подпись с таким выражением лица, будто, отдавая кому-то деньги, он входит в полное противоречие со своими внутренними убеждениями. Тут Тильте открыла письмо королевы и письмо Датского дворянского общества, в них сообщалось, что после изучения церковных записей, присланных из прихода Финё, общество пришло к выводу, что Калле происходит из рода Алевельд-Лаурвигов Финё и имеет право носить это имя. в связи с чем примите наши поздравления — печати и подписи.

Тут Калле теряет сознание. Никогда прежде я не видел, как взрослый человек теряет сознание. Он выпучил глаза и сполз на пол.

Мы с Тильте ничего не предпринимаем, в основном потому, что считаем это бессмысленным. Калле Клоак похож на бочку, и, как я уже говорил, в прошлом он строительный рабочий, и чтобы сдвинуть его с места, нужна как минимум лебёдка. Но Буллимилла подхватила его на руки, словно ребёнка. Потом на мгновение застыла на месте, глядя на нас с Тильте.

— Когда будет открываться новый зал, — сказала она, — я приду и приготовлю праздничный ужин.

Это был первый приезд Тильте.

Я говорю «приезд». До Великого Синода и второго исчезновения родителей я бы сказал, что Тильте вернулась домой. Но теперь я не говорю «домой» о Финё. Я называю это приездом, это не оговорка.

Это некоторым образом связано с нежданным гостем в нашей усадьбе.

Сейчас я подробно расскажу обо всём, это важно: отъезд Тильте стал для меня большим потрясением, чем я предполагал.

Не знаю, существуют ли больницы вроде «Большой горы», где тебя могут излечить от привычки быть всё время с сестрой. Но именно в этом я и нуждался. Когда мы с Тильте возвратились на Финё, то потребовали, чтобы для каждого из нас в саду поставили что-то вроде строительного вагончика, где мы будем жить. Нам тут же их купили. Вот в чём разница между тем, что было до Копенгагена и после: теперь нам всегда удавалось тихо и спокойно объяснить маме с папой, как всё должно быть — и никто не возражал.

Конечно же, мы это сделали, чтобы нас не затоптали слоны. Потому что к этому моменту мы уже всё про них поняли. Мамины и папины слоны происходят не из Индии, они не могут научиться сидеть у тебя на коленях, решать кроссворды, стоять на передних ногах и вилять хвостом. У мамы с папой — слоны африканские, они ни с того ни с сего могут отправиться куда глаза глядят, и с ними вполне можно быть в дружеских отношениях, но на них никогда нельзя будет полностью положиться. Поэтому мы решили жить в вагончиках, чтобы быть подальше от слонов, на случай, если им вновь придёт в голову отправиться в путь.

Наверное, я представлял себе, что так дальше и будет — мы с Тильте будем жить в своих вагончиках, но поблизости друг от друга. Хотя я уже давно понимал, что раньше или позже она уедет. Но когда это случилось, для меня это оказалось страшнее, чем я предполагал.

Тут я в полной мере прочувствовал одиночество.

Мне очень жаль, что под конец я вынужден говорить о грустном. Но это важно.

Конечно же, я был знаком с одиночеством, наверное, всегда был знаком, мне кажется, что оно сопровождает меня всю жизнь.

Не знаю, как чувствуете одиночество вы, может быть, каждый ощущает его по-своему. Мама когда-то рассказывала мне, что для неё одиночество всегда сопровождается темой «Солитудевай», хотя это их с отцом мелодия и связана она с любовью. Для меня одиночество — это какой-то человек. У него нет лица, но, когда он появляется, мне кажется, он садится рядом со мной, или позади меня, и случиться это может в любой момент, вокруг меня могут быть люди, я даже могу быть с Конни.

С Конни мы снова встречаемся. Иногда я езжу к ней в Копенгаген, где её друзья смотрят на меня, как на неразрешимую загадку, они не могут понять, что Конни во мне нашла. Иногда она приезжает на Финё. Встречаясь с ней, я, как правило, чувствую себя очень счастливым.

Не знаю, есть ли у вас друг или подруга. Если нет, то хочу вам кое-что сказать. У вас обязательно кто-то появится. Весь мой пятнадцатилетний жизненный опыт говорит, что мир устроен так, что все находят любовь. Если они активно не сопротивляются этому. Так что если у вас нет друга или подруги и вы хотите, чтобы у вас кто-то появился, попытайтесь понять, где именно внутри себя вы этому активно противитесь. Эти выводы основаны на серьёзных исследованиях, предпринятых нами с Тильте.

Но даже когда я был с Конни, одиночество иногда вдруг вставало у меня за спиной. Оно ощущалось даже сильнее, чем когда-либо прежде, и я не мог понять почему. До того вечера у нас дома на кухне.

Это было в октябре, на осенних каникулах, и у нас гостила прабабушка. Тильте тоже была с нами, вместе с Якобом Бордурио. Ханс и Ашанти приехали из Копенгагена, они теперь живут вместе, в маленькой квартирке, купаются в лучах счастья, как писал поэт, даже у соседей к ним нет никаких претензий, хотя Ашанти стучит в барабаны и танцует транс-танцы, а иногда и приносит в жертву чёрного петуха на балконе.

Конни сидела рядом со мной, папа только что выкатил на тележке зажаренную целиком рыбу-тюрбо, и тут Ашанти сказала: «Я беременна, мы с Хансом ждём ребёнка».

В кухне повисла гробовая тишина, о которой я уже так много распространялся, и у всех оказалось достаточно времени, чтобы заглянуть внутрь себя, если хватило присутствия духа. Тишину нарушили лишь слова Ашанти, она сказала, что чувствует, это девочка, и она уже придумала ей имя, девочку назовут в честь нашей матери, Клара, второе имя у неё будет хорошее ветхозаветное — Навуходоносор, это считается hot stuff[34] на Гаити, и ещё у неё будет два семейных имени — Дуплезир и Финё, и ещё Ашанти сегодня почувствовала первый толчок ребёнка, это было на борту маленькой «сессны» по пути на остров, и она очень хочет отказаться от старинного гаитянского обычая называть детей слишком длинными именами, поэтому их маленькое сокровище будет носить короткое и звучное имя Клара Навуходоносор Флювия Пропелла Дуплезир Финё.

Нам на Финё, как вы знаете, к сложным именам не привыкать, и тем не менее после этого объявления наступила долгая пауза, слышно было лишь дыхание Баскера, увлёкшегося гипервентиляцией. Но потом Тильте отвела Ашанти в уголок и сказала, что это красивое имя, но, пожалуй, слишком роскошное, ребёнок может стать объектом внимания тёмных сил и чёрной магии, которые, несмотря на христианство, тайно существуют на Финё и которые могут почувствовать ревность к маленьким детям со слишком красивыми именами, так что, может быть, назвать её просто Клара Дуплезир Финё — на этом и остановились.

Я уже несколько раз обращал ваше внимание на то, что драматические события не приходят поодиночке, вот и в тот вечер, когда Тильте и Ашанти снова присоединились к нам, прабабушка откашлялась и сообщила, что хочет кое-что сказать, она, дескать, приняла решение и теперь знает, как именно хочет умереть.

Тут нам стало не по себе. Потому что в последнее время всякий раз, когда прабабушка бывала у нас в гостях, она просила меня помешивать суп из пахты, а сама осуществляла руководство из своего кресла, так что когда мы это услышали, то стали бояться самого страшного.

— Я решила, что умру с оглушительным хохотом, — сказала прабабушка, — идущим от самого сердца. Мне всегда казалось, что это лучший способ уйти из этого мира. И зачем я вам сейчас всё это рассказываю? А потому, что, думаю, никто из вас при этом присутствовать не будет. А почему вы не будете присутствовать при этом? Потому что я рассчитываю пережить вас всех, включая и маленькую Флювию Пропеллу. А почему я рассчитываю на это? Потому что я завела себе молодого и энергичного любовника. Хочу воспользоваться возможностью и представить его семейству.

Тут дверь открывается, на пороге стоит граф Рикард Три Льва со своей архилютней. Он входит в кухню и садится прабабушке на колени.

Такого мы предположить не могли, никто из нас — даже Тильте. И честно говоря, проходит не меньше минуты, пока нам снова удаётся обрести самообладание и природную вежливость и заставить себя задуматься над теми вопросами, которые неизбежно возникают в такой ситуации, в первую очередь, конечно же, над вопросом, получит ли прабабушка титул.

Пока все мы пребываем в некоторой неопределённости, я смотрю на Тильте, и вижу, что смириться с этим ей нелегко, ведь место на коленях прабабушки испокон веку принадлежало ей.

Многие, включая и меня, сказали бы, что мы достигли количественного предела новостей, которые семья может вынести за один вечер. Но как только мы более или менее пришли в себя, отец говорит:

— Я решил отказаться от должности священника. Мама — от места органиста. Мы собираемся совершить паломничество. Начнётся оно в Вене. У Кнайзе и ещё некоторых знаменитых кондитеров. Когда мы вернёмся домой, ваша мама откроет небольшую фабрику. Я буду писать кулинарную книгу. О духовном приготовлении пищи.

Тут Тильте и отец смотрят друг другу в глаза. Никого из нас не может ввести в заблуждение лёгкий, шутливый тон отца. Всё это абсолютно серьёзно.

— Обещаю вам, — продолжает отец, — что в этой книге не будет ни слова о том, что Святой Дух присутствует в утиных бёдрышках.

Все мы делаем выдох. Я не случайно говорю «делаем выдох», а не «облегчённо вздыхаем». Потому что если принять во внимание африканских слонов и всё прочее, то вы понимаете, что с такими родителями, как наши, никогда нет стопроцентной гарантии.

И тут отец говорит:

— Как начёт пива?

Он неторопливо ставит перед каждым из нас поллитровую бутылку «Особого с пивоварни Финё».

Не знаю, как принято у вас дома. Может быть, вам в младенчестве наливали в бутылочку с соской ликёр из чёрной смородины, а по случаю конфирмации угощали шестидесятиградусным самогоном. Но у нас ни папа, ни мама никогда не предлагали нам с Тильте и Баскером алкоголь. И понятно почему. Потому что всякий раз, когда взрослые вытаскивают пробку или откупоривают бутылку пива, они слышат внутри себя рёв бездны, и успокаивают себя тем, что звук этот производят дети. Так что отцовское предложение имеет глубокое значение. Мы наливаем пиво, смотрим друг на друга, поднимаем бокалы и пьём, и все мы понимаем, что участвуем в тайной вечере и священном таинстве, повторявшемся много раз, как обряд причастия в церкви Финне.

И тут я чувствую, что присутствует ещё один гость, какой-то человек сел позади меня. Он кажется совершенно реальным, и я оборачиваюсь, но там никого нет, и тут я понимаю, что это одиночество. Я сижу в окружении добрых друзей, у ног лежит Баскер. рядом Конни, и всё равно — я чувствую страшное одиночество.

Я не могу оставаться на кухне. Тихо встаю и выхожу. Очень медленно иду туда, где кончается город и начинается лес. Ночь черна, а небо бело от звёзд. Это более уже не то небо, о котором я писал в туристической брошюре, оно тоже изменилось. Появилось больше звёзд. Кажется, их так много, что только они и существуют. Как будто ночное небо перенесло вес с одной ноги на другую — и вот вместо тьмы сияют звёзды.

И тут я обнимаю одиночество, я впервые чувствую, что это девушка. И впервые в жизни перестаю утешать себя и отгонять от себя девушку-одиночество.

Я осознаю, что происходящего в настоящий момент я всегда больше всего и боялся. Я теряю всё и всех. Похожее чувство было у меня в квартире Конни на Тольбогаде, только сейчас это сильнее и совершенно реально. Ханса нет, Тильте нет и прабабушки нет. Скоро в нашем доме никого не останется. Мамы и папы тоже не будет.

Тут вы, наверное, скажете, что ведь будет Конни. Но мысль об этом сейчас не спасает. Потому что я чувствую: против того одиночества, которое сейчас пришло, даже любимая не может помочь.

Впервые в жизни я понимаю, что одиночество — это заключение в той комнате, которая и есть ты сам. Что ты сам — тюремная камера, и камера эта всегда будет отличаться от других, и поэтому в каком-то смысле всегда останется одиночной и никуда не денется из здания, потому что она часть его.

Не могу объяснить это лучше. Но это кажется непреодолимым.

Я иду рука об руку с этой непреодолимостью. Прижимаю её к себе, не стараюсь утешить себя, честное слово, так и есть. Я чувствую, как я люблю всех тех. кто остался позади меня в ночи: папу и маму, Тильте и Ханса, и Баскера, и Конни, и прабабушку, и Якоба, и Ашанти, и Рикарда, и Навуходоносор Флювию Пропеллу — все эти человеческие комнаты.

И тут случается вот что.

Чем-то это очень похоже на футбол. Когда к тебе приближается защита, то тебя легко загипнотизировать. Ты смотришь на противников, на препятствия. Не видишь проходов между ними, возможности прорваться вперёд.

Вот что я делаю. Вернее, это получается как-то само собой. Я переключаю внимание. С темноты ночи на свет звёзд. Я обманываю своё собственное сознание. Моё внимание направлено в одну сторону, на одиночество. Но теперь я обращаюсь в другую. От одиночества к тому, что вокруг него. От чувства замкнутости в самом себе, в тех печалях и радостях, которые есть часть Питера Финё и которые есть в жизни каждого человека, словно маленькие островки, парящие в безбрежном пространстве, теперь моё внимание направлено не на островки, а на вселенную, их окружающую.

И ничего больше. Это может сделать каждый. Я ничего не меняю. Не пытаюсь отогнать одиночество. Я просто отпускаю его.

Оно начинает удаляться. Нет, это она начинает удаляться, и вот её уже нет.

Остаётся лишь то, что в каком-то смысле я сам. Но можно сказать, что это просто очень глубокое счастье.

Я слышу шаги за спиной, это Конни. Она подходит ко мне вплотную.

— Все мы комнаты, — говорю я, — пока ты комната, ты заперт. Но существует путь, ведущий наружу, и дверь тут ни при чём, открытой двери не существует, надо просто увидеть просвет.

Она берёт мою голову в руки.

— Везёт же некоторым, у них умные и глубокие возлюбленные, — говорит она. — А всем нам. остальным, приходится довольствоваться тем, что есть.

Потом она целует меня. Оборачивается и идёт назад к дому.

Должен признать, я немного ошарашен. Всем вместе. Поэтому не двигаюсь с места. Бывают такие минуты, когда мужчине необходимо побыть одному.

Начался дождь, мелкий, моросящий дождь. Кажется, будто дождь послан нам в знак благодарности. Такого, конечно, не услышишь в прогнозе погоды. Во мне поднимается радость. Такая сильная, что её невозможно сдерживать. И неважно, что моя семья распадается. Неважно, что любимая девушка, когда я поделился с ней своей мудростью, просто поцеловала меня и обронила какое-то женское замечание, из тех, от которых мужчины могут лежать без сна и ворочаться в кровати до рассвета.

Я поднимаю руки к звёздному небу. И начинаю танцевать.

Это медленный танец. Не по тем правилам, которые преподают в танцевальной школе Ифигении Брунс, танец этот пришёл ко мне извне и требует полной концентрации. Наверное, поэтому я не сразу замечаю Кая Молестера.

Он стоит перед въездом в нашу усадьбу. Я замираю. Мы смотрим друг другу в глаза.

— Я танцую вальс Финё. — объясняю я. — танец, которым я выражаю огромную благодарность за то, что живу.

Можно многое, очень многое сказать о Кае Молестере Ландере. и многие так и делают, не исключая и меня. Но он хорошо известен своей способностью держать себя в руках в стрессовых ситуациях. Как сейчас. На его лице ничего не написано.

— Этот танец, — говорит он, — он одиночный или можно присоединиться?

Милосердие — это одно из тех слов, с которыми надо обращаться осторожно и использовать его лишь в тех случаях, когда ничто другое уже не годится. И тем не менее я считаю, что только это слово полностью соответствует такому устройству мира, где даже типы вроде Кая Молестера могут надеяться на то, что на каком-то жизненном перекрёстке их движение по наклонной плоскости будет прервано. И в конце приоткрывшегося на мгновение нового пути возникнут очертания хрупких, рискованных, но при этом и удивительных возможностей.

— Пожалуйста, — отвечаю я.

Он поднимает руки. Дождь усиливается. Очень медленно, под сияющим ночным небом Питер Финё и Кай Молестер Ландер танцуют вальс Финё.

Моя сердечная благодарность Лисбет Клаусен.

Я также признателен сотрудникам издательства «Росинант», и отдельно моему редактору Якобу Маллингу Ламберту за его чуткие и упрямые карандаш и скальпель.

— П. Хёг

УДК 82/89

ББК 84.4 Д

X 35

Peter Høeg Elefant passernes børn 2010

STATENS, KUNSTRAD

DANISH ARTS COUNCIL

Bogen har modtaget støtte

fra Statens Kunstrads Litteraturudvalg,

Danmark

Книга издана при поддержке

Литературного комитета

Государственного совета по искусству Дании

Published by agreement

with the Gyldendal Group Agency

Перевод с датского Елены Красновой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Peter Høeg & Rosinante/Rosinante & Со, Copenhagen 2010.

© Издательство «Симпозиум», 2012

© Е. Краснова, перевод, 2012

© А. Бондаренко, оформление, 2012

Хёг, Питер. Дети смотрителей слонов: Роман

Перевод с дат. Е. Красновой.

— СПб.: «Симпозиум», 2012. — 416 с.

ISBN 978-5-98091-464-4

Питер Хёг ДЕТИ СМОТРИТЕЛЕЙ СЛОНОВ Роман

Перевод с датского Елены Красновой

Редактор Александр Кононов

Художник Андрей Бондаренко

Тех. редактор Екатерина Каплунова

Вёрстка Светланы Широкой

Корректор Александр Райхчин

Издательство Симпозиум

191186 Санкт-Петербург, ул. Думская, 3

тел./факс: +7(812)3121440: факс +7(812)5808217

http: //www.symposium.su

Подписано в печать 12.12.2012. Формат 84х 108 1/32.

Уcл. печ. л. 21,84. Тираж 6000 экз. Заказ № 66.

Отпечатано в соответствии с предоставленным оригинал-макетом

в ОАО «ИПП «Уральский рабочий»

620990, Екатеринбург, ул. Тургенева. 13

http://www.uralprint.ru

Примечания

1

Прекрасный остров (дат.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Что-то вроде (англ.).

3

23 сентября 2005 г. датчанка пакистанского происхождения Газала Хан была убита своим братом на привокзальной площади г. Слагельсе за то, что вышла замуж против воли семьи. Убийство это всколыхнуло всю Данию. Брат Газалы и ещё восемь родственников, причастных к убийству, были приговорены к длительным срокам заключения в июне 2006 г.

4

«Улица одиночества» (англ., дат.).

5

Речь идёт о проливе Каттегат — букв. «Кошачий лаз» (дат.).

6

Три геральдических льва изображены на гербе Дании.

7

Настрой (англ.).

8

Свободный игрок, футболист, который не привязан к определённой зоне и перемещается по всему полю.

9

Ледяной сироп (англ.).

10

Чудики (англ.).

11

Церковные общины, отделённые от государства.

12

Отряда специального назначения (англ.).

13

Комедия датского драматурга Л. Хольберга (1684–1754).

14

Соус из сливочного масла с белым вином (франц.), довольно вкусный.

15

Сису — идеал финского национального характера, включает в себя выдержку, упорство, выносливость, стойкость, настойчивость, мужество, смелость и решительность.

16

Защита для ног из пенопласта (англ., дат.).

17

Катер, длиной 18 футов (дат., англ.).

18

Поток наличности (англ.).

19

Склока между женщинами (англ.).

20

Имеется в виду «Девочка со спичками» X. К. Андерсена.

21

Средненькие (англ.).

22

Оттенок (англ.).

23

Буддистские чётки из 108 зёрен.

24

Футбольный клуб Копенгагена.

25

Танец со стриптизом на коленях у клиента (англ.).

26

Темп бегуна на длинные дистанции (англ.).

27

Фишер-Дискау, Дитрих (1925–2012) — немецкий оперный и камерный певец-баритон.

28

От Матфея 21: 13.

29

Истинной любви (англ.).

30

Закуски (фр.).

31

Мгновенное просветление (англ.).

32

Забеге (англ.).

33

Мобилизовать наши возможности (англ.).

34

Классно (англ.).

Content

Питер Хёг
Дети смотрителей слонов

Финё

Море Возможностей

Град Божий

Вальс Финё

Примечания