АМЕРИКАНСКИЕ РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ В ЖАНРЕ “УЖАСА» 20–50 годов

-

Двадцатые — пятидесятые годы в Америке стали временем расцвета популярных журналов «для чтения», которые помогли сформироваться бурно развивающимся жанрам фэнтези, фантастики и ужасов. В 1923 году вышел первый номер “Weird tales” (“Таинственные истории”), имевший для «страшного» направления американской литературы примерно такое же значение, как появившийся позже «Astounding science fiction» Кемпбелла — для научной фантастики. Любители готики, которую обозначали словом “macabre” (“мрачный, жуткий, ужасный”), получили возможность знакомиться с сочинениями авторов, вскоре ставших популярнее Мачена, Ходжсона, Дансени и других своих старших британских коллег. Самым ярким из американских последователей жанра ужасов стал Говард Филлипс Лавкрафт (Howard Phillips Lovecraft).

Единственный общепризнанный классик, сформировавший каноны “macabre fiction”, которого литературные критики удостоили сравнения с Эдгаром По, был замкнутым человеком, большую часть жизни не покидавшим свой родной старинный Провиденс, любителем древностей и консерватором, порицавшим нарушение традиционного уклада и “смешение рас”.

Несмотря на нарочито архаичный, немного тяжеловесный язык и старомодную манеру изложения, Лавкрафт с таким мастерством создает атмосферу ужаса, так пугающе убедителен, что его произведения до сих пор остаются непревзойденными образцами жанра. Многие плоды его фантазии — страшную книгу “Некрономикон” и ее автора, “безумного араба” Абдаллаха аль-Хазрата, богов Йог-Сотота, Ктулу, Ша-Ниггуратт — использовали писатели-современники из его круга (К.А.Смит, Блох, Дерлетт), а он в свою очередь, упоминает, например, созданных воображением Смита мага Эйбона, бога Тцатоккву.

Действие основных сочинений Лавкрафта происходит в придуманной им области, расположенной где-то в Массачусетсе, с местечками Архем, Данвич, Кингспорт и Иннсмут. Там скрываются последователи таинственного культа Ктулу, наследия древнейших времен, когда Землей правили спустившиеся со звезд существа, предшественники человека. Как писал сам Лавкрафт, “… все мои истории, какими бы разными они ни были, основаны на едином мифе или легенде о том, что эту планету некогда населяли представители иной расы, которые из-за своих занятий черной магией лишились господства, были изгнаны, но до сих пор обитают за пределами нашего мира и готовы вернуть себе Землю”. Повести и рассказы, непосредственно связанные с “мифологией Ктулу”, складываются в своеобразный цикл.

Напечатанная только после смерти автора повесть “Безумие Чарльза Декстера Варда” (“The case of Charles Dexter Ward”), возможно, лучшее из трех крупных произведений, законченных Лавкрафтом (четвертый роман “The lurker at the threshold” завершен Дерлеттом), примыкает к этому циклу. “Безумие…” написано по той же схеме, что и большинство рассказов: эффектная развязка, — таинственное и на первый взгляд необъяснимое происшествие, — в качестве пролога, обширная “доказательная база”, шаг за шагом подводящая читателя к страшной разгадке, постепенное нагнетание ужаса.

ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ

БЕЗУМИЕ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА

(Случай Чарлза Декстера Варда) (The case of Charles Dexter Ward, 1927)

«Главные Соки и Соли (сиречь Зола) Животных таким Способом приготовляемы и сохраняемы быть могут, что Мужу Знающему по силам собрать в Доме своем весь Ноев Ковчег, вызвав к жизни из праха форму любого Животного по Желанию своему; подобным же Методом из основных Солей, содержащихся в человеческом прахе, Ученый Философ способен, не прибегая к запретной Некромантии, воссоздать тело любого Усопшего из Предков наших, где бы сие тело погребено ни было».

Бореллий.

Глава I. РАЗВЯЗКА И ПРОЛОГ

1.

Недавно из частной лечебницы для душевнобольных доктора Вейта близ Провиденса, в Род-Айленде, бесследно исчез весьма необычный пациент. Молодой человек по имени Чарльз Декстер Вард был с большой неохотой отправлен в больницу убитым горем отцом, на глазах у которого умственное расстройство сына развилось от незначительных странностей до глубочайшей мании, таившей в себе вероятность буйного помешательства и вызвавшей удивительные изменения во внешнем облике, а также явное перерождение личности. Врачи признались, что данный случай поставил их в тупик, поскольку в нем наблюдались уникальные признаки как общего физиологического свойства, так и в области психики.

Прежде всего, глядя на пациента, не верилось что ему исполнилось всего двадцать шесть лет. Бесспорно, душевные болезни быстро старят, но лицо этого молодого человека приобрело трудно уловимое выражение, которое обычно появляется в весьма почтенном возрасте. Во-вторых, жизненные процессы его организма протекали не так, как у других людей, и ни один из опытных медиков не сумел припомнить подобного случая. В дыхательной и сердечной деятельности присутствовала загадочная аритмия, больной почти лишился голоса, так что мог лишь шептать, пищеварение было до крайности замедленным, а нервные реакции на простейшие внешние раздражители совершенно не соответствовали обычным, нормальным либо патологическим, наблюдавшимся до сих пор. Кожа стала неестественно холодной и сухой, лабораторные исследования срезов тканей показали, что они приобрели невероятную грубость и рыхлость. Большая овальная родинка на правом бедре рассосалась, а на груди появилось очень странное черное пятно. В целом, врачи пришли к общему мнению, что процесс обмена веществ у Варда протекал так медленно, что почти замер, и не нашли ни прецедента, ни какого-либо объяснения такому феномену.

С точки зрения психики Чарльза Варда тоже можно считать единственным в своем роде. Его безумие не походило ни на одну из известных докторам душевных болезней, даже описанных в новейших, самых подробных и признанных в научном мире исследованиях, и сопровождалось настоящим расцветом умственных способностей, которые превратили бы его в гениального ученого или великого политика, не прими они столь неестественную и даже уродливую форму. Доктор Виллет, домашний врач Вардов, утверждает, что объем знаний его феноменального пациента обо всем, что выходит за пределы мании, с начала болезни неизмеримо возрос. Нужно сказать, что Чарльз всегда питал склонность к наукам и особенно к изучению старины, но даже в самых блестящих из его ранних работ нельзя найти ту удивительную прозорливость, умение проникнуть в самую сущность предмета, которую он обнаружил в разговорах с психиатрами. Молодой человек выказывал такую живость ума, такие обширные знания, что добиться согласия на помещение его в лечебницу удалось с большим трудом; и только благодаря свидетельствам посторонних и из-за странного незнакомства с самыми элементарными вещами, что при его способностях казалось просто невероятным, Чарльза наконец передали под наблюдение психиатров. До самого исчезновения он читал запоем и был блестящим собеседником, насколько позволял ему голос, и те, кто гордились своей проницательностью, но оказались неспособны предвидеть бегство пациента, во всеуслышанье утверждали, что юношу очень скоро выпишут.

2.

Только доктора Виллета, который помог Чарльзу Варду появиться на свет и с тех пор наблюдал за физическим и духовным развитием юноши, казалось пугала даже мысль о близком освобождении его питомца. Доктору пришлось пережить немало страшного и сделать некое чудовищное открытие, о котором он не решался рассказать скептически настроенным коллегам. По правде говоря, роль, которую Виллет сыграл в судьбе Чарлза, довольно загадочна. Он был последним, кто видел пациента накануне предполагаемого бегства, а когда вышел из палаты, на лице его застыли одновременно облегчение и ужас. Многие вспомнили об этом спустя три часа, когда обнаружилось, что Вард пропал. Само исчезновение так и осталось тайной, которую никто в лечебнице не сумел разрешить. Ключом к ее разгадке могло бы послужить распахнутое окно, но оно выходило на отвесную стену высотой в шестьдесят футов. Так или иначе, после разговора с доктором молодой человек бесследно исчез. Сам Виллет не представил каких-либо объяснений, но странным образом казался спокойнее, чем до бегства Варда. Чувствовалось, что он охотно рассказал бы о пациенте намного больше, но опасался, что ему никто не поверит. Доктор еще застал юношу в его комнате, но вскоре после ухода посетителя санитары долго стучались в дверь, так и не дождавшись ответа. Войдя в палату, они увидели лишь кучку голубовато-серого порошка, от которого едва не задохнулись, когда холодный апрельский ветер, дувший из открытого настежь окна, разнес его по всему помещению. Правда, рассказывали, что незадолго до исчезновения страшно выли собаки, однако это случилось чуть раньше, когда доктор Виллет еще не вышел из комнаты; потом они успокоились. О чрезвычайном происшествии тотчас же сообщили отцу Чарльза, но он, казалось, совсем не удивился, скорее опечалился. Когда доктор Вейт лично позвонил Варду-старшему, с ним уже успел поговорить Виллет; оба решительно отрицали, что имеют какое-либо отношение к бегству. Их близкие друзья поделились некоторыми сведениями о пропавшем юноше, но рассказы изобиловали такими фантастическими деталями, что поверить им оказалось невозможно. Единственным достоверным фактом остается то, что до сего времени так и не обнаружено никаких следов пропавшего безумца.

Чарльз Вард с детства отличался любовью к старине; ничто не могло поколебать в нем интереса к освященному веками родному городу, к реликвиям прошлого, множество которых хранилось в старинном доме его родителей на Проспект-стрит, расположенном на самой вершине холма. С годами росло его преклонение перед всем, связанным с прошлым; наконец, изучение истории, генеалогии, архитектуры, мебели и ремесел колониального периода вытеснило другие увлечения. Эти склонности необходимо учитывать при анализе его душевной болезни, ибо хотя они и не стали источником, но сыграли важную роль в ее проявлениях. Все отмеченные психиатрами провалы в памяти относились к современности и компенсировались обширными знаниями о вещах, связанных с прошлым, хотя эти знания тщательно скрывались и обнаружились лишь благодаря тщательно продуманным вопросам врачей. Пациент буквально переносился в отдаленные века, словно обладал неким подобием ясновидения. Удивительно, но Вард больше не выказывал никакого интереса к своему давнему увлечению, антиквариату. Казалось, он потерял всякое почтение к старине, как к чему-то обыденному и даже надоевшему, а все его усилия направлены на то, чтобы овладеть общеизвестными реалиями нынешней жизни, которые, как убедились врачи, полностью изгладились из его памяти. Он старательно скрывал свое странное невежество, но все наблюдавшие за ним ясно видели, что выбор книг и тем для разговора отмечен лихорадочным стремлением приобщиться к современности, собрать как можно больше сведений о забытой им собственной биографии, об особенностях быта и культуры нашего столетия, хотя он не мог не знать все это, ибо родился в 1902 году и получил прекрасное образование. После его исчезновения психиатры удивлялись, как удалось беглецу, почти не разбиравшемуся в сложностях нашего общества, приспособиться к нему. Некоторые считали, что он “ушел в подполье” и затаился, смирившись с самым примитивным существованием, пока не сравняется знаниями со своими современниками.

Врачи разошлись во мнениях о том, когда проявилось безумие Варда. Доктор Лайман, бостонская знаменитость, утверждает, что это произошло в 1919 или 1920 году, когда юноша закончил школу Мозеса Брауна, внезапно перешел от изучения истории к оккультным наукам и отказался сдавать выпускные экзамены, утверждая, что занят изысканиями, которые для него гораздо важнее. В пользу его версии говорит резкое изменение привычек Варда, особенно тот факт, что он в то время без устали рылся в городском архиве и искал на старых кладбищах могилу одного из своих предков по имени Джозеф Карвен, погребенного в 1771 году, часть личных бумаг которого Вард, по его собственному признанию, случайно обнаружил в старом квартале Стемперс-Хилл за облицовкой стены ветхого дома в Олни-Корт, где когда-то жил Карвен.

Говоря коротко, зимой 1919–1920 года в характере Чарльза произошли бесспорные перемены: он внезапно прекратил изыскания по истории колониального периода и со всей страстью любителя погрузился в тайны мистических наук, пытаясь постигнуть их как на родине, так и за границей, постоянно возвращаясь к поискам могилы своего отдаленного предка.

Однако доктор Виллет оспаривает утверждения Лаймана, основывая собственное заключение на близком и длительном знакомстве с пациентом, а также на неких рискованных экспериментах и чудовищных открытиях, которые недавно были им сделаны. Пережитое оставило на нем глубокий след: во время рассказа голос его прерывается, а когда он пытается запечатлеть свои воспоминания на бумаге, начинает дрожать рука. Виллет допускает, что изменения, проявившиеся в 1919–1920 годах, ознаменовали начало необратимого регресса, приведшего через восемь лет к чудовищному результату, но руководствуясь личными впечатлениями, считает, что здесь имеется более тонкое различие. Признавая, что Чарльз всегда отличался неуравновешенным характером и склонностью к слишком бурной реакции, доктор отказывается рассматривать происшедшие перемены как своеобразную границу, отметившую переход от нормального состояния к болезни; он склонен поверить утверждениям самого Варда о том, что тот открыл или воссоздал нечто, оказывающее глубокое и удивительное воздействие на человеческую природу.

Виллет уверен, что подлинное безумие пришло в семью Вардов после находки портрета Карвена и старинных документов; после путешествия за границу в далекие затерянные уголки света, где во время совершения тайных обрядов произносились страшные заклинания, на которые откликнулись неведомые силы; после того, как измученный, охваченный страхом юноша написал при неизвестных обстоятельствах отчаянное письмо. Истинное безумие, полагает доктор, началось, когда город поразила эпидемия странного “вампиризма” и целая серия необъяснимых происшествий, наделавших много шума в Потуксете; когда из памяти пациента стало исчезать все, связанное с современной жизнью; когда он лишился голоса, и в организме его возникли незначительные на первый взгляд изменения, позже замеченные всеми.

Со свойственной ему наблюдательностью, Виллет отмечает, что именно в то время у Варда появились особенности, которые могут привидеться только в кошмарном сне; с невольной дрожью в голосе приводит он веские доказательства, подтверждающие слова юноши о находке, сыгравшей роковую роль в его жизни. Прежде всего, двое квалифицированных рабочих, надежные и здравомыслящие люди, видели, как нашли старинные бумаги, принадлежавшие предку Варда. Во-вторых, Чарльз, тогда еще совсем юный, однажды показал доктору документы, в том числе страницу из дневника Карвена, и подлинность их не вызывает никакого сомнения. Сохранилось отверстие в стене, откуда пациент, по его словам, извлек записи, и доктор навсегда запомнил миг, когда бросил на них последний взгляд, окруженный вещами, реальность которых трудно осознать и невозможно доказать. К этому следует добавить странные, полные скрытого смысла совпадения в письмах Орна и Хатчинсона, почерк Карвена, сведения о некоем докторе Аллене, добытые детективами, а также устрашающее послание, составленное угловатым почерком средневекового ученого, обнаруженное доктором Виллетом в кармане, когда он очнулся от забытья после одного рискованного приключения.

Но самым убедительным оказался результат, достигнутый доктором, применившим формулу, которую он получил во время своих изысканий; результат, неопровержимо доказавший подлинность найденных бумаг и их чудовищное значение, хотя сами записи стали нам навеки недоступны.

3.

Чарльз вырос, окруженный атмосферой старины, в которую был так беззаветно влюблен. Осенью 1918 года мальчик поступил на первый курс школы Мозеса Брауна, расположенной неподалеку от его дома, проявив примерное прилежание в военной подготовке, особенно популярной в то время. Старинный главный корпус, возведенный в 1819 году, всегда привлекал юного историка; ему нравился живописный обширный парк, окружавший школу. Он мало бывал на людях, большую часть времени проводил дома, совершал долгие прогулки, прилежно учился и не пропускал военных тренировок. Чарльз не оставлял своих исторических и генеалогических изысканий в городском архиве, мэрии и ратуше, в публичной библиотеке, Атенее, Историческом обществе, библиотеке Джона Картера Брауна и Джона Хея в университете Брауна и в недавно открытой библиотеке Шепли на Бенефит Стрит. Высокий, худощавый, светловолосый мальчик с серьезным взглядом, немного сутулый, одетый с легкой небрежностью — так выглядел Вард в пору своей юности; он производил впечатление не очень привлекательного, но вполне положительного молодого человека.

Его прогулки неизменно превращались в своеобразное путешествие в прошлое, во время которого он с помощью реликвий, оставшихся от былого блеска, воссоздавал картину ушедших веков. Варды жили в большом особняке в георгианском стиле, стоявшем на довольно крутом склоне холма к востоку от реки. Из задних окон флигеля Чарльз мог с головокружительной высоты любоваться стоящими совсем рядом друг с другом шпилями, куполами, остроконечными кровлями и верхними этажами высоких зданий Нижнего города на фоне пурпурных холмов и полей. В этом доме он родился, и няня впервые выкатила его в колясочке из красивого классического портика кирпичного фасада с двойным рядом колонн. Она везла его мимо маленькой белой фермы, построенной два века тому назад и давно уже поглощенной городом, к солидным зданиям колледжей, выстроившимся вдоль респектабельной богатой улицы, где квадратные кирпичные особняки и деревянные дома поменьше с узкими портиками, обрамленными колоннами в дорическом стиле, дремали, отгородившись от мира изобилием цветников и садов.

Его катали и вдоль сонной Конгдон Стрит, расположенной пониже на крутом склоне холма, на восточной стороне которой располагались строения на высоких столбах. Здесь стояли древние маленькие деревянные дома, — разрастаясь, город “карабкался” вверх, — и во время таких прогулок маленький Вард словно открывал для себя колорит старого поселения времен колонизации. Няня любила посидеть на скамейке на Проспект Террас и поболтать с полицейским; одним из первых детских воспоминаний Варда была увиденная с этой огромной, обнесенной заграждением насыпи картина простиравшегося к востоку необъятного моря крыш, куполов, шпилей и дальних холмов, подернутых легкой туманной дымкой, окрашенных в таинственный фиолетовый цвет на фоне горящего красным, пурпурным и золотым огнем апокалипсического заката, подсвеченного странными зелеными лучами. Высокий мраморный купол ратуши выделялся сплошной темной массой, а увенчивавшую его статую, на которую из разорвавшихся черных облаков на пылающем небе падал случайный солнечный луч, окружал фантастический ореол.

Когда Вард подрос, начались бесконечные прогулки; сначала мальчик нетерпеливо тащил за руку няню, потом стал ходить сам, предаваясь мечтательному созерцанию. Он устремлялся наудачу все ниже и ниже по крутому склону, с каждым разом достигая все более древнего и причудливого слоя старого города. В предвкушении новых открытий, недолго колебался, прежде чем спуститься по почти отвесной Дженкс Стрит, где дома ограждены каменной оградой и подъезды прикрывали от солнца навесы в колониальном стиле, до тенистой Бенефит Стрит, где прямо перед ним предстанет деревянный дом — настоящий памятник архитектуры, каждый вход которого окружали пилястры в ионическом стиле, рядом — почти “доисторическое” строение с двускатной крышей, полуразрушенным скотным двором и другими пристройками, необходимыми для фермы, а еще немного поодаль — грандиозный особняк судьи Дюфри с остатками былого георгианского величия. Сейчас все это превратилось в трущобы; но гигантские тополя дарили живительную тень, и мальчик шел к югу, вдоль длинных рядов зданий, возведенных еще до Революции, с высокими трубами в середине и классическими порталами. Они стояли на восточной стороне улицы на высоких фундаментах, к входу вели два марша каменных ступеней, и маленький Вард мог живо представить себе, как выглядели дома, когда улица еще оставалась молодой — он словно видел красные каблуки и пудренные парики прохожих, шагающих по каменной мостовой, теперь совсем стертой.

На западной стороне почти такой же крутой склон, как и наверху, вел к старинной Таун Стрит, которую основатели города провели вдоль берега реки в 1636 году. Здесь его прорезали бесчисленные тропинки, вдоль которых скучились полуразвалившиеся домишки, построенные в незапамятные времена; как ни очарован был ими Чарльз, он долго не осмеливался спуститься в этот древний отвесный лабиринт из страха, что они обернутся видениями или вратами, ведущими к неведомым ужасам. Такому рискованному предприятию он предпочитал прогулку вдоль Бенефит Стрит, где за железной оградой прятался двор церкви Святого Иоанна, вмещавшей в 1761 году Управление колониями, и полуразвалившийся постоялый двор “Золотой мяч”, в котором когда-то останавливался Джордж Вашингтон. На Митинг Стрит, — Бывшей Гаол Лейн, затем Кинг Стрит, — он поворачивался к востоку и, задрав голову, рассматривал построенную для облегчения подъема, изгибавшуюся пологой аркой лестницу, в которую переходила дорога; на западе внизу виднелась старая кирпичная школа, а расположенный напротив дом, где печатались “Провиденс Газетт” и “Кантри Джорнел”, еще до Революции украшала старинная вывеска с изображением головы Шекспира. Дальше красовалось изысканное здание Первой Баптистской церкви постройки 1775 года, — особую прелесть ему придавали несравненная колокольня, созданная Гиббсом, георгианские кровли и купола. К югу улицы становились намного более ухоженными, появлялись группы небольших особнячков; но давным-давно протоптанные тропинки вели вниз по крутому спуску на запад, где тесно скученные дома с архаичными остроконечными крышами и остовами, демонстрировавшими разные стадии живописного пестрого распада, казались призрачными видениями, а извилистая набережная, вдоль которой они стояли, и старый порт, наверное, еще помнили порок, богатство и нищету славной эпохи колонизации. Здесь были полусгнившие верфи, мутноглазые корабельные фонари и улочки, носящие многозначительные названия Добыча, Слиток, Золотой переулок, Серебряный тупик, Монетный проезд, Дублон, Соверен, Гульден, Доллар, Грош и Цент.

Когда Вард стал немного старше и уже отваживался на более рискованные походы, он иногда спускался в этот рукотворный водоворот покосившихся, готовых рухнуть домишек, сломанных шпангоутов, угрожающе поскрипывающих ступеней, шатающихся перил, сверкающих чернотой лиц и невероятных запахов; он проходил от Саут Мейн до Саут Уотер, забредал в доки, где до сих пор стоят, прижавшись друг к другу бортами, древние пароходы, и возвращался северной дорогой по берегу, мимо построенных в 1816 году складов с крутыми крышами, мимо площади у Большого Моста, на пролетах которого возвышается еще крепкое здание городского рынка. На этой площади он останавливался, впитывая в себя пьянящую красоту старого города, раскинувшегося на востоке в смутной дымке тумана, который прорезали шпили колониальных времен, и подобно Лондону с его храмом Святого Павла, увенчанного массивным куполом новой церкви Кристиан Сайенс. Больше всего ему нравилось приходить сюда перед закатом, когда косые лучи солнца падают на здание рынка, на стройные колокольни и ветхие кровли на холме, окрашивают все в золотые тона, придавая волшебную загадочность сонным верфям, где некогда бросали якорь торговые корабли, приходившие в Провиденс со всего света. Наконец, чувствуя, как после долгого созерцания кружится голова от щемящей любви к этой прекрасной картине, поднимался по склону и уже в сумерках шел домой мимо старой белой церкви, по узким крутым улочкам, где сквозь маленькие окошки и двери, расположенные высоко, над двумя маршами каменных ступеней с перилами кованого чугуна, уже просачивался желтый свет.

Позже он часто оказывал предпочтение резким контрастам. Часть своих прогулок посвящал расположенным к северо-западу от своего дома, на нижнем уступе холма Темперс Хилл, пришедшим в упадок районам колониального периода с их гетто и негритянским кварталом, которые лежали вокруг станции, откуда до Революции шли почтовые кареты до Бостона. Потом отправлялся в южную часть города, царство красоты и изящества, на Беневолент, Джордж, Павер и Уильямс Стрит, где зеленые склоны хранят в первозданном виде роскошные особняки и обнесенные стеной сады, а подниматься надо по крутой, затененной густой зеленью дороге, с которой связано столько приятных воспоминаний. Такие походы, вкупе с прилежным изучением документов, бесспорно способствовали тому, что Вард приобрел необычайно широкие знания во всем, имеющим отношение к старине, и в конце-концов зти знания полностью вытеснили из рассудка юноши современный мир; они же подготовили почву, на которую зимой 1919–1920 года пали семена, давшие столь необычные и страшные всходы.

Доктор Виллет уверен, что до злополучной зимы, когда были отмечены первые изменения в характере Варда, его увлечение прошлым не содержало в себе ничего патологического и таинственного. Кладбище привлекало его лишь оригинальностью памятников и исторической ценностью, в юноше полностью отсутствовала жажда насилия, не проявлялись какие-либо примитивные инстинкты. Но потом, постепенно и почти незаметно, начали обнаруживать себя любопытные последствия одного из самых блестящих генеалогических открытий Чарльза, которое он сделал год назад, выяснив, что среди его предков по материнской линии был некий Джозеф Карвен, проживший необычайно долгую жизнь. Карвен приехал в Провиденс из Салема в марте 1692 года, и о нем ходило множество странных, внушающих ужас слухов.

Пра-прадед Варда-младшего, Велкам Поттер, в 1785 году взял в жены некую Энн Тиллингест, дочь миссис Элайзы, наследницы капитана Джеймса Тиллингеста, о котором в семье не осталось никаких сведений. В 1918, за два года до первого своего перерождения, молодой любитель истории, особо интересовавшийся генеалогией, обнаружил во время изучения подлинных городских актов свидетельство о подтвержденной местными властями перемене фамилии, согласно которому в 1772 году миссис Элайза Карвен, вдова Джозефа Карвена, пожелала вернуть себе и своей семилетней дочери девичью фамилию — Тиллингест, “…понеже имя ее почившего Супруга звучит как Упрек в устах местных жителей по Причине того, что открылось после его Кончины; последняя подтвердила дурную Славу, за ним укрепившуюся, во что не могла поверить верная Долгу своему законная его Супруга, пока в Слухах сих была хоть тень Сомнения”. Чарльз увидел запись совершенно случайно, разлепив две страницы в книге официальных актов, которые специально и довольно тщательно склеили, а затем пронумеровали как один лист.

Вард сразу понял, что обнаружил неизвестного прапрадеда. Открытие взволновало его вдвойне, потому что ему уже приходилось слышать кое-что о Карвене и находить среди старых текстов неясные намеки, относящиеся к этой загадочной личности, о которой почти не сохранилось доступных сведений; отдельные документы обнаружены лишь недавно. Создавалось впечатление, что существовал какой-то заговор, имевший целью полностью изгнать из памяти жителей города имя Карвена. Но дошедшие до нас устные свидетельства и сохранившиеся бумаги казались настолько странными и даже пугающими, что невольно будили желание разобраться, что на самом деле так упорно пытались вычеркнуть из своих анналов и предать вечному забвению составители городских хроник колониальных времен — надо полагать, у них имелись достаточно веские причины.

До своего открытия Чарльз относился к Карвену с чисто романтическим интересом; но выяснив, что состоит в родстве с таинственным субъектом, само существование которого хотели утаить, он начал систематические поиски, буквально выкапывая все, что связано с этим человеком. В своем лихорадочном стремлении узнать как можно больше об отдаленном предке, Чарльз преуспел больше, чем даже надеялся, ибо в старых письмах, дневниках, мемуарах, так и оставшихся в рукописи, найденных им на затянутых густой паутиной чердаках древних домов Провиденса и в других местах, содержалось множество сведений, которые в то время не сочли настолько важными, чтобы скрыть их. Дополнительный свет пролили важные документы из такого далекого от Провиденса города, как Нью-Йорк, где в музее Френсис Таверн на Лонг-Айленде хранилась переписка колониального периода. Но решающей находкой, которая по мнению доктора Виллета послужила главной причиной перерождения Чарльза Варда, стали бумаги, обнаруженные в августе 1919 года за облицовкой полуразрушенного дома в Олни Корт. Именно они открыли перед ним путь к черной бездне глубочайшего падения.

Глава II. ПРЕДЫСТОРИЯ И КОШМАРЫ

1.

Если верить передаваемым изустно и изложенным на бумаге легендам, Джозеф Карвен был поразительным, загадочным и внушающим неясный ужас субъектом. Он бежал в Провиденс, — всемирное пристанище всего необычного, свободолюбивого и протестующего, — из Салема в начале великого избиения ведьм, опасаясь, что его осудят как колдуна из-за пристрастия к одиночеству и странных химических или алхимических опытов. Этого человека лет тридцати с довольно невыразительной внешностью очень скоро сочли достойным стать полноправным гражданином города, и он купил участок для строительства в начале Олни Стрит, к северу от особняка Грегори Декстера. Дом был возведен на холме Стемперс к западу от Таун Стрит, в месте, которое позже назвали Олни-Корт, а в 1761 году его хозяин переселился в большой соседний особняк, который стоит до сих пор.

Первая странность Джозефа Карвена заключалась в том, что он как будто не старел и всегда выглядел так же, как во время своего приезда в Провиденс. Он снаряжал корабли, приобрел верфи близь Майл-Энд-Коу, принимал участие в организации перестройки Большого Моста в 1713 году и церкви Конгрегации на холме, и неизменно казался человеком неопределенного возраста, но никак не старше тридцати — тридцати пяти. Спустя несколько десятков лет после того, как он прибыл в Провиденс, это странное явление заметили все; Карвен объяснял его тем, что предки его отличались крепким здоровьем, а сам он предпочитает обходиться без излишеств, благодаря чему хорошо сохранился. Горожане не могли взять в толк, как согласуются слова о простой жизни с постоянными ночными путешествиями купца, никого не посвящавшего в свои тайны, а также с тем, что в окнах его целую ночь виднелся странный свет, и называли совсем другие причины вечной молодости и долгой жизни соседа. Многие считали, что истинная разгадка кроется в химических опытах, постоянном смешивании и выпаривании разнообразных веществ. Поговаривали о каких-то непонятных субстанциях, которые он привозил на своих кораблях из Лондона и островов Вест-Индии, выписывал из Ньюпорта, Бостона и Нью-Йорка; когда же приехавший из Рехобота старый доктор Джейбз Бовен открыл напротив Большого Моста аптеку под вывеской «Единорог и Ступка», начались бесконечные разговоры о разных зельях, кислотах и металлах, которые там покупал и заказывал молчаливый отшельник.

Полагая, что Карвен обладает особыми, доступными лишь ему одному медицинскими познаниями, множество страдавших разными болезнями горожан обращались к нему за помощью. Но хотя он поощрял, правда не особенно горячо, подобные просьбы, и всегда вручал страждущим декокты необычного цвета, говорили, что его советы и снадобья никому не принесли ощутимой пользы. Когда же прошло более полувека с тех пор, как Карвен поселился в Провиденсе, а между тем его лицо и весь внешний вид свидетельствовали, что он постарел самое большее лет на пять, по городу поползли зловещие слухи; теперь уже соседи радовались, что этот странный человек ни с кем не общается, предпочитая одиночество.

В частных письмах и дневниках того времени называется множество иных причин, из-за которых Карвену дивились, боялись его и наконец стали избегать как чумы. Известно было пристрастие купца к посещению кладбищ, где его не раз замечали в разное время суток, при различных обстоятельствах, однако ни один из свидетелей не смог обвинить его в каком-нибудь святотатственном деянии. Он владел фермой на Потуксет-Роуд, где обыкновенно проводил лето и куда, по рассказам очевидцев, часто направлялся верхом в жаркий полдень или самое глухое время ночи. Там его единственными слугами и работниками оставалась супружеская чета индейцев из племени наррангансетт — муж немой, покрытый какими-то странными шрамами, а жена неимоверно уродливая, возможно из-за примеси негритянской крови. В пристройке помещалась лаборатория, где производились химические опыты. Любопытные возчики и рассыльные, которые доставляли на ферму бутыли и флаконы, мешки и ящики, внося их через низенькие задние двери, потом рассказывали о фантастических плоских стеклянных сосудах, тиглях для плавки металлов, перегонных кубах и жарко пылающих печах, которые видели в низкой комнате, где вдоль стен протянулись полки; снизив голос до шепота, они пророчествовали, что молчаливый «химик» (они хотели сказать «алхимик») скоро обязательно найдет философский камень.

Ближайшие соседи Карвена, Феннеры, жившие за четверть мили от фермы, рассказывали еще более удивительные вещи о странных звуках, которые по их утверждениям доносились по ночам из сельского дома этого странного человека. Отчетливо слышались пронзительные вопли и какой-то сдавленный вой, говорили они; им казалось подозрительным, что на ферму по разным дорогам доставлялось огромное количество всякой еды и одежды: трудно вообразить, чтобы одинокий пожилой джентльмен и пара слуг могли съесть такое количество мяса и хлеба и износить столько прочного шерстяного платья. Каждую неделю появлялись новые припасы, а с фермы Кингстауна гнали целые стада скота. Тяжелое чувство внушало также большое каменное здание во дворе фермы, у которого вместо окон прорезаны узкие бойницы.

Бездельники, день и ночь шатающиеся по Большому Мосту, могли рассказать много любопытного о городском жилище Карвена, расположенном в Олни-Корт: не столько о красивом новом особняке, построенном в 1761 году, когда владельцу должно было исполниться сто лет, сколько о его первом обиталище, низеньком, со старинной мансардой, чердаком без окон, стенами, обшитыми тесом; Карвен со странной настойчивостью проследил, чтобы все до единого бревна и доски, оставшиеся после сноса, сожгли. Да, в сравнении с фермой дом казался не таким уж загадочным и мрачным местом, но негаснущий свет в окнах в самое необычное время, несокрушимое молчание единственной прислуги — двух чернокожих, вывезенных неведомо откуда, ужасное неразборчивое бормотание невероятно старого француза-домоправителя, ни с чем не сообразное количество пищи, доставлявшееся в дом, где по свидетельству очевидцев проживало только четыре человека, странные внушавшие страх голоса, которые вели приглушенные споры в самое неподходящее время, — все вышеперечисленное, вместе со слухами, ходившими о ферме в Потуксете, принесло ему недобрую славу.

В избранных кругах также не обходили вниманием дом Карвена; ибо, приехав в Провиденс, он постепенно проник в церковные и торговые сферы, приобрел самые солидные знакомства и, казалось, получал неподдельное удовольствие от общения с городской элитой. Он сам принадлежал к уважаемому семейству — в Новой Англии Карвенов или как их еще называли, Кэрвенов из Салема, хорошо знали. Выяснилось, что Джозеф еще в ранней юности много путешествовал, некоторое время прожил в Англии и совершил по крайней мере две поездки на Восток; когда удостаивал кого-нибудь разговором, речь его свидетельствовала об образованности и изысканном воспитании. Но по неизвестным причинам Карвен не любил общества. Никогда не проявляя невежливости к посетителям, он неизменно выказывал чрезвычайную сдержанность, словно отгораживался невидимой стеной, так что гости не решались завязать беседу, опасаясь, что слова их сочтут нелепостью и пошлостью.

В его поведении сквозило какое-то загадочное, презрительное высокомерие, словно он общался с неведомыми могучими существами и стал считать людей скучными и ничтожными созданиями. Когда в 1738 году в Провиденс из Бостона приехал знаменитый острослов доктор Чекли, назначенный ректором в Королевскую церковь, он не упустил случая посетить человека, о котором так много слышал, но визит оказался весьма кратковременным, потому что гость отчетливо уловил нечто зловещее в речах любезного хозяина. Однажды зимним вечером, беседуя с отцом о своем предке, Чарльз сказал, что многое дал бы, чтобы узнать, какие слова загадочного старого Карвена так поразили ректора, что все составители мемуаров в один голос свидетельствуют о нежелании доктора Чекли повторить хоть что-нибудь из услышанного. Добряк был поистине шокирован и при одном упоминании имени Карвена лишался своей прославленной жизнерадостной общительности.

Гораздо более ясно и определенно можно судить о причине, по которой другой столь же остроумный и образованный человек не менее благородного происхождения — доктор Чекли, избегал высокомерного отшельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой английский джентльмен, имеющий склонность к литературе и науке, переехал из Ньюпорта в Провиденс, быстро затмивший былую славу этого города, и построил красивый загородный дом на Перешейке, в месте, которое сейчас стало центром лучшего жилого района. Он жил как английский аристократ, окружив себя комфортом и роскошью: первым в городе стал держать коляску с ливрейным лакеем на запятках и очень гордился своим телескопом, микроскопом и тщательно подобранной коллекцией сочинений на английском и латинском языках. Услышав, что Карвен является владельцем лучшего в городе собрания книг, мистер Мерритт сразу же нанес ему визит и был принят с гораздо большей сердечностью, чем кто-либо из прежних посетителей. Его неподдельное восхищение огромной библиотекой, где на широких полках рядом с греческими, латинскими и английскими классиками красовалась солидная подборка философских, математических и прочих научных трактатов, в том числе труды Парацельса, Агриколы, Ван Хельмонта, Сильвиуса, Глаубера, Бойля, Берхааве, Бехера и Шталя, побудило хояина дома предложить осмотреть его ферму и лабораторию, куда он прежде никого не приглашал — и они тотчас же отправились в путь в коляске гостя.

Мистер Мерритт говорил впоследствии, что не увидел там ничего по-настоящему ужасного, но сами названия исследований, посвященных магии, алхимии и теологии, которые Карвен держал в комнате возле лаборатории, внушали непреходящее отвращение. Может быть, на него так подействовало выражение лица владельца фермы, когда тот демонстрировал коллекцию. Это странное собрание, наряду со множеством редкостей, которые мистер Мерритт, по его собственному признанию, охотно включил бы в свою библиотеку, включало труды почти всех каббалистов, демонологов и адептов черной магии. Его также без преувеличения можно назвать настоящей сокровищницей знаний в сомнительной с точки зрения здравомыслящих людей области алхимии и астрологии. Мистер Мерритт увидел здесь «Turba Philosopharum» Гермеса Трисмегиста в издании Менара, «Книгу исследований» аль-Джабера, «Ключ мудрости» Артефоса, каббалистический «Зохар», серию Питера Джемма, в том числе «Альберт Великий», «Великое и непревзойденное искусство» Раймонда Люллия, выпущенное Затцнером, «Сокровищницу алхимии» Роджера Бэкона, «Ключ к алхимии» Фладда, сочинение Тритемиуса «О философском камне»; все эти таинственные книги теснились на одной полке. В изобилии были представлены еврейские и арабские средневековые ученые и каббалисты; сняв с полки красивый томик с невинным названием «Закон ислама», доктор Мерритт побелел, увидев, что в действительности это запрещенный и проклятый «Некромоникон» — книга об оживлении мертвецов, принадлежащая перу безумного араба Абдаллаха аль-Хазрата, о которой несколько лет назад, когда стало известно о чудовищных обрядах, совершавшихся в странной рыбацкой деревушке в Кингспорте, провинции Массачусетс, рассказывали боязливым шепотом всяческие ужасы.

Но, как ни странно, более всего достойного джентльмена напугал небольшой отрывок из старинного сочинения. На массивном полированном столе лежал сильно потрепанный экземпляр книги Бореллия, на полях и между строк которого виднелись загадочные надписи, сделанные рукой Карвена. Том открыли почти на середине, один параграф был подчеркнут такими жирными неровными линиями, что гость не удержался и прочел это место в сочинении знаменитого мистика. Содержание ли выделенных предложений, или линии, проведенные пером с такой силой, что почти прорвали бумагу — трудно сказать, что именно так подействовало на посетителя, однако его охватил необъяснимый ужас. Он помнил отрывок до конца жизни, записал по памяти в дневнике и однажды пытался процитировать своему близкому другу доктору Чекли, но не дошел до конца, увидев, как потрясен жизнерадостный ректор. Там говорилось: «Главные Соки и Соли (сиречь Зола) Животных таким Способом приготовляемы и сохраняемы быть могут, что Мужу Знающему по силам собрать в Доме своем весь Ноев Ковчег, вызвав к жизни из праха форму любого Животного по Желанию своему; подобным же Методом из основных Солей, содержащихся в человеческом прахе, Ученый Философ способен, не прибегая к запретной Некромантии, воссоздать тело любого Усопшего из Предков наших, где бы сие тело погребено ни было».

Однако самые зловещие слухи о Джозефе Карвене распространялись возле доков, расположенных вдоль южной части Таун-стрит. Моряки — суеверный народ, и просоленные морские волки, из которых состояли команды шлюпов, перевозивших ром, рабов и патоку, речных каперов и больших бригов, принадлежавших Браунам, Кроуфордам и Тиллингестам, осеняли себя крестным знамением и складывали пальцы крестом, когда видели, как худощавый, обманчиво молодой, желтоволосый Джозеф Карвен, слегка сгорбившись, заходил в принадлежавший ему склад на Дублон-стрит или разговаривал с капитаном и суперкарго у длинного причала, где беспокойно покачивались его корабли. Даже служащие и капитаны, работавшие на Карвена, боялись и ненавидели хозяина, а всех матросов набирали из сброда смешанных кровей с Мартиники, острова св. Евстахия, из Гаваны или Порт-Ройяла. По правде говоря, именно то обстоятельство, что команда Карвена так часто менялась, стало основной причиной суеверного страха, который моряки испытывали к таинственному старцу. Получив разрешение сойти на берег, его люди рассеивалась по городу; некоторых, по всей вероятности, посылали с разными поручениями. Но когда они вновь собирались на палубе, можно было побиться об заклад, что нескольких обязательно недосчитаются. Такие поручения в основном касались фермы на Потуксет-Роуд; ни одного из матросов, отправленных туда, больше не видели. Все это понимали, и со временем Карвен начал испытывать серъезные проблемы с набором своей разношерстной команды. Послушав разговоры в гавани Провиденса, почти всегда несколько человек сразу же дезертировали, и заменить их новыми людьми, завербованными в Вест-Индии, стало для купца очень трудно.

К 1760 году Джозеф Карвен фактически превратился в изгоя: с ним никто не хотел знаться, ибо его подозревали в связи с дьяволом и во всевозможных злодействах, казавшихся обывателям еще более чудовищными из-за того, что никто не мог сказать внятно, в чем они заключаются, или даже привести хоть одно доказательство того, что эти ужасы действительно происходят. Возможно, последней каплей стало дело о пропавших в 1758 году солдатах: в марте и апреле два королевских полка, направлявшиеся в Новую Францию, были расквартированы в городе и в итоге непонятным образом поредели в гораздо большей степени, чем обычно бывает из-за дезертирства. Ходили слухи, что Карвена часто видели беседующим с облаченными в красные мундиры парнями; и поскольку многие из них потом бесследно исчезли, снова вспомнились странные пропажи моряков. Трудно сказать, что случилось бы, останься полки в городе на более длительный срок.

Тем временем благосостояние Карвена все росло и росло. Он фактически монопольно торговал селитрой, черным перцем, корицей и с легкостью превзошел другие торговые дома, за исключением Браунов, в импорте медной утвари, индиго, хлопка, шерсти, соли, такелажа, железа, бумаги и различных английских товаров. Такие купцы, как Джеймс Грин из Чипсайда, на лавке которого красовался слон, Расселы, торговавшие напротив Большого Моста под вывеской «Золотой орел», или Кларк и Найтингейл, владельцы харчевни «Рыба на сковородке», почти полностью зависели от него, ибо Карвен владел большей частью их недвижимости; а договоры с местными виноделами, коневодами и маслоделами из племени наррагансетт, а также с мастерами, отливавшими свечи в Ньюпорте, превратили его в одного из наиболее крупных экспортеров колонии.

Подвергнутый своеобразному остракизму, Карвен все же не утратил чувство гражданского долга. Когда сгорел дом Управления колониями, он щедро подписался на значительную сумму для проведения благотворительной лотереи, благодаря которой в 1761 году построили новое кирпичное здание, по сей день красующееся на старой Главной улице. В томже году он помог перестроить Большой Мост, разрушенный октябрьским штормом. Восстановил Публичную библиотеку, сгоревшую при пожаре в Управлении колониями, и сделал множество покупок на благотворительном базаре, на выручку от которого грязную улицу Маркет-Парад и изрезанную глубокими колеями Таун-стрит вымостили большими круглыми булыжниками, да еще посредине устроили дорожку для пешеходов, названную на французский манер «козэ». К этому времени он уже выстроил себе не отличающийся особо оригинальной архитектурой, но роскошный новый дом, двери которого представляли собой шедевры резьбы по дереву. Когда в 1743 году приверженцы Уайтфилда отделились от Церкви на холме доктора Коттона и основали свой храм во главе с деканом Сноу напротив Большого Моста, Карвен присоединился к ним, правда оставался ревностным прихожанином совсем недолго. Позже он снова начал демонстрировать набожность, очевидно желая избавиться от падшей на него тени, ибо сознавал, что, если не принять самые решительные меры, зловещие слухи могут сильно повредить торговым делам.

Видя как этот странный бледноликий человек, на вид вовсе не старый, хотя на самом деле ему исполнилось не менее ста лет, изо всех сил пытался рассеять окружавшую его атмосферу ненависти и страха, причем настолько неопределенного, что невозможно распознать и назвать его причину, люди чувствовали одновременно жалость, смутное беспокойство и презрение. Но сила богатства и легковерие горожан были так велики, что предубеждение против Карвена ослабело, особенно после того как перестали исчезать моряки с его кораблей. К тому же, рыская по кладбищам, он начал проявлять крайнюю осторожность, потому что больше его там никто не замечал. Одновременно утихли слухи о страшных воплях, доносившихся с его фермы в Потуксете, и о странных делах, которые там творились. Туда по-прежнему доставляли несоразмерное множество провизии, пригоняли целые стада овец, а в в городской дом привозили цельные туши; однако вплоть до последнего времени, когда Чарльз Вард приступил к изучению бумаг и счетов своего предка, хранившихся в библиотеке Шепли, никому за исключением этого любознательного юноши, потрясенного своими открытиями, не пришло в голову сопоставить поразительное большое число чернокожих рабов, которых Карвен доставлял из Гвинеи вплоть до 1766 года, и ничтожно малое количество чеков, удостоверяющих продажу их работорговцам, чей рынок находился на Большом Мосту, или окрестным плантаторам. Да, страшный прапрадед Чарльза отличался необыкновенной хитростью и изобретательностью — качествами, которые он при необходимости умело использовал.

Но как и следовало ожидать, запоздалые старания Карвена не увенчались успехом. Все продолжали избегать его, никто ему не доверял — уже то, что глубокий старик выглядел как мужчина на пороге сорокалетия, внушало подозрения, — и делец понял, что в конце концов это может обернуться потерей его солидного состояния. Для каких бы тайных целей ни понадобились такие сложные исследования и опыты, они требовали нешуточных расходов, переезд на новое место лишал преимуществ в торговых делах, которых ему удалось здесь добиться, следовательно начинать все с начала где-нибудь в другом городе не имело смысла. Здравый смысл подсказывал, что нужно поддерживать добрые отношения с горожанами, чтобы рассеять окружавшую его атмосферу угрюмого недоброжелательства, подозрительности и страха, не вызывать подозрительных взглядов, шепотков за спиной и желания под любым предлогом избежать его общества. Его очень беспокоили клерки, зарабатывавшие все меньше из-за начавшегося застоя в делах и не уходившие только потому, что никто теперь не хотел брать их на службу; он удерживал своих капитанов и матросов хитростью, привязывал к себе людей каким-либо способом — залогом, заемным письмом или, прознав что-нибудь компрометирующее, шантажом. В этом деле Карвен обнаруживал необыкновенную ловкость. За последние пять лет жизни он выведал множество тайн, которые могли знать лишь давно уже почившие свидетели, и постоянно держал такие секреты наготове.

И тогда хитрый торговец решил предпринять последнюю отчаянную попытку восстановить свое положение в городе. Отшельник по природе, он решил заключить выгодный брак, избрав в жены девушку из уважаемого семейства, чтобы люди не могли больше обходить его дом стороной. Вероятно, желание заключить подобный союз диктовали и более глубокие, недоступные для нас причины; лишь бумаги, найденные через полтора столетия после его смерти, могли дать ключ к разгадке, но ничего определенного никто так и не узнал. Конечно, Карвен сознавал, что обычное ухаживание вызовет только ужас и отвращение, поэтому стал искать подходящую избранницу, на родителей которой мог оказать давление. Это оказалось не так-то легко, поскольку он предъявлял довольно высокие требования относительно красоты, образования и общественного положения. Наконец, купец остановился на единственной дочери лучшего и старейшего из находящихся у него на службе капитанов морских судов, вдовца с безупречной родословной и репутацией, которого звали Джеймс Тиллингест. Кажется, Элайза отличалась всеми вообразимыми достоинствами, кроме одного: она не была богатой наследницей. Капитан Тиллингест полностью находился под влиянием Карвена, и после ужасного приватного разговора, состоявшегося в доме купца с высоким куполом, стоявшем на вершине Павер-Лейн, согласился благословить подобный нечестивый союз.

Элайзе Тиллингест в то время исполнилось восемнадцать лет; она получила наилучшее воспитание, какое мог позволить ее отец при своих стесненных обстоятельствах. Девушка посещала школу Стефана Джексона, что напротив ратуши, прилежно усваивала уроки рукоделия и домоводства от матушки, которая позже, в 1757 году, умерла от оспы. Вышивки, сделанные девочкой в девятилетнем возрасте, можно увидеть в одном из залов Исторического музея на Род-Айленде. После смерти матери Элайза сама вела хозяйство с помощью единственной чернокожей старухи-служанки. Надо думать, вынужденное решение отца вызвало весьма бурные споры с дочерью, но дневники и мемуары о них не упоминают. Известно лишь, что ее помолвка с Эзрой Виденом, молодым штурманом на пакетботе «Энтерпрайз» Кроуфорда, была расторгнута, а брачный союз с Карвеном заключен седьмого марта 1763 года в баптистской церкви в присутствии самого избранного общества, цвета городской аристократии; церемония совершена Сэмюэлем Винсоном-младшим. «Газетт» очень кратко упомянула об этом событии, и в большинстве сохранившихся экземпляров заметка вырезана или вырвана. После долгих поисков Вард нашел единственный нетронутый номер в частном архиве коллекционера и прочел его, забавляясь безлично-галантным стилем того времени:

«Вечером прошедшего понедельника мистер Джозеф Карвен, уважаемый житель нашего Города, Негоциант, сочетался брачными узами с Мисс Элайзой Тиллингест, Дочерью Капитана Джеймса Тиллингеста. Юная дама, обладающая истинными Достоинствами, соединенными с прелестным Обликом, станет украшением брака и составит Счастье своего любящего Супруга».

Содержание писем из собрания Дюфри — Арнольда, найденного Чарльзом Вардом незадолго до предполагаемого первого приступа душевной болезни, в частной коллекции Мелвилла Ф. Петерса с Джордж-стрит, охватывающей интересующий нас и более ранний период, показывает, какое возмущение вызвал у публики этот неравный брак, соединивший столь неподходящую пару. Однако Тиллингесты пользовались неоспоримым влиянием, и дом Джозефа Карвена вновь стали посещать люди, которые при иных обстоятельствах едва ли переступили его порог. Общество не признало Карвена по-настоящему, от чего особенно страдала его жена, но все-таки от него уже не отворачивались как прежде. Странный новобрачный удивил как свою супругу, так и всех окружающих, обращаясь с ней в высшей степени галантно и уважительно. В новом доме на Олни-Корт больше не происходило ничего, внушавшего тревогу, и хотя Карвен часто отлучался на ферму в Потуксете, где его жена так ни разу и не побывала, теперь он больше походил на обычного горожанина. Только один человек относился к нему с открытой враждебностью — молодой корабельный штурман, помолвку которого с Элайзой Тиллингест так внезапно расторгли. Эзра Виден при свидетелях поклялся отомстить, и несмотря на спокойный и в общем мягкий характер, взялся за дело с упорством, продиктованным ненавистью, что не обещало ничего хорошего человеку, отнявшему у него невесту.

Седьмого мая 1765 года родилась единственная дочь купца, Энн. Крестил ее преподобный Джон Грейвз из Королевской церкви, прихожанами которой Карвены стали через некоторое время после свадьбы — своеобразный компромисс между традициями двух родов, относящихся к конгрегационалистам и баптистам. Запись о рождении девочки, как и отметка о регистрации брака, заключенного за два года до появления Энн на свет, в большинстве церковных записей и книг мэрии вымараны, и Чарльз Вард сумел их найти с огромным трудом — после того как узнал о решении вдовы Карвена сменить фамилию и, установив родство с купцом, загорелся страстным желанием выяснить как можно больше о жизни своего неизвестного предка, что в конечном итоге привело к безумию. Свидетельство о рождении Энн попало к нему совершенно случайно, в ходе переписки с наследниками доктора Грейвза, который, покидая свою паству после Революции, ибо был верным сторонником короля, увез дубликаты всех церковных записей. Вард знал, что его прапрабабушка, Энн Тиллингест Поттер, принадлежала к епископальной церкви, поэтому решил обратиться к ним.

Вскоре после рождения дочери, события, по поводу которого Карвен выказал невероятную радость, странную при его обычной сдержанности, таинственный купец решил заказать свой портрет. Он поручил работу жившему тогда в Ньюпорте талантливому художнику — шотландцу по имени Космо Александер, впоследствии получившему известность как первый учитель Джилберта Стюарта. Утверждали, что портрет, отличавшийся необыкновенным сходством, написан на стенной панели в библиотеке дома на Олни-Корт, но в двух дневниках, где есть упоминание о картине, ничего не говорится о ее дальнейшей судьбе.

Сам Джозеф Карвен стал как-то необычно задумчив и почти не покидал ферму на Потуксет-Роуд. Утверждали, что купца ни на миг не оставляло тщательно скрываемое им лихорадочное возбуждение; казалось, он ожидает чего-то невероятно важного, словно вот-вот сделает великое открытие. По всей вероятности, изыскания велись в области химии или алхимии, потому что он перевез на ферму множество книг по этим предметам.

Однако его интерес к благотворительной деятельности не уменьшился, и Карвен не упускал возможности оказать содействие Стефену Хопкинсу, Джозефу Брауну и Бенджамину Весту, пытавшимся оживить культурную жизнь города, уровень которой оставался намного ниже, чем в Ньюпорте, прославившемся своими меценатами. Он помог Дэниэлу Дженксу в 1763 году основать книжную лавку и оставался его неизменным и лучшим клиентом, а также предоставлял денежную помощь испытывающей постоянные трудности «Газетт», которая выходила каждую пятницу в типографии под вывеской с изображением Шекспира. Он горячо поддерживал губернатора Гопкинса против партии Варда, главным оплотом которой считался Ньюпорт, а яркое выступление купца в Хечер-Холле в 1765 году против отделения Северного Провиденса способствовало тому, что предубеждение против него мало-помалу рассеялось. Но Эзра Виден, постоянно следивший за Карвеном, пренебрежительно фыркал, когда при нем упоминали о подобных достойных поступках, и публично заявлял, что это просто маска, служащая для прикрытия дел, более черных, чем глубины Тартара. Мстительный юноша начал тщательно собирать сведения обо всем, что касалось Карвена, и особенно интересовался, что тот делает в гавани и на своей ферме. Виден проводил целые ночи на верфи, держа наготове легкую рыбацкую плоскодонку и увидев свет в окне склада Карвена, плыл за небольшим ботом, который часто курсировал взад-вперед по бухте. Он также вел самое пристальное наблюдение за фермой на Потуксет-Роуд, и однажды его сильно искусали собаки, которых натравила странная индейская чета, которая там прислуживала.

2.

Осенью 1770 года Виден решил, что наступило время действовать, и на сей раз получил широкую поддержку у небезразличных к событиям вокруг таинственного купца горожан; ибо внезапно напряженное ожидание, в котором пребывал Карвен, сменилось радостным возбуждением, и он стал появляться на людях с видом победителя, с трудом скрывающего ликование по поводу блестящих успехов. Казалось, он еле удерживается от того, чтобы всенародно объявить о своих открытиях и великих свершениях, но очевидно необходимость соблюдать тайну не позволяла разделить с ближними счастье триумфа, и он никогда никого не посвящал в причину подобной перемены настроения. Сразу после переезда в новый дом, что произошло, по всей вероятности, в начале июля, Карвен стал повергать людей в удивление, рассказывая вещи, которые могли знать лишь их давным-давно усопшие предки.

Но лихорадочная тайная деятельность Карвена отнюдь не уменьшилась. Напротив, она скорее усилилась — все большее количество его морских перевозок поручалось капитанам, которых он привязывал к себе узами страха, такими же крепкими, как до сих пор боязнь разорения. Он полностью оставил работорговлю, утверждая, что доходы от нее постоянно падают, почти не покидал ферму в Цотуксете; иногда распространялись слухи, что он бывает в местах, откуда можно легко добраться до кладбища, так что многие не раз задумывались над тем, так ли сильно изменились привычки и поведение столетнего купца. Эзра Виден, вынужденный время от времени прерывать слежку, отправляясь в плавание, не мог заниматься этим систематически, но зато обладал мстительным упорством, которого были лишены погруженные в повседневные заботы горожане и фермеры; он еще тщательней чем прежде изучал все, связанное с именем Карвена.

Странные маневры судов зловещего купца не вызывали особого удивления: наступили беспокойные времена, когда едва ли не каждый колонист преисполнился решимости игнорировать условия Сахарного акта, который препятствовал оживленным морским перевозкам. Доставить контрабанду и улизнуть считалась скорее доблестью в Наррагансеттской бухт, и ночная разгрузка недозволенных товаров воспринималась как совершенно обычное дело. Но наблюдая, как с приходом темноты от складов Карвена в доках Таун-стрит один за другим отчаливают лихтеры или небольшие шлюпы, Виден очень скоро проникся убеждением, что его враг старается избежать не только военные кораблей Его Величества. До 1766 года, когда поведение купца впервые резко изменилось, его суда были нагружены большей частью закованными в цепи неграми. Живой груз переправляли через бухту и выгружали на заброшенном клочке берега к северу от Потуксета; затем их отправляли по суше наверх, по почти отвесному склону, к северу на ферму Карвена, где запирали в огромной каменной пристройке с узкими бойницами вместо окон. Но после следующей перемены в его поведении, все пошло по-другому. Прекратился ввоз рабов, и Карвен на некоторое время отказался от ночных вылазок. С наступлением весны 1767 года он избрал новый способ действий. Лихтеры снова регулярно покидали темные, молчаливые доки, но теперь они спускались, проплывая вдоль бухты, очевидно не далее Ненквит-Пойнт, где встречали большие корабли разных типов и перегружали с них неизвестные товары. Потом команда Карвена отвозила их к условленному месту на берегу бухты и переправляла его по суше на ферму, складывая в том же загадочном каменном здании, которое прежде служило для содержания негров. Груз в основном состоял из больших коробок и ящиков, многие из них имели продолговатую форму и вызывали неприятные ассоциации с гробами.

Виден с неослабевающим упорством продолжал наблюдать за фермой, долгое время следил за ней постоянно, как только темнело; не проходило недели, чтобы он не побывал там, избегая лишь ночей, когда свежевыпавший снег мог выдать присутствие соглядатая. Но даже тогда он подбирался как можно ближе по проезжей дороге или по льду протекавшей поблизости речки, чтобы посмотреть, какие следы оставили другие посетители. Отправляясь в плавание, Виден нанимал своего давнего знакомого по имени Элеазар Смит, который заменял его на посту; приятели могли бы рассказать о множестве странных вещей, свидетелями которых они были, и хранили молчание только потому, что понимали: лишние слухи лишь предупредят их врага и сделают дальнейшее наблюдение невозможным. Прежде чем что-либо предпринять, они хотели добыть точные сведения. Вероятно, они узнали немало удивительного, и Чарльз Вард в разговоре с родителями часто сожалел, что Виден позже решил сжечь свои записи. Все факты почерпнуты из довольно невразумительного дневника Элеазара Смита, высказываний других мемуаристов и авторов писем, просто повторявших услышанное от других. По их словам, ферма служила лишь маскировкой, скрывающей беспредельно опасную бездну, мрачные глубины которой недоступны человеческому разуму.

Впоследствии выяснилось, что Видени Смит уже давно знали, что под фермой пролегает целая сеть туннелей и катакомб, где, кроме старого индейца и его жены, томится еще множество живых существ.

Само здание со старинной остроконечной крышей, построенное в середине семнадцатого века, стоит до сих пор. В доме была огромная дымовая труба и восьмиугольные окна с ажурной решеткой. Лаборатория находилась в северной пристройке, где кровля спускалась почти до земли. Ферма стояла в стороне от других построек, и, поскольку там в самое необычное время часто раздавался странный шум, очевидно, существовал доступ в дом через подземные потайные ходы. До 1766 года оттуда то и дело доносилось невнятное бормотание и шепот негров, дикие вопли, сопровождавшиеся странными песнопениями или заклинаниями. Но начиная с этой даты звуки слились в омерзительную и страшную какофонию, в которой выделялся то монотонный монолог несчастных, покорно склонявшихся перед чужой волей, то взрывы бешеной ярости, то диалог, прерываемый угрожающими воплями, задыхающимися просьбами и протестующими криками. Казалось, там собралось множество людей, говоривших на разных языках, которыми владел Карвен, чей резкий урезонивающий, упрекающий или угрожающий голос часто выделялся среди прочих.

Судя по всему, в доме находились зловещий купец, его пленники и стерегущая их охрана. Нередко до Видена иСмита долетали звуки чужой речи, такой необычной, что приятели терялись в догадках, пытаясь определить национальность говорившего, хотя оба побывали во множестве шумных и разноязыких гаванях мира. Но часто им, правда с трудом, удавалось разобрать отдельные слова. Подслушанныедиалоги всегда представляли собой нечто вроде допроса, словно Карвен старался любыми средствами вырвать нужные ему сведения у своих испуганных либо непокорных пленных.

Виден заносил разрозненные отрывки таких разговоров в записную книжку, потому что часто они шли на английском, французском и испанском языках, которые он знал; но ни одна из заметок не сохранилась. Однако он утверждал, что, кроме нескольких бесед, которые затрагивали мрачные преступления, совершенные в прошлом в знатных семействах города, в основном речь шла о различных проблемах истории и других наук, причем часто упоминались какие-то события, случившиеся давным-давно в дальних странах. Однажды, например, некий голос, то поднимаясь до взбешенного крика, то мрачно и покорно отвечал по-французски на вопросы касательно убийства Черного Принца в Лиможе в 1370 году, причем у него старались выпытать, существовала ли некая тайная причина, известная, очевидно, только ему одному. Карвен хотел узнать у пленника (если это действительно пленник), был ли отдан приказ об убийстве из-за Знака Козла, найденного на алтаре в древней римской гробнице, находившейся недалеко от собора, или Черный Человек из Высшего Сбора Вьенны произнес магические Три Слова. Так и не добившись ответа, Карвен применил крайние меры: раздался ужасный вопль, за которым последовало молчание, потом тихий стон и звук падения чего-то тяжелого.

Ни один из подобных допросов приятелям не удалось подсмотреть, потому что окна всегда оставались плотно завешенными. Но однажды, после тирады на незнакомом языке, за стеклом показалась тень, глубоко поразившая Видена: она напомнила ему одну из кукол, увиденных моряком в 1764 году в Хечер-Холле, когда некий человек из Джерментайна (губернаторство Пенсильвания) демонстрировал искусно сделанные механические фигуры, задействованные в представлении, включавшем, как гласила афиша «…вид знаменитого города Иерусалима, храм Соломона, царский престол, прославленные башни и холмы, а также Страсти Нашего Спасителя, что претерпел Он от Сада Гефсиманского до Креста на Горе Голгофе; искуснейший образчик Механических Фигур, достойный Внимания Любопытствующих». Именно тогда престарелая индейская чета, разбуженная шумом, который произвел испуганный соглядатай, с шумом отпрянувший от окна, откуда доносились звуки странной речи, спустила на него собак. После этого случая в доме больше не было слышно разговоров, из чего Виден и Смит сделали вывод, что Карвен переместил свои опыты в подземелье.

О том, что оно действительно существует, свидетельствовало множество фактов. Слабые крики и стоны порой словно вырывались из сплошной скалы в пустых и безлюдных местах; кроме того, в кустах на речном берегу, там, где он круто спускался в долину Потуксета, обнаружили низкую, вверху закруглявшуюся аркой дверь из прочного орехового дерева, окруженную солидной каменной кладкой — очевидно вход в подземелье, проложенное в холме. Виден не мог сказать, когда и как построили катакомбы, но он часто указывал, что рабочих очень легко незаметно доставить сюда по реке. Поистине, Джозеф Карвен находил самое разнообразное применение своей собранной со всего света разношерстной команде!

Во время затяжных дождей весной 1769 года приятели не сводили глаз с крутого склона, надеясь, что сама природа откроет им тайны подземелий, и были вознаграждены за упорство, ибо потоки дождевой воды вынесли в глубокие промоины на склонах огромное количество костей, принадлежащих не только животным, но и людям. Конечно, имелись вполне невинные объяснения такой находке — ведь они скопились вблизи фермы, в местах, где на каждом шагу встречались заброшенные индейские кладбища, но Виден и Смит имели на сей счет собственное мнение.

В январе 1770 года, когда приятели безуспешно пытались решить, чтоделать дальше, если вообще можно что-то предпринять, опираясь на такие разрозненные и неясные свидетельства, произошел инцидент с кораблем «Форталеса». Обозленный прошлогодним поджогом таможенного шлюпа «Либерти» в Ньюпорте, адмирал Веллес, командующий всеми королевским пограничным флотом, проявлял усиленную бдительность по отношению к иностранным кораблям; поэтому военная шхуна Его Величества «Лебедь», под командованием капитана Гарри Леша, однажды ранним утром после недолгого преследования захватила небольшое судно «Форталеса», приписанное к испанскому городу Барселона, которое вел капитан Мануэль Арруда. Согласно судовому журналу, «Форталеса» следовала из Каира в Провиденс. Во время обыска корабля обнаружилось нечто удивительное: его груз состоял исключительно из египетских мумий, получателем значился «Капитан АБВ». который должен был передать эти мумии на лихтер у Ненквит-Пойнт. Капитан Арруда умолчал о подлинном имени получателя, считая вопросом чести соблюдение данного им обещания. Вице-адмиралтейство Ньюпорта, не зная, что предпринять, поскольку, хотя найденное имущество не представляло собой контрабанду, «Форталеса» вошла в бухту тайно, не соблюдая законной процедуры, в конце-концов последовало совету контролера Робинсона и пошло на компромисс, освободив судно, но запретив ему приближаться к Род-Айленду. Впоследствии ходили слухи, что испанский корабль видели в бостонской гавани, хоть он не получал разрешения войти в порт.

Этот необычный инцидент, естественно, вызвал оживленные разговоры в Провиденсе, и мало кто сомневался в существовании связи между странным фрахтом и зловещей фигурой Джозефа Карвена. О его необычных опытах и экзотических субстанциях, которые он выписывал отовсюду, знали все; все подозревали его в странном пристрастии к посещению кладбищ; не надо обладать особенно живым воображением, чтобы связать его имя с отвратительным грузом, который мог предназначаться только ему, и никому другому.

Словно зная, что о нем говорят, Карвен несколько раз как бы случайно упоминал об особой химической ценности бальзама, находимого в мумиях, очевидно полагая, что может представить это дело как совершенно обычное и естественное, но все же впрямую не признавая своей причастности. Виден и Смит, конечно, не питали никаких сомнений относительно предназначения находки, предлагая самые невероятные теории, касающиеся самого Карвена и его чудовищных занятий.

Следующей весной, как и в прошлом году, выпали сильные дожди, и оба приятеля продолжали внимательно наблюдать за берегом за фермой Карвена, где потоки смыли большие участки склона, открыв новые залежи костей. Но каких-либо следов подземных помещений или проходов по-прежнему не было. Однако в селении Потуксет, расположенном милей ниже по реке, там, где она падает по каменным порогам, разливаясь затем в широкую гладь, распространились странные слухи. Там, где затейливые старинные постройки начиная от деревянного мостика словно наперегонки взбирались на вершину холма, где в сонных доках стояли на якоре рыбачьи шлюпы, люди рассказывали о страшных предметах, плывших вниз по течению, которые можно хорошо рассмотреть, когда они скатываются по порогам. Конечно, Потуксет — большая река, протекающая по нескольким густонаселенным районам, где немало кладбищ, а весенние дожди в том году лили не переставая; но удившие у моста рыбаки позже рассказывали, какого страху натерпелись, поймав однажды свирепый взгляд некого странного существа, которое промчалось мимо к спокойному водному зеркалу, расстилавшемуся ниже моста; как замерли от страха, услышав приглушенный крик, изданный другой, почти полностью разложившейся неведомой тварью. Эти слухи немедленно привели Смита (его приятель тогда находился в плавании) к берегу за фермой, где вероятнее всего обнаружить признаки земляных работ. Однако на крутом склоне не оказалось никаких следов туннеля: потоки весенних вод оставили после себя стену земли и вырванный с корнями кустарник, который раньше рос на обрыве. Смит даже принялся рыть наудачу, но вскоре отказался от этой затеи, не надеясь на успех, а может даже опасаясь в глубине души, что добьется цели. Неизвестно, как бы на его месте поступил упрямый и мстительный Виден, не будь он тогда в плавании.

3.

Осенью 1770 года Виден решил, что пришло наконец время рассказать о результатах своих наблюдений. Надо было связать воедино множество фактов, и он нуждался в свидетеле, который мог опровергнуть возможное обвинение в том, что все это — измышления, порожденные ревностью и жаждой мести. Своим главным поверенным он избрал капитана Джеймса Мэтьюсона, командира «Энтерпрайза», который, во-первых, знал его достаточно хорошо, чтобы не усомниться в его правдивости, и во-вторых пользовался уважением и полным доверием горожан. Разговор с капитаном состоялся в комнате на верхнем этаже таверны «Сабина», что близ доков, при нем присутствовал Смит, подтвердивший каждое слово Видена. Рассказ явно произвел огромное впечатление на Мэтьюсона. Как всякий житель Провиденса, капитан питал глубокие подозрения относительно Джозефа Карвена; понадобилось лишь подтвердить их новыми фактами, чтобы они превратились в уверенность. Под конец беседы он стал мрачен и заставил приятелей поклясться в том, что они будут хранить молчание. Он сказал, что конфиденциально передаст полученные сведения десяти самым образованным и влиятельным гражданам Провиденса, выслушает их мнение и последует любым указаниям. Во всяком случае, очень важно держать все в тайне, ибо это не такое дело, с которым могли бы справиться городские констебли. Главное, ни о чем не должна знать легковозбудимая толпа, заявил капитан, иначе в наше и без того беспокойное время может повториться салемское безумие, охватившее людей без малого ста лет назад, и вынудившее Карвена бежать в Провидено.

По мнению Мэтьюсона, в тайну следовало посвятить доктора Бенджамина Веста, чей труд об орбите Венеры снискал ему славу глубокого мыслителя и ученого; преподобного Джеймса Меннинга, президента колледжа, который недавно приехал из Варрена и временно поселился в новом здании колледжа на Кинг-стрит, ожидая завершения работ в доме на холме у Пресвитериал-Лейн; бывшего губернатора Стефена Хопкинса, члена философского общества в Ньюпорте, известного замечательной широтой взглядов; Джона Картера, издателя местной «Газетт»; всех четырех братьев Браун — Джона, Джозефа, Николаса и Мозеса, городских магнатов (Джозеф проявлял большой интерес к науке); старого доктора Джейбза Бовена, большого эрудита, непосредственно знакомого со странными заказами Карвена, и Абрахама Виппла, капитана капера, человека фантастической энергии и храбрости, которого прочили в руководители в случае, если придется прибегнуть к каким-либо активным действиям.

Миссия Мэтьюсона оказалась более чем успешной, ибо, несмотря на то что некоторые из числа избранных им верных людей отнеслись довольно скептически к сверхъестественному аспекту рассказанной Виденом истории, никто не сомневался в необходимости принять тайные и хорошо продуманные меры. Было ясно, что Карвен представляет потенциальную опасность для жизни не только города, но и целой колонии, и его следовало уничтожить любой ценой.

В конце декабря 1770 года группа наиболее уважаемых горожан собралась в доме Стефена Хопкинса и обсудила план предварительных действий. Они внимательно ознакомились с записями, которые Виден передал капитану Мэтьюсону; чтобы засвидетельствовать некоторые детали, пригласили и самого молодого штурмана вместе с его приятелем Смитом. К концу встречи всех охватил непонятный ужас, но его пересилила мрачная решимость, которую лучше остальных выразил громогласный и грубоватый капитан Виппл. Не следует ставить в известность губернатора, ибо законные средства здесь явно недостаточны. Карвен, повелевавший тайными силами, о могуществе которых присутствующие могли только догадываться, не относится к людям, которых можно, не подвергаясь опасности, уведомить, что их присутствие в Провиденсе нежелательно. Он способен принять ответные меры, но даже если этот страшный человек согласится уехать, бремя последствий его тягостного пребывания в городе ляжет на плечи других. Времена тогда были беззаконные, и люди, которые долгие годы служили на королевских таможенных судах, не остановились бы перед любыми жестокостями, если того требовал долг. Карвена нужно застать врасплох в Потуксете, отправив на его ферму большой отряд испытанных в сражениях моряков, и заставить наконец дать исчерпывающие объяснения. Если окажется, что он — безумец, забавляющийся криками и воображаемыми разговорами на разные голоса, то следует его отправить в сумасшедший дом. Если же здесь кроется что-то похуже, если действительно существуют ужасные подземелья, то он и остальные обитатели дома должны умереть. Это нужно сделать без лишнего шума, и даже жена и тесть Карвена не должны ничего знать о причинах и обстоятельствах его гибели.

Пока шло обсуждение таких серьезных мер, в городе произошел случай настолько дикий и необъяснимый, что в течение нескольких дней во всей округе только о нем и говорили. В глухую лунную январскую полночь, когда землю покрывал глубокий снег, в окнах внезапно загорелся свет и показались головы сонных обывателей, которых разбудили ужасающие крики, разнесшиеся эхом вдоль реки и до вершины холма; те, кто жил возле Вейбоссет-Пойнт, видели, как какое-то огромное белое существо лихорадочно барахтается в ледяной воде перед грязной площадью у таверны «Голова турка». Вдали громко лаяли собаки, но сразу умолкли, когда до них долетел шум на улицах встревоженного города. Люди с фонарями и заряженными мушкетами выбегали из домов посмотреть, что происходит, ноих поиски не увенчались успехом. Однако на следующее утро в ледяных заторах у южных опор Большого Моста, между Длинным Доком и винным заводом Эббота, нашли безжизненное обнаженное тело огромного мускулистого мужчины, что стало темой бесконечных догадок и разговоров. Перешептывались между собой в основном люди старшего поколения, а не молодежь, потому что замерзшее лицо с выпученными от ужаса глазами показалось городским старожилам знакомым. Старики, дрожа от страха, обменивались беглыми замечаниями: каким бы невероятным это ни казалось, но в застывших искаженных чертах угадывалось сходство с человеком, который умер пятьдесят лет назад!

Эзра Виден оказался среди тех, кто обнаружил тело; припомнив, как бешено лаяли прошлой ночью псы, он прошел вдоль Вей-Боссет-Стрит и по мосту Мадди Док, откуда исходили крики. Молодой штурман шагал, направляемый каким-то странным предчувствием, и потому не удивился, заметив на снегу там, где кончался жилой район, и улица переходила в дорогу на Потуксет, любопытные свидетельства, проливавшие дополнительный свет на случившееся. Обнаженного гиганта преследовали собаки и несколько человек, обутых в сапоги; кроме того, здесь явно обозначились следы возвращающихся животных и их хозяев. Видимо, они отказались от погони, не желая слишком приближаться к городу. Виден зловеще улыбнулся и, желая довести дело до конца, добрался до места, откуда шли следы. Они, как и ожидалось, привели моряка к потуксетской ферме Джозефа Карвена. Эзра много дал бы за то, чтобы двор перед домом не был так сильно истоптан. Но он не хотел рыскать у фермы среди бела дня, чтобы не выдать себя. Доктор Бовен, которому Виден поторопился доложить об увиденном, вскрыл странный труп и обнаружил аномалии, поставившие его в тупик. Органы пищеварения гиганта находились в зачаточном состоянии — желудок и кишечник выглядели так, будто он ни разу не ел; кожа походила на грубую и в то же время рыхлую дерюгу — явление, которое доктор никак не мог объяснить. Находясь под впечатлением распускаемых стариками слухов о том, что мертвец как две капли похож на давно почившего кузнеца Дэниэла Грина, чей правнук, Аарон Хоппин, служил суперкарго на одном из кораблей, принадлежащих Карвену, Виден принялся, словно между прочим, расспрашивать людей, пока не узнал, где похоронен Грин. Той же ночью группа из пяти человек отправилась на заброшенное Северное кладбище, что напротив Херренден-Лейн, и раскопала могилу. Как они и ожидали, она оказалась пустой.

Тем временем разносчиков почты предупредили, что следует задерживать корреспонденцию, адресованную Джозефу Карвену. Незадолго до того, как нашли обнаженный труп неизвестного, капитану Мэтьюсону доставили письмо из Салема, отправленное страшному купцу от некоего Джедадии Орна, которое заставило призадуматься всех, кто участвовал в заговоре. Некоторые отрывки из послания переписали и с тех пор документ хранился в семейном архиве, где его и нашел Чарльз Вард:

«Мне доставляет изрядное удовольствие известие, что Вы продолжаете свои штудии Древних Материй известным Вам способом; и я полагаю, что мистер Хатчинсон в городе нашем Салеме добился, увы, не больших успехов. Разумеется, когда Хатчинсон воссоздал Целое из того, что мы сумели собрать лишь в малой части, ничего, кроме ожившей Монструозности не вышло. То, что Вы послали, не возымело нужного Действия либо из-за того, что Некоей Вещи недоставало, либо тайные Слова я неправильно произнес, а Вы неверно записали. Без Вас обречен я на Неудачу. Я не обладаю Вашими знаниями в области Материй Химических, дабы следовать указаниям Бореллия, и не могу должным образом разобраться в Книге VII «Некромоникона», Вами рекомендованной. Но хотел бы я, чтобы Вы припомнили, что было нам сказано относительно соблюдения Осторожности в том, Кого мы вызывать станем, ибо ведомо Вам, что записал мистер Метер в Маргиналиях, и Вы сами можете судить, насколько верно сия ужасающая Вещь изложена. Вновь и вновь говорю Вам: не вызывайте Того, кого не сможете покорить воле своей. Под сими словами подразумеваю я Того, кто сможет в свою очередь обрушить на Вас такие Силы, против которых окажутся бесполезны Ваши самые мощные инструменты и заклинания. Проси меньшего, ибо Великий может не пожелать дать тебе Ответа, и в его власти окажешься не только ты, но и много большее. Я ужаснулся, прочитав, что Вам известно, что держал Бен Заристнатмик в Сундуке Черного Дерева, ибо догадался, Кто сказал Вам об этом. И снова обращаюсь с просьбой писать мне на имя Джедадии, но не Саймона. В нашем Обществе человек не может жить так долго, как ему вздумается, и Вам известен мой замысел, согласно которому я вернулся под видом собственного Сына. С нетерпением дожидаюсь, когда Вы познакомите меня с тем, что Черный Человек узнал от Сильвануса Коцидиуса в Склепе под Римской Стеной, и буду чрезвычайно обязан Вам, если Вы пришлете мне на время Манускрипт, Вами упомянутый».

На мрачные мысли наводило и другое, неподписанное письмо, отправленное из Филадельфии, особенно следующий отрывок:

«Я принимаю во внимание Вашу просьбу отправлять 3аказы только на Ваших судах, но не всегда могу знать определенно, когда ожидать их. В том, что касается упомянутого Предмета, я требую еще только одной вещи, но хочу удостовериться, что понял Вас с полной точностью. Вы ставите меня в известность, что ни одна Часть утеряна быть не должна, если мы желаем наилучшего Эффекта, но Вам, несомненно, известно, как трудно оставаться в том уверенным. Изрядный Риск и непомерная Тяжесть грузить Гроб целиком, в Городе же (то есть в церквах святого Петра, святого Павла, святой Марии или собора Иисуса Христа) сие вообще не представляется возможным. Но я знаю, чего недоставало тем, кого воссоздали в Октябре, и сколько живых Образцов пришлось Вам сотворить, прежде чем нашли Вы в году 1766 верную Методу, и буду преданным последователем Вашим во всех сих Материях. С нетерпением ожидаю Вашего Брига, о коем ежедневно справляюсь на Верфи мистера Биддля».

Третье подозрительное письмо написано на неизвестном языке. В дневнике Смита, найденном Чарльзом Вардом, неумело скопирована часто повторяющаяся комбинация букв; авторитетные ученые из Университета Брауна объявили, что это амхарский (или абиссинский) алфавит, но сам текст расшифровать не смогли.

Ни одно из посланий Карвену доставлено не было; кроме того, исчезновение из Салема примерно в то же время Джедадии Орна показывает, что заговорщики из Провиденса предприняли тайные меры. Руководимое доктором Шиппеном Историческое общество в Пенсильвании получило письмо, которое сообщало о присутствии в Филадельфии некоего опасного субъекта. Но чувствовалась необходимость в более решительных действиях, и группы смелых моряков, дав друг другу обет верности, тайно собирались по ночам на верфях и складах Брауна. Медленно но верно разрабатывался план, призванный не оставить и следа от зловещих тайн Джозефа Карвена.

Несмотря на все предосторожности, купец проявлял несвойственное ему беспокойство, словно чуял, что против него зреет заговор. Его экипаж постоянно сновал между городом и дорогой на Потуксет, и мало-помалу с него сошла маска притворной веселости, с помощью которой он в последнее время пытался бороться со сложившимся против него предубеждением. Его ближайшие соседи Феннеры однажды ночью заметили яркий луч света, вырывающийся из отверстия в крыше загадочного каменного здания с высокими и необычайно узкими окнами; они немедленно уведомили Джона Брауна из Провиденса о необычном происшествии. Мистер Браун, руководитель тщательно отобранной группы, собиравшейся покончить с Карвеном, ответил, что вскоре будут приняты решительные меры. Он счел это необходимым, ибо понимал, что невозможно скрыть от семейства Феннеров давно готовящийся налет на ферму, и объяснил его тем, что, как стало известно, зловещий купец — шпион ньюпортских таможенников, к которым питали явную или тайную вражду все шкиперы, торговцы и фермеры в округе Провиденс. Неизвестно, поверили или нет подобной хитрости соседи Карвена, видевшие на его участке так много странных вещей, но во всяком случае, они без колебаний приписывали самые ужасные грехи человеку, поведение которого внушало тревогу своей необычностью. Мистер Браун поручилим наблюдать за фермой и сообщать ему обо всем, что там происходит.

4.

Опасение, что Карвен о чем-то подозревает и намеревается предпринять нечто особенное, — доказательством тому служил странный луч света, уходящий в небо, — наконец ускорило акцию, с великой тщательностью подготовленную почтенными жителями Провиденса. Как записано в дневнике Смита, в десять часов вечера в пятницу двенадцатого апреля 1771 года, в большом зале таверны Тарстона «Золотой лев» на Вейбоссет-Пойнт, напротив моста, собралось около сотни вооруженных моряков. Кроме командира отряда Джона Брауна, здесь присутствовало несколько влиятельных персон: доктор Бовен с набором хирургических инструментов; президент Меннинг, оставивший дома свой знаменитый парик (самый большой в колонии), на что все сразу обратили внимание; губернатор Хопкинс, закутанный в темный плащ, в сопровождении брата Эйзы, опытного морехода, которого он в последний момент посвятил в тайну с разрешения остальных; Джон Картер, Мэтьюсон и капитан Виппл, который и должен был руководить набегом на ферму. Некоторое время эти уважаемые в городе люди совещались отдельно в задней комнате, затем капитан Виппл вышел в зал, чтобы снова взять обет молчания с собравшихся моряков и датьим последние указания. Элеазар Смит находился с прочими руководителями заговора в задней комнате, ожидая прибытия Эзры Видена, которому поручили следить за Карвеном и сообщить, как только зловещий купец отправится на ферму.

Примерно в десять тридцать тишину нарушил шум, производимый экипажем Карвена на Большом Мосту, потом звуки донеслись уже с улицы за мостом. Тут и без сигнала Видена стало ясно: человек, обреченный всеми на смерть, отправился в последний в своей жизни путь для свершения мерзостного полуночного колдовства. Несколько мгновений спустя, когда едва слышный стук колес уже долетал с моста у Мадди-Док, появился Виден; заговорщики молча выстроились на улице перед таверной в боевом порядке, взвалив на плечи кремневые мушкеты, охотничьи ружья и гарпуны. Эзра и Смит присоединились к отряду во главе с Випплом, рядом с ними шли капитан Эйза Хопкинс, Джон Картер, президент Меннинг, капитан Мэтьюсон и доктор Бовен; к одиннадцати часам подошел Мозес Браун, который не присутствовал на предыдущем собрании, проходившем в той же таверне. Именитые горожане и сотня моряков, сосредоточенные, полные мрачной решимости, без промедления пустились в долгий путь, По мере приближения к цели их охватывало все большее волнение. Вот уже позади остался Мадди-Док; теперь они шагали по плавному подъему Броуд-стрит к дороге на Потуксет. Пройдя церковь Элдер Сноу, некоторые из моряков оглянулись, чтобы бросить прощальный взгляд на Провиденс, чьи улицы и дома раскинулись под морем по-весеннему рано выглянувших звезд. Лес черных силуэтов мансард и остроконечных крыш тянулся вверх; со стороны бухты, что к северу от моста, тихо веял соленый морской бриз. Отражаясь в водах реки, по небу плыла Вега; она поднималась над вершиной холма, где сплошную темную линию деревьев разрывала крыша недостроенного здания колледжа. У его подножия, вдоль узких, идущих вверх по склону дорог, дремал древний город, старый Провидено, во имя безопасности и процветания которого надо было стереть с лица земли гнездо чудовищных и богопротивных преступлений.

Через час с четвертью отряд, точно по плану, прибыл к Феннерам, которые сообщили последние новости о Карвене. Он приехал на свою ферму примерно тридцать минут назад, и вскоре в небо на несколько мгновений поднялся странный сноп света, хотя видимые им окна, как обычно и бывало в последнее время, оставались темными. Когда свидетели делились своими наблюдениями, над домом вновь поднялось ослепительное сияние, протянувшись к югу, и все убедились в том, что здесь действительно происходят страшные, противные законам природы чудеса. Капитан Виппл приказал отряду сформировать три группы: двадцать человек под началом Элеазара Смита направятся охранять место возможной высадки верных Карвену людей на случай, если к купцу прибудет подкрепление, и их призовут их на помощь лишь при крайних обстоятельствах; еще двадцать под командованием капитана Эйзы Хопкинса прокрадутся по речной долине за дом и разрушат топорами или взрывом пороха тяжелую низкую дверь орехового дерева на высоком крутом берегу; остальным надлежало окружить здание и все службы. Последнюю группу Виппл разделил: треть людей капитан Мэтьюсон поведет к таинственному каменному строению с узкими окнами; столько же последуют за Випплом внутрь дома, а оставшиеся замкнут кольцо вокруг фермы и дождутся сигнала.

Те, кто должны находиться на берегу реки, взорвут дверь по свистку и будут сторожить вход, чтобы захватить любое живое существо, которое попытается вырваться наружу. Услышав два свистка, они должны проникнуть вглубь подземелья, и либо сразиться там с врагами, либо присоединиться к остальным нападающим. Стоящие у каменного здания по тем же сигналам должны вначале взломать входную дверь, а затем спуститься по проходу внутрь строения и помочь своим товарищам в подземелье. Последний сигнал — три свистка — вызовет резервные силы, охраняющие подступ к ферме. Они тоже разделятся — одни войдут в подземные помещения через дом, другие проникнут в пещеры через каменное здание. Капитан Виппл не сомневался в существовании катакомб и составил план, исходя из этого. У него имелся боцманский свисток, издававший необычайно сильный и пронзительный звук, — сигналы наверняка услышит каждый. Они могут не дойти лишь до резервной группы у реки, и в случае необходимости придется кого-нибудь туда послать. Мозес Браун и Джон Картер отправились на берег вместе с Хопкинсом, а президент Меннинг должен был оставаться с капитаном Мэтьюсоном у каменного строения. Доктор Бовен и Эзра Виден входили в подразделение Виппла, которому надлежало начать штурм дома сразу, как только прибудет посланный от капитана Хопкинса и сообщит о готовности людей у реки. Тогда командир отряда подаст сигнал — один громкий свисток, и все группы одновременно начнут штурм с трех сторон. В начале второго они покинули Феннеров: одни направились к побережью, где ожидалась высадка противника, другие — в долину реки, к двери, ведущей в подземелье, а третьи, разделившись, двинулись к ферме Карвена.

Элеазар Смит, сопровождавший резервную береговую группу, пишет в своем дневнике, что прибыли они к месту назначения без всяких происшествий и долго ждали у крутого склона, спускавшегося к бухте; тишину нарушил неясный звук, напоминавший свисток, затем он услышал свирепое рычание, крики и взрыв, который кажется раздался там же. Позже одному из моряков показалось, что он различил отдаленные мушкетные и ружейные выстрелы, а некоторое время спустя, пишет Смит, он почувствовал, как все вокруг заходило ходуном и даже воздух содрогнулся от неких страшных громовых слов, произнесенных неведомым гигантским существом. Только перед самым рассветом до них добрался измученный посыльный с дико блуждающим взглядом; одежда его источала ужасающее зловоние. Он велел бесшумно расходиться по домам, никогда не упоминать о событиях нынешней ночи и вообще забыть о них и создании, называвшем себя Джозефом Карвеном. Вид этого человека убеждал лучше всяких слов. И хотя он был обычным матросом, имевшим множество друзей, в нем произошла какая-то непонятная перемена: что-то надломилось в душе, и с тех пор он всегда избегал людей. Встретив позже остальных заговорщиков, побывавших в самом гнезде неведомых ужасов, члены береговой группы увидели, что с ними случилось то же самое. Каждый из них, казалось, утратил частицу своего естества, увидев и услышав нечто невыносимое для людских ушей и глаз, и чудовищные воспоминания преследовали их до самой смерти. Они никогда ни о чем не рассказывали, ибо инстинкт самосохранения — самый примитивный из человеческих инстинктов — заставляет нас замереть перед лицом страшного и загадочного. Невыразимый ужас, поразивший единственного добравшегося до берега гонца, передался и им, навеки запечатавих уста. Они почти ничего не рассказывали об обстоятельствах набега, и дневник Элеазара Смита — единственное свидетельство ночного похода отряда, который в ту весеннюю звездную ночь вышел из таверны «Золотой лев».

Однако Чарльз Вард отыскал косвенные сведения об экспедиции в письмах Феннеров, которые нашел в Нью-Лондоне, где по его сведениям проживала другая ветвь семейства. Соседи Карвена, наблюдавшие из окон своего дома за обреченной фермой, заметили, как туда шли группы вооруженных людей, ясно слышали бешеный лай собак купца, за которым последовал пронзительный свисток — сигнал к штурму. После него из каменного здания во дворе фермы в небо вновь вырвался яркий луч света, и сразу же после быстрой трели второго свистка, призывавшего все группы на приступ, послышалась слабая россыпь мушкетных выстрелов, почти заглушенная чудовищным воплем и рычанием. Никакими описаниями не передать весь ужас этого крика: услышав его, мать Люка Феннера лишилась чувств. Потом, немного потише, прозвучал еще один вопль, он сопровождался глухими выстрелами из ружей и мушкетов, затем оглушительным взрывом, причем звук шел со стороны реки. Примерно через час собаки, словно испуганные чем-то, стали пронзительно лаять, послышался глухой подземный гул — и пол в доме Феннеров так задрожал, что покачнулись свечи, стоявшие на каминной доске. По комнате распространился сильный запах серы, а отец Люка заявил, что услышал третий сигнал, призывающий на помощь, хотя другие члены семьи ничего не уловили. Новые залпы мушкетов сопровождались глухим гортанным криком, не таким пронзительным, как прежде, но еще более ужасным. Точнее, он напоминал злобное бульканье или кашель, и назвать его криком можно лишь потому, что он продолжался очень долго. Любой, самый громкий рев легче вынести, чем эти ужасные монотонные звуки.

Внезапно там, где стояла ферма Карвена возникла какая-то странная горящая фигура и послышались отчаянные крики пораженных страхом людей. Затрещали мушкеты, и она рухнула на землю. Но за ней появилась вторая, тоже охваченная пламенем. Человеческие голоса едва различались в поднявшемся оглушительном шуме, но Феннер пишет, что ему удалось разобрать несколько слов, исторгнутых чудовищем в лихорадочно-безнадежной попытке спастись: «Всемогущий, защити паству свою». После нескольких выстрелов упало и оно. Наступила тишина, которая длилась примерно три четверти часа. Потом маленький Артур Феннер, младший брат Люка, крикнул, что видит, как от проклятой фермы поднимается к звездам «красный туман». На это обратил внимание только ребенок, но Люк отмечает одно весьма любопытное совпадение — трех кошек, сидевших вместе с ними в комнате, в тот момент охватил необъяснимый страх: на выгнутых в панике спинках шерсть поднялась дыбом.

Через пять минут подул ледяной ветер, и воздух наполнился таким нестерпимым зловонием, что только свежий морской бриз помешал почувствовать его группе заговорщиков на берегу, и тем немногим из жителей селения Потуксет, кто еще бодрствовал. Никогда прежде Феннерам не приходилось ощущать подобный запах; миазмы вызывали какой-то непонятный, навязчивый страх, гораздо сильнее того, что испытывает человек, находясь на кладбище у раскрытой могилы. Затем прозвучал зловещий голос, который никогда не забудет каждый, кто имел несчастье его услышать. Словно вестник гибели, прогремел он с неба, а когда эхо замерло, в окнах задрожали стекла. Голос был низким и музыкальным, сильным, подобно звукам органа, но зловещим, как тайные книги арабов. Никто не мог сказать, что он произнес, ибо говорил он на незнакомом языке, но Люк Феннер попытался записать услышанное: «Деесмеес — джесхет-бонедосефедувема-энттемосс». До 1919 года странная запись казалась бессмысленной, однако когда ее увидел Чарльз Вард, юноша побелел как полотно, ибо узнал слова, которые Мирандола определил как самое страшное заклинание, употребляемое в черной магии.

Этому дьявольскому зову со стороны фермы Карвена ответил целый хор отчаянных криков, без сомнения человеческих, после чего к зловонию примешался новый, такой же нестерпимо едкий запах. К воплям присоединился ясно различимый вой, то громкий, то затихающий, словно горло неизвестного существа время от времени сводил спазм. Иногда он становился почти членораздельным, хотя никто не сумел различить слов, а иногда переходил в страшный истерический смех. Потом раздался рев ужаса, который вырвался из человеческих глоток, крик леденящего кровь безумия, прозвучавший ясно и громко, хотя, вероятно, исходил из самых глубин подземелья. Затем воцарились тишина и полный мрак. Затмевая звезды, к небу поднялись клубы густого дыма, несмотря на то, что не было видно никаких следов пожара и как стало ясно утром, ни одну постройку на ферме Карвена не повредили.

Незадолго до рассвета двое в источающей чудовищное стойкое зловоние одежде постучались к Феннерам и попросили у них кружку рома, за который очень щедро заплатили. Один из гостей сказал, что с Джозефом Карвеном покончено и что им ни в коем случае не следует упоминать о событиях нынешней ночи. Как ни самонадеянно прозвучал приказ, в нем ощущалось нечто, не позволявшее ослушаться, словно он исходил от какой-то высшей власти, обладающей страшной силой; поэтому об увиденном и услышанном Феннерами в ту ночь рассказывают лишь случайно сохранившиеся письма Люка, которые он просил уничтожить по прочтении. Вероятно, только необязательность коннектикутского родственника, которому адресовались послания, — ведь в конце-концов они уцелели, — не позволила вычеркнуть роковое событие из истории города, как желал бы каждый его участник. К полученным сведениям Чарльз Вард мог добавить еще одну деталь, о которой узнал после долгих расспросов жителей Потуксета об их предках. Старый Чарльз Слокум, всю жизнь проживший здесь, поделился странным слухом. Его дед когда-то рассказывал, что в поле, недалеко от селения, через неделю после того, как объявили о смерти Джозефа Карвена, нашли обуглившееся изуродованное тело. Разговоры об этом долго не умолкали, потому что труп, правда сильно обгоревший, не принадлежал ни человеку, ни какому-либо животному, знакомому жителям Потуксета или описанному в книгах.

5.

Ни один из героев ночного похода не проронил ни слова о случившемся, и все подробности, дошедшие до нас, сообщены теми, кто не участвовал в сражении. Поразительна тщательность, с которой непосредственные участники штурма избегали малейшего упоминания о скользком предмете.

Восемь моряков погибли, но хотя их тела не передали семьям, родные удовольствовались историей о столкновении с таможенниками. Той же причине приписывались и многочисленные раны, тщательно забинтованные доктором Джейбзом Бовеном, который сопровождал отряд. Труднее всего оказалось придумать объяснение странному запаху, которым пропиталась одежда участников штурма, — об этом говорили в городе несколько недель. Из тех, кто командовал группами, самые тяжелые ранения получили капитан Виппл и Мозес Браун; письма жен, отправленные родственникам, говорят о том, в какое отчаяние пришли женщины, когда пострадавшие решительно запретили им прикасаться к повязкам и менять их. Участники нападения на ферму Карвена как-то сразу постарели, стали раздражительными и мрачными. К счастью, все они были сильными, привыкшими действовать в самых тяжелых условиях и, кроме того, искренне религиозными людьми, ортодоксами, не признававшими никаких отклонений от привычных им понятий и норм. Умей они глубже задумываться над пережитым и обладай более развитым интеллектом, они бы возможно серьезно заболели. Тяжелее всего пришлось президенту Меннингу, но и он сумел преодолеть мрачные воспоминания, заглушая их молитвами. Каждый из этих незаурядных людей сыграл в будущем важную роль. Двенадцатью месяцами позже капитан Виппл возглавил восставшую толпу, которая сожгла таможенное судно «Теспи», и в таком поступке можно усмотреть желание навсегда избавиться от ужасных образов, отягощавших его память, заслонив их другими воспоминаниями.

Вдове страшного купца отослали запечатанный свинцовый гроб странной формы, очевидно найденный на ферме, где его приготовили на случай необходимости; в нем, как ей сказали, находилось тело мужа. Женщине объявили, что он убит в стычке с таможенниками, подробностей которой ей лучше не знать. Больше никто ни словом не обмолвился о кончине Джозефа Карвена, и Чарльз Вард имел в своем распоряжении всего один неясный намек, на котором построил свою теорию. Даже не намек — лишь тонкую ниточку: подчеркнутый дрожащей рукой отрывок из конфискованного послания Джедадии Орна к Карвену, которое частично переписано почерком Эзры Видена. Копия найдена у потомков Смита, и можно лишь гадать, отдал ее Виден своему приятелю, когда все закончилось, как объяснение случившихся с ними страшных вещей, либо, что более вероятно, письмо находилось у Смита еще до ночных событий, и он выделил фразы собственной рукой. Вот какое место отмечено в письме:

«Вновь и вновь говорю Вам: не вызывайте Того, кого не сможете покорить воле своей. Под сими словами подразумеваю я Того, кто сможет в свою Очередь призвать против Вас такие Силы, против которых окажутся бесполезны Ваши самые мощные инструменты и заклинания. Проси меньшего, ибо Великий может не пожелать дать тебе Ответа, и в его власти окажешься не только ты, но и много большее».

Размышляя о том, каких невыразимо ужасных союзников мог вызвать силами магии Карвен в минуту отчаяния, Чарльз Вард задавался вопросом, действительно ли его предок пал от руки одного из граждан Провиденса.

Влиятельные люди, руководившие штурмом фермы Карвена, приложили все силы для того, чтобы стереть всякие воспоминания о нем из памяти людей и анналов города. Вначале они действовали не так решительно и позволили вдове погибшего, его тестю и дочери оставаться в полном неведении относительно истинного положения дел, но капитан Тиллингест, человек неглупый и проницательный, вскоре узнал достаточно, чтобы ужаснуться и потребовать от дочери возвращения девичьей фамилии. Он приказал сжечь книги покойного вместе с оставшимися после него бумагами, и стереть надпись с надгробия на могиле зятя. Он хорошо знал капитана Виппла и, вероятно больше, чем кто-либо иной узнал от бравого моряка о последних минутах колдуна, заклейменного вечным проклятием.

С этого времени строго запрещалось даже упоминать имя Карвена, было приказано уничтожить касающиеся его записи в городских анналах и заметки в местной газете. Подобные меры сравнимы разве что с табу, наложенным на творчество Оскара Уальда, остававшееся в силе целых десять лет после его осуждения, или с судьбой грешного короля Ранагура из фантазии лорда Дансени, в которой боги не только прекратили его существование, но сделали так, что он вообще никогда не появлялся на свет.

Миссис Тиллингест, как стала называться вдова Карвена после 1772 года, продала дом на Олни-Корт и жила вместе с отцом на Повер-Лейн до самой смерти, последовавшей в 1817 году. Ферма в Потуксете, которую люди продолжали избегать, с годами ветшала и, казалось, пришла в запустение с невиданной быстротой. В 1780 году здесь оставались только каменные и кирпичные здания, а к 1800 году даже они превратились в груду развалин. Никто не осмеливался пробраться через разросшийся на берегу реки кустарник к тому месту, где могла скрываться потайная дверь, никто не попытался нарисовать в воображении во всех чудовищных подробностях картину гибели Джозефа Карвена, которого лишь смерть спасла от ужасов, вызванных им самим.

И только дородный капитан Виппл, как утверждали любители прислушиваться к тому, что не предназначено для чужих ушей, время от времени бормотал себе под нос не совсем понятные слова: «Чума его возьми… если уж вопишь, так не смейся… Можно подумать, проклятый мерзавец приготовил напоследок главную хитрость. Клянусь честью, надо было сжечь его дом».

Глава 3. ПОИСК И ВОПЛОЩЕНИЕ

1.

Как уже говорилось, Чарльз Вард только в 1918 году узнал о своем тайном предке. Неудивительного, что он тотчас же проявил живейший интерес ко всему, относящемуся к этому таинственному человеку, каждая забытая подробность жизни которого стала для Чарльза чрезвычайно важной, ибо в нем самом текла кровь Джозефа Карвена. Да и всякий специалист по генеалогии, наделенный живым воображением и преданный своей науке, не преминул бы в подобном случае начать систематический сбор данных.

Свои первые находки он не пытался держать в тайне, так что доктор Лайман даже колебался, считать ли началом безумия молодого человека момент, когда он узнал о своем родстве с Карвеном, или отнести его к 1919 году. Он обо всем рассказывал родителям, — хотя матери не доставило особого удовольствия известие, что среди ее предков есть такой субъект, как Карвен, — и работникам музеев и библиотек, куда постоянно ходил. Обращаясь к владельцам частных архивов с просьбой ознакомить его с документами, он не скрывал своей цели, разделяя их несколько насмешливое и скептическое отношение к авторам старых писем и дневников. Он не раз говорил, как ему хочется разобраться в том, что в действительности произошло полтораста лет назад на потуксетской ферме, местоположение которой он тщетно пытался отыскать, и какой реальный человек скрывается за легендой, в которую молва превратила Джозефа Карвена.

Получив в свое распоряжение дневник Смита и его архив, обнаружив там письмо Джедадии Орна, юноша решил посетить Салем, чтобы выяснить, как провел Карвен молодость и с кем был там связан, что он и сделал во время пасхальных каникул в 1919 году. Чарльза очень любезно приняли в Института Эссекса, который юноша уже не раз посещал ранее, когда заезжал в этот очаровательный романтический старый город с полуобвалившимися пуританскими фронтонами и прижавшимися друг к другу остроконечными кровлями; здесь он нашел множество данных о предмете своего исследования. Вард узнал, что его отдаленный предок родился в Салем-Виллидже, ныне Денвере, в семи милях от города, восемнадцатого февраля (по старому стилю) 1662 или 1663 года; что он удрал из дому в возрасте пятнадцати лет, стал моряком, вернулся только через девять лет, причем приобрел речь, одежду и манеры английского джентльмена, и осел в Салеме. В эту пору он почти прекратил общение с семьей, посвятив большую часть времени изучению невиданных здесь прежде книг, которые приобрел в Европе, и проведению химических опытов с веществами, привезенными на кораблях из Англии, Франции и Голландии. Иногда он совершал обходы окрестных поселений, что стало предметом пристального внимания со стороны местных жителей, которые связывали его экскурсии со слухами о таинственных кострах, пылавших ночами на вершинах холмов, и постоянно втихомолку об этом судачили.

Единственными близкими друзьями Карвена считались некие Эдвард Хатчинсон из Салем-Виллиджа и Саймон Орн из Салема. Часто видели, как он беседовал с ними о городских делах, приятели нередко посещали друг друга. Дом Хатчинсона стоял почти в самом лесу и заслужил дурную репутацию среди достойных людей, ибо по ночам оттуда доносились странные звуки. Говорили, что к нему являются не совсем обычные посетители, а окна комнат часто светятся разным цветом. Большие подозрения вызывало и то, что он знал слишком много о давно умерших людях и полузабытых событиях. Эдвард сбежал, когда началась знаменитая салемская охота на ведьм, и более о нем никто не слышал. Тогда же город покинул сам Джозеф Карвен, но вскоре выяснилось, что он обосновался в Провиденсе. Саймон Орн прожил в Салеме до 1720 года, но его неестественно юный облик при почтенном возрасте стал привлекать всеобщее внимание. Тогда он бесследно исчез, однако тридцать лет спустя в город приехал его сын, похожий на отца как две капли воды, и предъявил свои права на наследство. Его претензии удовлетворили, ибо он представил документы, написанные хорошо известным почерком Саймона. Джедадия Орн продолжал жить в Салеме вплоть до 1771 года, когда письма от уважаемых граждан Провиденса, адресованные преподобному Томасу Бернарду и некоторым другим влиятельным в городе лицам, привели к тому, что Джедадию без лишнего шума отправили в неведомые края.

Некоторые документы, где речь шла о весьма странных вещах, Вард смог получить в Институте Эссекса, судебном архиве и в записях, хранившихся в Ратуше. По большей части, они содержали самые обычные данные, — названия земельных участков, торговые счета и тому подобное, — но среди них попадались бумаги с более интересными сведениями; Вард нашел три или четыре бесспорных указания на то, что его непосредственно интересовало. В протоколах процессов о колдовстве упоминалось, что некий Хепзиба Лоусон десятого июля 1692 года в суде Ойера и Терминена присягнул перед судьей Хеторном в том, что «сорок ведьм и Черный Человек имели обыкновение устраивать шабаш в лесу за домом мистера Хатчинсона», а некая Эмити Хоу заявила на судебном заседании от восьмого августа в присутствии судьи Джедни: «…в ту Ночь Дьявол отметил своим Знаком Бриджит С., Джонатана Э., Саймона О., Деливеренс В., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитейбл К. и Дебору В.».

Имелся также каталог книг с устрашающими названиями из библиотеки Хатчинсона, найденный после его исчезновения, и незаконченный зашифрованный манускрипт, написанный его почерком, который никто не смог прочесть. Вард заказал фотокопию последней рукописи и сразу же после ее получения стал заниматься расшифровкой. К концу августа он трудился над ней особенно интенсивно, почти не отрываясь от работы, и впоследствии из его слов и поступков можно сделать вывод, что в октябре либо ноябре он наконец нашел ключ к шифру. Но сам юноша никогда не говорил о том, удалось ему добиться успеха или нет.

Еще более интересным оказался материал, касающийся Орна. Варду понадобилось совсем немного времени, чтобы доказать, что Саймон и тот, кто объявил себя его сыном, в действительности — одно лицо. Как писал Орн приятелю, вряд ли было разумно при его обстоятельствах слишком долго жить в Салеме, поэтому он провел тридцать лет за пределами родного города и вернулся за своей собственностью уже как представитель нового поколения. Соблюдая все предосторожности, Орн тщательно уничтожил большую часть своей корреспонденции, но люди, которые занялись его делом в 1771 году, сохранили несколько документов и писем, вызвавших их недоумение. Там содержались загадочные формулы и диаграммы с надписями, сделанными рукой Орна и другим почерком, которые Вард тщательно переписал или сфотографировал, а также в высшей степени таинственное письмо, без всякого сомнения написанное, как стало ясно после его сличения с некоторыми уцелевшими отрывками в городской книге актов, рукой Джозефа Карвена.

Очевидно, письмо составлено раньше конфискованного послания Орна. По содержанию Вард установил дату его написания — несколько позднее 1750 года. Небезынтересно привести его текст целиком как образец стиля человека, внушавшего страх современникам, чья жизнь полна нераскрытых тайн. К получателю письма автор обращается как к Саймону, но это имя постоянно перечеркивается. (Вард не смог определить кем, Карвеном или Орном.)

«Провиденс, 1 мая.

Брат мой!

Приветствую Вас, мой достоуважаемый старинный друг, и да будет вечно славен Тот, кому мы служим, дабы овладеть абсолютной властью. Я только что узнал нечто, любопытное также для Вас, касательно Границы Дозволенного и того, как поступать относительно этого должно. Я не расположен следовать примеру Вашему и покинуть город из-за своего Возраста, ибо в Провиденсе, не в пример Массачусетсу, не относятся с Нетерпимостью к Вещам неизвестным и необычным и не предают людей Суду с подобной Легкостью. Я связан заботами о своих товарах и торговых судах и не смог бы поступить так, как Вы, тем паче, что ферма моя в Потуксете содержит в своих подземельях известные Вам Вещи, кои не будут ждать моего возвращения под личиной Другого.

Но я, как уже говорил Вам, готов к любым превратностям Фортуны, и долго размышлял о путях к Возвращению. Прошлой Ночью я напал на Слова, вызывающие ЙОГГ-СОТОТА, и в первый Раз узрел сей Лик, о коем говорит Ибн-Шакабак в некоей книге. И Он сказал, что IX псалом Liber Damnatus (Книги Проклятого) содержит Ключ. Когда Солнце перейдет в пятый Дом, а Сатурн окажется в благоприятном Положении, начерти Пентаграмму Огня и трижды произнеси IX Стих. Повторяй Его в каждое Крещение и в канун Дня Всех Святых, и сей предмет зародится во Внешних Сферах.

И из Семени Древнего Предка возродится Тот, кто заглянет в Прошлое, хотя и не ведая своих целей.

Но нельзя ничего ожидать от этого, если не будет Наследника, и если не подготовить Соли или способ изготовления оных. И здесь я должен признаться, что не предпринял достаточно Шагов, дабы открыть больше. Процесс проходит весьма туго и требует такого количества Специй, что мне едва удается добыть довольно, несмотря на множество моряков, завербованных мною в Вест-Индии… Люди вокруг меня начинают проявлять любопытство, но я способен держать их на должном расстоянии. Знатные хуже Простонародья, ибо входят во всякие мелочи и более упорны в своих Действиях, кроме того, их слова пользуются большей верой. Этот Настоятель и доктор Мерритт, как я опасаюсь, проговорились кое о чем, но пока нет никакой Опасности. Химические субстанции доставать нетрудно, ибо в городе два хороших аптекаря — доктор Бовен и Сент-Керью. Я выполняю инструкции Бореллия и прибегаю к помощи Книги VII Абдаллаха аль-Хазрата. Я уделю Вам долю изо всего, что мне удастся получить. А пока что не проявляйте небрежения в использовании Слов, которые я сообщил Вам. Я переписал их со всем тщанием, но, если Вы питаете Желание увидеть Его, примените то, что записано на Куске некоего пергамента, который я вложил в этот конверт.

Произносите Стихи из Псалма каждое Крещение и в Канун Дня Всех Святых, и, если Ваш Род не прервется, через годы должен явиться Тот, Кто оглянется в Прошлое и использует Соли или материал, что Вы ему оставили, для изготовления тех Солей. Смотри Книгу Иова, 14, 14.

Я счастлив, что Вы снова в Салеме, и надеюсь, что вскоре смогу с Вами свидеться. Я приобрел доброго коня и намереваюсь купить коляску, благо в Провиденсе уже есть одна (доктора Меррита), хотя дороги здесь плохи. Если Вы расположены к путешествию, не минуйте меня. Из Бостона садитесь в почтовую карету через Дедхем, Рентем и Эттл-боро: в каждом из этих городов имеется изрядная таверна. В Рентеме остановитесь у мистера Болкома, где постели лучше, чем у Хетча, но отобедайте у последнего, где повар искуснее. Поверните в Провиденс у порогов Потуксета, затем следуйте по Дороге мимо таверны Сайлса. Мой Дом за Таун-стрит, напротив таверны Эпенетуса Олни, к северо-востоку от подворья Олни. Расстояние от бостонского берега — около ста сорока миль.

Сэр, остаюсь Вашим верным другом и покорным Слугой во имя Альмонсина-Метратона.

Джозефус К.

Мистеру Саймону Орну

Вильямс-Лейн, Салем»

Как ни странно, именно это письмо указало Варду точное местоположение жилища таинственного купца в Провиденсе; ни один документ, найденный им до сих пор, не отличался подобной определенностью. Открытие оказалось важным вдвойне, потому что речь шла о втором, новом доме Карвена, построенном в 1761 году рядом со старым — обветшалым строением, все еще стоящем в Олни-Корт и хорошо известном юноше, который много раз проходил мимо него во время своих романтических блужданий по Стемперс-Хилл. Здание находилось не так уж далеко от его собственного особняка, стоящего выше по склону холма. Там сейчас проживала негритянская чета, которую время от времени приглашали к Вардам для стирки, уборки и топки печей. На юношу оказала огромное впечатление неожиданная находка в далеком Салеме, доказывавшая ценность этого фамильного гнезда для истории его рода, и он решил сразу же по возвращении тщательно осмотреть его. Наиболее странные фразы письма, которые Чарльз счел своеобразным иносказанием, в высшей степени заинтриговали его; юношу охватил легкий холодок страха, смешанного с любопытством, когда он припомнил, что отмеченный как «Книга Иова, 14,14» известный стих из Библии, гласит: «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена».

2.

Молодой Вард приехал домой в состоянии радостного возбуждения и следующую субботу провел в долгом и утомительном осмотре дома на Олни-Корт. Обветшавшее от старости здание представляло из себя довольно скромный двухэтажный особняк традиционного колониального стиля, с простой остроконечной крышей, расположенной в самом центре высокой дымовой трубой и покрытой вычурной резьбой входной дверью, с окошком в виде веера, треугольным фронтоном и тонкими колоннами в дорическом стиле. На первый взгляд, здание сохранило первоначальный облик, и Вард сразу почувствовал, что наконец-то вплотную соприкоснулся со зловещим объектом своего исследования.

Он хорошо знал уже упомянутую негритянскую чету, нынешних обитателей дома. Старый Эйза и его тучная супруга Ханна приняли его с отменной любезностью и показаливсе внутреннее убранство. Оно пострадало сильнее, чем можно было подумать, судя по наружному виду строения, и Вард с сожалением отметил, что большая часть мраморных урн, завитков, украшавших камины, буфетов деревянной резьбы и стенных шкафов пропала, а множество прекрасных панелей и лепных украшений отбиты, измазаны, покрыты глубокими царапинами или даже полностью заклеены дешевыми обоями. В общем зрелище оказалось не столь захватывающим, как ожидал Вард, но по крайней мере он испытывал некоторое волнение, стоя в стенах жилища одного из своих предков, дома, служившего приютом такому страшному человеку, как Джозеф Карвен. Юноша невольно содрогнулся, заметив, что со старинного медного дверного молотка тщательно вытравлена монограмма прежнего владельца.

С этого момента и вплоть до окончания учебного года Вард проводил все время за изучением фотокопии загадочного манускрипта Хатчинсона и собранных данных о Карвене. Шифр никак не поддавался, но зато из других материалов Вард извлек так много нового, нашел столько ключей к другим источникам, что решил совершить путешествие в Нью-Лондон и Нью-Йорк, чтобы познакомиться с некоторыми старыми письмами, которые по его сведениям должны там находиться. Поездка оказалась весьма успешной: он разыскал послания Феннера с описанием похода на ферму в Потуксете, а также корреспонденцию Найтингал-Телбота, из которой узнал о портрете, написанном на одной из панелей в библиотеке Карвена. Последнее упоминание особенно заинтересовало его: Чарльз многое бы дал, чтобы своими глазами увидеть, как выглядел его таинственный предок, и принял решение еще раз осмотреть дом на Олни-Корт в надежде найти под слоем облупившейся стародавней краски или полуистлевших обоев хоть какие-то следы давно почившего человека.

Вард принялся за поиски в начале августа, тщательно осматривая и ощупывая стены каждой комнаты, достаточно просторной для того, чтобы служить библиотекой бывшего владельца дома. С особым вниманием исследовал массивные панели над оставшимися нетронутыми каминами и пришел в неописуемое волнение, когда примерно через час обнаружил в одной из просторных комнат первого этажа обширное пространство над каминной доской, где поверхность, с которой он соскреб несколько слоев краски, выглядела гораздо темнее, чем обычная деревянная облицовка. Еще несколько осторожных движений острым перочинным ножом — и Вард убедился, что перед ним большой портрет, написанный маслом. Проявив, как подлинный ученый, терпение и выдержку, юноша решил, что рискует повредить картину, если продолжит сцарапывать краску ножом, спеша полюбоваться своим открытием; с сожалением оставив замечательную находку, он немедленно отправился за человеком, который мог оказать ему квалифицированную помощь. Через три дня вернулся с очень опытным художником, мистером Уолтером Дуайтом, чья мастерская находится у подножия Колледж-Хилл, и этот искусный реставратор тотчас же принялся за работу, применяя испытанные методы и необходимые химические препараты. Жильцов дома, старого Эйба и его жену, немного встревоженных приходом необычных гостей, должным образом вознаградили за вторжение в их мирный домашний очаг.

Работа художника продвигалась, и Чарльз Вард с возрастающим интересом следил за тем, как после долгого забвения на свет появляются все новые детали. Дуайт начал реставрировать снизу, и поскольку портрет был в три четверти натуральной величины, голова некоторое время оставалась закрытой. Но довольно скоро стало заметно, что на нем изображен худощавый мужчина правильного сложения в темно-синем камзоле, вышитом жилете, коротких штанах из черного атласа и белых шелковых чулках, сидящий в резном кресле на фоне окна, в котором виднелись верфи и корабли. Когда открылась верхняя часть портрета, Вард увидел аккуратный парик и худощавое, бесстрастное, ничем не примечательное лицо, которое показалось знакомым не только Чарльзу, но и художнику. И лишь потом, когда проглянули все черты этого гладкого бледного лика, у реставратора и его заказчика перехватило дыхание: удивление сменилось едва ли не ужасом, как только они осознали, какую зловещую шутку сыграла здесь наследственность. Ибо последняя масляная ванна и финальное движение лезвия извлекли на свет божий то, что скрывали столетия, и пораженный Чарльз Декстер Вард, чьи думы постоянно обращались к прошлому, увидел собственные черты в обличье своего страшного прапрапрадеда!

Вард привел родителей, чтобы те полюбовались на диковинку, и отец тотчас же решил приобрести картину, хотя она и выполнена на вделанной в стену панели. Бросавшееся в глаза сходство с юношей, несмотря на то, что человек, изображенный на портрете, явно выглядел старше, казалось чудом; странный каприз природы через полтора столетия породил точного двойника Джозефа Карвена. Миссис Вард совершенно не походила на своего отдаленного предка, хотя она могла припомнить нескольких родственников, которые имели черты, общие с ее сыном и давно сгинувшим купцом. Почтенная дама не особенно обрадовалась находке и заявила мужу, что портрет следовало бы сжечь, а не привозить домой. Она твердила, что в нем есть что-то отталкивающее, он противен ей и сам по себе, но особенно из-за необычайного сходства с Чарльзом. Однако мистер Вард, практичный и властный деловой человек, владелец многочисленных ткацких фабрик в Ривер-Пойнте и долине Потуксета, не привык прислушиваться к женской болтовне и потакать суевериям. Портрет поразил его сходством с сыном, и он полагал, что юноша заслужил такой подарок. Не стоит и говорить, что Чарльз горячо поддержал отца в его решении. Через несколько дней мистер Вард нашел владельца дома, пригласил юриста, — маленького человечка с крысиным лицом и гортанным акцентом, — и купил целый камин вместе с верхней панелью, где была картина, за назначенную им самим немалую цену, назвав которую он положил конец потоку назойливых просьб и жалоб.

Оставалось лишь снять панель и перевезти ее в дом Вардов, где уже приготовили все необходимое, чтобы завершить реставрацию и установить ее в библиотеке Чарльза на третьем этаже, над электрическим камином. Юноше поручили наблюдать за перевозкой, и двадцать восьмого августа он привел двух опытных рабочих из отделочной фирмы Крукера в дом на Олни-Корт, где они с великой осторожностью разобрали камин и панель для погрузки в принадлежащую Крукеру машину. Когда закончили, в стене, где начиналась труба, обнажился кусок открытой кирпичной кладки; здесь молодой Вард заметил углубление величиной около квадратного фута, которое раньше находилось прямо за головой портрета. Зачем оно и что скрывает? Заинтересовавшись, юноша подошел и присмотрелся. Под толстым слоем пыли и сажи он нашел какие-то разрозненные пожелтевшие листы, толстую тетрадь в грубой обложке и несколько истлевших кусков ткани, в которые, очевидно, завернули документы. Вард сдул грязь и пепел с бумаг, взял тетрадь, взглянул на строки, выведенные на обложке почерком, который он научился хорошо разбирать, когда работал в Институте Эссекса. Заголовок гласил: «Дневник и заметки Джозефа Карвена, джентльмена из Провиденса, родом из Салема». Пришедший в неописуемое волнение при виде своей находки, Вард показал ее рабочим. Они стояли рядом, и сейчас готовы присягнуть в том, что видели документы, а доктор Виллет, полностью полагаясь на их слова, не устает доказывать, что юноша в ту пору вовсе не страдал безумием, хотя в его поведении уже отмечались очень большие странности. Остальные бумаги тоже были написаны рукой Карвена, и одна из них, возможно самая важная, носила многозначительное название: «Тому, Кто Придет Позже: Как Преодолеть Ему Время и Пространство Сфер». Другая оказалась зашифрованной, возможно тем же способом, — как надеялся Вард, — что и манускрипт Хатчинсона, который он до сих пор не смог разгадать. Третья, к великой радости молодого исследователя, судя по всему, содержала ключ к шифру; а четвертая и пятая адресованы соответственно «Эдварду Хатчинсону и Джедадии Орну, эсквайрам, либо их Наследнику или Наследникам, а также Лицам, их Представляющим». Шестая и последняя называлась: «Джозеф Карвен, Его Жизнеописание и Путешествия; Где Побывал, Кого Видел и Что Узнал».

3.

Сейчас мы подходим к периоду, с которого, как утверждает наиболее ортодоксальные психиатры, началось безумие Варда-младшего. Найдя бумаги своего прапрапрадеда, Чарльз сразу же просмотрел некоторые места и, по всей вероятности, увидел нечто необычайно интересное. Демонстрируя рабочим заголовки, он, кажется, с особой тщательностью старался скрыть от них сам текст и проявлял чрезмерное волнение, которое едва ли можно объяснить исторической и генеалогической ценностью находки. Возвратившись домой, он поделился новостью с таким растерянным и смущенным видом, словно хотел убедить близких в необычайной важности обнаруженных записей, не показывая их самих. Он даже не познакомил родителей с названиями, а просто сказал им, что обнаружил несколько документов, написанных Карвеном, большей частью шифрованных, которые придется очень тщательно изучить, чтобы понять, о чем в них говорится. Очевидно, непрояви рабочие откровенное любопытство, юноша вообще ничего не показал бы им. Во всяком случае, он, несомненно, опасался выказывать особую скрытность, которая усилит сомнения и разногласия родителей по поводу нового приобретения.

Всю ночь Чарльз Вард просидел у себя, читая найденные бумаги, и даже на рассвете не прервал своих занятий. Когда мать позвала его, чтобы узнать, что случилось, он попросил принести завтрак наверх. Днем показался лишь на короткое время, когда пришли рабочие устанавливать камин и портрет Карвена в его библиотеке. Следующую ночь юноша спал урывками, не раздеваясь, продолжая ломать голову над разгадкой шифра, которым был записан манускрипт. Утром мать увидела, что он изучает фотокопию рукописи Хатчинсона, которую раньше часто ей показывал, но на вопрос «сможет ли тут помочь ключ, данный в бумагах Карвена», юноша ответил отрицательно. Днем, отвлекшись на время, он, словно зачарованный, наблюдал за рабочими, завершавшими установку портрета в раме над хитроумным устройством в камине, где большое полено весьма реалистично пылало электрическим огнем, и подгонявшими боковые панели, чтобы они не особенно выбивались из общего оформления комнаты. Переднюю, на которой написан портрет, подпилили и установили так, что за ней осталось свободное пространство, где мастера соорудили стенной шкаф.

После ухода рабочих Чарльз окончательно переселился в библиотеку. Расположившись за столом, он переводил взгляд с разложенных перед ним бумаг на портрет, который взирал на него, словно состарившее облик юноши зеркало, зримое напоминание о прошлых столетиях. Родители Чарльза, размышляя впоследствии о поведении сына в тот период, сообщают интересные детали о том, как он старался скрыть предмет своих исследований. В присутствии слуг юноша редко прятал рукописи, ибо совершенно справедливо полагал, что они наверняка не разберутся в архаичной и причудливой вязи Карвена. Однако в присутствии родителей он проявлял большую осторожность, и если изучаемый документ не был зашифрован, не казался нагромождением загадочных символов и неведомых идеограмм (так выглядела рукопись «Тому, Кто Придет Позже…»), он быстро накрывал его первым попавшимся листом. На ночь юноша крепко запирал бумаги в старинный шкафчик, стоявший у него в библиотеке. Так же он поступал всякий раз, выходя из комнаты. Вскоре Вард-младший возобновил привычный образ жизни, но долгие прогулки по городу и другие, столь любимые прежде развлечения вне стен дома, больше не привлекали его. Весьма некстати, возобновились занятия в школе, где Чарльзу предстояло закончить выпускной класс; он часто высказывал желание забыть о поступлении в колледж. Юноша твердил, что ему предстоят необычайные, особо важные исследования, которые дадут гораздо больше знаний, чем все университеты мира.

Понятно, что лишь тот, кто с самых юных лет отличался странностями в поведении, склонностью к одиночеству, прилежанием и любовью к наукам, мог так долго преследовать столь странную цель, не вызывая удивления окружающих. Вард же был прирожденным ученым-отшельником, поэтому отец и мать не столько удивлялись, сколько сожалели о его строгом затворничестве и скрытности. Однако родители сочли необычным, что он не продемонстрировал ни единого фрагмента найденного им сокровища, и фактически утаивал все, что ему удалось узнать. Свою скрытность и таинственность Чарльз объяснял тем, что хочет подождать, пока не откроет нечто действительно важное, но проходящие недели не приносили ничего нового; между юношей и родными росла стена недоверия, нарастала напряженность, чему способствовало бурное неодобрение того, чем когда-то занимался зловещий предок Варда, которое постоянно высказывала миссис Вард.

В октябре юноша снова начал посещать библиотеки, но его больше не интересовала старина. Теперь он с головой ушел в изучение колдовства и магии, оккультных наук и демонологии. Когда источники в Провиденсе оказывались недостаточными, он отправлялся на поезде в Бостон или Нью-Йорк и черпал из сокровищниц большой библиотеки на Копли-сквер, библиотеки Вайденера в Гарварде или научной библиотеки Сиона в Бруклине, где хранятся редкие толкования библейских текстов. Он покупал множество книг и заказал несколько рядов книжных полок для вновь приобретенных трудов по разным оккультным дисциплинам. Во время рождественских каникул Чарльз предпринял ряд поездок, в том числе в Салем, где изучал записи в Институте Эссекса.

К середине января 1920 года с ним произошла разительная перемена: с лица Варда-младшего не сходила улыбка победителя, он перестал корпеть над шифрованными текстами Хатчинсона. И снова никаких объяснений. Вместо изучения рукописей он занялся химическими опытами, приспособив для исследований заброшенный чердак; кроме того, постоянно рылся в целых грудах записей городских актов. Опрошенные позже аптекари представили длинные списки веществ и инструментов, которые заказывал юноша, а чиновники городской ратуши, мэрии и служащие нескольких библиотек в один голос говорят об объекте его интереса. Вард неутомимо разыскивал могилу Джозефа Карвена, с надгробия которого в свое время столь мудро и предусмотрительно стерли имя покойного.

Мало-помалу родители уверились, что с сыном творится что-то неладное. У Чарльза всегда отмечались небольшие странности, он и ранее легко менял увлечения, но растущая скрытность, тяга к уединению и полная поглощенность какими-то непонятными поисками необычны даже для него. Он только делал вид, что учится, и хотя ни разу не провалился на экзаменах, было заметно, что его прежнее прилежание полностью исчезло. У юноши появились совсем другие интересы: он колдовал в своей химической лаборатории в окружении древних опусов по алхимии, рылся в старых записях погребений во всех церквах города или, словно зачарованный, склонялся над книгами по оккультным наукам в библиотеке, где удивительно схожее, — вернее даже, все более схожее, — с ним изображение Джозефа Карвена бесстрастно взирало на своего потомка с панели на северной стене.

В конце марта к архивным изысканиям Варда прибавились таинственные вылазки на заброшенные кладбища. Позже, благодаря чиновникам мэрии, выяснилось, что он, вероятно, нашел в старых книгах нечто, позволявшее обнаружить, где покоится прах купца. Кроме могилы предка его почему-то интересовало место погребения некоего Нафтали Филда. Причина выяснилась, когда в бумагах юноши нашли копию краткой записи о похоронах Карвена, чудом избежавшую уничтожения, где сообщалось, что загадочный свинцовый гроб закопали «…на 10 футов южнее и 5 футов западнее могилы Нафтали Филда в…» Здесь предложение обрывалось, и то, что не сохранилось название кладбища, сильно осложнило поиски, а захоронение Филда поначалу казалось такой же призрачно-неуловимой химерой, как и самого Карвена. Однако в случае с первым не существовало общего заговора молчания — без сомнения, рано или поздно найдется его надгробный камень, даже если все записи утеряны. Отсюда и скитания Чарльза по городским кладбищам; он обошел стороной лишь то, что при церкви святого Иоанна (бывшая церковь Кинга), и не осматривал старинные могилы Конгрегациональной церкви в Свен-Пойнт, поскольку узнал, что Нафтали Филд был баптистом.

4.

В мае, ознакомившись со сведениями о Карвене, которые Чарльз сообщил родителям до того, как окружил свои изыскания такой тайной, доктор Виллет по просьбе Варда-старшего поговорил с молодым человеком. Беседа не принесла явной пользы и не привела к ощутимым последствиям, ибо доктор убедился, что Чарльз полностью владеет собой и просто поглощен делами, которые считает очень важными, но она по крайней мере заставила юношу дать некоторые рациональные объяснения своих последних поступков. Вард-младший, принадлежащий к типу сухих и бесстрастных людей, которых нелегко смутить, с готовностью согласился поведать о том, как идут поиски, однако умолчал обих цели. Он признал, что бумаги прапрапрадеда содержат некоторые тайны науки прошлых столетий, большей частью зашифрованные, важность которых сравнима только с открытиями Бэкона, или даже превосходит их. Но чтобы полностью постигнуть значение и суть этих тайн, необходимо соотнести их с теориями того времени, многие из которых ныне полностью устарели или забыты; если же рассматривать их в свете современных научных концепций, то и смысл их, и немалая ценность окажутся непонятными. Чтобы занять достойное место в истории человеческой мысли, их следует представить на фоне достижений периода, когда они возникли; именно такую задачу поставил перед собой Вард. Он стремился как можно быстрее постигнуть забытые знания и искусства древних, без которых невозможно объяснить смысл разработок Карвена, и надеялся когда-нибудь сделать исчерпывающий доклад о предметах, представляющих необычайный интерес для человечества, особенно для науки. Даже Эйнштейн не мог бы глубже изменить понимание сущности мирового порядка, утверждал юноша.

Что же касается поисков на кладбище, то Вард-младший охотно признал, не посвятив, впрочем, доктора в детали, что у него есть причина полагать, что на изуродованном надгробии Джозефа Карвена имеются некие мистические символы, выгравированные согласно его завещанию и оставшиеся нетронутыми, когда с камня сбивали его имя. Они, заявил юноша, совершенно необходимы для окончательной разгадки удивительной теории Карвена. Разговор с Вардом показал доктору, что юный исследователь желал во что бы то ни стало сохранить тайну и хитроумно скрыл подлинные результаты своих открытий. Когда Виллет попросил его показать документы, найденные за портретом, тот выразил недовольство и попытался отделаться от собеседника, подсунув ему фотокопию манускрипта Хатчинсона вместе с формулами и диаграммами Орна, но в конце концов продемонстрировал часть своей находки: на «Записи» (название Карвен также зашифровал), содержащие множество формул, разрешил посмотреть лишь издали, зато дал возможность взглянуть на послание «Тому, Кто Придет Позже», поскольку оно написано непонятными для непосвященного знаками.

Потом он тщательно выбрал самое невинное место из дневника Карвена, и позволил Виллету ознакомиться с манерой письма. Доктор очень внимательно рассмотрел неразборчивые вычурные буквы и отметил, что почерк, как и стиль, отмечены печатью семнадцатого столетия, хотя автор дожил до восемнадцатого, так что документы бесспорно аутентичны. Сам по себе текст не содержал ничего необычного, и Виллет запомнил только фрагмент:

«Пяти. 16 окт. 1754. Мой шлюп «Водопад» отчалил сего дня из Лондона, имея на Борту двадцать новых Людей, набранных в Вест-Индии, Испанцев с Мартиники и Голландских Подданных из Суринама. Голландцы, сдается мне, склонны Дезертировать, ибо услышали нечто устрашающее о сем Предприятии, но я пригляжу за тем, чтобы заставить их Остаться. Для мистера Найта Декстера в Массачусетсе 120 штук камлота, 100 штук тонкого камлота разных цветов, 20 штук синей фланели, 50 штук коломянки, по 300 штук чесучи и легкого шелку. Для мистера Грина из «Слона» 50 галлонов сидра, 20 больших кастрюль, 15 котлов, 10 связок копченых языков. Для мистера Перриго 1 набор столярных инструментов. Для мистера Найтингейла 50 стоп лучшей писчей бумаги. Прошлой Ночью трижды произнес САВАОФ, но Никто не явился. Мне нужно больше узнать от мистера X., что в Трансильвании, хотя до него весьма трудно добраться, и еще более странно, что он не может научить меня употреблению того, чем так изрядно пользовался эти Сто лет. Саймон не писал все минувшие пять Недель, но я ожидаю вестей от него вскорости».

Дойдя до этого места, Виллет перевернул страницу, однако Вард тотчас же помешал ему продолжить чтение и почти выхватил дневник из рук. Доктор успел разобрать лишь пару коротких фраз, но они почему-то врезались ему в память: «Стих из Liber Damnatus (Книги Проклятого)следует читать пять раз на Крещение и четырежды в канун Праздника Всех Святых, засим надеюсь, что сия Вещь зародилась во Внешних Сферах. Это привлечет Того, Кто Придет, если сумею сделать так, что таковой непременно явится, и станет помышлять он лишь о Прошлом, и проникнет взором сквозь Все прошедшие годы, так что я должен иметь готовыми Соли либо то, из чего приготовлять их».

Больше Виллет ничего не успел увидеть, но даже беглый взгляд на страницу по неведомой причине заставил по-новому, с каким-то смутным ощущением ужаса, посмотреть на изображение Карвена, словно с насмешкой взиравшего на него с панели над камином. Потом доктора долго преследовала странная иллюзия: ему казалось, что глаза портрета обрели собственную жизнь и имеют обыкновение поворачиваться в ту сторону, где находится юный Вард. Перед уходом Виллет подошел к изображению, чтобы рассмотреть его поближе; заново поразившись сходству с Чарльзом он постарался запечатлеть в памяти каждую деталь загадочного облика, запечатленного с необыкновенной тщательностью. Он отметил даже небольшой шрам или углубление на гладком лбу над правым глазом. Создатель картины, Космо Александер, сказал себе доктор, своим мастерством умножил славу его родной Шотландии, взрастившей Реборна, а учитель достоин знаменитого ученика, Джилберта Стюарта.

Получив уверения от доктора, что душевному здоровью Чарльза ничто не угрожает и он занят исследованиями, которые могут оказаться весьма важными, родители Варда сравнительно спокойно отнеслись к тому, что в июне юноша решительно отказался от учебы в колледже. Он заявил, что должен заняться гораздо более серьезными вещами, и выразил желание отправиться на следующий год за границу, чтобы ознакомиться с различными отсутствующими в Америке источниками, где могут содержаться сведения о Карвене. Вард-старший счел подобную просьбу абсурдной для молодого человека, которому едва исполнилось восемнадцать, и неохотно смирился с тем, что Чарльз не получит высшее образование. Итак, после отнюдь не блестящего окончания школы Мозеса Брауна, Чарльз в течение трех лет занимался оккультными науками и поисками на городских кладбищах. Его стали считать чудаком, а он, думая лишь о своих изысканиях, больше, чем прежде старался избегать встреч со знакомыми и друзьями родителей, и лишь изредка совершал поездки в другие города, чтобы сверить не вполне понятные ему места из текстов. Однажды он отправился на юг, чтобы поговорить со странным старым мулатом, обитавшим в хижине среди болот, о котором газеты напечатали заинтересовавшую Варда статью. Он добрался до небольшого горного селения, откуда пришли вести о совершающихся там необычных ритуалах. Но, как ни старался, не добился разрешения посетить Старый Свет.

Став совершеннолетним в апреле 1923 года и получив чуть раньше наследство от дедушки с материнской стороны, Вард наконец сумел отправиться в Европу, в чем ему до тех пор отказывали. Относительно маршрута своего путешествия он лишь заявил, что для успеха исследований придется побывать в разных местах, но обещал регулярно и подробно писать родителям. Увидев, что его невозможно переубедить, они перестали ему препятствовать, напротив, помогли по мере сил. Итак, в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль, сопутствуемый прощальными благословениями отца и матушки, которые проводили его до Бостона и, стоя на набережной Уайт-Стар в Чарлстоне, махали платками до тех пор, пока пароход не скрылся из виду. В письмах сын сообщал о благополучном прибытии, о том, что нашел хорошую квартиру на Рассел-стрит в Лондоне, где предполагал остановиться, пока не изучит все интересующие его источники Британского музея, избегая встреч с друзьями семьи. О своей повседневной жизни он сообщал очень мало, очевидно, потому, что рассказывать было не о чем. Чтение и химические опыты занимали все его время; в письмах упоминается лаборатория, которую юноша устроил в одной из комнат. Родители Варда сочли добрым предзнаменованием то, что он ни словом не обмолвился о своих исторических изысканиях в этом замечательном древнем городе с его манящей перспективой старинных куполов и остроконечных кровель, с лабиринтом дорог и улиц, которые то свиваются в клубок, то разворачиваются в амфитеатры удивительной красоты. Они решили, что такое молчание свидетельствует о всепоглощающем интересе к некому новому объекту исследований.

В июне 1924 года Вард сообщил о своем отбытии из Лондона в Париж, куда он несколько раз ненадолго заезжал, чтобы ознакомиться с материалами, хранящимися в Национальной библиотеке. Следующие тримесяца он посылал лишь открытки с адресом «улица Сен-Жак», в которых говорилось, что он занимается исследованием редких рукописей в одной из частных коллекций. Он избегал знакомых, и ни один из побывавших там земляков не передавал отцу известий о встрече с его сыном. Затем наступило молчание, и в октябре Варды получили цветную открытку из Праги, извещавшую, что Чарльз находится в этом старинном городе, чтобы побеседовать с неким человеком весьма преклонного возраста, последним, как предполагал юноша, обладателем записей, содержащих любопытные сведения об открытиях средневековых ученых. Чарльз отправился в Нойштадт и до января оставался там, затем послал несколько открыток из Вены, написав, что находится здесь проездом по пути на восток, в небольшой городок, куда его пригласил один из корреспондентов и коллег, также изучавший оккультные науки.

Следующая открытка получена из Клаузенбурга в Трансильвании; в ней Чарльз сообщал, что почти добрался до цели. Он собирался посетить барона Ференци, чье имение находится в горах восточнее Рагузы, и просил писать ему туда на имя этого почтенного дворянина. Еще одна открытка отправлена из Рагузы, в ней юноша сообщал, что хозяин замка послал за ним свой экипаж и он покидает город. Затем наступило длительное молчание. Он не отвечал на многочисленные письма родителей, и лишь в мае сообщил, что вынужден расстроить план матери, желающей встретиться с ним в Лондоне, Париже или Риме в течение лета (Варды решили совершить поездку в Европу). Его работа, писал Чарльз, занимает так много времени, что он не может оставить имение барона Ференци, а замок находится в таком состоянии, что вряд ли родители захотят его там посетить. Он расположен на крутом склоне, среди гор, заросших густым лесом, и простой люд избегает там появляться, так что любому посетителю поневоле станет не по себе. Более того, сам хозяин родового гнезда вряд ли понравится благопристойным, консервативным пожилым уроженцам Новой Англии. Его вид и манеры могут внушить отвращение, и он невероятно стар. Лучше подождать его возвращения в Провиденс, убеждал родителей юноша, что, очевидно, произойдет очень скоро.

Однако Чарльз появился лишь в мае 1925 года. Заранее предупредив несколькими открытками о своем приезде, молодой путешественник с комфортом пересек океан на корабле «Гомер» и проделал неблизкий путь из Нью-Йорка до Провиденса в поезде, упиваясь зрелищем невысоких зеленых холмов, жадно вдыхая благоухание цветущих садов и любуясь белыми зданиями городков весеннего Коннектикута. Первый раз за много лет он вкусил прелесть сельской Новой Англии. Озаренный золотым светом весеннего дня, поезд мчался по Род-Айленду, и сердце юноши лихорадочно билось от радостного волнения, а когда поезд въехал в Провиденс мимо Резервуара и Элмвуд-авеню, у Чарльза, словно в ожидании чуда, перехватило дыхание. На площади, расположенной почти на вершине холма, там, где соединяются Броуд-, Вейбоссет- и Эмкайестер-стрит, он увидел внизу залитые огнем закатного солнцем уютные дома, купола и острые кровли старого города. Как сладко закружилась у него голова, когда нанятоеим на вокзале такси съехало по склону и показались высокий купол и светлая, испещренная яркими пятнами крыш, зелень на пологом берегу по ту сторону реки, высокий шпиль Первой баптистской церкви, образчик колониального стиля, светящийся розовым отблеском в волшебном вечернем свете на фоне бледно-зеленой, едва распустившейся листвы.

Старый Провиденс! Этот город и таинственные силы, порожденные долгой, непреходящей историей, заставили юношу появиться на свет и проникнуть взглядом в прошлое с его чудесами и тайнами, безграничные глубины которых неподвластны ни одному пророку. В его площадях и улицах таится нечто чудесное и пугающее, и все долгие годы прилежных изысканий, все странствия были лишь подготовкой к долгожданной встрече с Неведомым. Такси мчало его мимо почтовой площади, с одной стороны которой промелькнула река, мимо старого рынка и места, где начиналась бухта, вверх по крутому извилистому подъему, а к северу от него за огромным сверкающим куполом виднелись залитые закатным заревом ионические колонны церкви Крисчен Сайенс. Вот показались знакомые с детских лет уютные старые имения и причудливо выложенные кирпичом тротуары, по которым он ходил еще совсем маленьким. И наконец, небольшая белая заброшенная ферма справа, а слева — классический портик и солидный фасад большого кирпичного особняка, где он родился. Так Чарльз Декстер Вард вернулся в свой отчий дом, окруженный сгущавшимся вечерним сумерком.

5.

Психиатры не столь ортодоксального направления, как доктор Лайман, связывают начало подлинного безумия Варда с его путешествием по Европе. Допуская, что юноша был совершенно здоров, когда покинул Америку, они полагают, что возвратился он сильно изменившимся. В свою очередь, Виллет отказывается признать правоту даже таких утверждений. Что-то произошло позже, упрямо твердит доктор; странности юноши на этой стадии болезни следует приписать тому, что за границей он часто совершал некие ритуалы, безусловно необычные, но ни в коем случае не говорящие о психических отклонениях.

Значительно возмужавший и окрепший Чарльз Вард на первый взгляд казался совершенно нормальным, а в разговорах с Виллетом проявил самообладание и уравновешенность, которые ни один сумасшедший, желавший притвориться здоровым, — даже при скрытой форме душевной болезни, — не сумел бы продемонстрировать в течение долгого времени. На мысль о безумии наводили лишь звуки, которые в разное время суток раздавались в лаборатории Чарльза, помещавшейся на чердаке: монотонные заклинания, напевы и жуткие, оглушающе-громкие, ритмичные декламации. И хотя голос всегда принадлежал Варду-младшему, что-то в нем самом и в произносимых со странным говором повторяющихся словно формулы фразах заставляло невольного слушателя холодеть от страха. Заметили, что почтенный черный кот Ник, всеобщий любимец, принадлежавший к самым уважаемым обитателям дома Вардов, шипел и испуганно выгибал спину каждый раз, когда до него доносились произнесенные с определенной интонацией слова.

Запахи, которые временами проникали из лаборатории, тоже казались в высшей степени необычными: иногда они бывали ядовито-едкими, но чаще оттуда долетали манящие и неуловимые ароматы, словно обладавшие какой-то волшебной силой — они заставляли грезить наяву, вызывая фантастические образы. Тот, кто вдыхал их, говорил, что перед ним, как миражи, возникали великолепные виды — горы странной формы либо бесконечные ряды сфинксов и гиппогрифов, исчезающие вдали в необозримом пространстве. Вард не предпринимал, как прежде, прогулок по городу, целиком отдавшись изучению странных книг, которые он привез домой, и неменее странным занятиям в своей библиотеке. Европейские источники открыли для него новые горизонты и возможности, заявил он; вскоре мир будет потрясен какими-то великими открытиями. Изменившееся и даже словно постаревшее лицо юноши стало почти неотличимо от портрета Карвена. После разговоров с Чарльзом доктор Виллет часто останавливался перед камином, удивляясь феноменальному сходству юноши с его отдаленным предком и размышляя о том, что, пожалуй, между давно усопшим колдуном и Чарльзом осталось единственное различие — небольшое углубление над правым глазом, хорошо заметное на картине. Беседы с молодым пациентом, которые доктор проводил по просьбе отца Чарльза, демонстрировали одну любопытную особенность. Вард никогда не выказывал нежелания встречаться и говорить с доктором, но последний видел, что никак не может добиться полной искренности от молодого человека: его душа была как бы закрыта. Часто Виллет замечал в комнате странные предметы: небольшие изображения из воска, которые стояли на полках или на столах, полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, начерченных мелом или углем на полу в центре просторной библиотеки. И по-прежнему каждую ночь звучали заклинания и поражавшие странными ритмами напевы; в результате Вардам стало очень трудно удерживать у себя прислугу, равно как и пресекать толки о безумии сына.

В январе 1927 года произошел необычный инцидент. Однажды около полуночи, когда Чарльз произносил заклинание, гортанные звуки которого угрожающе отдавались в комнатах, со стороны бухты донесся сильный порыв ледяного ветра, и все соседи Вардов ощутили слабую и необъяснимую дрожь, сотрясавшую землю вокруг их дома. Кот метался в ужасе, и на милю вокруг жалобно выли собаки. Это было словно прелюдией к сильной грозе, необычной для зимы, а в завершение раздался такой грохот, что мистер и миссис Вард подумали, что в здание ударила молния. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, какие повреждения нанесены кровле, но Чарльз встретил их у дверей чердака, бледный, решительный и серьезный. Его лицо казалось жуткой маской, выражающей насмешливое торжество. Он заверил родителей, что стихия обошла дом стороной и ветер скоро уляжется. Они немного постояли рядом с ним и, взглянув в окно, убедились, что сын прав: сполохи сверкали все дальше от них, а деревья больше не клонились от дуновений необычно холодного ветра, насытившего воздух капельками воды. Гром постепенно стих, превратился в глухой рокот, похожий на жуткий сатанинский смех, и в конце концов замер вдали.

На небе снова показались звезды; ликование, написанное на лице Варда-младшего, сменилось весьма странным выражением.

В течение двух месяцев после запомнившегося эпизода с грозой Чарльз проводил в своей лаборатории значительно меньше времени. Он проявлял не присущий ему прежде интерес к погоде, и непонятно для чего расспрашивал, когда в здешних краях оттаивает земля. Однажды ночью в конце марта он ушел из дома после полуночи, а вернулся только утром, и его мать, не сомкнувшая глаз, услышала тарахтение мотора машины, подъехавшей к задней двери, где обычно сгружали провизию. Чьи-то голоса спорили, приглушенно ругались; встав с постели и подойдя к окну, миссис Вард увидела четыре темные фигуры, снимающие с грузовика под присмотром Чарльза длинный и тяжелый ящик, который внесли в заднюю дверь. До нее донеслось тяжелое дыхание грузчиков, гулкие шаги и, наконец, глухой стук наверху, словно на пол чердака опустили какой-то тяжелый груз; потом снова протопали тяжелые сапоги. Четверо мужчин вышли из дома и уехали на своей машине.

На следующее утро Чарльз снова заперся на чердаке, задернул темные шторы на окнах лаборатории и, судя по всему, работал с каким-то металлом. Он никому не открывал дверь и отказывался от еды. Около полудня послышался шум, словно Вард боролся с кем-то, потом ужасный крик и удар. На пол упало что-то тяжелое, но, когда миссис Вард постучала в дверь, слабый голос сына ответил, что ничего страшного не случилось. Просочившаяся за дверь неописуемо мерзкая вонь совершенно безвредна, к сожалению ее нельзя избежать. Он непременно должен пока оставаться один, но к обеду выйдет. И действительно, к вечеру утихли странные, шипящие звуки, весь день доносившиеся с чердака, а затем наконец появился изможденный и будто постаревший Чарльз, который запретил под каким бы то ни было предлогом входить в его лабораторию.

С этого времени начался новый период затворничества Варда-младшего — никому не разрешалось посещать ни чердак, ни соседнюю с ним кладовую, которую он убрал, обставил самой необходимой и простой мебелью и добавил к своим владениям в качестве спальни. Здесь он постоянно находился, изучая книги, которые велел принести из расположенной этажом ниже библиотеки, пока не приобрел деревянный коттедж в Потуксете и не перевез туда свое собрание и инструменты.

Однажды вечером Чарльз поспешил вынуть из ящика газету и часть ее оторвал, по его словам случайно.

Позже доктор Виллет установив дату по свидетельству обитателей дома Вардов, просмотрел статьи того выпуска в редакции «Джорнел» и убедился, что Вард уничтожил кусок, где была напечатана следующая небольшая заметка:

«Происшествие на Северном кладбище. Похитителей трупов застали врасплох.

Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, застал врасплох этим утром в самой старой части кладбища группу людей, приехавших на грузовой машине, однако, по всей вероятности, спугнул их, прежде чем они смогли совершить задуманное.

Приблизительно в четыре часа ночи, внимание Харта, отдыхавшего у себя в сторожке, привлек шум мотора. Он вышел, чтобы посмотреть, что происходит, и примерно в ста метрах от себя увидел большой грузовик на главной аллее кладбища, но не смог незаметно подойти к машине, потому что неизвестные услышали, как скрипит под его ногами гравий дорожки. Они поспешно погрузили в кузов грузовика большой ящик и так быстро выехали с территории кладбища, что сторож не успел их задержать. Поскольку ни одна зарегистрированная и известная ему могила не была разрыта, Харт считает, что они хотели закопать привезенный ими ящик.

Гробокопатели, по всей вероятности, провели там долгое время, прежде чем их заметили, потому что сторож нашел глубокую яму, вырытую на значительном расстоянии от главной аллеи, на дальнем краю кладбища, называемом Амос-Филд, где уже давно не осталось никаких памятников или надгробий. Яма, размером с обычную могилу, оказалась пустой. Согласно регистрационным книгам, где отмечены погребения за последние пятьдесят лет, там никто не захоронен.

Сержант Рили из Второго полицейского участка осмотрел место происшествия и предположил, что здесь действовали бутлегеры, которые с присущими таким субъектам изобретательностью и цинизмом пытались устроить безопасный склад спиртных напитков в таком месте, где его вряд ли станут искать. При допросе Харт сказал, что кажется грузовик направился к Рошамбо-авеню, хотя он в этом не совсем уверен».

В течение нескольких последующих дней родители Варда почти не видели сына. Чарльз заперся в своей спальне, велел приносить ему еду наверх, ставить у входа на чердак, и никогда не открывал дверь, чтобы взять поднос, не убедившись, что слуги ушли. Периодически раздавались монотонные звуки заклинаний и странные песнопения; иногда, прислушавшись, можно было различить звон стекла, шипение, сопровождающее какие-то химические реакции, звуки текущей воды или рев газовой горелки. Через дверь часто просачивались непонятные запахи, совершенно непохожие на прежние, а крайнее напряжение и обеспокоенность, которые сквозили в поведении молодого отшельника, когда он на короткое время покидал свое убежище, наводили на самые грустные мысли. Однажды он торопливой походкой направился в Атеней, чтобы взять нужную ему книгу, в другой раз нанял человека, чтобы тот привез из Бостона в высшей степени таинственный манускрипт. В доме установилась атмосфера какого-то тревожного ожидания, а доктор Виллет и родители Чарльза пребывали в полной растерянности, не зная, что предпринять.

6.

Пятнадцатого апреля произошли довольно странные изменения. Внешне все шло по-прежнему, но напряжение стало просто нестерпимым; доктор Виллет придает подобной перемене большое значение. Наступила Страстная пятница — решающее обстоятельство по словам прислуги, но незначительное по мнению остальных домочадцев. К вечеру молодой Вард начал очень громким голосом повторять какую-то формулу, одновременно сжигая вещество, обладавшее настолько пронзительным запахом, что он распространился по всему дому. Слова так ясно доносились из-за запертой двери, что охваченная нараставшим беспокойством миссис Вард запомнила их, пока стояла в холле, и записала по просьбе Виллета. Позже специалисты сказали доктору, что приведенное ниже заклинание почти полностью совпадает с формулой, которую можно найти в сочинениях загадочного мистика, известного как «Элиафас Леви», сумевшего преодолеть запретную дверь и заглянуть в бескрайнюю бездну, что за ней простирается:

«Per Adonai Eloim, Adonai Jehova,

Adonai Sabaoth, Metraton Ou Ogla Methon,

verbum pythonicum, mysterium salamandrae,

cenventus sylvorum, antra gnomorum,

daemonia Coeli God, Almonsin, Gibor,

Jehosua, Evam, Zariathnatmik, Veni, veni, veni»

(«Заклинаю именем Адонаи Элохим, АдонаиИеговы,

Адонаи Саваофа, Метратона Огла Метона,

Словом змеиным питона, тайной саламандры,

Дуновением сильфов, тяжестью гномов,

Небесных демонов Божество, Альмонсин, Гибор,

Иехошуа, Эвам, Заристнатмик, приди, приди, приди!»)

Заклинание звучало два часа без перерыва и изменения, и все это время в округе не умолкал ужасающий собачий вой. Об адском шуме, поднятом псами, можно судить по сообщениям газет, вышедших на следующий день, но в доме Вардов почти не слышали его, задыхаясь от ужасной, ни на что не похожей вони. И тут вдруг в пропитанном страшными миазмами воздухе словно блеснула молния, ослепительная даже при ярком дневном свете, а затем послышался голос, который никогда не забудут те, чьих ушей он коснулся, ибо отзвуки его прокатились по округе, как от дальнего раската грома, и был он неимоверно низким и жутким, ничем не напоминавшим речь Чарльза. Дом содрогнулся, и голос этот, на несколько мгновений заглушивший громкие завывания, хорошо услышали по крайней мере двое из соседей семейства Вардов. Мать юноши, в отчаянии застывшая перед запертой дверью лаборатории, содрогнулась, осознав чудовищный смысл того, что произошло, ибо когда-то сын объяснил ей, какое дьявольское значение приписывается прогремевшим сейчас словам в зловещих книгах черной магии, и рассказал о грохочущем голосе из писем Феннера, сотрясшем обреченную на гибель ферму в Потуксете той ночью, когда сгинул Джозеф Карвен. Она не сомневалась, что услышала именно их, потому что в прежние времена, когда Чарльз еще делился с ней результатами своих поисков, он подробно и ясно описал загадочную фразу. Составленная на древнем, ныне забытом языке, она гласила: «ДИЕС МИЕС ДЖЕШЕТ БЕНЕ ДОСЕФ ДУВЕМА ЭНИТЕМАУС».

Сразу после того, как прозвучал громовой голос, вокруг на несколько мгновений воцарилась тьма, словно случилось затмение, хотя оставался еще час до заката, потом вокруг распространился новый запах, отличный от первого, но такой же странный и нестерпимо зловонный. Чарльз снова начал выпевать заклинания; миссис Вард сумела расслышать некоторые слоги, которые звучали как «Йи-наш-йог-сотот-хе-лгб-фи-тродаг», а в конце раздалось оглушительное «Йа!», завершившееся воющим криком, который перешел в истерический сатанинский смех. Миссис Вард, в душе которой страх боролся с беззаветной отвагой матери, защищающей свое дитя, подошла к двери и постучала, но не получила никакого ответа. Попробовала снова, но тут раздался еще один вопль и мать в ужасе замерла, ибо на сей раз она узнала голос сына, который звучал одновременно с взрывами дьявольского хохота. Женщина лишилась сознания, хотя до сих пор не может объяснить что именно послужило причиной обморока. Память иногда стирает воспоминания, даруя нам спасительное неведение.

Мистер Вард вернулся домой в четверть седьмого и, не найдя жену в столовой, стал расспрашивать испуганных слуг, которые сказали ему, что она, вероятно, находится возле чердака, откуда сегодня доносились еще более странные звуки, чем прежде. Вард немедленно поднялся наверх, где и нашел супругу, лежавшую на полу перед дверью лаборатории. Поняв, что она лишилась чувств, он схватил стакан, стоявший рядом в нише. Брызнув холодной водой ей в лицо и убедившись, что она приходят в сознание, Вард немного успокоился. Но когда жена открыла глаза, с ужасом вспоминая о случившемся, он сам почувствовал озноб и тоже едва не упал в обморок. Ибо в лаборатории, где, казалось, только что царила мертвая тишина, теперь раздавался негромкий разговор, словно двое велибеседу так тихо, что трудно разобрать слова. Однако тон ее внушал глубокое беспокойство.

Чарльз и раньше подолгу произносил вполголоса различные фразы и формулы, но сейчас за дверью явственно слышался диалог или имитация диалога, в котором вопросы и ответы произносились разными голосами. Один из них бесспорно принадлежал Чарльзу, второй же, необычайно глубокий бас, похожий на эхо, отдающееся в огромном пространстве, звучал с такой страстностью, какой никогда не достигал Чарльз в своих заклинаниях и песнопениях. В нем угадывалось что-то ужасное, отвратительное и неестественное; еще немного — и Теодор Хоуленд Вард больше не смог бы с гордостью утверждать, что ни разу в жизни не падал в обморок. Но тут его жена приоткрыла глаза и громко вскрикнула. Решив, что прежде всего следует позаботиться о супруге, глава семьи не мешкая взял миссис Вард на руки и отнес вниз, чтобы избавить от напугавших его звуков. Но всеже он успел уловить слова, от которых невольно пошатнулся и едва не упал. Ибо крик миссис Вард, по всей вероятности, услышал не только он, и из-за закрытой двери донеслось: «Шшшш! Записывайте!», В приглушенном шепоте явно сквозило опасение, что кто-то может услышать беседу.

После обеда отец и мать долго совещались; в итоге мистер Вард решил той же ночью серьезно поговорить с сыном. Как бы ни были важны занятия Чарльза, такое поведение больше терпеть нельзя; последние события несут угрозу всему дому, создают невыносимо напряженную атмосферу. Юноша, очевидно, совсем потерял рассудок: только безумие могло послужить причиной диких криков и разговоров с самим собой на разные голоса. Это должно прекратиться, в противном случае миссис Вард серьезно заболеет и они уже не смогут предотвратить повальное бегство прислуги.

Пообедав, мистер Вард тотчас же встал из-за стола и поднялся в лабораторию Чарльза. Однако на третьем этаже он остановился, услышав звуки, доносящиеся из давно уже пустовавшей библиотеки сына. Казалось, кто-то раскидывал книги и с шумом разбрасывал бумаги. Переступив порог, мистер Вард застал Чарльза, поспешно собиравшего нужный ему материал — рукописи и самые различные издания. Сын выглядел сильно похудевшим и изможденным: заметив хозяина дома, он бросил на пол всю охапку, словно его застали врасплох за чем-то недозволенным. Когда отец велел ему сесть, он повиновался и некоторое время молча внимал заслуженным упрекам. С его стороны не последовало никаких возражений. Выслушав отца, он признал его правоту, согласившись с тем, что странные разговоры на разные голоса, громогласные декламации, пение заклинаний и вызывающие ужасное зловоние химические опыты мешают всем домочадцам и потому недопустимы. Чарльз обещал, что такого больше не повторится и он никогда не нарушит общепринятые нормы поведения, но настаивал, чтобы в его работу и дальше никто не вмешивался. Во всяком случае, будущие исследования в основном связаны с изучением книг, а если на более поздней стадии понадобится провести некоторые ритуалы, можно найти другое место. Он выразил глубокое сожаление, узнав о том, что матушка потеряла сознание от страха, и объяснил, что услышанный ими разговор — часть сложного символического ритуала, необходимого для создания должной эмоциональной атмосферы. Мистера Варда поразило, что он употребляет странные, по-видимому очень древние термины для обозначения химических веществ, очевидно бывшие в ходу у знатоков алхимии. Из разговора с сыном мистер Вард вынес впечатление, что тот совершенно здоров психически и полностью владеет собой, хотя кажется напряженным и подавленным. В общем, встреча оказалась совершенно безрезультатной, и когда Чарльз, подхватив кипу книг и бумаг, вышел из комнаты, мистер Вард не знал что подумать. В высшей степени загадочной была также смерть несчастного старого кота Ника, чье застывшее тело с выпученными глазами и оскаленной в пароксизме страха пастью нашли в подвале час назад.

Понуждаемый почти инстинктивным желанием докопаться до истины, недоумевающий отец осмотрел полупустые полки, чтобы выяснить, что взял с собой Чарльз. Сын расставил книги в строгом порядке, так что беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы сразу сказать, какиеиз них отсутствуют, или по крайней мере, какая область знаний интересует пользователя. Мистер Вард с удивлением отметил, что труды по древним культурам и оккультным наукам, кроме взятых раньше, остались на своих местах. Все, что забрал с собой сын, связано с современностью: исследования в области новой истории, точных наук, географии и философии, литературы, некоторые газеты и журналы за последние годы. Круг чтения Чарльза, установившийся за последнее время, резко и очень странно переменился, и Вард-старший замер, чувствуя, как вместе с ошеломлением в нем растет необъяснимая уверенность, что комната тоже стала не такой, как прежде. Это ощущение беспокоило сильнее и сильнее, будто чьи-то невидимые руки сдавили грудь, и он прошелся по библиотеке, пытаясь понять, что здесь неладно. Да, зловещие изменения можно не только угадать, но и увидеть. С того момента, как переступил порог, Вард словно знал, что здесь чего-то не хватает, и теперь он содрогнулся, найдя ответ.

Резной камин из дома на Олни-Корт стоял на прежнем месте; несчастье произошло с потрескавшейся и тщательно отреставрированной картиной. Очевидно, время и слишком жаркое отопление наконец сделали свое дело, и после очередной уборки краска, отстав от дерева, облупилась, сжалась в тугие катышки, а затем внезапно и бесшумно отвалилась. Портрет Джозефа Карвена больше никогда не будет наблюдать со своего возвышения за юношей, на которого так походил. Ибо тонкий слой мелкой голубовато-серой пыли, устилавший пол — все, что от него осталось.

Глава 4. ПРЕОБРАЖЕНИЕ И БЕЗУМИЕ

1.

Через неделю после той памятной Страстной пятницы Чарльза Варда видели чаще, чем обычно: он переносил книги из библиотеки на чердак. Юноша вел себя спокойно и совершенно нормально, но имел странный, словно загнанный вид, который очень беспокоил мать; кроме того, судя по заказам, которые получал повар, у него появился зверский аппетит.

Доктору Виллету рассказали о непонятном шуме и прочих событиях пятницы, и на следующей неделе, во вторник, он долго разговаривал с Чарльзом в библиотеке, где больше не стоял портрет Карвена. Беседа, как всегда, ни к чему не привела, но Виллет готов поклясться, что Вард тогда вел себя совершенно так же, как всегда. Он обещал, что вскоре откроет свою тайну, говорил, что ему необходимо иметь еще одну лабораторию вне дома. Об утрате портрета юноша почти не жалел, что удивительно, если вспомнить, как восторженно относился он к своей находке прежде, напротив, даже находил что-то забавное в том, что краска на картине так внезапно растрескалась и осыпалась.

Со следующей недели Чарльз стал надолго отлучаться из дома, а однажды, когда добрая старая чернокожая Ханна пришла к Вардам, чтобы помочь при ежегодной весенней уборке, она рассказала, что юноша часто посещает старинный дом на Олни-Корт, куда приходит с большим баулом, и долго возится в подвале. Он был очень щедр к ней и старому Эйзе, но казался беспокойнее, чем всегда, и это ее очень расстраивало, потому что она знала его с колыбели.

Новые известия пришли из Потуксета, где друзья Вардов видели Чарльза едва ли не каждый день. Казалось, он не покидал небольшой курортный городок Род-на-Потуксете и с утра до вечера катался на ботике, который нанимал на лодочной станции. Расспросив впоследствии жителей, доктор Виллет выяснил, что Чарльз всегда добирался до дальней излучины реки; высадившись на берег, шел вдоль нее, направляясь к северу, и обычно возвращался лишь долгое время спустя.

В конце мая на чердаке дома Вардов вновь раздались ритуальные песнопения и заклинания, что вызвало резкие упреки мистера Варда. Чарльз довольно рассеянным тоном обещал прекратить их. Однажды утром повторился разговор юноши с воображаемым собеседником, напомнивший о злосчастной пятнице. Чарльз уговаривал, а потом горячо спорил сам с собой. Слышались возмущенные возгласы, словно принадлежащие двум разным людям: один будто добивался чего-то, а второй отказывался. Миссис Вард взбежала по лестнице на чердак и прислушалась. Стоя у запертой двери, она смогла различить лишь фразу: «Три месяца нужна кровь». Стоило ей постучать в дверь, как все стихло. Позже отец стал расспрашивать Чарльза, и тот сказал, что произошел «конфликт в разных сферах сознания», которого можно избежать лишь обладая большим искусством. Он попытается ограничить его этими сферами.

Ночью в середине июня произошел странный случай. Ранним вечером из лаборатории донесся громкий топот. Мистер Вард решил посмотреть, в чем дело, но шум внезапно прекратился. Когда все уснули, а лакей запирал на ночь входную дверь, у подножия лестницы вдруг появился Чарльз с большим чемоданом, нетвердо державшийся на ногах. Он знаком показал, что хочет покинуть дом. Молодой человек не сказал ни слова, но посмотрев ему в глаза, респектабельный йоркширец содрогнулся без всякой видимой причины. Он отпер дверь, и Вард-младший вышел. Утром лакей сообщил о происшедшем матери Чарльза. По его словам, во взгляде, которым тот его окинул, чувствовалось что-то дьявольское. Молодые джентльмены не смотрят так на честных слуг, и он не желает больше оставаться в таком доме ни на один день. Миссис Вард отпустила лакея, не обратив особого внимания на его слова. Только представьте себе — ее сын мог кого-то обидеть; нет, это просто смешно! К тому же перед тем, как уснуть, она уловила слабые звуки, доносившиеся из лаборатории, которая находилась прямо над ней: Чарльз плакал, беспокойно ходил по комнате, глубоко вздыхал, словно человек, погруженный в самую бездну отчаяния. Миссис Вард привыкла прислушиваться по ночам, глубоко обеспокоенная зловещими тайнами, окружавшими ее сына. На следующий вечер, как и три месяца назад, Чарльз Вард поспешил вынуть из почтового ящика газету и опять якобы случайно потерял где-то несколько листов. О мелком происшествии вспомнили позже, когда доктор Виллет попытался связать разрозненные факты в одно целое. Он просмотрел недостающие места в редакции «Джорнел», и нашел две заметки.

«Снова гробокопатели. Сегодня утром Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, стал свидетелем того, что похитители трупов снова принялись за свое страшное дело в самой старой части кладбища. Могила Эзры Видена, родившегося в 1740 и умершего в 1824 году, как начертано на его извлеченном из земли и варварски разбитом каменном надгробии, разрыта и опустошена. По всей вероятности, злоумышленники воспользовались лопатой, украденной из соседней сторожки.

Каково бы ни было содержимое могилы после более чем столетнего пребывания в земле, неизвестные забрали все, оставив лишь нескольких полусгнивших щепок. Отпечатков колес не замечено, но вблизи полиция нашла следы одного человека, очевидно мужчины, принадлежащего к хорошему обществу, так как он был обут в тонкие ботинки.

Харт связывает это с мартовским инцидентом, когда он спугнул группу людей, приехавших на грузовике, которые успели вырыть глубокую яму; однако сержант Рили из Второго участка опровергает его версию, указывая на коренное различие между двумя происшествиями. В марте копали там, где, как известно, никто не захоронен; в последнем случае явно целенаправленно и злонамеренно разрыта отмеченная во всех записях могила, варварски разрушено надгробие, находившееся до настоящего времени в прекрасном состоянии.

Потомки Видена, которым сообщили о случившемся, выразили свое удивление и глубокое сожаление. Они совершенно не могут себе представить, чтобы нашелся человек, питающий такую смертельную ненависть к их предку, что осмелился осквернить его могилу. Хезеод Виден, проживающий на Энджел-стрит, 598, вспомнил семейную легенду, гласящую, что Эзра Виден незадолго до Революции принимал участие в какой-то таинственной вылазке, отнюдь не задевающей его собственной чести. Но он не смог назвать ни одного из ныне живущих врагов его семьи или какую-либо связанную с ней тайну. Расследовать это дело поручено инспектору Каннингему, и есть надежда, что в ближайшем будущем мы узнаем что-нибудь определенное».

«Лай собак будит жителей Потуксета. Сегодня ночью, около трех часов, жители Потуксета были разбужены необыкновенно громким лаем и воем собак, который начался в местах, расположенных у реки, к северу от Рода-на-Потуксете. Как утверждают люди, живущие поблизости, псы выли необычайно громко и очень страшно; Фред Лемдин, ночной сторож на Роде, заявляет, что к вою примешивалось что-то очень похожее на крики до смерти перепуганного человека. Сильная, но кратковременная гроза, разразившаяся неподалеку от берега, положила конец шуму. Люди связывают с этим происшествием омерзительное зловоние, распространившееся, очевидно, от нефтехранилищ, расположенных вдоль берегов бухты. Возможно, именно оно повлияло на поведение животных».

Чарльз худел и становился все беспокойнее; впоследствии все сошлись в том, что он тогда явно хотел что-то объявить или даже в чем-то признаться, но боялся. Благодаря полубольной от постоянного нервного напряжения миссис Вард, которая прислушивалась по ночам к малейшему шороху, выяснилось, что он часто совершает вылазки под покровом темноты, и в настоящее время большая часть психиатров наиболее ортодоксального направления единодушно обвиняют Чарльза Варда в отвратительных актах вампиризма, которые в то время были поданы прессой как главная сенсация, но остаются нераскрытыми до сих пор, поскольку маньяка не нашли. Жертвами этих преступлений, слишком известных для того, чтобы рассказывать о них подробно, стали люди разного пола и возраста. Они совершались: в жилом районе на холме, в северной стороне города близ дома Варда, и в предместье напротив станции Кренстоун, недалеко от Потуксета. Нападали как на запоздалых прохожих, так и на неосторожных жителей, спящих с открытыми окнами, а оставшиеся в живых в один голос рассказывают о худощавом, гибком создании с горящими глазами, которое набрасывалось на них, вонзало зубы в шею или руку и жадно пило кровь.

Виллет, который не согласен с тем, что безумие Варда проявилось в этот период, проявляет большую осторожность при объяснении подобных ужасов. На сей счет у него имеется собственная точка зрения и, не говоря ничего определенного, доктор ограничивается утверждениями о непричастности Чарльза к диким злодействам.

— Не хочу строить догадки, — заявляет он, — о том, что за человек, или даже существо совершало нападения и убийства, но знаю: Вард в них неповинен. У меня есть причины настаивать на том, что Чарльз вовсе не страдал так называемым вампиризмом, и лучшим доказательством служит увеличивавшееся малокровие и ужасающая бледность. Вард забавлялся очень опасными вещами и дорого заплатил за свои пристрастия, но никогда не был чудовищем и преступником. Сейчас же мне не хочется думать о подобных вещах. Юноша, которого я знал, в свое время превратился в нечто иное. Полагаю, что прежний Чарльз Вард тогда же отправился в мир иной. Так или иначе, душа его оказалась там, ибо безумный сгусток плоти, который исчез из палаты в больнице Вейта, обладал совсем другой.

К словам Виллета следует прислушаться: он часто посещал дом Вардов, занимаясь лечением матери юноши, заболевшей нервным расстройством от постоянного напряжения. То, что несчастная ночи напролет с трепетом ловила звуки, доносившиеся с чердака, вызвало болезненные галлюцинации, о которых она, после долгих колебаний, рассказала доктору. Тот успокоил ее, но такие жалобы заставили его задуматься. Миссис Вард казалось, что она слышит у себя над головой глухие рыдания и вздохи в самое необычное время.

В начале июня Виллет рекомендовал ей отправиться на неопределенное время в Атлантик-Сити и как следует отдохнуть, решительно предупредив мистера Варда и исхудавшего, старавшегося избегать его Чарльза, чтобы они отправляли ей только жизнерадостные, радостные письма. Вероятно, такой рекомендации она обязана тем, что сохранила жизнь и душевное здоровье.

2.

Через некоторое время после отъезда матери Чарльз решил купить дом в Потуксете. Это было небольшое убогое деревянное строение, коттедж с бетонным гаражом, расположенный высоко на склоне почти незаселенного речного берега близ курортного городка. По причинам, известным лишь ему одному, Вард-младший пожелал приобрести именно его. Он не давал покоя агентствам по продаже недвижимости, пока они не исполнили его желание, преодолев сопротивление прежнего владельца, не устоявшего перед несообразно высокой ценой. Как только здание освободилось, Чарльз переехал в него, погрузив в большую закрытую машину содержимое своей лаборатории, в том числе книги из библиотеки, как старинные, так и современные. Он отправился в Потуксет в самую темную пору ночи, и мистер Вард припоминает, как сквозь сон слышал приглушенные ругательства и громкий топот спускавшихся по лестнице рабочих. Потом Чарльз снова переселился в свои покои на третьем этаже и никогда больше не показывался на чердаке.

Дом в Потуксете стал вместилищем всех секретов, которые прежде скрывала лаборатория. Чарльз, как и прежде, жил отшельником, но теперь его одиночество разделяли двое: бродяга с набережной Саут-Мейн-стрит, выполнявший обязанности слуги, то ли португалец, то ли мулат разбойничьего вида, и худощавый незнакомец, похожий на ученого, в черных очках, с густой и длинной бородой, которая казалась приклеенной, по всей видимости, коллега Чарльза. Соседи тщетно пытались разговорить этих странных субъектов. Мулат по имени Гомес почти не объяснялся по-английски, а бородатый приятель Варда, называвший себя доктором Алленом, был крайне неразговорчив. Сам Вард пытался общаться с местными жителями, но лишь вызвал их недоброжелательное любопытство своими рассказами о сложных химических опытах. Сразу же начались толки о том, что в доме до утра горит свет; немного позже, когда ночные бдения внезапно прекратилось, появились еще более странные слухи — утверждали, что Вард постоянно заказывает у мясника целые туши, что из здания долетают заглушенные крики, декламации, песнопения или заклинания, вопли, словно выходящие из какого-то глубокого подземелья, расположенного под землей. Само собой разумеется, достойные обыватели, жившие рядом, сильно невзлюбили подозрительных соседей; неудивительно, что стали распространяться довольно прозрачные намеки на их возможную связь с многочисленными случаями вампиризма и убийств, особенно с тех пор, как эта эпидемия ужасов расползлась по всему городу, но свирепствовала только в Потуксете и прилегающих к нему районах и улицах Эджвуда.

Вард большую часть времени проводил в новом жилище, но иногда на одну-две ночи оставался в родительском доме. Считалось, что он там и живет. Дважды неизвестно куда уезжал из города на неделю. Он становился все бледнее, катастрофически худел и лишился прежней уверенности в себе, что доктор не преминул отметить, когда юноша в очередной раз повторил старую историю о важных исследованиях и будущих открытиях. Виллет часто ловил молодого человека в доме его отца, который был глубоко обеспокоен и старался устроить так, чтобы за сыном хоть как-то присматривали — нелегкая задача, ибо Чарльз уже стал совершеннолетним и к тому же обладал очень скрытным и независимым характером. Доктор настаивает, что юноша даже тогда оставался совершенно здоровым психически, и приводит как доказательство разговоры, которые с ним вел.

К сентябрю «эпидемия» вампиризма закончилась, но в январе Чарльз едва не оказался замешан в крупные неприятности. Люди уже некоторое время поговаривали о таинственных ночных караванах машин, прибывающих к Варду-младшему в Потуксет, и однажды непредвиденный случай помог обнаружить, какой именно груз они везли. В безлюдном месте близ Ноуп-Валли группу таких грузовиков подстерегли налетчики, надеявшиеся, что в них находится спиртное, но их ждало настоящее потрясение. Ибо длинные ящики, захваченные и сразу же открытые ими, содержали поистине страшные вещи: страшные настолько, что даже представители преступного мира дрогнули. Похитители поспешно закопали найденное, но обо всем проведала полиция штата и провела тщательное расследование. Недавно задержанный бродяга, которому обещали не предъявлять дополнительных обвинений, согласился провести группу стражей порядка к тому месту, где зарыли добычу; в сделанном наспех захоронении обнаружили поистине жуткие вещи. Местное — и не только местное — общественное мнение испытало бы настоящий шок, будь список находок, которые напугали даже опытных сыщиков, опубликован. В Вашингтон спешно отправили одну за другой несколько телеграмм.

Ящики предназначались Чарльзу Варду в Потуксете, и представители как местной, так и федеральной полиции, доставив в участок обитателей коттеджа, подвергли их строгому допросу. Чарльз и его спутники казались бледными и напуганными, но полиция получила от хозяина дома объяснения, которые, на первый взгляд, полностью оправдывали его. Ему требуются некоторые анатомические образцы для выполнения программы научных исследований, высокий уровень и важность которых может подтвердить каждый, кто знал его последние десять лет, и он заказал необходимые объекты в нужном количестве в агентствах, занимавшихся, как он полагал, совершенно законной деятельностью. Откуда взяты образцы, ему абсолютно неизвестно. Варда, по всей видимости, совершенно потряс намек инспектора на то, какое чудовищное впечатление произведет на общественность известие о находках и насколько все это повредит национальному престижу. Показания Чарльза полностью подтверждал его коллега доктор Алленом, чей странный гулкий бас звучал гораздо более убедительно, чем нервный, срывающийся голос Варда; в конце концов полиция оставила дело без последствий, но ее сотрудники тщательно записали нью-йоркский адрес агентства и его владельца. Расследование ни к чему не привело. Следует лишь добавить, что «образцы» поспешно и в полной тайне возвратили на прежнее место, и никто так и не узнал о подобном богопротивном осквернении памяти усопших.

Девятого февраля 1928 года Виллет получил от Чарльза Варда письмо, которое считает исключительно важным, что не раз приводило к спорам с доктором Лайманом. Последний полагал, что оно содержит убедительное доказательство того, что перед нами классический случай «dementia praecox» — быстро протекающей острой душевной болезни. Виллет же считает, что это последние слова несчастного юноши, написанные им в здравом уме. Он обращает особое внимание на характер почерка, неровного, что говорит о возбужденном состоянии, но несомненно принадлежащего «прежнему» Варду. Вот полный текст послания:

«100 Проспект-стрит, Провидено, Р.И.

8 марта 1926 г.

Дорогой доктор Виллет!

Чувствую, что наконец пришло время сделать признание, с которым я медлил, несмотря на Ваши просьбы. Я никогда не перестану ценить терпение, с которым Вы его ожидали, и доверие, с которым отнеслись ко мне как к человеку и пациенту.

Должен с сожалением признать, что никогда не дождусь триумфа, о котором мечтал. Вместо него я добился лишь встречи с дичайшим ужасом, и мои слова, обращенные к Вам, будут не победным кличем, а мольбой о помощи; посоветуйте, как спасти не только себя, но и весь мир от чудовищной опасности, которую не в силах представить себе наш разум. Вы помните что говорится в письмах Феннера относительно набега на ферму в Потуксете? Это нужно сделать снова, и как можно скорее. От нас зависит больше, чем можно выразить словами, — судьба человеческой цивилизации, законов природы, может быть даже Солнечной системы и всего мироздания. Я вызвал к жизни страшного монстра, но поступил так лишь во имя науки. А сейчас во имя жизни человечества и всей Земли Вы должны помочь мне загнать чудовище в те черные бездны, откуда оно явилось.

Я навсегда оставил известное Вам место в Потуксете, и мы должны извлечь оттуда все, что в нем находится, — живым или мертвым. Я никогда не вернусь туда, и Вы не должны верить, если когда-нибудь услышите, что я нахожусь там. При встрече я объясню Вам, почему так говорю. Я вернулся домой навсегда и просил бы Вас посетить меня сразу же, как только у Вас появится пять-шесть свободных часов, чтобы выслушать то, что я должен сообщить. Это займет довольно много времени — и поверьте мне, никогда еще Ваш профессиональный долг не призывал Вас с такой настоятельной необходимостью, как сейчас. На карту поставлено значительно больше, чем мой рассудок или даже жизнь.

Я не рискую рассказать обо всем отцу; вряд ли он поймет, о чем идет речь. Но я признался ему, что мне угрожает опасность, и он нанял четырех детективов, которые следят за нашим домом… Не уверен, что они принесут много пользы, потому что им придется встретиться с силами, которым даже Вы вряд ли сможете противостоять. Итак, поторопитесь, если хотите застать меня в живых и услышать, как избавить мироздание от адского заговора.

Приходите в любое время: я не буду выходить из дома. Заранее не звоните, потому что трудно сказать, кто или что попытается перехватить Вас. И давайте помолимся всем богам, чтобы ничто не помешало нашей встрече.

Я в полном отчаянии.

Р.S. Как только увидите доктора Аллена, застрелите его и бросьте тело в кислоту, чтобы от него ничего не осталось. Не сжигайте его».

Чарльз Декстер Вард

Доктор Виллет получил письмо примерно в десять тридцать утра и немедленно устроил так, что у него оказалась свободной половина дня и весь вечер для разговора, который, если необходимо, продолжался бы до поздней ночи. Он собирался прийти к Вардам примерно в четыре часа, и оставшееся время пребывал в таком беспокойстве, перебирая в уме самые невероятные догадки, что исполнял свои врачебные обязанности чисто механически. Человеку постороннему могло показаться, что письмо написано маньяком, но Виллет слишком хорошо знал о необъяснимых вещах, которые происходили с Чарльзом, и вовсе не считал его послание бредом безумца. Он ясно чувствовал, что над юношей тенью нависло нечто чудовищное, явившееся из тьмы веков, а слова о докторе Аллене почти не вызывали удивления в свете того, что говорили в городе о загадочном приятеле Чарльза. Доктор никогда не видел этого человека, но слышал множество историй о его облике и поведении, и невольно задумался, что скрывают столь популярные у местных сплетников непроницаемо-черные очки.

Ровно в четыре часа доктор Виллет явился в дом Вардов, но с раздражением и беспокойством услышал, что Чарльз не сдержал обещания остаться дома. Детективы были на месте, но утверждали, что молодой человек преодолел свой страх. Утром он долго разговаривал по телефону, спорил и, по всей видимости, отказывался выполнить то, чего требовал его собеседник. Один из детективов расслышал слова: «Я очень устал и хочу немного отдохнуть», «Извините меня, но я сегодня не могу никого принять», «Пожалуйста, отложите решительные действия, пока мы не придем к какому-нибудь компромиссу», и, наконец, «Мне очень жаль, но я должен от всего этого совершенно отойти на некоторое время. Я поговорю с вами позже». Потом, очевидно подумав и набравшись храбрости, выскользнул из дома так тихо, что никто не заметил его ухода; примерно в час дня Чарльз вернулся и прошел внутрь, не говоря ни слова. Он поднялся наверх, вошел в библиотеку и там что-то сильно его испугало: все услышали вопль ужаса, который превратился в какие-то хрипящие и булькающие звуки, словно юношу душили. Однако, когда туда явился лакей, чтобы посмотреть, что случилось, Чарльз с дерзким и надменным видом встал в дверях и молча отослал слугу жестом, от которого тому стало не по себе. Потом молодой Вард, по всей вероятности, что-то переставлял у себя на полках: в течение некоторого времени слышался топот, такие звуки, будто по полу тащили что-то тяжелое, грохот и треск дерева. Затем он вышел из библиотеки и сразу же покинул дом. Виллет осведомился, велел ли Чарльз что-нибудь передать ему, но услышал отрицательный ответ. Лакей, обеспокоенный видом и поведением Варда-младшего, заботливо осведомился у доктора, есть ли надежда вылечить молодого человека от нервного расстройства.

Почти два часа доктор Виллет напрасно ожидал Чарльза в его библиотеке, оглядывая пыльные полки с зияющими пустотами в тех местах, откуда забрали книги; он мрачно улыбнулся при виде камина, с панели которого всего год назад на него безмятежно глядел Джозеф Карвен. Через некоторое время в комнате сгустились тени, и праздничные цвета пестрого заката сменились жутковатым полумраком сумерек — вестника наступающей ночи. Наконец пришел Вард-старший, который выказал немалое удивление и гнев из-за отсутствия сына, для охраны которого приложил столько усилий. Отец не знал о том, что Чарльз попросил Виллета прийти, и обещал известить, как только юноша вернется. Прощаясь с доктором, Вард проявил крайнее беспокойство по поводу состояния здоровья Чарльза и умолял сделать все возможное, чтобы он вновь обрел прежний облик и вернулся к нормальному образу жизни. Виллет с радостью покинул библиотеку — в комнате ощущалось присутствие чего-то страшного, враждебного человеческой природе, словно здесь все еще витал зловещий дух, оставленный исчезнувшим портретом. Доктору он никогда не нравился, и даже теперь ему, человеку с крепкими нервами, постоянно казалось, будто в гладкой панели таится что-то, вызывающее настоятельную потребность как можно скорее выйти из этого мрачного помещения на свежий воздух.

3.

На следующее утро Виллета ожидала записка от отца юноши, в которой говорилось, что сын так и не появился. Вард писал, что ему позвонил доктор Аллен, сообщивший, что Чарльз на некоторое время останется в Потуксете, поэтому нет никаких причин для волнения. Без него никак не обойтись, поскольку сам доктор, по его словам, вынужден уехать, иих опыты требуют постоянного присутствия молодого Варда. Чарльз передает всем горячий привет и сожалеет, если неожиданная перемена его планов кого-нибудь обеспокоила. Мистер Вард впервые услышал голос Аллена, и, как ни странно, он показался ему знакомым, вызвал неясные воспоминания о каком-то полузабытом эпизоде, заставившие испытать смутное беспокойство и даже страх.

Получив столь странные и противоречивые известия, доктор Виллет не знал, что и подумать. Совершенно очевидно, что послание Чарльза продиктовано отчаянием и искренним стремлением покончить с какими-то ужасными тайнами, но как понять резкую перемену в планах и настроении юноши? Вард-младший писал, что его новое жилище представляет чудовищную угрозу, что и дом, и всех его обитателей, особенно Аллена, необходимо уничтожить любой ценой, а сам он больше никогда не вернется в коттедж и не увидит, как это произойдет. Однако, если верить последним сообщениям, теперь он совершенно забыл о собственных выводах, и спокойно возвратился в то самое место, где таились зло. Здравый смысл подсказывал доктору, что не стоит серьезно относиться к Варду со всеми его странностями, но какое-то более глубокое, бессознательное чувство заставляло верить письму. Виллет перечитал его и вновь убедился, что послание можно назвать несколько напыщенным и бессвязным, но никак не бессодержательным или безумным. В нем чувствовался такой неподдельный страх, а содержащиеся здесь намеки, вкупе с уже известным доктору фактами, с такой убедительностью свидетельствовали о чем-то чудовищном, проникшем к нам из чужого времени и сфер, что продиктованное примитивным недоверием объяснение тут неприменимо. Где-то рядом притаился неведомый ужас — и даже если мы пока не в силах его постичь, надо быть готовым в любой момент встать на его пути.

Больше недели Виллет размышлял как лучше поступить, и все больше склонялся к мысли навестить Чарльза в Потуксете. Ни один из знакомых молодого человека не отважился проникнуть в его убежище, и даже отец знал о нем только то, что сын нашел нужным ему сообщить. Но доктор чувствовал, что необходимо поговорить с юношей начистоту. Мистер Вард получал от Чарльза время от времени краткие бессодержательные письма, напечатанные на машинке; по его словам, такие же послания получает жена в Атлантик-Сити. Итак, доктор решил действовать и, несмотря на неприятные предчувствия, вызванные легендами о Джозефе Карвене, недавними слухами и предостережениями самого Чарльза, без колебаний направился к деревянному коттеджу, расположенному на крутом речном берегу.

Виллет хорошо знал, как добраться до таинственного обиталища Варда-младшего — как-то раз он уже побывал здесь из чистого любопытства, хотя, конечно, никогда не входил в дом и старался не выдать свое присутствие. В конце февраля, после полудня, он направился туда по Броуд-стрит на своей маленькой машине. По дороге вдруг подумал, что сто пятьдесят лет назад тем же путем шагал отряд мрачно, но решительно настроенных горожан, чтобы свершить страшное дело, до сих пор не раскрытое до конца.

Поездка вдоль приходящих в упадок городских окраин не заняла много времени, и вскоре перед ним уже расстилались чистенький Эджвуд и сонный Потуксет. Виллет повернул направо, вниз по Локвуд-стрит, и проехал сколько позволяла заброшенная проселочная дорога, потом вышел из машины и пошел на север, туда, где громоздился обрывистый берег реки, за которым простирались затянутые туманом низины. Домов здесь мало, так что слева от возвышенности он легко нашел деревянный коттедж с бетонным гаражом. Быстро пройдя по заброшенной дорожке, мощенной гравием, Виллет твердой рукой постучал в дверь и решительно обратился к мрачному мулату, приоткрывшему створку.

Доктор сказал, что должен немедленно видеть Чарльза Варда по очень важному делу. Он не примет никаких отговорок, а если его не пустят, об этом сразу же узнает мистер Вард. Мулат стоял в нерешительности и даже придержал дверь, когда Виллет попытался толкнуть ее, но доктор еще громче повторил свое требование. Затем из царившего внутри мрака раздался хриплый шепот, от которого почему-то по спине побежали мурашки.

— Впусти его, Тони, — сказал странный голос, — сейчас столь же подходящее время для разговора, как и любое другое.

Но какой бы страх ни внушал низкий, гулкий, словно отдающийся эхом голос, когда через несколько мгновений доски пола заскрипели и из темноты показался тот, кому он принадлежал, доктора испугался еще больше — перед ним стоял сам Чарльз Вард.

Тщательность, с которой Виллет впоследствии восстановил состоявшийся чуть позже разговор с Чарльзом, вызвана тем, что он придает данному периоду особое значение. Именно тогда стало ясно, что у Чарльза Декстера Варда произошло полное изменение личности, с прискорбием констатирует он, именно с этой поры мозг, порождающий мысли и слова исчезнувшего пациента, утратил всякое соответствие с мозгом юноши, за ростом и развитием которого он наблюдал в течение двадцати шести лет. Несогласие с доктором Лайманом побудило Виллета стремиться к наибольшей точности, и он с полной уверенностью датирует начало подлинного безумия Чарльза Варда днем, когда родители получили от него первое письмо, напечатанное на машинке. Стиль посланий, которые он регулярно отправлял им, совершенно не похож на обычную манеру Варда. Он чрезвычайно архаичен, словно внезапное перерождение рассудка их автора высвободило целый поток суждений и образов, которые он бессознательно приобрел в дни своего детского увлечения стариной. В них наблюдаются явные попытки казаться современным, но от духа их, не говоря уже о языке, явственно веет прошлым.

Атмосфера старины чувствовалась в каждом слове, каждом движении Варда, когда он говорил с доктором в полумраке старого деревянного дома. Он поклонился, указал Виллету на кресло и внезапно заговорил странным шепотом, причину которого сразу же попытался объяснить.

— Я изрядно простудился и едва не приобрел чахотку, — начал он, — от этих проклятых речных миазмов. Не взыщите, прошу вас, за мою речь. Полагаю, вы прибыли от батюшки, дабы посмотреть, что тревожит меня, и смею надеяться, ваш рассказ не предоставит ему никаких резонов для беспокойства.

Виллет очень внимательно прислушивался к скрипящим звукам голоса Чарльза, но еще тщательней всматривался в знакомое лицо. Он чувствовал — здесь что-то не так, и вспомнил рассказ родителей Варда о внезапном страхе, поразившем в памятную для них ночь лакея, достойного уроженца Йоркшира. Свет почти не проникал в комнату, но доктор не попросил приоткрыть ставни. Он прямо спросил Варда-младшего, почему тот не дождался его визита, о котором так отчаянно умолял меньше недели назад.

— Я как раз желал подойти к этому, — ответил хозяин дома. — Вам должно быть известно, что я страдаю сильным нервным расстройством и часто делаю и говорю странные вещи, в коих не отдаю себе отчета. Не раз я заявлял вам, что нахожусь на пороге великих свершений и сама важность их заставляет меня по временам терять голову. Мало найдется людей, которые не почувствуют страха перед тем, что мною обнаружено, но теперь уже недолго осталось ждать. Я был глупцом, когда согласился отдать себя на попечение стражей и пребывание взаперти; ныне же мое место здесь. Обо мне злословят любопытствующие соседи, и, может статься, я имел слабость принять на веру досужие россказни о себе самом. Нет ничего дурного в том, что мной делается, пока сие делается правильно. Будьте же терпеливы, подождите еще шесть месяцев, и я покажу вам такое, что стократно вознаградит вас за доверие. Вам также следует знать, что я нашел способ изучать науки, в коих преуспели древние, черпая из источника, более надежного, чем все фолианты; предоставляю вам судить о важности сведений в области истории, философии и изящных искусств, которые сделаю я доступными, указав на те врата, к коим получил доступ. Предок мой овладел всем этим, но безмозглые соглядатаи ворвались к нему и умертвили. Теперь я по мере своих слабых сил воссоздал утерянные знания. На сей раз ничего дурного не должно случиться, и менее всего я желаю неприятностей по причине собственных нелепых страхов. Умоляю Вас, сэр, забудьте все, что я написал вам и не опасайтесь ни этого дома, ни его обитателей. Доктор Аллен — весьма достойный джентльмен, и я должен принести ему извинения за то дурное, что написал о нем. Я бы желал не расставаться с ним, но у него оказались важные дела в другом месте. Он столь же ревностно относится к изучению сих важнейших материй, что и я, и думается мне, что боясь последствий наших с ним изысканий, я переносил сей страх на доктора Аллена как на главного своего помощника.

Вард умолк; доктор пребывал в растерянности. Он чувствовал себя довольно глупо, слушая, как молодой человек отрекается от написанного им письма. Однако сама речь показалась ему весьма странной, лишенной здравого смысла и в целом бесспорно бредовой. С другой стороны, правдоподобное в своей искренней трагичности письмо несомненно, написано Чарльзом, которого доктор знал с детства. Чтобы восстановить доверительную атмосферу, отличавшую некогда их беседы, Виллет пытался поговорить с юношей о его прошлом, напомнить разные эпизоды, но добился самых неожиданных результатов. Потом такую же особенность отметили другие врачи-психиатры. В памяти Варда, казалось, стерлись целые пласты, — он забыл почти все, что касалось его жизни и событий нового времени, — и в то же время всплыли сведения, которые он, как видно, приобрел еще в период детского увлечения всяческой древностью: поднявшись из темных глубин подсознательного, бурный поток самых разнообразных фактов о старине скрыл под собой знания современных реалий и собственной биографии. Исчерпывающая осведомленность молодого Варда в том, что имело отношение к минувшим столетиям, была неестественной и нездоровой, и он всячески пытался скрыть ее. Иногда при упоминании какой-нибудь излюбленной им прежде темы по истории города, Чарльз неосознанно выдавал такие глубокие и всеобъемлющие знания, которыми не мог обладать простой смертный, и доктор невольно вздрагивал, слушая его бойкую речь.

Совершенно непонятно, где юноша выведал, как свалился парик с толстого шерифа, когда тот наклонился во время исполнения пьесы в Театральной академии мистера Дугласа на Кинг-стрит в пятницу 11 февраля 1762 года, или как актеры до того неудачно сократили текст пьесы Стиля «Благоразумный любовник», что любителям сцены оставалось лишь радоваться, когда находившийся под влиянием баптистов городской совет закрыл театр на следующий вечер. Вероятно о том, что «бостонская коляска Томаса Себина дьявольски неудобна», говорится в каких-нибудь старых письмах, но даже самый выдающийся знаток колониального периода не рискнул бы утверждать, что скрип «новой» вывески Эпенетуса Олни (он велел намалевать на ней аляповатую корону после того, как переименовал свою таверну в «Королевский кофейный зал») в точности походил на начало новой джазовой пьесы, которая постоянно звучит по радио в Потуксете!

Однако Вард недолго распространялся на подобные темы, дав понять, что не интересуется ни современностью, ни стариной. Доктор сознавал, что его собеседник желает лишь удовлетворить любопытство посетителя, чтобы тот поскорее убрался и больше не приходил. Очевидно, с той же целью он предложил показать дом, и сразу же провел гостя по всем комнатам, от подвала до чердака. Виллет внимательно присматривался к обстановке, и заметил, что выставленных напоказ книг слишком мало, совершенно недостаточно для того, чтобы заполнить зияющие пробелы на полках в доме Варда, и их подборка тривиальна, а так называемая «лаборатория» устроена весьма небрежно, явно для отвода глаз. Без сомнения, тут имеются настоящая библиотека и помещение для опытов, но где именно, угадать невозможно. Потерпев полный провал в своем поиске, который Виллет предпринял даже не зная, что надеется найти, он к вечеру возвратился в город и обо всем рассказал мистеру Варду. Они пришли к общему мнению, что юноша окончательно сошел с ума, но решили не спешить. Главное и дальше держать в полном неведении миссис Вард, какой бы помехой ни стали странные письма Чарльза.

Теперь и мистер Вард решил посетить сына, будто бы случайно. Однажды вечером доктор Виллет отвез его в Потуксет на своей машине, высадил близ деревянного коттеджа и терпеливо ждал возвращения. Разговор оказался очень долгим, и когда Вард-старший вышел, на лице его читались волнение и печаль. Чарльз принял его так же, как и Виллета, с той только разницей, что очень долго не появлялся. Нежданному посетителю пришлось силой вломиться в прихожую и настоятельно потребовать у мулата, чтобы тот немедленно вызвал своего хозяина. В поведении молодого Варда не осталось и следа сыновней привязанности. В комнате царил полумрак — Чарльз жаловался, что у него даже при слабом свете страшно болят глаза. Он говорил приглушенно, объяснив, что страдает воспалением голосовых связок, и хриплый шепот сына почему-то внушал неясную тревогу, которая не оставляла Варда до конца встречи.

Договорившись вместе предпринять все возможное для того, чтобы спасти Чарльза от полного безумия, мистер Вард и Виллет стали по крупицам собирать сведения, которые могли хоть что-нибудь добавить к тому, что они уже знали. Начали с разговоров, ходивших в Потуксете. Особых трудностей тут не возникло, потому что них имелось немало друзей в округе. С доктором Виллетом люди говорили откровеннее, чем с отцом юноши; из услышанного он сделал вывод, что в последнее время Чарльз вел поистине странную жизнь. Досужие языки обвиняли его домочадцев в причастности к странному вампиризму, свирепствовавшему прошлым летом, а грузовики, подъезжавшие к дому Варда-младшего в глухие часы ночи, давали пищу самым мрачным предположениям. Местные торговцы судачили о странных заказах Варда, поступавших к ним через зловещего мулата, главным образом о неимоверном количестве мяса и свежей крови, которую доставляли мясники с ближайшей бойни. В доме жило лишь трое, и подобные заказы казались поистине абсурдными.

Кроме того, рассказывали о голосах, раздававшихся из-под земли. Проверить такие слухи было значительно труднее, но для них имелись веские основания. Когда доносились странные звуки, в доме не горел свет, значит, где-то в другом месте, возможно в подземелье, свершались какие-то тайные обряды. Никто не сомневался, что под домом находится разветвленная сеть глубоких подземных ходов. Припомнив давние легенды о катакомбах, вырытых Джозефом Карвеном, и уверившись в том, что Чарльз выбрал коттедж именно потому, что он расположен на месте зловещей фермы, Виллет и мистер Вард обратили на такие свидетельства соседей особое внимание. Несколько раз они безуспешно пытались отыскать на крутом речном берегу потайную дверь, о которой упоминали старые документы. В том, что касалось обитателей дома, общественное мнение было единодушно: мулат вызывал отвращение, бородатый доктор Аллен в черных очках безотчетный страх, а бледный молодой ученый сильную неприязнь. За последнюю неделю-две Вард-младший очень сильно изменился; теперь он больше не пытался проявлять любезность и общительность в тех редких случаях, когда отваживался покидать дом, и разговаривал хриплым, внушавшим непонятное беспокойство шепотом.

Таковы подробности пребывания Чарльза в Потуксете, собранные мистером Вардом и доктором. Они долго обсуждали их, по мере сил пытались осмыслить факты, прибегнув к помощи индукции и дедуктивного метода, сопоставляли известные им обстоятельства жизни юноши за последнее время, в том числе его отчаянное письмо, которое доктор наконец решил показать отцу, со скудными данными, касающимися покойного Джозефа Карвена. Они бы многое дали, чтобы хоть мельком заглянуть в найденные Чарльзом бумаги, ибо уже не сомневались, что причина безумия юноши кроется в открытых им тайнах жизни старого колдуна и его деяний.

4.

В том, что эта странная история вскоре приняла иной оборот, нет заслуги мистера Варда или Виллета — столкнувшись с чем-то неопределенным, они бездействовали. Чарльз писал родителям все реже. Наступило начало месяца, — время, когда он обычно улаживал свои финансовые дела, и занимавшиеся его счетами служащие в недоумении пожимали плечами и советовались друг с другом по телефону. Представители банков, знавшие Чарльза Варда в лицо, посетили коттедж в Потуксете и постарались выяснить, почему подпись на чеках, которые он выдал им в последнее время, представляет собой грубую подделку. Они остались недовольны объяснениями, произнесенными хриплым шепотом. Молодой Вард уверял их, что нервное расстройство так повлияло на правую руку, что ему трудно писать. Он даже свои письма вынужден печатать на машинке.

Однако банковских инспекторов поразили не столько услышанные доводы, в которых не содержалось ничего необычного или подозрительного, и даже не ходившие в Потуксете разговоры, отголоски которых до них долетели. Главным образом их смутила бессвязная речь молодого человека, свидетельствующая об абсолютной потере памяти в том, что касалось финансовых вопросов и расчетов, не вызывавших несколько месяцев назад ни малейших затруднений. На первый взгляд, он говорил вполне связно и разумно, но в важнейших вещах проявлял полное невежество, которое тщетно пытался скрыть. И хотя никто из инспекторов не был особенно близок с молодым Вардом, каждый заметил перемену в его поведении и речи. Они слышали, что Чарльз — знаток истории, но ни один самый заядлый любитель старины не пользуется в обыденной жизни устаревшими выражениями и жестами. Все вместе, — этот хриплый голос, трясущиеся, словно пораженные параличом, руки, провалы памяти, затрудненная речь и неадекватное поведение, — казалось следствием поистине тяжкой болезни, которая давала пищу для широко распространившихся странных слухов. Покидая своего клиента, инспекторы решили, чтоим совершенно необходимо поговорить с Вардом-старшим.

Шестого марта 1928 года в конторе мистера Варда состоялась длительная и серьезная беседа, после которой до крайности расстроенный отец связался со своим другом и признался ему, что бессилен что-либо предпринять. Виллет, просмотрев чеки Чарльза с неуклюже нацарапанными инициалами, мысленно сравнил их с последним посланием юноши. Разница бросалась в глаза, но доктор уже где-то встречал такую манеру письма. Угловатые, архаичные буквы, характерные очертания и наклон. Необычный почерк: где он мог его видеть? Без всякого сомнения, Чарльз сошел с ума, неправомочен распоряжаться своим имуществом, и должен быть изолирован от внешнего мира. Надо срочно взять его под наблюдение и лечить. Мистер Вард вызвал известных психиатров — докторов Пека и Вейта из Провиденса и Лаймана из Бостона — и вместе с Виллетом подробно рассказал им предысторию болезни. Они собрались в бывшей библиотеке юноши, просматривая оставленные Чарльзом тома и бумаги, чтобы получить представление о его наклонностях и характере. Изучив имевшиеся материалы вместе с адресованным Виллету письмом, психиатры согласились, что столь интенсивные занятия Варда-младшего могли разрушить или по крайней мере повредить психику, и выразили желание увидеть прочие книги и документы, с которыми он работает сейчас. Но для этого (с разрешения Чарльза) следовало отправиться в Потуксет. Виллет с удвоенной энергией продолжил изучение обстоятельств болезни Варда, и именно тогда услышал свидетельства рабочих о том, как Чарльз нашел бумаги Карвена; просмотрев комплект газеты «Джорнел», доктор обнаружил, что больной скрыл от своих близких заметки о «кладбищенских» происшествиях.

В среду восьмого марта Виллет, Пек, Лайман и Вейт приехали к Варду-младшему, не скрывая своих целей. Они задавали юноше, уже официально признанному их пациентом, множество вопросов, интересуясь каждой мелочью. Им пришлось чрезвычайно долго ждать; наконец появился Чарльз, который источал странный и неприятный запах, и выглядел очень взволнованным. Однако он был настроен мирно и безропотно признал, что его память и общее самочувствие сильно пострадали от непосильных занятий. Он не возражал, когда ему настойчиво посоветовали сменить обстановку, и продемонстрировал поистине блестящие знания во всем, что не касалось современной жизни. Спокойное и сдержанное поведение больного могло поколебать уверенность врачей, если бы не общий архаичный характер его речи и высказанные мысли, приставшие скорее человеку прошлого или даже позапрошлого века, что указывало на явные отклонения в психике. О своей работе он не рассказал ничего нового по сравнению с тем, что сообщил родителям и Виллету, а письмо, написанное им в прошлом месяце, приписывал нервному расстройству, спровоцировавшему истерический припадок. Он утверждал, что в коттедже нет ни второй библиотеки, ни другой лаборатории, и объяснял временный уход из родительского дома нежеланием наполнять комнаты запахами, которые прямо-таки пропитали его одежду. Разговоры соседей назвал глупыми выдумками невежественных людей, терзаемых неутоленным любопытством. Он точно не знал, где сейчас находится мистер Аллен, но уверял, что тот приедет, как только появится необходимость. Расплачиваясь с молчаливым мулатом, не ответившим ни на один вопрос непрошенных гостей, и запирая дом, так и не раскрывший свою тайну, Вард-младший не проявил никакой нервозности и лишь ненадолго остановился у дверей, будто прислушиваясь к каким-то очень слабым звукам. По-видимому, он отнесся к происходящему философски, решив покориться, словно отъезд — временное и незначительное обстоятельство, и для его же собственного блага нужно, чтобы он прошел без каких-либо осложнений. Было видно, что он абсолютно уверен в том, что выдающийся ум и сообразительность помогут ему выбраться из неприятного положения, в которое его поставили пробелы в памяти, утрата голоса и изменившийся почерк, затворничество и эксцентричное поведение. По общему согласию миссис Вард ни о чем не сообщили, и муж посылал ей письма якобы от Чарльза. Варда-младшего поместили в частную лечебницу доктора Вейта в Коннектикут-Айленде, расположенную на берегу залива, в уединенном и живописном месте, где за ним тщательно наблюдали врачи, ответственные за лечение. Именно тогда отметили странности физического характера: замедленный обмен веществ, огрубевшая и вялая кожа, аномалии нервных реакций. Результаты обследования больше всех обеспокоили Виллета, поскольку он знал Варда с самого рождения и видел лучше остальных, как далеко зашел процесс. Даже хорошо знакомая доктору овальная родинка на бедре Чарльза рассосалась, а на груди образовалось большое родимое пятно или шрам. Увидев странную отметину, Виллет стал подумывать, не подвергся ли юноша операции, производимой на сборищах сатанистов в диких и уединенных местах, в результате которой на теле появляется так называемый «ведьмин знак». Доктор припомнил к тому же одну из записей о салемских шабашах, которую ему показывал Чарльз, когда еще не хранил в тайне свои находки. В ней говорилось: «Мистер Г.Б. сообщает, что в ту Ночь Дьявол отметил своим Знаком Бриджит С., Джонатана Э., Саймона О., Деливеренс В., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитейбл К. и Дебору В.». Даже лицо молодого Варда вызывало безотчетный страх каждый раз, когда доктор смотрел на него; и в один прекрасный день он осознал причину. Над правым глазом юноши возникла какая-то ранее отсутствовавшая неровность: небольшой шрам или углубление, точно такое же, как на облупившимся старинном портрете его предка — возможно, след какого-нибудь ритуального надреза или укола, произведенного Чарльзом, как в свое время Джозефом Карвеном, на определенной стадии занятий магией.

Своим поведением Вард ставил в тупик врачей лечебницы, ибо не выказывал никаких признаков расстройства психики; тем не менее за корреспонденцией, адресованной как ему, так и доктору Аллену, велось тщательное наблюдение. Мистер Вард приказал относить любые послания прямо к нему. Кроме того, вещи Чарльза обыскали в поисках каких-либо неизвестных записей. Виллет заранее знал, что находки окажутся весьма скудными, ибо все действительно важное загадочный помощник Чарльза передавал через курьеров. Но в конце марта на имя доктора Аллена пришло письмо из Праги, которое заставило мистера Варда и доктора серьезно задуматься. Написанное старинными угловатыми буквами оно содержало такие же странные архаизмы, которые теперь употреблял юноша. В письме говорилось:

«Кляйнштрассе, 11.,

Альтштадт, Прага. 11 — го дня месяца фебруария.

1928 г.

Брат мой в Альмонсине-Метратоне!

Сего дня получил уведомление Ваше касательно того, что возродилось из Золы, посланной мною. Сия ошибка означает со всей ясностью, что Барнабус доставил мне Образец из иной Могилы, ибо Надгробия оказались переставлены. Такое случается весьма часто, как Вы должны были заключить по Вещи, что получили из Королевской Усыпальницы в году 1769, и из полученного Вами в году 1690 с Кладбища в Олд-Бери-Пойнт, коей Вещи пришлось положить конец: Нечто подобное получил я в землях Египетских 75 лет назад, откуда и происходит Шрам, замеченный Мальчишкой на моем теле в году 1924. Как и много лет назад, снова говорю Вам: не вызывайте из мертвой Золы, равно как и из Внешних Сфер То, что не сможете одолеть. Держите постоянно наготове Слова, потребные для того, чтобы вернуть Нечто в небытие, и немедленно остановитесь, если появится хотя бы тень сомнения, КТО перед вами. Надгробия переставлены уже в девяти случаях из десяти. Пока не допытаешься, до тех пор нельзя быть уверенным. Сего дня слышал известие о X., у которого случилось несогласие с Солдатами. Думаю, он горько жалеет, что Трансильвания перешла от Венгрии к Румынии, и сменил бы местожительство, если бы Замок не был полон Тем, о чем Нам с Вами известно. Впрочем, о сем предмете он, без сомнения, сам отписал Вам. В следующей моей Посылке будет кое-что из содержимого Восточного Кургана; надеюсь, это доставит Вам изрядное удовольствие. Тем временем не забывайте, что я имею сильное желание получить Б.Ф.; не сможете ли достать его для меня? Дж. из Филадельфии Вам известен лучше, чем мне. Возьмите его прежде, но не используйте с такой жестокостию, чтобы он стал проявлять Упорство, ибо в Конце я должен говорить с ним.

Йог-Сотот Неблод Зин Саймон О.

Мистеру Дж. К..

в Провиденсе»

Мистер Вард и доктор Виллет не знали, что и думать об этом странном документе, носящем явные следы безумия его автора. Только со временем проникли они в его суть. Значит, душой исследований, которые велись в Потуксете, следует считать не Чарльза Варда, а отсутствующего ныне доктора Аллена? Такой поворот объяснял многие казавшиеся дикими и безумными заявления, содержащиеся в последнем, написанном в лихорадочном возбуждении письме Чарльза. Почему корреспондент называет таинственного бородатого «доктора» в темных очках не Алленом, а Дж. К.? Единственное напрашивающееся объяснение слишком невероятно даже для тех, кто верит в реальность страшных чудес. Кто такой Саймон О.? Некий невероятно старый человек, которого Чарльз Вард посетил в Праге? Да, возможно, но ведь полтора столетия назад существовал еще один человек с таким именем, Саймон Орн, он же Джедадия из Салема, исчезнувший бесследно в 1771 году: формулы Орна на бумаге, фотокопию которой Чарльз когда-то показал Виллету, и послание Саймона О. из Праги по свидетельству доктора написаны одним и тем же характерным почерком. Какие запретные тайны, какие силы, извращающие сами законы природы, снова, через сто пятьдесят лет, будоражат старый город, как именуется зло, что вернулось в Провиденс, где под сенью своих остроконечных кровель и куполов мирно дремали древние здания?

Повергнутый в полное недоумение, мистер Вард отправился с доктором Виллетом в лечебницу к Чарльзу, где они с особой осторожностью стали расспрашивать его об Аллене, путешествии в Прагу и о том, что ему известно о Саймоне или Джедадии Орне из Салема. Юноша с вежливым безразличием, произнося слова лающим хриплым шепотом, ответил, что привлек к своим исследованиям мистера Аллена для того, чтобы иметь как можно более тесную духовную связь с душами определенных людей, вызывая их из прошлого, а пражский корреспондент почтенного доктора очевидно обладает аналогичным даром. Покидая Чарльза, раздосадованные Виллет и Вард осознали, что на самом деле именно их подвергли тщательному допросу; изолированный от мира больной очень ловко выкачал из них все сведения, содержащиеся в письме.

Пек, Вейт и Лайман не придавали большого значения странному посланию, адресованному коллеге их пациента; опытные специалисты хорошо знали, что люди с похожей психикой, особенно если они охвачены одной и той же манией, стремятся сблизиться друг с другом. Доктора считали, что Чарльз или Аллен просто-напросто разыскали некого эмигранта, вероятно, когда-то видевшего почерк Орна и теперь старавшегося как можно тщательнее скопировать его, пытаясь представить себя воплощением давно умершего человека. Возможно, таким же был и сам Аллен, под влиянием которого Вард-младший поверил в то, что стал аватаром Джозефа Кравена, вновь рожденным спустя полтора века после своей кончины. Подобные случаи мании известны медицине, и на этом основании упрямые врачи отмахнулись от предположений Виллета, проявлявшего все большее беспокойство из-за изменившегося почерка Чарльза, о котором он мог судить по нескольким образцам, добытым с большим трудом с помощью различных уловок. Теперь Виллет наконец понял, где видел такую манеру письма, — в документах, составленных рукой усопшего много лет назад Джозефа Карвена. Однако приезжие знаменитости говорили о новой фазе подражания, что вполне обычно при маниях подобного типа, и отказывались рассматривать любые другие версии. Убедившись в узости мышления своих коллег, Виллет посоветовал мистеру Варду оставить при себе послание, которое пришло второго апреля из города Рагуза в Трансильвании на имя доктора Аллена. Адрес выведен почерком, настолько схожим с шифрованным манускриптом Хатчинсона, что мистер Вард и доктор долго не решались вскрыть конверт. Там говорилось:

«Замок Ференци.

7 марта 1928 г.

Дражайший друг К.!

В Замке побывал отряд Милиции в двадцать человек числом. Стремились выведать, есть ли правда в том, что болтают местные поселяне. Следует лучше хранить Тайну, дабы не допустить распространения Слухов. Эти проклятые Румыны сильно докучают мне, ибо ведут себя как важные чиновники и чванятся; Мадьяр же всегда можно было расположить к себе добрым вином и угощением. В прошлом месяце М. достал мне Саркофаг Пяти Сфинксов из Акрополя, где обещал пребывать Тот, Кого я вызвал, и я имел три Беседы с Тем, Кто там таился. Он отправился в Прагу прямо к С.О., а потом — к Вам. Он упрямится, но Вы знаете, как управляться с подобными. Поистине, Вы проявили Мудрость, держа таковых в меньшем количестве, нежели ранее, ведь теперь Вам не нужно иметь многочисленных Стражей, постоянно держа их наготове, а в случае Неприятностей найдено будет немного, в чем Вы могли убедиться ранее. Вы можете переехать в иное место и работать там, не подвергаясь, как тогда, смертельной Опасности, хотя я питаю надежду, что ныне Ничто не заставит Вас предпринять такой шаг, чреватый многими трудами. Я весьма доволен, что Вы более не имеете никаких дел с Теми, что обитают Вне Нашего Мира, ибо в этом всегда таилась смертельная опасность. Вы сами знаете, что произошло, когда Вы попросили Защиты у одного из Них, не расположенного снизойти к этой просьбе. Вы превосходите меня в искусстве составлять Формулы таким образом, что произносить их успешно сможет другой; однако Бореллий утверждает, что главное — найти верные Слова. Часто ли употребляет их Мальчишка? Искренне сожалею, что он начинает проявлять Непослушание и Строптивость. Впрочем, я опасался этого, когда он гостил у меня здесь целых пятнадцать месяцев. Но мне известно, что Вы отменно с ним управляетесь. Вы не можете повергнуть его с помощью Формул, ибо они оказывают действие лишь на тех, кто вызван к жизни из Золы другими Формулами, от тех отличными, но все же в Вашем распоряжении сильные Руки, Нож и Пистолет; не составляет особого труда вырыть Могилу либо облить тело кислотой, дабы сжечь его. О. сообщает, что Вы обещали ему Б.Ф. Я должен получить его после него. Б. скоро прибудет к Вам и, надеюсь, поведает о том Неведомом Существе из-под Мемфиса. Будьте осторожны с Тем, что вызываете к жизни, и берегитесь Мальчишки. Время приспело; через год к Вам могут явиться Легионы из Бездны, и тогда Могуществу нашему не будет пределов. Верьте моим словам, ибо Вы знаете О., да и я прожил на сто пятьдесят лет дольше Вашего и имел больше времени на изучение сих Материй.

Дж. Карвену, эсквайру. Нефреу-Ка нан Хадот Эдв. X.

Провиденс»

Виллет и мистер Вард не показали письмо психиатрам, но не преминули предпринять определенные шаги. Все ученые рассуждения, все доводы современной науки бессильны опровергнуть тот факт, что доктор Аллен, щеголявший явно фальшивой бородой и никогда не снимавший черных очков, которого Чарльз в своем паническом послании представил как некую чудовищную угрозу, поддерживал постоянную связь с двумя загадочными и зловещими личностями, советуясь с ними по вопросам весьма подозрительного свойства. Этих людей Вард посетил во время своих странствий; эти люди безоговорочно утверждали, что являются друзьями Карвена, знавшими его еще в Салеме, или же их аватарами. Без сомнения, Аллен рассматривает себя как воплощение самого Джозефа Карвена и намеревается осуществить (во всяком случае, к таким действиям его постоянно побуждают друзья) некий зловещий план относительно «мальчишки», которым почти наверняка был Чарльз Вард. Более того, против человечества составлен некий чудовищный заговор, главой и сердцем которого является тот же доктор Аллен. Славу Богу, юноша в лечебнице, где ему ничто не угрожает. Мистер Вард, не теряя времени, нанял частных детективов, дав им задание разузнать как можно больше о загадочном бородатом «докторе» — выяснить, когда именно он явился в Потуксет, что думают о нем жители городка и, если возможно, установить его нынешнее местопребывание. Передав им один из ключей от дома в Потуксете, взятый у Чарльза, мистер Вард попросил тщательно осмотреть помещение, которое раньше занимал Аллен, и попытаться добыть какие-нибудь улики, внимательно проверив оставленные им вещи. Вард разговаривал с детективами в старой библиотеке Чарльза; когда, наконец, эти опытные, видавшие разные виды люди смогли выйти, они облегченно вздохнули, ибо в комнате чувствовалось нечто зловещее, и их ни на миг не оставляло ощущение неясной угрозы. Может быть, на детективов так подействовал рассказ о заслужившем вечное проклятие старом колдуне, чей портрет еще недавно украшал одну из панелей; может быть, их смутило кое-что из услышанного. Так или иначе, им казалось, будто они надышались ядовитых миазмов, исходивших от стоявшего в полуторавековом особняке резного камина, которые временами сгущались в физически ощутимую эманацию зла.

Глава 5. УЖАС И КРАХ

1.

Приближалось событие, навсегда отметившее печатью страха душу Маринуса Бикнелла Виллета и состарившее на добрый десяток лет этого человека, молодость которого и без того давно уже миновала. Виллет долго совещался с Вардом-старшим; они сошлись во мнении относительно происходящих событий, хотя понимали, что психиатры, как и любые другие представители цивилизованного мира, узнав о подобных выводах, наверняка подняли бы их на смех. Темные силы с помощью некромантии и колдовства более древнего, чем обряды салемских ведьм, плетут адскую сеть, в которую должно угодить человечество. Хотя это и противоречит всем известным законам природы, неопровержимые факты свидетельствуют: существуют по крайней мере два воплощения (а также третий, имя которого они не решались произнести) неких таинственных существ, о которых впервые стало известно в 1690 году. Деяния и цели чудовищных созданий, а также, увы, Чарльза Варда, ясны из их посланий друг другу и из сообщений тех, кто знался с ними и в далеком прошлом, и в наши дни. Они похищали из могил недавно погребенные или истлевшие от долгого пребывания под землей трупы, в том числе тела величайших мыслителей, в надежде вытянуть из них опыт и мудрость, которой те обладали при жизни.

Дьявольские существа вели между собой торговлю, одна мысль о которой заставит содрогнуться любого нормального человека; со счастливой безмятежностью и холодной расчетливостью школьников, выменивающих картинки, они передавали друг другу кости знаменитых усопших и знания, заимствованные у тысячелетних мертвецов, должны дать им могущество, которым не обладал доселе ни один смертный на Земле. Они изобрели противные природе и нашему естеству способы воскрешать тело и мозг давно умерших людей, останки которых им доставляли, и извлекать из них любые сведения. Они следовали указаниям древнего мудреца Бореллия, учившего приготовлять из праха «основные соли», из которых можно воссоздать подобие давно почившего человека. Им известна формула, которая помогала оживить эти фантомы или «силы», и еще одна, способная их уничтожить. Они достигли совершенства в своем мерзостном умении и способны научить заклинаниям любого. Однако, поднимая усопшего из небытия, они могли ошибиться и оживить не того, кто им нужен, ибо с течением времени надгробия часто меняли.

Содрогаясь от ужаса, Виллет и мистер Вард открывали для себя все новые страшные истины. Колдуны вызывают нечто — «силы» и странные «голоса» — не только из могил, но и из иных, неведомых мест, однако подобные действия сопряжены с грозной опасностью. Джозеф Карвен, без сомнения, не раз преступал границы дозволенного. А что же Чарльз — неужели и он отважился на такое? Какие силы из «внешних сфер» добрались до нас из времен Джозефа Карвена и заставили разум юноши обратиться к прошлому? Они направляли его, и он не устоял. Чарльз вел долгие беседы с одним из колдунов в Праге, гостил у другого, укрывшегося в горной Трансильвании, и конце концов нашел подлинную могилу Джозефа Карвена. Такой вывод можно сделать из статей, появлявшихся в газетах, о том же говорит странный шум, который миссис Вард слышала ночью на чердаке. Чарльз вызвал нечто ужасное, и оно откликнулось. Громовой голос, который домочадцы Варда услышали в Страстную пятницу, и тот, другой, в лаборатории на чердаке… Чью речь напоминают звуки, разносившиеся многократным эхом по всему дому? Что, если существо, извергнувшее их — предтеча таинственного доктора Аллена, внушавшего ужас каждому, кто слышал его гулкий бас, словно исходящий из бездны? Вот почему у мистера Варда так колотилось сердце, когда он говорил по телефону с этим человеком, — если, конечно, он человек.

Что за дьявольское существо, какая тень явилась к Чарльзу из ада в ответ на его заклинания, произнесенные за крепко запертой дверью? А что означают слова: «Три месяца нужна кровь»? О Господи! Разве та беседа не предшествовала появлению неведомого вампира? Осквернение могилы, где покоился Эзра Виден, страшные вопли в Потуксете: кто задумал подобную месть, кто разыскал заброшенное логово, где некогда творились запретные деяния? Уединенный коттедж, бородатый незнакомец, разговоры негодующих соседей, всеобщий страх… Ни мистер Вард, ни Виллет не пытались понять, когда и почему окончательно обезумел Чарльз, но одно они знали твердо: разум и воля Джозефа Карвена вернулись к жизни, а вместе с ними его нечистые замыслы. Неужели одержимость дьяволом — не выдумка? В происходящем замешан таинственный доктор Аллен, и детективы должны собрать сведения об этом человеке или фантоме, чье существование угрожает жизни юного Варда. Без сомнения, под коттеджем раскинулась целая сеть подземелий; следует приложить максимум усилий, чтобы отыскать их. Зная, как скептически относятся психиатры к тому, что выходит за пределы их знаний, Виллет и Вард во время своей последней беседы решили тайно отправиться на поиски подземелья и все внимательно осмотреть, не упустив ни одной мелочи. Они договорились встретиться на следующее утро у дома в Потуксете, взяв с собой сумки и лопаты, чтобы раскопать вход, если они его обнаружат.

Шестого апреля стояла ясная погода, и оба явились ровно в десять часов. Мистер Вард, у которого был ключ от дома, отпер входную дверь, и они прошли по комнатам, внимательно осматривая их. В помещении, которое прежде занимал доктор Аллен, царил беспорядок: здесь побывали детективы. Мистер Вард выразил надежду, что они нашли что-нибудь важное. Особый интерес представлял подвал, поэтому друзья, не мешкая, спустились и прошли его из конца в конец. В тот день, когда Чарльза увезли в лечебницу, они уже обыскали его, но безуспешно. Каждый дюйм утоптанного земляного пола и каменных стен казался настолько прочным и нетронутым, что трудно даже предположить, что где-то здесь зияет отверстие, ведущее в мрачное подземелье. «Погреб вырыт человеком, не имевшим ни малейшего представления о скрывающихся под ним катакомбах, — подумал Виллет. — Очевидно, начало подземного хода где-нибудь в другом месте, там, где юноша и его люди совсем недавно копали землю в поисках старого подземелья, о котором могли узнать из различных источников».

«Где бы я начал раскопки на месте Чарльза?» — спрашивал себя доктор, но ему ничего не приходило в голову. Тогда он, решив прибегнуть к методу исключения, снова обошел подвал, внимательно рассматривая и выстукивая каждый дюйм стен и пола. Вскоре площадь его поисков значительно сократилась, и наконец остался только небольшой участок — плита перед трубами отопления, которую он уже проверял, но безрезультатно. Виллет снова и снова пробовал расшатать ее, напряг все свои силы и наконец обнаружил, что она сдвигается в сторону. Перед ними открылось аккуратно залитое цементом углубление с люком посредине. Мистер Вард с юношеской живостью тотчас же спрыгнул туда и без заметных усилий поднял железную крышку. Но тут лицо его стало мертвенно бледным, он пошатнулся и уронил голову на грудь, закрыв глаза, словно в обмороке. Из черного отверстия, зиявшего у их ног, вырвалась струя затхлого, зловонного воздуха.

Доктор Виллет поспешил вытащить из ямы своего теряющего сознание спутника и брызнул ему в лицо холодной водой. Мистер Вард открыл глаза и глубоко вздохнул, щеки его опять порозовели, но было видно, что зловонные миазмы, проникшие из подземелья, заставляют его задыхаться. Не желая рисковать, Виллет поспешил на Броуд-стрит за такси и несмотря на слабые протесты Варда-старшего, находившегося в полуобморочном состоянии, отправил его домой. Потом доктор вынул из сумки электрический фонарик, прикрыл рот повязкой из стерильной марли и спустился к люку, чтобы заглянуть в обнаруженное ими подземелье. Зловоние немного рассеялось, и Виллет, нагнувшись, осветил адскую дыру лучом фонарика. Примерно на десять футов вниз простирался облитый цементом вертикальный цилиндрический спуск, вдоль стен которого шла железная лестница. Спуск переходил в истертые каменные ступени — вероятно, когда-то они выходили прямо на поверхность земли, немного южнее того места, где теперь стоял дом.

Позже Виллет признался, что, вспоминая стародавние легенды о Карвене, довольно долго стоял у люка, не решаясь один проникнуть в зловонную бездну. Ему пришли на ум рассказы Люка Феннера о последней ночи старого колдуна. Наконец, чувство долга победило страх, и доктор, собравшись с духом, нырнул в отверстие. Он взял с собой сумку, чтобы складывать найденные бумаги, которые сочтет достаточно важными. Медленно, как и подобало человеку его возраста, прошел он по железной лестнице и ступил на скользкий камень. Луч фонарика осветил ступени, высеченные в скале полтора века назад; сочащиеся сыростью стены покрывал болезненно-бледный, словно питавшийся миазмами подземелья, мох. Спуск, делавший три крутых поворота, вел все глубже и глубже. Он был так узок, что двое с трудом смогли бы разойтись. Виллет насчитал около тридцати ступеней. Неожиданно до ушей долетел слабый звук, заставивший его сразу забыть о всяческих цифрах.

Звук этот воплощал в себе что-то дьявольское: неестественно низкий, он был одним из тех непостижимых явлений, что существуют вопреки законам природы. Монотонный скулящий визг, душераздирающий вопль или отчаянный рев, в котором слились воедино предсмертный стон и безнадежная жалоба обречённой на гибель лишенной разума плоти — любые описания не в силах передать беспредельную ненависть и ужас, сквозившие в нем. Не его ли уловил юный Вард в тот день, когда его увозили в лечебницу? Виллет никогда в жизни не слышал ничего подобного. Вой, доносящийся из неведомых глубин подземелья, не прекращался ни на минуту. Медленно спускаясь по истертым ступеням, доктор дошел до конца лестницы и очутился в зале. Фонарь осветил теряющиеся в темноте стены, сводчатый потолок и бесчисленные темные проходы. Высота его составляла не менее четырнадцати, а ширина примерно десять — двенадцать футов. Пол покрывали большие плиты тесаного камня, стены и потолок оштукатурены. О длине помещения судить трудно, в темноте казалось, что оно уходит в бесконечность. В некоторых местах путь преграждали двери в старом колониальном стиле, состоящие из шести панелей.

Стараясь преодолеть страх, внушенныйзловонием и неутихающим воем, Виллет стал осматривать проходы один за другим. За ними находились палаты с крестовыми сводами и небольшие комнаты; во многих стояли камины или печи, трубы которых представляли собой любопытные образчики старинного ремесла. Повсюду из-под толстого слоя пыли и паутины, скопившихся здесь за полтора века, выглядывали диковинные приспособления и инструменты, — либо что-то походившее на них, — подобных которым Виллету не приходилось и, очевидно, уже никогда не придется видеть. Многие из них были сломаны и в беспорядке валялись на полу, словнокомнаты подверглись некогда нападению. Однако в другие помещения непрошенные гости не проникли; наверное, здесь проводились самые первые, примитивные эксперименты. Наконец, Виллет увидел комнату, судя по всему обставленную или по крайней мере занятую уже в наши дни, Там стояли приборы для измерения объёма жидкостей, книжные полки, стулья и шкафы, а на письменном столе вперемешку со старинными бумагами теснились записи, сделанные совсем недавно. Доктор обнаружил масляные лампы и подсвечники со свечами и, доставиз кармана коробок спичек, зажег несколько светильников.

Когда мрак немного рассеялся, доктор Виллет понял, что нашел новый кабинет Чарльза: здесь находилось множество книг, которые он видел раньше, а почти вся мебель перевезена из особняка на Проспект-стрит. Доктора окружали хорошо знакомые вещи, — ему даже показалось, что он пришел в старую библиотеку Вардов, и это чувство овладело им настолько, что он уже почти не замечал смрада и зловещего воя, хотя здесь они были сильнее, чем наверху, где начинался спуск. Виллет и мистер Вард заранее решили, что главная их задача — обнаружить документы, проливающие свет на тайну, и в первую очередь рукописи, которые Чарльз извлек из углубления за портретом Карвена в Олни-Корт. Начав поиски, доктор понял, с какими неимоверными трудностями придется встретиться тем, кто пожелает до конца разобраться в запутанном деле Чарльза Декстера Варда, ибо увидел сотни папок, набитых листами, исписанных необычным почерком, со странными изображениями в тексте и на полях. Для того чтобы их прочесть и расшифровать, понадобятся месяцы и даже годы. Среди них он нашел целые связки писем, отправленных из Праги в Рагузу, причем адреса на конвертах проставлены рукой Орна или Хатчинсона. Эти письма доктор Виллет отобрал, чтобы унести с собой.

Наконец в запертом шкафчике красного дерева, украшавшем ранее библиотеку, доктор увидел кипу старых бумаг Карвена, которые он сразу узнал, хотя Чарльз в свое время позволил лишь мельком взглянуть на них. Отсутствовали лишь послания, адресованные Орну и Хатчинсону, и шифрованный манускрипт с ключом к шифру. Виллет положил находки в сумку и продолжил осмотр. Прежде всего доктора волновало угрожающее состояние его юного пациента, и он обратил особое внимание на последние записи, сразу обнаружив одну очень странную деталь. Несмотря на обилие таких документов, среди них оказалось на удивление мало тех, что составлены прежним почерком Чарльза — самый поздний появился два с лишним месяца назад. Зато валялись целые груды листов, покрытых странными знаками и формулами, многочисленные заметки по новейшей истории и философии — и все они написаны рукой Джозефа Карвена. Казалось, в последнее время Чарльз только и делал, что старался подражать угловатой архаичной манере старого колдуна, и поистине добился в этом совершенства. Доктор не нашел ни одного образца иного почерка, которые мог бы принадлежать Аллену. Если он действительно верховодил здесь, то, очевидно, заставлял Варда-младшего исполнять роль писца.

Виллет столько раз встречал в записях некую мистическую формулу или, вернее, парную формулу, что запомнил наизусть. Она состояла из двух параллельных столбцов, над одним из которых был начертан архаический символ, носящий название «Хвост дракона» или «Нисходящий узел». Вся формула имела приблизительно такой вид:

Доктор с удивлением отметил, что вторая половина — повторение первой, лишь перевернуты и переставлены слоги и строки. Исключение составляли последние фразы и странное имя ЙОГ-СОТОТ, которое попадалось ему раньше в других бумагах в различных написаниях. Виллет мог поклясться, что она ему что-то напоминает, и каждый раз, когда ее встречал, по спине пробегал холодок страха. Не в ту ли памятную Страстную пятницу он слышал нечто подобное? Она повторялась так часто, что доктор, сам того не замечая, стал произносить ее вслух.

Наконец, просмотрев все бумаги и отобрав самые важные, он решил оставить здесь остальные до тех пор, пока не сможет привести в подземелье своих скептически настроенных коллег для более систематического осмотра.

Предстояло еще найти тайную лабораторию, и оставив сумку в освещенной комнате, Виллет вновь зашагал по черному зловонному коридору, в сводах которого эхом отдавался непрекращающийся тоскливый вой.

Открывая одну за другой двери комнат, доктор убедился в том, что некоторые помещения совершенно пусты, а другие заставлены полуистлевшими деревянными ящиками и свинцовыми гробами. Его потрясла широта замыслов Джозефа Карвена и грандиозный размах его экспериментов. Виллет размышлял о бесследно пропавших чернокожих рабах и местных моряках, о могилах, подвергшихся осквернению в разных частях света, и о том, что увидели люди, которые участвовали в нападении на ферму Карвена; но он заставил себя не думать о подобных вещах. Справа показались массивные каменные ступени; очевидно, они ведут к одному из домов, расположенных в бывших владениях Карвена, может быть к внушавшему некогда такой ужас каменному строению с узкими бойницами вместо окон — если лестница, по которой спустился Виллет, находилась там, где некогда стояла ферма.

Вдруг стены словно раздвинулись, зловоние и вой стали нестерпимыми. Перед ним открылся огромный подземный зал. Он был так обширен, что луч фонаря не достигал его противоположного конца.

Продвигаясь вперед, Виллет встречал величественные колонны, на которых держались своды потолка.

Через некоторое время перед ним возникло сразу несколько таких каменных громад, расположенных наподобие монолитов Стоунхенджа; в центре, на пьедестале, стоял большой алтарь, к которому вели три ступени. Покрывавшая его резьба казалась такой причудливой и искусной, что доктор подошел поближе, желая полюбоваться на нее при свете фонаря. Но приглядевшись к изображениям, невольно содрогнулся и отпрянул, чтобы не видеть темных следов, запятнавших верхнюю часть алтаря и протянувшихся тонкими полосками по обеим его сторонам. Пробравшись между колоннами к противоположной стене, он пошел вдоль массивной каменной кладки, образующей гигантский круг, кое-где испещренный черными прямоугольниками дверей и множеством забранных железными решетками ниш, в глубине которых виднелись ручные и ножные кандалы, прикрепленные к задней стене. Все ниши пустовали. Зловоние и вой усиливались с каждой секундой, а иногда к стонам примешивались какой-то странный шум, словно удары по чему-то скользкому и липкому.

2.

Теперь уже ничто не могло отвлечь Виллета от жутких воплей и страшного смрада. Звуки эхом прокатывались по огромному залу, и казалось, что они исходят из какой-то бездонной пропасти, находящейся еще глубже, чем этот погруженный в темноту загадочный подземный мир. Прежде чем ступить на одну из лестниц, ведущих вниз, в темную дыру уводящего из центрального зала прохода, доктор осветил фонариком пол, вымощенный каменными плитами. Они не прилегали вплотную друг к другу; в некоторых, на первый взгляд ничем не отличавшихся от остальных, виднелись небольшие, беспорядочно расположенные отверстия. В углу валялась очень длинная деревянная лестница, источавшая ужасное зловоние. Осторожно обойдя ее, Виллет заметил, что и запах, и зловещие звуки чувствовались сильнее всего вблизи источенных странными дырами плит, словно те служили чем-то вроде люков, ведущих еще глубже, в средоточие ужаса. Он встал на колени у одной из них, попытался сдвинуть с места; наконец, после огромных усилий, она подалась. Как только доктор дотронулся до холодного камня, вой внизу стал громче, но, собрав все свое мужество, он приподнял крышку подземного колодца. Из отверстия вырвалась струя ужасающего смрада, от которого Виллет едва не потерял сознание. Но он все же откинул каменную плиту и осветил зияющую черную дыру.

Он ожидал, что увидит ступени, ведущие вниз, к источнику страшных звуков, но, задыхаясь от ядовитых испарений, из-за которых началась резь в глазах, различиллишь облицованный кирпичом цилиндрический колодец диаметром примерно в полтора ярда. Ни ступенек, ни каких-либо иных приспособлений для спуска. Когда луч света скользнул вниз, вой немедленно сменился ужасающими воплями и скрежещущими звуками, затем раздался глухой стук, словно неведомое существо, обитающее в колодце, царапая когтями по скользким стенам, пыталось выбраться из своей темницы и сорвалось на дно. Доктора охватил ужас. Он боялся даже представить себе, как может выглядеть чудовище, скрывающееся внизу. Все же, собравшись с духом, доктор лег на пол и, держа фонарик на расстоянии вытянутой руки, свесил голову, вглядываясь в темноту. Вначале он видел лишь скользкие, обросшие мхом кирпичные стены, словно уходящие в бездну, туда, где клубились тошнотворные испарения и раздавался злобный рев, но потом различил судорожное движение в самой глубине узкого колодца, дно которого было на двадцать-двадцать пять футов ниже уровня каменного пола: что-то темное неуклюже подпрыгивало в безнадежных попытках выбраться на свободу. Рука, держащая фонарик, дрогнула, но доктор заставил себя вновь заглянуть в отверстие: он должен убедиться, что в глубине зловещего подземелья действительно томится живое существо. Чарльз оставил его здесь умирать от голода — ведь прошло уже несколько месяцев с тех пор, как его увезли в лечебницу, и из множества подобных тварей, заключенных в такие же каменные гробы с дырами в крышках, которые видны повсюду в огромном сводчатом подземелье, наверняка лишь несколько сумели продержаться до сих пор. Каким бы ни было заживо погребенное создание, оно не могло даже улечься в своей тесной, узкой норе; все эти страшные недели оно стонало, корчилось и выло, подпрыгивая на слабых лапах, тщетно ожидая избавления, ибо хозяин оставил его голодным и беспомощным.

Но Маринус Бикнелл Виллет вскоре горько пожалел о том, что решился бросить в глубину колодца еще один взгляд; ибо даже у него, опытного хирурга, которого не просто испугать после стольких лет работы в прозекторской, с той поры что-то надломилось в душе. Трудно объяснить, почему вид существа из плоти и крови способен так ужаснуть и даже изменить человека: скажем лишь, что определенные очертания и некие странные твари вызывают в сознании образы, которые чудовищно потрясают восприимчивый рассудок, открывая на миг картины грандиозной космической круговерти и невыразимой реальности, скрытые от нас спасительным покровом иллюзий общепринятых представлений. Создание такого рода увидел Виллет в глубине колодца — и несколько минут был во власти безумия, словно сам превратился в пациента лечебницы доктора Вейта. Фонарик выпал из его онемевших пальцев, но доктор даже не обратил внимание на хруст, раздавшийся внизу, когда этот фонарик достиг страшного пленника: Виллет кричал, не в силах остановиться. Никто из его друзей не поверил бы, что доктор способен на такой нелепо-панический визг. Ноги не держали его, он пытался ползти, катался по отвратительно скользкому полу, стремясь оказаться как можно дальше от адского колодца, обитатель которого отвечал заунывным воем на его панические вопли. Он ободрал руки о грубые необтесанные камни, несколько раз ударился головой о колонну. Понемногу доктор пришел в себя. Его окружал зловонный мрак. Виллет закрыл ладонями уши, чтобы не слышать глухих жалобных стонов, которые теперь издавали омерзительные существа. Он взмок от пота. Повсюду царила темнота и неизбывный страх. Внизу, под ним, копошились десятки несчастных тварей, все еще живых; с одного из колодцев он собственными руками снял крышку… Виллет сознавал, что создание, которое он увидел, никогда не сумеет вскарабкаться вверх по скользким стенам, и все же дрожал, не в силах избавиться от навязчивой мысли, что оно найдет какую-нибудь опору и выберется из темницы.

Впоследствии доктор не мог внятно описать это существо: он говорил лишь, что оно напомнило ему одну из фигур, вырезанных на чудовищном алтаре. Природа никогда не создавала что-либо подобное: оно выглядело как бы незавершенным, будто слепленным неким безумцем из совершенно не сочетавшихся друг с другом частей. Очевидно, их воссоздали из того, что Вард называл «несовершенными солями», и приносили в жертву во время различных ритуалов, потому и изобразили на алтаре. В колодцах содержались еще худшие твари, чем та, вид которой поверг в панику доктора Виллета, но ведь он заглянул только в один люк! Блуждая под темными сводами старого подземелья, Виллет вдруг вспомнил фразу из письма Саймона (он же Джедадия) Орна, адресованного Карвену: «…когда Хатчинсон воссоздал Целое из того, что мы сумели собрать лишь в малой части, ничего, кроме ожившей Монструозности не вышло».

Потом он подумал об обугленном изуродованном трупе, который, по свидетельству Слокума, обнаружили в поле близ Потуксета сразу же после нападения на ферму Карвена. Чарльз однажды привел ему слова старика, утверждавшего, что погибший походил и на человека, и на неведомого зверя, только не был ни тем, ни другим.

Эта фраза звучала в голове Виллета, метавшегося в полной темноте по зловонному подземелью. Он старался взять себя в руки, громко повторял все, что приходило ему на ум: знакомые с детства молитвы, модернистские пассажи из «Бесплодной земли» Эллиота и, наконец, сам не зная почему, стал произносить запавшую в память двойную формулу, которую нашел в подземной лаборатории Чарльза: «И'АИ'НГ'НГАХ, ЙОГ-СОТОТ» и далее, вплоть до последнего слова «ЗХРО». Звук собственного голоса немного успокоил его, и некоторое время спустя он сумел подняться на ноги. Как доктор жалел сейчас о потерянном фонарике! Он искал хотя бы проблеск света в густом, как чернила, мраке. Сырой, холодный как лед воздух словно прилипал к телу.

Напрягая зрение, доктор оглядывался по сторонам. Возможно, удасться разглядеть на одной из стен отблески от ламп, которые он зажег в лаборатории Чарльза? Через некоторое время ему почудились слабые блики где-то очень далеко, и он пополз на четвереньках, ощупывая перед собой пол, чтобы не упасть в открытый колодец и не удариться об однуиз бесчисленных колонн.

Дрожащие пальцы нащупали ступень, ведущую к алтарю, и он с отвращением отдернул руку. Немного позже наткнулся на плиту с пробитыми дырками, затем — на край отверстия, и стал двигаться еще осторожнее, почти не отрывая ладоней от пола. Наконец, колодец остался позади. Существо, заключенное в нем, уже не выло и не шевелилось. Очевидно, проглоченный электрический фонарик не пошел ему на пользу. Доктору попадались все новые плиты с отверстиями, и каждый раз, когда руки Виллета касались такой крышки, закрывавшей очередной колодец, он содрогался, а вой внизу, несмотря на его старания двигаться бесшумно, становился громче. Вдруг он заметил, что светлое пятно, которое уже стало намного ближе, тускнеет, и понял, что лампы гаснут одна за другой. Он может остаться в полной темноте и потеряться в этом кошмарном царстве подземных лабиринтов! Доктор вскочил на ноги и бросился бежать — ведь открытый колодец остался позади и он больше не боялся упасть в него. Если свет потухнет и он заблудится, одна надежда — на помощь Варда-старшего. Добежав до ближайшего коридора, он увидел, что свет проникает из открытой двери справа. Собрав все силы, он бросился туда, и снова очутившись в лаборатории Чарльза, еле дыша от изнеможения, смотрел, как медленно гаснет огонь последней лампы, указавшей ему путь к спасению.

3.

Придя в себя, доктор схватил стоявшую в углу жестяную банку с маслом, наполнил резервуар другой лампы и зажег ее. Теперь комната снова ярко осветилась, и доктор попытался найти электрический фонарик, чтобы продолжить осмотр подземелья. Он очень устал и был потрясен тем, что обнаружил, но не отказался от намерения выяснить подлинную причину внезапного безумия Чарльза.

Поиски ничего не дали, и он взял самую маленькую масляную лампу, положил в карман несколько коробок спичек, пачку свечей и сунул за пояс банку с маслом вместимостью около галлона. Если тайная лаборатория Чарльза находится где-то в глубине подземелья, за центральным залом с его отвратительным алтарем, окруженным бесчисленными колодцами с каменными крышками, придется снова заправить лампу.

Виллету понадобилось собрать все свое мужество, чтобы проделать тот же путь. На сей раз он пошел вдоль изрытой нишами стены. К счастью, алтарь и открытый колодец оказались далеко, на противоположной стороне. Доктор решил начать поиски лаборатории с осмотра множества узких проходов, открывающихся в стене.

И вот он снова, среди воя и смрада, пробирается между массивных колонн, а над головой нависли своды подземного зала. Доктор немного прикрутил фитиль, чтобы при тусклом свете лампы нельзя было даже издали различить очертания алтаря и зияющее отверстие в полу. Некоторые проходы закрывали двери, за которыми чаще всего находились небольшие помещения; одни пустовали, а в других, где когда-то размещались кладовые, Виллет нашел целую коллекцию любопытных предметов. В первой такой комнате громоздились кучи полуистлевшей запыленной одежды, в основном верхних мужских одеяний, какие носили полтора-два века назад. В следующей хранилось множество комплектов современной одежды, которых хватило бы на добрую сотню человек. В некоторых помещениях стояли большие медные чаны, в которых обычно держат едкую кислоту. Об их предназначении можно было догадаться по остаткам человеческих костей, скопившихся на дне. Это зрелище сильнее всего потрясло доктора. Оно внушало ему даже большее омерзение, чем свинцовые гробы странной формы, еще хранившие часть своего отвратительного содержимого. Вокруг них витал тошнотворный сладковатый запах разложения, ощутимый даже среди пропитавшего подземелье смрада. Пройдя большую часть полукруга, образованного стеной, доктор обнаружил еще один такой же проход, куда выходило множество дверей.

Первые три маленькие комнаты не содержали ничего интересного, в четвертой — гораздо большего размера — он увидел несколько столов, баки, газовые горелки, различные инструменты, на столах в беспорядке валялись книги, вдоль стен тянулись бесконечные ряды полок, заставленных банками и бутылями. Казалось, хозяин комнаты только что вышел. Вот она — тайная лаборатория Варда! Без всяких сомнений, до него здесь работал и Джозеф Карвен.

Виллет зажег три масляные лампы, резервуары которых наполнил еще Чарльз, и самым внимательным образом обследовал помещение. На полках стояло множество различных химических реактивов. По их названиям доктор решил, что интересы Варда-младшего лежали главным образом в области органической химии. В лаборатории стоял также стол для анатомического вскрытия, но в целом по имевшемуся здесь оборудованию нельзя определить, чем именно занимался Вард. Доктор почувствовал даже некоторое разочарование: пока он не увидел ничего, что помогло бы понять, почему юноша впал в безумие. Среди лежавших на столе книг Виллет заметил старинное издание сочинения Бореллия и очень удивился, когда увидел, что здесь подчеркнут тот же отрывок, который полтора века назад так напугал достойного мистера Мерритта. Экземпляр Карвена наверняка пропал во время нападения на ферму вместе с другими его книгами по оккультным наукам. В комнате было три двери, и доктор поочередно открыл каждую. Две вели в небольшие склады: Виллет внимательно осмотрел их. Он обратил внимание на ряды поставленных друг на друга полусгнивших и почти целых гробов, и доктор содрогнулся, с трудом разобрав несколько надписей на прибитых к ним табличках. Здесь лежали целые кипы самой разнообразной одежды и несколько совершенно новых, крепко забитых гвоздями ящиков, которые он не стал открывать из-за нехватки времени. По мнению доктора, самым интересным из того, что он нашел, оказались странные приборы — очевидно все, что осталось от лабораторного оборудования самого Карвена. Правда, они пострадали не только от времени, но и от набега, но без сомнения представляли собой оборудование для химических опытов, применявшееся в восемнадцатом веке, в георгианский период.

Третья дверь вела в просторное помещение, вдоль стен которого стояли шкафы, а в центре — стол с двумя большими масляными лампами. Виллет зажегих, ив ярком свете стал внимательно оглядывать окружавшие его бесконечные ряды полок. Верхние пустовали, остальные сплошь забиты странными свинцовыми сосудами двух типов: одни высокие и гладкие, словно греческие «лекитос» — кувшины для масла, другие с одной ручкой, широкие и низкие. Все закупорены металлическими пробками и испещрены загадочными, символическими изображениями. Доктору обратил внимание, что их расставили в строгом порядке: высокие находились на полках с одной стороны комнаты, где хозяин прибил деревянную доску с надписью: «Custodes», низкие — с противоположной, где такой же знак гласил: «Materia». На каждом сосуде, кроме нескольких опрокинутых и очевидно пустых, валявшихся на одной из верхних полок, виднелась бирка с цифрой, вероятно обозначающей номер по каталогу. Виллет решил непременно отыскать его, но сейчас доктора больше интересовало, чем, кроме формы, отличаются друг от друга сосуды. Он наудачу открыл несколько высоких и низких кувшинов. Но каждый хранил одно и то же: немного мелкого, словно пыль, порошка тусклого неопределенного цвета. Различались лишь оттенки, однако они не влияли на порядок расстановки. Голубовато-серый порошок мог находиться рядом со светло-розовым, а в некоторых сосудах — и высоких, и низких — был одинаковым. Самым примечательным показалось доктору то, что он совершенно к чему не прилипал. Виллет подержал содержимое одного из кувшинов на ладони, чтобы поближе рассмотреть, но когда высыпал обратно, не заметил на руке никаких следов.

Вначале доктор никак не мог понять, что такое «Custodes» и «Materia», и почему сосуды разного вида так тщательно отделены друг от друга и не хранятся вместе с бутылками и склянками, стоящими в лаборатории. Внезапно доктор вспомнил, что «кустодес» и «материа» по латыни означают «стражи» и «материал». Первое слово не раз употреблялось в недавно полученном на имя доктора Аллена письме от человека, утверждавшего, что он — проживший мафусаилов век Эдвард Хатчинсон. Одна фраза запомнилась Виллету почти полностью: «…Вам не нужно иметь многочисленных Стражей, постоянно держа их наготове, а в случае Неприятностей найдено будет немного, в чем Вы могли убедиться ранее». Что имел в виду таинственный автор послания? «Погоди-ка, — сказал себе доктор, — не упоминались ли «стражи» еще где-нибудь?» Но ничего в голову не приходило. Где же он встречал это слово? И вдруг его осенило. Когда Чарльз еще не скрывал свои изыскания, он много говорил о дневнике Элеазара Смита. Там, где автор описывал, как два приятеля наблюдали за фермой Карвена, приводилось содержание беседы, подслушанной еще до превращения старого колдуна в полного затворника, укрывшегося в подземельях. По словам Смита, разговор шел о каких-то пленниках, которых Карвен держал в катакомбах, и о стражах этих пленников. Они, судя по письму Хатчинсона или его аватара, не были у Аллена «наготове», то есть зловещий спутник Чарльза не стал их воссоздавать. Значит, они хранятся в виде порошка, золы либо «солей», в которые шайка колдунов превращала бесчисленные человеческие трупы или то, что от них осталось.

Так вот что находится в десятках «лекитос»: чудовищный результат богохульных ритуалов и преступных деяний, прах людей, которые, не в силах противиться могущественным заклинаниям, получали новую противоестественную жизнь, чтобы защищать своего мучителя и приводить к повиновению непокорных! Виллет содрогнулся, вспомнив, как он пересыпал порошок из ладони в ладонь. На минуту им овладела слабость, и он едва не убежал сломя голову из этого подземного хранилища ужасов, где на полках выстроились молчаливые, но, может статься, следящие за каждым шагом непрошенного гостя часовые.

Потом доктор вспомнил о «материале», содержащемся в сотнях низких широких сосудов. Тоже прах, «соли», но чей прах? О Господи! Трудно себе представить, что здесь собраны останки великих мыслителей, ученых и философов от глубокой древности до наших дней, похищенные чудовищами в человеческом облике из могил и склепов, где им следует покоиться в мире. Неужто они вынуждены повиноваться воле безумца, задумавшего извлечь их знания и мудрость для исполнения своего ужасного замысла, который, как писал несчастный Чарльз, несет угрозу человеческой цивилизации, законам природы, даже Солнечной системе и всему мирозданию? А он, Маринус Бикнелл Виллет, легкомысленно играл их прахом!

Немного успокоившись, доктор снова начал внимательно разглядывать комнату. Заметив небольшую дверь, подошел и стал изучать простой символ, небрежно начертанный над ней. Он сразу наполнил душу смутным страхом, ибо один из друзей доктора, хрупкий, вечно погруженный в мечты Рандольф Картер, однажды нарисовал нечто подобное на бумаге и объяснил, что означает знак для тех, кто встретит его в своих странствиях по темным безднам ночных грез. Иногда люди видят его во сне начертанным над входом в мрачную черную башню, едва различимую в призрачных сумерках. Виллет помнил, как неприятно поразили его слова о силе, которой обладает зловещий знак.

От размышлений его отвлекла резкая вонь каких-то ядовитых химикалий, ясно различимая даже в зловонном воздухе подземелья. Без сомнения, она проникала из комнаты, находящейся за дверью. Виллет сразу узнал запах: он исходил от одежды Чарльза Варда в день его вынужденного отъезда в лечебницу. Значит, он находился именно здесь, когда неожиданные посетители прервали его опыты. Юноша оказался благоразумнее своего предка и не оказал сопротивления. Полный решимости разгадать все тайны зловещего подземелья, доктор взял лампу и преодолев страх перед неведомым, переступил порог. Он не успокоится до тех пор, пока не выяснит истинную причину безумия Чарльза Варда.

Доктор очутился в небольшом помещении. Оно было очень скудно обставлено — только стол, единственный стул и несколько странных приспособлений с зажимами и винтами, напоминавших средневековые орудия пытки. С одной стороны на крюках висели плети и бичи устрашающего вида, над ними на полках теснились ряды пустых оловянных чаш на высоких ножках. С другой располагался стол; кроме большой лампы, пухлой записной книжки и карандаша, на нем стояли два закупоренных высоких сосуда с полки из комнаты, где хранились «стражи», видимо оставленные здесь в спешке. Виллет зажег лампу и стал перелистывать книжку, но нашел лишь короткие заметки, торопливо набросанные угловатым почерком Карвена, которые ни о чем не говорили:

«Б. не умер. Прошел сквозь стены и скрылся под землей. Видел старого В. Он произнес САВАОФ и узнал истинный Путь. Трижды вызвал того, чье имя Йог-Сотот, затем на следующий день отослал Его. Ф. хотел нас уничтожить, пытаясь вызвать Тех, кто обитает в иных сферах».

Когда свет стал ярче, доктор заметил, что возле орудий пыток прибито множество деревянных колышков, на которых висят некогда белые, а сейчас сильно пожелтевшие бесформенные одеяния. Гораздобольший интерес представляли две голые стены. Их сплошь покрывали мистические символы и формулы, грубо высеченные на гладком камне. На сырых плитах пола тоже что-то выбито. Присмотревшись, Виллет увидел огромную пентаграмму в центре комнаты и четыре круга по ее углам диаметром примерно в три фута. В одном из них валялась пожелтевшее одеяние, стояла неглубокая свинцовая чаша, снятая с полки, а на самой границе круга — низкий пузатый кувшин с «материалом», на котором висела бирка с номером 118. Он был откупорен и, как убедился доктор, совершенно пуст. Его содержимое, вероятно, пересыпано в чашу. И действительно, там покоился сухой сероватый, слегка светящийся порошок, такой легкий, что не рассеялся по комнате лишь потому, что воздух в подземелье совершенно неподвижен. Доктор содрогнулся при мысли о том, что здесь происходило. Разрозненные факты мало-помалу складывались в единую картину. Бичи, плети и орудия пыток, прах или «соли» из кувшинов с «материалом», два сосуда, содержавшие останки «стражей», формулы на стенах, заметки в записной книжке, странные одеяния… Доктор с ужасом вспомнил загадочные письма и легенды, мучительные подозрения, терзавшие родных юного Варда.

С трудом отогнав страшные мысли, Виллет стал рассматривать высеченные на стенах знаки. Их покрывали зеленоватые пятна плесени, а некоторые почти стерлись: вероятно, надписи сделаны еще во времена Карвена. Доктору, который в свое время интересовался историей магии, а недавно просмотрел горы документов и записей, относящихся к болезни Чарльза, показалось, что он где-то уже видел такие формулы или заклинания, — возможно, в бумагах, касающихся Карвена. Одно из них слышала мать юноши в ночь на Страстную пятницу. Чарльз почти час твердил непонятные слова — она запомнила их наизусть и пересказала доктору. Когда Виллет обратился к известному знатоку за разъяснением, тот сказал, что это одно из самых страшных заклинаний, призывающих неведомых богов из внешних сфер. Здесь оно выглядело немного иначе, чем в запретном сочинении Элиафаса Леви, которое продемонстрировал доктору специалист по черной магии, и миссис Вард произносила фразу по-другому, но Виллет не сомневался, что видит именно его, а знакомые имена Саваоф, Альмонсин-Метратон и Заристнатмик не могли не вызвать невольную дрожь у человека, которого совсем недавно коснулось дыхание неземного ужаса.

Заклинание было высечено слева от двери. Противоположную стену тоже сплошь покрывали буквы и символы, и вглядевшись, Виллет остановил внимание на парной формуле, постоянно встречавшейся ему в подземном кабинете. В основном она совпадала с тем, что он увидел в бумагах Варда, — текст предваряли такие же древние символы «Головы дракона» и «Хвоста дракона». Зато слова сильно отличались от современной версии, словно в свое время Карвен передавал звуки иначе, либо последние исследования позволили создать более совершенный и действенный вариант. Доктор постарался сопоставить надпись на стене с той, что запомнил, но встретил немалые трудности. В бумагах Варда она начиналась: «Й’АИ’НГ’НГАХ, ЙОГ-СОТОТ», а здесь: «АЙ’КНГЕНГАХ’ЙОГГ-СОТОТ», и то, что слова разбивались на слоги иначе, мешало мысленно произнести фразу.

Хотя он накрепко выучил «новый» способ написания формулы, такое несоответствие раздражало; пытаясь совместить оба текста, он, сам того не замечая, стал громко повторять заклинание, глядя на буквы, высеченные в камне. Его голос звучал странно и угрожающе, постепенно слова слились в монотонный гудящий напев, от которого веяло чем-то древним и таинственным, и ему вторил леденящий душу вой доносившийся из гулких колодцев, то взмывая, то утихая в каком-то странном ритме:

Й'АИ'НГ’НГАХ,

ЙОГ-СОТОТ

Х'И-Л'ГЕБ

Ф'АИ ТРОДОГ

УАААХ

Откуда взялся пронзительный холодный ветер, что закружился по комнате в ответ на этот зов? Под его порывами заметался огонь в лампах, вокруг внезапно потемнело, так что надпись на стене едва угадывалась в сгустившемся мраке. Заклубился дым; вокруг разнесся едкий запах, заглушивший даже смрад, доносящийся из колодцев, — он чувствовался и раньше, но сейчас стал почти нестерпимым. Доктор повернулся, чтобы посмотреть, что происходит за спиной. Из стоящей на полу чаши, на дне которой рассыпан светящийся порошок, поднимаются густые клубы непрозрачного черно-зеленого дыма. Боже мой! Прах… он взят с полки, где хранится «материя»… что здесь происходит? Формула, которую он произнес — «Голова дракона» или «Восходящий узел», первая часть парного заклинания… Господи милостивый, неужели на самом деле возможно… Доктор покачнулся. В голове мелькали обрывки прочитанного, бессвязные картины — все, что он недавно видел и слышал. «Как и много лет назад, снова говорю Вам: не вызывайте То, что не сможете одолеть — из мертвой Золы, равно как из Внешних Сфер… Держите постоянно наготове Слова, потребные для того, чтобы вернуть Нечто в небытие, и немедленно остановитесь, если появится хотя бы малейшее сомнение относительно того, КТО перед вами…» «…я имел три Беседы с Тем, Кто там таился…»

Силы небесные! Что-то показалось за постепенно рассеивающимся облаком дыма. Какая-то неясная фигура…

4.

Маринус Бикнелл Виллет не надеялся, что его рассказу поверят, поэтому поведал о своем приключении лишь узкому кругу избранных друзей. Те, кто узнал о нем из третьих уст, высмеивали доктора, намекая на ранее старческое слабоумие. Ему советовали хорошенько отдохнуть и в будущем не иметь дела с душевными болезнями. Но Вард-старший знал, что доктор не солгал и ничего не приукрасил. Разве он не видел собственными глазами зловонное отверстие в подвале коттеджа? Вернувшись домой в то злополучное утро, Вард, разбитый и обессилевший, забылся тяжелым сном и проспал до самого вечера. На следующий день он, не переставая, звонил Виллету, но никто не отвечал. Когда стемнело, он, вне себя от беспокойства, отправился в Потуксет, где нашел своего друга, лежавшего без сознания в одной из комнат опустевшего коттеджа. Виллет с трудом дышал, но, сделав глоток бренди, которое Вард предусмотрительно захватил с собой, открыл глаза. Потом внезапно соскочил с кровати и крикнул, словно в бреду: «О Боже, кто вы такой? Эта борода… глаза…» Слова его прозвучали по меньшей мере странно, ибо он обращался к аккуратному, чисто выбритому джентльмену, которого знал уже много лет.

Осознав, кто перед ним и немного успокоившись, доктор порывисто вздохнул и огляделся. Ничего не изменилось. Одежда почти в полном порядке, лишь на коленях можно заметить пятна и небольшие прорехи. Слабый, почти выветрившийся терпкий запах напомнил Варду-старшему странную кислую вонь, которой пропиталась одежда Чарльза в тот день, когда его увезли в лечебницу. Фонарик доктора пропал, но сумка осталась при нем, правда совершенно пустая. Ничего не объясняя Варду, Виллет нетвердыми шагами сошел в подвал и попробовал сдвинуть плиту, но она не поддавалась. Дойдя до угла, где он оставил инструменты, доктор достал ломик и с его помощью немного приподнял камень. Под ним друзья увидели аккуратно зацементированную поверхность — и никаких следов отверстия! Пропал зловонный люк, исчез доступ к подземному миру ужасов, к тайной лаборатории, стены которой покрывали формулы, к глубоким каменным колодцам, откуда раздавался вой и струилось зловоние… Доктор Виллет схватил за руку своего спутника. «Ведь вы сами видели… — тихо сказал он, — и чувствовали запах…» Мистер Вард, удивленный и испуганный, утвердительно кивнул. «Тогда я все объясню вам», — объявил доктор.

Поднявшись в одну из комнат коттеджа, он рассказал об увиденном. Но последнее, что он помнил, были медленно рассеивающиеся клубы зеленовато-черного дыма, сквозь которые постепенно проступал неясный силуэт. Виллет слишком устал, чтобы строить догадки о том, что произошло позже. Мистер Вард, изумленно качавший головой во время рассказа, наконец приглушенным голосом произнес: «Может, попробуем раскопать вход в подземелье?» Доктор не сказал ни слова: что мог решить человеческий разум там, где действуют силы из запредельных сфер, преступившие великую бездну, отделяющую их от мира людей… Мистер Вард поднял голову: «Но куда делось существо, возникшее из дыма? Ведь это оно отнесло вас сюда, а потом каким-то образом заделало отверстие!» Доктор снова промолчал.

Однако неведомый пришелец все же оставил доказательство своего существования. Поднявшись, Виллет полез в карман за носовым платком. Кроме свечей и спичек, которые доктор взял в лаборатории Варда, он нащупал неизвестно как очутившийся там клочок бумаги — ничем не примечательный лист, вероятно вырванный из дешевой записной книжки, найденной неизвестным в комнате ужасов, теперь навеки погребенной в толще земли. Надпись сделана простым карандашом, наверняка тем, который лежал на столе рядом с книжкой. Небрежно сложенное послание ничем не отличалось от обычной записки; лишь слабые следы едкого запаха, который навсегда запомнится Виллету, свидетельствовали о том, что оно возникло в таинственном подземном мире. Зато текст оказался поистине необычным: его будто составили из причудливо изломанных знаков. И все же доктор смог различить отдельные буквы, показавшиеся ему знакомыми:

<!Картинка>

Эта набросанная торопливой рукой записка словно прибавила им решимости. Они торопливо вышли из дома и направились к машине. Вард-старший приказал шоферу отвезти их в какой-нибудь приличный ресторан.

Наутро они отправились в библиотеку Джона Хея в верхней части города. Там без особого труда раздобыли хорошие пособия по палеографии и изучали их до позднего вечера. Наконец они нашли то, что им требовалось. «Мистические знаки» оказались обычным шрифтом, использовавшимся в раннем средневековье, саксонскими буквами восьмого или девятого века — неспокойного времени, когда под тонким покровом нового для северян учения, христианства, скрывались древние языческие верования с их таинственными ритуалами, а на Британских островах под бледным светом луны в развалинах римских крепостей Керлеона, Хексхауза и башнях постепенно разрушавшегося адрианова вала, еще совершались тайные обряды. Записка написана на варварской латыни: «Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nec aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes», что можно приблизительно перевести: «Карвен должен быть уничтожен. Тело следует растворить в кислоте, ничего не оставляя. Храните полное молчание».

Расшифровав текст, Виллет и мистер Вард долго не знали, что сказать. После всего пережитого, ничто уже не моглоих удивить. Они просидели в библиотеке до самого закрытия, затем отправились на Проспект-стрит и проговорили целую ночь, не придя ни к какому решению. Доктор оставался у Варда до воскресенья, когда, наконец, позвонили детективы, которым было поручено разузнать как можно больше о таинственном докторе Аллене.

Мистер Вард, нервно ходивший по комнате, бросился к телефону и, услышав, что расследование почти закончено, попросил их прийти на следующее утро. И Виллет, и Вард не сомневались, что Карвен, которого неизвестный автор записки предлагал уничтожить — не кто иной, как доктор Аллен. Чарльз тоже боялся его и просил растворить тело в кислоте. Лже-доктор получал письма из Европы на имя Карвена и без сомнения считал себя его аватаром. Такое едва ли можно назвать простым совпадением. И разве Аллен не намеревался умертвить Чарльза по наущению некоего субъекта, назвавшегося Хатчинсоном? Из посланий, которыми обменивались эти люди, становится ясно, что Аллен попытается убрать Чарльза, если тот станет слишком «строптивым». Следовало как можно скорее найти его и сделать все, чтобы он не сумел повредить юноше.

В тот же день Вард вместе с Виллетом отправился в лечебницу навестить сына, надеясь, что Чарльз сообщит что-нибудь новое. Доктор с деланным спокойствием рассказал о том, что увидел в подземелье, приведя множество деталей, доказывающих, что он не лжет. Лицо юноши стало мертвенно бледным. Дойдя до каменных колодцев и сидящих в них чудовищах, Виллет постарался, как мог, расцветить свое описание устрашающими подробностями, однако Чарльз оставался безучастным. Виллет на минуту умолк, потом негодующе заговорил о том, что несчастные существа умирают от голода, обвинив собеседника в бессердечии и жестокости. Однако в ответ он усльшал лишь саркастический смех, ибо, поняв бесполезность уверток, Вард-младший, казалось, воспринимал происходящее с мрачным юмором. Он произнес неприятным свистящим шепотом: «Черт возьми! Проклятые твари жрут, но вовсе не нуждаются в постоянном питании. Вы говорите, месяц без еды? Это просто смешно, сэр, что для них месяц! Их создали специально для того, чтобы подшутить над бедным плешивым Випплом, который постоянно болтал о божественной благодати и грозил небесным возмездием. Проклятие! Старикашка тогда чуть не оглох от грохота внешних сфер! Дьявол возьми чертовых тварей, они воют там внизу вот уже полтора века, с тех пор как прикончили Карвена!»

Больше Виллет ничего не добился от юноши. Глядя на Чарльза, доктор чувствовал сострадание и страх. Как он изменился за последние месяцы! Естественно — ведь молодому человеку пришлось столько пережить! Он продолжил свой рассказ, надеясь, что какая-нибудь подробность все же заставит Чарльза сорвать с себя маску напускного безразличия. Когда доктор упомянул о комнате с начертанными на стенах формулами и зеленоватым порошком в сосуде, Чарльз оживился. Он насмешливо улыбнулся, услышав, что прочел Виллет в записной книжке, лежавшей на столе, и сказал, что это старые заметки, бесполезные для людей, несведущих в истории магии. «Но, — добавил он, — если бы вы знали слова, способные возродить к жизни то, что я высыпал в чашу, вы бы не смогли явиться сюда и говорить со мной. В ней номер 118, и, думается мне, вы были бы потрясены, если бы знали, кто под ним значится в моем каталоге. Прежде я никогда не вызывал его и намеревался приступить к обряду как раз в тот день, когда вы увезли меня сюда».

Тогда Виллет рассказал о том, как произнес заклинание, о поднявшемся со дна чаши дыме, и впервые увидел страх в глазах Чарльза.

— Он явился, и вы остались живы! — произнес он, но уже не обычным хриплым шепотом, а звучным басом, который зловещим эхом отдался в комнате.

Виллет, решив воспользоваться внезапным волнением своего пациента, быстро процитировал отрывокиз письма, который запомнил наизусть: «Надгробия переставлены уже в девяти случаях из десяти. Пока не допытаешься, до тех пор нельзя быть уверенным...» Потом он молча вынул из кармана полученное им странное послание и поднес к глазам больного. Результат превзошел все ожидания: Чарльз Вард немедленно лишился чувств.

Разговор происходил в отсутствие лечащих врачей, и доктор не сообщил о нем ни психиатрам лечебницы, ни приезжим знаменитостям, чтобы они не могли обвинить коллегу в том, что он провоцирует развитие мании их юного подопечного. Виллет и Вард не стали звать никого из персонала лечебницы; они сами подняли упавшего на пол Чарльза и осторожно положили на кровать. Приоткрыв глаза, больной несколько раз невнятно пробормотал, что должен немедленно сообщить Орну и Хатчинсону какое-то слово; когда он окончательно пришел в себя, Виллет сказал ему, что по крайней мере один из тех подозрительных субъектов — его злейший враг, посоветовавший Аллену расправиться с ним. Чарльз ничего не ответил, однако лицо его выражало тупую безнадежность. Вскоре посетители удалились, и перед уходом вновь предостерегли юношу, напомнив об опасности, исходящей от лже-доктора; Чарльз наконец ответил, что об этом человеке уже позаботились и он сейчас не в состоянии причинить никакого вреда, даже если очень захочет. Его тирада сопровождалась зловещим смешком, от которого мороз пробежал по коже. Виллет и Вард знали, что Чарльз не сможет предупредить двух странных приятелей Аллена о гипотетической угрозе, потому что администрация лечебницы задерживает для проверки все письма, отправляемые больными, и не пропустит послания, носящего явные признаки бреда.

Однако история Орна и Хатчинсона, если корреспондентами Аллена действительно были изгнанные из Салема колдуны, имела любопытное продолжение. Движимый каким-то неясным предчувствием, которое в последнее время усилилось, Виллет заключил соглашение с международным пресс-бюро, попросив посылать ему газетные вырезки, рассказывающие о различных происшествиях и преступлениях, совершенных за последний год в Праге и Восточной Трансильвании. Через несколько месяцев он нашел среди переведенных для него статей две очень интересные заметки. В одной говорилось о том, что в старинном квартале Праги неожиданно рухнул дом и его единственный жилец, некий Йозеф Наде, глубокий старик, бесследно исчез. В другой сообщалось о взрыве в горах Трансильвании, к востоку от Рагузы, в результате которого исчез с лица земли вместе со всеми его обитателями древний замок Ференци, пользовавшийся такой дурной славой у солдат и местных крестьян, что владельца собирались доставить в Бухарест для допроса, и только трагический инцидент, внезапно оборвавший его феноменально долгую жизнь, помешал подобным планам осуществиться. Виллет осознал, что тот, кто составил записку угловатым саксонским почерком, способен на большее, чем простое предупреждение; предоставив доктору покончить с Карвеном, он решил самолично найти и уничтожить Орна и Хатчинсона. Страшно даже подумать о том, какая участь их постигла.

5.

На следующее утро после беседы с Чарльзом доктор Виллет поспешил к Варду, чтобы присутствовать при его разговоре с детективами. Он был уверен, что необходимо любой ценой уничтожить или подвергнуть строгому заключению Аллена и постарался убедить в этом своего друга. На сей раз они не поднялись в библиотеку, ибо все старались лишний раз не заходить на верхний этаж из-за странного тошнотворного запаха, который никак не выветривался оттуда. Слуги приписывали такое зловоние проклятию, которое навлек на дом портрет Карвена.

В девять часов утра в кабинет мистера Варда вошли детективы и доложили о результатах расследования. К сожалению, они не сумели разыскать мулата, которого звали Брава Тони Гомес, и не выяснили, откуда приехал в Провиденс доктор Аллен. Они так и не установили, где он находится в настоящее время. Однако им все же удалось собрать множество фактов, касающихся загадочного чужестранца, в частности, отзывы о нем жителей Потуксета. Аллен считался очень странным человеком, и, по общему мнению, носил либо крашеную, либо фальшивую бороду. И действительно, в комнате, которую он занимал, детективы нашли брошенные им черные очки и искусственную бороду. Он обладал поистине незабываемым голосом, — что мог подтвердить мистер Вард, однажды говоривший с ним по телефону, — гулким и очень низким басом, словно отдававшимся многократным эхом. Взгляд его, по свидетельству тех, кто с ним встречался, был тяжелым и злобным, и это не скрывали даже темные очки. Некий торговец, получивший расписку от доктора Аллена, удивился его странному угловатому почерку; та же манера письма отличает найденные в его комнате заметки.

Люди, рассказывавшие о случаях вампиризма, которые наблюдались прошлым летом в тех краях, считали, что преступления совершал именно Аллен. Детективы познакомились и с показаниями полицейских, посетивших коттедж Чарльза после нападения на грузовики. Они не заметили в «докторе» ничего странного, но утверждали, что он там распоряжался, а Чарльз лишь выполнял приказания. В доме царил полумрак, и они не смогли ясно различить черты лица, но узнали бы его, если бы увидели еще раз. Борода Аллена выглядела как ненастоящая; они также вспомнили, что на лбу над правым глазом у него имелся небольшой шрам. Тщательный обыск в комнате не дал существенных результатов — обнаружены уже упомянутые очки и искусственная борода, а также несколько карандашных заметок, набросанных корявым, угловатым почерком, идентичным, как понял Виллет с первого взгляда, тому, которым составлены рукописи давно усопшего Карвена и заметки в записной книжке, найденной доктором в исчезнувших загадочным образом катакомбах.

Сопоставив все факты, Виллет и Вард с ужасом посмотрели друг на друга: почти одновременно им пришла в голову одна и та же безумная мысль… Фальшивая борода и черные очки, характерная манера письма колдуна, старинный портрет Карвена с небольшим шрамом над правым глазом, молодой человек в лечебнице с точно такой же отметиной, гулкий бас… Мистер Вард вспомнил, как во время последнего визита услышал этот голос из уст своего сына, забывшего на время, что он якобы обречен изъясняться внушающим жалость хриплым шепотом… Кто видел Чарльза и Аллена вместе после визита полицейских в коттедж? Разве не после внезапного исчезновения лже-доктора юноша забыл о своем страхе и переселился в Потуксет? Карвен — Аллен — Чарльз Вард: в какой противоестественный, чудовищный сплав слились две эпохи и два человека? А роковое сходство зловещего предка на портрете со своим потомком — как пристально изображение следило за юношей? И почему оба, — и Аллен, и Чарльз, — старательно копировали почерк Карвена, даже когда оставались одни, недоступные для чужих глаз? Их противные Природе и Богу дела; навеки исчезнувшее под землей подземелье, посещение которого заметно состарило доктора; голодные чудовища в зловонных колодцах; формула, неожиданный результат ее применения; послание, начертанное старыми саксонскими буквами и найденное Виллетом в кармане; бумаги и письма, постоянные упоминания о могилах, «солях» или «золе», о страшных открытиях — что из всего этого следует? И тогда мистер Вард, сам толком не зная зачем, передал детективам некий документ, попросив показать его торговцам, которые общались с Алленом. Он вручил им фотографию своего несчастного сына, на которой аккуратно нарисовал чернилами очки в толстой оправе и остроконечную бородку, в точности похожую на ту, что нашли в комнате исчезнувшего «доктора».

Два часа мистер Вард вместе с доктором провел в напряженном ожидании в гнетущей атмосфере старого дома, где опустевшая панель над камином словно живая следила за ними злобным взглядом, а в комнате медленно сгущались страх и ядовитые испарения. Наконец детективы вернулись. Да, разрисованная фотография оказалась точным подобием доктора Аллена. Мистер Вард побледнел, Виллет вытер носовым платком внезапно вспотевший лоб. Аллен — Вард — Карвен; не хочется даже думать о том, что сулит такой поворот. Какой фантом вызвал юноша из черной бездны небытия и что с ним сделал этот фантом? Кто такой Аллен, собиравшийся убить Чарльза, ибо тот стал слишком «строптивым», и зачем Вард-младший в постскриптуме к своему последнему письму настаивал, чтобы тело лже-доктора растворили в кислоте? Почему в таинственной записке, об авторе которой они боялись даже думать, упоминался тот же способ уничтожения Карвена? В чем заключалось «изменение» и когда наступила его последняя стадия? В день, когда доктор получил от молодого Варда паническое письмо, тот все утро проявлял крайнюю нервозность, а потом поведение его резко изменилось. Он тайно выскользнул из дома, а через некоторое время открыто вернулся, пройдя мимо людей, которых наняли для его охраны. Очевидно, что-то произошло, когда он покинул свое убежище. Но нет — ведь потом, войдя в библиотеку, юноша в ужасе вскрикнул? Он что-то нашел там? Или наоборот — что-то нашло его? А человек, который смело пришел туда, откуда якобы ушел незамеченным, — что, если на самом деле он тень, явившаяся из чуждого мира, ужасный фантом, который набросился на несчастного, в действительности вовсе не покидавшего свою комнату? Разве слуга не рассказывал о необычном шуме, доносившемся из библиотеки Чарльза?

Виллет позвонил лакею и очень тихо задал ему несколько вопросов. Да, конечно, там случилось что-то нехорошее, отвечал тот. Он слышал странные звуки: крик, прерывистый вздох, хрип, будто кого-то душили, потом грохот, треск и топанье ног. И мистер Чарльз был совсем непохож на себя, когда вышел на улицу, не сказав ни слова. Лакей не мог унять дрожь, почуяв тяжелый сладковатый запах, который шел из открытого где-то наверху окна. Ужас проник в душу каждого обитателя дома, и лишь деловитые детективы не сразу почувствовали его дыхание. Но даже им стало не по себе, ибо многие детали, составлявшие подоплеку дела, не могли не внушать тревогу. Доктор Виллет погрузился в мрачные раздумья. Время от времени, забывшись, он что-то бормотал себе под нос, пытаясь восстановить цепь событий.

Наконец мистер Вард знаком показал, что беседа закончена, и все, кроме него и доктора, покинули комнату. Наступил полдень, но в окутанном зловещей тенью доме уже царил сумрак ночи. Виллет с мрачной серьезностью обратился к хозяину и попросил поручить дальнейшее расследование ему. Скоро могут обнаружиться весьма неприятные обстоятельства, заявил он, которые легче услышать из уст друга. Как домашний врач он требует определенной свободы действий и, прежде всего, просит оставить его на некоторое время одного наверху, в библиотеке Чарльза.

У Варда голова шла кругом; предположения одно страшнее другого теснились в мозгу. Доктор заперся в просторном помещении, где раньше с панели над камином смотрел портрет Джозефа Карвена. Мистер Вард, стоявший за дверью, ибо он боялся оставить Виллета в этом зловещем месте, услышал шум передвигаемой мебели и сухой треск — очевидно, доктор открыл плотно прилегающую дверцу стенного шкафа над камином. Раздался сдавленный крик, потом дверцу быстро захлопнули. Повернув ключ в замке, Виллет выбежал из библиотеки бледный как смерть, с остановившимся взглядом, и потребовал, чтобы ему тотчас же принесли побольше дров. «Печка слишком мала, — сказал он, — от нее немного толку». Недоумевающий хозяин дома не решился расспрашивать доктора, отдал распоряжение слугам, и один из них принес охапку толстых сосновых поленьев. С опаской войдя в комнату, он положил их в камин. Тем временем доктор отправился в расположенную рядом бывшую лабораторию Чарльза и принес в закрытой корзине несколько предметов, позаботившись о том, чтобы их не увидел Вард.

Затем Виллет снова заперся в библиотеке, и по густым клубам плотного дыма, которые опускались и заволакивали стекла, хозяин особняка понял, что доктор разжег в камине жаркий огонь. Через некоторое время зашуршала бумага, опять скрипнула дверца шкафа и послышался звук падения чего-то тяжелого, вызвавший безотчетную тревогу у всех, кто оставался в доме; потом вскрики и глухие удары, словно мясник разрубал топором тушу. Дым, прибиваемый к земле ветром, стал черным и зловонным, и обитатели особняка тщательно закрыли окна, чтобы не задохнуться. Они молча наблюдали, как он вылетает из трубы и оседает, будто отвратительное подобие тумана. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дым посветлел и стал понемногу рассеиваться; тем временем доктор принялся что-то соскребать, мыть и тщательно вытирать. Наконец с негромким стуком захлопнулась какая-то дверца, и на пороге комнаты появился Виллет, измученный, бледный и печальный, держа в руках закрытую корзину. Он оставил окно библиотеки открытым, и в комнату вливался чистый, здоровый воздух. Чувствовался слабый запах дезинфицирующего раствора. Панель осталась на прежнем месте, над камином, но в ней не чувствовалось ничего зловещего, словно изображение Джозефа Карвена никогда не пятнало собой доску. Надвигалась ночь, однако темнота уже не несла смутную угрозу, навевая лишь легкую грусть.

Доктор никому не сказал, чем занимался в библиотеке. Варду он шепнул:

«Я не могу отвечать ни на какие вопросы, скажу лишь, что есть разные виды магии. С помощью известных мне средств я очистил этот дом от зла. Его обитатели могут теперь спать спокойно».

6.

Подобное «очищение» стало для Виллета почти таким же тяжким испытанием, как и блуждание по подземному лабиринту. В тот вечер, вернувшись домой, он почувствовал себя обессиленным. Трое суток не выходил доктор из своей спальни, хотя потом слуги вполголоса судачили о том, что в среду, в самую полночь, парадная дверь его особняка тихо открылась и через мгновение почти бесшумно затворилась. К счастью, представители их сословия не отличаются живым воображением, иначе они могли бы сопоставить свои наблюдения со следующей заметкой в вечернем выпуске местной газеты:

«Гробокопатели Северного кладбища не унимаются.

После временного затишья, продолжавшегося десять месяцев с тех пор как был совершен акт вандализма над могилой Видена на Северном кладбище, ночной сторож Роберт Харт сегодня в два часа ночи снова заметил злоумышленников. Выглянув случайно из своей сторожки, Харт увидел неподалеку слабый лучик карманного фонаря. Открыв дверь пошире, он различил в свете ближайшей электрической лампы фигуру мужчины, державшего в руке лопату. Выскочив наружу, Харт стал преследовать злоумышленника, который бросился к воротам кладбища, добежал до начала улицы и скрылся в темноте, так что сторож не смог догнать и задержать его.

Как и гробокопатели, замеченные на кладбище в прошлом году, этот человек не успел нанести какого-либо урона. На участке, принадлежащем семье мистера Варда, обнаружены следы поверхностных раскопок, но не замечено ни попыток вырыть более глубокую яму, размером с обычную могилу, ни повреждений старых захоронений.

Харт может лишь приблизительно описать злоумышленника: им был мужчина небольшого роста, с бородой. Сторож предполагает, что все три инцидента связаны между собой, однако полицейские Второго участка не согласны с этим ввиду варварского характера, которым отличался второй налет, когда похитили труп давно умершего человека вместе с гробом, а могильный камень разбили сильными ударами лопаты либо другого тяжелого предмета. Первый случай — неудачная попытка что-то зарыть — произошел год назад, в марте. Его приписали бутлегерам, намеревавшимся устроить на кладбище тайный склад спиртного. Сержант Рили замечает, что, возможно, сейчас преследовалась та же цель. Полиция приложит все усилия, чтобы обнаружить банду преступников, оскверняющих могилы наших предков».

В среду доктор Виллет отдыхал, словно восстанавливал силы после тяжелой работы или готовился к чему-то очень важному. Вечером он написал мистеру Варду письмо, приказав лакею вручить его адресату на следующее утро.

Все эти три дня, забросив дела, Вард-старший не покидал дом. Он не мог оправиться от шока, вызванного рассказами детективов и «очищением», произведенным доктором, но, как ни странно, письмо Виллета его успокоило, несмотря на мрачные намеки, которые там содержались.

«10 Барнет-стрит,

Провиденс, Р.И.

12 апреля 1928 г.

Дорогой Теодор!

Я должен сообщить Вам нечто важное, прежде чем исполню то, что наметил сделать завтра. Так завершится тяжкое испытание, через которое нам суждено было пройти (ибо ни одна живая душа не сможет теперь раскопать вход в обитель ужаса, о которой знаем только мы); боюсь, однако, что подобный исход не принесет Вашей душе желанного покоя, пока я не смогу убедить Вас в том, что мои действия разрушат всю цепь страшных событий. Вы знаете меня с самого детства и, надеюсь, поверите, если я скажу, что некоторых вещей лучше не касаться и оставить их, как они есть. Итак, не думайте больше о том, что случилось с Вашим сыном; недопустимо говорить его матери больше, чем она уже подозревает. Когда я приду к Вам завтра, Чарльз уже покинет пределы лечебницы. Он совершит побег, и это все, что должны знать окружающие. Юноша сошел с ума и удрал из больницы. Со временем Вы сможете со всей возможной деликатностью посвятить в обстоятельства его болезни миссис Вард. Тогда, наконец, отпадет необходимость посылать ей отпечатанные на машинке письма от имени сына. Я бы посоветовал Вам присоединиться к Вашей супруге в Атлантик-Сити и хорошенько отдохнуть. Видит Бог, после такого страшного потрясения Вы нуждаетесь в передышке. Я также собираюсь на некоторое время уехать на юг, чтобы успокоиться после пережитого.

Когда я приду к Вам завтра, не задавайте никаких вопросов. Возможно, что-то выйдет не так, как задумано, но в таком случае я сразу об этом скажу. Теперь уже беспокоиться не о чем: Чарльзу ничто не будет угрожать. Когда я пишу эти строки, он находится в большей безопасности, чем Вы предполагаете. Не надо больше бояться Аллена и ломать себе голову над тем, кто он и откуда взялся. Сейчас он просто часть прошлого, такая же, как портрет Джозефа Карвена. Когда услышите мой звонок в дверь, можете не сомневаться, что этого человека больше не существует. И таинственный автор послания, написанного саксонскими буквами, никогда не нарушит покой Вашего дома.

Но Вы и Ваша супруга должны приготовиться к самому худшему. Скажу Вам откровенно, бегство Чарльза вовсе не означает, что он когда-нибудь к Вам вернется. Наш мальчик заразился очень опасной и необычной болезнью, что явствует из определенных изменений не только в психике, но и в физическом состоянии. Не надейтесь снова его увидеть. Пусть утешением Вам послужит то, что он не был злодеем либо безумцем, а всего лишь снедаемым неуемным любопытством юношей, чье пристрастие к древнему и таинственному навлекло на него неисчислимые беды. Он столкнулся с тем, что превыше разума смертных, и мрачная тень из прошлого поглотила его существо.

А сейчас я перехожу к тому, в чем Вы должны мне полностью доверять. Откровенно говоря, мне хорошо известно, какая судьба постигла Чарльза Варда. Примерно через год Вы сможете, если пожелаете, придумать какую-нибудь трогательную историю о смерти сына, ибо его уже не будет в живых. Поставьте надгробный памятник на Вашем участке Северного кладбища, отмерив ровно десять футов к западу от могилы Вашего отца, и этот памятник отметит истинное место погребения Вашего сына. Прах, покоящийся здесь, принадлежит Вашей плоти и крови, а не какому-то чудовищу или перевертышу; там лежит тот Чарльз Декстер Вард, которого вы выпестовали, настоящий Чарльз, отмеченный родинкой на бедре, а не дьявольским знаком на груди и шрамом на лбу, Чарльз, который никогда не совершал ничего дурного и заплатил жизнью за свою «строптивость».

Вот и все. Ваш сын сбежит из лечебницы, через год Вы сможете увенчать его могилу надгробием. Завтра ни о чем меня не спрашивайте, и поверьте, чести Вашей семьи ничто не угрожает и ее репутация останется безупречной, какой была в прошлом.

С глубочайшим сочувствием и пожеланием сохранять стойкость и спокойно смириться с судьбой, Ваш преданный друг Маринус Б. Виллет».

Утром в пятницу тринадцатого апреля 1928 года в палату пациента частной лечебницы Вейта, Чарльза Декстера Варда, вошел доктор Виллет. Не пытаясь избежать общения со своим посетителем, молодой человек тем не менее был настроен мрачно и явно не желал вести беседу на избранные темы. Прошлый разговор лишь увеличил взаимную неприязнь, так что после обмена обычными, довольно натянутыми приветствиями оба смешались, не зная, с чего начать. Атмосфера стала еще более напряженной, когда Вард увидел в застывшем, словно маска, лице доктора решимость и жесткость, которой прежде не замечал. Юноша замер в страхе, осознав, что со времени последнего посещения с Виллетом произошла разительная перемена: излучавший заботливость домашний врач теперь выглядел как безжалостный и неумолимый мститель.

Вард побледнел. Виллет заговорил первым.

— Найдены важные улики, — сказал он. — Должен откровенно предупредить вас: расплаты не избежать.

— Выкопали еще несколько голодных зверюшек? — насмешливо произнес Вард. Он явно стремился выдержать вызывающий тон до конца.

— Нет, — медленно ответил Виллет. — На сей раз не понадобилось ничего выкапывать. Мы наняли детективов, чтобы узнать правду о докторе Аллене, и они нашли в коттедже искусственную бороду и черные очки.

— Превосходно! — воскликнул Чарльз, стараясь за насмешливой наглостью скрыть тревогу. — Надо думать, они украсят вас лучше, чем борода и очки, которыми вы сейчас щеголяете.

— Вам они больше к лицу, — последовал спокойный, словно обдуманный заранее ответ. — Ведь раньше они вам подходили.

После этих слов в комнате внезапно потемнело, будто облако заслонило солнце, хотя небо за окном было ясным. Наконец Вард спросил:

— И только поэтому вы так торжественно заявляете, что расплата неизбежна? Необходимость время от времени менять обличье уже считаетсятаким страшным преступлением?

— Нет, — спокойно произнес Виллет. — Вы снова ошиблись. Не мое дело, если кто-то ведет двойную жизнь. Но при условии, что у него вообще есть право на существование и он не уничтожил несчастного, которому обязан возвращением из иных сфер.

Взбешенный Вард выкрикнул:

— Что еще вы там нашли и что вы хотите от меня?

Доктор немного помолчал, словно подбирая слова для решительного ответа.

— Я нашел, — произнес он наконец, — некий предмет в стенном шкафу над старым камином за панелью, на которой когда-то был написан маслом портрет. Я сжег его и зарыл прах там, где должен лежать Чарльз Декстер Вард.

Его собеседник, задыхаясь, вскочил со стула.

— Ах, будь ты проклят, кому еще ты сказал… и кто поверит этому теперь… прошло целых два месяца, а я сижу здесь… Что ты задумал?

Несмотря на свой маленький рост, Виллет выглядел почти величественно, когда жестом призвал своего собеседника успокоиться:

— Я никому не сказал. Перед нами необычный случай — безумие, проникшее из глубины веков, ужас, пришедший сюда из неведомых сфер; случай, неразрешимый с помощью обычной логики, перед которым бессильны и врачи, и полиция, и суд. Слава Богу, я смог выйти за пределы общепринятых представлений, иначе мой рассудок не выдержал бы, столкнувшись с неведомым. Вы не обманете меня, Джозеф Карвен, ибо я знаю, что ваша проклятая магия, благодаря которой вы стоите передо мной — реальность!

Я знаю, как вы соткали колдовскую сеть, пережившую полтора века, в которую поймали вашего потомка-двойника; знаю, как затянули его в прошлое и заставили поднять ваш прах из смрадной могилы. Мне известно, что он прятал вас в своей лаборатории. Известно, что днем вы занимались изучением реалий современной жизни, а по ночам, превращаясь в вампира, рыскали по округе в поисках жертвы, чтобы напитать свежей кровью свое тело; что позже, надев бороду и темные очки, дабы не вызвать удивления своим невероятным сходством с Чарльзом, вы показались на людях. Знаю, на что вы решились, когда Чарльз стал протестовать против того, что вы оскверняете могилы везде, где только можете. Знаю, какой вы составили план и как осуществили его.

Вы оставили в своей комнате бороду и очки и одурачили охранников, стоявших вокруг дома. Они решили, что это Чарльз прошел внутрь, а позже вышел на улицу; на самом же деле вы уже тогда задушили юношу и спрятали труп в стенном шкафу. Но вы забыли о том, что от Чарльза вас отделяет полтора века, не учли разницу в интеллекте, характере. Каким же глупцом вы были, Карвен, полагая, что достаточно внешнего сходства. Почему вы не подумали о манере выражаться, о голосе и почерке? Но в конце концов, как видите, вас постигла неудача. Вам лучше, чем мне, известно, кто написал саксонскими буквами знакомую нам обоим записку, и имейте в виду, что его предупреждение не прошло даром. То, что извращает саму природу человеческую, следует стереть с лица земли, и, думаю, авторпослания позаботится об Орне и Хатчинсоне. Кто-то из них в свое время посоветовал вам не вызывать того, кого не сможете покорить своей воле. Однажды вы уже поплатились за опрометчивость, и проклятое колдовство погубит вас снова. Человек способен играть силами природы лишь до определенных пределов — то, что вы создали, обернется против вас.

Внезапно слова доктора прервал судорожный вопль, исторгнутый существом, стоящим перед ним. Сознавая, что любое проявление насилия лишь приведет на помощь доктору дюжих санитаров, безоружный, загнанный в угол, потерявший всякую надежду Джозеф Карвен решил прибегнуть к единственному оставшемуся у него средству и начал совершать магические пассы. Он делал круговые движения указательными пальцами обеих рук и гулкий бас, который он больше не старался скрыть хрипотой, разнесся по комнате. Раздались первые слова ужасной формулы: ПЕР АДОНАИ ЭЛОХИМ, АДОНАИ ИЕГОВЫ. АДОНАИ САВАОФА МЕТРАТОНА…

Однако Виллет опередил его. Уже во дворе вокруг дома завыли собаки, уже ледяной ветер поднялся со стороны глубоких вод бухты, но тут доктор начал нараспев произносить заклинание, которое приготовил, направляясь сюда. Око за око, колдовство за колдовство — сейчас станет ясно, насколько прочно усвоил он уроки самого Карвена! Твердым голосом Виллет стал произносить вторую формулу из пары, первая часть которой вызвала к жизни в подземелье того, кто написал записку: таинственное заклинание, над которым было изображение «Хвоста дракона» — знак «Нисходящего узла»:

ОГТРОД'АИ'Ф ЙОГ-СОТОТ ЗХРО' ГЕБ'Л — И'Х 'НГАХ' НГ АИ'Й

Как только Виллет произнес первое слово, Карвен замер. Лишившись речи, он делал лихорадочные движения руками, но вскоре они застыли, словно парализованные. Когда прозвучало страшное имя ЙОГ-СОТОТ, начались ужасающие изменения. То, что стояло перед доктором, не рассыпалось, а медленно растворялось в воздухе, принимая чудовищные формы, и Виллет закрыл глаза, чтобы не потерять сознание прежде, чем закончит формулу. Но он смог продержаться до конца и существо, порожденное нечистой магией, навсегда исчезло из мира людей. Могуществу темных сил, вырвавшихся из недр столетий, пришел конец; здесь закончилась и история безумия Чарльза Декстера Варда. Открыв глаза, Виллет понял, что не напрасно сохранил заклинание в памяти. Как он и предполагал, не пришлось прибегать к кислоте, ибо на полу лежала кучка голубовато-серой пыли — все, что осталось от Джозефа Карвена: колдуна постигла та же участь, что и его портрет год назад.

-

“Создатель Конана-варвара”, короля Кулла и Брана Мак Морна, родоначальник целого направления “sword & sorcery” в жанре фэнтези, Р.Э. Говард (Robert Howard) за время своей недолгой жизни не успел приобрести ни многочисленных поклонников, ни признания критики, и оставил массу ненапечатанного и неоконченного. У Говарда редкий дар рассказчика. При всей тяжеловесности и модной в 10-30-е годы прошлого века «ницшеанской» претенциозности, даже дописанные другими после его смерти (в основном Лином Картером и Спрэгом де Кампом) вещи затягивают, кажутся удивительно реальными. В его время был популярен такой сюжетный ход: наш современник вдруг начинал переживать либо «видеть» то, что случилось с его далеким предком или потомком. Когда читаешь Говарда, иногда кажется, что такое происходит с тобой…

РОБЕРТ ЭРВИН ГОВАРД

В ЛЕСУ ВИЛЬФЕР

(In the forest of Vilfier)

Солнце зашло. Гигантские тени окутали лес. В зловещем сумраке летнего вечера смутно виднелась тропинка. Она вела вглубь чащи, теряясь среди могучих деревьев. Я содрогнулся и оглянулся в безотчетном страхе. От последнего селения меня отделяют многие мили; следующее — за многие мили впереди.

Осматриваясь, я шагал по тропе, но вновь и вновь оборачивался, вглядываясь в темноту за спиной. И часто я замирал на месте, сжимая эфес шпаги, когда звук сломанной ветки выдавал присутствие лесного зверья. Или то был не зверь?

Но тропинка вела вперед, и я шел вперед, ибо другого пути не было.

И шагая в лесной темноте, я сказал себе: «Если не стану следить за собой, мои мысли предадут меня, заставив довериться собственным страхам. Что может обитать в этом месте, кроме обычных тварей лесных, оленей и прочей живности? Все глупые выдумки мужичья, чума их возьми!»

Так я шел, и ночная мгла охватила землю. На небе зажглись звезды, листья деревьев шептали что-то под дуновением ветерка. И тут я застыл, в руке моей сверкнула шпага, ибо впереди, совсем рядом, там, где тропинка сворачивала, кто-то негромко пел. Слов я не смог разобрать, но незнакомец выговаривал их со странным акцентом, словно чужеземец-язычник.

Я укрылся за стволом огромного дерева, и лоб мой покрылся холодным потом. Наконец, показался тот, кто пел, его длинная тощая фигура неясно вырисовывалась на фоне ночного леса. Я пожал плечами. Человека я не страшился. Я прыгнул вперед, угрожающе подняв шпагу.

— Стой!

Он не выказал ни удивления, ни страха. — Прошу, обходись осторожнее со своим клинком, друг.

Немного пристыженный, я опустил лезвие.

— Я никогда не ходил этой тропой, — смущенно промолвил я. — Я слышал толки о бандах разбойников. Прошу простить меня. Где лежит путь на Вильфер?

— Ах, черт побери, вы только что прошли мимо, — ответил он. — Надо было свернуть направо. Я сам иду туда, и если вам не претит моя компания, охотно провожу вас.

Я стоял в нерешительности. Но откуда эта странная робость?

— О, конечно. Я — де Монтур, родом из Нормандии.

— А меня зовут Каролус де Люп.

— Не может быть! — я отшатнулся.

Он недоуменно смотрел на меня.

— Прошу прощения, — произнес я, — но у вас удивительное имя. Ведь «люп» означает волк, не так ли?

— Члены моего рода всегда славились охотничьим мастерством, — ответил он. Во время знакомства он не подал мне руки.

— Извините, что так невежливо уставился на вас, — сказал я, когда мы шли вниз по тропинке. — Я не могу разглядеть вашего лица в темноте.

Мне показалось, что он смеется, хотя от него не исходило ни единого звука.

— Оно ничем не примечательно.

Я шагнул ближе, потом отпрыгнул. Я почувствовал, как шевелятся волосы на голове.

— Маска! — воскликнул я. — Зачем вы носите маску, мсье?

— Я дал обет. Спасаясь от стаи гончих, поклялся, что если уйду от них, буду какое-то время носить маску.

— Гончие псы, мсье?

— Волки, — быстро ответил он. — Конечно, я сказал, волки.

Какое-то время мы шагали молча, затем мой спутник произнес, — Я удивлен, что вы решились идти через лес ночью. Немногие ходят этой тропой даже при свете дня.

— Мне надо достичь границы как можно быстрее, — ответил я. — Подписан договор с Англией, я должен немедля известить герцога Бургундского. Жители деревни пытались отговорить меня. Они твердили… твердили о волке, который, как гласит молва, рыскает по здешним местам.

— Вон та боковая тропинка ведет на Вильфер, — произнес он, и я увидел узкую, петляющую дорожку, которую не заметил раньше. Она терялась в глубокой чаще, в темноте. Я поежился.

— Может быть, желаете вернуться в деревню?

— Нет! — воскликнул я. — Нет, нет! Мы пойдем вперед!

Так узка оказалась эта тропинка, что мы шли гуськом, он впереди. Я хорошо разглядел своего спутника. Незнакомец отличался высоким ростом, намного выше меня; тощий, жилистый, одет в испанском стиле. С пояса свисала длинная шпага. Он двигался легкими широкими шагами, бесшумно.

Потом он завел речь о дальних странах и приключениях. Он рассказывал о чужеземных краях, где побывал, о множестве странных вещей. Так мы беседовали, все дальше и дальше углубляясь в лес.

Я решил, что он мой земляк, но все же у него был удивительный акцент, не похожий на испанский, английский, либо какой-нибудь другой, известный мне. Одни слова он произносил невнятно и как-то странно, другие вовсе не мог выговорить.

— Этой дорогой, верно, часто пользуются? — спросил я.

— Да, но немногие. — Он беззвучно рассмеялся. Я содрогнулся. Было очень темно, тишину нарушал лишь тихий шепот деревьев.

— Ужасное чудовище охотится в здешних местах, — произнес я.

— Так говорят крестьяне, но я исходил лес вдоль и поперек и ни разу не видел его.

И он заговорил о странных созданиях, порождениях тьмы; и взошла луна, и тени поплыли среди деревьев. Он задрал голову, посмотрел на небо.

— Быстрее! — воскликнул он. — Надо успеть, пока луна не достигла зенита.

Мы торопливо пошли вперед.

— Твердят, что по лесам здесь бродит оборотень, — сказал я.

— Все может быть, — отозвался он, и мы долго беседовали об этих порождениях дьявола.

— Старухи уверяют, — говорил он, — что тот, кто убьет оборотня, уже принявшего образ волка, прикончит его наверняка, но если поразить его, пока он человек, то полудуша, которую создание испускает при смерти, будет вечно преследовать своего обидчика. Но поспешим, луна близится к зениту.

Мы вышли на маленькую, залитую серебристым светом поляну, и незнакомец остановился.

— Отдохнем немного.

— О нет, прочь отсюда! — настойчиво заговорил я. — Мне здесь не нравится.

Он беззвучно рассмеялся. — Ну почему же.… Это прекрасная поляна. Не хуже любого пиршественного зала моя поляна, и много раз я пировал на ней. Ха, ха, ха! Но посмотри, я покажу тебе танец. — И он начал скакать, то и дело запрокидывая голову и заливаясь беззвучным смехом. И я подумал: человек этот безумен.

Пока он исполнял свой странный танец, я осмотрелся. Дальше пути не было — дорога обрывалась на поляне.

— Довольно, — произнес я. — Уйдем отсюда. Разве ты не чуешь смрадный звериный дух, что навис над землей? Здесь находят свое убежище волки. Кто знает, возможно они окружили поляну и сейчас сжимают кольцо вокруг нас.

Он опустился на четвереньки, подпрыгнул выше моей головы и пошел на меня, делая странные скользящие движения.

— Этот танец называется Танец Волка, — произнес он, и волосы на моей голове встали дыбом.

— Не приближайся! — я отпрянул, и с пронзительным скрежещущим криком, эхом разнесшимся по всему лесу, он прыгнул на меня, но не тронул шпагу, что висела у него на поясе. Я успел до половины вытащить свой клинок, и тут он схватил меня за запястье и с бешеной силой рванул. Я увлек его за собой, мы вместе упали на землю. Высвободив руку, я сдернул с него маску. Крик ужаса сорвался с моих губ. На меня смотрели светящиеся глаза, освещенные лунным светом сверкнули огромные белые клыки. Я увидел морду волка.

Еще мгновение — и эти клыки скользнули по горлу. Длинные пальцы с волчьими когтями вырвали шпагу. Я бил кулаками по мерзкому полузвериному лицу, но зубы уже впились в плечо, а когти раздирали шею. И вот он опрокинул меня на спину. Все расплывалось перед глазами. Из последних сил я попытался оттолкнуть его. Рука бессильно упала, но пальцы сомкнулись на кинжале, что я держал за поясом и не мог достать раньше. Я нанес удар. Страшный пронзительный вопль. Я освободился и встал. У ног моих лежал оборотень.

Я склонился над ним, занес кинжал, но помедлил и взглянул на небо. Луна почти достигла зенита. Если я убью его, пока он сохраняет обличье человека, ужасный дух его будет вечно преследовать меня. Я сел рядом и замер в ожидании. Создание следило за мной горящими волчьими глазами. Длинные жилистые руки, казалось, съежились, странно изогнулись, на них выросла шерсть. Боясь потерять рассудок, я выхватил его шпагу и изрубил чудовище. Потом далеко отбросил клинок и пустился бежать через лес, подальше от этого места.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

(The Dark Man)

Пронизывающий ветер подхватывал и кружил хлопья снега сверкающим вихрем. Прибой с ревом бил о скалистый берег, а далеко в океане протяжно стонали гигантские свинцовые волны. В это хмурое утро, в час, когда скупые лучи рассветного солнца осветили побережье Конахта, сюда, с трудом передвигая ноги, пришел рыбак, такой же суровый и нищий как земля, что вскормила его. Ноги его были обмотаны грубо выделанной кожей; тело едва покрывал кусок оленьей шкуры. Тяжело ступая, он шел вдоль берега, не обращая внимания на жестокий холод, словно и в самом деле был лохматым ободранным зверем, на которого походил. Внезапно он замер на месте. Завесу клубящегося снега и морских брызг разорвала человеческая фигура. Перед рыбаком стоял Турлох.

На голову выше коренастого рыбака, этот человек обладал статью и повадками воина. Трудно не задержать на нем взгляд — каждый, мужчина или женщина, увидев Турлоха, долго не отводил бы глаз. Ростом более шести футов, он казался худощавым; массивный, но пропорционально сложен. Могучий разворот плеч и широкая грудь. Длинноногий и крепкий, он соединял в себе силу быка с ловкостью и быстротой пантеры. Движения его, точные и слаженные, как неумолимо сжимающийся стальной капкан, отличались идеальной координацией, свойственной лишь лучшим бойцам. Турлох Дубх — Черный Турлох, некогда принадлежавший к клану О’Брайана. Черными были его волосы, а коже — смуглой. Из-под густых бровей сверкали горячим синим огнем глаза. Безбородое лицо сурово, как мрачные молчаливые горы, как полуночный океан. Он, как и рыбак, был сыном этой холодной северной страны.

Он носил простой открытый шлем без гребня или эмблемы. Тело до середины бедер надежно прикрывала плотно прилегающая стальная кольчуга черного цвета. Традиционная юбка под доспехами, которая доставала ему до колен, сделана из простой серой ткани. Ноги обмотаны полосами широкой грубой кожи, способной защитить от ударов меча, а сапоги изношены за годы дальних странствий.

Стройную талию охватывал широкий пояс, с него свисал кинжал в кожаных ножнах. На левую руку надет маленький круглый щит из дерева, покрытый кожей и твердый как железо, скрепленный стальными пластинами, с коротким острым выступом в центре. С запястья правой руки свисал боевой топор; он и приковал к себе взгляд рыбака.

Это оружие с трехфутовой рукояткой отличалось изящными линиями и казалось легким и маленьким по сравнению с чудовищными орудиями смерти норманнов. Но рыбак хорошо знал его силу: не прошло и трех лет с тех пор, как такие топоры искромсали в груды кровавого мяса отряды северных пришельцев, навеки покончив с властью язычников.

Оружие, как и его владелец, обладало своей неповторимой индивидуальностью. Рыбаку никогда не приходилось видеть подобного ему. С одной стороны лезвие, с другой — короткое трехгранное острие, и такое же сверху. Как и его хозяин, топор лишь с первого взгляда казался легким. Искусно выкованный, со слегка загнутой рукояткой, в руках опытного воина он разил врага насмерть с быстротой змеи и неотвратимо как смерть. Топор сделали лучшие оружейники Ирландии, а в те годы это значило — лучшие в мире. Рукоятка, вырезанная из сердцевины векового дуба, обожженная на огне и обитая сталью, была крепка как железный прут.

— Кто ты? — спросил рыбак с грубоватой прямотой северянина.

— А ты кто, чтобы спрашивать меня? — отозвался воин.

Рыбак пригляделся к единственному украшению, что носил незнакомец — массивному золотому браслету на левой руке.

— Безбородый. Волосы обрезаны коротко, как у норманна, — пробормотал он. — Ты — Черный Турлох, объявленный вне закона кланом О’Брайана. Далеко же ты забрался: в последний раз я слышал о тебе, когда ты промышлял разбоем в горах Виклоу, не щадя ни О’Рейли, ни тамошних жителей.

— Каждый нуждается в пропитании, даже отверженный, — прорычал воин.

Рыбак пожал плечами. Тяжко приходится человеку, который лишился своего места в жизни. В те годы господства системы кланов, отвергнутый своими родичами становился изгоем; все обращались против него. Рыбак слышал о Турлохе — угрюмый и странный, он приобрел известность как искусный стратег и был страшен в битве; но внезапные приступы дикой ярости обрекали его на одиночество, вызывая всеобщий страх даже в эту эпоху кровавого безумия, в стране бесконечных войн.

— Холодно сегодня, — произнес рыбак.

Турлох угрюмо смотрел на нечесаную бороду и копну спутанных волос на голове рыбака. — Есть у тебя лодка?

Тот кивнул в сторону берега, где, надежно укрытая скалами от бешенства волн, было привязано аккуратное суденышко, сработанное с умением, доставшимся в наследство от многих и многих поколений людей, добывавших свой хлеб в вечном единоборстве с морем.

— А удержится она на воде? — произнес Турлох.

— Удержится на воде? Ты, рожденный на западном берегу, мог бы не говорить такого! Я один проплыл в ней до бухты Драмклифф и обратно, хотя все дьяволы раздували волны до небес.

— Ты не можешь выйти в море в такую погоду.

— Думаешь, только вы, знатные господа, умеете рисковать своей шкурой? Беру в свидетели всех святых — я проплыл до Баллинскеллинга в шторм, — туда и обратно, — просто так, потехи ради!

— Ладно, ты меня убедил, — сказал Турлох. — Я заберу ее.

— Дьявола ты себе заберешь, а не лодку! Что это за разговоры такие? Если хочешь покинуть Эрин, отправляйся в Дублин, садись на корабль и плыви себе вместе с твоими дружками датчанами.

Гримаса ярости превратила лицо воина в страшную маску. — Я убивал людей за меньшее, рыбак!

— Разве ты не якшался втайне с датчанами, разве не за это твой клан изгнал тебя, чтобы ты высох и сгнил от холода где-нибудь в зарослях вереска?

— Зависть родича и злобная месть женщины — вот причина, — прорычал Турлох. — Ложь, — все грязная ложь. Но хватит об этом. Скажи, видел ты, как несколько дней назад с юга проплыл большой дракон?

— Твоя правда: три дня назад мы заметили корабль с изображением дракона на носу, как раз перед бурей. Но он не пристал к нашему берегу — клянусь верой, от рыбаков пираты всегда уносили одну добычу — следы их крепких ударов!

— Это был Торфел Прекрасный, — произнес вполголоса Турлох, покачивая своим топором. — Я так и знал.

— Что, на юге разграбили чей-то корабль?

— Банда разбойников ночью напала на замок Килбах. Много пролилось крови — и пираты захватили Мойру, дочь Муртага, вождя далкассийцев.

— Я слышал о ней, — пробормотал рыбак. — Теперь на западе будет работа мечам. Разольются моря крови, так ведь, мой черный алмаз?

— Ее брат Дермонд лежит в беспамятстве с глубокой раной в ноге. На востоке земли клана опустошают набеги Мак-Марроу, на севере — О’Коннора. Нелегко сейчас найти людей, чтобы отправить на поиски Мойры, мужчины защищают свой род: клан борется за существование. Весь Эрин трясет под далкассийским троном с тех пор, как пал великий король Бриан. Несмотря ни на что, Кормак О’Брайан сумел снарядить корабль на поиски похитителей, но он идет по ложному следу: виновными сочли датчан из Конингбега. Так вот (у отверженных есть свои способы выведывать истину) — Мойру похитил Торфел Прекрасный, владыка острова Слейн, который норманны называют Хельни, это один из Гебридских островов. Туда он увез ее — туда я отправлюсь по его следу. Одолжи мне свою лодку.

— Ты спятил! — пронзительно вскрикнул рыбак. — Что ты такое говоришь? От Коннахта до Гебрид в открытой лодке, в такой шторм? Да, конечно ты спятил.

— Я не буду спорить с тобой, — безмятежно откликнулся Турлох. — Ты одолжишь мне лодку?

— Нет.

— Я могу убить тебя и забрать ее.

— Можешь, — упрямо произнес рыбак.

— Ты, ничтожная свинья! — прорычал отверженный в порыве ярости. — Принцесса Ирландии бьется в лапах рыжебородого северного разбойника, а ты мнешься, словно презренный сакс!

— Я должен на что-то жить! — вскричал рыбак с неменьшей страстью. — Отними лодку — и я подохну с голоду! Где я потом достану такую? Она жемчужина среди лодок, второй такой не найти!

Турлох потянулся к браслету на левой руке. — Я заплачу тебе. Этот браслет надел мне своими руками король Бриан перед битвой под Клонтарфом. Возьми; я не трогал его, когда голодал, но сейчас, видно, делать нечего.

Но рыбак мотнул головой; в глазах его горели упрямые огоньки. — Нет! — произнес он с непостижимой логикой ирландца. — Моя хижина не место для браслета, которого касались руки Бриана. Оставь его себе — и ради всех святых, если тебе уж так нужно, забирай лодку.

— Я отдам ее, когда вернусь, — обещал Турлох. — И кто знает, может быть, в придачу ты получишь золотую цепь, что свисает сейчас с бычьей шеи какого-нибудь северного разбойника.

Хмурое, тоскливое утро. Выл ветер, монотонная жалоба моря поднимала все печали, что таятся в глубинах сердца. Рыбак стоял на скале и смотрел, как крошечное суденышко плывет, словно змея скользя между скалами; наконец, волны вынесли ее в открытое море, то накрывая, то подкидывая как перышко. Ветер надул ее парус, легкая лодка закачалась и стала крениться, затем выровнялась и понеслась вперед. Все меньше и меньше становилась она, пока не превратилась в мелькающую точку. Скоро снежные вихри скрыли ее от глаз рыбака.

Турлох частично сознавал безумие своего замысла. Но его приучили презирать трудности и опасность. Холод, ледяные порывы ветра, мокрый снег — другой не выдержал бы, но его все это лишь заставило удвоить усилия. Он был живуч и увертлив, словно волк. Даже среди людей, чья стойкость приводила в изумление лучших норманнских воинов, Турлох выделялся особой крепостью. Когда он родился, его сразу же опустили в сугроб, чтобы проверить, достаточно ли он здоров; так он получил право на жизнь. Его детство и юность прошли в горах, на побережье и в угрюмых болотах запада. До наступления зрелости он ни разу ни покрывал тело шерстяной тканью; волчья шкура служила одеждой сыну главы далкассийцев. Прежде, до того как клан изгнал его, он мог целый день бежать наперегонки с лошадью и утомить ее; он не знал равных в плавании. Теперь, когда козни завистливых родичей заставили его скитаться подобно одинокому волку, он обладал звериной силой и упорством, непостижимым для человека, выросшего в условиях цивилизации.

Перестал идти снег, небо прояснилось, ветер дул в прежнем направлении. Турлох держался линии берега, избегая рифов, о которые лодка в любой момент грозила разбиться. Не зная усталости, он работал веслом, румпелем, направлял парус. И он сумел выстоять там, где не продержался бы ни один из сотни умелых мореплавателей. Он не нуждался в отдыхе; не прерывая усилий, питался скудной пищей, которой снабдил его рыбак. К тому времени, когда на горизонте показался мыс Малина, погода резко переменилась. Море было еще неспокойным, но вместо шквального ветра дул свежий бриз, подгонявший лодку вперед. Дни и ночи сливались в бесконечную серую полосу; Турлох плыл на юг. Только однажды он пристал к берегу, чтобы пополнить запас воды, и проспал несколько часов.

Работая веслом, он вспомнил о том, что сказал ему на прощанье рыбак: «Как же ты рискуешь жизнью ради тех, кто назначил награду за твою голову?»

Турлох пожал плечами. Разве есть сила, способная разорвать узы кровного родства? То, что люди клана вышвырнули его вон, чтобы он испустил дух словно загнанный волк среди болот, не меняло главного — они были родичи. А Мойра, маленькая Мойра, дочь Муртага и Килбах, была тут ни при чем. Он хорошо помнил ее, — в детстве они вместе играли, — помнил серые бездонные глаза, сверкающие волны черных волос, матовую белизну кожи. Даже ребенком она отличалась необыкновенной красотой. Да она и сейчас ребенок, ведь он, Турлох, еще молод, а она намного моложе его. И теперь ее увозят на север, чтобы насильно выдать замуж за разбойника-норманна. Торфел Красивый, Торфел Прекрасный, — при мысли о своем враге Турлох громко проклял его, помянув богов тех времен, когда его племя еще не знало Креста. Перед глазами расплылся красный туман ярости, и морские волны на мгновение окрасились в багровый цвет. Знатная ирландская девушка покорно ждет своей участи в логове норманнского пирата… Турлох яростным рывком повернул руль, направив лодку в открытое море.

Путь, который он избрал, — долгий путь от мыса Малина до Хельни, — пролегал по вздымающимся волнам открытого моря. Он должен добраться до небольшого клочка земли, лежащего среди других таких островков между Муллом и Гебридами. Современный моряк, вооруженный компасом и лоцией, с трудом нашел бы его. У Турлоха не было ни того, ни другого; он вел свое суденышко, доверившись памяти и инстинкту. Он знал эти воды, как свой дом; здесь он плыл, направляясь в набег, или стремясь отомстить за разоренные селения родичей, а однажды, плененный викингами — привязанный к мачте их корабля. К тому же за тем, кого он преследовал, тянулся след, кровавый след. Долетавший с берега дым горящих деревень, обломки досок, обгоревшие бревна, плывущие по воде — дело рук Торфела и его дружины. Турлох прорычал что-то в порыве свирепой радости: несмотря на потерянное время, он догонял викинга. Торфел на своем пути домой грабил и сжигал прибрежные селения, и этот след, словно линия на карте, указывал путь его преследователю.

Когда Турлох заметил крошечный остров, до Хельни было еще далеко. Турлох знал, что он считается необитаемым, но здесь можно найти пресную воду; решив отклониться от курса, он подплыл к нему. Остров Мечей, так назывался этот клочок земли; почему, никто не знал. Приблизившись, Турлох увидел две лодки, оставленные среди прибрежных камней. Он сразу понял, в чем дело. Одна грубо сработана, похожа на его лодку, но намного больше. Вторая — длинная, с низкой посадкой: гребное судно викингов. Их хозяев нигде не видно. Турлох прислушался, стараясь уловить далекий звон мечей или боевые клики воинов, но вокруг царила мертвая тишина. Должно быть, рыбаки с Шетландских островов, подумал он; их заметили со своего корабля разбойники, либо все произошло на каком-нибудь другом острове. Пираты стали преследовать рыбаков. Но погоня оказалась долгой, а путь — длинней, чем они рассчитывали: иначе они не пустились бы за добычей в открытой лодке. Однако, ослепленные жаждой крови, пираты уже не думали о возвращении: они гнались бы за своей жертвой и сотню миль сквозь бурю и шквал.

Турлох подплыл к берегу, накинул веревку на ближайший валун и выпрыгнул из лодки, держа топор наготове. И тут неподалеку он увидел груду трупов. Несколько быстрых шагов — и перед ним предстала странная картина. Пятнадцать рыжебородых датчан лежали в луже собственной крови. Их бездыханные тела образовали круг. А внутри покоились их убийцы. Турлоху никогда не приходилось видеть подобных людей. Они отличались маленьким ростом и очень смуглой кожей; черными были широко раскрытые глаза мертвецов. Их тела не защищала кольчуга, руки сжимали сломанные мечи и кинжалы. Вокруг разбросаны стрелы, отскочившие от стальных доспехов викингов, и Турлох с удивлением отметил, что их наконечники сделаны из кремня.

— Да, здесь была жестокая сеча, — пробормотал он. — Нечасто можно встретить такое упорство. Кто эти люди? Сколько ни плавал я в здешних водах, ни разу не встречал таких, как они. Семеро — всего лишь семеро? Где их товарищи, что помогли им справиться с датчанами?

Но на земле не было следов, ведущих от места битвы.

— Значит всего семеро, семеро против пятнадцати. Но все пятнадцать лежат бездыханные рядом с ними. Что же это за воители, способные уничтожить превосходящий их вдвое отряд викингов? Маленького роста, без кольчуги. И все же…

Внезапно ему пришла в голову новая мысль. Почему люди незнакомого племени не рассеялись, не попытались спастись бегством, спрятавшись в лесах острова? Но ответ он, кажется, уже нашел. Среди груды тел лежал странный предмет: статуя, высеченная из черного камня или вырезанная из дерева, которая изображала какого-то человека. Около пяти футов в высоту, она настолько живо передавала выражение его лица, что Турлох невольно отшатнулся. На статуе, наполовину прикрывая ее, лежал труп старика, изрубленного так, что трудно было узнать человека в этом куске кровавого мяса. Своей тонкой рукой он обхватил изваяние; вторую вытянул, пальцы крепко сжимали нож из кремня, по рукоять погруженный в грудь викинга. Турлох отметил про себя, что тела всех семерых покрыты страшными ранами. Немалых усилий стоило их свалить — они сражались, пока враги буквально не изрубили их в куски, но умирая, отправили на тот свет своих обидчиков. В широко раскрытых глазах смуглых людей застыла решимость отчаяния. Турлох заметил, как их пальцы все еще сжимают бороды врагов. Один из них лежал, придавленный трупом огромного датчанина, на теле которого, казалось, не было ни единой раны. Но приглядевшись, Турлох увидел, что смуглый человек, словно волк, намертво впился зубами в бычью шею викинга.

Он нагнулся и выволок изваяние из-под груды тел. Ему пришлось приложить всю силу, чтобы вырвать статую из руки мертвого старика, сжимавшего ее. Он и после смерти не желал расстаться со своим сокровищем; ибо Турлох осознал, что именно из-за этого изваяния сражались и погибли все до одного смуглые люди. Они могли разбежаться и уйти от погони, но тогда статуя досталась бы датчанам. Они выбрали смерть. Турлох покачал головой: ненависть к викингам, скопившаяся за годы диких злодейств и опустошительных набегов северян, никогда не покидала его, он был одержим этой ненавистью, нередко доводящей до припадков безумной ярости. В его огрубевшем сердце воина, не осталось места для жалости к врагам, и зрелище викингов, лежащих бездыханными у его ног, наполняло душу свирепой радостью. И все же он чувствовал — его ненависть ничто в сравнении с той силой, что двигала смуглыми людьми. Их действия диктовались какой-то исступленной верой, более глубокой, чем его ярость, идущей из глубины веков. Подобная древность чувствовалась даже в мертвецах, — не старость, но древность исчезнувших племен и народов, существовавших в незапамятные времена. Глядя на них, он словно перенесся в давно прошедшие времена варварства; а эта статуя…

Ирландец наклонился и обхватив ее, попытался поднять. Удивительно — он ожидал, что изваяние будет очень тяжелым, но его словно сделали из легкого дерева. Сначала он подумал, что статую отлили из стали, потом решил, что перед ним камень, но особый: такого, чувствовал он, не найти ни на Британских островах, ни в других частях известного ему мира. Ибо подобно мертвым телам, окружавшим его, изваяние дышало древностью. Поверхность его выглядела гладкой, будто оно вышло из-под резца скульптора только вчера, и все же казалось воплощением древности. Статуя изображала мужчину, ликом и статью походившего на мертвецов, сгрудившихся вокруг. Но это нечто большее, чем просто изображение соплеменника. Турлох чувствовал, что такой человек жил когда-то, и скульптор работал с натуры. Ему удалось вдохнуть жизнь в камень. Могучая грудь и широкий разворот плеч, сильные руки; черты лица выдают твердость и мужество. Выдающийся подбородок, прямой нос, высокий лоб — все указывало на могучий ум, бесстрашие, несгибаемую волю. Конечно, он был королем или богом этого племени, подумал Турлох. Но голову его не венчала корона; вся одежда состояла из набедренной повязки, так искусно вырезанной на камне, что можно различить каждую складку.

— Это был их бог, — задумчиво сказал Турлох, озираясь по сторонам. — Они бежали, спасаясь от викингов, но приняли бой и погибли за своего бога. Кто они? Откуда пришли? Куда направлялись?

Он стоял, опираясь на боевой топор, и странное чувство овладело им. Перед ним словно открылось бесконечное море пространства и времени: непостижимые, вечные пути, по которым скитается человеческий род, и людские волны, что накатывают в дни прилива и уносятся прочь, когда наступает пора. Жизнь — дверь между неизвестными, темными мирами, и кто знает, сколько людей разных племен с их надеждами и страхами, любовью и ненавистью, прошли через нее в своем странствии от одного царства мрака к другому? Турлох глубоко вздохнул. В нем проснулась свойственная каждому ирландцу тайная тоска по былому.

— Ты был королем когда-то, Черный Человек, — произнес он, обращаясь к безмолвному изваянию. — Или ты бог, и правил всем миром. Твои люди давно исчезли, как теперь исчезает мой род. Ибо ты наверняка повелевал Людьми Кремня, племенем, которое истребили мои кельтские предки. Что ж — то был наш день, а теперь мы уходим так же, как и вы. Эти датчане, что лежат у твоих ног — теперь они теснят нас. Скоро придет их день — но и они уйдут когда-нибудь. А ты, Черный Человек, кто бы ты ни был, — король, бог или дьявол, — ты отправишься со мной. Потому что я чувствую — ты принесешь мне удачу. Одна удача может помочь мне, когда я доберусь до Хельни, Черный Человек!

Турлох надежно закрепил статую на носу лодки. Он снова плыл по морю. Небо опять стало свинцовым, и словно дротики, что ранят и жгут кожу, проносились снежные вихри. Волны несли в себе серые кристаллы льда, а ветры, завывая, били в борта суденышка. Но в сердце Турлоха не было страха. Никогда еще за все время пути лодка не повиновалась ему так, как сейчас. Разрезая волны, прорывая плотную завесу снега неслась она вперед, и далкассийцу казалось, что Черный Человек помогает ему. Ибо без его покровительства он сто раз потонул бы. Правя лодкой, Турлох использовал все свое умение; будто чья-то невидимая рука вместе с ним держала весло, направляла румпель, помогала ставить парус.

А когда мир окутала беспросветная колышущаяся белизна, он плыл, повинуясь неведомому голосу, что указывал направление. Наконец, снежная пелена рассеялась, облака расступились, открыв сияющий холодным серебристым светом лунный диск — и тут впереди он увидел землю. Со странным безразличием смотрел он на цель своего странствия: перед ним лежал остров Хельни. Турлох знал, что совсем недалеко отсюда, за небольшим холмом, расположена бухта, где стоял на приколе корабль Торфела, когда он не бороздил моря в поисках добычи. А за сотню ярдов от бухты стояла скалли — логово пиратов. Турлох широко улыбнулся. Удача сопутствовала ему. Ибо только она могла привести его лодку сюда — никакое умение не помогло бы. Но нет — это не простая случайность. Лучше места для высадки нельзя и представить: в полумиле от вражеской стоянки, к тому же, укрытое от глаз дозорных возвышенностью. Он бросил взгляд на молчаливую статую на носу его судна. Мрачный, бесстрастный и загадочный Черный Человек. Странное чувство на миг охватило ирландца — ему показалось, что все произошло по воле изваяния, а он, Турлох, лишь пешка в игре неведомых сил. Чья это святыня? Какие тайны скрыты в его пустых глазницах? Почему сражались и погибли за него смуглые люди?

Турлох подплыл к маленькой расщелине. Закрепил лодку и ступил на вражеский берег. В последний раз оглянулся на безразличную статую и, пригнувшись, стал взбираться на холм. Добравшись до вершины, посмотрел вниз. Меньше чем в полумиле от возвышенности, в бухте стоял пиратский корабль. Неподалеку расположена и скалли Торфела, длинное узкое строение, сложенное из грубо обтесанных бревен; яркие отблески указывали на то, что внутри горят пиршественные костры. До него доносились радостные крики викингов. Турлох скрипнул зубами. Да, они веселятся, поздравляют друг друга с удачным набегом: дымящиеся руины домов — зарубленные мужчины — растерзанные девушки. Они были повелителями мира, эти викинги; все земли на юге покорны их мечу. Рожденный там жил лишь для того, чтобы когда-нибудь стать их жертвой или рабом. Турлох задрожал как в лихорадке. Словно острая боль, его жгла ненависть, но усилием воли он отогнал кровавый туман, застилавший мозг. Он здесь не для того, чтобы сражаться. Он должен похитить у похитителей их добычу — девушку.

Словно военачальник, обдумывающий план сражения, Турлох внимательно оглядел вражеское логово. Он отметил, что к задней стороне дома близко подступает густая стена деревьев; что между скалли и бухтой расположены небольшие строения, кладовые и хижины слуг. Возле берега полыхал огромный костер, рядом вопили, вливая в себя брагу, несколько человек из челяди, но большинство пронзительный холод заставил собраться в пиршественном зале главного здания.

Турлох прокрался вниз по поросшему деревьями склону и достиг леса, широкой дугой отходящего от берега. Он держался в тени, приближаясь к скалли кружным путем, опасаясь действовать в открытую из-за внимательных глаз дозорных, которых наверняка расставил Торфел. О боги, если бы сейчас за ним, как в былые времена, шли воины его клана! Не пришлось бы тогда, словно волку, таясь, пробираться между деревьями! Его рука, как стальная, сжала рукоятку топора, когда он представил себе эту сцену: атака, крики, кровавая сеча, игра далкассийских топоров… — он горько вздохнул. Отверженный: никогда больше не вести ему воинов-сородичей в битву.

Внезапно он упал в снег, укрывшись за невысоким кустарником. Приближались люди; тяжело ступая и громко переругиваясь, они шли оттуда, где только что проходил он. Вот они показались, два огромных норманнских воина, их кольчуга серебряной чешуей сверкала при лунном свете. Вдвоем они с трудом что-то несли; наконец, Турлох разглядел их добычу — Черного Человека! Страх при мысли, что они нашли лодку, пересилило изумление. Норманны были настоящими великанами; на их руках вздувались стальные мускулы. И все же они шатались под непомерной тяжестью своей ноши. Глядя на них, можно подумать, что статуя весит сотни фунтов, а Турлох поднимал ее, словно перышко! Он едва не вскрикнул от удивления. Северяне наверняка просто пьяны. Один из них заговорил, и волосы на голове у Турлоха встали дыбом при виде ненавистного врага.

— Опускай; клянусь Тором, эта штука тяжела как смерть! Давай отдохнем.

Второй выдавил что-то из себя, и они начали осторожно опускать изваяние на землю. Рука одного соскользнула; он не смог удержать статую, и Черный Человек рухнул в снег. Первый взвыл.

— Ты, косорукий дурак, уронил его прямо мне на ногу! Проклятие, у меня сломана лодыжка!

— Он сам вырвался у меня из рук! — вскричал второй. — Говорю тебе, эта штука живая!

— Тогда я сделаю ее мертвой! — прорычал охромевший викинг; вытащив меч, он нанес яростный удар по беспомощно лежавшему изваянию. Вспышка, и лезвие раскололось на тысячу сверкающих осколков. Один из них попал второму викингу в щеку, и тот испустил вопль.

— В нем сидит злой дух! — закричал первый, отбрасывая рукоятку. — Меч его даже не поцарапал! Ну-ка, берись: отнесем его в пиршественный зал. Пусть Торфел решает, что с ним делать.

— Оставь его здесь, — глухо произнес второй, вытирая кровь с лица. — Хлещет, как из заколотой свиньи. Давай возвратимся и скажем Торфелу, что никаких вражеских кораблей, подплывающих к острову, не увидели. Нас ведь послали проверить именно это.

— А лодка, где мы нашли камень? — резко сказал первый. — Верно, какой-то шотландский рыбак заблудился из-за шторма. Сейчас, должно быть, словно крыса прячется в лесах. Ну-ка, взялись: идол он или дух, все равно мы отнесем его к Торфелу.

Отдуваясь, они с трудом подняли изваяние и медленно продолжили свой путь, один хромая и изрыгая проклятия вперемежку со стонами, другой — то и дело тряся головой, когда кровь из раны заливала глаза.

Турлох осторожно поднялся и посмотрел им вслед. Легкий холодок пробежал по спине. Любой из викингов был не слабее его, но им едва хватало сил, чтобы тащить статую, которую он с легкостью поднимал один. Качнув головой, ирландец продолжил свой путь.

Наконец он подобрался к скалли. Решающий момент. Каким-то образом надо достичь здания и найти укрытие, оставаясь незамеченным. Небо затягивали облака. Он подождал, пока одно из них не закрыло луну, и в наступившем сумраке, словно скользящая тень, пробежал пригнувшись, неслышно ступая по снегу. Крики и пение, доносившееся из зала, едва не оглушили его. Теперь он крался вдоль стены, прижимаясь к грубо обтесанным бревнам. Враги наверняка не ожидают нападения. Да и кого мог бояться Торфел — все северные пираты его дружки, а кто, кроме них, способен доплыть до его острова в такую ночь?

Турлох тенью скользил вдоль стены. Он заметил боковой вход и осторожно подобрался к нему. Потом отшатнулся и снова прижался к шершавому дереву. Кто-то внутри возился с затвором. Дверь распахнулась, появился высокий воин. Викинг с силой захлопнул за собой дверь. Тут он увидел Турлоха; окаймленные усами губы приоткрылись. Но в это мгновение руки ирландца метнулись к его горлу и сомкнулись, словно стальной капкан. Вместо крика — судорожный всхлип. Норманн вцепился в запястье противника; другой рукой он вытащил нож и нанес удар снизу. Но сознание уже покинуло его; нож, зазвенев, скользнул по кольчуге отверженного и упал в снег. Тело викинга осело, его горло буквально раздавил стальной обруч пальцев. Турлох отбросил врага, словно мусор, в снег, и плюнул в лицо мертвеца. Затем снова повернулся к двери.

Она осталась незапертой. Турлох заглянул в просвет. Он увидел безлюдное помещение, сплошь заставленное бочками пива. Бесшумно ступая, зашел внутрь, прикрыв дверь, но не тронув засов. Следовало спрятать труп убитого им викинга, но он не знал, как сделать это. Оставалось положиться на удачу: возможно, никто не заметит тело, лежащее в глубоком снегу. Он пересек помещение; оно вело в другую комнату. Еще одна кладовая; и здесь никого. Проход, вместо двери завешанный шкурами, судя по доносящимся звуками, вел в главный зал. Он осторожно выглянул.

Его глазам предстало огромное помещение, служившее для празднеств, военных советов и как жилье хозяину скалли. В этом зале с почерневшими от дыма потолочными балками, гигантскими очагами, в которых ревел огонь, и заставленными едой и питьем столами, нынешней ночью гремел неистовый праздник. Воины огромного роста с золотистыми бородами и дико сверкавшими глазами сидели, возлежали на грубо сколоченных скамьях, прохаживались взад-вперед, или во весь рост развалились на полу. Они жадно пили из кожаных бурдюков или пенящихся рогов, поглощали огромные ломти ржаного хлеба и куски мяса, которые срезали прямо с целиком зажаренных туш. Странная сцена, ибо эти дикари, их грубые крики и песни резко контрастировали с висящими на стенах изделиями облагороженных цивилизацией умельцев. Прекрасные ковры, сотканные норманнскими женщинами, искусно выкованное и богато украшенное оружие, что держали в руках французские и испанские вельможи, кольчуги и шелковые ткани из Византии и земель Востока — далеко заплывали корабли-драконы. Рядом с творениями рук человеческих развешаны охотничьи трофеи, доказывающие, что викингу покоряются не только люди, но и звери.

Современный человек не сумеет полностью осознать, что чувствовал Турлох О’Брайан, глядя на пирующих. Он видел дьяволов во плоти, северных людоедов, весь смысл жизни которых — нападать на мирных южан. Целый мир простерт перед ними, словно добыча, ожидая, что подскажет им прихоть: выбрать себе по вкусу и взять, схватить либо пощадить. Он смотрел, кровь билась в висках, а голова горела, будто охваченная пламенем. Он ненавидел их так страстно, как способен лишь уроженец Эйре — их кичливое безразличие, гордость и силу, их отвращение к другим расам, их холодные злые глаза… больше всего он ненавидел эти глаза, что с презрением и угрозой смотрели на мир. Ирландцы могли быть жестокими, но временами они испытывали странные порывы доброты и жалости. В натуре норманна нет места милосердию.

Зрелище празднества заставляло кровь кипеть, словно удар по лицу; недоставало малого, чтобы Черный Турлох впал в полное неистовство. Долго ждать не пришлось. Во главе стола восседал Торфел Прекрасный — юный, спесивый, опьяненный вином и гордостью. Сложением он напоминал Турлоха, разве что был массивней, но этим сходство ограничивалось. Кожа Турлоха выглядела темной даже для смуглолицых ирландцев, Торфел отличался белизной среди народа, известного своей красотой. Его волосы, борода сверкали, словно сотканные из золота, светло-серые глаза излучали свет. А рядом… Турлох сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Мойра, принцесса из рода О’Брайанов казалась такой чужой и одинокой здесь, среди гигантских белокурых мужчин и золотоволосых роскошных женщин. Маленькая, почти хрупкая, черные волосы отливают бронзой. Но кожа ее была такой же прекрасной, как у норманнов, с мягким розоватым оттенком — в этом с ней не могли соперничать самые красивые из их женщин. От страха побелели ее губы, она сжалась, словно желая спрятаться от неистового разгула и воплей. Турлох заметил, как она содрогнулась, когда Торфел небрежно обнял ее стан. Все покраснело и поплыло перед глазами Турлоха, он с трудом сдержал себя.

— Справа от него сидит брат, Осрик, — пробормотал он. — С другой стороны — Тостиг Датчанин, что может разрубить быка пополам с одного удара своим огромным мечом — так говорят. А еще Халфгар, Свейн, Освик, Ательстан, родом из саксов — единственный, кого можно назвать человеком среди всей стаи морских волков. И — дьявол, что это? Священник?

Действительно, среди беснующихся викингов, весь побелевший, безмолвно сидел священник, перебирая четки; он то и дело бросал на хрупкую девушку-ирландку во главе стола полный сострадания взгляд. Но тут внимание Турлоха привлекло другое. Сбоку, на небольшом столе красного дерева, богато украшенном резьбой, — свидетельство того, что его вывезли из южных земель, — стоял Черный Человек. Значит, двое покалеченных викингов все-таки дотащили его до зала. При взгляде на статую Турлох ощутил странное потрясение: вид ее на миг успокоил, приглушил пламя ненависти. Всего лишь пять футов вышиной? Сейчас она почему-то казалась намного выше. Словно бог, погруженный в раздумья о вещах, недоступных пониманию смертных, людишек-насекомых, вопящих у ног его, изваяние нависло над сценой разгула. И как раньше, взглянув на Черного Человека, Турлох почувствовал, как открылся проход в темные глубины Вселенной и ветер, что странствует среди звезд, подул в лицо. Он ждет… ждет. Но чего? Быть может, взор его, миновав преграду стен, скользил все дальше по снежным просторам, достигнув побережья. Что, если каменные глаза статуи уловили среди черных безмолвных вод движение: пять лодок, которые с каждым взмахом обмотанных тряпками весел неслышно подплывали все ближе и ближе к острову? Но об этом Турлох Дубх знать не мог; ни о лодках, ни о тех, кто сидит в них — маленьких темнокожих людях с загадочно-бесстрастным взглядом.

Голос Торфела перекрыл шум пиршества. — Эй, друзья! — Все смолкли и повернулись к нему; юный повелитель морей поднялся на ноги. — Сегодня, — прогремел он, — я справляю свадьбу!

Зал сотрясся от приветственных криков. Турлох в бессильной ярости испустил проклятье.

Торфел с грубоватой нежностью поднял девушку и поставил ее на стол.

— Разве не достойна она стать женой викинга? — крикнул он. — Немного застенчива, это верно; что ж, так оно и должно быть.

— Все ирландцы — трусы! — выкрикнул Освик.

— Доказательством тебе служит Клонтарф и шрам на подбородке! — вполголоса произнес Ательстан. Колкость заставила Освика скривиться и вызвала радостное гоготание пирующих.

— Берегись, она с норовом, Торфел, — сказал Джуно, юноша с вызывающим взглядом, сидевший среди воинов. — У ирландок когти, как у кошек!

Торфел рассмеялся; привыкший повелевать, он был уверен в себе.

— Я научу ее покорности с помощью крепкого березового прута. Довольно. Становится поздно. Священник, обручи нас.

— Дочь моя, — с трудом поднявшись на ноги, произнес священник, — язычники силой привели меня сюда, чтобы справить христианские обряды в их нечистом доме. Согласна ли ты выйти за этого человека по доброй воле и без принуждения?

— Нет! Нет! О Господи, нет! — от этого крика, полного безнадежного отчаяния пот выступил на лбу у Турлоха. — О пресвятой владыка, спаси меня! Они оторвали меня от дома; от их мечей пал брат, что спас бы меня! Этот человек увел меня, словно овцу — словно я животное, лишенное христианской души!

— Замолчи! — прогремел Торфел; он ударил ее по лицу, легко, но с достаточной силой, чтобы окровавить нежные губы. — Клянусь Тором, ты становишься своевольной. Я намерен обзавестись женой, и жалкий визг капризной бабы мне не помеха. Бесстыжая девчонка, разве я не велел поженить нас по христианским обычаям, и все из-за твоих дурацких предрассудков? Смотри, я могу передумать и взять тебя не как жену, а как рабыню!

— Дочь моя, — прерывающимся от волнения голосом произнес священник. Охваченный страхом не за себя — за ее судьбу. — Молю тебя, подумай! Человек этот предлагает тебе большее, чем дали бы многие другие. По крайней мере, ты станешь его законной женой.

— Верно, — проворчал Ательстан. — Выходи замуж, как послушная девочка, и будь довольна своей судьбой. Немало женщин из южных земель стоят на помосте, ожидая, когда их купят.

Что делать? Вопрос вихрем пронесся в голове Турлоха. Оставалось одно — ждать, пока не кончится церемония, и Торфел удалится со своей невестой. Потом как-нибудь выкрасть ее. А затем… но так далеко он не смел загадывать. Он предпринял все, что мог, и сделает все, на что способен. Приходится действовать в одиночку: отверженный лишен друзей, даже среди таких же изгоев. Нечего и думать о том, чтобы дать знать Мойре, что он здесь. Ей придется пройти мучительный обряд венчания без малейшей надежды на освобождение; надежды, которая придала бы ей силы, знай она, что не осталась одна в стане врагов. Машинально взгляд его скользнул по статуе, бесстрастно взирающей на происходящее в зале. У ног ее старое столкнулось с новым, — язычество с христианством, — но даже в тот момент Турлох ощутил, что для Черного Человека и то, и другое одинаково молодо.

Слышали ли в тот миг каменные уши, как скребут по песку берега днища неведомых лодок, как погружается в тело нож, неожиданно возникший из ночного мрака, и всхлипывающий вздох, который издает человек, падая с перерезанным горлом? Те, что собрались в скалли, слышали лишь самих себя, а снаружи, у костра, продолжали горланить песни, не чувствуя как смерть бесшумно тянет щупальца все ближе и ближе, смыкая кольцо.

— Хватит! — крикнул Торфел. — Перебирай четки и бормочи вои заклинания, священник! А ты, наглая девка, сейчас станешь моей женой; иди сюда!

Он стащил ее со стола и поставил перед собой. Сверкнув глазами, девушка вырвалась из его рук. Горячая ирландская кровь словно воспламенила ее.

— Ты, желтоволосая свинья, — вскричала она, — неужели ты думаешь, что принцесса Ирландии, у которой в жилах течет кровь Бриана, станет сидеть в доме варвара и растить белобрысых зверенышей северного разбойника? Нет, никогда я не выйду за тебя!

— Тогда возьму тебя как рабыню! — прорычал он, хватая ее за запястье.

— Не будет по-твоему, свинья! — воскликнула девушка с неистовым торжеством, заставившем ее забыть о страхе. Молниеносным движением она выхватила у него из-за пояса кинжал, и прежде чем он успел схватить ее, вонзила клинок себе в сердце. Священник издал крик, будто сам только что испытал этот удар и, выпрыгнув, подхватил ее оседающее тело.

— Проклятие Всемогущего Бога на тебе, Торфел! — крикнул он голосом, звенящим словно колокол, опуская ее на лежанку.

Торфел ошеломленно застыл. На миг молчание воцарилось в зале, и в то мгновение безумие овладело Турлохом.

— Ламх лайдир абу! — Как крик рассвирепевшей от ран пантеры пронзил тишину боевой клич О’Брайанов; все воины резко повернулись на шум и, охваченный бешеным гневом ирландец, словно ветер из преисподней, ворвался в зал. Он был во власти черной кельтской ярости, перед которой бледнеет неистовство берсерка-викинга. С горящими словно факелы глазами, с пеной на искривленных губах, он обрушился на тех кто, захваченный врасплох, оказался на его пути. Взгляд этих страшных глаз был прикован к Торфелу, что стоял на другом конце зала, но прорываясь вперед, ирландец крушил направо и налево. Словно пронесшийся ураган, он оставлял за собой корчащиеся в агонии и неподвижные тела врагов.

Трещали перевернутые сидения, вопили люди, из опрокинутых сосудов на пол лилась брага. Несмотря на всю быстроту атаки, путь к Торфелу преградили двое с мечами наизготовку — Халфгар и Освик. Викинг с лицом, покрытым шрамами, упал с рассеченным черепом прежде чем успел поднять клинок и, приняв удар Халфгара на свой щит, Турлох молниеносно вновь опустил топор. Острая сталь разрубила кольчугу, ребра и позвоночник.

В зале царило страшное смятение. Мужчины хватались за оружие и надвигались со всех сторон, а в середине одинокий ирландский воин молча работал топором. В своем безумии Турлох превратился в раненого тигра. Его неуловимо быстрые движения сметали как вихрь, как взрыв неодолимой силы. Едва был повержен Халфгар, как ирландец перепрыгнул через его распростертое тело и устремился к Торфелу, который вытащил свой меч и стоял, будто обеспамятев. Но люди из челяди, кинувшись на помощь хозяину, заслонили его. Поднимались и опускались мечи; среди них, словно отблеск летней молнии, сверкал далкассийский топор. Справа и слева, спереди и сзади на ирландца наступали воины. С одной стороны надвигался, вращая двуручный меч, Осрик; с другой — слуга с копьем. Пригнувшись, Турлох уклонился от просвистевшего над головой острия и нанес двойной удар: лезвием и коротким острием с другой стороны топора. Брат Торфела упал с перерубленным коленом; слуга умер еще стоя на ногах, когда острие пробило ему череп. Турлох выпрямился, направил щит в лицо воину, что бросился на него. Острый выступ в центре превратил лицо нападавшего в кровавое месиво. Уже поворачиваясь, чтобы защитить себя с тыла, Турлох почувствовал, что тень смерти нависла над ним. Краем глаза он заметил, как Тостиг Датчанин поднял свой огромный двуручный меч и застигнутый врасплох, прижатый к столу, понял, что даже сверхъестественная быстрота на сей раз не спасет его. Затем просвистевшее в воздухе лезвие ударилось о статую, и со звуком, подобным грому, раскололось на тысячу сверкающих голубых звездочек. Тостиг пошатнулся ошеломленный, все еще сжимая бесполезную рукоятку, и Турлох сделал выпад, будто держал в руке меч: острие вверху топора вонзилось Датчанину в лицо и дошло до мозга.

В этот миг отовсюду послышалось странное пение, и викинги взвыли. Гигантский слуга Торфела вдруг повалился на Турлоха, даже не опустив занесенный для удара топор. Ирландец расколол ему череп, прежде чем заметил, что в горле врага застряла стрела с наконечником из кремня. Казалось, зал наполнился странными лучиками света, что жужжали как пчелы, и жужжа несли мгновенную смерть. Турлох рискнул бросить взгляд в другой конец зала, где располагался огромный главный вход. Через него в помещение вливалась орда странных пришельцев. Были они смуглокожими и маленькими, с черными как бусины глазами и бесстрастными лицами. Их не прикрывала кольчуга, но руки сжимали боевые топоры, мечи и луки. Теперь, лицом к лицу с врагами, они пускали свои длинные черные стрелы почти не целясь, и пол усеяли трупы челядинцев.

Кровавые волны побоища захлестнули зал скалли, словно разрушительный шторм, что превращает в груду обломков столы, разносит скамьи, срывает охотничьи трофеи и украшения со стен и оставляет алые озера на полу. Темнокожих пришельцев было меньше, чем викингов, но неожиданность нападения и смертельный град стрел сравняли их числом; а теперь, в рукопашной схватке, их воины показали, что дерутся не хуже своих высокорослых врагов. Ошеломленные внезапной атакой, лишенные времени на то, чтобы подготовиться к битве, одурманенные брагой, северяне сражались со всей безудержной отвагой, свойственной этому племени. Но примитивная ярость нападавших ни в чем ни уступала доблести викингов; а там, где побелевший от страха священник собственным телом прикрывал умирающую девушку, Черный Турлох крушил врага с неистовством, делавшим одинаково бесполезными и доблесть, и ярость.

Над ними возвышался Черный Человек. И когда среди сверкающих молний смертоносной стали взгляд Турлоха ловил изваяние, ему казалось, что оно как бы выросло, стало больше, выше, словно великан нависло над сценой битвы; что голова его терялась в дыму, который собрался у потолка огромного зала; что оно словно черное облако смерти, упивается зрелищем жалких букашек, умерщвляющих друг друга у его ног. Погрузившись в эту оргию убийств, отражая удары и нападая, Турлох осознал, что такой мир привычен Черному Человеку. Ярость кровавой сечи, насилие — его стихия. Острый запах свежей крови приятно щекотал его ноздри, а желтоволосые трупы, что валялись у подножья, стали жертвами, принесенными в его честь.

Шторм неистовой битвы сотрясал скалли. Помещение превратилось в груду развалин, где ноги скользили в лужах пролитой крови, а тех кто, не удержавшись, падал, ждала смерть. Обезображенные гримасой ярости, словно ухмылкой, головы скатывались по мокрым плечам. Копья с шипами вырывали еще бьющееся сердце, заливая горячей кровью грудь. Словно скорлупа, раскалывались черепа, и их содержимое пятнало сверкающее железо боевых топоров. Из темноты возникал нож, из распоротого живота вываливались на пол дымящиеся внутренности. Скрежет стали о сталь, звуки ударов сливались в оглушительную какофонию. Никто не просил пощады; никто не проявлял милосердия. Раненый викинг подмял под себя темнокожего воина и сжал мертвой хваткой шею, не обращая внимания на удары, которые тот вновь и вновь наносил ему, погружая нож в тело.

Один из смуглых людей схватил ребенка, который воя. Выбежал из внутренних покоев, и разбил ему череп о стену. Другой намотал на руку золотистые волосы нор манки и заставил встать. Она плевала ему в лицо, пока ей не перерезали горло. Ни единого возгласа страха, мольбы сохранить жизнь; мужчины, женщины, дети — все умирали сражаясь, с судорожным всхлипом ненависти, рычанием неутоленной ярости на устах.

И стол, на котором, неподвижное как скала, возвышалось изваяние, омывали волны побоища. У ног его испускали дух викинги и воины его племени. Сколько сцен безумия и кровавого ада открывались перед твоим каменным взором столетие за столетием, Черный Человек?

Плечом к плечу сражались Торфел Прекрасный и Свейн. Сакс Ательстан, золотистая борода которого словно встала дыбом в неистовом упоении битвой, прислонился к стене, и с каждым взмахом его огромного двуручного топора падал замертво один из нападавших. К нему прорвался Турлох, молниеносным поворотом туловища избежав первого могучего удара. Тут проявились преимущества легкого ирландского топора: пока сакс сумел вновь пустить в ход свое массивное оружие, в его тело, словно зуб кобры, впился далкассийский топор; лезвие, пробив кольчугу, рассекло ребра, и Ательстан пошатнулся. Еще один удар, и истекая кровью от раны в виске, он рухнул на пол.

Теперь только Свейн преграждал путь к Торфелу. Турлох словно пантера прыгнул вперед, но его опередили. Вождь смуглых людей тенью скользнул под просвистевший над головой меч и своим коротким клинком нанес удар снизу, под кольчугу. Турлох и Торфел стояли теперь лицом к лицу. Оставшись в одиночестве, викинг не испытывал страха; он даже рассмеялся в упоении боем, нанося удар. Но на лице Турлоха не было улыбки жестокой радости, он испытывал лишь ярость, что заставила дрожать губы и превратила глаза в горящие синим огнем раскаленные угли.

Зазвенела сталь о сталь; при первом же ударе меч Торфела сломался. Юный повелитель морей как тигр бросился на своего недруга, направив обломок клинка ему в лицо. Турлох безжалостно рассмеялся: сталь рассекла ему щеку, и в тот же миг он отсек левую ногу Торфела. Викинг тяжело рухнул на пол, затем с усилием поднялся на колено, пальцы судорожно сжимали пояс в поисках кинжала. Глаза его были затуманены.

— Будь ты проклят; добей меня, — прорычал он.

Турлох засмеялся. — Где теперь твои слава и власть? — насмешливо произнес он. — Ты, пожелавший взять в жены, похитивший принцессу Ирландии, ты…

Неожиданно прилив ярости заставил его задохнуться и зарычав, словно пантера, он размахнулся. Топор описал сверкающую дугу и разрубил норманна от плеча до грудины. Второй удар отсек ему голову и, держа этот страшный трофей, Турлох приблизился к лежанке, на которой распростерлась Мойра О’Брайан. Священник приподнял ей голову и поднес кубок с вином к бескровным губам. Взгляд затуманенных серых глаз скользнул по Турлоху, но, кажется, в конце концов она узнала его и по устам скользнула улыбка.

— Мойра, частица души моей, — с трудом произнес отверженный. — Ты умираешь в чужой земле. И птицы, что щебечут среди холмов Куллана, не перестанут плакать по тебе, а вереск — вздыхать, вспоминая твою легкую поступь. Но ты не будешь забыта: за тебя обагрятся кровью боевые топоры, за тебя пойдут ко дну корабли. А чтобы твой дух не ушел неутоленным в края Тир-Нан-Оге, вот он — знак свершившейся мести!

Он поднял окровавленную голову Торфела.

— Во имя Господа, сын мой, — хриплым от ужаса голосом заговорил священник, — довольно, довольно. Неужели станешь творить эти дикости перед лицом… видишь, она умерла. Да простит Создатель в неизреченной милости своей ее душу, ибо хоть она и лишила себя жизни, но погибла как жила, в невинности и чистоте.

Турлох опустил руку, голова его склонилась на грудь. Пламя безумия покинуло его, остались лишь грусть, чувство полной безнадежности и страшная усталость. Во всем зале царила тишина. Не слышно ни единого стона, ибо поработали ножи маленьких смуглолицых воинов, и кроме людей их племени, раненых не осталось. Турлох чувствовал, что оставшиеся в живых собрались вокруг статуи и смотрят на него своими ничего не выражавшими глазами-бусинами. Священник, перебирая четки, бормотал молитвы над телом девушки. Пламя охватило стену скалли, но никому до этого дела не было. Затем из груды трупов поднялось чья-то гигантская фигура и, шатаясь, выпрямилась. Ательстан, незамеченный теми, кто добивал раненых, оперся о стену и остекленевшими глазами осмотрелся вокруг. Кровь лилась из раны в боку и глубокого пореза на голове, где задел его топор Турлоха.

Ирландец подошел к нему. — Я не держу зла на тебя, сакс, — произнес он. — Но пролитая кровь требует крови: ты должен умереть.

Ательстан безмолвно посмотрел на него. Выражение больших серых глаз сакса было серьезно, однако он не выказал страха. Он тоже остался варваром, — больше язычником, чем христианином, — и знал, что такое право кровной мести. Но когда Турлох занес для удара топор, раненого заслонил священник; он простер тонкие руки к Турлоху, пронзая его горящим взором.

— Довольно, остановись! Именем Господа приказываю тебе! Силы небесные, разве недостаточно крови пролилось в эту страшную ночь? Во имя Всевышнего, отдай его мне.

Турлох опустил оружие. — Он твой; не из-за твоих призывов или проклятий, и не из-за твоей веры, а потому, что ты выказал стойкость и как сумел, помог Мойре.

Мягкое прикосновение к руке заставила Турлоха обернуться. Вождь незнакомого племени глядел на него бесстрастными глазами.

— Кто ты? — спросил безучастно ирландец. Ему было все равно, он чувствовал лишь усталость.

— Друг Черного Человека, я — Брогар, вождь пиктов.

— Почему ты так называешь меня?

— Он плыл с тобой на носу твоей лодки и довел до Хельни сквозь дождь и снег. Он спас тебе жизнь, сломав меч Датчанина.

Турлох бросил взгляд на погруженное в мрачные думы изваяние. Казалось, в странных каменных глазницах светится человеческий, либо сверхчеловеческий разум. Случайно ли Тостиг задел статую, готовясь нанести смертельный удар?

— Что это такое? — спросил ирландец.

— Единственный бог, что остался у нас, — мрачно произнес его собеседник. — Изображение величайшего из наших королей, Брана Мак Морна, который собрал разрозненные, слабые племена в единый могучий народ, оттеснил северян с бриттами и разгромил римские легионы много столетий назад. Могучий маг создал статую, когда Морни был еще жив и правил нами. А когда он пал в последней великой битве, его дух вошел в изваяние. Это наш бог.

Много столетий назад мы владели миром. Когда еще не было ни данов, ни ирландцев, бриттов и римлян, мы правили на западных островах. Наши круги из каменных глыб поднимались к солнцу. Мы добывали кремень, выделывали шкуры зверей и жили счастливо. Потом пришли кельты и оттеснили нас в необжитые края. Они укрепились на южных землях. Но мы обитали на севере и были сильны. Рим сломал хребет бриттам и двинулся на нас. Но тут встал среди нас Бран Мак Морн, в чьих жилах текла кровь Бруля Копьеметателя, соратника короля Кулла Валусского, что правил за тысячи лет до того, как волны поглотили Атлантиду. Бран стал королем всех каледонцев. Он сломал стальные ряды римских воинов и заставил их легионы спасаться на юге, укрывшись за своим Валом.

Бран Мак Морн пал в битве; единое королевство распалось. Междоусобные войны сотрясали нас. Пришли гэллы — ирландцы, и построили королевство Далриадию на руинах Круисни. Когда скотты, ведомые Кеннетом Мак Алпином разрушили королевство Гелловея, остатки пиктской империи растаяли, словно снег на горных вершинах. Как волки живем мы теперь, рассеянные по островам, среди утесов и туманных холмов Гелловея. Наш род угасает. Мы уходим. Но Черный Человек остается с нами — Черный Бог, великий король Бран Мак Морн, чей дух живет в каменном подобии его бренного тела.

Будто во сне, Турлох увидел как древний старец, походивший на мертвеца, на теле которого нашел он изваяние, поднял Черного Человека со стола. Руки старца походили на иссохшие ветки, а кожа обтягивала череп, как у мумии, но он легко нес статую, которую едва тащили два могучих викинга.

Словно прочитав его мысли, Брогар тихо сказал, — Только друг может без опаски касаться Черного Бога. Мы поняли, что ты наш друг, ибо он плыл в твоей лодке и не причинил вреда.

— Как узнали вы все это?

— Старейший, — он указал на седобородого старца, — Гонар, главный жрец Черного Бога: дух Брана приходит к нему в снах. Грок, младший жрец, и его люди похитили божество и отправились в плавание на длинной лодке. Гонар преследовал их в своих грезах, ибо, погрузившись в сон, он посылал душу к духу Морни. Он увидел погоню датчан, битву и ее кровавый исход на острове Мечей. Увидел, как пришел ты и отыскал Черного Бога. Он понял, что дух великого короля доволен тобой. Горе недругам Мак Морна! Но друзей его никогда не покинет удача.

Турлох словно очнулся от забытья. Жар от горящего дома дышал в лицо, пляшущие языки пламени освещали, бросали причудливые тени на каменный лик изваяния, странно оживляя статую, которую выносили из скалли люди племени. Действительно ли дух давно почившего короля живет в холодном подобии его бренного тела? Бран Мак Морн любил свой народ со всей беззаветной страстью; со всей необузданной силой ненавидел врагов родного племени. Можно ли вдохнуть в бездыханный

камень эту пульсирующую силу любви и ненависти так, чтобы она пережила столетия?

Турлох поднял неподвижное хрупкое тело девушки и вынес ее из горящего дома. Пять длинных открытых лодок стояли на берегу, а среди углей погасшего костра валялись обгоревшие трупы челядинцев, погибших мгновенной смертью.

— Как смогли вы неслышно подобраться к ним? — спросил Турлох. — И откуда приплыли в открытых лодках?

— Кто всю жизнь таится от чужих, умеет ступать, как зверь на охоте, — ответил пикт. — К тому же, они были пьяны. Мы следовали за Черным Богом, а приплыли с острова Алтаря, возле Шотландии, откуда похитил изваяние Грок.

Турлох не знал, что это за остров, но он оценил мужество людей, рискнувших пуститься в путь на подобных лодках. Он вспомнил о своем суденышке, и попросил Брогара послать за ним человека. Пикт распорядился. Ожидая, пока приведут лодку, он наблюдал за тем, как жрец перевязывает раны уцелевших в битве. Молчащие и неподвижные, они не произнесли ни единого слова жалобы или благодарности.

Когда из-за мыса показалась лодка, которую он одолжил у рыбака, первые лучи рассвета окрасили алым прибрежные воды. Пикты, собираясь в путь, укладывали мертвых и раненых. Турлох ступил на суденышко, осторожно опустил свой легкий груз.

— Она будет спать в родной земле, — произнес он твердо. — Ей не придется лежать здесь, на холодном чужом острове. Брогар, куда лежит твой путь?

— Мы отвезем Черного Бога на его остров и алтарь, — ответил пикт. — Нашими устами он благодарит тебя. Узы пролитой крови связали нас, гэлл, и кто знает, возможно когда-нибудь мы снова придем к тебе на помощь, как Бран Мак Морн, великий король пиктов, вернется к своему народу, когда настанет урочный час.

— А ты, добрый Джером? Ты поплывешь со мной?

Священник мотнул головой и указал на Ательстана. Раненный сакс распростерся на примитивной лежанке, сделанной из шкур, постланных на снегу.

— Я остаюсь здесь ухаживать за этим человеком. Он тяжко болен.

Турлох огляделся. Стены скалли рухнули, превратившись в груду тлеющих бревен. Люди Брогара подожгли кладовые и корабль викингов; огонь и дым причудливо смешались с лучами рассветного солнца.

— Ты замерзнешь или умрешь от голода. Идем со мной.

— Я найду пропитание для нас двоих. Не уговаривай меня, сын мой.

— Он язычник и пират.

— Что из этого? Он человек — живое существо. Я не оставлю его умирать.

— Что ж, пусть будет так.

Турлох приготовился отплыть. Лодки пиктов уже огибали мыс, он ясно слышал ритмичный стук их весел. Погруженные в свое дело, они не оборачивались.

Он бросил взгляд на неподвижные тела на берегу, на обуглившиеся бревна скалли и раскаленные останки корабля-дракона. На фоне светящихся красным огнем развалин тонкая белая фигура священника казалась неземной, словно перед ним был святой из какого-то древнего манускрипта. На измученном лице застыла великая грусть, великая усталость.

— Смотри! — неожиданно крикнул он Турлоху, указывая в сторону моря. — Океан полон крови! Смотри, как волны переливаются красным в лучах восхода! О народ мой, народ мой, кровь, что пролили вы в гневе своем, сами волны обращает в алый цвет! Как пройдете вы сквозь это?

— Я плыл к острову в снег и метель, — отозвался Турлох, вначале не поняв смысла слов священника. — Как добрался сюда, так и возвращусь.

Тот покачал головой. — Я говорю не только о земном море. Руки твои окрашены кровью и плывешь ты по кровавому пути, однако вина не лежит на тебе целиком. Всемогущий Владыка, когда пройдут времена бесконечных битв?

Турлох мотнул головой. — Так будет, пока не исчезнет наш род.

Ветер надул его парус. Словно тень, бегущая от рассвета, легкое суденышко понеслось на запад. Так скрылся Турлох Дубх О’Брайан от глаз священника Джерома, что стоял и смотрел, заслонив усталую бровь тонкой рукой, пока лодка не стала крохотной пылинкой среди голубых океанских просторов.

-

Мало известный у нас прозаик, поэт, художник и скульптор К.Э.Смит (Clark Ashton Smith) — один из создателей жанра ужасов, фэнтези и фантастики. У Смита много традиционных страшных рассказов («Попирающий прах»,“Treader in the dust”), но там, где нужно создать иллюзию достоверности, вписать сверхъестественное в современные реалии, его цветистый стиль немного мешает «бояться». Ужасы Смита отличаются скорее яркостью и живостью фантазии, чем лафкрафтианской убедительностью и безысходной мрачностью. Зато он заставляет читателя ощутить космическую грандиозность нарисованных картин. «Никто лучше Кларка Эштона Смита не способен пробудить чувство вселенского ужаса» (Лавкрафт).

Айзек Азимов объяснял отсутствие в одной из составленных им антологий ранней фантастики классических рассказов Смита тем, что не в силах оценить автора, который вместо слова “подтвердить” пишет ”верифицировать”. «Фантастические миры, невероятно прекрасные города и еще более удивительные создания… сделайте всего один шаг, и вас затянет в водоворот красок, звуков, вкусов, запахов, фактуры: затянет язык его историй» — отзыв Бредбери. Барочный, насыщенный метафорами и вычурностями стиль Смита гармонично сочетается с причудливыми порождениями его фантазии. От других классиков жанра, особенно от Лавкрафта и Говарда, его отличают юмор и любовь к гротеску.

Как и у Говарда, большинство лучших его рассказов — “страшное” фэнтези, а действие происходит в мифических или выдуманных им странах. Основные сочинения создателя Конана легко объединяются в сказания о деяниях нескольких героев — короля Кулла, Конана, Кейна, Брана МакМорна и других; Смит в своих циклах о Зотике, Атлантиде, средневековой французской провинции Аверонь, Гиперборее и т. д. создал настоящий калейдоскоп разных даже по интонации фрагментов. «Ужасные» рассказы («Вторая тень», “The double shadow” и«Авероньский зверь», “The Beast of Averoigne”), сказки, напоминающие «1001 ночь», мрачные легенды и предания наподобие фантазий Дансени («Империя некромантов», “Empire of the necromancers”), шутливые и лирические миниатюры, волшебно-героические истории в духе похождений Конана, объединенные лишь местом действия, реалиями и мифологией, складываются в своеобразную летопись придуманных миров.

Рассказы Смита в стиле “macabre fantasy” вдохновляли многих знаменитых авторов. Ближе всего к нему Джек Вэнс. Первый сборник этого писателя, «Умирающая Земля», написан в подражание Смиту. Если вам нравятся романы о Кугеле — прочтите «Злой рок Авусла Вутоквана» («The weird of Avoosl Vuthoqquan”). Влияние Смита чувствуется у Фрица Лейбера, особенно в серии о приключениях Фаффрда и Серого Мыша, у Майкла Ши.

КЛАРК ЭШТОН СМИТ

ПОПИРАЮЩИЙ ПРАХ

(Treader in the dust, 1935)

… Маги древности ведали о нем, и нарекли именем Куачил Уттаус. Редко является он в наш мир, ибо обитает за пределами последнего круга, в черной пустоте не охваченного сферами пространства и времени. Страшен миг, когда его вызывают, даже если заклинание произносят не вслух, но только мысленно: ибо Куачил Уттаус есть ни что иное, как абсолютное разрушение, а мгновение его прихода равно прошествию многих и многих лет; и ни плоть, ни камень не в силах устоять перед ним, все распадается на атомы под его стопой. И по этой причине многие называют его Попирающий Прах.

Заветы Карнамагоса

После долгих колебаний, сомнений и тщетных попыток изгнать легион терзавших его демонов страха, Джон Себастьян все же убедил себя вернуться. Прошло только три дня, но даже этот небольшой срок покажется вечностью для того, кто впервые покинул дом после многих лет затворничества и упорной работы, которая ни разу не прерывалась с тех пор, как ему досталось по наследству старинное имение вкупе с солидным доходом. Причина поспешного бегства оставалась для него самого неясной: что-то тогда внушило мысль о необходимости немедленно искать спасения. Его охватило предчувствие страшной опасности, но сейчас, твердо решив возвратиться, он объяснил свою недавнюю панику нервным расстройством — неизбежным следствием беспрерывного изучения древних манускриптов. Да, у него имелись смутные подозрения, но он отмел их, сочтя за нелепые домыслы.

Даже если все, что породило в нем такой страх, не просто плод воспаленного воображения, наверняка существуют естественные причины подобного феномена, которые ускользнули от парализованного страхом рассудка. Пожелтевшие, начавшие крошиться по краям листы совсем новой записной книжки — явные признаки какого-то скрытого дефекта бумаги, а в том, что его записи за ночь выцвели и стали почти неразборчивыми, словно прошло не меньше сотни лет, повинны негодные дешевые чернила. Часть мебели и комнаты, внезапно превратившиеся в подобие древних, источенных червями и временем руин — обычное следствие постепенного разрушения дома, которое он раньше просто не замечал, не в силах оторваться от своих зловещих, но таких увлекательных занятий. Многолетний неустанный труд вызвал и его преждевременное старение; утром накануне бегства, взглянув в зеркало, потрясенный Себастьян увидел, что стал похож на высохшую мумию. Ну а Тиммерс… сколько он его помнит, слуга всегда выглядел человеком весьма почтенного возраста. Каким больным воображением надо обладать, чтобы уверить себя, что он вдруг одряхлел настолько, что вот-вот рассыплется в прах не дожидаясь, когда за ним придет смерть!

Действительно, все это можно объяснить не прибегая к бессмысленным древним легендам и давно забытым демонологическим сводам и трактатам. А напугавшие его места в “Заветах Карнамагоса”, которые он, охваченный нелепым смятением, перечитывал снова и снова, всего лишь свидетельствуют о дикостях, творимых безумными чернокнижниками в незапамятные времена…

Так Себастьян, решив наконец, что стал жертвой собственных домыслов, на исходе дня вернулся в свой дом. Отбросив сомнения, он спокойно прошел затененный высокими соснами двор и быстро поднялся по ступеням парадного входа. Ему показалось, что здесь появились новые следы разрушения, да и само здание как будто покосилось, словно поврежден фундамент; обычный обман зрения, причудливая игра теней во время заката, мысленно сказал он себе.

В доме царила тьма, но Себастьян не удивился: он хорошо знал что Тиммерс, если оставить его без присмотра, не позаботится о том, чтобы вовремя включить свет, и будет вслепую, словно старый сыч, бродить по коридорам и комнатам. Его хозяин, напротив, всегда терпеть не мог темноту и даже полумрак, а в последнее время эта нелюбовь обострилась до предела. Как только наступал вечер, он зажигал все лампы. И теперь, раздраженно помянув Тиммерса за его забывчивость, распахнул дверь и сразу потянулся к выключателю.

Очевидно из-за сильного волнения, которое он так и не сумел подавить, Себастьян не сразу нащупал кнопку. Прихожую заполняла странная вязкая мгла, которую не могли преодолеть сочащиеся сквозь завесу высоких деревьев мертвенно-бледные лучи закатного солнца. Здесь словно опустилась беспросветная ночь прошедших веков; а пока Джон стоял, беспомощно шаря рукой по стене, его преследовал удушливый запах тысячелетней пыли, усыпальниц и их древних обитателей, превращенных временем в невесомый прах.

Наконец он щелкнул выключателем, однако лампа почему-то горела тускло, едва рассеивая сгустившуюся тьму; ему даже показалось, что свет чуть мигает, словно повреждена цепь. И все же Себастьян мог вздохнуть с облегчением — с тех пор, как он покинул дом, здесь на первый взгляд ничего не изменилось. Наверное, в глубине души он опасался увидеть раскрошившуюся, испещренную причудливым узором трещин дубовую обшивку на стенах, обглоданные молью клочья вместо устилавших пол ковров; боялся почувствовать, как с хрустом ломается под ногами сгнивший в одночасье паркет.

Но где же Тиммерс? Престарелый слуга, несмотря на растущую с каждым годом рассеянность, ни разу еще не заставлял себя ждать; даже если он не обратил внимание на шум, вспыхнувший свет должен сразу подсказать ему, что хозяин вернулся. Но как Себастьян ни напрягал слух, он не уловил знакомое поскрипывание шагов старика, бредущего неровной шаркающей походкой. Дом окутала тяжелыми траурными покровами мертвая тишина.

Без сомнения, все это объясняется самым элементарным образом. Слуга отправился в ближайшую деревню пополнить запасы съестного или заглянул на почту, надеясь, что там его ждет письмо от хозяина; когда Себастьян шел сюда от вокзала, они разминулись. А что, если старик заболел и сейчас, беспомощный, не может покинуть свою комнату? Последняя мысль побудила Джона отправиться в спальню Тиммерса, расположенную на первом этаже, в конце особняка. Она пустовала, постель была аккуратно заправлена, так что с прошлой ночи на ней никто не лежал. Страшная тяжесть подозрения, сдавившая грудь, исчезла; Себастьян решил, что первая догадка оказалась верной, и слуга вскоре должен прийти.

Ожидая, когда вернется Тиммерс, он собрался с духом и совершил еще одну вылазку — проверил свой кабинет. Джон даже себе не хотел признаться, что именно он так боится увидеть, но бегло оглядев комнату, убедился: с момента его панического бегства здесь ничего не изменилось. Никто, кроме него, не касался древних манускриптов, редких томов и записных книжек, в беспорядке разбросанных на столе; ничья рука не притронулась к теснящимся на полках странным и чудовищным для непосвященного сочинениям признанных авторитетов в области дьяволизма, некромантии, колдовства и других отвергнутых и запретных знаний. На старинной подставке или пюпитре, который он использовал для чтения самых массивных своих фолиантов, покоились “Заветы Карнамагоса” в переплете из шагреневой кожи и с застежками, выточенными из человеческой кости. Книга осталась открытой на том самом месте, жуткий смысл которого заставил его испытать приступ суеверного ужаса три дня назад.

Только подойдя поближе к столу, Себастьян заметил, какое невероятное количество пыли скопилось вокруг. Она была повсюду: аккуратное серое покрывало из мельчайших, словно останки мертвых атомов, частиц. Толстый слой ее лежал на манускриптах и старинных книгах, на стульях и абажурах, заставил поблекнуть яркие маково-красные и желтые краски восточных ковров. Казалось, Джон много лет спустя возвратился в заброшенный обезлюдевший дом, где время год за годом роняло из складок своего савана прах всего, что рассыпалось под его стопой. Себастьян похолодел от страха: он знал, что три дня назад в комнате навели порядок, а в отсутствие хозяина Тиммерс наверняка каждое утро педантично убирал здесь.

Потревоженная чем-то, пыль взлетела, окутала его призрачным облаком, забилась в ноздри, и он почувствовал тот же удушливый, словно дух прошедших тысячелетий, запах, который преследовал его в холле. Порыв ледяного ветерка заставил его поежится. Себастьян решил, что сквозит из распахнутого окна, но все они были закрыты, шторы плотно задвинуты, а дверь в кабинет захлопнулась. Легкое как вздохи призрака дуновение заставляло лежащий повсюду почти невесомый ковер тихонько подниматься в воздух, а потом так же медленно оседать на прежнее место. Странная тревога овладела Себастьяном, будто в лицо ему повеял ветер, залетевший сюда из иных миров или из подземных пещер, скрывающих развалины немыслимо древнего царства. Он начал судорожно кашлять и долго не мог остановиться.

Джон так и не обнаружил, откуда идет сквозняк. Но когда осматривал комнату, обратил внимание на невысокую длинную горку серой пыли у письменного стола. Она лежала возле кресла, на котором он обычно сидел, когда работал. Рядом валялась метелка из перьев — Тиммерс неизменно пользовался ей во время ежедневных уборок.

Смертельный холод проник в каждую клеточку тела Себастьяна, заставил застыть на месте. Не в силах пошевелиться, он несколько минут стоял, не сводя глаз со странной кучки на полу. В самом центре ее отпечаталось небольшое углубление, словно след от какой-то маленькой ножки, наполовину разрушенный сквозняком, разнесшим серую пыль по всей комнате.

Наконец, ему удалось стряхнуть оцепенение. Почти машинально, не думая о том, что делает, он наклонился к метелке. Но от легкого прикосновения рукоятка и перья мгновенно превратились в мельчайший порошок, образовавший на полу контуры исчезнувшего предмета!

На Себастьяна нахлынула страшная усталость и ощущение старческой немощи, словно на его плечи внезапно опустился непосильный груз прожитой жизни. Перед глазами заплясали при свете лампы головокружительно быстрые тени; он испугался, что сейчас упадет в обморок. С трудом дотянулся до стула, коснулся его — и с ужасом увидел, как оседает на пол облако легкой пыли.

Позже, минуту или час спустя, — Себастьян потерял счет времени, — он понял, что уже сидит возле пюпитра, на котором по-прежнему покоится открытый том “Заветов Карнамагоса”. Странно, что кресло под ним не рассыпалось, мелькнула смутная мысль. Он снова, как и три дня назад, сознавал, что должен бежать пока не поздно, немедленно покинуть это проклятое место, но чувствовал себя безнадежно дряхлым, немощным и бессильным. Им овладело странное безразличие — ничто не трогало его, даже приближающаяся ужасная развязка, которую он предчувствовал.

Пока Джон сидел так, охваченный парализующим ужасом, взгляд его притянула дьявольская книга: откровения мудреца и колдуна Карнамагоса, которые тысячу лет назад извлек из бактрийской гробницы и перевел на греческий язык монах-отступник, записав их кровью детеныша чудовища. В этом томе собраны заветы великих магов древности, описания земных демонов и тех, что обитают в отдаленнейших глубинах космоса, а также заклинания, с помощью которых можно их вызывать, подчинять своей воле и изгонять. Посвятивший всю жизнь исследованиям подобных явлений, Себастьян долгое время полагал, что “Заветы Карнамагоса” — просто средневековый миф, пока однажды, к своему удивлению и радости, не обнаружил легендарную книгу на полке торговца старинными манускриптами и разными диковинами. Считается, что были сделаны только две копии, одну из которых уничтожили испанские инквизиторы в начале тринадцатого века.

Свет замигал, словно лампу на миг заслонили чьи-то распростертые крылья; усталые глаза Себастьяна заволокло слезами, но он не мог оторваться от строк, пробудивших в нем такой ужас:

“И хотя названный демон является к нам очень редко, хорошо известно, что приходит он не только в ответ на произнесенное заклинание и начертанный знак магического пятиугольника.… Немногие из обладающих знанием осмелятся потревожить столь коварного и гибельного духа.… Но знай: даже прочитав не вслух, а про себя, в тишине покоев, заклинание, помещенное ниже, мудрец подвергнет себя великой опасности, если жаждет он в душе своей вечного покоя и полного исчезновения, либо скрывает хоть малую толику сего желания в темных глубинах сердца. Ибо может случиться так, что спустится к нему Куачил Уттаус, чье касание обращает плоть в вековую пыль, а душу в подобие пара, рассеивающегося бесследно. И на приход его указывают верные приметы: ибо у того, кто вызвал демона, а нередко даже у людей, находящихся поблизости, внезапно появляются признаки безвременного старения; и дом его, вместе с утварью, которой он касался, в одночасье подвергнется разрушению, уподобившись древним руинам…”

Себастьян не сознавал, что бормочет все это вслух, потом произносит вполголоса страшное заклинание… Его рассудок работал медленно, мысли текли, словно вязкая ледяная вода. Старик никуда не уходил, сказал он себе с жуткой, тупо-безразличной уверенностью. Надо было предупредить его; убрать и запереть зловещую книгу… Тиммерс получил неплохое образование и всегда проявлял интерес к оккультным изысканиям Джона. Слуга знал греческий и вполне мог прочитать то место в “Заветах Карнамагоса”, которое привело в ужас хозяина … даже роковую формулу, призывающую явиться из немыслимо далекого уголка космоса Куачила Уттауса, демона абсолютного распада. Теперь ясно, откуда взялась серая пыль, в чем причина странного запустения, царящего в особняке…

Инстинкт вновь подсказывал ему, что надо бежать, но тело словно превратилось в иссохший безжизненный панцирь и отказывалось повиноваться. В любом случае, уже слишком поздно: все признаки говорят о том, что дом и его обитатель обречены. … Но ведь у него никогда не возникало желания умереть и бесследно исчезнуть из этого мира! Себастьян лишь мечтал проникнуть в самые сокровенные тайны, окружавшие человеческое существование. Он всегда соблюдал сугубую осторожность, не связывался с магическими кругами, не пытался пробудить опасные силы. Он знал, что существуют духи зла, демоны ненависти, адской злобы и разрушения, но никогда по собственной воле не призвал бы их явиться из черной бездны…

Его с новой силой охватили слабость и мертвящее безразличие. С каждым вздохом он старел на пять, десять лет. Мысли прерывались, он едва мог вспомнить, о чем думал несколько мгновений назад. Казалось, рассудок вот-вот достигнет крайнего предела, за которым уже нет ничего, ни воспоминаний, ни даже страха. Напрягая слабеющий слух, он различал, как где-то в доме с треском ломаются балки; щуря подслеповатые, словно у дряхлого старика глаза, видел, как неяркий свет мерцает и гаснет, поглощенный абсолютной чернотой.

Вокруг сгустился мрак, будто он перенесся в темные глубины полуразрушенного подземелья. Его овевал ледяной ветер, загадка которого так и осталась нераскрытой; он снова задыхался от пыли. Но темноту рассеивало какое-то слабое сияние: перед ним маячили неясные очертания пюпитра. Плотные шторы на окнах не пропускали ни единого лунного луча, однако свет как-то проникал в комнату. С огромным усилием подняв голову, он увидел неровное отверстие в северном углу стены, у самого потолка. Сквозь него в дом заглядывала единственная звезда. Она сверкала холодным блеском, словно глаз демона, следящего за ним из немыслимо далекого уголка вселенной.

От этой звезды, а может из темных глубин за ее пределами, протянулся бледно-серый луч; мертвящий и тусклый свет его, подобно брошенному копью, мгновенно достиг Себастьяна. Широкий, плоский как доска, неподвижный и прямой, он будто вонзился в тело, образовав некое подобие моста между одиноким домом и неизведанными мирами.

Себастьян застыл, окаменев как от взгляда Горгоны. А сквозь полуразрушенную кирпичную преграду, быстро и ровно скользя по лучу, к нему уже что-то спускалось. Неведомый гость проник в комнату, и кажется, стена стала рассыпаться, отверстие расширилось, пропуская его.

Существо было совсем маленьким, не больше ребенка, но съежившимся и высохшим, будто тысячелетняя мумия. Густая сеть морщин покрывала лицо со стершимися чертами, безволосый череп, длинную тощую шею. Тщедушное тельце, казалось, принадлежало отвратительному недоноску, так и не появившемуся на свет. Длинные тощие руки с массивными когтями простерты вперед и застыли в вечном поиске жертвы. Не шевелились и крохотные ножки этого карликового подобия Смерти, плотно прижатые друг к другу, словно стесненные узкой гробницей. Неподвижное как изваяние, неземное чудовище быстро скользило к Себастьяну по тусклому мертвенно-серому лучу.

Вот оно повисло рядом, так что уродливая головка почти касалась лба, а ножки — груди. Мгновение спустя Джон осознал, что создание притронулось к нему протянутыми руками и висящими в воздухе ступнями. Он почувствовал, как оно проникает в него, сливается с ним в единое целое. Сосуды заполнила пыль, а мозг стал рассыпаться, клетка за клеткой. Человек по имени Джон Себастьян перестал существовать, превратился во вселенную мертвых солнц и миров, затянутых космическим вихрем в темную бездну …

Создание, которое маги древности назвали Куачил Уттаус, исчезло; ночь и звездное небо вновь простерлись над разрушенным домом. Но от Джона Себастьяна не осталось и тени, лишь невысокая горка праха возле пюпитра, в центре которой виднелось небольшое углубление, словно отпечаток маленькой ступни… или двух ножек, плотно прижатых друг к другу.

Атлантида:

ВТОРАЯ ТЕНЬ

(Double shadow, 1939)

Имя мое — Харпетрон, так называли меня в Посейдонии; но даже я сам, последний и лучший из учеников мудрого Авикта, не ведаю имени того, во что суждено мне превратиться завтра. И вот, сидя в мраморном доме учителя, при неверном свете серебряных светильников, я торопливой рукой вывожу эти строки чернилами магического свойства на бесценном сером свитке, что сделан из кожи драконов. Записав же свое свидетельство, я заключу свиток в цилиндр и, запечатав, брошу из окна в морские волны, дабы существо, в которое суждено мне перевоплотиться, не уничтожило запись о том, что случилось. И кто знает, может, моряки из Лефары, проплывая мимо по пути в Умбру и Пнеору в высоких триремах, найдут цилиндр, или рыбаки поймают его в свои сети вместо добычи. Тогда, прочитав мою историю, люди узнают правду, внемлют словам предостережения, и нога человеческая более не ступит на дорожку, ведущую к дому Авикта, где нашли себе прибежище демоны.

Долгих шесть лет я жил вместе со старым учителем, забыв все услады юности ради постижения заветных тайн мироздания. Никто не проникал глубже нас в запретные предания и науки: мы вызывали к жизни тех, кто покоился в запечатанных гробницах, кто обитал в черной страшной пустоте за пределами известного мудрецам пространства и времени. Немногие из числа смертных дерзали посещать наше прибежище здесь, среди источенных ветром, обнаженных утесов, но множество гостей, описать которых не в силах язык человеческий, являлись по зову мага из неведомых краев.

Строгой и белой как надгробие была наша обитель. А внизу, свирепо рыча, налетало на черные, обнаженные скалы северное море, или, успокоившись, забывалось в неумолчном ворчании, словно полчище поверженных демонов; и дом наш полнился эхом бесконечно разных голосов, что отдавались в покоях, как в опустевшем склепе. И ветры в бессильной злобе завывали, кружась вокруг его высоких башен, но они стояли непоколебимо. Со стороны моря дом словно вырастает из отвесной скалы, но вокруг есть узкие проходы, где искривленные, карликовые кедры склоняются перед яростью налетавшего шквала. Гигантские мраморные чудовища стоят на страже у обращенных к суше порталов, громадные каменные изваяния женщин охраняют прямые портики там, где бьются о скалы волны прибоя. Величественные статуи и мумии расставлены во всех покоях и вдоль проходов. Но кроме них, а также созданий, которых мы вызывали, некому было разделить с нами наше одиночество: вокруг лишь тени да заросли лишайника.

С трудом сдерживая панический страх (ибо каждый из нас, смертных, слаб) смотрел я, неофит, впервые пришедший сюда, на исполненные мрачного величия лики тех, кто служил Авикту. Я дрожал при виде жутких тварей, возникавших из дыма огромных жаровен; вскрикивал в ужасе, когда серые, зловонные и бесформенные существа злобно толпились у начертанного на полу семицветного круга, пытаясь проникнуть в него и наброситься на нас, стоящих в его центре. Преодолевая отвращение, пил я вино, которое наливали трупы и ел хлеб, что подавали мне призраки. Но со временем я перестал ощущать необычность происходящего и преодолел страх; я нисколько не сомневался в том, что Авикт овладел всеми заклинаниями и экзорцизмами, и способен без труда избавиться от вызванных им фантомов.

Лучше было бы для Авикта, — и для меня, — ограничься учитель знаниями, унаследованными от ученых и магов Атлантиды и Туле, или теми, что пришли к нам из земель Му. Поистине, этого довольно, чтобы удовлетворить честолюбивые помыслы любого мудреца: ибо на пожелтевших страницах манускриптов Туле начертаны кровью руны, благодаря которым можно вызвать демонов пятой и седьмой планет, прочитав письмена вслух в час восхода названных светил; волшебники из Му оставили описание того, как приоткрыть врата отдаленного будущего; наши же предки, атланты, знали пути меж атомами и дороги к далеким звездам. Но Авикт жаждал проникнуть в самые страшные тайны, получить безраздельную власть над миром. И вот, на третий года моего ученичества, в руки к нему попала блестящая словно зеркало пластина, оставленная давно исчезнувшим Змеиным народом…

Когда отлив обнажал крутые утесы, мы спускались по скрытым в гроте ступеням к окруженному стеной скал, изогнувшемуся полумесяцем берегу, где за мысом стоял дом Авикта. Там, на влажном сероватом песке, за пенными языками прибоя, мы часто находили обломки странных вещей, принесенных течением из чужих краев или выброшенных ураганом из неведомых морских глубин. Здесь лежали пурпурные и кроваво-красные завитки огромных раковин, куски амбры, белые букеты вечно цветущих кораллов; а однажды нам попался варварский идол из позеленевшей меди, стоявший в незапамятные времена на носу галеры с гиперборейских островов…

Ночью бушевал шторм, всколыхнувший море до самого дна; к утру буря стихла, и в этот роковой день небо было безоблачным, посланные демонами ветры притаились среди голых скал в своих черных безднах; море тихо шептало, а волны лепетали, шурша на влажном песке, словно парчовые наряды бегущих девиц. И за набегавшей волной, в клубке ржаво-бурых морских водорослей, мы заметили нечто, сверкавшее ярким блеском.

Я кинулся вперед и, прежде чем волна отхлынула, унося с собой находку, выудил ее из сгнивших водорослей и отнес Авикту.

Мы увидели пластину треугольной формы, отлитую из какого-то неизвестного металла, похожего на сталь, но намного тяжелее, и у основания немного шире человеческого сердца. С одной стороны ее поверхность казалась совершенно гладкой, как у зеркала. С другой в железе вытравили, словно какой-то едкой кислотой, ряды небольших, причудливо изогнутых знаков; и знаки эти не были ни иероглифами, ни буквами алфавита, известного моему учителю или мне.

Ничего не могли мы сказать о возрасте или происхождении пластины, и даже не строили никаких предположений — находка повергла нас в полную растерянность. Много дней изучали мы письмена и вели бесплодные споры. И ночь за ночью в высоких покоях Авикта, укрытых от вечно бушующих ветров, мы вновь и вновь склонялись над загадочным треугольником при горящих ярким огнем серебряных светильниках. Ибо Авикт не сомневался, что в этих загадочных, причудливо изогнутых знаках, смысл которых оставался темным, содержится некая тайна, дошедшая до нас из глубины веков. Тщетными оказались все наши знания. И тогда Авикт решил призвать на помощь свое искусство волшебника и некроманта. Но ни один из демонов и призраков, что явились в ответ на его зов, ничего не мог сказать о пластине. Всякий другой на месте Авикта оставил бы напрасные попытки.… О, почему он тогда не отчаялся, не прекратил свои поиски!

Проходили месяцы и годы. Волны бились о темные скалы, отмеряя время, а ветры шумели вокруг белых башен. И мы по прежнему искали ключ к разгадке неведомых письмен, творя заклинание за заклинанием; все дальше проникали мы в темное царство неизведанного, надеясь приоткрыть врата бесконечности. Время от времени Авикт избирал новый путь, не уставая расспрашивать наших гостей о толковании надписи на пластине.

Наконец, случайно вспомнив во время одной из неудачных попыток некую формулу, он вызвал бледный иссохший призрак колдуна доисторических времен; и тот на диком полузабытом наречии еле слышно прошептал, что надпись сделана на языке Змеиного племени, чьи древние земли погрузились в пучину моря за много тысячелетий до того, как поднялась из жидкого ила Гиперборея. Но колдун ничего не ведал о значении этих знаков, ибо даже в те времена Змеиный народ стал смутной легендой, а его предания, магия и образ мышления, глубоко чуждые роду человеческому, были уже недоступны людям.

И во всех книгах заклинаний, которыми владел Авикт, не нашел он ни одного, способного вызвать из легендарного прошлого существо, принадлежащее к Змеиному племени. Однако существовала древняя формула лемуров, неясная и неопределенная, посредством которой тень умершего отсылали в прошлое, и через некоторое время тот, кто произнес заклинание, вновь призывал ее. Тени, не обладающей субстанцией, такие перемещения не причиняли никакого вреда, она помнила то, что узнала во время своего странствия и могла поведать обо всем магу.

Итак, Авикт вновь вызвал призрак древнего колдуна, носившего имя Бит, и с помощью кусков окаменелого дерева и застывшей смолы, что лежит на побережье с незапамятных времен, совершил некий известный лишь ему одному ритуал. Потом мы оба произнесли формулу, отсылая полуистаявший дух в отдаленную от нас тысячелетиями эпоху Змеиного племени.

Некоторое время спустя мы совершили иной обряд и применили заклинания, дабы вернуть его в наше время, и предстал перед нами призрак, подобный рассеянному облаку пара. И видение чуть слышно, словно замирающее эхо уходящих воспоминаний, открыло нам ключ к разгадке пластины, о котором узнало в далеком прошлом, когда на Земле еще не было человека. После этого мы уже ни о чем не спрашивали Бита и позволили ему вернуться в царство вечного сна и покоя.

И мы прочли надпись на пластине, и записали буквами нашего алфавита, встретив немало трудностей, ибо даже звуки языка Змеиного племени, не говоря о понятиях и символах, что их выражают, глубоко чужды человеку. Расшифровав же надпись, мы поняли, что в ней содержится формула некого заклинания, применявшегося магами исчезнувшего народа. Но мы не знали для какой цели оно предназначено, и кто должен явиться, откликнувшись на наш зов. Не оказалось там и экзорцизмов либо иного средства отослать обратно создание, которое могло явиться из неведомой бездны в ответ на исполненные обряды.

Велико было ликование Авикта, когда он понял, что узнал нечто, прежде неведомое людям. И несмотря на все уговоры, решил он испытать заклинание, не уставая убеждать меня, что наше открытие не случайно — оно предопределено самой судьбой. Казалось, учитель презрел опасности, которым мы подвергнем себя, если встретим существо, происхождение и свойства которого нам незнакомы. “ Ибо, — твердил он, — за долгие годы, что посвятил я магии и волшебству, из всех вызванных мной богов, дьяволов, демонов, усопших либо духов не нашлось ни одного, кого не смог я покорить своей воле и отослать обратно, когда пожелал. И мне ненавистна сама мысль о том, что маги Змеиного племени, как бы ни были они искусны в некромантии и демонизме, умели призывать духа или силу, пред которой оказались бесполезны мои заклинания”.

Итак, видя, что Авикт упорствует в своем намерении и признавая власть учителя, я не без страха согласился помочь в его опыте. И тогда в назначенный час и при определенном расположении звезд собрали мы в покоях, где совершали подобные ритуалы, все редчайшие предметы и вещества, необходимые для успеха.

Умолчу о том, что за действия мы совершили и какие ингредиенты пришлось использовать, не стану описывать резкие свистящие звуки заклинаний, предназначенных для уст тех, кто рожден Змеиным племенем; все это составляло основную часть церемонии. В конце ее мы начертили свежей голубиной кровью на мраморном полу треугольник. И Авикт стал в одном углу, я в другом, а в третий поместили мы иссохшую темно-коричневую мумию воина-атланта, носившего некогда имя Ойгос. Находясь там, мы с учителем держали, словно в подсвечниках, между пальцами обеих рук медленно тлеющие тонкие сальные свечи, вытопленные из жира мертвецов, пока они не догорели до конца. А в вытянутых ладонях мумии Ойгоса, как в неглубоких кадилах, горели тальк и асбест, разожженные известным лишь нам способом. Сбоку мы обозначили на полу неразрывный эллипс, составленный из бесконечно повторяющихся, сплетенных друг с другом двенадцати тайных знаков Оумора, в надежде найти в нем убежище, если явившийся гость проявит враждебность или откажется повиноваться. Как предписано ритуалами, мы ожидали, пока на небе не показались северные созвездия. И когда зловонные свечи догорели меж наших обожженных пальцев, а тальк и асбест на изъеденных ладонях мумии превратились в золу, Авикт произнес Слово, смысл которого оставался неясным; и Ойгос, оживленный нашей магией и подвластный нашей воле, выждав, как предписывал ритуал, повторил Его глухим, точно рожденное молнией эхо, голосом. Потом и я в свой черед возгласил это Слово.

Готовясь к церемонии, мы подняли раму небольшого окна, что выходило на море, и распахнули высокую дверь, ведущую в открытый портик, дабы тот, кто должен явиться, имел к нам свободный доступ. Как только зажглись свечи и зазвучали заклинания, море стихло, ветер упал и казалось все вокруг замерло в ожидании неведомого гостя. Мы выполнили предписанные ритуалы, трижды повторили Слово, а потом долго стояли неподвижно, напрасно дожидаясь какого-либо видимого знака. Ровно горели светильники; мы не увидели никакой новой тени, лишь те, что отбрасывали мы с учителем, Ойгос и мраморные изваяния женщин у стен зала. И в магических зеркалах, искусно расставленных так, чтобы они показали недоступное взору человека, не заметили мы и следа отражения.

Утомленный долгим ожиданием, Авикт был раздражен и разочарован. И решил он, что заклинания не достигли цели. Я, подумав о том же, вздохнул про себя с облегчением. Мы стали расспрашивать мумию Ойгоса, чтобы узнать, не ощутил ли он присутствие чужака, ибо мертвые обретают некие чувства, недоступные живым. И мумия, получившая способность говорить благодаря искусству некромантии, ответила отрицательно.

— Поистине, — промолвил тогда Авикт, — дольше гадать бесполезно. Без сомнения, мы неверно истолковали надпись, не сумели правильно подобрать ингредиенты, необходимые для успеха, либо произнесли слова не так, как подобает. Могло случиться и так, что по прошествии столь долгого времени существо, которое некогда являлось в ответ на заклинание, перестало существовать или свойства его настолько изменились, что все ритуалы сейчас бесполезны.

Я с готовностью согласился с его словами, надеясь, что этим все кончится. После неудачной попытки мы продолжали наши обычные занятия, но в разговорах избегали даже упоминать о странной пластине и бессмысленной формуле.

Дни наши текли как прежде; море, наступая в часы прилива, насылало на берег яростные белопенные волны, что с ревом бились о крутые скалы; ветры, пролетая мимо, завывали в своем неутихающем гневе, и темные кедры гнулись под их порывами, как ведьмы склоняются под дыханием Таарана, повелителя Зла. Занятый новыми опытами и магическими ритуалами, я почти позабыл о нашей неудачной попытке и Авикт тоже не вспоминал о ней.

Казалось, все было по-прежнему: ничто не тревожило нас, никто не посягал на наш покой, не пытался оспорить власть, дарованную мудростью, и мы чувствовали себя в большей безопасности, чем самые могучие цари. Составляя гороскопы, не находили мы ничего неблагоприятного; геомантия и другие способы гадания не предвещали и тени беды. И подвластные нам духи, какими бы ужасными ни казались они взору смертных, выказывали полное повиновение своим повелителям.

Однажды ясным летним днем мы как обычно прохаживались по мраморной террасе за домом. Облаченные в одеяния цвета штормового моря, мы гуляли среди кедров, чьи колышущиеся ветви отбрасывали причудливые тени. За нами по мраморному полу послушно следовали две голубые тени, а меж ними я увидел темное пятно, которое не могли породить деревья. Я очень удивился и испугался, но ничего не сказал Авикту, продолжив внимательно наблюдать за неведомым пятном.

Оно упорно преследовало тень моего учителя, постоянно находясь на одинаковом расстоянии от нее. Не дрожало под порывами ветра, двигалось медленно, словно текло густым тяжким гноем, и было оно не синим, пурпурным, черным, или какого-либо иного привычного человеческому глазу оттенка, а цвета разложившегося трупа, темнее, чем сама смерть; и форма его казалась чудовищной, словно тень отбрасывает нечто, передвигающееся прямо, как человек, но имеющее плоскую квадратную голову и длинное извилистое туловище существа, привыкшего не ходить, но ползать.

Авикт ничего не замечал, а я боялся заговорить, подумав однако, что не пристало подобной диковине сопровождать учителя. Я приблизился к нему, пытаясь нащупать невидимую тварь, которая могла стать причиной появления пятна. Но нигде ничего не обнаружил, хотя внимательно обследовал воздух и под углом к солнечному свету, зная, что некоторые существа отбрасывают тень именно таким образом.

Мы, как и всегда, вернулись домой, пройдя по идущей спиралью лестнице к порталу, по обе сторон которого стояли огромные химеры. И я увидел, что странное темное пятно не отстает от тени Авикта. Его ужасные, оставшийся неизменными очертания пали на ступени и ясно обозначились у портала, не смешиваясь с длинными причудливыми контурами чудовищных каменных стражей. И в темных проходах, куда не падал солнечный свет и не могло быть никаких теней, я с ужасом наблюдал, как отвратительный сгусток, цветом походивший на останки полусгнившего трупа, преследовал моего учителя, словно заменяя его тень, исчезнувшую в полутьме. Он не отставал от Авикта весь день, прилипнув как проказа к прокаженному, и за столом, где нам прислуживали привидения, и в охраняемых мумиями покоях, где находились наши записи и древние манускрипты. Но учитель все еще не замечал своего навязчивого спутника, а я не предостерег его, надеясь, что непрошеный гость уйдет в свое время так же незаметно, как пришел.

Но в полночь, когда мы вместе с учителем сидели у серебряных светильников, изучая начертанные кровью гиперборейские руны, я увидел, что пятно подвинулось ближе к тени Авикта и возвышалось у стены над его сидением. Оно словно источало зловонные кладбищенские миазмы, заразу отвратнее чем язвы прокаженного. Не в силах более выносить это, я вскрикнул и, полный ужаса, поведал обо всем учителю.

Заметив, наконец, пятно, Авикт внимательно осмотрел его и лицо мага, изрытое глубокими морщинами, не выразило ни страха, ни отвращения. — Здесь кроется тайна, недоступная моему разуму и превосходящая мои знания, — наконец промолвил он, — ибо никогда еще ко мне не приходила чья-либо тень без моего соизволения и приглашения. И раз наши прочие заклинания неизменно были успешными, я полагаю, что странная тень и есть существо, что явилось, хоть и с опозданием, в ответ на заклятие, составленное магами Змеиного племени, которое сочли мы пустым и бессильным; а быть может, это просто отражение либо образ его. Я считаю, что нам следует произнести тайные слова и расспросить незнакомца доступными способами.

Мы отправились в покои, где обычно творили заклинания, и собрали здесь все необходимое. И когда мы уже приготовились задавать вопросы неведомому пятну, оно подвинулось еще ближе к тени Авикта, так что расстояние меж ними стало не шире чудодейственного жезла некроманта.

И тогда мы подвергли странную тень допросу, пытаясь всевозможными средствами добиться от нее ответа: слова исходили от нас и из уст мумий и мраморных статуй. Но мы ничего не достигли; тогда вызвали нескольких демонов и фантомов, которые верно служили нам, и велели им задать вопросы зловещему пришельцу, однако и тут нас ждала неудача. И все это время зеркала ничего не отражали, и духи, через которых мы говорили, не ощущали чуждого присутствия в покоях. Казалось, никакое заклятье не имело силы над зловещим черным пятном, явившимся сюда помимо нашей воли. Авикт был обеспокоен; изобразив на полу кровью, смешанной с пеплом, эллипс Оумора, границ которого не может преодолеть ни дух, ни демон, он вошел в очерченное им пространство. Но и туда, словно жидкая краска или гнилостное истечение, проникло черное пятно, неотступно преследуя тень Авикта, и расстояние меж ними стало не шире острого стилоса мага.

На лице Авикта ужас проложил новые морщины, а лоб покрылся каплями холодного, словно дыхание смерти, пота. Ибо и он, вслед за мной, понял наконец, что загадочное существо не подвластно никаким законам и появление его предвещает несказанное зло и несчастье. И обратившись ко мне, учитель воскликнул дрожащим от страха голосом:

— Я не знаю, что это за тварь, чего она от меня хочет, и бессилен остановить ее продвижение. Уходи, оставь меня, ибо я не хочу, чтобы кто-нибудь из смертных стал свидетелем моего поражения и последующей гибели. Лучше тебе удалиться, пока еще не поздно, или ты тоже станешь жертвой страшной тени…

Хотя неописуемый ужас проник в самые глубины души, мне претила мысль о том, что я должен покинуть учителя. Но я поклялся всегда и во всем повиноваться ему; к тому же понимал, что вдвойне бессилен бороться с неведомым врагом, пред которым трепещет сам Авикт.

Простившись со старцем, я вышел из овеянных ужасом покоев, с трудом переставляя дрожащие ноги. Стоя на пороге, обернулся и увидел, что черное пятно, проникшее к нам из чуждых сфер, проползло по полу и, словно отвратительный нарост, коснулось тени мага. В тот же миг из уст учителя вырвался пронзительный вопль, подобный крику одержимого ночным кошмаром, и лик его больше не был лицом Авикта, исказившись в страшных конвульсиях, словно у безумца, который силится столкнуть с груди видимого лишь ему демона. Больше я не оглядывался — я бросился бежать по темному проходу к порталу, ведущему на террасу.

Ущербная луна, багровая и угрожающая, нависла над утесами; при свете ее тени кедров казались длиннее, они колыхались под порывами бури, словно раздутые ветром одеяния занятых ворожбой колдунов. Наклонясь вперед, чтобы преодолеть силу ветра, я добежал до наружной лестницы, ведущей к крутой тропинке позади дома, где громоздились скалы и зияли глубокие провалы. Подгоняемый страхом, я почти приблизился к краю террасы, но не смог достигнуть верхних ступеней, ибо мраморный пол уходил у меня из-под ног, и цель маячила совсем рядом, недоступная, как горизонт. Я задыхался, я бежал не останавливаясь, но ни на пядь не сдвинулся с места.

Наконец, видя, что какое-то заклятье изменило само пространство вокруг жилища Авикта, я оставил тщетные усилия и, смирившись со своей участью, повернул обратно. Взбираясь по белым ступеням, светившимися в темноте под лучами уходящей за утесы луны, я увидел фигуру, что ожидала меня у портала. Только по развевавшемуся одеянию цвета штормового моря узнал я Авикта. Ибо такое лицо не может принадлежать ни одному из смертных: оно превратилось в отвратительную, постоянно менявшуюся маску, в которой человеческие черты слились с чем-то доселе невиданным. И это преображение казалось ужаснее, чем смерть и тлен: кожа приобрела неопределенный, грязно-гнойный оттенок, ранее присущий зловещей тени, и форма головы в точности уподобилась верхней части пятна. Руки разительно отличались от конечностей земного существа, скрытое одеждой туловище непомерно удлинилось, приобретя тошнотворную извивчивую гибкость. С лица и пальцев сочились капли полужидкой разложившейся плоти. И тень, ползущая за созданием подобно сгустившимся текучим миазмам, повторяла очертания того, кто в прошлом звался Авиктом, словно страшный двойник, описывать которого я более не в силах.

Я попытался крикнуть, громко произнести имя учителя, но ужас иссушил горло и сковал язык. А существо, что в прошлом звалось Авиктом, молча поманило меня; ни слова не вырвалось из полусгнивших при жизни уст. И оно не отводило от меня черных провалов глаз, — того, что некогда было глазами, но превратилось в сочащуюся мерзость. Затем схватило меня за плечо разложившимися изъязвленными опухолями пальцев и повело, задыхающегося от омерзения, вдоль прохода, где в окружении себе подобных стояла мумия Ойгоса, помогавшая нам во время ритуала, когда мы втроем произносили заклинание Змеиного племени.

Горевшие ровным бледным пламенем светильники озаряли длинный ряд застывших в вечном спокойствии мумий; каждая стояла на своем месте, от каждой отходила длинная черная полоса. Но рядом с огромной узкой тенью Ойгоса по стене расползлось безобразное темное пятно, точно такое же, как мерзкая тварь, эманация или дух, которая преследовала учителя и ныне слилась с ним в единое целое. Я вспомнил, что, участвуя в ритуале, мумия после Авикта произнесла таинственное Слово, и понял, что дошел черед до Ойгоса, и ужас готов обрушиться на мертвеца так же, как поглотил живого. Ибо только таким способом неведомое существо, самонадеянно вызванное нами, могло приходить в мир людей. Мы извлекли его из бездонных глубин пространства и времени, использовав по невежеству своему запретную формулу, и оно явилось к нам в час, избранный им самим, дабы оттиснуть свой мерзостный облик на тех, кто поневоле стал его восприемником.

Прошла ночь, за ней нескончаемо тянулся день. То было время неописуемого ужаса. Я видел, как страшное черное пятно целиком вобрало в себя плоть Авикта… наблюдал, как другое существо подбирается к высокой и тонкой тени Ойгоса и, вторгаясь в его иссохшее, пропитанное ароматными смолами тело, превращает в такую же отвратительную слизистую массу, какой стал Авикт. И когда зловещее пятно слилось с мумией, она закричала от боли и страха, словно опять испытала смертные муки. Потом она затихла, как ныне молчал другой пришелец, и я не знал, каковы его мысли и намерения… Поистине, мне было неведомо, одно такое существо явилось к нам, либо несколько, коснутся страшные изменения лишь тех троих, что участвовали в ритуале, либо они распространятся на весь род человеческий.

Но все это и многое другое откроется мне очень скоро: ибо настал наконец мой черед, и темное пятно преследует мою тень, с каждым часом подвигаясь все ближе. Воздух словно сгустился вокруг, кровь леденеет от несказанного страха; подвластные нам духи и демоны бежали, покинув жилище Авикта, и огромные мраморные изваяния женщин, рядами стоящие у стен, охвачены дрожью. Но ужасное чудовище, что ранее звалось Авиктом, и второе, носившее некогда имя Ойгос, не дрожат более, не ведают страха, и следуют за мной повсюду. Не отводя от меня черных провалов глаз, — того, что некогда было глазами, — они, кажется, ожидают, когда и я уподоблюсь им. И это молчание хуже, чем если бы они раздирали меня на части. В вое ветра мне слышатся страшные голоса, морские валы накатывают на берег, рыча, словно создания из чуждого мира, а стены колеблются, будто легкие покрывала под черным дыханием неведомой бездны.

И понимая, что время мое на исходе, я затворился в покоях, где хранятся наши свитки и древние манускрипты, и составил правдивую запись о том, что случилось. И я взял блестящую треугольную пластину с вытравленной надписью, разгадка которой принесла нам гибель, и выбросил ее из окна прямо в море в надежде, что она больше никому не попадет в руки. А теперь я должен закончить свое послание людям, заключить его в цилиндр, отлитый из прочного медного сплава и, запечатав, пустить по океанским волнам. Ибо зловещее черное пятно только что почти вплотную приблизилось к моей тени… и расстояние меж ними не шире острого стилоса мага.

Зотик:

ИМПЕРИЯ НЕКРОМАНТОВ

(The empire of the necromancers, 1932)

Легенда о Мматмуре и Содозме возникнет в последние столетия жизни Земли, когда забудутся беспечные сказания времен расцвета. Прежде чем ее сложат, минует множество эпох, океаны обнажат свое дно, родятся новые континенты. Возможно, она послужит для того, чтобы ненадолго развеять черную тоску и усталость умирающей расы, что тешит себя лишь надеждой на вечное забвение. Я поведаю эту историю так, как станут передавать ее жители Зотика — последнего континента, при тусклом свете гаснущего солнца на сумрачном небе, на котором под вечер загораются ослепительным светом тысячи звезд.

1.

Покинув остров Наат, некроманты Мматмур и Содозма прибыли в Тинарас, что лежит за высохшими морями, чтобы заниматься своим пагубным делом. Однако в Тинарасе они не преуспели, ибо люди в этих пепельно-серых краях почитают смерть священной и не дозволяют осквернять вечный покой гробниц, а искусство поднимать мертвецов из могилы называют мерзостью и кощунством.

Вскоре общее возмущение вынудило некромантов спешно покинуть Тинарас и бежать на юг, к пустыне Синкор, где можно найти только кости да иссохшие мумии некогда жившего здесь народа, который много лет назад сгинул от неведомой болезни.

Вокруг расстилались мрачные, уродливые, будто лицо прокаженного, серые земли, над головой раскаленным углем пламенело огромное красное солнце. Нагромождения полурассыпавшихся скал и тоскливые как одиночество океаны песка вселили бы ужас в сердца обычных людей; а поскольку некромантов вынудили бежать в эти безлюдные края без воды и съестных припасов, казалось, им следует оставить всякую надежду. Они же, втайне усмехаясь, словно завоеватели на подступах к богатому царству, которое давно желали покорить, бестрепетно углубились в пустыню.

Впереди, вдоль иссушенных полей, где не росли ни трава, ни деревья, над глубокими ложбинами, бывшими некогда устьями рек, тянулась не тронутая годами величественная мощеная дорога, которая раньше связывала многолюдный Синкор с Тинарасом. Здесь они не встретили ни единого живого существа, но вскоре увидели распростертые на камнях скелеты коня и всадника, на которых до сих пор красовались богатая упряжь и роскошный наряд, что носили они при жизни. И остановились Мматмур с Содозмой у этих жалких костей, выбеленных ветром и временем, блестящих и чистых, и переглянулись с недобрыми улыбками на устах.

«Конь будет твоим, — молвил Мматмур, — ведь ты превосходишь меня годами и должен пользоваться привилегиями старшинства; наездник же послужит обоим и станет первым нашим верным рабом в Синкоре».

Они очертили на сером песке у дороги три окружности, одну в другой, и встав в центре, исполнили запретные обряды, повелевающие мертвецам пробудиться, отринуть безмятежную пустоту забвения и отныне во всем повиноваться злой воле некроманта. Потом засыпали в отверстия, зиявшие на месте носа, по щепотке волшебного порошка. И жалобно скрипя, поднялись белые кости со своего ложа, готовые служить хозяевам.

Как и решили, Содозма сел на лошадь, взял усыпанные драгоценными каменьями поводья и двинулся вперед, словно шутовское подобие Смерти на бледном коне; Мматмур шествовал рядом, опираясь на эбеновый посох, а скелет человека в богатом наряде, свисавшем с голых костей, шел следом за ними, как и пристало слуге.

Некоторое время спустя, среди серых бесплодных земель они вновь увидели останки лошади и всадника, которых не тронули шакалы, а раскаленное солнце иссушило, уподобив древним мумиям. Их вечный сон тоже был нарушен некромантами; Мматмур забрался на скакуна с ввалившимися боками, и два мага горделиво, словно странствующие императоры, ехали по пескам в сопровождении скелета и ожившего мертвеца. Подобную участь разделили другие почившие, люди и животные, чьи кости или трупы, сохраненные пустыней, попадались некромантам на их пути; так постепенно небольшой отряд стал величественной процессией, и ряды верных рабов, сопровождавших своих хозяев в путешествии по Синкору, все росли и росли.

Приблизившись к Йетлуриому, столице сгинувшего царства, они встретили множество гробниц и захоронений, до которых за столько лет не смог добраться ни один грабитель; там покоились мумии, почти не тронутые временем. Всех пробудили они к новой жизни, подчинив своей воле. Одним приказали распахать и засеять опустевшие поля, добыть воду из заброшенных колодцев; другим же велели заниматься тем делом, в котором усопшие преуспели при жизни. Царившую здесь два века тишину сменили мириады звуков, слившихся в неумолчный гул беспрерывной работы; и высохшие мумии ткачей не отрывались от челноков, а восставшие из могилы трупы землепашцев покорно налегали на плуг, влекомый неживым скотом.

Наконец, утомленные путешествием и беспрестанным повторением заклинаний, Мматмур и Содозма с вершины песчаного холма увидели впереди величественные шпили и прекрасные, нетронутые временем купола Йетлуриома, погруженного в загустевшую темную кровь зловещего заката.

«Это богатый край, — сказал Мматмур, — и мы разделим его блага между собой, станем править здешними мертвецами и провозгласим себя владыками возрожденной империи».

«Верно, — отозвался Содозма, — ибо нет живых, чтобы оспорить наши права; а те, кто восстал из могилы, повинуясь воле некроманта, не сделают ни шага, ни вздоха без нашего соизволения, и никогда не поднимут бунт против своих повелителей».

И когда кроваво-красное небо оделось пурпуром сумерек, вошли они в Йетлуриом, проехали мимо горделивых строений, ныне погруженных во тьму, и разместились вместе со своей ужасающей свитой в великолепном обезлюдевшем дворце, где некогда императоры народа Нимбос, поколение за поколением, две тысячи лет правили Синкором.

С помощью своей изощренную магии, зажгли некроманты в пыльных золотых палатах пустые лампы из оникса, и отведали царских яств, добытых теми же чарами. Лишенные плоти руки их слуг наполнили драгоценные чаши из лунного камня древними благородными винами; некроманты пили и ели, пировали и веселились, и так наслаждались призрачным великолепием, отложив на следующий день воскрешение мертвецов Йетлуриома.

Они поднялись со своего царского ложа с первыми лучами темно-красного рассветного солнца; ибо многое еще предстояло сделать. И забыв об отдыхе, исходили все улицы, заглянули во все закоулки заброшенной столицы, насылая чары на людей, погибших в последний год нашествия неведомой болезни и оставшихся лежать непогребенными. Закончив с этим, направились в иной город, чьи обитатели спали под высокими надгробными плитами, внутри величественных усыпальниц, ибо там покоились императоры Нимбоса вместе с самыми достойными и знатными семьями Синкора.

Здесь приказали они рабам-скелетам взять молоты и вскрыть замурованные проходы; затем с помощью своих мерзостных заклинаний неодолимой силы велели предстать пред ними мумиям царских кровей, не пощадив даже старейших членов династии; и бывшие принцы и императоры, принцессы и царицы, обмотанные роскошными тканями, на которых пламенели драгоценные каменья, с безжизненным взором, медленно и величаво вышли из своих мавзолеев. Потом Мматмур и Содозма подняли из могил целые поколения придворных и сановников.

Торжественно прошествовав к некромантам, мертвые императоры и императрицы Синкора с безразлично-пустыми, надменными и мрачными ликами один за другим склонили головы перед хозяевами, и вместе с остальными рабами сопровождали их повсюду. Некоторое время спустя, пройдя в огромный главный зал дворца, некроманты забрались на высокий трон, где некогда восседали со своими советниками и придворными законные государи. И окруженные всеми императорами Синкора в роскошных погребальных одеяниях, получили они символы высшей власти из рук Гистайона, первого в династии повелителей народа Нимбос, что правил в древние полулегендарные времена. А его отпрыски и потомки, едва уместившиеся в просторной палате, возгласили безжизненными, глухими словно эхо голосами, верховенство Мматмура и Содозмы.

Так жалкие беглецы обрели целую империю и тысячи покорных рабов среди безжизненных пустынных земель, куда изгнали их жители Тинараса в надежде погубить некромантов. Получив с помощью своей мерзостной магии власть над мертвым народом Синкора, стали они жестокими деспотами. Лишенные плоти слуги приносили им подать из отдаленных краев; изъеденные моровой язвой трупы и высокие, умащенные погребальными бальзамами мумии исполняли их волю в Йетлуриоме, либо складывали пред алчным взором магов все новые горы потускневшего от паутины золота и покрытых вековой пылью каменьев, добытых в неисчерпаемых хранилищах под землей.

Взращенные руками мертвых умельцев, в дворцовых садах вновь распустились цветы, что росли здесь в незапамятные времена; ожившие трупы и скелеты без устали трудились в каменоломнях, воздвигали грандиозные башни, что тянулись к угасающему солнцу. Вельможи и принцы древнего царства наливали им вино, а императрицы, чьи пышные волосы, несмотря на вековую тьму гробницы, по-прежнему отливали золотом, услаждали их слух, перебирая струны арфы нежными пальцами. Самые прекрасные их тех, кого пощадила моровая язва и не тронул могильный червь, стали наложницами и служили для удовлетворения извращенной страсти хозяев.

2.

Все, что ни делали жители Синкора в своей новой выморочной жизни, происходило по воле Мматмура и Содозмы. Словно обычные люди, они пили и ели, ходили и разговаривали, и были наделены подобием зрения, слуха и чувств, которыми обладали до смерти; но разум их дурманили ужасные чары некромантов. Воспоминания о былом окутал туман забытья; существование, к которому их принудили, оставалось призрачным, пустым и тревожным. В их жилах вяло струилась холодная кровь, смешанная с влагой из Леты; испарения этой дарующей забвение реки застилали взор.

Они тупо, не протестуя и не противясь, исполняли приказы своих повелителей-тиранов, но их ни на миг не покидала смутная, неутихающая усталость, знакомая лишь мертвецам, испившим зелье вечного покоя, которых вновь заставили испытать горечь жизни. Они не знали ни страсти, ни вожделения либо удовольствия, только черную тоску пробуждения и неотвязное как боль желание вновь погрузиться в сон, который так грубо прервали.

Самый юный из императоров Нимбоса, Иллейро, погибший в первый месяц нашествия неведомой болезни, покоился в высоком мавзолее две сотни лет, пока не пробудили его некроманты.

Восстав из мертвых вместе со всеми жителями Синкора и отцами его отцов, чтобы прислуживать тиранам, Иллейро без изумления или гнева продолжил бесцельное существование. Он так же безропотно принял новую жизнь и воскрешение собственных предков, как мы смиряемся со злоключениями и чудесами, происходящими во сне. Юноша знал лишь, что вернулся из небытия в пустой и призрачный мир тускнеющего солнца, где он, согласно царящим здесь порядкам, должен стать одной из послушных теней. Но в начале, как и всех остальных, его терзала лишь тупая усталость и смутная тоска по утерянному покою.

Понуждаемый чарами всесильных узурпаторов, ослабевший после векового смертного сна, он с безразличием сомнамбулы наблюдал за унижением своих близких. Однако по прошествии многих дней, в сумрачной пустоте его разума каким-то непостижимым образом зажглась слабая искра.

Как нечто утраченное, ушедшее навсегда, отделенное необъятной пропастью от угрюмого настоящего, в памяти Иллейро воскресли картины его правления в Йетлуриоме во всем их великолепии, златая гордость и ликование, что переполняли его в юные годы. Вслед за этим пришло смутное чувство протеста и ненависть к магам, поднявшим его из могилы, чтобы влачил он жалкое существование, злую насмешку над подлинной жизнью. И начал он втайне горевать о своем павшем царстве и страшной участи, постигшей его предков и весь народ Нимбоса.

День за днем, служа виночерпием в покоях, где некогда почитал себя полновластным хозяином, Иллейро наблюдал за тем, что творили Мматмур и Содозма. Он был свидетелем их жестоких и сладострастных забав, видел, как росла в них жадность и тяга к вину. Купаясь в роскоши, стали они беспечными в своей лености и потворствововали собственным капризам. Они пренебрегали изучением искусства некромантии, забыли множество важных заклинаний. Однако, грозные как прежде, продолжали править покоренным царством; и развалясь на роскошных пурпурных и розовых ложах, уже не раз говорили меж собой о том, как поведут они армию мертвецов на Тинарас.

Мечтая о завоеваниях и тысячах новых неживых рабов, сделались они жирными и неповоротливыми, как могильные черви, поселившиеся в богатом на поживу склепе. И чем больше росла их заносчивая беспечность и жестокость, тем сильнее разгоралось пламя возмущения в преисполненном боли сердце Иллейро, словно огонь, что рассеивает туман забытья. А по мере того, как крепла его ярость, возвращалось к нему подобие той силы и стойкости, которыми юный император обладал при жизни. Он видел низость угнетателей, зло, которое причинили они беззащитным мертвецам, и в голове его звучали тысячи голосов, неотвязно требовавших отмщения.

Вместе со своими отцами и предками, Иллейро безмолвно шагал по дворцовым залам, повинуясь приказу, или стоял, ожидая, когда его призовут. Он наливал в чаши из оникса янтарно-желтые вина, добытые волшебством на холмах, еще осененных ярким светом молодого солнца, покорно сносил оскорбления и насмешки. Ночь за ночью смотрел он как некроманты, опьянев, все ниже склоняют разбухшие, побагровевшие лица, и наконец, забываются сладким сном, лежа среди награбленного великолепия.

Ожившие мертвецы не вели меж собой разговоров: сыновья и отцы, матери и дочери, бывшие влюбленные, встречаясь, проходили мимо словно чужие, и не жаловались близким на постигшую их злую долю. Но однажды в полночь, когда тиранов сморил сон и пламя в колдовских лампах начало колебаться, Иллейро смог наконец испросить совета у Гистайона, своего древнейшего предка, прославленного в легендах, где он именовался великим магом, которому ведомы тайные знания глубочайшей древности.

Старец стоял отдельно от остальных, укрывшись в углу темных покоев. Облаченный в полусгнившее одеяние мумии, он стал коричнево-серым и весь иссох за время своего тысячелетнего сна; глядя в его потухшие прозрачно-обсидиановые глаза, казалось, что он до сих пор не пробудился от могильного забытья. Он словно не слышал вопросов Иллейро; но через некоторое время юный император уловил сухой, словно шелест, шепот:

«Беспросветная ночь усыпальницы длилась долго, я стар и многое успел позабыть. И все же, если мой разум, минуя смертную пустоту, найдет дорогу в прошлое, я возможно отыщу там потерянные знания; и тогда мы вместе решим, как достичь избавления». И Гистайон стал мысленно перебирать обрывки воспоминаний, словно искал на полках заброшенного хранилища, где успел поработать червь, а древние хроники уже повредило время, пока наконец не обнаружил нечто важное. И молвил он:

«Теперь я знаю, что был некогда могучим магом, кроме прочих искусств, владел заклинаниями некромантии, но ни разу не применил их, ибо считал для себя запретным тревожить покой усопших. Я обладал и другими познаниями; и среди этого наследия древности есть одно предание, которое может направить нас на верный путь. Ибо из тьмы веков дошло до нас неясное и темное пророчество, сделанное еще в изначальные времена при основании Йетлуриома и всей империи. В нем говорилось, что в далеком будущем зло худшее, чем сама смерть, настигнет императоров и народ Синкора; и тогда первый и последний из рода повелителей Нимбоса вместе сумеют одолеть и лишить властной силы проклятие. Природа его не раскрывалась; но согласно преданию, два императора узнают, как избавиться от напасти, если разобьют они древнее глиняное изваяние, что охраняет глубочайший склеп под дворцом в Йетлуриоме».

Услышав эту легенду из высохших уст своего прародителя, Иллейро задумался, и наконец сказал:

«Помню, однажды в детстве я, забавы ради, гулял по пустеющим подземельям, пока не добрался до последнего из них. Там увидел я покрытого пылью, грубо вылепленного идола, чей облик и назначение были мне непонятны. И я, не зная ничего о древнем пророчестве, разочарованно отвернулся и пустился бежать в поисках новых развлечений, желая вновь увидеть свет солнца».

Захватив с собой изукрашенные каменьями лампы, Гистайон и Иллейро, втайне от безразлично стоящих родичей, спустились в подземелья дворца и, словно неотвязные тени, пробравшись сквозь лабиринт объятых ночью проходов, достигли самого нижнего уровня.

Здесь, среди спутанной паутины и черной пыли, скопившейся за множество столетий, нашли они, как и было предсказано, изваяние из глины, изображавшее давно забытого бога земли. И Иллейро разбил его камнем, а затем они с Гистайоном взяли то, что хранилось в полом центре идола — могучий меч из вечно сверкающей стали, тяжелый ключ из нетускнеющей бронзы и блестящие металлические таблицы, содержавшие запись о том, как надлежит поступить, чтобы помочь Синкору избавиться от ига некромантов, а народу Нимбоса вновь обрести благословенный вечный покой.

Как указывали древние письмена, Иллейро открыл ключом из нетускнеющей бронзы низкую и узкую дверь в конце последнего склепа позади изваяния, а за ней императоры увидели вырубленные в темном камне ступени, уходящие спиралью вниз, к неведомой бездне, где пылал негасимый подземный огонь. И оставив Иллейро охранять открытую дверь, Гистайон, сжимая в иссохшей руке меч из вечно сверкающей стали, вернулся в покои, где на роскошных пурпурно-розовых ложах распростерлись спящие некроманты, а вокруг терпеливо дожидались приказа ряды живых мертвецов с изможденными бледными лицами.

Помня слова пророчества и оставленные на таблицах веления, Гистайон высоко поднял меч и единым ударом снес голову Мматмуре, а следом за ним — Содозме. Потом, следуя древним наказам, он разрубил тела на четыре части. Так расстались некроманты со своими нечистыми жизнями, и лежали они неподвижно, а кровь их, впитавшись в ткани роскошных лож, прибавила багрянца розовому цвету, и яркости темному пурпуру.

Затем иссохшая мумия великого мага, обратившись к родичам, что стояли молча и безучастно, не ведая об освобождении, заговорила с ними сухим слабым шепотом, но властно, как отец, отдающий приказ своим детям. Почившие императоры и императрицы содрогнулись словно осенние листья при порыве ветра, и еле слышный шелест голосов прошел по всем покоям и залам; затем слова эти разнеслись за пределами дворца и дошли они неведомыми путями до каждого ожившего мертвеца в Синкоре.

Целую ночь и весь сменивший ее сумрачный день, озаренная неверным пламенем факелов и при свете затухающего красного солнца, по улицам мертвого города шла бесконечным потоком чудовищная процессия изъеденных трупов и полурассыпавшихся скелетов; один за другим проходили они по дворцовым покоям, где у ложа с убитыми некромантами застыл на страже Гистайон. Не останавливаясь, уперев потухший взгляд в пустоту, словно тени уходящей ночи, они стремились только вперед, чтобы добраться до дворцовых подземелий, пройти сквозь открытую дверь, у которой стоял Иллейро, и наконец, преодолев тысячи ступеней, достичь бездны, где клокотал негасимый подземный огонь. И подойдя к самому краю, бросались они в яростное бездонное море, найдя вторую смерть в его очищающем пламени.

Но и после того, как поток жаждущих вечного покоя иссяк, Гистайон не двинулся с места. Освещенный последними лучами закатного солнца, стоял он возле бездыханных узурпаторов. Наконец, исполняя предписания таблиц, произнес он древнейшие заклинания некромантии, которыми овладел много веков назад, и проклял изрубленные тела, вдохнув в них вечную жизнь-в-смерти, на которую Мматмур с Содозмой едва не обрекли народ Синкора. Как только побелевшие уста мумии произнесли страшные слова, глаза колдунов зажглись безумным огнем, отрубленные головы покатились прочь, а их руки и ноги начали бешено извиваться на покрытом запекшейся кровью императорском ложе. И лишь тогда, уверившись, что все сделано в точности согласно велениям и предсказаниям древних мудрецов, Гистайон вышел из покоев, оставив некромантов терпеть вечные муки, и, ни разу не обернувшись, направился в подземелья дворца, чтобы, миновав объятый темнотой лабиринт проходов, встретить там Иллейро.

Не нарушая молчания, ибо слова отслужили свое, вошли императоры в узкую дверь, и запер ее Иллейро ключом из нетускнеющей бронзы. Затем, спустившись по ступеням из темного камня, они достигли самого края бушующей огненной бездны, и там присоединились к своим родичам и соплеменникам, навсегда исчезнув из этого мира.

Что касается Мматмура и Содозмы, говорят, их разрубленные останки до сих пор обитают в Йетлуриоме. Не находя ни передышки, ни избавления от проклятия вечной жизни-в-смерти, они и доныне скитаются по черному лабиринту дворцовых подземелий, тщетно пытаясь найти ту дверь, что запер Иллейро.

Гиперборея:

ЗЛОЙ РОК АВУСЛА ВУТОКВАНА

(The weird of Avoosl Vuthoqquan, 1932)

«Подай, подай мне что-нибудь от своих щедрот, о благородный и славный милосердием отец бедных!» — взвыл нищий.

Авусл Вутокван, самый богатый и жадный ростовщик в Коммориуме, а стало быть во всей Гиперборее, вздрогнул — пронзительный и навязчивый как стрекотание цикады голос отвлек его от приятных мыслей. Он окинул попрошайку уничтожающим взглядом. Нынешним вечером по пути домой ему пригрезились неотразимо соблазнительные картины — блеск благородных металлов, монет и слитков, золотых и серебряных украшений, сияние горящих дивным многоцветным огнем драгоценных камней; это сказочное великолепие ручейками, реками и целыми водопадами изливалось прямо в его массивные сундуки. Теперь видение рассеялось без следа, а прервавший сладкую полудрему наглец еще просит денег!

«Мне нечего тебе дать», — его голос скрипел, словно закрывающийся засов.

«Всего два пазура, о щедрейший из щедрых, и я предскажу твое будущее».

Авусл Вутокван вновь покосился на бродягу. Ростовщик исходил Коммориум вдоль и поперек, но ни разу не видел такого ужасного оборванца, позорящего свое нищенствующее сословие. Он выглядел нелепо, неестественно дряхлым; видневшуюся сквозь прорехи в рваной одежде темно-бурую, как у мумии, кожу покрывала причудливая паутина морщин, словно здесь потрудился огромный паук из тех, что водятся в джунглях. Свисающие с тела лохмотья внушали невольное изумление, а запутавшаяся в них борода была грязно-белой, как лишайник на столетнем можжевельнике.

«Мне не нужны твои предсказания».

«Тогда дай хоть один пазур».

«Нет».

Глаза бродяги, прятавшиеся в глубоких темных впадинах, сверкнули недобрым огнем, будто головки гадюк, выглянувших из своих нор.

«Раз так, о Авусл Вутокван, — прошипел он злобно, — я поведаю об ожидающем тебя злом роке без всякого вознаграждения. Внимай голосу судьбы: безбожная любовь и сладострастное влечение к земным благам станут причиной удивительного странствия в поисках призрачного богатства и приведут к гибели, которую не увидят ни солнце, ни ночные звезды. Сокровища, таящиеся в глубоких недрах, обернутся смертельной ловушкой; и наконец, сама земля поглотит тебя без остатка».

«Сгинь, — сказал Авусл Вутокван. — Твой голос судьбы сначала вещал нечто смутное и неопределенное; последняя же часть известна каждому. Я и без откровений старого попрошайки знаю, что ожидает в конце жизни любого из смертных». Множество лун спустя, в год, который историки доледниковой эпохи нарекли именем Черного Тигра, Авусл Вутокван восседал в нижней палате своего богатого дома, где он занимался делами. Последние прозрачно-золотые лучи уже отливавшего красным закатного солнца, падая сквозь хрустальное окно, расчертили комнату яркими полосами, зажгли причудливым радужным фейерверком самоцветы на лампах, свисавших с медных цепей, оживили змеящийся серебряный узор на темных гобеленах. Укрывшись в прохладной коричневой тени подальше от света, Авусл Вутокван с насмешливым и строгим видом разглядывал посетителя, чье смуглое лицо и темный плащ позолотило уходящее солнце. Клиент не был жителем Коммориума; купец из заморских краев, или скорее представитель гораздо более опасного ремесла, решил про себя ростовщик. Узкие, раскосые, зеленые как берилл глаза, неухоженная, отливавшая синим борода и дурно скроенная небогатая одежда — все указывало на то, что к нему явился чужак. «Три сотни джал — немалая сумма, — задумчиво сказал ростовщик. — К тому же, я тебя не знаю. Что ты можешь дать мне в залог?» Посетитель достал мешочек из тигровой кожи, стянутый крепкими сухожилиями, и раскрыв его одним неуловимо-ловким движением, перевернул и потряс. На столик выкатились два не ограненных изумруда невероятной величины и чистоты. Последние лучи закатного солнца зажгли в них холодное как лед зеленое пламя, и глаза ростовщика тоже загорелись алчным огнем. Но голос его звучал по-прежнему невыразительно и бесстрастно.

«Я могу одолжить тебе сто пятьдесят джал. Изумруды трудно продать; если ты не придешь в срок, чтобы забрать камни и вернуть деньги, я еще пожалею о своей щедрости. Но я согласен пойти на такой риск». «Я и так прошу меньше четверти их настоящей цены, — протестующе воскликнул посетитель. — Дай мне двести пятьдесят джал… Мне сказали, что в Коммориуме есть еще много ростовщиков». «Двести джал — мое последнее слово. Действительно, камни неплохие. Но ты мог их украсть. Откуда мне знать? Не в моих правилах задавать нескромные вопросы».

«Хорошо, бери их», — торопливо произнес незнакомец. Он больше не пытался спорить и молча принял серебряные монеты, которые тут же отсчитал ему Авусл Вутокван. Ростовщик с насмешливой улыбкой проводил его взглядом и мысленно подвел итоги сделки. Камни без сомнения краденые, но такие вещи его ничуть не тревожили. Неважно, кому они раньше принадлежали, какой за ними тянется след — теперь изумруды станут долгожданным пополнением обширной коллекции драгоценностей, хранящейся в его сундуках. Реальная стоимость хотя бы одного из них, того, что поменьше, неизмеримо выше, чем две сотни, но Авусл Вутокван не сомневался, что незнакомец никогда не придет, чтобы их выкупить… Он наверняка вор, и с радостью избавился от изобличавшей его добычи. Ростовщик даже из простого любопытства не задавался вопросом, кто раньше владел его сегодняшним приобретением. За сравнительно небольшую сумму, которую обе стороны молчаливо признали платой, камни перешли в его полную собственность. Последние лучи закатного солнца быстро растворялись в наступавших сумерках; сверкавшие, словно зрачки, самоцветы и серебряные узоры, украшавшие занавески, поблекли в коричневом полумраке. Авусл Вутокван зажег ржавую лампу, потом открыл маленькую бронзовую шкатулку с хитрым замком, наклонил ее, и на столик пролился сверкающий ручеек драгоценных камней. Здесь были бледные, прозрачные как лед топазы из Му Тулана, великолепные образцы турмалина из Чо Вульпаноми; полные холодной сдержанной красоты сапфиры с севера, халцедоны из полярных краев, подобные замерзшим капелькам крови, и чистейшей воды алмазы, внутри которых ярко сияли звезды. Среди этого ослепительного изобилия выделялись немигающие красные очи рубинов, словно глаза тигра светились самоцветы, в окружении переливающихся всеми красками опалов пылали жарким алым огнем гранаты. Там лежали и изумруды, но ни один из них не мог сравниться размером и чистотой с сегодняшними приобретениями. Авусл Вутокван раскладывал свои сокровища рядами и кругами, как делал уже много раз; выбрав все изумруды, выстроил их в линию, словно отряд, во главе которого красовались новые камни. Он радовался сегодняшней покупке, упивался содержимым доверху наполненной шкатулки. Ростовщик любовался драгоценностями, и взгляд его сверкал алчной всепоглощающей любовью, ревнивой страстью скупца; глаза походили на круглые кусочки яшмы, украшающие потертую кожу обложки древнего манускрипта, где излагается магия сомнительного свойства. Деньги и драгоценные камни — только они знаменуют собой незыблемость и постоянство в этом мире беспрестанных перемен и преходящих ценностей, сказал себе Авусл Вутокван. От размышлений его отвлекло странное происшествие. Новые изумруды вдруг покинули ряды своих прозрачно-зеленых собратьев и сами по себе, — он к ним даже не прикоснулся, — покатились по гладкой поверхности столика из черного дерева огга; прежде чем изумленный ростовщик успел подставить ладони, они добрались до края и с приглушенным стуком свалились на ковер.

Каждый счел бы подобное поведение неодушевленных камней удивительным, ни с чем не сообразным и даже невероятным. Но мгновенно вскочившего со стула ростовщика волновало одно — быстрее вернуть упавшие драгоценности. Он обогнул столик и успел заметить, что камни, продолжая свой таинственный путь, добрались до двери, которую незнакомец оставил слегка приоткрытой. За ней лежал дворик, а дальше тянулись улицы огромного города. Авусл Вутокван был немало взволнован, но его больше тревожила угроза потерять изумруды, чем загадка их неожиданного бегства. Он пустился в погоню с такой прытью, какую трудно ожидать от дородного ростовщика и, распахнув дверь, увидел как беглецы с невероятной быстротой и ловкостью скользят по неровно уложенным булыжникам двора. Небо постепенно наливалось ночной синевой, но изумруды, словно дразня своего преследователя, манили его странным пульсирующим сиянием. Четко вырисовываясь на темном фоне, они миновали незапертые ворота, выходящие на главную улицу Коммориума, и исчезли из виду. Авуслу Вутоквану наконец пришло в голову, что на камни очевидно наложено какое-то заклятье. Но даже столкнувшись с опасной магией, ростовщик не собирался бросать то, за что отдал целых двести джал. Высоко подпрыгивая, он пулей промчался по дворику и на мгновение остановился, чтобы посмотреть, в какую сторону покатились изумруды.

Полутемная улица почти опустела; в такое время все почтенные жители Коммориума наслаждались ужином. Камни повернули налево, набрали скорость и, едва касаясь мостовой, понеслись к окраинным кварталам, за которыми простирались дикие джунгли. Чтобы схватить беглецов, придется бежать что есть духу. Отдуваясь и пыхтя от непривычных усилий, ростовщик не сдавался и, не жалея себя, возобновил погоню; но несмотря на его поистине героическую стойкость, изумруды с возмутительной легкостью и сверхъестественным умением не давали приблизиться и спокойно катились дальше, издавая мелодичный звон каждый раз, когда касались мостовой. Ошеломленный, полный ярости Авусл Вутокван вскоре стал задыхаться; пришлось бежать медленней, и он опасался, что потеряет из виду беглецов, но удивительное дело — словно сообразуясь с ним, камни тоже убавили скорость, постоянно держась на одинаковом расстоянии от преследователя.

Ростовщик уже начал терять надежду. Погоня привела его в отдаленные кварталы Коммориума, служившие прибежищем разному сброду — ворам, убийцам, бродягам и нищим. Тут ему повстречалось несколько местных жителей весьма подозрительного вида. Разинув рот от изумления, они смотрели на катящиеся по дороге изумруды, но никто не попытался остановить его. Чем дальше от центра города, тем меньше и грязнее выглядели доходные дома по обе стороны улицы, а пустыри между ними становились все обширнее; вскоре ему попадались лишь укрывшиеся под сенью высоких пальм редкие лачуги, в которых брезжил осторожный огонек, едва пробивавшийся сквозь наступившую темноту. По прежнему маня его своим колдовским игривым блеском, камни плавно катились все дальше и дальше, четко вырисовываясь на черном фоне дороги. Однако ростовщику казалось, что он начинает догонять их. Дряблые мускулы ног и тучное тело ныли от непосильной нагрузки, он совсем запыхался но, судорожно втягивая в себя воздух, рвался вперед, подстегиваемый возродившейся надеждой и алчностью. Из-за темной массы джунглей выплыл большой янтарный шар луны и осветил ему путь. Город остался далеко позади; он бежал по проселочной дороге, где уже не встретишь ни человеческого жилья, ни случайного прохожего. То ли от холодного ночного воздуха, то ли от страха, Авусла Вутоквана охватила дрожь, но у него и в мыслях не было повернуть назад. Он все-таки понемногу догонял беглецов, и уже не сомневался, что скоро их вернет. Немыслимая охота так захватила ростовщика, не отрывавшего глаз от маячившей впереди цели, что он не заметил, как свернул с широкого пути. Непонятно когда и где это случилось, но теперь он бежал по узенькой тропинке, петляющей среди гигантских стволов, густая крона которых превратила лунный свет в мелкую серебряную сетку с застрявшими в ней кусками черного дерева фантастической формы. Причудливо изогнувшись и угрожающе нависнув над землей, ветви казались огромными пауками, со всех сторон окружившими одинокого путника. Но ни призрачные страхи ночных джунглей, ни зловещая тишина, царящая вокруг пустынной тропинки, ни смрадный сырой дух, идущий откуда-то из-за деревьев, словно испарения невидимых болот, не заботили ростовщика; он видел лишь манящий блеск драгоценностей.

Расстояние меж ним и изумрудами постепенно сокращалось; игриво звеня, они держались совсем рядом, не давая себя схватить. Ему казалось, что беглецы оглядываются и следят за ним светящимся зеленым взглядом, полным дразнящего соблазна и насмешки. Наконец, наступил решающий момент, но как только ростовщик изготовился к последнему отчаянному броску, они неожиданно пропали, словно поглощенные лесными тенями, что распростерлись на залитом серебристым светом пути подобно черным питонам. Сбитый с толку, ошеломленный ростовщик замер и недоумевающе оглядел место, где исчезли драгоценности. Дорога обрывалась; перед ним зияла широкая черная пасть, ведущая в неведомые глубины. Ощетинившаяся острыми клыками камней, меж которых, словно борода и усы, вилась некая странная поросль, пещера внушала невольный страх; обычно Авусл Вутокван подумал бы дважды и трижды, прежде чем решиться проникнуть внутрь. Но сейчас им владел лишь азарт погони, разжигаемый бешеной алчностью.

Внутри пещеры, так вероломно лишившей его законной собственности, виднелся крутой спуск, ведущий в темноту. Узкий и низкий, он был покрыт какой-то зловонной слизью; но бестрепетно углубившегося в него ростовщика окрыляло зрелище сияющих изумрудов, парящих в темноте и, словно два светляка, освещавших путь. Вскоре перед ним открылся извилистый проход, и здесь Авусл Вутокван снова начал догонять свои неуловимые приобретения; в его бурно вздымающейся груди опять поселилась надежда. Он почти дотянулся до изумрудов, но неожиданно камни с невероятной ловкостью и быстротой скрылись за поворотом; последовав за ними, ростовщик в изумлении и восхищении замер, словно остановленный чьей-то могучей рукой. На несколько мгновений ему изменило зрение из-за таинственного голубоватого сияния, исходившего от стен и вершины пещеры, в которую он попал; но по-настоящему его ослепило многоцветное великолепие, что пылало, сверкало, переливалось и искрилось под ногами ростовщика. Огромное пространство, словно зерно в амбаре, заполнила гигантская груда драгоценных камней, почти достигавшая узкого каменного выступа, на котором он стоял! Казалось, кто-то собрал в этом потаенном месте все на свете рубины, опалы, бериллы, алмазы, аметисты, изумруды, хризолиты и сапфиры. Авусл Вутокван решил, что заметил здесь и свою утраченную собственность, — беглецы безмятежно расположились на вершине ближайшей горки, — но вокруг лежало столько их собратьев, таких же безупречно прекрасных, как его камни, что точно сказать было невозможно. Он не сразу сумел убедить себя, что ослепительная картина, представшая перед глазами — не сон, а реальность. Осознав наконец что не грезит, ростовщик с коротким восторженным воплем спрыгнул вниз, погрузившись по колени в колышущееся, звенящее, сверкающее море. Он набирал целые пригоршни источающих молнии и пламя драгоценностей, потом раздвигал пальцы и любовался на то, как один за другим камни с царственной неторопливостью летят вниз, издавая мелодичный звон при падении. Со слезами радости смотрел он, как подобно ряби на воде, на волнистой поверхности расходятся, искрясь всеми цветами радуги, широкие и сужающиеся круги из драгоценностей, что пылали словно негаснущие угли и неведомые звезды, или вдруг вспыхивали будто внезапный взгляд, распространяя повсюду горящее в них пламя. Ни разу, даже в самых смелых мечтах, ростовщик не грезил о таких несметных богатствах. Он заходился от восторга, лепетал что-то и перебирал свои бесчисленные игрушки, не замечая, что с каждым движением все глубже погружается в сверкающую бездну. Море камней поднялось выше колен и уже смыкалось вокруг тучных ляжек, а блаженство Авусла Вутоквана не нарушила ни одна тревожная мысль. С испугом обнаружив, что новоприобретенные богатства постепенно поглощают его, словно зыбучие пески, ростовщик попытался освободиться и вновь залезть на выступ. Но он лишь беспомощно барахтался, не находя опоры, гладкие камни выскальзывали из-под ног, и он еще больше увяз, а сияющее море уже дошло ему до груди.

Авусл Вутокван осознал невыносимо горькую иронию своего положения, и его охватила паника. Он пронзительно закричал; словно в ответ на его зов откуда-то сверху сразу же донеслось громкое, утробное, зловредное хихиканье. С огромным трудом повернув тучную шею, ростовщик заметил удивительнейшее создание, которое удобно расположилось на выступе, нависшем над грудой драгоценностей. Существо имело несомненно чудовищный облик: оно ничем не походило ни на человека, ни на кого-либо из зверей, богов или демонов, известных жителям Гипербореи. Вид его лишь усилил страх, охвативший ростовщика — оно было огромным, приземистым и бледнокожим, с лягушачьей мордой и мягким, бесформенным словно тесто туловищем, из которого, как у каракатицы, торчало множество длинных гибких конечностей или отростков. Создание лежало на плоском камне, так что его лишенная подбородка морда с широкой, словно липкая щель, пастью нависла над бездной, а холодные немигающие глаза подозрительно ощупывали взглядом пришельца. Авусл Вутокван вовсе не обрадовался, когда странный хозяин пещеры заговорил отвратительно хрипящим и низким голосом, хлюпающим словно растопленный жир мертвецов, стекающий из котла колдуна.

“Хо! Что тут у нас? Клянусь черным алтарем Тцатокквы, это толстенький ростовщик! Барахтается среди моих камешков, как попавшая в болото свинья!»

«Помоги мне! — завопил Авусл Вутокван. — Разве не видишь — я тону!»

Создание снова издало противный жирный смешок.

«Да, конечно, от меня не укрылось, в каком затруднительном положении ты оказался.… Что ты здесь делаешь?” «Я искал мои изумруды — два безупречно чистых камня, за которые только что заплатил целых двести джал». «ТВОИ изумруды? Боюсь, тут ты заблуждаешься. Они принадлежат мне. Совсем недавно их выкрали из этой пещеры, в которой я по своему обыкновению храню богатства, накопленные за многие сотни лет. Вор испугался и убежал… увидев меня… и я позволил ему уйти. Он стащил только два изумруда, и я знал, что они непременно сюда вернутся, — мои камни всегда возвращаются, — как только я решу, что пора призвать их к себе. Он был тощим и костлявым, и я очень рад, что решил отпустить мошенника: ведь теперь вместо него мне попался пухленький, откормленный ростовщик».

Авусл Вутокван испытывал такой ужас, что пропустил мимо ушей слова чудовища. С каждым мгновением он погружался все глубже и глубже в податливо-скользкую груду; зеленые, желтые, красные, фиолетовые камни сияли дивным блеском вокруг его груди и, перекатываясь с мелодичным звоном, щекотали подмышки. «На помощь! На помощь! — взвыл он. — Меня сейчас засосет!» Обнажив в иронической усмешке раздвоенный кончик толстого белого языка, удивительное создание с легкостью амебы сползло с выступа, растеклось бесформенным телом по морю драгоценностей и, без всяких усилий скользя по его поверхности, приблизилось к обезумевшему от страха ростовщику. Одним неуловимо быстрым движением своего осьминожьего щупальца оно вытащило его на свободу. Затем, не тратя лишних слов на объяснения, чудовище стало неторопливо поедать злосчастного Авусла Вутоквана.

Аверонь:

АВЕРОНЬСКИЙ ЗВЕРЬ

(The Beast of Averoigne, 1933)

Старость, подобно моли на выцветшем гобелене, скоро примется пожирать мою память, ибо такова участь любого из смертных. Посему я, Люк де Шадронье, которого многие почитают за астролога и чернокнижника, решил изложить все что знаю о подлинной природе Авероньского Зверя и о том, как в действительности был истреблен сей монстр. Составив запись, я заключу ее в медный ларец и, запечатав, спрячу в тайнике своего дома в Ксиме, дабы она стала доступна людям лишь по прошествии многих десятилетий. Воистину, нельзя разглашать правду о делах столь опасных, пока остается на нашей грешной земле хоть один из тех, кто в них замешан. Сегодня истину знаю лишь я и еще несколько достойных доверия людей, которые поклялись хранить тайну. Как известно, Зверь появился сразу после прихода красной кометы, вспыхнувшей за созвездием Дракона в начале лета 1369 года от Рождества Христова. Словно кровавая грива летящего в наш мир Сатаны, что стелется по небу, влекомая жарким дыханием Геенны, адская комета еженощно горела над Аверонью, породив немало страхов перед грядущей моровой язвой и прочими великими бедами. Вскоре стали распространяться толки о неведомом зле, мерзостном порождении тьмы, подобного которому не найти даже в древних преданиях. Брат Жером из Аббатства бенедиктинцев по воле Господа первым увидел Зверя, еще до того, как чудовище стало творить свои злодеяния. Отправившись с поручением в Сан-Зенобию, монах задержался там допоздна и на обратном пути его застигла темнота. В эту ночь луна не освещала дорогу; но шагая по объятому мглой лесу, он сквозь извилистые сучковатые ветви древних дубов видел исторгающую мстительный огонь комету, что неизменно горела над головой, словно преследуя одинокого путника. И глядя на черные как тьма преисподней тени вокруг него, добрый Жером устрашился и ускорил шаг. Пробираясь меж могучих стволов вековых деревьев, возвышающихся за Перигоном, он различил какой-то неясный блеск. Решив, что это далекие окна Аббатства, брат Жером ободрился. Но вскоре понял, что слабый свет источает нечто, находящееся совсем рядом, под чернеющей впереди веткой. Беспрерывно двигаясь, точно блуждающий огонек, этот свет становился то бледным, как призрачное пламя на мачтах кораблей, то рубиново-красным, наподобие свежей крови, то зеленым, будто ядовитые эманации, что окружают Луну.

Затем перед охваченным несказанным ужасом монахом предстало существо, от которого исходило странное сияние. Неотступно сопровождая неведомую тварь, словно адское подобие нимба, оно позволяло различить уродливую голову и что-то, напоминающее руки и ноги, которые не могли принадлежать ни одному из сотворенных Господом созданий. Чудовище казалось выше обычного человека; оно беспрерывно раскачивалось, как огромная рептилия, а гибкие, будто слепленные из теплого воска конечности извивались. Плоская черная голова на змеиной шее вытянулась вперед. На безносом лице, словно угли в жаровне мага, пламенели лишенные век, близко посаженые глаза, а прямо под ними в широкой, как у гигантской летучей мыши, пасти поблескивал острый частокол зубов.

Все это успел увидеть Жером, прежде чем создание прошло мимо, испуская то ядовито-зеленое, то яростно-алое свечение. Монах не мог сказать толком, какой формы тело у странного существа и сколько у него рук и ног. Передвигаясь бегом и быстро скользя по земле, оно исчезло среди столетних дубов, и адское сияние пропало вместе с ним. Полумертвый от страха, Жером добрался до заднего входа в Аббатство. И услышав о чудовище, что встретилось монаху в безлунной чаще, привратник не стал пенять ему за поздний приход.

Наутро в лесу за Перигоном нашли оленя, убитого жестоким и необычным способом. Он пал не от зубов волка, не от стрелы браконьера либо охотника-дворянина. На теле его не было ни единой царапины, лишь вдоль хребта от хвоста до шеи зияла глубокая рана. Обнажившийся позвоночник раздробили, а спинной мозг высосали без остатка, но сама туша осталась нетронутой. Люди терялись в догадках, какой зверь мог умерщвлять свои жертвы и насыщаться подобным образом. Только монахи из Аббатства, которые слышали рассказ их товарища, полагали, что по Аверони рыскает неведомое порождение Ада. И добрый Жером подивился милосердию Господа, который позволил ему избежать участи оленя. Между тем, комета с каждой ночью становилась все больше и ярче, застилая небо своим сиянием, словно зловещий кроваво-огненный туман, пред которым бледнели звезды. И каждый день бенедиктинцы слышали от крестьян, дровосеков и странствующих священников, посещавших Аббатство, новые рассказы о таинственных и устрашающих бесчинствах в наших краях. Ибо в лесу нашли мертвых волков с раздробленным хребтом, из которого кто-то высосал спинной мозг; позже то же случилось с лошадью и быком. Затем неизвестный зверь, казалось осмелел, либо пресытился такой ничтожной добычей, как бессловесные твари лесные и домашний скот. Сначала он не трогал живых людей, но выискивал мертвецов, будто мерзкий пожиратель падали. На кладбище Сан-Зенобии нашли два недавно погребенных трупа — он выкопал их из могил и располосовал у каждого спину. Но, судя по всему, содержимое их позвоночников чудовище не прельстило; зато, словно охваченный яростью или горькой досадой, Зверь безжалостно разорвал тела, так что куски плоти смешались с клочьями савана. Отсюда следовало, что он мог питаться лишь спинным мозгом живых существ.

После этого случая он больше не тревожил покой усопших. Но на следующую ночь после той, когда подверглись осквернению могилы, два угольщика, работавшие и жившие в лесу близь Перигона, были растерзаны в своих хижинах. Их товарищи, обитавшие неподалеку, услышали пронзительные крики, которые внезапно оборвались; дрожа от страха, люди прильнули к щелям в закрытых на засов дверях, и при свете звезд успели разглядеть окруженную странным сиянием черную фигуру, выбегавшую из дома убитого. Только с наступлением рассвета осмелились они проверить, что случилось с соседями, и увидели, что несчастных постигла участь остальных жертв чудовища.

Адская сила, что объявилась в наших краях и совершала все свои злодеяния вблизи монастыря, лишила покоя аббата Перигона, Теофила. Изнуренный беспрестанными молитвами и строгим постом, он повелел монахам собраться, и с горящей во взоре непреклонной решимостью искоренить прислужника Асмодея, обратился к ним: “Воистину, среди нас таится ужасный демон, что явился вместе с кометой. Мы, слуги Христовы города Перигона, должны найти и с помощью креста и освященной воды истребить исчадие Ада в его тайном логове, что лежит где-то у самых ворот нашей обители”.

В тот же день Теофил в сопровождении Жерома и шести других братьев, избранных среди прочих за силу и стойкость, вышли из аббатства и осмотрели лес на многие мили вокруг монастыря. Освещая себе путь факелами и оборонясь крестом, монахи проникли в глубокие пещеры, однако не нашли там никого опасней одинокого волка или барсука. Обыскали они и полуразрушенные подземелья заброшенного замка Фоссефламм, в которых, как говорят, обитают вампиры. Но нигде не обнаружили каких-либо следов Зверя; не нашли и места, служившего ему логовом.

До середины июля при свете пламенеющей на небе кометы еженощно совершались злодейские убийства. За полтора летних месяца Зверь растерзал более сорока мужчин, женщин и детей. Он по-прежнему охотился за своими жертвами в окрестностях аббатства, но время от времени рыскал даже на берегах реки Изойлы, у городских ворот Ла Френайи и Ксима. Нашлись свидетели, которые среди ночного мрака сумели разглядеть черную, бесшумно скользящую по земле уродливую фигуру, окруженную разноцветным сиянием; но днем Зверя никогда не видели. Он всегда безмолвствовал, не издавал ни единого звука и двигался быстрее разъяренной змеи. Однажды его заметили в огороде Аббатства: освещенный луной, он крался к лесу, пробираясь меж грядок гороха и репы. Наконец, под покровом тьмы, Зверь осмелился напасть на обитателей монастыря. Чудовище растерзало доброго Жерома, дремавшего на своем соломенном тюфяке в конце общей почивальни. Наверное, оно наслало дурманящие чары на остальных, поскольку ни один из братьев не пробудился. Ужасное злодейство обнаружилось только на рассвете: монах, чье ложе находилось рядом с Жеромом, проснулся и увидел, что его товарищ, бездыханный, лежит лицом вниз, а его ряса и плоть на спине превратились в кровавые клочья. Неделю спустя та же участь постигла брата Августина. И хотя монахи свершили обряд экзорцизма, а все окна и двери окропили святой водой, чудовище несколько раз замечали в темных коридорах; оно оставило свой мерзостный след даже в часовне. Многие полагали, что опасность нависла над самим аббатом, ибо монастырский келарь брат Константин, возвращаясь ночью из Вийона, при свете звезд заметил Зверя, который полз по окружающей монастырь стене, стремясь проникнуть в окно кельи Теофила, обращенное к дремучему лесу. Завидев монаха, чудовище, подобно гигантской обезьяне, спрыгнуло на землю и исчезло среди деревьев.

Все это породило страшное смятение, а обитателей монастыря охватил цепенящий страх. Передавали, что ужасные события легли тяжким бременем на душу аббата, денно и нощно возносившего молитвы в своей келье и изнурявшего себя постом. Безжалостно умерщвляя плоть, так что едва держался на ногах от слабости, стал он изможденным и бледным точно умирающий святой; и тело его иссушила лихорадка. Зверь бесчинствовал не только в Аббатстве; выходя на охоту, он забирался все дальше, проникая даже в окруженные стенами города. В середине августа, когда комета стала понемногу бледнеть, произошло плачевнейшее событие — погибла юная сестра Тереза, любимая племянница аббата: адский Зверь застиг несчастную в ее келье в женском монастыре Ксима. На сей раз поздние прохожие заметили бегущего по улицам монстра; другие видели, как он, словно чудовищный паук или жук, скользит по отвесной каменной стене, стремясь покинуть город и вернуться в свое тайное убежище. Рассказывают, что в окоченевших руках набожной Терезы нашли письмо от Теофила, в котором он подробно описывал ужасные события в своем аббатстве и признавался, что пребывает в глубоком отчаянии, ибо не может побороть слугу сатаны.

Все это я выведал за лето, пребывая в своем доме в Ксиме. И поскольку я сведущ в оккультных науках и связан с силами тьмы, неизвестный Зверь с самого начала приковал мое внимание. Я понимал, что он не рожден на Земле либо в одной из ее адских бездн; но его истинное происхождение и свойства долго оставались для меня такой же загадкой, как и для остальных. Тщетными оказались попытки найти ответ по расположению звезд, с помощью геомантии и некромантии, а служившие мне духи объявили, что им ничего не ведомо, ибо Зверь чужой в нашем мире и такие как он превыше разумения любого подлунного создания.

Тогда я вспомнил о загадочном вещем кольце, что унаследовал от своих отцов вместе с даром колдовства. Оно было создано в древней Гиперборее и некогда принадлежало могучему магу Эйбону. Сделанное из несуществующего ныне золота особого красноватого оттенка, оно увенчано большим темно-пурпурным, словно тлеющий уголь, камнем, подобного которому уже не найти на Земле. Внутри заточен древнейший демон, и этот дух, родом из далекого мира, где еще не возникли люди, мог многое рассказать магу.

Итак, достав заветную шкатулку, которую не извлекал без особой надобности, я взял кольцо и приготовил все необходимое для допроса. Я держал камень над маленькой жаровней, в которой жарко полыхала смола, пока не услышал пронзительный, словно завывание пламени, голос. Он поведал мне о происхождении Зверя, что спустился на Землю с красной кометы и принадлежал к племени межзвездных демонов, не посещавших Землю с тех пор, как пала Атлантида. Пленник камня рассказал о признаках чудовища, которое в своем подлинном обличье было невидимым и неосязаемым для людей, и являло себя в этом мире лишь посредством некой чудовищной метаморфозы. Затем он открыл единственный способ, с помощью которого можно одолеть Зверя, если поймать его заключенным в телесную оболочку. Даже меня, всю жизнь изучавшего темные силы, повергли в изумление и ужас откровения духа. Что касается метода изгнания демона, то по многим причинам я счел его слишком опасным и ненадежным. Однако пленник камня поклялся, что иной возможности не существует.

Не переставая размышлять об услышанном, я ожидал в окружении своих манускриптов и алхимических колб; ибо звезды предупредили, что в ближайшее время потребуется мое вмешательство. Вскоре после гибели сестры Терезы в мой дом тайно явились главный судья Ксима и аббат Перигона. Согбенная спина и изнуренный страданием облик Теофила лучше всяких слов говорили о великой скорби, ужасе и унизительном бессилии перед лицом неуловимого врага. С трудом преодолев колебания, они обратились ко мне за советом и попросили помочь истребить Зверя. “Известно, что вы, мессир де Шадронье, — сказал судья, — владеете тайным искусством магии и с помощью заклинаний повелеваете демонами. Стало быть, в борьбе с неизвестным исчадием ада вы способны достичь успеха, хотя все остальные потерпели неудачу. Мы с большой неохотой обращаемся к вам, ибо не пристало закону и церкви действовать в союзе с колдунами. Однако ради безопасности жителей Аверони приходится идти на такое. В обмен за содействие мы обещаем вам немалую сумму в золотых монетах и пожизненное освобождение от всякого преследования, коему вы можете подвергнуться в будущем из-за ваших занятий. Мы делаем это предложение с ведома епископа Ксима и архиепископа Вийона, но более о нем не должен знать никто”. “Если в моей власти избавить Аверонь от подобного бедствия, — сказал я ему, — награда мне не требуется. Однако такое дело сопряжено со многими тайными опасностями”. “Вам предоставят все, что вы попросите, — отвечал судья. — Если понадобится, для охраны вам выделят лучших воинов в полном боевом облачении".

Затем Теофил, говоря едва слышным, прерывающимся голосом, обещал, что предо мной откроются любые двери, вплоть до Аббатства в Перигоне, и будет оказано необходимое содействие. Немного подумав, я сказал им: “Сейчас мы с вами расстанемся, а за час до захода солнца пусть прискачут к моему дому два воина, ведущие с собой оседланного коня. И выберите тех, кто известен выдержкой и отвагой, ибо нынешней ночью я отправлюсь в Перигон, туда, где по всем признакам затаилось зло”.

Помня слова плененного в камне демона, я не стал собираться в дорогу, лишь надел на указательный палец кольцо Эйбона, а вместо меча заткнул за пояс небольшой молоток. Затем стал ждать, и в назначенный час у дома моего появилась обещанная помощь.

Мне прислали надежных, испытанных в сражениях воинов, облаченных в кольчуги и вооруженных мечами и алебардами. Я сел на черную норовистую кобылу, что привели они с собой, и мы покинули Ксим, направившись к Перигону по короткому пути, коим нечасто пользуются, ибо он проходит по чаще леса, где обитают оборотни. Мои спутники оказались неразговорчивыми: они лишь коротко отвечали на вопросы. Такая сдержанность в речах обрадовала меня, ибо она служила залогом их будущего молчания касательно всего, что может случится сегодня до рассвета. Мы мчались вперед, а тем временем солнце скрылось за высокими деревьями, разливая повсюду алый свет, словно жаркую кровь; вскоре небо меж кронами деревьев стала затягивать тьма, сплетая черные нити от ветки к ветке, словно стремясь поймать нас в свою зловещую паутину. Мы проникали все глубже в угрюмую чащу, и даже я, способный повелевать сверхъестественными силами, не мог унять дрожи при мысли о том, что угрожает нам здесь, скрываясь в сумраке ночи. Однако мы благополучно добрались до Аббатства. На небе уже сияла луна и все монахи кроме привратника разошлись по своим кельям. Вернувшись из Ксима на закате, аббат предупредил о прибытии гостей и хотел нас встретить; но я рассудил иначе. У меня имеются веские причины полагать, что Зверь вновь проникнет в Аббатство сегодня ночью, сказал я привратнику; мы хотим устроить засаду у стен монастыря. Я попросил его провести нас вокруг Аббатства и объяснить, где находятся разные помещения. Он согласился и во время обхода указал на окно второго этажа, отметив, что там располагается келья Теофила. Оно было обращено к лесу, и я посетовал, что аббат поступает беспечно, оставив его открытым. Так он делал всегда, отвечал мне привратник, и даже постоянные вылазки Зверя не заставили Теофила изменить своему обычаю. В жилище аббата слабо мерцала свечка, словно указывая на то, что он еще бодрствует. Мы оставили коней на попечение привратника. Удостоверившись, что больше от него ничего не требуется, он удалился, а мы встали под окном кельи Теофила и приготовились к долгому ожиданию. Бледная и бесстрастная, словно лицо мертвеца, луна проплыла по небу, поднявшись выше над темными кронами дубов, и омыла призрачным серебряным светом серый камень монастырской стены. На западе на фоне поблекших созвездий пылала комета; нависнув совсем близко над Землей, она затмевала своим сиянием изогнутое жало небесного Скорпиона. Спрятавшись от глаз обитателей монастыря в тени могучего дуба, что с каждым часом становилась короче, мы терпеливо ждали. Когда луна удалилась на запад, тень стала удлиняться и тянуться к стене. Царила мертвая тишина; вокруг все замерло, лишь медленно смещались расчертившие землю темные полосы. Между полуночью и рассветом свечка в жилище Теофила потухла, будто выгорела без остатка; после этого келья погрузилась во мрак.

Мои спутники терпеливо стояли рядом, ни о чем не спрашивая, держа оружие наготове. О, эти люди хорошо понимали, с каким дьявольским ужасом им возможно придется столкнуться, прежде чем взойдет солнце! Однако они ничем не выдавали своего волнения. И зная то, что было им неведомо, я снял кольцо Эйбона и приготовился исполнить указания заключенного в камне демона.

Воины стояли ближе меня к лесу, и повинуясь строгому приказу, избегали поворачиваться к чаще спиной. Однако среди окутанных мглой деревьев не замечалось никакого движения; тем временем бесконечная ночь шла на убыль и небо стало светлеть, знаменуя скорый восход. Наконец, за час до рассвета, когда тень от огромного дуба достигла монастырской стены и протянулась к окну Теофила, явился тот, кого я ждал. Окруженный адским красным сиянием ужас ничем не выдал свое приближение; неожиданно вырвавшись из лесного мрака, он молнией метнулся к нам, усталым и изнуренным после ночного бдения.

Один из воинов был повержен на землю, и над ним я увидел окутанную изменчивым алым, словно призрачная кровь, светом черную извивающуюся фигуру Зверя. Склонив над жертвой плоскую, лишенную ушей и носа змеиную голову, он пытался разодрать человеческую плоть, но острые акульи зубы с громким лязгом и скрежетом скользили по прочной кольчуге. Я поспешно положил кольцо Эйбона на камень, который приготовил заранее, и одним ударом молотка раздробил темно-пурпурный камень.

Из мгновенно разбившейся на мелкие осколки прозрачной темницы выплыл освобожденный демон, который принял форму окруженного дымом огня. Поначалу крохотный, не больше жаркого язычка горящей свечи, он сразу же вырос, полыхая словно огромный костер. Негромко шипя и свистя, как поющее пламя, и раскалившись до яростного, ослепительно-желтого цвета, демон ринулся в битву, выполняя свое обещание сразиться со Зверем, которое дал мне в обмен на избавление от многовековой неволи.

Поднявшись до неба будто костер, на который инквизиция обрекает отступников, он окружил чудовище своим беспощадным огнем, а Зверь оставил беспомощно лежащего воина и извиваясь всем телом, отпрянул, как обожженный змей. Его туловище и конечности корчились в чудовищных судорогах. Казалось, под напором пламени они начали таять, словно слепленные из воска, и неясно меняться, подвергнувшись невероятным метаморфозам. Как оборотень сбрасывает свое звериное обличье, так и чудовище миг за мигом превращалось в подобие человека. Нечистая черная плоть его, то растекаясь будто ртуть, то взвиваясь вверх как дым, обвилась вокруг неясной фигуры, сложилась в складки ниспадающего темного одеяния и наконец обернулась сутаной, которую носят монахи ордена бенедиктинцев. А внутри капюшона появилось призрачное лицо, и хотя черты его были ужасно искажены, я узнал аббата Теофила.

Все это длилось не более нескольких мгновений, но я стал свидетелем преображения, и мои спутники также увидели его. Тем временем огненный демон продолжал жечь чудовищно переменившегося Зверя, лицо вновь растеклось, образовав податливую черную массу, и тут вокруг распространился запах горящей плоти, смешанный с ужасающей вонью, поднялся огромный столб темного дыма. И сквозь эту завесу до нас донесся приглушенный шипением демона короткий крик, который исторгли уста Теофила. Но дым сгустился, скрыв от глаз и победителя, и побежденного, и более мы не слышали ничего, кроме пения насытившегося огня. Наконец черные клубы рассеялись, растаяв среди кустов, а бушующее золотое пламя умалилось, превратившись в светлячка, который взмыл над деревьями и полетел к звездам. И я понял, что демон кольца, исполнив свое обещание, возвращается в те сокрытые от людей отдаленнейшие глубины космоса, откуда в незапамятные времена выманил его Эйбон, великий маг Гипербореи, дабы сделать своим пленником, заключив в пурпурный камень. Резкий запах гари и отвратительная вонь постепенно исчезли, а от того, что некогда было Зверем, не осталось и следа. Я уверился, что огненный демон изгнал ужас, принесенный красной кометой. Распростертый на земле воин, который остался невредимым благодаря кольчуге, поднялся и подошел к товарищу; они застыли подле меня, не говоря ни слова. Но я знал, что оба заметили метаморфозы Зверя и поняли многое из того, что на самом деле произошло. И видя что луна уже теряет свой цвет, знаменуя скорый восход, я взял с них страшную клятву не разглашать правду, повелев засвидетельствовать перед монахами Перигона истинность моих слов. Уверившись, что доброе имя Теофила не пострадает, мы разбудили привратника. Я сказал, что ночью Зверь застал нас врасплох и успел проникнуть в келью, а когда вышел, сжимал в своих по — змеиному извивчатых лапах аббата, словно желал забрать его с собой на опустившуюся комету. Я сумел изгнать нечистого демона, и он исчез в раскаленном облаке зеленовато-желтого пламени и серных испарений, но увы, Теофила тоже поглотил огонь. Гибель его стала настоящим подвигом во имя веры, и она была не напрасной: Зверь больше никогда не нарушит покой жителей Перигона и других городов и деревень провинции, ибо мои экзорцизмы обладают неодолимой силой. Монахи не усомнились в правдивости нашего рассказа, и очень горевали из-за мученической смерти добродетельного аббата, который пользовался всеобщей любовью. Воистину, он заслужил подобное почитание, ибо ничего не ведал о том, что с приходом темноты перевоплощался в чудовище в своей келье, и был неповинен в страшных деяниях демона, владевшего его причудливо менявшейся плотью. Каждую ночь ужасная тварь спускалась с пролетавшей кометы, дабы утолить свой адский голод; а коль скоро сама по себе она бессильна и эфемерна, словно призрак, вселялась в тело Теофила, преображая его в подобие одного из хищных монстров, что водятся на неизвестной нам, немыслимо далекой планете. Той ночью, пока мы ждали возле Аббатства, чудовище успело умертвить молодую крестьянку из Сан-Зенобии. Но больше Зверь в Аверони не появлялся; страшные убийства прекратились. Через некоторое время комета улетела к иным мирам и постепенно исчезла с неба, а черный ужас, что принесла она с собой, подобно всем деяниям минувших дней превратился в приукрашенную молвой легенду. Аббата Теофила за его странное мученичество причислили к лику святых, и те, кому в далекой будущем доведется прочесть сие свидетельство, усомнятся в его правдивости, сказав: не мог демон или нечистый дух одолеть настоящего избранника Господа. Воистину, это будет благое неверие, ибо слишком тонок покров, отделяющий человека от бездны, где нет ни Бога, ни Сатаны. Небо полнится тайными силами, знание о которых лишает рассудка, а меж Землей и Луной и по просторам вселенной вечно скитаются удивительные создания тьмы. Безымянные порождения иных миров являлись к нам в чуждом человеку страшном обличье, и придут снова. А зло, рожденное среди звезд, не похоже на наше земное зло.

-

Август Дерлетт (August Derleth) известен как дописчик, «продолжатель» Лавкрафта и издатель, представивший читателям крупнейших авторов «macabre fiction” от Лавкрафта и К.Э. Смита до Говарда. В Англии присуждается премия имени Дерлетта за лучшее произведение фэнтези. В своих собственных сочинениях он тщательно соблюдает традиции жанра. «Славная Рука» — очень «английский» рассказ, лаконичный, внимательный к деталям, скупой на эмоции, лишенный пафоса и выспренного стиля, которые иногда мешают воспринимать Смита, Ходжсона и даже Лавкрафта. По построению и манере изложения он напоминает “Casting the runes” М.Р.Джонса (по которому в 1957 г Ж.Турнье снял один из своих лучших фильмов «Ночь демона») Здесь постепенно, по всем правилам, нагнетается ощущение неминуемой ужасной развязки. От этого становится еще страшнее.

АВГУСТ ДЕРЛЕТТ

СЛАВНАЯ РУКА

(Glory hand, 1937)

Когда настало утро, он отправился в Линкольнс Инн Филдс и явился в контору «Йудаса и МакКаллума, Барристеров», как было указано в письме: рассеянно озирающийся по сторонам пожилой джентльмен в очках, с бакенбардами, среднего роста, не полный и не худой. Типично английский тип, словно выцветшая от времени карикатура на Джона Буля. Объявляя о его прибытии, секретарша не удержалась: «Точь в точь викарий из деревенского прихода».

Он вошел в кабинет, устроился в кресле, приготовился выслушать условия, изложенные в завещании его эксцентричного дяди. — Джентльмены, — заявил он, — я занимаюсь научными изысканиями, меня ждет работа. Буду весьма признателен, если вы опустите несущественные детали.

Они описали ему передаваемое имущество, высчитали королевский налог, вручили ключ от старинного особняка на Тэвисток Сквер, и наконец отпустили. Он прошествовал к Британскому музею и погрузился в работу, сразу же забыв о наследстве. Однако два дня спустя, вспомнив о завещании дядюшки, нашел дом и отпер массивную входную дверь. Именно таким всегда представлялось ему жилище покойного: старое двухэтажное здание, окруженное деревьями и густыми зарослями кустов, красные шторы на окнах. Странное место. Однако тот, кто здесь жил, был куда более странным. Ипохондрик, нелюдим, но кроме всего прочего — несколько неуравновешен, да, именно так! Но он, конечно, испытывал самые добрые чувства к покойному, чей прах, согласно завещанию, развеяли над морем.

Внутри странно пахло — не пылью, не старым домом, а так, словно сюда какое-то время не проникал воздух. Он распахнул окна, осмотрел каждую комнату. Всюду царил порядок; всюду, кроме спальни старика. Кажется, здесь проявилась беспокойная натура покойного. Карты на стенах, астрологические таблицы, горы книг по магии и колдовским ритуалам, следы мела на полу, мебель, никак не свидетельствующая о тонком вкусе бывшего хозяина. Но в целом дом понравился наследнику и он решил перебраться сюда: порядок он наведет, когда выдастся свободное время.

Поэтому он обнаружил большой стол, стоявший возле шкафа в дальнем углу спальни, только через полторы недели после переезда. Сначала он спал внизу, на кушетке; но в тот день наследнику внезапно пришла мысль о том, насколько было бы удобней жить в спальне, с ее большими окнами; идея понравилась ему, и он немедленно принялся за дело. Пришлось снять все карты и таблицы, привести в порядок книги; после уборки комната выглядела прилично, даже привлекательно — хорошо освещенная и просторная, достаточно места, чтобы разместить вещи. Стол он решил не трогать: за ним можно работать, к тому же здесь поместится большинство его книг. Раскладывая бумаги, он совершенно случайно наткнулся на потайной ящик. Протестующе скрипя, этот ящик покинул свое убежище, обнаружив небольшую коллекцию странных предметов.

Здесь было слишком мало места для хранения записей, но любопытный наследник с большим интересом разглядывал содержимое ящичка. В нем хранились: моток старой веревки; кусок пергамента с надписью по-латыни: “Да будет свободно от злых помыслов сердце того, кто тронет меня; да не коснется зло уст того, кто владеет мной”; маленькая пуговица от воротника; черная записная книжка или дневник; сморщенный предмет коричневого цвета, который на ощупь казался обтянутым кожей; и наконец, пожелтевшая программа оперы в Ковент-Гардене. Он осмотрел каждый предмет, один за другим: веревка, пуговица и программа отправились в мусорную корзину, пергамент и дневник остались лежать в ящике; сморщенный коричневый комочек он опустил в карман жакета, чтобы на досуге получше рассмотреть. Естественно, при его рассеянности, через несколько часов он начисто забыл о странной находке; наступила ночь.

Он спустился вниз и развернул газету. Увидел статью, из которой следовало, что профессор Леннокс снова опередил его, на сей раз опубликовав свою работу о датировке находок с острова Истер. Конечно, он разозлился: такое происходило уже в четвертый раз.

— Ах, чума его возьми! Прямо убил бы его! — воскликнул наследник в порыве чувств. Но спустя минуту уже грустно улыбался; в сущности, так мне и надо, говорил он себе, нечего столько возиться, и потом эта проклятая забывчивость — с каждым днем все хуже и хуже! Вдруг он почувствовал что-то вроде толчка, легкого толчка в бедро; провел рукой по карману брюк, полагая, что какой-то лежащий в нем предмет врезался в ногу при движении. Там ничего не было. Позже, когда он снова расслабился, сидя на удобном стуле, ему почудилось, что карман жакета неожиданно начал обвисать. Он поднялся, но это ощущение уже прошло, словно тяжесть, оттягивавшая ткань, куда-то исчезла. Сразу же после этого ему почудилось легкое прикосновение к ноге, но когда он опустил глаза, ничего подозрительного не увидел. Он лишь успел заметить юркое тельце крысы, — по крайней мере, так он подумал, — метнувшееся в тень, однако интенсивные розыски ничего не дали.

Очень странное происшествие, но он приписал все разыгравшемуся воображению и не стал беспокоиться: именно эти черты характера Александра Гаррика, — благодушная рассеянность и потребность успокаивать себя, находя приемлемые объяснения всем неприятным случаям, — были причиной того, что он вечно оставался в тени, постоянно оттесняемый своими напористыми коллегами. Чуть позже он спокойно лег в постель, примирившись с необходимостью в очередной раз подождать с публикацией своей работы по истерскому феномену; хотя, грустно отметил про себя Гаррик, теперь уже не имеет никакого значения, когда ее напечатают.

Наутро он продолжил работу; чтобы не выходить из дому, сам приготовил себе обед, так что сообщение о смерти профессора Леннокса увидел только вечером. Гаррик испытал подлинное потрясение: сразу же позвонил семье покойного и выразил свои соболезнования, что было для него весьма нехарактерно. Затем перечитал заметку в газете: отчет о загадочной смерти профессора, найденного задушенным на узкой тропинке поблизости от дома; ясные следы пальцев на шее, — по-видимому, преступник обладал чрезвычайной силой. Все деньги и ценности, как ни странно, остались нетронутыми, в том числе древнее изображение скарабея, которое убитый носил в кармане. Разумеется, делом занялся Скотланд-Ярд. Гаррик с мрачным удовлетворением кивнул головой: уж они-то, конечно, быстро найдут убийцу, так что справедливая кара не заставит себя долго ждать. Целый вечер он не мог работать, погрузившись в размышления о страшной смерти Леннокса и о том, что из-за этой внезапной трагедии только Трефесн и он теперь занимаются истерскими находками.

Гаррик явно переоценил сыщиков Скотланд-Ярда: спустя месяц им не удалось найти никаких следов, а история давным-давно исчезла с первых полос газет, да и сам он уже забыл о ней: его полностью поглотил яростный поединок с Трефесном, причем бои велись в основном при помощи телефона, а оппонент Гаррика взял себе в привычку звонить ему поздней ночью, поднимая с постели, чтобы сообщить очередную теорию. Сам Иов не вынес бы подобного испытания, и однажды ночью терпение Александра Гаррика лопнуло. Он не сдержал справедливого гнева и вне себя, вскричал: «Трефесн, если только пятое измерение существует, я бы сейчас отправил тебя в него! Позвони завтра: я хочу спать!», а потом бросил трубку.

На небе светилась полная луна, и ее лучи проникали в окно спальни, несмотря на плотную завесу деревьев, окружавших дом. Уже лежа в постели, готовясь снова заснуть, довольный тем, что наконец дал отпор Трефесну, и в то же время испытывая стыд за свою несдержанность по отношению к коллеге-ученому, он не столько увидел, сколько почувствовал какое-то движение около двери комнаты, между стеной и полом. Тихий шорох: он прислушался и решил, что звуки доносятся с того места, где висит жакет. Он лежал, затаив дыхание и ждал; наконец послышалось постукивание по паркету, шуршащие шажки по ковру. Он приготовился тихонько встать и зажечь свет. Но тут Гаррик ясно увидел, как что-то темное пересекло полосу лунного света на полу около окна. Машинально он поднял глаза. Невероятно: нечто темное, похожее на руку, — руку, быстро бегущую по залитому серебристым сиянием подоконнику, перебирая скрюченными пальцами. Пытаясь заглушить внезапный страх, он хрипло рассмеялся и немедленно включил свет. Ну конечно, там ничего не было.

Он подбежал к окну, выглянул наружу. Сначала ничего не заметил, но приглядевшись, различил какое-то движение. Кажется, крыса — маленький черный комочек совсем рядом с окном его дома, то растворявшийся в темноте, то попадавший под свет уличных фонарей.… Отвернувшись, он принялся убеждать себя, что если не уймет разыгравшееся воображение, увидит и не такие ужасы. И действительно, то тут, то там ему теперь чудились шевелящиеся черные комочки; в каждом темном углу тени принимали очертания диковинных существ. В итоге, объяснив случившееся собственными фантазиями, он справился с беспричинным страхом, выключил свет и забрался под одеяло, бормоча про себя ругательства: ну и сценка — почтенный ученый муж в погоне за призраком!

Но сон все не шел к нему. Страшное видение руки, как паук шевелящей пальцами-лапками, не давало покоя. Где-то он видел, — или читал? — про такое… что-то оно напоминает. Рука… Он перебирал в уме обрывки воспоминаний, пытался отыскать нужную информацию в беспорядочном нагромождении фактов, скопившихся за годы исследований. Кажется, это как-то связано с покойным дядюшкой. Прошел без малого час, прежде чем он, наконец, вспомнил о сморщенном, обтянутом кожей предмете, который он извлек из потайного ящика и сунул в карман. Наследник вскочил с кровати, включил свет и почти бегом отправился к тому месту, где висел жакет.

Карман был пуст.

Он застыл в непонятном страхе; тысячи мелких воспоминаний роем пронеслись в голове, и он решил, что непременно должен найти странный предмет, куда бы ни засунул его в припадке рассеянности, а потом хорошенько рассмотреть, иначе сойдет с ума. Гаррик побежал вниз, на первый этаж, обшарил библиотеку, кухню, подвал. Он даже осмотрел лестницу на случай, если случайно выронил объект поисков, когда проходил здесь: ничего.

Он вернулся в спальню, весь покрытый холодным потом. На всякий случай, снова опустил руку в карман жакета. Пальцы нащупали холодную кожаную поверхность. Странный предмет лежал на своем месте!

От облегчения Гаррик едва не лишился чувств. Потом вытащил вещицу и самым внимательным образом изучил. Страх, угнетавший его, исчез; когда в первый раз шарил в кармане, просто не смог нащупать ее, и все. Правда, какие-то сомнения еще оставались…Он поднес предмет к свету: слишком мал по сравнению с тем, что привиделось ему только что. Но действительно очень похоже на крошечную руку, уже без костей, если, конечно они здесь вообще когда-то были, сморщенную от старости. Да, нельзя отрицать, это и в самом деле походит на руку. Мысль заставила его вздрогнуть от отвращения. Он отнес ее к столу и положил обратно в потайной ящичек. На этот раз выдвинул его до конца: там, оставшийся незамеченным при первом осмотре, лежал кусок свечи. Как аккуратный человек, он немедленно выбросил его в корзинку.

Но смутные страхи уже не отпускали, и весь остаток ночи Гаррика преследовали странные пугающие видения: покойный дядюшка, ухмыляясь, следил за ним из своего гроба, — он видел, как тот играет с бесчисленным множеством маленьких коричневых лапок, ползающих, словно пауки, по телу; он бежал, и за ним гналась страшная рука со скрюченными пальцами. Последний сон оказался вещим, но он так никогда и не узнал этого.

Он как избавления ждал рассвета, и в то же время боялся того, что может принести с собой новый день.

Когда, наконец, наступило утро, Он первым делом купил газету. И сразу же в глаза бросился заголовок: «Труп в Сент-Джонском лесу: вторая жертва душителя». Закружилась голова, он без сил опустился на мостовую. Потом, когда стало немного лучше, поискал скамейку. Он сидел и размышлял о событиях последних дней, о страшной находке в тайнике: как ученый, он не мог поверить в сверхъестественное, но случившееся по крайней мере заставило его задуматься. Гаррик поднес бумагу к глазам; его взгляд выхватывал отдельные фразы: «…доктор Трефесн, судя по всему, работал в своей лаборатории…следы чрезвычайно упорной борьбы…деньги и ценности остались нетронутыми…Скотланд-Ярд». К горлу подкатила тошнота; снова стала кружиться голова, все расплывалось перед глазами. Что делать? В конце концов, он вспомнил о Британском Музее.

Туда он и отправился, движимый смутной надеждой, что найдет здесь всю необходимую информацию. После долгих бесплодных поисков среди описаний разных этнографических коллекций и сочинений о важности правильного изображения рук для художника, он добрался до исследований по оккультизму. Вот то, что нужно — Славная Рука: «Отрубленная рука мертвеца, в которую вставляется зажженная свечка. С помощью определенных ритуалов наделяется магической силой и используется обладателем…» Чем больше он читал, тем сильнее укреплялось в нем внутреннее сопротивление: Гаррик не мог принять это, его мозг ученого отвергал подобные сказки. Наконец, он захлопнул книгу и решил поговорить со стариной Сент-Джоном, джентльменом, который знал все на свете. К его ужасу, Сент-Джон очень серьезно воспринял его сбивчивый рассказ. Гаррик наверняка знает, каким человеком был его дьявольский дядюшка, спросил он. Пришлось сознаться, что ему почти ничего не известно о покойном, кроме, разве что, слухов касательно психического здоровья дяди.

— Как раз наоборот, старина, — объявил Сент-Джон. — Он обладал могучим умом, да, да, блестящим умом! Весьма неуравновешен — но ведь в нем всегда было нечто дьявольское. Он не просто занимался оккультными науками — он жил ими. Помню, как-то раз твой дядя заговорил со мной об этой Славной Руке, и через некоторое время при странных обстоятельствах был убит, — задушен, — какой-то журналист, который постоянно что-то пытался выведать у него, просто не давал проходу. Конечно, не исключено простое совпадение. В любом случае, есть о чем поразмыслить, не правда ли?

Он продолжал в том же духе; наконец Гаррик, душевные страдания которого усиливались с каждой минутой, почувствовал, что больше не в силах вынести эту пытку. Он предпочел бы принять смертельную дозу стрихнина. Под каким-то предлогом он сбежал от Сент-Джона, но разговор принес свои плоды — Гаррик впал в панику. Все же он просмотрел подшивку “Таймс” и нашел сообщение об убийстве журналиста: тогда все произошло точно так же, как в случаях с Ленноксом и Трефесном. Первым его побуждением было явиться с повинной в полицию, но потом здравый смысл взял верх. С тоскливым ужасом представил он себе, как отнесутся в Скотланд-Ярде к человеку, который заявит им: “У меня есть Славная Рука, которой я убил профессора Леннокса и доктора Трефесна. Только я не хотел никого убивать, все вышло случайно”. Вероятно, его запрут в сумасшедшем доме.

Стоя посреди оживленной улицы, — рядом проносятся трамваи, машины, автобусы, вокруг море людей, неподалеку бдительно следит за порядком полицейский, — Гаррик чувствовал, что от привычной жизни его отделяет какая-то невидимая стена. Он словно спал, и хотя был способен видеть и слышать, что происходит, никак не мог проснуться. Гаррик не верил в реальность таких вещей, как эта “Славная Рука”. Он не признавал магию, ее существование противоречит научным представлениям о мире; с другой стороны, странная гибель Леннокса и Трефесна — свершившийся факт. Следовательно, необходимо провести эксперимент. Несмотря на то, что Гаррик целый день ничего не ел, он не чувствовал голода. Растерянный и опустошенный, он отправился домой.

Его мысли все чаще обращались к черной книжке, хранящейся в потайном ящике. Наконец, пересилив отвращение к тому, что лежало рядом, он вытащил ее. Это был дневник покойного, заполненный короткими записями. По большей части, вполне безобидные астрологические наблюдения, но, терпеливо листая страницы, Гаррик нашел несколько странных мест, еще больше усиливших подозрения: «Сегодня наконец-то добыл ее». (Руку?) «21-е. Покончил с Бартоном. Слава моей славной! Отныне и вовеки!» Задушенного журналиста звали Бартон; его убили 21 апреля, почто десять лет назад. «Свечка больше не понадобится: Руке уже не нужно быть невидимой».

Гаррик положил дневник на место. Помедлил, глядя на Руку, вынул ее и опустил в карман. Он принял твердое решение: необходимо выяснить раз и навсегда, действительно он стал обладателем так называемой Славной Руки, или гибель Леннокса и Трефесна сразу после того, как он пожелал им смерти («Да не коснется зло уст того, кто владеет мной») — случайное совпадение. Невероятно, даже абсурдно, но Гаррик, считавший себя джентльменом и приученный быть джентльменом при любых обстоятельствах, решил провести этот опыт на себе. Однако у него недоставало смелости; наконец, оценив ситуацию с присущим ему чувством юмора, он нашел приемлемое решение.

Он вызвал такси и отправился к дому Ленноксов в Сент-Джонском лесу. Там его встретил сын покойного профессора.

— Ричард, я прошу тебя кое-что сделать, — сказал ему Гаррик. — Сегодня вечером, не позже полуночи, ты должен взять предмет, который я сейчас держу, и зажав его в руке, пожелать мне смерти. Скажи это вслух, но главное — пожелай в душе. Подожди какое-то время после моего ухода: дай мне возможность отойти подальше. А когда все сделаешь, положи предмет и выйди из комнаты. Потом возвращайся и посмотри, лежит он на прежнем месте или исчез.

Он протянул Ричарду сморщенный комочек.

— Ничего не понимаю, — задумчиво произнес сын Леннокса. — Кстати, ваш «предмет» похож на человеческую руку. Послушайте, Гаррик, как я могу желать вашей смерти?

Немного волнуясь, Гаррик взглянул на него. — Видишь ли, не исключено, что я виновен в смерти твоего отца.

Молодой Леннокс смотрел на него в полном недоумении.

Гаррик нервно промокнул лоб носовым платком. — Ты сделаешь это, Ричард?

— Да, конечно, раз вы настаиваете.… Как понимать ваши слова насчет отца?

— Неважно, — произнес Гаррик со слабой улыбкой.

Он вышел за дверь и отправился домой. Как только особняк Ленноксов скрылся из виду, оглянулся и внимательно осмотрел дорогу за собой. Так он делал время от времени, вглядываясь в темноту, стараясь различить движение за спиной. В конце концов, постоянное ожидание и страх настолько подействовали на него, что остаток дороги пришлось проехать на такси. Но и дома Гаррик не испытал облегчения: сидел у камина, уставясь на часы, следил за движением минутной стрелки; при малейшем звуке вскакивал и тянулся к кочерге. Он больше не чувствовал себя в безопасности. Теперь Гаррик верил во все, от легенд про магическую силу Руки и записей в черном дневнике, до невероятных объяснений недавних событий, вселявших чувство полной беспомощности перед лицом неминуемой развязки.

Не в силах дальше пассивно ждать, он решил уехать отсюда, найти место, где Рука не сможет разыскать его и там укрыться. Кингс Кросс, подумал он, и немедленно отправился в путь, без шляпы и багажа. До вокзала доехал на такси; очутившись здесь, рядом с грохочущими поездами, готовыми умчать его за сотни миль от страшной угрозы, он вздохнул с облегчением. Гаррик сидел в просторном светлом зале, мимо проходили толпы людей; казалось, теперь можно расслабиться. Но мысли о руке неотвязно преследовали его; Гаррик внимательно следил за входом, бросал нервные взгляды под ноги идущих, стараясь уловить движение маленького тельца. Зал был переполнен; в дверях постоянно мелькали люди, но он продолжал следить, пока не почувствовал, что начинает сходить с ума; кроме того, на него уже стали оглядываться: пожилой мужчина в очках, без шляпы, явно напуганный чем-то, дико озирающийся по сторонам.

Он вдруг вспомнил, что с минуты на минуту должен отойти ночной шотландский экспресс. Подчиняясь внезапному импульсу, вскочил со скамейки, купил билет и поднялся в вагон. В купе никого кроме него не оказалось — лучшего нельзя и пожелать. Гаррик плотно закрыл окна, запер дверь и наконец в изнеможении опустился на диван. Его била нервная дрожь; тяжело дыша, словно только что бежал изо всех сил, он забился в угол. Кажется, получилось, — здесь она не сможет найти его, он не почувствует железную хватку бескостных пальцев на шее.

Поезд с грохотом мчался сквозь ночь. Мимо проплывали деревни и фермы, долины и холмы, рядом проносились встречные поезда; однажды экспресс почему-то остановился, и после этого Гаррик, охваченный новым приступом страха, стал прислушиваться к малейшему шуму. Он вздрагивал от любого шороха и скрипа, каждый миг ожидая услышать знакомое постукивание, шуршащие шажки.… Затаил дыхание и замер: ничего, лишь обычные звуки движущегося поезда. Никаких оснований для беспокойства.

Он сидел в темноте возле окна и смотрел, как мимо проплывают деревья. Поезд скоро достигнет границы Шотландии. Гаррик начал успокаиваться. Вот-вот наступит полночь; эксперимент благополучно завершился. Игра воображения, беспочвенные страхи, глупые выдумки! Надо было не отвлекаться от своих истерских исследований, не терять времени даром.

Его полудрему прервал отчетливый стук: небо уже осветила тонкая полоска зари. Он с трудом разлепил глаза, крикнул: «Сейчас, одну минуту!» и, щелкнув запором, распахнул дверь перед контролером. Но где же он? Никого; лишь что-то задело ногу. Гаррик с силой захлопнул дверь, прислонился к ней. Опустил глаза.

Рука. Она стояла на диване, опираясь на пальцы, словно ждала его. Прижавшись к двери, Гаррик следил за ней, как за живым существом; когда рука побежала к нему, постукивая по полу пятью скрюченными лапками, он перепрыгнул через нее, съежился, попытался закрыть голову, стараясь не чувствовать, как цепкие пальцы ползут все выше и выше по ноге. Наконец, свернулся и вжался в диван, словно хотел с ним слиться.

Но рука с ловкостью крысы уже нащупала его горло.

-

Роберт Блох (Robert Bloch) — наверное, последний представитель классического “ужасного рассказа”, начавший работать еще во времена Лавкрафта, и выпускавший свои сборники вплоть до конца восьмидесятых. Даже в первых, немного подражательных сочинениях, заметны характерные черты его стиля — образный, но лишенный напыщенности язык, использование «кинематографических» приемов, создающих нужную атмосферу, сочетание страшного сюжета с элементами особенно модного в то время детективного триллера (жанр, к которому принадлежит его знаменитый роман «Психопат»), неожиданный, но вполне логичный конец. Рассказы Блоха, написанные в сороковые — пятидесятые годы прошлого века, стали классикой жанра.

РОБЕРТ БЛОХ

НАВЕК ВАШ, — ПОТРОШИТЕЛЬ

(Yours truly, Jack the Reaper, 1943)

Передо мной стоял типичный, словно персонаж водевиля, сбежавший со сцены, англичанин. Мы молча разглядывали друг друга.

«Сэр Гай Холлис?» — наконец спросил я.

«Именно так. Я имею удовольствие беседовать с Джоном Кармоди, известным психиатром, не так ли?»

Я кивнул. Оглядел своего необычного посетителя. Высокий, стройный, волосы песочного цвета, плюс традиционные пышные усы. И конечно, твидовый костюм. В кармане наверняка держит монокль. Интересно, куда он дел зонтик? Очевидно, оставил в прихожей?

Но гораздо больше, честно говоря, меня интересовало другое. Какого черта понадобилось сэру Холлису из Британского консульства искать встречи с совершенно незнакомым ему человеком здесь, в Чикаго?

Он не торопился удовлетворить мое любопытство. Сел, откашлялся, нервно обвел взглядом кабинет. Постучал трубкой о край стола. И наконец заговорил.

«Мистер Кармоди, вам когда-нибудь приходилось слышать о Джеке…Джеке Потрошителе?»

«Серийном убийце?»

«Именно так. Он — самое страшное чудовище из всех, подобных ему. Страшнее Джека Прыгунка или Криппена. Джек Потрошитель. Кровавый Джек».

«Слышал кое-что».

«Вам известна история его преступлений?»

«Послушайте-ка, сэр Гай», — процедил я сквозь зубы, — «если мы сейчас начнем делиться друг с другом бабушкиными сказками о знаменитых преступлениях, мы с вами вряд ли добьемся толку».

Ага, это явно задело его за живое. Он сделал глубокий вдох.

«Нет, тут не бабушкины сказки. Это вопрос жизни и смерти».

Он был настолько поглощен своей навязчивой идеей, что и выражался соответственно. Что ж, я терпеливо выслушаю все, что он скажет. Нам, психиатрам, за это платят.

«Продолжайте», — сказал я ему. — «Выкладывайте свою историю».

Сэр Гай зажег трубку и заговорил.

«Лондон, 1888 год. Конец лета — ранняя осень. Тогда все произошло. Неизвестно откуда, на ночные улицы безмятежно спавшего города опустилась зловещая тень Джека Потрошителя. Тень убийцы, крадущегося с ножом по трущобам лондонского Ист-Энда. Подстерегающего прохожих у жалких пивнушек Уайтчапела и Спайтфилда. Никто не знал, откуда он пришел. Но он нес с собой смерть. Смерть от ножа.

Шесть раз этот нож возникал из ночного мрака, шесть раз чья-то рука опускала его, чтобы раскроить горло и изуродовать тела жертв, лондонских женщин. Уличных потаскушек, проституток. Седьмое августа — первый случай зверского убийства. На ее теле насчитали тридцать девять ножевых ран. Чудовищная жестокость. Тридцать первое августа — следующая жертва. Заволновалась пресса. Но гораздо больше это волновало жителей трущоб.

Кто этот неуловимый убийца, бродящий среди них, настигающий избранную жертву в пустынных переулках ночного города? И, самое главное, когда он объявится вновь?

Это случилось восьмого сентября. Скотланд-Ярд создал специальную группу сыщиков. По городу гуляли слухи. Особо зверский характер преступлений давал почву самым невероятным предположениям.

Убийца пользовался ножом, причем весьма умело. Он перерезал горло и вырезал… определенные части тела после смерти женщин. С чудовищной тщательностью он выбирал свои жертвы и место, где совершал убийство. Ни одна живая душа не слышала и не видела ничего. Лишь дозорные, обходя город когда занимался рассвет, натыкались на истерзанный кусок мяса — дело рук Потрошителя.

Кто он? Что это за создание? Обезумевший хирург? Маньяк? Сумасшедший ученый? Богатый джентльмен, ищущий острых ощущений? Выродок, сбежавший из сумасшедшего дома? Или один из лондонских полицейских?

Потом в газете появились стихи. Анонимное четверостишие, с помощью которого хотели положить конец пересудам и сплетням, но оно лишь взвинтило истерический интерес. Небольшое насмешливое стихотворение:

«Я не мясник, не иудей

И не заезжий шкипер,

Но любящий и верный друг,

Навек ваш, — Потрошитель».

А тридцатого сентября обнаружили еще два трупа с перерезанным горлом…»

Тут я прервал сэра Гая.

«Все это очень интересно», — боюсь, мой голос звучал чуточку насмешливо.

Он поморщился, но, не сбившись, продолжил.

«И тогда в городе воцарилась тишина. Тишина и невыносимый страх. Когда Кровавый Джек нанесет следующий удар? Прошел октябрь. Его, словно призрака, прятал ночной туман. Прятал надежно, — ибо никому не удалось установить личность убийцы или выяснить его мотивы. Вечерами под порывами холодного ноябрьского ветра дрожали уличные потаскушки. Они дрожали от страха всю ночь, и как избавления ждали рассвета.

Девятое ноября. Ее нашли в спальне. Она казалась очень спокойной, руки аккуратно сложены на груди. А рядом с телом, так же аккуратно, были уложены ее сердце и голова. На сей раз Потрошитель превзошел самого себя.

И тут — паника. Напрасная паника. Жители Лондона, полиция, газеты, — все в бессильном отчаянии ждали появления следующей жертвы. Но Джек Потрошитель больше не давал о себе знать.

Прошли месяцы, Годы. Страсти поутихли, но люди помнили Кровавого Джека. Говорили, что он уплыл за океан, в Америку. Что он покончил жизнь самоубийством. О нем говорили, о нем писали. И пишут до сих пор. Гипотезы, трактаты, теории, версии. Но никому так и не удалось выяснить, кем был Потрошитель. Почему совершались убийства. Или почему они внезапно прекратились».

Сэр Гай молча смотрел на меня. Он явно ждал, когда я выскажу свои впечатления.

«Вы хороший рассказчик», — отметил я. — «Правда, излишне эмоциональный».

«У меня хранятся все документы по делу», — сказал сэр Гай. — «Я собрал известные факты и изучил их».

Я поднялся. Зевнул, изображая усталость. — «Что ж… Вы прекрасно развлекли меня своей маленькой вечерней сказкой, сэр Гай. Очень любезно с вашей стороны было отложить важные дела в Консульстве, чтобы навестить меня, бедного психиатра, и угостить забавной историей».

Как я и ожидал, мой насмешливый тон снова подхлестнул его.

«Вы не хотите узнать, почему я так заинтересовался этой забавной историей?»

«Хочу. Очень хочу. Действительно, почему?»

«Потому», — торжественно произнес он, — «потому, что я иду по следу Джека Потрошителя! И уверен, что он сейчас здесь — в Чикаго!»

Я резко сел. На этот раз он застал меня врасплох.

«Ну-ка, повторите», — пробормотал я.

«Джек Потрошитель жив, он находится в Чикаго, и я намерен найти его».

«Одну минуту», — сказал я. — «Одну минуту».

Он был серьезен. Это не шутка.

«Но послушайте, когда произошли все убийства?»

«С августа по ноябрь 1888 года».

«Тысяча восемьсот восемьдесят восьмого? Но если наш Джек тогда был несовершеннолетним, он все равно уже состарился и умер! Подумайте: даже если он родился в том году, ему сейчас стукнуло бы пятьдесят семь лет!»

«Так ли с ним все просто?» — улыбнулся сэр Гай. — «Или надо говорить «с ней?» Потому что это могла быть и женщина. Тут каждый волен предполагать, что угодно».

«Сэр Гай», — объявил я. — «Вы правильно сделали, что обратились ко мне. Вы явно нуждаетесь в услугах психиатра».

«Может быть. Но ответьте мне, мистер Кармоди, я по-вашему похож на сумасшедшего?»

Я взглянул на него и пожал плечами. Однако деваться некуда, придется сказать правду.

«Если честно, нет».

«Тогда вы, возможно, пожелаете узнать, почему я так уверен в том, что Джек Потрошитель сейчас жив?»

«Возможно».

«Я изучал эти дела в течение тридцати лет. Побывал на месте преступлений. Говорил с официальными лицами. Встречался с жителями тех кварталов. С друзьями и близкими несчастных потаскушек, ставших жертвами убийцы. Собрал целую библиотеку сведений, имеющих хоть какое-то отношение к Потрошителю. Ознакомился со всеми дикими теориями и бредовыми идеями, существующими на сей счет.

Я кое-что выяснил. Немного, но все-таки выяснил. Не хочу утомлять вас долгим рассказом о том, к каким выводам пришел. Однако я вел поиски и в другом направлении, и это дало намного большие результаты. Я изучал нераскрытые преступления. Убийства.

Могу показать вам вырезки из газет крупнейших городов мира. Сан-Франциско. Шанхай. Калькутта. Омск. Париж. Берлин. Претория. Каир. Милан. Аделаида.

Всюду прослеживается явная закономерность. Нераскрытые убийства. Определенным образом нанесены удары, определенные части тела вырезаны. У женщин перерезано горло. Да, я проследил его путь, — кровавый путь. От Нью-Йорка на запад, через весь континент. Потом, до побережья Тихого океана. Оттуда — в Африку. Во время Первой мировой войны он был в Европе. Затем — в Южной Африке. Наконец, после 1930 года он снова в Соединенных Штатах. Восемьдесят семь аналогичных убийств! Для опытного криминалиста не составляет труда увидеть, что все они — дело рук Потрошителя.

Не так давно произошла серия преступлений, так называемые кливлендские расчленения. Помните? Жуткие убийства. И, наконец, совсем уж недавно, нашли два трупа здесь у вас, в Чикаго. Промежуток между последними убийствами — шесть месяцев. Одно произошло в Южном Дерборне, второе — где-то в районе Халстеда. Тот же стиль, та же техника. Говорю вам, во всех этих делах присутствуют неоспоримые указания… Указания на то, что они — дело рук Потрошителя!»

Я улыбнулся.

«Очень крепкая, продуманная версия. Я не задам ни единого вопроса по поводу собранных вами доказательств, или ваших заключений. Вы — специалист в области криминалистики, и я не вправе усомниться в ваших выводах. Остается единственная неувязка. Пустяковый вопрос, но о нем стоит вспомнить».

«Что же это?» — осведомился сэр Гай.

«Объясните, как способен человек в возрасте, скажем, восьмидесяти пяти лет совершить такие преступления? Ведь если Потрошителю в 1888 году было около тридцати, и он до сих пор жив, сейчас ему никак не меньше восьмидесяти пяти».

Сэр Гай молчал. Я убедил его. Однако…

«А если он с тех пор не постарел?»

— вполголоса произнес он.

«ЧТО

«

«Если мы предположим, что Потрошитель не постарел? Что он остается молодым до сих пор?»

«Ну хорошо, давайте предположим это», — произнес я спокойно. — «Только потом я вызову санитара со смирительной рубашкой для вас».

«Я вполне серьезен».

«Мои пациенты всегда серьезны и искренни», — объяснил я ему. — «В том-то и трагедия, верно? Они искренне уверенны, что слышат какие-то голоса и видят чертиков. Но мы тем не менее запираем их в сумасшедшем доме».

Жестоко, конечно, но это дало результаты. Он резко встал и повернулся ко мне.

«Бредовая версия, безусловно. Все версии о личности Потрошителя в той или иной степени бредовые. Идеи о том, что он был доктором. Или маньяком. Или женщиной. Все построены на песке. Не за что зацепиться. Чем моя теория хуже?

«Тем, что людям свойственно стареть», — убеждал я его. — «И доктора, и женщины, и маньяки, — все стареют».

«А колдуны?»

«Колдуны?»

«Некроманты. Ведуны. Знатоки Черной магии?»

«Не понимаю, о чем вы?»

«Я изучал… Изучал все, что могло хоть как-то помочь мне. В том числе проанализировал даты убийств. Цикл, который образуют эти числа. Ритм. Ритм движения солнца, луны, Земли. Расположение звезд. Значение этого с точки зрения астрологии».

Точно, полоумный. Но я все равно внимательно слушал.

«Представьте себе, что Джек Потрошитель совершал убийства не ради садистского удовольствия. Может быть, он хотел… Хотел принести жертву?»

«Какую жертву?»

Сэр Гай пожал плечами.

«Считается, что, если предложить силам зла человеческую кровь, они могут в благодарность ниспослать дары. Да, если жертва принесена в определенное время, при определенном расположении луны и звезд, с соблюдении ритуальных церемоний, они посылают дары. Дары юности. Вечной молодости».

«Но это явный абсурд!»

«Нет. Это — Джек Потрошитель».

Я встал.

«В высшей степени любопытная теория. Однако, сэр Гай, меня по-настоящему волнует здесь только одно. Почему вы пришли сюда и изложили свои доводы мне? Я не специалист по магии и оккультизму. Не полицейский чин и не криминалист. Я психиатр с обширной практикой. Где здесь смысл?»

Сэр Гай улыбнулся.

«Значит, я сумел заинтриговать вас?»

«В общем, да. Что-то в этом есть».

«Разумеется, разумеется! Но мне хотелось сначала убедиться в том, что вы проявите интерес. Теперь я могу изложить вам свой план».

«План? Что еще за план?»

Холлис ответил не сразу. Он окинул меня долгим изучающим взглядом. И наконец заговорил.

«Джон Кармоди, мы вдвоем должны поймать Потрошителя».

2

Вот с этого разговора все и началось. Я изложил обстоятельства нашей первой встречи во всех подробностях. Немного запутанно и утомительно, но я считаю детали важными. Они помогают понять особенности характера и поведения Холлиса. Ведь то, что произошло потом…

Но не будем забегать вперед.

Замысел сэра Гая оказался достаточно прост. Даже не замысел, — скорее, интуитивное озарение.

«Вы всех здесь знаете, «— сказал он мне. — «Я наводил справки. Вот почему я выбрал вас как идеального помощника в осуществлении моего плана. Среди ваших знакомых — писатели, художники, поэты. Так называемая интеллигенция. Богема. Безумные гении из северной части города.

«В силу определенных причин, — сейчас неважно, каких именно, — собранные мной факты указывают на то, что Джек Потрошитель принадлежит к этой среде. Он предпочитает играть роль эксцентричного дарования. Я подумал, что с вашей помощью, — вы покажете мне город и введете в круг ваших друзей, — с вами у меня есть шанс узнать его.»

«Ну, я-то не против, «— отозвался я. — «Непонятно только, как именно вы собираетесь его искать? Вы сами только что сказали: можно предполагать что угодно или нечто в таком роде. А вы не имеете ни малейшего представления о том, как выглядит наш злодей. Старый он или молодой. Для вас он не Джек Потрошитель, а скорее Безликий Джек. Король, королевич, сапожник, портной… Как вы его найдете?»

«Там увидим», — сэр Гай тяжело вздохнул. — «Я просто обязан найти его. Пока не поздно».

«К чему такая спешка?»

Он снова вздохнул: «Потрошитель должен совершить следующее убийство в течение двух суток. Вот к чему».

«Вы убеждены в этом?»

«Да, я в этом уверен — как уверен в движении планет. Понимаете, я составил схему. Все убийства совершаются в соответствии с определенным астрологическим порядком. Если, как я думаю, он приносит человеческие жертвы, чтобы обновить дар молодости, ему придется совершить ритуал сегодня или завтра. Посмотрите на цикл, который образуют его первые преступления в Лондоне. Седьмое августа. Затем — тридцать первое августа. Восьмое сентября и тридцатое сентября. Девятое ноября. Интервалы составляют двадцать четыре дня, девять дней, двадцать два дня, — тогда он убил двоих, — и затем сорок дней. Конечно, между этими датами были совершены другие убийства. Непременно были. Просто их тогда не обнаружили и не отнесли на его счет.

«Так или иначе, я выработал схему его действий. Схему, основанную на всех собранных мной фактах. И я утверждаю, что в течение двух суток он непременно совершит убийство. Поэтому мы должны во что бы то ни стало найти способ разыскать его до того, как произойдет трагедия.»

«А я все еще не понимаю, что конкретно вы хотите от меня.»

«Познакомьте меня с городом,» — ответил Холлис. — «Представьте друзьям. Приведите на вечеринки, которые они устраивают.»

«Но с чего мы начнем? Насколько я их знаю, мои друзья из артистической богемы, при всей эксцентричности, вполне обычные люди.»

«Как и Потрошитель. Обычный человек. Всегда — кроме определенных ночей.» — И снова этот отсутствующий взгляд. — «Тогда он превращается в неподвластное времени патологическое чудовище, затаившееся перед броском на избранную жертву; в час, когда на ночном небе сияние звезд сливается в зловещий знак, призывая к смерти!"

«Ну хорошо», — пробормотал я. — «Хорошо, я поведу вас на вечеринки, сэр Гай. Я все равно собираюсь нагрянуть туда сегодня. После таких речей мне просто необходимо как следует напиться.»

Мы условились о дальнейших действиях. Вечером я взял его с собой в студию Лестера Бастона.

Пока мы поднимались на лифте на самый верх здания, я решил предупредить сэра Гая.

«Бастон — настоящий сумасброд», — сказал я. — «Его гости — такие же. Будьте готовы к любым выходкам.»

«Я готов.» — Холлис бы абсолютно серьезен. Он вытащил из кармана брюк револьвер и показал мне.

«Что за…»

«Если увижу его, — не промахнусь», — объявил он. Ни тени улыбки на лице.

«Но нельзя же крутиться на вечеринке, старина, с заряженным револьвером в кармане!»

«Не беспокойтесь. Я не сделаю ничего неразумного.»

Не уверен, подумал я. Сэр Гай Холлис не произвел на меня впечатления полностью нормального человека.

Мы вышли из лифта, направились к апартаментам Бастона.

«Между прочим», — шепнул я ему, — «как именно вас представить собравшимся. Сказать им, кто вы и чем занимаетесь здесь?»

«Мне все равно. Пожалуй, лучше открыто объявить обо всем».

«А вам не кажется, что Потрошитель, — если каким-то чудом он окажется здесь, — моментально почует опасность и поспешит затаиться?»

«Я считаю, что неожиданное известие о том, что его преследуют, заставит наш объект чем-то выдать себя», — сказал Холлис.

«Из вас самого вышел бы неплохой психиатр», — доверительно произнес я. — «Отличная мысль. Но предупреждаю — вас могут задергать. Здесь собралась дикая компания».

Сэр Гай улыбнулся.

«Меня это не пугает», — объявил он. — «Я кое-что задумал. Что бы ни случилось, не нервничайте», — предупредил он меня.

Я кивнул и постучал в дверь.

Нам открыл Бастон; он, словно амеба, вытек в коридор. Глаза красные, как пьяные вишни из коктейля. Раскачиваясь всем туловищем, он мрачно и очень внимательно разглядывал нас. Прищурившись, уставился на мою охотничью шляпу и пышные усы сэра Гая.

«Ага», — объявил он наконец громогласно, — «Явились Морж и Плотник из «Алисы в Стране Чудес».

Я представил Холлиса.

«Мы все вам ужасно рады», — сказал Бастон с утрированной вежливостью, широким жестом приглашая войти. Шатаясь, он прошел за нами в пестро украшенную гостиную.

Я увидел скопище людей, без устали снующих в плотной завесе сигаретного дыма.

Веселье было в полном разгаре. В каждой руке крепко зажат бокал. На лицах горит яркий румянец. Из угла, где стояло пианино, раздавались мощные аккорды из «Любви к трем апельсинам», но они не могли заглушить более прозаические звуки, доносившиеся из другого угла комнаты, где шла азартная игра в кости.

Белые кубики стучали по столу все громче; музыка Прокофьева безнадежно проигрывала в этом состязании.

Холлису повезло: перед его аристократическим взором предстали во всей красе завсегдатаи сборища. Он узрел, как Ла Верн Гоннистер, поэтесса, стукнула Химми Кралика в глаз; как Химми, горько плача, опустился на пол и сидел так, пока Дик Пул, торопясь за новой порцией выпивки к столу, не наступил ему случайно на живот.

Он услышал, как Надя Вилинофф, художница рекламного агентства, громко объявила Джонни Оддкату, что у него страшно безвкусная татуировка, и увидел, как ползут под стол Барклай Мелтон вместе с супругой Оддката.

Его антропологические наблюдения могли бы продолжаться до бесконечности, если бы хозяин, Лестер Бастон, не встал в центре комнаты и призвал всех к тишине и вниманию, уронив на пол вазу.

«У нас здесь важные гости!» — прокричал Лестер, ткнув в нашу сторону пустой рюмкой. — «Не кто иной, как Морж, а с ним и Плотник. Морж — сэр Гай Холлис, достопочтенный кто-то-там из Британского консульства, а Плотник, как всем здесь известно, наш верный и преданный друг Джон Кармоди, популярный распространитель притираний для активизации подавленного либидо».

Он повернулся, ухватил за руку сэра Гая и подтащил к середине ковра в центре гостиной. На мгновение мне показалось, что Холлис начнет протестовать, но он быстро подмигнул мне, и я успокоился. Он был готов к таким оборотам.

«У нас есть обычай, сэр Гай», — во всеуслышанье объявил Бастон, «устраивать новым друзьям небольшой перекрестный допрос. Просто формальность, достопочтенный сэр, так уж принято на наших весьма неформальных собраниях, вы понимаете?»

Холлис кивнул и усмехнулся.

«Отлично», — пробормотал Бастон. — «Друзья, вот вам подарочек из Британии. Он весь ваш!»

И тут они принялись за него. Я должен был присутствовать, но как раз в этот момент меня заметила Лидия Дэар и утащила в прихожую, где в ее исполнении прозвучал до боли знакомый монолог: «милый-я-ждала-твоего-звонка-целый-день»…

Когда мне удалось от нее избавиться и я вернулся, импровизированный вечер вопросов и ответов был в самом разгаре. По реакции собравшихся я понял, что сэр Гай смог продержаться и без моей помощи.

И тут сам Бастон произнес роковые слова, взорвавшие атмосферу пьяного веселья:

«Теперь поведай, что привело тебя этой ночью к нам? В чем цель твоих странствий, о Морж?»

«Я ищу Джека Потрошителя».

Тишина, ни один не засмеялся.

Возможно, такое заявление ошеломило всех, как раньше меня. Я окинул взглядом собравшихся: так ли с ними все просто?

Ла Верн Гоннистер. Химми Кралик. Совершенно безобидны. Джонни Оддкат с женой. Лидия Дэар. Все безобидны клоуны.

Но что за вымученная улыбка застыла на губах Дика Пула! И двусмысленная ухмылка Беркли Мелтона, словно он все знает…

Ну да, конечно, это полная ерунда. Но впервыемои давнишние знакомые предстали передо мной в новом свете. Я подумал, что на самом деле не знаю, как они проводят время, когда не веселятся на званых вечерах; какие они тогда.

Кто здесь ловко скрывает свое подлинное «я», искусно играет роль?

Кто из присутствующих способен верно служить Гекате и приносить этой страшной богине обет на крови?

Даже сам Лестер Бастон может лишь прикидываться клоуном.

На какой-то миг, особое настроение охватило нас всех. В глазах людей, сгрудившихся в середине комнаты, мелькнули те же сомнения.

В центре по-прежнему стоял сэр Гай, и, клянусь вам, он полностью все осознавал и даже упивался атмосферой, которую сумел создать.

У него наверняка есть какая-то потаенная, серьезная причина подобной одержимости, мелькнула у меня мысль. Откуда взялась странная мания во что бы то ни стало разыскать Потрошителя? Должно быть, и он что-то скрывает…

Как всегда. Атмосферу разрядил Бастон. Он превратил все в клоунаду.

“Друзья, Морж ведь не шутит». — объявил он. — Хлопнул сэра Гая по спине и обнял за плечи, декламируя: «Наш английский дядюшка идет по следу легендарного Джека Потрошителя. Надеюсь, все помнят, кто это? В свое время славился своим умением. Ставил потрошительные рекорды, когда выходил на охоту.

У Моржа тут есть идея, что Потрошитель сейчас жив; должно быть, бегает по нашему Чикаго с бойскаутским ножиком. Но главное», — Бастон сделал эффектную паузу, и объявил театральным шепотом, — «главное, он думает, что убийца может сейчас стоять здесь, среди нас!»

Он добился желаемого эффекта: вокруг начали улыбаться и захихикали. Бастон укоризненно посмотрел на Лидию.

«Нечего смеяться, девочки», — прошипел он. — «Потрошитель ведь может быть и женского пола. Что-то вроде Дженни Потрошительницы».

«Вы что, действительно подозреваете кого-то из нас?» — взвизгнула Ла Верн Гоннистер, жеманно улыбаясь Холлису. — «Но ведь этот ваш Потрошитель давным-давно бесследно исчез? В 1888 году, правда?»

«Ага!» — вмешался Бастон. — «Почему вы так хорошо осведомлены об этом, юная леди? Звучит подозрительно! Присматривайте за ней, сэр Гай, она может оказаться не такой уж юной! У этих поэтесс темное прошлое».

Все расслабились, напряжение спало, и вся затея начала вырождаться в обычную застольную шутку. Пианист, исполнявший только что «Марш», бросал жадные взгляды в сторону пианино, что предвещало новую пытку Прокофьевым. Лидия бросала взгляды в сторону кухни, ожидая удобного момента, чтобы отправиться за выпивкой.

Затем Бастон снова приковал к себе внимание.

«Эй, смотрите-ка, у Моржа револьвер!»

Его рука соскользнула с плеча Холлиса и натолкнулась на оружие. Сэр Гай не успел ничего сделать: Бастон быстро выхватил револьвер из его кармана.

Я пристально посмотрел на Холлиса. Не слишком ли далеко все зашло? Но он подмигнул мне, и я вспомнил, как он предупреждал меня и просил не нервничать.

Поэтому я ничего не предпринял, чтобы остановить Бастона в его порыве пьяного вдохновения.

«Давайте все сделаем честно», — крикнул он. — «Наш друг Морж приехал сюда из Англии, преследуя свою заветную цель. Раз никто признаваться не желает, предлагаю дать ему возможность найти Потрошителя самому — рискованным способом».

«Что ты еще придумал?» — спросил Джонни Оддкат.

«Я выключу свет ровно на одну минуту. Сэр Гай будет стоять здесь со своим револьвером. Если один из нас — Потрошитель, пусть попытается завладеть оружием, или воспользуется случаем, чтобы…как бы это сказать… ликвидировать преследователя».

Глупее не придумаешь, но затея всем понравилась. Протестующие возгласы Холлиса потонули в море возбужденных голосов. Прежде чем я успел как-то вмешаться, Бастон протянул руку к выключателю.

«Всем оставаться на своих местах», — с деланной строгостью обьявил он. — “Целую минуту мы пробудем в полной темноте, и, — кто знает? — возможно, во власти убийцы. Когда время истечет, я включу свет и начну считать трупы. Выбирайте себе пару, леди и джентльмены.”

Свет погас. Кто-то хихикнул. Я услышал шаги. Приглушенный голос. Чья-то рука коснулась лица. Казалось, часы на запястье тикают невыносимо громко. Но эти звуки перекрывали глухие частые удары, как будто рядом звонит колокол. Я слышал биение собственного сердца.

Бред, стоять так в темноте, в компании пьяных идиотов. Но все-таки, между нами где-то здесь незримо крадется страх, шелестя бархатным покрывалом темноты.

Вот так бродил в темноте Джек Потрошитель. Потрошитель сжимал в руке нож. Человек с мыслями безумца и безумной целью.

Но Джек давно умер, умер и рассыпался в прах. Так должно быть по всем законам логики.

Только ведь когда погружаешься в темноту, когда темнота и укрывает, и защищает, и с лица спадает ненужная маска, и то, что таилось в душе, поднимается, наполняет все существо, безымянное, безликое ощущение, такое же естественное и черное, как сама темнота, что тебя окружает, — тогда законы человеческой логики бессильны.

Сэр Гай пронзительно вскрикнул.

Негромкий глухой стук, словно что-то свалилось на пол.

Бастон зажег свет.

Крики ужаса.

Холлис распластался на полу в центре комнаты. В руке по-прежнему зажат револьвер.

Я огляделся: изумительно, какое разнообразие выражений можно увидеть на лицах людей, столкнувшихся с чем-то ужасным…

Все остались здесь, никто не покинул комнату. Но на полу лежало бездыханное тело…

Ла Верн Гоннистер выла тонким голосом, пряча лицо.

«Ну ладно».

Сэр Гай перевернулся и вскочил на ноги.

«Просто небольшая проверка, а? Если среди вас оказался Потрошитель и подумал, что я убит, он бы чем-нибудь выдал себя, когда зажегся свет. Теперь я убедился, что вы невиновны, все в целом и каждый в отдельности, как говорится. Небольшой розыгрыш, друзья, только и всего.

Холлис взглянул на Бастона, застывшего с выпученными глазами, на остальных, сгрудившихся за ним.

«Пойдем, Джон?» — окликнул он меня. — «Кажется, мы здесь засиделись».

Повернувшись, он направился в прихожую. Я последовал за ним. Никто не произнес ни слова.

После нашего ухода вечеринка проходила на редкость вяло.

3

На следующий вечер, как мы и договаривались, я встретил сэра Гая на углу 29 улицы и Южного Халстеда.

После событий прошлой ночи я был готов ко всему. Но сэр Гай, ожидавший меня, устало прислонившись к облупившейся двери, выглядел как-то особенно буднично.

«Уууу!» — произнес я громко, неожиданно возникнув из темноты. Он улыбнулся. Но я заметил, как в тот момент дернулась рука, — он инстинктивно потянулся за оружием.

«Готовы начать охоту?»

«Да. Я рад, что ты согласился прийти, не задавая вопросов. Значит, веришь: я знаю, что делаю».

Он взял меня под руку, и мы неторопливо двинулись вперед.

«Какой сегодня туман, Джон.… Как в Лондоне».

Я кивнул.

«И холодно для ноября».

Я поежился, выражая свое полное согласие, снова кивнул.

«Удивительно», — продолжал он задумчиво. — «Ноябрьская ночь и лондонский туман. И место, и время — как тогда».

Я ухмыльнулся.

«Хочу вам напомнить, сэр Гай: мы не в Лондоне, а в Чикаго. И сейчас не 1888 год. Прошло пятьдесят с лишним лет».

Холлис в ответ растянул губы, но улыбка получилась какой-то вымученной. — «Вот в этом я не вполне уверен», — прошептал он. — Посмотри-ка вокруг. Запутанные проходы, кривые улочки. Точь в точь лондонский Ист Энд. Митр Сквер. И все построено никак не меньше пятидесяти лет назад, если не раньше».

«Негритянский квартал», — ответил я коротко. — «За Саут Кларк Стрит. И зачем вы затащили меня сюда — не понимаю».

«Интуиция. Просто интуиция, Джон. Я хочу побродить по этим местам. Дома расположены так же, как в лондонских трущобах, где выслеживал и убивал свои жертвы Потрошитель. Вот здесь мы найдем его, Джон. Не на ярко освещенных, нарядных и богатых улицах, но здесь, где все скрыто во мраке. Здесь, где укрытый темнотой, он притаился и ждет…»

«И поэтому вы взяли с собой оружие?» — Вопрос был задан слегка насмешливым тоном, но, как я ни старался скрыть это, голос звучал напряженно. Все эти речи, постоянная одержимость мыслью найти Потрошителя подействовали на нервы сильнее, чем я рассчитывал.

«Нам может пригодится оружие», — с мрачной серьезностью, почти торжественно произнес сэр Гай. — «Ведь сегодня — та самая ночь».

Я вздохнул. Мы брели по закутанным в туман, пустынным улицам. Время от времени, словно маяки, тускло светили огни, указывая вход в бар. Если не считать этого, всюду царили темнота и густые тени. Кажущиеся бесконечными в туманной мгле, зияющие дыры проулков проплывали мимо; мы спускались по петляющей боковой улочке.

Мы молча ползли сквозь туман, затерявшись в нем, как два крохотных червячка в складках савана…

Тут я поморщился. Мрачная атмосфера сегодняшнего путешествия начала влиять и на меня. Надо следить за собой, иначе я рискую стать таким же полоумным, как сэр Гай.

«Разве вы не видите — на улице ни души!» — прошипел я, раздраженно дернув его за пальто.

«Он непременно должен прийти», — произнес Холлис. — «Его привлечет дух этих мест. Именно то, что я искал. Genius Loci. Зловещее место, неудержимо притягивающее зло. Он всегда убивает только в районах трущоб».

«Должно быть, одна из его слабостей, понимаешь? Его манит атмосфера гетто. Кроме того, женщин, которых он приносит в жертву богам зла, легче выследить в грязных дырах, пивнушках огромного города».

Я улыбнулся.

«Что ж, тогда давайте отправимся в одну из таких пивнушек. Я весь продрог. Мне просто необходимо выпить. Проклятый туман пробирает до костей. Вы, островитяне, спокойно переносите сырость, а мне по душе, когда тепло и сухо».

Боковая улочка кончилась; мы стояли в начале длинной узкой дороги.

Сквозь белые клубы тумана я различил тусклый голубой огонек: одинокая лампочка под вывеской здешней забегаловки.

«Ну что, рискнем? Я дрожу от холода»,

«Показывай дорогу, Джек», — ответил сэр Гай. Я провел его вниз по улице. Остановились у открытой двери пивнушки.

«Чего ты ждешь?» — нетерпеливо спросил он.

«Осматриваю место, только и всего», — объяснил я. — «Это опасный квартал, сэр Гай. Очень не хотелось бы сейчас попасть в дурную компанию. Тут есть заведения, где чрезвычайно не любят белых посетителей».

«Хорошо, что ты подумал об этом».

Я еще раз обвел глазами небольшое помещение. «Кажется, никого нет», — шепнул я. — «Попробуем войти».

Мы переступили порог грязного бара. Слабый свет мерцал над кассой и стойкой, но кабинки для посетителей в глубине были погружено во мрак.

На стойке, положив голову на руки, развалился гигантский негр — черный великан с выдающейся челюстью и туловищем гориллы. Он даже не шевельнулся, когда мы вошли, но глаза сразу широко раскрылись, и я понял, что нас заметили и молча оценивают.

«Привет», — произнес я.

Он не торопился с ответом. Все еще оценивал нас. Потом широко улыбнулся.

«Привет, джентльмены. Что будем пить?»

«Джин», — ответил я. — «Два раза. Холодная ночь выдалась сегодня».

«Это точно, джентльмены».

Он разлил напиток по стаканам; я заплатил и отнес выпивку в одну из кабинок. Мы не тратили времени даром. Огненная жидкость согрела нас.

Я отправился к стойке и купил целую бутылку. Мы налили себе еще по одной. Здоровенный негр снова расслабился. Но один глаз его оставался открытым и бдительно следил за происходящим, на случай неожиданного развития событий.

Часы над стойкой назойливо тикали. На улице поднимался ветер, разрывая плотное покрывало тумана в клочья. Сэр Гай и я сидели в теплой кабине и пили джин.

Он начал говорить, и, казалось, тени собрались вокруг нас, прислушиваясь к его речам.

Холлис утопил меня в своей бессвязной болтовне. Он снова повторил все, что я услышал во время нашей первой встречи, как будто мы только что познакомились! Эти бедняги, одержимые навязчивой идеей, все такие.

Я слушал очень терпеливо. Налил сэру Гаю еще стакан. И еще…

Но алкоголь только больше развязал ему язык. Господи, чего он только не болтал! Ритуальные убийства, продление жизни с помощью магии, — снова всплыла вся эта фантастическая история. И конечно, он твердо верил в то, что где-то рядом сейчас бродит Потрошитель.

«Ну хорошо, допустим», — сказал я, не скрывая нетерпения. — «Скажем, твоя теория справедлива, несмотря на то, что придется отбросить все законы природы и принять за истину кучу суеверий, чтобы согласиться с ней».

«Но давай предположим, что ты прав. Джек Потрошитель — человек, открывший способ продления жизни с помощью человеческих жертв. Как ты считаешь, он объездил весь свет. Сейчас он в Чикаго и замышляет убийство. Короче говоря, предположим что все, что ты говоришь, — чистая правда. Ну и что дальше?»

«Как это: «что дальше?»

«Да вот так! Если ты прав, это не значит, что сидя в грязной забегаловке на Южной стороне, мы заставим Потрошителя прийти сюда и спокойно дать себя убить или сдать полиции. Кстати, я ведь даже не знаю, что ты собираешься с ним делать, если умудришься поймать когда-нибудь».

Сэр Гай опрокинул в рот остатки джина. — «Я схвачу проклятую свинью.… А потом передам правительству вместе со всеми документами, изобличающими его, — всем, что собрал за многие годы. Я потратил целое состояние, расследуя это дело, слышишь, — целое состояние! Его поимка повлечет за собой разгадку сотен и сотен нераскрытых преступлений, в этом я твердо уверен».

«Говорю тебе, по земле безнаказанно ходит обезумевший зверь! Вечно живущий, неподвластный времени зверь, приносящий жертвы Гекате и силам мрака!»

Истина в вине.

Или вся эта бессвязная болтовня — следствие чрезмерного количества джина? Неважно. Сэр Гай снова потянулся к бутылке. Я сидел рядом и размышлял, что с ним делать. Еще немного, и человек доведет себя до острого припадка пьяной истерики.

«И вот еще что», — сказал я, просто чтобы поддержать разговор и не особенно надеясь узнать что-нибудь новое. — «Ты так и не объяснил, почему так уверен в том, что прямо-таки наткнешься на Потрошителя.

«Он придет.

У меня предчувствие. Знаю, и все!»

Это было не предчувствие. Просто приступ пьяной слезливости.

Мое раздражение постепенно переходило в ярость. Я сидел с ним уже час, и все время приходилось играть роль сиделки и слушать болтовню этого идиота. В конце концов, он даже не пациент.

«Ну, хватит», — произнес я решительно, останавливая Холлиса, снова потянувшегося к полупустой бутылке. — «Ты выпил достаточно. У меня есть предложение. Давай вызовем такси и уберемся отсюда. Становится поздно; твой неуловимый друг, судя по всему, сегодня уже не появится. А завтра, на твоем месте, я бы передал все бумаги в ФБР. Раз уж ты так уверен в справедливости своей дикой теории, пусть ей занимаются специалисты, способные провести самое тщательное расследование и поймать злодея».

«Нет!» — воскликнул Холлис в порыве пьяного упрямства. — «Не хочу такси…»

«Ладно, все равно, пойдем отсюда», — я бросил взгляд на часы. — «Уже больше двенадцати».

Он вздохнул, пожал плечами и с трудом встал на ноги. На полпути к выходу вытащил из кармана револьвер.

«Эй, дай-ка сюда эту штуку», — прошептал я. — «Нельзя ходить по улицам, размахивая такой игрушкой».

Я отобрал у него револьвер и сунул себе под пальто. Потом схватил Холлиса за руку и вывел из бара. Негр даже не поднял головы.

Поеживаясь, мы стояли на узкой улице. Туман усилился. С того места, где мы находились, нельзя было различить ни начала, ни конца дороги. Холодно. Сыро. Темно. Несмотря на сгустившийся туман, легкий ветерок нашептывал тайны теням, что толпились у нас за спиной.

Как я и ожидал, свежий воздух ударил в голову сэру Гаю. Пары спиртного и туман — опасная смесь. Он шатался, пока я медленно вел его сквозь туман.

Холлис, несмотря на свое жалкое состояние, все время выжидающе смотрел вглубь улицы, как будто в любой момент оттуда могла вынырнуть приближающаяся фигура.

Тут я все-таки не выдержал. «Джек Потрошитель, как же!» — фыркнул я. — «Слишком далеко заходить в своих детских играх — вот что это такое!»

«Играх?» — он повернулся ко мне. Сквозь туман белело его исказившееся лицо. — «Ты сказал: «играх?»

«Ну а как еще назвать твои потуги во что бы то ни стало выследить мифического злодея?» — проворчал я.

Я крепко держал его за руку. Но как завороженный застыл под его взглядом.

«В Лондоне», — прошептал он. — «В 1888 году… Одной из тех безымянных нищих потаскушек, жертв Потрошителя… была моя мать».

«Что?»

«Потом меня принял и объявил своим наследником отец. Мы дали клятву посвятить жизнь поискам Потрошителя. Сначала это делал мой отец. Он погиб в Голливуде в двадцать шестом, идя по следу убийцы. Утверждали, что кто-то ударил его ножом во время драки. Но я знаю, кем был на самом деле этот кто-то.»

«И тогда я принял от него эстафету, понимаешь, Джон? Я продолжил наше дело. И буду продолжать, пока в конце концов не найду и убью его вот этими руками.

«Он отнял жизнь у моей матери, лишил жизни сотни людей, чтобы продлить свое гнусное существование. Как вампир, он живет кровью. Людоед, он питается смертью. Как дикий зверь, рыскает по свету, замышляя убийство. Он хитер, дьявольски хитер! Но я ни за что не успокоюсь, пока не схвачу его, ни за что!»

Я поверил ему тогда. Этот человек не остановится. Передо мной стоял уже не пьяный болтун. Он обладал не меньшим запасом фанатизма, целеустремленности и упорства, чем сам Потрошитель.

Завтра он протрезвеет. Продолжит поиски. Может быть, передаст эти свои документы в ФБР. Рано или поздно, с такой настойчивостью, — и, главное, с его мотивом, — добьется успеха. Я еще в самом начале сообразил, что у него есть личный мотив.

«Идем», — сказал я, увлекая его вниз по улице.

«Подожди», — сказал Холлис. — «Отдай мне револьвер». — Он качнулся. — «С ним я буду чувствовать себя увереннее».

Он оттеснил меня в укрытую густой тенью маленькую нишу.

Я попытался стряхнуть его с себя, но Холлис был настойчив.

«Дай мне револьвер, Джон», — пробормотал он.

«Хорошо».

Я нащупал холодную рукоятку.

«Но это не револьвер. Это же нож!»

«Знаю».

Я быстро навалился на него.

«Джон!» — крикнул он.

«Нет никакого Джона», — прошептал я, занося лезвие. — «Я просто… Джек».

П Л А Щ

(The cloak, 1948)

Солнце умирало; медленно опускаясь в гробницу за холмами на горизонте, оно в своей агонии залило кровавыми закатными лучами небо. Ветер, завывая, гнал на запад шуршащую процессию сухих листьев, торопя на похороны павшего светила.

«Чушь», — произнес Хендерсон и отогнал неуместные мысли.

Солнце заходило на небе ржавого красного цвета, отвратительный промозглый ветер кружил полусгнившие листья и сбрасывал их в канаву. Зачем только лезет в голову эта выспренная чепуха?

«Чушь», — снова сказал он. Наверное, во всем виноват праздник. Как-никак, сегодня Хеллоуин, День всех святых, и закат знаменует приход роковой ночи. В эту страшную ночь по миру бродят духи, а из-под земли, из могил, доносятся голоса мертвецов.

Но на самом деле, сегодня обычная холодная и сырая осенняя ночь. Хендерсон тяжело вздохнул. В былые времена, размышлял он мрачно, приход ее особо отмечался всеми. Средневековая Европа, замирая от суеверного страха, посвятила эту ночь ухмыляющемуся ужасу НЕВЕДОМОГО. Когда-то миллионы дверей наглухо запирались, чтобы в дом не проникли зловещие гости, миллионы голосов бормотали молитвы, к небу поднимался дым от миллионов коптящих свечей. В этом есть даже нечто величественное, отметил Хендерсон. Жизнь тогда была полна необъяснимых тайн, и люди замирали в ужасе, не зная, что откроется их взору там, за следующим поворотом полуночной дороги. Их окружали демоны и чудовища, призраки, жаждущие получить душу неосторожного, и видит Бог, тогда к слову «душа» относились без нынешнего легкомыслия, Новомодный скептицизм отнял сокровенный смысл у существования. Человек больше не боится потерять свою душу.

«Чушь». — Хендерсон повторял слово механически. Короткое жесткое слово, которым он всегда прерывал ненужные мысли, воплощало что-то от самой сути двадцатого века, грубой реальности современной жизни.

Та часть мозга, которая незамедлительно реагировала на романтическое настроение, заменяла Хендерсону голос общественного мнения, — миллионов здравомыслящих людей, которые хором воскликнули бы: «чушь!», узнав о столь несовременных мыслях. Поэтому Хендерсон, вынеся сам себе приговор, постарался сразу же забыть о своем странном порыве, кровавых полосах, перечертивших небо и прочей ерунде.

Он направлялся вниз по улице, освещенной закатными лучами солнца, чтобы купить наряд для костюмированной вечеринки; чем тратить время на пустые рассуждения об истоках нынешнего праздника, лучше побыстрее найти нужную лавочку, пока хозяин не закрыл ее на ночь.

Он окинул взглядом ряд окутанных тенями мрачных зданий, между которыми вилась узкая улочка. Снова вытащил бумажку и прищурясь, проверил адрес, выписанный из телефонного справочника.

Что они, не могут как-то освещать фасады своих жалких лачуг? Никак не разглядеть номера домов. Конечно, это заброшенное место, бедняцкий квартал, но все-таки…

Наконец он увидел нужное здание на другой стороне улицы и поспешил туда. Заглянул в витрину. Последние лучи солнца, словно сверкающее лезвие, прорезали себе путь сквозь узкое пространство между домами и падали прямо на стекло, ярко осветив то, что выставлено за ним. Хендерсон невольно охнул и отшатнулся.

Это ведь обычная витрина, а не окно в преисподнюю. Откуда взялись раскаленно-красные языки пламени, среди которых ухмылялись, гримасничали страшные морды чудовищ?

«Закат», — пробормотал Хендерсон. Ну конечно, а «чудовища» — просто умело сработанные маски; такие товары выставляют на обозрение в подобных лавках. Но впечатлительных все это определенно может ошарашить.… Он открыл дверь и вошел.

Темнота, полная тишина. Везде чувствовалась затхлая атмосфера абсолютного одиночества, — дух, окутывающий места, где очень давно не появлялись люди: гробницы, могилы, укрытые в чаще густого леса, пещеры глубоко под землей, и…

«Чушь».

Да что с ним сегодня происходит?

Хендерсон виновато улыбнулся. Обычный запах магазина, торгующего театральными костюмами и прочим реквизитом. На мгновение он словно перенесся во времена учебы в колледже, любительских спектаклей. Нафталин, старый мех, грим и краска… Он играл Гамлета, в сцене на кладбище он держал оскалившийся череп, в пустых глазницах которого таилась вся земная мудрость… Череп, добытый в таком же магазине.

И вот он снова окунулся в эту атмосферу. Кстати, о черепе.… Ведь сегодня Хеллоуин и, раз уж он в таком настроении, глупо одеваться каким-нибудь раджой, турком или пиратом, — вообще, это пошло. А почему бы не явиться на вечеринку в облике чудовища, колдуна или, к примеру, оборотня? Хендерсон представил себе выражение лица Линдстрома, когда тот увидит гостя, заявившегося в его элегантную квартиру в каких-нибудь жутких лохмотьях! Парня придется откачивать; он и все так называемое «избранное общество», толпа самодовольных ничтожеств, облаченных в роскошные наряды, просто с ума сойдут! Хендерсона мало заботила реакция высококультурных знакомых Линдстрома, банды самозваных великих литераторов и ценителей прекрасного, дам с лошадиными физиономиями, нацепивших на себя целые тонны бриллиантов. Действительно, почему бы не поддержать дух праздника, не превратиться в монстра?

Окруженный темнотой, он молча ждал, когда кто-нибудь наконец включит свет, выйдет сюда и обслужит покупателя. Минуту спустя устал так стоять и громко постучал по прилавку.

«Эй, вы! Есть тут кто живой?»

Тишина. Потом из глубины помещения донесся шелест. Довольно неприятный звук, особенно в такой темноте… Стук, где-то внизу, гулкое эхо шагов. Хендерсон содрогнулся и охнул. От пола оторвалась непроницаемо-черная тень и медленно выросла прямо перед ним!

Господи, просто кто-то поднялся из подвала, вот и все. За прилавком, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял человек с зажженной лампой. Глаза его щурились и беспрерывно моргали в этом неярком свете.

Желтоватое лицо сморщилось в улыбке.

«Прошу простить меня, сэр, я спал», — негромким шелестящим голосом произнес человек. — «Чем могу служить?»

«Я подыскиваю себе маскарадный костюм для вечеринки».

«Вот как. Что желаете выбрать?»

В голосе сквозила бесконечная усталость и терпение. Сморщенная желтая кожа; глаза неустанно моргают…

«Мне хотелось бы чего-нибудь необычного. Понимаете, я тут подумал, не нарядиться ли на Хеллоуин чудовищем; у вас, наверное, таких костюмов нет?»

«Могу показать вам маски».

«Нет, я имею в виду не это. Какие-нибудь лохмотья оборотня, что-то в таком роде. Нечто натуральное».

«Ах, так. Понимаю, н а т у р а л ь н о е ».

«Да, именно». — Почему старая развалина так подчеркнула это слово?

«Хорошо, очень хорошо. Думаю, что смогу предложить вам именно такое облачение, сэр». — Глаза моргнули, узкий рот растянулся в улыбке. — «Вещь как раз для Хэллоуина».

«Что же это такое?»

«У вас никогда не возникало желания стать вампиром?»

«Вроде Дракулы?»

«Гм.… Да, именно, вроде Дракулы.»

«Что ж, неплохая идея. Думаете, такое мне подойдет?»

Странный человек внимательно оглядел его, не переставая улыбаться.

«Такое подходит самым разным людям. Вампиром, как мне кажется, может стать любой. Вы будете прекрасным вампиром».

«Да, ну и комплимент», — Хендерсон хмыкнул. — «Хорошо, давайте попробуем. А что за костюм?»

«Костюм? Обычный вечерний костюм, подойдет любая одежда. Я дам вам н а т у р а л ь н ы й плащ».

«И все? Только плащ?»

«Только плащ. Но в него надо заворачиваться, как в саван. Знаете, это ведь погребальное одеяние. Подождите, сейчас я его достану».

Шаркающей походкой хозяин магазина снова отправился в глубину комнаты и растворился в темноте. Он спустился в подвал; Хендерсон терпеливо ожидал. Опять какой-то стук, и наконец старик появился снова с плащом в руках. Он стряхивал с него пыль.

«Вот, извольте: п о д л и н н ы й плащ».

«Подлинный?»

«Разрешите помочь вам примерить его. Вот увидите, плащ сразу преобразит вас, сэр!»

Тяжелая, пронизанная холодом одежда давила на плечи. Хендерсон отступил немного, чтобы хорошенько рассмотреть себя в зеркале, и уловил странный удушливый запах. Даже при тусклом свете лампы он смог разглядеть, что с плащом стал выглядеть совсем по-иному. Его от природы продолговатое лицо еще больше вытянулось, щеки ввалились. Глаза горели, и кожа казалась особенно бледной по контрасту с непроницаемой темнотой плаща. Это было широкое одеяние черного цвета.

«Подлинный, сэр, подлинный», — бормотал старик. Каким-то непостижимым образом он очутился рядом: Хендерсон не заметил в зеркале его приближения.

«Я беру его», — произнес Хендерсон. — «Сколько?»

«Убежден, вы получите незабываемое впечатление».

«Сколько он стоит?»

«Ах, да. Ну, скажем, пять долларов. Устраивает?»

«Держите».

Старик взял деньги, беспрерывно моргая, и снял плащ с покупателя. Как только ткань соскользнула с плеч, неожиданно исчезло ощущение холода. Наверное, подвал здесь не отапливается, — плащ был как ледышка.

Старик упаковал покупку и, улыбаясь, протянул сверток Хендерсону.

«Принесу его завтра», — обещал Хендерсон.

«Зачем же? Вы его купили. Он теперь ваш».

«Но…»

«Я собираюсь вскорости оставить это дело. Уверен, вам он принесет больше пользы».

«Но ведь…»

«Желаю вам приятно провести вечер. Всего доброго».

Хендерсон растерянно направился к выходу. У двери обернулся, чтобы кивнуть на прощание этому странному человечку, беспрерывно щурившемуся даже при неярком свете.

Из темноты за ним, не отрываясь, следила пара светящихся глаз. Эти глаза больше не моргали.

«Всего доброго», — произнес Хендерсон и быстро закрыл за собой дверь. Да, он действительно сегодня немного не в себе.

Когда настало восемь часов, Хендерсон едва удержался от того, чтобы позвонить Линдстрому и предупредить, что не сможет прийти. С той минуты, как надел этот проклятый плащ, его стало знобить, как от лихорадки, а когда подходил к зеркалу, все расплывалось перед глазами, трудно было даже различить свое отражение.

Но после нескольких порций виски ему стало намного лучше. Он ведь не обедал, а спиртное согрело и взбодрило, так что теперь он чувствовал себя вполне готовым к вечеринке. Хендерсон несколько раз прошелся по комнате, чтобы привыкнуть к новой одежде: оборачивал плащ вокруг себя, кривя рот в приличествующей вампиру кровожадной усмешке. Черт возьми, из него получится первоклассный Дракула! Он вызвал такси и спустился в вестибюль. Вошел шофер; Хендерсон поджидал его, завернутый в непроницаемо-черную ткань.

«Я хочу, чтобы вы отвезли меня», — произнес он низким голосом.

Шофер бросил быстрый взгляд на его длинную фигуру и моментально побледнел.

«Это что же такое?»

«Я вызвал вас», — угрожающе-торжественно объявил Хендерсон, едва удерживаясь от смеха. Давно уже он так не веселился! Он уставился на водителя, придав лицу кровожадное «вампирское» выражение.

«Да, да, все в порядке, босс. О’кей».

Водитель почти бегом направился к своей машине. Хендерсон неторопливо шествовал за ним.

«Куда поедем, босс, — ой, то есть, сэр?»

Он даже не повернул к Хендерсону искаженного страхом лица, когда тот называл адрес.

Такси рванулось с места, и Хендерсон не удержался от присущего всем настоящим вампирам глухого, наводящего ужас, смеха. При этих звуках водителя, очевидно, охватила паника, и он едва не превысил установленный в городе предел скорости. Хендерсон захохотал; впечатлительный водитель задрожал как в лихорадке. Запоминающаяся поездка! Однако финал превзошел все ожидания: когда они прибыли на место, и Хендерсон вышел из машины, дверца за ним моментально захлопнулась и водитель рванул с места, забыв о плате за проезд.

Должно быть, я вошел в роль, подумал он самодовольно, заходя в лифт.

С ним в кабине до самого верхнего этажа, где располагались роскошные апартаменты Линдстрома, поднимались еще несколько человек. Всех их Хендерсон встречал на прошедших вечеринках, но ни один почему-то не узнал его. Это было даже приятно — сознавать, что с помощью нового плаща и устрашающей гримасы он способен полностью изменить свою внешность. Те, кто сейчас стояли рядом, были облачены в замысловатые костюмы: одна из дам загримирована под пастушку с картины Ватто, другая одета как испанская танцовщица, высокий мужчина изображал паяца, его спутник тореадора. Но Хендерсон легко узнал их всех, потому что эти дорогостоящие изыски — просто павлиньи перья, долженствующие подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки внешности, а не преобразить ее по-настоящему. Большинство участников маскарадных увеселений, выбирая костюм, отдают дань своим подавленным желаниям. Женщины всячески подчеркивают свои прелести, мужчины демонстрируют мускулатуру, как этот бравый тореадор, или же пародируют упоение мужественностью. Их всех просто жалко: ничтожные глупцы, радостно стягивающие свои привычные респектабельные костюмы и вприпрыжку бегущие на заседание очередного тайного ордена, на любительский спектакль, или, как сейчас, на костюмированный вечер, чтобы дать хоть какую-то пищу воображению, задыхающемуся от серости обыденной жизни. Хендерсон часто думал, почему они никогда не разгуливают в таких вот павлиньих нарядах по улицам?

Разумеется, его спутники из высшего общества прекрасно выглядели в своих маскарадных облачениях, — пышущие здоровьем, холеные самцы и самки, розовощекие, полные сил. Такие полнокровные, сочные! Вот, например, какая прекрасная, крепкая шея, нежное горло! Он перевел взгляд на гладкие полные руки женщины рядом с ним, и долго не отрывал глаз. Потом наконец заметил, что все отодвинулись от него. Они сбились в углу, словно боялись его взгляда, гримасы, перечертившей лицо, его черного плаща. Все разговоры прекратились. Женщина подняла голову, словно хотела что-то сказать Хендерсону, но в это мгновение лифт остановился.

Что происходит? Сначала водитель, теперь эта женщина… Может быть он слишком много выпил?

Но на размышления времени уже не оставалось. Вот стоит Маркус Линдстром собственной персоной, и пытается втиснуть ему в руку бокал.

“А тут что у нас? А, инфернальный злодей!” — с первого взгляда видно, что Линдстром, как всегда на таких вечеринках, уже хорошенько нализался. Вокруг упитанного хозяина сегодняшнего маскарада словно клубилась завеса алкогольных паров.

“Ну-ка выпей, Хендерсон, дружище! А я — прямо из горлышка. Я сначала просто опешил при виде тебя. Как ты смог так загримироваться?”

“Загримироваться? На мне нет никакого грима!”

“Ох. Да, наверное. Как глупо с моей стороны. Да… глупо”.

Хендерсон не мог поверить своим глазам. Неужели Линдстром и вправду сейчас отшатнулся от него? А в глазах толстяка действительно появилось что-то похожее на панику? Да ему просто спиртное ударило в голову, вот и все

«Я… я… Ладно, еще увидимся», — невнятно бормотал Линдстром, пятясь задом; он отвернулся от Хендерсона и поспешил к другим гостям. Хендерсон смотрел на затылок Линдстрома, на его мясистый загривок. Толстая белая шея, тесный ворот стягивал ее, складки кожи выпирали наружу. И еще там проходит вена. Вена призывно пульсирует на жирной шее Линдстрома. До смерти напуганного Линдстрома.

Хендерсон стоял в прихожей в полном одиночестве. Из комнаты доносились смех, звуки музыки. Знакомый шум вечеринки. Стоя у распахнутой двери, он никак не мог решиться войти. Отпил из бокала. Ром, и довольно крепкий. После всего, что он уже выпил, спиртное может ударить в голову. Но Хендерсон все равно опустошил бокал, не переставая размышлять о случившемся. В чем дело? В нем самом, его одежде? Почему все отшатываются от него? Может быть, он так вошел в роль, что бессознательно ведет себя как вампир? А слова Линдстрома о гриме…

Повинуясь внезапному импульсу, Хендерсон подошел к большому зеркалу, стоявшему в прихожей. Он качнулся, выпрямился. Прихожая ярко освещена, он стоит прямо перед стеклом, но ничего не видит.

Он не отражается в зеркале!

Из глотки вырвался тихий, зловещий смех. Он стоял, уставясь перед собой, и смеялся все громче и громче.

«Я пьян», — произнес он негромко. — «Конечно, пьян. Дома с трудом различал себя в зеркале. А сейчас допился до того, что вовсе ничего не вижу. Ясное дело, нализался. Вел себя, как дурак, пугал людей. Уже начались галлюцинации, вернее, я не вижу то, что должен видеть. А вот теперь появились призраки. Ангелы!»

Он понизил голос, прищурился. — «Точно, ангел. Уже стоит позади меня. Привет, ангел!»

«Привет».

Хендерсон резко повернулся, едва не упав. Девушка. На ней темный плащ; золотистые волосы, словно сияние, обрамляют прекрасное бледное лицо. Глаза небесной голубизны, губы цвета адского пламени.

«Неужели это не видение?» — мягко произнес Хендерсон. — «Или я, глупец, напрасно поверил в такое чудо?»

«Ваше чудо зовут Шейла Дарли; она как раз собиралась, с вашего разрешения, напудрить нос».

«Стивен Хендерсон любезно оставляет сие зеркало в вашем полном распоряжении».

Хендерсон немного отступил, не отрывая от нее глаз.

Девушка одарила его полукокетливой-полузадумчивой улыбкой. — «Никогда не видели, как женщины пудрятся?»

«Не думал, что ангелы тоже пользуются косметикой», — отозвался Хендерсон. — «Что ж, я еще многого не знаю о жизни ангелов. С этой минуты я решил посвятить себя исследованию данной проблемы. Мне так много предстоит выяснить! Так что не удивляйтесь, если весь вечер я буду ходить за вами следом и заносить свои наблюдения в записную книжку».

«Записная книжка? У вампира?»

«О, я весьма интеллигентный вампир. Не имею никакого отношения к неотесанной банде неумытых уроженцев Трансильвании, которые только и умеют, что бегать по лесам. Когда мы познакомимся поближе, вы убедитесь, что я могу быть очень милым вампиром».

«Ну конечно, это видно с первого взгляда», — насмешливо произнесла девушка. — «Но подумайте: ангел и вампир! Странное сочетание, правда?»

«Мы можем делиться опытом», — объявил Хендерсон. — «Кстати, я подозреваю, что в вас таится что-то дьявольское. Скажем, этот темный плащ поверх белоснежного одеяния. Черный ангел! Что, если вы вовсе не спустились с небес? Возможно, у нас есть что-то общее».

Хендерсон произносил обычные салонные любезности, но в душе его бушевал ураган. Он вспомнил, что утверждал когда-то в спорах с друзьями; циничные выводы, в справедливости которых, казалось, убеждала сама жизнь.

В свое время он объявил, что любовь с первого взгляда — выдумка, существующая лишь в книгах и спектаклях, где такой драматический ход нужен для того, чтобы подстегнуть развитие сюжета. Он полагал, что люди именно оттуда узнают о подобной романтической ерунде, и сами себя убеждают в том, что так происходит и в жизни, хотя ощущают лишь обычную животную страсть.

Но вот появилась Шейла, белокурый ангел, и мрачные мысли, глупая возня с зеркалом, пьяная одурь — все стало неважным, исчезло, словно по мановению волшебной палочки. Теперь он мог думать лишь о ней, мечтать о губах, красных и сочных, как вишни, небесно-голубых глазах, о тонких как у фарфоровой статуэтки, белоснежных руках.

Очевидно, его взгляд выразил чувства, которые он испытывал, и девушка все поняла.

«Ну что», — тихонько произнесла она, — «надеюсь, осмотр вас удовлетворил?»

«О, это еще мягко сказано, как и подобает настоящему ангелу. Но один нюанс в повадках небесных созданий мне особенно любопытен. Скажите, ангелы танцуют?»

«Какой тактичный вампир! Что ж, пройдем в комнату?»

Он взял ее под руку, и они вошли в гостиную. Веселье было в полном разгаре. Напитки уже подняли праздничное настроение собравшихся до нужной высоты, но танцевальная фаза вечеринки кажется, завершилась. Небольшие группы, разбившись на парочки, разбрелись по комнате. Облюбовав себе укромные уголки, они, разгоряченные раскованной атмосферой, царящей здесь и спиртным, хихикали, хохотали, томно шептались. Неизменные «заводилы» развлекали желающих своими выходками. Везде чувствовался ненавистный Хендерсону дух бездумного, пустого, пьяного веселья.

Словно бросая им вызов, он выпрямился во весь рост, плотнее закутался в плащ; на бледном лице появилась зловещая «вампирская» усмешка. Он шествовал по комнате в мрачном молчании. Шейла, кажется, решила, что все это ужасно забавно.

«Покажи им настоящего вампира!» — хихикнула она, прижавшись к его руке, и Хендерсон повиновался. Он пронизывал проходящие мимо парочки пристальным гипнотическим взглядом, растягивал губы, демонстрируя жуткую вампирскую ухмылку женщинам. Там где он проходил, немедленно стихал веселый гул, разговоры прекращались, все поворачивались в его сторону. Он шествовал по огромной комнате, словно сама Красная Смерть. За ним тянулся шлейф шепотков, приглушенных вопросов.

«Кто этот человек?»

«Он поднимался на лифте с нами, и…»

«Эти глаза…»

«Вампир!»

«Хэлло, Дракула!» — перед ним возник Маркус Линдстром в компании довольно мрачной брюнетки в костюме Клеопатры: парочка выскочила навстречу Хэндерсону. Толстяк с трудом удерживался в вертикальном положении, его спутница и собутыльница была не в лучшем состоянии. В клубе Хендерсону нравилось общаться с трезвым Маркусом, но его всегда раздражало поведение Линдстрома на вечеринках. В таком состоянии его приятель становился особенно невыносимым, — он начинал хамить.

«Детка, хочу тебе представить моего очень-очень хорошего знакомого. Да, друзья и подруги, сегодня, в День всех святых, я пригласил на наш праздник графа Дракулу вместе с дочерью. Бабушку я тоже пригласил, но как назло она улетела на шабаш, вместе с тетушкой Джемаймой. Ха! Граф, познакомьтесь с моей маленькой подружкой».

Брюнетка, кривя рот, уставилась на Хендерсона.

«Оооо, Дракула, какие у тебя большие глаза! Оооо, какие у тебя большие зубы! Оооо…»

«Ну полно, Маркус», — попытался прекратить эту сцену Хендерсон. Но хозяин уже повернулся к собравшимся гостям и начал вещать на всю комнату.

«Друзья, рад вам представить единственного и неповторимого, подлинного вампира в неволе, — остерегайтесь подделок! Дракула Хендерсон, редчайший экземпляр кровососа обыкновенного, со вставными клыками».

При любых других обстоятельствах Хендерсон оборвал бы монолог Линдстрома хорошим ударом в челюсть. Но рядом стояла Шейла, а вокруг толпятся гости.

Лучше попытаться обратить все в шутку, высмеять эти неловкие потуги на остроумие. Он ведь вампир; почему бы не поступить как настоящий вампир?

Хендерсон улыбнулся девушке, потом повернулся к любопытным, нахмурился и провел руками по плащу. Только сейчас он заметил, что ткань по краям немного грязная или пыльная. Холодный шелк легко скользил между пальцев, длинная тонкая рука Хендерсона прикрыла черным одеянием грудь. Он словно закутался в ледяную тень. Это мгновенно придало уверенности в себе. Он широко раскрыл глаза и почувствовал, как все застыли, завороженные его горящим взглядом, Медленно разжал губы. Его охватило пьянящее ощущение собственной силы, власти над ними. И тогда взгляд притянула мягкая, толстая шея Линдстрома, синеватая вена, резко выделяющаяся на фоне бледной кожи. Он смотрел на шею Маркуса, сознавал, что внимание собравшихся приковано к нему, и непреодолимое желание закружило голову.

Хендерсон резко повернулся. Глаза его не отрывались от обильной плоти, от собравшейся в толстые складки кожи, от жировых валиков, подрагивавший на шее.

Руки сами собой протянулись вперед. Линдстром взвизгнул, словно пойманная крыса. Да он и есть жирная, вертлявая, гладкая белая крыса, полная свежей горячей крови. Вампиры жаждут крови. Крови, которая сейчас брызнет из шеи крысы, из голубоватой вены на шее визжащей от смертельного ужаса крысы.

«Свежая кровь».

Этот низкий глубокий голос принадлежал ему, Хендерсону.

Его руки крепко держали добычу.

Руки сами схватили шею жертвы в то мгновение, когда он произнес эти слова, руки чувствовали живое тепло, нащупывали вену. Хендерсон медленно опускал голову, все ближе и ближе к шее добычи; Линдстром начал дергаться в безнадежной попытке спастись, и руки теснее сомкнулись на его шее. Лицо добычи заливала багровая краска. Кровь приливает к лицу, — это хорошо. Свежая кровь!

Хендерсон открыл рот. Он почувствовал, как обнажились его зубы. Клыки почти касались жирной шеи, и наконец…

«Стоп! Хватит с него!»

Голос Шейлы — словно прохладное дуновение ветерка; кровавый туман рассеялся. Ее пальца сжимают руку. Хендерсон, словно выйдя из транса, резко поднял голову. Он отпустил Линдстрома, и тот, как мешок, повалился на пол с раскрытым ртом.

Все, как завороженные, смотрели на него: челюсти отвисли, лица искажены гримасой боязливого любопытства.

«Браво!» — шепнула Шейла. — «Он заслужил это, но ты напугал беднягу до смерти!»

Хендерсон с трудом взял себя в руки. Заставил губы растянуться в приятной улыбке, повернулся к толпе.

«Леди и джентльмены», — объявил он. — «Небольшая демонстрация, чтобы вы могли воочию убедиться в абсолютной справедливости утверждений нашего дорогого Маркуса. Я действительно вампир. Теперь, я убежден, больше никому из вас не угрожает опасность. Если среди собравшихся есть доктор, мы можем организовать переливание крови для пострадавшего».

С лиц понемногу исчезала гримаса страха, кое-где раздался смех. Обычная нервная реакция. Постепенно истерическое хихиканье перешло в здоровый хохот. Хендерсону удалось превратить инцидент в застольную шутку. И только глаза Маркуса по-прежнему выражали панический ужас. Он знал правду.

Но тут в комнату влетел один из «заводил» и привлек на себя всеобщее внимание. Он спустился на улицу, позаимствовал фартук и кепку у мальчишки — продавца газет, напялил их на себя, и теперь бегал по комнате, размахивая стопкой газет.

«Экстренный выпуск! Свежие новости! Страх и ужас в День всех святых! Экстренный выпуск!»

Смеющиеся гости расхватывали газеты. Какая-то женщина подошла к Шейле, девушка пошла за ней, ступая неуверенно, как во сне.

«Увидимся позже», — бросила она Хендерсону. Ее взгляд словно воспламенял. Но ужасное ощущение, охватившее его, когда в руках беспомощно трепыхался Линдстром, до сих пор не давало покоя. Как он мог сделать это?

Вопящий шутник подбежал, сунул ему газету, и Хендерсон машинально развернул ее. «Страх и ужас в День всех святых», — так кричал псевдо-газетчик. Что там?

Он вгляделся. Читать было трудно, все расплывалось перед глазами.

Заголовок! Хендерсон едва не выронил листок. Это действительно экстренный выпуск. Он лихорадочно проглядывал заметку, и сердце все больше сжималось от страха и отчаяния.

«Пожар в магазине маскарадных костюмов…около восьми часов вечера вызвали пожарных… потушить не удалось… помещение полностью сгорело… ущерб достигает… Странное обстоятельство: владелец магазина неизвестен… обнаружен скелет под…»

«Нет! Не может быть!» — вырвался у него громкий возглас.

Он перечитал это место. В ящике с землей в подвале обнаружен скелет. Нет, не в ящике, — это был гроб. Еще два рядом оказались пусты. Скелет завернут в плащ, огонь не тронул его…

В конце приводились рассказы очевидцев, страшные заголовки к которым напечатали для пущего эффекта жирным шрифтом. Соседи боялись появляться рядом с домом. Там жили в основном выходцы из Венгрии; слухи о странных незнакомцах, посещавших магазин, случаях вампиризма. Один из местных жителей уверял, что там проходили тайные сборища какого-то ужасного культа. Суеверные сплетни о том, чем торговал владелец лавки: любовные зелья, амулеты из неведомых краев, необычные одеяния, обладавшие сверхъестественными свойствами.

Странная одежда, вампиры, плащи… глаза, его глаза!

«Это подлинный плащ».

«Я собираюсь вскорости оставить это дело… Вам он принесет больше пользы».

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в голове. Хендерсон бросился в прихожую, к большому зеркалу.

На мгновение он замер там, затем вскинул руку, чтобы заслонить глаза и не видеть того, что бесстрастно показало ему стекло. Там не было его отражения.

Вампиры не отражаются в зеркале.

Вот почему он так пугал окружающих. Вот откуда странные желания при виде человеческой шеи. Он почти уступил им, когда схватил Линдстрома. Господи, что же делать?

Всему виной плащ, непроницаемо-черный плащ, немного испачканный по краям. Это земля, следы могильной земли. Когда холодный как лед плащ окутывал его, он внушал ощущения подлинного вампира. Проклятый кусок ткани, некогда обвивавший тело живого мертвеца, носферату. Рыжеватое пятнышко на рукаве — засохшая кровь.

Кровь.

Хорошо бы снова увидеть кровь. Ощутить, как струится теплый жизнетворный красный ручеек…

Нет!

Это безумие. Он пьян, он просто спятил.

« Ага. Мой бледнолицый друг, вампир».

Рядом снова стояла Шейла, и частые удары сердца заглушили панический ужас. При виде ее сияющих глаз, жарких алых губ, приоткрытых в манящем ожидании, словно горячая волна затопила душу. Хендерсон посмотрел на хрупкую белую шею, окаймленную переливающейся чернотой плаща, и другое, страшное желание опалило все его существо. Любовь, страсть, и жажда.

Наверняка это отразилось в его глазах, но девушка не дрогнула. Она ответила ему взглядом, в котором горело такое же пламя.

Шейла тоже любит его!

Не раздумывая, Хендерсон стащил с себя плащ. Ледяная тяжесть, сдавившая плечи, сразу исчезла. Вот и все! Какая-то часть его естества сопротивлялась, не желала, чтобы он освободился от сладкого плена. Но другого выхода нет. Это зловещая, проклятая ткань; он сейчас обнимет девушку, захочет поцеловать, и тогда…

Но он не смел даже думать, что могло произойти.

«Устал от перевоплощений?» — тихо спросила она и так же как он, одним движением сбросила свой плащ, представ во всем великолепии сияющей белизны своего одеяния ангела. Окаймленное золотым ореолом лицо, стройная фигуры были полны такой величественной в своем совершенстве красоты, что у Хендерсона невольно вырвался вздох.

«Ангел», — шепнул он.

«Дьявол», — смеялась она.

Словно какая-то неодолимая сила притянула их; они тесно прижались друг к другу. Хендерсон держал оба плаща. Их губы слились, и время остановилось. Так они стояли, пока группа гостей во главе с Линдстромом не ввалилась в прихожую.

При виде Хендерсона толстяк побледнел и съежился.

«Ты…», — прошептал он. — «Ты хочешь…»

«Просто уйти», — Хендерсон улыбнулся. — «Мы просто уходим».

Сжав руку девушки, он увлек ее к лифту, и захлопнул дверь перед самым носом у бледного, оцепеневшего от страха Линдстрома.

«Ты действительно хочешь покинуть их?» — шепнула Линда, тесно прижавшись к его руке.

«Да. Но мы не спустимся вниз. Нет, мы не спустимся в мои владения, мы вознесемся к тебе, на небеса!»

«Садик на крыше?»

«Именно, мой бесценный ангел. Я хочу внимать тебе среди райских кущ, целовать, окруженный облаками, и…»

Лифт начал подниматься, его губы снова нашли ее.

«Ангел и дьявол. Какой фантастический союз!»

«Я подумала то же самое», — призналась девушка. — «Интересно, что будет у наших детей, нимб или рожки?»

«Наверняка и то, и другое».

Они достигли пустынной крыши дома. Здесь безраздельно царил сегодняшний праздник.

Хендерсон сразу ощутил это. Там, в ярко освещенной огромной комнате, был Линдстром со своими друзьями из высшего света, бушевал маскарад. Здесь — ночь, мрачное величественное безмолвие. Слепящий свет, музыка, звон бокалов, гул разговоров, — все, что обезличивало праздники, делало их похожими один на другой, растворилось в первозданной темноте. Сегодняшняя ночь — особенная, и это чувствовалось здесь.

Небо было темно-голубым, а не черным, Как серые бороды нависших над землей гигантов, изумленно разглядывавших круглый оранжевый шар луны, собрались густые облака. Пронизывающий ледяной ветер, дующий с моря, наполнял воздух едва различимыми шепотками, которые принес с собой из далеких краев.

Небо, по которому летели ведьмы на шабаш. Колдовская луна, зловещая тишь, в которой едва слышалось бормотание нечистых молитв и заклинаний. Облака скрывали чудовищные лики тех, кто явился на зов из крайних пределов тьмы. Сегодня царство Хеллоуина. Сегодня День всех святых.

К тому же здесь чертовски холодно!

«Дай мне мой плащ», — шепнула Шейла. Он машинально протянул его, и великолепная черная ткань окутала девушку. Ее глаза манили, он был бессилен против их завораживающей силы. Дрожа, он поцеловал ее.

«Ты замерз», — произнесла она. — «Надень свой плащ».

Да, Хендерсон. Надень его сейчас, когда ты не можешь оторвать взгляда от ее шеи. А когда снова поцелуешь ее, захочется прильнуть к нежному горлу. Она покорится, потому что жаждет любви, а ты примешь ее дар, потому что жаждешь…ощутить вкус свежей крови. Ее крови.

«Надень его, милый, надень сейчас же», — настойчиво шептала девушка. Ее голос дрожал от лихорадочного нетерпения; глаза горели желанием, таким же сильным, как и его страсть.

Хендерсона била дрожь.

Закутаться в этот зловещий символ зла? Черный могильный плащ, плащ смерти, плащ вампира? Дьявольский плащ, наполненный собственной холодной, призрачной жизнью, которая обволакивает хозяина, чудовищно искажает лицо, рассудок, заставляет все существо содрогаться от неутолимой жажды?

«Вот так».

Тонкие нежные руки обвились вокруг него, набрасывая тяжелую ткань на плечи. Она застегнула плащ на шее, лаская, провела по горлу.

Хендерсона била дрожь.

Он ощутил, как все тело пронзил ледяной холод; потом он превратился в страшный жар. Он словно стал исполином. Лицо, помимо воли, исказила жуткая усмешка. Власть, абсолютная власть над смертными!

Рядом стояла девушка, ее глаза звали, манили… Точеная белая шея, полная горячей жизненной силы, мускулы напряглись в ожидании. Она жаждала его, жаждала прикосновения его губ.

И зубов.

Нет. Этого не будет. Он любит ее. Любовь должна победить безумие. Да, так и надо поступить. Не снимать плащ, одолеть его власть, чтобы обнять любимую, а не схватить как добычу. Он должен так поступить. Он должен проверить себя.

«Шейла», — смешно, каким низким стал его голос.

«Да, милый?»

«Шейла, я должен рассказать тебе все».

В ее глазах светится ожидание, покорность. Она не станет сопротивляться, это будет так легко!

«Шейла, пожалуйста, выслушай меня. Ты читала газету».

«Да».

«Я… Я получил этот плащ там. В магазине, который сгорел. Мне трудно все объяснить внятно. Ты видела, что я сделал с Линдстромом. Тогда я чуть было не довел дело до конца, понимаешь? Я хотел… укусить его. Когда я ношу чертов плащ, то чувствую себя так, будто я — одно из этих созданий».

Почему ее взгляд не изменился? Почему она не отшатнулась от него, охваченная ужасом? Боже, какая ангельская невинность! Какая доверчивость! Почему она не бежит отсюда? Ведь он в любой момент может не совладать с собой и схватить ее.

«Я люблю тебя, Шейла. Верь мне. Я люблю тебя».

«Знаю». — Ее глаза мерцают в лунном свете.

«Я хочу проверить себя. Хочу твердо знать, что моя любовь сильнее, чем эта…эта вещь. Сейчас я поцелую тебя, не снимая плаща. Если не выдержу, обещай мне, что вырвешься и убежишь, — быстро, как только сможешь. Надо, чтобы ты поняла, почему я так поступаю. Я должен встать лицом к лицу с этой страшной силой, бороться с ней, и доказать, что моя любовь к тебе настолько чиста, непобедима… Ты боишься?»

«Нет». — В ее глазах светилось прежнее желание. Если бы она только знала, что сейчас делается с ним!

«Ты ведь не думаешь, что я сошел с ума? Я разыскал тот магазин, — хозяин казался таким страшным маленьким старичком, — и он дал мне плащ. Даже сказал, что это подлинный плащ вампира. Я думал, что он шутит, но сегодня увидел, что не отражаюсь в зеркале, а потом чуть не прокусил вену на шее Линдстрома. Теперь я хочу тебя. Но я должен проверить свою выдержку».

«Ты не сошел с ума. Я все понимаю, Я не боюсь».

«Тогда…»

Губы девушки приоткрылись в призывной, вызывающей улыбке. Хендерсон собрал все силы, наклонился к шее любимой, борясь с собой. На мгновение он застыл так, освещенный призрачным светом оранжевой луны, его лицо исказилось.

А девушка манила его дразнящим взглядом.

Ее странные, неестественно красные губы раздвинулись, тишину нарушил насмешливый серебристый смех, белоснежные руки оторвались от черного как ночь плаща и ласково обвили шею Хендерсона.

«Я все знаю…я сразу поняла, когда посмотрела в зеркало. Поняла, что ты носишь такой же плащ, достал его там же, где я достала свой…»

Странно, она притянула его к себе, но губы ускользнули от поцелуя, Он застыл, ошеломленный ее словами. Горло обожгло ледяное прикосновение маленьких острых зубов, он почувствовал странно умиротворяющий, ласковый укус; потом вокруг опустилась вечная тьма.

ЕНОХ

(Enoch,1946)

Каждый раз одно и то же.

Сначала, ты его чувствуешь.

Представляете: по голове, по самой макушке, быстро-быстро семенят малюсенькие ножки? Топ-топ, топ-топ, взад и вперед, без остановки…

Так оно всегда начинается.

Ты ничего не видишь. Действительно, как можно разглядеть, что делается у тебя на голове? Решили схитрить, терпеливо подождали как ни в чем ни бывало, а потом быстренько провели по волосам, чтобы стряхнуть непонятное существо? Нет, так просто его не поймаешь. Он все понимает. Прижмите обе руки к голове — даже так умудрится выскользнуть. А может, он умеет прыгать; кто его знает?

Понимаете, он ужасно быстрый. И даже не пытайтесь не обращать на него внимание. Если не получится с первого раза, он не оставит вас в покое. Спустится по шее, и начнет шептать всякие разности на ухо.

Вы чувствуете его, крохотное, холодное существо, тесно прильнувшее к самому мозгу. Коготки у него, наверное, выделяют какое-то особое средство, потому что вам совсем не больно. Но потом видишь на шее маленькие длинные царапинки, которые долго кровоточат. Ощущаешь только одно: ледяное тельце, все время давящее на затылок. Прижалось и постоянно шепчет, шепчет, шепчет.

Тут наступает решающий момент. Вы начинаете с ним бороться. Пытаетесь отвлечься, забыть о навязчивом шепоте, спорите. Потому что, если послушаете, все пропало. Придется делать то, что он велит.

Он такой хитрый, такой умный!

Он знает, как напугать, чем пригрозить, если осмелишься перечить. Но я-то больше почти не пробую. Для меня же лучше просто внимательно слушать, а потом молча исполнять, как сказано.

Пока не противишься шепоту, все не так уж плохо. Он ведь может быть таким убедительным, таким ласковым.… То, что ты слышишь, так соблазнительно! Ох, чего он только не обещает, этот шелковый, мягкий шепоток!

Енох всегда выполняет свои обещания.

Здешние считают, что я бедный, ведь у меня никогда не водятся деньги, и я живу в старой хижине у самого болота. Но он дает богатства почище людского злата!

Когда я выполняю то, что велит голос, в благодарность он вытаскивает меня из моего тела и уносит далеко-далеко на много дней. Понимаете, кроме нашего мира существует множество иных мест. Там я царствую.

Люди смеются надо мной, дескать, у меня нет друзей. Девчонки из города называли меня «пугалом». Но часто, после того, как я сделаю свое дело, он приносит цариц разделить со мной ложе.

Просто сны, галлюцинации? Да нет, едва ли. Сон — это жизнь в убогом домишке на краю болота. Она больше не кажется мне взаправдашней.

Даже когда я убиваю…

Да, правда, я убиваю людей.

Вот чего хочет Енох, вот чего он требует, понимаете?

Вот о чем он шепчет все время. Он велит убивать для него.

Мне такое не нравится. Когда-то я даже с ним боролся, — ведь я вам уже говорил? — но теперь не могу.

В общем, он хочет, чтобы я убивал людей. Енох. Существо, живущее у меня на голове. Я не могу его увидеть. Не могу поймать. Только ощущаю, слышу и повинуюсь голосу.

Иногда он оставляет меня в покое на несколько дней. Потом вдруг чувствую — вот он, опять скребет по самому мозгу. И отчетливый шепот объясняет, что кто-то снова идет к болоту.

Откуда он все это знает? Понятия не имею. Видеть он их не может, но всегда подробно описывает, и ни разу не ошибся.

«По Элисвортской дороге идет маленький толстый и лысый бродяга по имени Майк. На нем коричневый свитер и голубая спецовка. Еще десять минут, и он свернет сюда. Когда солнце зайдет, остановится у большого дерева рядом со свалкой».

«Тебе лучше спрятаться за этим деревом. Подожди, пока он не начнет искать ветки для костра. Потом ты сам знаешь, что нужно сделать. Быстрее иди за топором. Поторопись».

Иногда я спрашиваю Еноха, как он потом меня наградит. Но обычно просто доверяюсь его словам. Все равно ведь придется выполнить все, как он говорит. Так что лучше сразу приниматься за дело. Енох никогда не ошибается, и каждый раз ограждает от всяких неприятностей.

По крайней мере, так было до сих пор. До того последнего случая.

Однажды вечером я сидел в своем домишке, ужинал, и вдруг он начал говорить о девушке.

«Она скоро придет к тебе», — шептал голосок. — «Красивая девушка, вся в черном. У нее отличная голова — прекрасная кость. Просто прекрасная».

Сначала я подумал, что он говорит об одной из тех, кого дает мне в награду. Но Енох имел в виду обычного человека.

«Девушка придет сюда и попросит помочь починить машину. Она съехала с шоссе, чтобы попасть в город быстрее. Теперь она совсем близко, у нее спустилась шина, надо поменять».

Смешно было слушать, как Енох рассуждает о всяких там колесах и покрышках. Но он знает и о них. Он все знает.

«Когда она попросит помощи, пойдешь с ней. Ничего с собой не бери. В автомобиле лежит гаечный ключ. Используй его».

Впервые за долгое-долгое время я попытался сопротивляться. Я стал скулить: «Нет, я не стану ее убивать, не стану…»

Он только засмеялся, а потом объяснил, что сделает, если я откажусь. Повторял снова и снова.

«Лучше я поступлю так с ней, а не с тобой. Или ты хочешь, чтобы…»

«Нет!» — быстро сказал я. — «Нет-нет! Я согласен».

«Ты ведь знаешь, я тут ни при чем, просто не могу обойтись без этого», — прошептал Енох. — «Время от времени приходится обо мне заботиться. Чтобы я остался жив, и сохранил силу. Чтобы мог и дальше служить тебе, давать разные вещи. Вот почему меня надо слушаться. А если не хочешь, я останусь с тобой, и…»

«Нет! Я не стану больше спорить».

Я сделал, как он велел.

Прошла всего пара минут, и раздался стук в дверь. Все произошло в точности, как он нашептал мне на ухо. Такая яркая, красивая девушка, блондинка. Мне нравятся блондинки. Когда я пошел с ней к болотам, меня радовало одно — не придется портить ей волосы. Я стукнул ее гаечным ключом сзади.

Енох подробно описал, как поступить потом, шаг за шагом.

Я немного поработал топором, а затем бросил тело в зыбучий песок. Енох не оставил меня, он объяснил насчет следов от каблуков, и я от них избавился.

Я беспокоился о машине, но он рассказал, как использовать полусгнившее бревно, чтобы столкнуть ее в болото. Я зря боялся, что она не потонет, пошла ко дну как миленькая, и гораздо быстрее, чем можно было подумать.

С каким облегчением я смотрел, как скрывается в мутной жиже автомобиль! Ключ я тоже забросил в болото. Потом Енох велел мне идти домой, я так и сделал, и сразу почувствовал, как подступает приятная сонливость, предвестник награды.

За эту девушку он пообещал что-то особенное, и я сразу погрузился в сон, чтобы поскорее получить, что заслужил. Почти не ощутил, что на голову больше не давит вес маленького тельца, потому что Енох оставил меня и прыгнул в болото за своей добычей.

Не знаю, сколько времени я проспал. Наверное, долго.… Помню только, что начал пробуждаться с неприятным чувством, что Енох вернулся и произошли какие-то неприятности.

Потом проснулся окончательно от громкого стука в дверь.

Я немного подождал, хотел услышать привычный шепоток, который подскажет, как поступить.

Но Енох как назло отключился. Он всегда впадает в спячку… ну, после этого. Несколько дней его не добудишься, а я хожу сам по себе. Раньше-то я радовался такой свободе, но в тот момент — нет. Понимаете, мне нужна была его помощь.

Тем временем в дверь колотили все сильнее, дальше ждать становилось невозможно.

Я поднялся, открыл дверь.

В хижину ввалился старый шериф Шелби.

«Собирайся, Сет», — сказал он угрюмо. — «Пойдешь со мной в тюрьму».

Я промолчал. Его маленькие черные глазки шарили по комнате. А когда этот колючий взгляд стал сверлить меня, я так перепугался, что захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться.

Он, конечно, не мог увидеть моего Еноха. Ни один человек не способен на такое. Но тот был со мной, я чувствовал, как он пристроился на макушке, укрылся волосами, словно одеялом, вцепился в них. Спал как ребенок.

«Родные Эмили Роббинс сказали, что она хотела проехать через болото», — сказал старый Шелби. — «Следы от шин ведут к зыбучим пескам».

Енох забыл предупредить об этих следах. Что я мог ответить? Вдобавок…

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас», — так объявил шериф. — «Ну, пошли, Сет».

Я и отправился с ним. Ничего другого не оставалось. Добрались до города, и куча зевак попыталась открыть дверцы машины. Среди толпы я увидел женщин. Они визжали мужчинам, дескать, давайте, хватайте его!

Но шериф Шелби утихомирил всех, и наконец я, живой и здоровый, очутился в самом конце здания, где они держали заключенных. Он запер меня в средней камере. Остальные две были пустыми, так что я снова оказался один. Ну конечно, со мной остался Енох, который проспал все представление.

С утра пораньше шериф куда-то отправился, и взял с собой еще несколько человек. Думаю, он хотел попытаться достать тело из песка. Он меня ни о чем не спрашивал. Не знаю, почему.

Вот Чарли Поттер, тот наоборот хотел знать все! Шериф Шелби оставил его за главного. Чарли принес мне завтрак, немного постоял рядом и задал целую уйму вопросов.

Но я молчал. Стану я разговаривать с придурком вроде Поттера! Он воображал, что я псих. То же самое думали те, которые бесновались на улице. И почти все в городе. Наверное, из-за матери, а еще потому что я живу совсем один, окруженный болотом.

Да и о чем с ним толковать, с этим Поттером? О Енохе? Он все равно бы не поверил.

Так что я не говорил, а слушал.

Он рассказал о поисках Эмили Роббинс, и о том, как шериф стал раскапывать давнишние дела о пропавших людях. Ожидается громкий процесс, и сюда заявится сам окружной прокурор. А еще он слышал, что ко мне пришлют доктора.

И действительно, не успел я позавтракать, как явился врач. Чарли Поттер заметил, как он подъезжает, и впустил. Пришлось ему проявить сноровку, люди, стоявшие у тюрьмы, чуть было не прорвались внутрь. Думаю, они хотели меня линчевать. Но доктор все-таки прошел благополучно, — маленький, с такой смешной узенькой бородкой. Он велел Чарли подняться в дежурку, а сам присел на его место напротив меня и мы стали беседовать.

Он просил называть его доктор Силверсмит.

До того времени я как бы онемел, не чувствовал ни страха, ничего.

Все случилось так быстро, что я не успел как следует подумать, собраться с мыслями.

Точь в точь обрывки сна, — шериф, толпа, всякие разговоры о суде и линчевании, тело в болоте…

Но как только появился доктор Силверсмит, я словно очнулся.

Он-то точно был из плоти и крови. По его внешности, манерам, разговору сразу понятно, что это настоящий лекарь, вроде тех, которые хотели забрать меня в приют, когда нашли мою мать.

Он сразу и спросил, что с ней случилось. Кажется, доктор Силверсмит уже знал обо мне много разных вещей, оттого беседовать с ним оказалось просто и легко.

Я глазом не успел моргнуть, как разговорился. Рассказал о том, как мы с мамой жили в хижине. Как она готовила снадобья и продавала местным, о большом котле, и как мы собирали травы, когда темнело. И даже о тех ночах, когда она уходила на болота одна, и я слышал странные звуки, доносящиеся издалека.

Я не хотел говорить дальше, но он и сам все знал. Знал, что ее называли ведьмой. Знал даже, как она умерла. Тем вечером к нам пришел Санто Динорелли и ударил маму ножом, потому что она изготовила зелье для его дочери, а та убежала с охотником. Доктор Силверсмит знал и о том, что я с тех пор жил на болотах один.

Не знал он только об одном. О Енохе.

Существе, которое живет у меня на голове, сейчас мирно спит, и не ведает, что произошло со мной. А может, ему все равно…

Удивительно, но я стал рассказывать доктору Силверсмиту о моем покровителе. Я хотел объяснить, что на самом деле не виноват в смерти той девушки. Так что пришлось упомянуть и Еноха, и то, как мама однажды ушла в лес и там заключила договор. Меня она с собой не взяла, — тогда мне было всего двенадцать, — просто захватила с собой немного моей крови в бутылочке.

Вернулась она с Енохом. Он теперь твой до скончания лет, сказала она, чтобы охранять и помогать, что бы ни случилось.

Я рассказал об этом очень подробно, объяснил, почему сейчас бессилен поступить вопреки его воле, ведь после маминой смерти Енох руководил мной.

Да, долгие годы он отводил любую беду, как она и хотела. Она заранее знала, что ее сын в одиночку не сможет приспособиться к жизни. Я как на духу выложил все доктору Силверсмиту, потому что считал его мудрым и знающим человеком, который поймет меня.

Я ошибся.

Это стало видно сразу. Доктор Силверсмит, наклонясь, внимательно слушал, поглаживал куцую бороденку и без остановки повторял: «Так, так…», а тем временем сверлил меня глазами. Точь в точь, как люди из толпы. Недобрый взгляд. Любопытный и злой. Взгляд человека, который тебе не верит и хочет перехитрить.

Потом доктор Силверсмит начал задавать разные дурацкие вопросы. Сначала о Енохе, хотя, понятное дело, только притворялся, что поверил мне. Спросил, как я могу его слышать, хотя не вижу. Говорили со мной когда-нибудь другие голоса, или нет. Как себя чувствовал, когда убил Эмили Роббинс и не занимался ли потом.… Даже в уме не хочу повторять, что он спросил! Вообще, он со мной говорил так, словно я… словно я псих какой-то!

Он только дурил меня, пытался убедить, что не знает о Енохе. И сам доказал это, когда поинтересовался, скольких еще я убил. А потом попытался вызнать, куда я дел головы.

Но больше ему меня обмануть не удалось.

Я только засмеялся, и как в рот воды набрал.

Наконец ему надоело, он поднялся и пошел к выходу, качая головой. А я хохотал ему вслед, потому что доктор Силверсмит так и не узнал, что хотел. Он пришел, чтобы выведать все мамины секреты, мои секреты, и секреты Еноха.

Но ничего у него не вышло, поэтому я так радовался. А потом лег и заснул. Проспал почти весь день.

Когда продрал глаза, у камеры стоял незнакомый человек с широким лицом, расплывшимся в улыбке, жирными щеками и добрыми глазами, в которых сверкали смешинки.

«Хэлло, Сет», — сказал он очень приветливо. — «Решил немного вздремнуть, а?»

Я поднял руки, ощупал макушку. Я не чувствовал Еноха, но знал, что он со мной, только еще не проснулся. Кстати, он очень быстро двигается, даже когда спит.

«Ну-ну, расслабься», — сказал толстяк, — «Я тебя не обижу».

«Вас что, доктор послал?»

Он от души рассмеялся. — «Ну конечно, нет», — ответил он. — «Меня зовут Кэссиди. Эдвин Кэссиди. Я прокурор округа, самый главный здесь. Как считаешь, могу я войти и присесть рядом с тобой?»

«Но меня заперли».

«Шериф дал мне ключи». Мистер Кэссиди вытащил их, открыл дверь камеры, зашел и сел рядом с лежаком.

«Вы не боитесь?» — спросил я. — «Я ведь вроде как убийца».

«Да ладно, Сет», — засмеялся мистер Кэссиди. — «Конечно, не боюсь. Я знаю, что ты никого не хотел убить».

Он положил мне руку на плечо, и я не стряхнул ее. Теплая, мягкая, дружеская рука. На пальце большой перстень с бриллиантом, сверкавшим на солнце.

«Как там поживает твой приятель Енох?»

Я даже подскочил.

«Ну-ну, все в порядке. Я встретил на улице нашего доктора, и он мне рассказал. Он совсем не понимает насчет Еноха, правда, Сет? Но ты и я — мы-то знаем правду».

«Он думает, что я спятил», — прошептал я.

«Ну, между нами, Сет, в то, что ты наговорил, сначала трудновато было поверить. Но я только что вернулся с болот. Шелби и его люди до сих пор не закончили там работать».

«Пару часов назад они нашли тело Эмили Роббинс. И остальных тоже. Выудили толстяка, маленького мальчика, какого-то индейца. Понимаешь, песок хорошо сохранил останки».

Я внимательно следил за его глазами, но в них только искрились смешинки. Я понял, что могу доверять мистеру Кэссиди.

«Если они продолжат искать, найдут и других, верно, Сет?»

Я кивнул.

«Но я больше ждать не стал, потому что увидел достаточно, чтобы тебе поверить. Енох заставил тебя их всех убить, правда?»

Я снова кивнул.

«Молодец», — сказал мистер Кэссиди, легонько пожимая мне плечо. — «Видишь, мы отлично друг друга поняли. Поэтому я не осужу тебя за все, что ты сейчас скажешь, ведь виноват-то он».

«Что вы хотите знать?» — спросил я.

«Ну, массу всяких вещей. Понимаешь, мне надо получше познакомиться с Енохом. Много людей он тебе велел убить? Сколько всего?»

«Девять».

«Они лежат там, в песке?»

«Да».

«Знаешь, как их зовут?»

«Не всех, только некоторых». — Я назвал имена, потом объяснил: «Иногда Енох просто описывает внешность и одежду, а я выхожу и встречаю их».

Мистер Кэссиди то ли закашлялся, то ли хмыкнул, и вытащил сигару. Я нахмурился.

«Не хочешь, чтобы я курил?»

«Да, пожалуйста, мне это не нравится. Мама считала, что в сигаретах толку мало, и не разрешала мне».

Тут мистер Кэссиди громко рассмеялся, но сигару убрал, наклонился ко мне и доверительным шепотом произнес:

«Ты мне можешь здорово помочь, Сет. Думаю, ты знаешь, что такое окружной прокурор?»

«Ну, это законник, он выступает в суде и вообще разбирается с разными делами. Правильно?»

«Точно. И я собираюсь участвовать в твоем процессе, Сет. Теперь послушай. На суд придет куча народу. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя поставили прямо перед ними и заставили рассказывать о… обо всем?»

«Нет, не хочу, мистер Кэссиди. Только не в нашем городе. Здесь люди ненавидят меня»

«Тогда сделаем вот что. Ты мне расскажешь, а уж я буду там говорить за тебя. Услуга за услугу. Договорились?»

Как мне хотелось, чтобы Енох помог советом! Но он спал. Я посмотрел на мистера Кэссиди и сам принял решение.

«Да. Вам я доверяю».

И рассказал ему все, что знал.

Он вскоре перестал хмыкать. Ему просто стало так интересно, что он не хотел ни на что отвлекаться, боялся пропустить даже слово.

«Вот еще что», — произнес он наконец. — «Мы выудили тела из болота. Эмили сумели опознать, и еще нескольких. Но нам будет легче работать, если узнаем еще кое-что. Ты очень поможешь мне, если скажешь, Сет».

«Где их головы?»

Я поднялся с лежака и отвернулся.

«Нет, этого я не скажу. Попросту не знаю».

«Как так не знаешь?»

«Я даю их Еноху», — объяснил я. — «Неужели не ясно: именно из-за них я и должен убивать людей. Он хочет их головы».

«Зачем?»

Я рассказал. «Видите, даже если найдете их, они вам уже вряд ли пригодятся. Все равно там теперь ничего разобрать нельзя».

Мистер Кэссиди выпрямился и вздохнул. — «Почему же ты позволяешь Еноху творить такое?»

«А куда мне деваться? Иначе он то же самое сделает со мной. Так он всегда угрожает, когда я пытаюсь своевольничать. Он должен получить свое, ничего тут не поделаешь. Приходится подчиняться».

Пока я мерял шагами камеру, мистер Кэссиди не отрывал от меня взгляда, но не проронил ни слова. Он вдруг почему-то стал нервным и, когда я приблизился, вроде как отшатнулся.

«Вы, конечно, объясните им на суде», — сказа я. — «Ну, насчет Еноха, и вообще…»

Он потряс головой.

«Я ничего о нем не скажу, да и ты тоже. Никто не должен знать, что он существует».

«Почему?»

«Я пытаюсь помочь тебе, Сет. Подумай сам, что скажут люди, если ты хоть заикнешься о твоем дружке? Они решат: парень свихнулся. Ты ведь такого не хочешь, верно?»

«Нет. Но как тогда вы поможете мне?»

Мистер Кэссиди широко улыбнулся.

«Ты боишься Еноха, так ведь? Я просто думаю вслух. Что, если ты передашь его мне?»

Я чуть не упал.

«Да! Скажем, я возьму Еноха прямо сейчас, и позабочусь о нем во время суда. Тогда получится, что он действительно не твой, и не придется никому ничего говорить. Он-то сам наверняка не хочет, чтобы люди знали о его повадках».

«Да, верно», — отозвался я растерянно — «Енох очень рассердится. Понимаете, он — наша тайна. Но нельзя отдать его в чужие руки, не спросив, — а он сейчас спит».

«Спит?»

«Да, у меня на голове. Только вы его, конечно увидеть не можете».

Мистер Кэссиди задрал голову, прищурился и снова хмыкнул.

«Не беспокойся, я все объясню твоему приятелю, когда он проснется. Как только он узнает, что это для общего блага, наверняка будет очень доволен».

«Ну ладно, тогда, наверное, все в порядке», — вздохнул я. — «Но вы должны обещать, что станете о нем заботиться».

«Ясное дело».

«А когда придет время, дадите что ему нужно?

«Конечно».

«И не скажете никому?»

«Ни единой душе».

«Вы поняли, что случится, если откажетесь достать Еноху то, что он хочет?» — предупредил я его. — «Я ведь сказал, что он насильно возьмет это у вас самого?»

«Ни о чем не беспокойся, Сет».

Тогда я застыл на месте, потому что почувствовал, как что-то скользнуло вниз по шее.

«Енох», — шепнул я. — «Ты слышишь?»

Да, он меня слышал.

Тогда я все объяснил ему. Сказал, почему передаю его мистеру Кэссиди.

Енох молчал.

Мистер Кэссиди тоже не проронил ни слова, только сидел и ухмылялся. Думаю, немного странно я выглядел со стороны, словно говорил сам с собой.

«Иди к мистеру Кэссиди», — шепнул я. — «Ну, давай!»

И тут Енох перебрался на новое место.

Я ощутил, как исчез привычный вес, слегка давивший на голову. Вот и все, но я знал, что он ушел.

«Чувствуете его?» — спросил я мистера Кэссиди.

«Что.… А, ну конечно!» — объявил он и поднялся.

«Позаботьтесь о нем. Хорошо?»

«Да, еще бы!»

«Не надевайте шляпу. Енох их не любит».

«Извини, совсем забыл. Что ж, Сет, я должен с тобой попрощаться. Ты мне здорово помог, и с этой минуту давай-ка забудем о существовании Еноха, по крайней мере, пока суд не кончится».

«Я приду снова, и мы поговорим о предстоящем процессе. Наш общий знакомый, доктор Силверсмит, постарается убедить здешних, что ты псих. Думаю, теперь, когда Енох у меня, тебе надо отрицать все, что ты наговорил ему».

Отличная мысль. Я сразу понял, что мистер Кэссиди человек башковитый.

«Как скажете, мистер. Вы только обращайтесь с Енохом хорошо, а он будет отвечать вам тем же».

Он пожал мне руку и ушел вместе с моим бессменным помощником. Я снова устал. То ли из-за сегодняшних переживаний, то ли потому, что чувствовал себя немного странно, ведь Еноха больше со мной нет. Я снова лег и спал довольно долго.

Когда проснулся, было уже совсем темно. В дверь камеры барабанил старина Чарли Поттер. Он принес ужин.

Когда я поздоровался, он весь вздрогнул и отскочил от решетки.

«Убийца! Душегуб!» — заорал он. — «Они вытащили девятерых из болота! Ах ты сумасшедший грязный ублюдок, чудовище!»

«Да что ты, Чарли! Я-то всегда думал, что ты мне друг».

«Псих несчастный! Я отсюда сваливаю. Оставлю тебя на ночь взаперти. Шериф позаботится, чтобы никто не ворвался и не вздернул тебя, хотя я бы на его месте особо не старался».

Потом Чарли выключил весь свет и ушел. Я услышал как хлопнула дверь и лязгнул большой висячий замок. Кроме меня во всей тюрьме не было ни души.

Совсем один! Такое странное чувство, ведь я почти всю жизнь ни разу не оставался без присмотра. Совсем один, без моего Еноха.

Я провел пальцами по волосам. Голова казалась такой странной, непривычно голой, словно я вдруг облысел.

Сквозь решетку светила полная луна, я подошел к окну и стал глядеть на пустую улицу. Енох всегда любил такие ночи. Он преображался, становился бодрым. Беспокойным и ненасытным. Как-то ему живется сейчас, с мистером Кэссиди?

Наверное, я простоял довольно долго. Когда пришлось повернуться, подойти к решетке, — замок на входной двери вдруг громко лязгнул, — ноги совсем онемели.

В тюрьму влетел бледный как смерть мистер Кэссиди.

«Сними его с меня!» — крикнул он. — «Сними скорее!»

«Что стряслось?»

«Енох, этот твой зверек… Я думал, ты спятил, а теперь, может, и сам тронулся, уже не знаю.… Только убери его, пожалуйста!»

«Да что вы, мистер Кэссиди! Я же вам рассказал, какие у него повадки».

«Он сейчас ползает у меня по голове. Я его чувствую! И слышу… Господи, какие страшные вещи он шепчет мне!»

«Но я ведь вам все объяснил заранее. Еноху кое-что от вас надо, так? Вы сами знаете, что должны сделать. Придется дать ему это. Помните, вы обещали?»

«Не могу. Я не стану убивать для него, он не сумеет заставить…»

«Сумеет. И обязательно заставит».

Мистер Кэссиди вцепился в решетку. — «Сет, ты должен помочь мне. Позови Еноха. Возьми его назад. Сделай так, чтобы он перешел к тебе. Скорее!»

«Хорошо, мистер Кэссиди».

Я обратился к Еноху. Он не ответил. Окликнул его снова. Молчание.

Мистер Кэссиди заплакал. Меня это здорово потрясло, я от души пожалел его. На самом деле, он, как и остальные, ничегошеньки не понял. Я хорошо знаю, каково приходится, когда Енох начинает тебя обрабатывать. Сначала уговаривает, умоляет, а потом начинает угрожать…

«Лучше сразу соглашайтесь», — посоветовал я ему мягко. — «Он уже объяснил, кого надо убить?»

Но мистер Кэссиди меня не слышал. Он плакал все громче и громче. Потом вытащил из кармана ключи, открыл соседнюю камеру, зашел туда и защелкнул замок.

«Ни за что, нет, нет», — всхлипывал он. — «Нет, не буду, не буду!»

«Что вы не будете делать?»

«Я не пойду в гостиницу к доктору Силверсмиту, не убью его, не отдам Еноху голову! Нет, я останусь здесь, в тюрьме, в безопасности. Ах ты чудовище, дьявол, слышишь, я не…»

Он склонился набок. Сквозь разделяющую нас решетку я видел, как он скорчился, забился в угол, и начал рвать на себе волосы.

«Не перечьте ему», — посоветовал я от души, — «иначе Енох потеряет терпение и кое-что сделает с вами. Ну пожалуйста, мистер Кэссиди, а то будет поздно, скорее соглашайтесь, скорее…»

Вдруг мистер Кэссиди протяжно застонал. Наверное, он потерял сознание, потому что перестал терзать свою голову и больше не произнес ни слова. Я окликнул его — он не ответил.

Что тут сделаешь? Я сел на корточки в темном углу и стал смотреть, как красиво серебрит камеру лунный свет. От него Енох совсем теряет голову.

И тут мистер Кэссиди начал кричать. Не очень громко, скорее глухо и протяжно. Он не дергался, не метался, — только кричал.

Я знал, что это Енох берет то, что ему нужно — у бедного мистера Кэссиди.

Что толку смотреть? Я ведь предупредил его, а Еноха никак нельзя остановить.

Так что я просто закрыл ладонями уши, чтобы не слышать, и тихонько сидел, пока все не кончилось.

Когда наконец повернулся, он так же сидел в углу, прижавшись к железным прутьям. Полная тишина.

Нет, неправда! Тихое урчание, словно оно доносилось издалека. Так всегда делает мой спутник, когда сытно поест. А еще — едва различимый шорох. Скрежет крохотных коготков Еноха, это он балуется, потому что его накормили.

Звуки раздавались внутри головы мистера Кэссиди.

Да, точно, я слышал Еноха, и он был доволен!

Раз так, я тоже доволен.

Просунул руку сквозь прутья, вытащил ключи и открыл дверь. Я снова свободен.

Теперь, когда мистера Кэссиди больше нет, какой смысл торчать здесь? Енох тут тоже не останется. Я позвал его.

«Ко мне, Енох! Ко мне!»

Тогда, единственный раз в жизни, мне удалось его увидеть, — что-то вроде белого сияния, как молния вылетевшего из большой красной дыры, которую он прогрыз в затылке у мистера Кэссиди.

А потом на голову мягко опустилось холодное как лед тельце. Я понял, что Енох вернулся.

Я прошел по коридору, открыл дверь тюрьмы.

Крошечные лапки начали выплясывать на макушке свой причудливый танец.

Мы вдвоем пошли по ночному городу. Луна ярко освещает дорогу, вокруг ни души, слышно только, как мой дружок довольно посмеивается, уткнувшись мне в ухо.

УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ

(Sorcerers apprentice)

Пожалуйста, не надо света. От света больно глазам. Зачем этот свет, я и так расскажу вам все, что хотите, расскажу обо всем, без утайки. Только уберите свет.

И пожалуйста, не смотрите на меня так все время. Как может человек собраться с мыслями, если все столпились вокруг и каждый постоянно спрашивает, спрашивает, спрашивает…

Хорошо, хорошо, я успокоюсь. Буду спокойным, очень спокойным. Я не хотел кричать. Я не из таких. Правда, я совсем не такой. Вы ведь знаете, я никого ни разу не обидел.

Это был несчастный случай. Все из-за того, что я потерял Силу.

Но вы ведь ничего не знаете про Силу, правда? Ничего не знаете о Садини и его великом даре.

Да нет, я ничего не выдумываю. Это правда, честное слово. Я вам сейчас докажу, если только выслушаете меня. Расскажу обо всем с самого начала.

Если бы вы только выключили свет…

Меня зовут Хьюго. Так меня называли, когда я жил Дома. Сколько себя помню, все время жил Дома, и Сестры были ко мне очень добры. Другие дети были плохими и совсем не играли со мной, все из-за того, что у меня косят глаза и такая спина, понимаете? Но Сестры были очень добрыми. Они меня не обзывали «Хьюго-полоумный» и не смеялись над тем, что я не мог выучить стихи, не заталкивали в угол и не пинали, чтобы я заплакал.

Нет, со мной все в порядке. Вы сейчас поймете. Я рассказывал о том, как жил Дома, но это неважно. Все началось потом, когда я сбежал.

Понимаете, Сестры сказали мне, что я уже большой. Они хотели, чтобы я с Доктором ушел от них в другое место, в Районный Дом. Но Фред, — он меня никогда не пинал, — Фред сказал мне, чтобы я не шел с Доктором. Он сказал, что Районный Дом плохой, и Доктор тоже плохой. У них там комнаты с решетками на окнах, а Доктор меня привяжет к столу и вырежет мозги. Он хочет сделать мне о-п-е-р-а-ц-и-ю на мозге, сказал Фред, и тогда я умру.

Тут я понял, что Сестры на самом деле тоже думали, что я полоумный, а на следующий день уже приходил Доктор, чтобы забрать меня. Поэтому ночью я убежал, вылез из спальни и перелез через стену.

Но вам неинтересно, что было после, да? Ну, когда я жил под мостом и продавал газеты, а зимой было так холодно…

Садини? Да ведь это все связано, ну, зима, холод и все такое, потому что от холода я как бы упал и заснул в аллее за театром. Там меня и нашел Садини.

Помню снег на асфальте, и как он вдруг встал прямо перед глазами и ударил в лицо, такой ледяной, ледяной снег, прямо укутал меня холодом, и я навсегда утонул в нем.

А потом, когда проснулся, я уже был в теплом месте, внутри театра, и на меня смотрел ангел.

Ну неважно, я тогда принял ее за ангела. Длинные волосы, как золотые струны арфы из книжки. Я потянулся, чтобы потрогать, и она улыбнулась.

«Стало лучше?» — спросила она. — «Ну-ка, выпей это».

Она дала мне что-то приятное и теплое. Я лежал на кушетке, а она поддерживала мне голову, пока я пил.

«Как я сюда попал?» — спросил я. — «Я уже умер?»

«Когда Виктор принес тебя, мне тоже так показалось. Но теперь, кажется, с тобой все будет в порядке».

«Виктор?»

«Виктор Садини. Неужели никогда не слышал о Великом Садини?»

Я покачал головой.

«Он маг, чародей. Сейчас он выступает. Боже мой, хорошо что вспомнила, я должна переодеться!» — Она убрала чашку и выпрямилась. — «Ты просто лежи и отдыхай, пока я не вернусь».

Я улыбнулся ей. Говорить было очень трудно, потому что все вокруг постоянно кружилось, кружилось…

«Кто ты?» — прошептал я.

«Изабель».

«Изабель», — повторил я. Такое красивое имя, я шептал его снова и снова, пока не заснул.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я снова не проснулся. То есть, совсем проснулся. До этого я был как в полусне и иногда мог слышать и видеть, что происходило в комнате.

Один раз я увидел, как надо мной наклонился высокий черноволосый человек с черными усами, одетый во все черное, и глаза у него были черные. Я подумал, наверное пришел Дьявол, чтобы утащить меня в Ад. Сестры часто рассказывали нам про Дьявола. Я так испугался, что снова как бы заснул.

В другой раз я проснулся от шума голосов, опять открыл глаза и увидел черного человека и Изабель; они сидели в другом конце комнаты. Наверное, они не знали, что я проснулся, потому что говорили обо мне.

«Сколько еще я должна с этим мириться, Вик?» — говорила она. — «Мне до смерти надоело быть сиделкой из-за маленького ничтожного уродца. Зачем он тебе? Как будто ты ему чем-то обязан».

«Ну не можем же мы его выбросить на улицу в такой мороз, правда?» — Человек в черном ходил взад и вперед по комнате и дергал себя за усы. — «Будь разумной, дорогая. Разве ты не видишь, бедняга умирал от холода и голода. Ни паспорта, ничего. С ним что-то случилось, он нуждается в помощи».

«Что за чушь! Вызови «скорую», есть бесплатные госпитали для таких, как он. Если ты надеешься, что я буду проводить все свободное время между представлениями, сюсюкая с этим немыслимым…»

Я не понимал, о чем она говорила, что хотела сказать. Она была красивой, как ангел, понимаете? Значит, она должна быть доброй. Раз так, это все ошибка, может я неправильно слышал, потому что болен?

Потом я снова заснул, а когда проснулся, почувствовал себя по-другому, бодрее, и понял, что, конечно, это ошибка, потому что она сидела рядом и снова улыбалась мне.

«Ну как ты?» — спросила она. — «Сможешь поесть что-нибудь?»

Я только смотрел на нее во все глаза и улыбался. На ней был длинный зеленый плащ, весь покрытый серебряными звездами: теперь я точно знал, что она ангел.

Потом появился Дьявол.

«Он пришел в себя, Вик», — сказала Изабель.

Дьявол посмотрел на меня и ухмыльнулся:

«Как дела, малыш? Рад видеть тебя в нашем избранном кругу. День-два назад я уж было подумал, что мы лишимся твоего общества».

Я глядел на него и ничего не говорил.

«В чем дело, тебя испугал мой грим? Ну да, ты ведь не знаешь, кто я, верно? Виктор Садини. Великий Садини — маг и чародей, иллюзионист, понимаешь?»

Изабель тоже улыбалась; значит, подумал я, все в порядке, и кивнул головой.

«Меня зовут Хьюго», — прошептал я. — «А ты спас мне жизнь, да?»

«Ладно, не будем об этом. Оставь разговоры на потом. Сейчас ты должен что-нибудь поесть и хорошенько отдохнуть. Ты целых три дня не вставал с кушетки, парень. Надо набраться сил; мы заканчиваем выступления в среду и как перелетные птицы летим в Толедо».

В среду выступления закончились, и мы полетели в Толедо. Только взаправду мы не летели, а ехали на поезде. Ну да, я тоже поехал, потому что уже стал новым помощником Садини.

Это все случилось до того, как я узнал, что он служит Дьяволу. Я думал, что он просто добрый и спас мне жизнь. Он посадил меня рядом и все рассказал: как вырастил усы и по-особому сделал прическу, и носил черное только потому, что так должны выглядеть все цирковые маги.

Он показал мне трюки, замечательные трюки с картами, с монетами, вытаскивал у меня из ушей носовые платки и заставлял течь из карманов разноцветную воду. Еще он мог сделать так, что разные предметы исчезали, поэтому я боялся его, пока он не объяснил, что все это просто фокусы.

В последний день перед отъездом он разрешил мне подняться и постоять за занавесом, и я смотрел, как он выходит на сцену перед целой толпой людей и показывает своей «номер», — так он это называл. Я увидел много невероятных вещей.

По его знаку Изабель легла на стол, а он взмахнул Палочкой, и она сама по себе поднялась и повисла в воздухе. Потом он заставил ее опуститься, и она не упала, только улыбалась, пока вокруг все хлопали. После этого она подавала ему разные предметы, а он указывал на них своей Волшебной Палочкой, и они исчезали, или взрывались, или превращались в другие предметы. На моих глазах он вырастил большое дерева из маленькой веточки. Потом поместил Изабель в ящик, несколько человек вывезли огромную стальную пилу, и он объявил, что сейчас распилит Изабель пополам. И еще тогда он связал ее.

Я чуть было не выбежал на сцену, чтобы остановить Садини, но она не казалась испуганной, а люди, которые задергивали занавес после выступлений, тоже все смеялись, так что я сообразил, что это просто еще один трюк.

Но когда он включил пилу и начал перерезать ящик, я весь покрылся холодным потом, потому что видел, как зубья вгрызались в живое тело. Только она почему-то улыбалась, даже когда он перепилил ее пополам. Она улыбалась, и она была живой!

Потом он накрыл ее, убрал пилу и помахал Волшебной Палочкой, а Изабель вскочила, снова целая и невредимая, как будто ее вовсе не перерезали пополам. Я никогда не видел ничего более удивительного, и, наверное, именно тогда решил, что должен поехать вместе с Садини.

Поэтому после выступления я поговорил с ним о том, как он спас мне жизнь, и о том, кто я, и о том, что мне некуда податься, что я согласен работать бесплатно, делать все, что он скажет, если только он возьмет меня с собой. Я не сказал, что хочу быть с ним, чтобы видеть Изабель, потому что понял — ему это не понравится. И ей тоже не понравится. Я уже знал, что она была его женой.

Я говорил сбивчиво, но он, кажется, все понял.

«Ты можешь оказаться полезным», — сказал он. — «Нам нужно, чтобы кто-нибудь присматривал за реквизитом, это сэкономит мне время. Кроме того, ты можешь расставлять все перед выступлениями, а потом снова упаковывать».

«Найн, найн, найн, Вик», — произнесла Изабель. — «Найн, нихт, ферштейн?»

Я не понял, что она сказала, но Садини все понял. Может, это были специальные магические слова.

«Ничего, Хьюго справится», — сказал он. — «Мне нужен помощник, Изабель. Парень, на которого я могу положиться. Надеюсь, ты поняла, что я имею в виду?»

«Слушай, ты, дешевый про…»

«Успокойся, Изабель».

Она скривилась, но когда Садини на нее посмотрел, как-то сникла и попыталась улыбнуться.

«Ладно, Вик. Как скажешь, так и будет. Но запомни, это твоя забота, я здесь ни при чем».

«Точно». — Садини приблизился ко мне. — «Ты можешь ехать с нами», — произнес он. — «С этого часа ты мой помощник».

Вот как это было.

Так было долго, очень долго. Мы поехали в Толедо, а потом в Детройт, в Индианаполис, Чикаго, Милуоки и Сент-Пол, — ох, в разные, разные места. Но для меня все они были на одно лицо. Сначала мы тряслись в поезде, а потом Садини с Изабель ехали в гостиницу, а я оставался и следил, как выгружают наш багаж. Дальше реквизит (так Садини называл все предметы, которые использовал в своем «номере») ставили в кузов грузовика, и я давал кусочек бумаги водителю. Мы подъезжали к театру и водитель выгружал реквизит перед входом, а я относил его в гримерную или за кулисы. Потом я все распаковывал. Вот так это было.

В основном я спал в театре, в гримерной, и обедал вместе с Садини и Изабель. Правда, Изабель появлялась не очень часто. Она любила спать допоздна и еще, наверное, сначала стыдилась сидеть со мной за одним столом. Неудивительно, — на кого я был похож в этой одежде, с такой спиной и такими глазами.

Позже, конечно, Садини купил мне новую одежду. Вообще, он был со мной добрым, Садини. Часто рассказывал о своих трюках, и «номере», и даже про Изабель. Я не понимал, как такой хороший человек мог такое о ней говорить.

Пусть даже она меня не любила и с Садини держалась не очень приветливо, все равно я знал, что она ангел. Она была красивой, как ангелы в книжках, которые мне показывали Сестры. Конечно, зачем ей уродливые люди вроде меня и Садини с его черными глазами и черными усами. Не понимаю, как вообще она вышла за него, ведь могла бы найти какого-нибудь красивого человека. Такого, например, как Джордж Уоллес.

Она все время встречалась с Джорджем Уоллесом, потому что он работал в той же труппе, с которой мы разъезжали по стране. Он был высоким, со светлыми волосами и голубыми глазами, во время своего «номера» он пел и танцевал. Когда он его «показывал», Изабель всегда стояла за боковыми кулисами (они по обе стороны сцены) и смотрела на него. Иногда они разговаривали и смеялись, а как-то раз, когда Изабель сказала, что у нее разболелась голова, поэтому она едет в гостиницу, я увидел, как они оба зашли в гримерную.

Наверное, я зря сказал Садини, но все как-то случайно вырвалось, я не успел остановить себя. Он очень рассердился и задавал мне разные вопросы, а потом велел держать рот на замке и смотреть в оба.

Теперь я знаю, что неправильно сделал, когда ответил ему «да», но тогда я думал только о том, что Садини был со мной очень добрым. И я смотрел в оба за ней и Джорджем Уоллесом, и вот однажды, когда Садини ушел в город, я снова увидел их вместе в гримерной Уоллеса. Я поднялся наверх, на цыпочках подобрался к двери и стал смотреть в замочную скважину. Никого рядом не было; никто не видел, как я вдруг покраснел.

Я покраснел, потому что Изабель целовала Джорджа Уоллеса, а он говорил ей:

«Давай не тянуть больше, любимая! Подождем до конца гастролей и покончим с этим, ты и я. Смотаемся отсюда, поедем куда-нибудь на побережье, и…»

«Кончай эту идиотскую болтовню!» — Судя по голосу, она страшно рассердилась. — «Мой миленький мальчик, я схожу по тебе с ума, но я прекрасно знаю, кто сколько стоит. Вик — это полный сбор, это успех; он за день заработает столько, сколько ты за год не соберешь. Любовь любовью, но на такую сделку я никогда не пойду».

“Вик!” — Джордж Уоллес скорчил гримасу. — “Что в нем такого особенного, в этом мыльном пузыре? Пара ящиков с реквизитом и черные усы. Каждый способен показывать фокусы, я сам сумел бы, если бы решил заняться такой дешевкой. Да что за черт, ты ведь знаешь все его секреты. Могли бы вместе подготовить собственный номер. Как тебе моя идея? Великий Уоллес со своей труппой…»

«Джорджи!»

Она сказала это так быстро, так быстро отпрянула от него, что я не успел убежать. Изабель метнулась к двери, рывком распахнула ее. Я беспомощный стоял перед ней.

«Что за…"

Джордж Уоллес подошел, и когда увидел меня, хотел схватить, но Изабель шлепнула его по рукам.

«Не лезь!» — сказала она. — «Я сама займусь им». — Потом она мне улыбнулась, и я понял, что она не сердится. — «Идем вниз, Хьюго», — произнесла она. — «Нам надо серьезно поговорить».

Никогда в жизни не забуду этого серьезного разговора.

Мы сидели в гримерной Садини, только Изабель и я, больше никого. И она держала меня за руку, — такие мягкие, нежные руки, — смотрела прямо в глаза и говорила своим низким голосом: как песня, как звезды, как солнечный свет!

«Значит, теперь ты знаешь…» — сказала она. — «Стало быть, я должна объяснить тебе все до конца. Я… я не хотела, чтобы ты узнал, Хьюго. Думала, ты не узнаешь никогда. Но теперь, наверное, другого выхода нет».

Я только кивнул. Я боялся выдать себя и не смотрел на нее, просто глядел на туалетный столик. На нем лежала Волшебная Палочка Садини — черная, длинная, с золотым кончиком. Золото сверкало, сияло и слепило глаза.

«Да, это правда, Хьюго. Джордж и я любим друг друга. Он хочет, чтобы я ушла от Садини.»

«Но… но Садини такой хороший человек», — сказал я ей. — «Даже если он не выглядит, как хороший, он…»

«Ты о чем?»

«Ну, когда я впервые увидел его, подумал, что он Дьявол. Но сейчас, конечно…»

Я увидел, что у нее как бы перехватило дыхание.

«Ты подумал, что он похож на дьявола, Хьюго?»

Я засмеялся.

«Да. Знаешь, Сестры говорили, что я не очень хорошо соображаю. Они хотели сделать мне что-то с мозгами, потому что я не все понимал. Но я нормальный. Ты ведь сама знаешь. Просто, пока Садини не объяснил мне, что это просто трюки, я думал, что он, наверное, Дьявол. На самом деле тут лежит не настоящая Волшебная Палочка, и он взаправду тебя тогда не перепилил пополам…»

«И ты поверил ему!»

Тут я посмотрел на нее. Она сидела прямая-прямая, и ее глаза сияли.

«Ох, Хьюго, если бы я только знала! Понимаешь, когда-то я тоже так думала. Когда я впервые повстречала его, я ему верила. А теперь я его рабыня. Поэтому я не могу убежать, я служу ему. Так же как он служит — служит Дьяволу!»

Наверное, тогда я вытаращил на нее глаза, потому что когда она говорила, то смотрела на меня как-то странно.

«Ты ведь не знал, правда? Когда он сказал, что все это просто трюки, ты ему поверил, поверил, что он понарошку распиливает меня на сцене, что он просто иллюзионист, делает все с помощью зеркал».

«Но он и вправду использует зеркала», — сказал я. — «Ведь я каждый день распаковываю, ставлю их перед представлением, потом запаковываю?»

«Только чтобы обмануть служителей», — объяснила она. — «Если бы они узнали, что он настоящий чародей, сразу схватили бы его. Разве Сестры тебе не рассказывали про Дьявола и как ему продают душу?»

«Да, я слышал про это, но думал, что…»

«Ты веришь мне, правда, Хьюго?» — она снова взяла меня за руку и посмотрела прямо в глаза. — «Когда он выводит меня на сцену и воскрешает, это чародейство. Одно лишь слово, и я упаду мертвая. Когда он распиливает меня надвое, все происходит по-настоящему, взаправду. Поэтому я не могу от него убежать, поэтому я его рабыня. Понимаешь?»

«Значит, Дьявол дал ему Волшебную Палочку, которая и делает все трюки?»

Она кивнула, внимательно наблюдая за мной.

Я посмотрел на Палочку. Она вся сияла, сияли и волосы Изабель, сияли ее глаза…

«А почему я не могу украсть Волшебную Палочку?» — спросил я.

Она помотала головой.

«Не поможет. Ничего не поможет, пока он жив».

«Пока он жив», — повторил я.

«Но если он… Ох, Хьюго ты должен помочь мне! Есть только один способ, и это не будет грехом, ведь он продал душу Дьяволу. Хьюго, ты должен помочь мне, ты поможешь мне…»

Она поцеловала меня.

Она поцеловала меня! Да, она обняла меня, ее золотые волосы обвились вокруг лица, такие мягкие губы, а глаза как солнце, и она сказала, что я должен сделать и как все сделать; и это не будет смертным грехом, потому что он продался Дьяволу, и никто не узнает…

В общем, я сказал: «Да, я сделаю это».

Она снова объяснила мне, как.

И заставила пообещать, что я никому не скажу, даже если что-нибудь случится не так, и они станут задавать вопросы.

Я обещал.

Потом я стал ждать. Ждал, когда ночью вернется Садини. Ждал до конца представления, когда все ушли домой. Изабель тоже ушла. Она сказала Садини, чтобы он остался и помог мне, потому что я больной, и он обещал помочь. Все произошло точь в точь как она обещала.

Мы начали упаковывать вещи. В театре кроме сторожа никого не осталось, но он сидел внизу, в комнате у входа. Я вышел в в-е-с-т-и-б-ю-л-ь, пока Садини упаковывал реквизит, и огляделся: вокруг тихо и темно. Потом снова зашел в гримерную и стал смотреть на Нее.

Палочка, мерцая, лежала на столе. Мне очень хотелось взять ее и почувствовать магическую Силу, которую дал ему Дьявол.

Но теперь уже не осталось времени, потому что я должен был встать за спиной Садини, когда он наклонится над ящиком, вытащить из кармана кусок железной трубы, поднять высоко над его головой, а потом опустить, и еще раз, и еще, — три раза.

Раздался страшный треск, а потом глухой стук, когда он свалился на пол.

Теперь оставалось только засунуть его в ящик, и…

Опять какой-то шум.

Кто-то стучал в дверь.

Кто-то дергал за ручку, и я оттащил Садини и попробовал найти место, чтобы его спрятать. Но все напрасно. Снова стук, и кто-то говорит: «Хьюго, открывай! Я знаю, что ты здесь!»

Тогда я открыл дверь, держа кусок трубы за спиной. Вошел Джордж Уоллес.

Наверное, он был пьяный. Сначала не заметил мертвого Садини, лежащего на полу. Только смотрел на меня и махал руками.

«Должен тебе кое-что объяснить, Хьюго», — Он точно был пьяный, теперь я чувствовал запах. — «Она мне все сказала», — прошептал он. — «Сказала, что задумала. Пыталась меня напоить, но я знаю, с кем имею дело. Сбежал от нее. Должен тебя предупредить, пока ты не наделал дел. Она все мне сказала. Хочет подставить тебя, понял? Ты убиваешь Садини, она вызывает легавых, все отрицает. Ты ведь вроде как… ну, с приветом. Так вот, когда ты начнешь болтать эту чушь насчет дьявола, они решат, что ты точно спятил, и запрут в психушке. Потом она хочет уехать со мной, составить собственный номер. Я до… должен предупредить тебя, пока…»

Тут он заметил Садини и вроде как застыл, стоял в двери прямой как доска, раскрыв рот. Из-за этого мне нетрудно было зайти ему за спину и ударить трубой по голове, и еще раз, и еще…

Потому что я знал, что он врет про нее, она была не для него, он не мог убежать. Я не мог позволить ему убежать. Я знал, что ему взаправду здесь нужно — ему нужен источник Волшебной Силы, Волшебная Палочка Дьявола. А она была моей.

Я подошел к столу, взял ее и почувствовал, как по руке растекается Сила, пока я смотрел на сверкающий золотом наконечник. Я все еще держал Палочку в руках, когда вошла она.

Должно быть, она выследила Джорджа Уоллеса, но теперь уже было поздно. Она поняла это, когда увидела, как он лежит на полу лицом вниз, а на затылке словно широко раскрытый в улыбке мокрый красный рот.

На секунду она тоже как бы застыла, но потом, прежде чем я успел объяснить, упала на пол.

Она просто заснула, как я тогда в парке.

Я стоял рядом, сжимая источник Силы, и смотрел на нее: мне было жалко их всех. Жалко Садини, горящего сейчас в адском котле. Жалко Джорджа Уоллеса, потому что он пришел сюда. Жалко ее, потому что вышло не так, как она задумала.

Потом я взглянул на Палочку, и мне пришла в голову замечательная идея. Садини мертв, и Джордж тоже мертв, но у нее оставался я. Теперь она уже меня не боялась; она даже поцеловала меня.

А у меня был источник Силы. В нем секрет всей магии. Пока она еще спит, я могу проверить, правда это или нет. А когда Изабель проснется, как она удивится! Я скажу ей: «Ты была права, Изабель! Волшебная Сила действует, и с этого часа мы с тобой станем исполнять магический номер вместе, — ты и я. Волшебная Палочка у меня, тебе больше никогда не придется бояться. Потому что я умею делать это! Я уже сделал все, пока ты спала».

Никто не мог помешать мне: во всем театре никого не осталось. Я вынес ее на сцену. Вытащил реквизит. Даже включил свет, потому что знал, где рубильник. Было как-то странно и приятно стоять так в пустом зале и кланяться в темноту, где должна сидеть публика.

Но на мне был плащ Садини, у ног лежала Изабель. С Волшебной Палочкой в руке я чувствовал себя совсем другим человеком, чувствовал себя Хьюго Великим.

И я стал Великим Хьюго!

Да, в эту ночь в пустом театре я был Великим Хьюго. Я знал что и как сделать. Служители давно ушли, незачем возиться с зеркалами, ведь они для того, чтобы их обмануть. Надо связать ее, самому включить пилу. Лезвие почему-то вращалось не так быстро, как у Садини, когда я приставил его к деревянному ящику, в котором лежала Изабель, но я заставил пилу работать как надо.

Она все жужжала и жужжала, а потом Изабель открыла глаза и стала кричать, но я ее связал, и потом, бояться ей было нечего. Я показал ей источник Волшебной Силы, но она все равно кричала и кричала, пока жужжание не заглушило все звуки, а потом лезвие перепилило ящик и вышло наружу.

Лезвие стало мокрым и красным. Красные капли стекали на сцену.

Я посмотрел, и почувствовал себя плохо, так что я зажмурился и торопливо помахал над ней источником Силы.

Потом открыл глаза.

Все осталось, как прежде.

Я снова взмахнул Волшебной Палочкой.

Снова ничего не произошло.

Тут что-то не так. Я не смог все сделать, как надо. Тогда я понял, что не смог все сделать как надо.

Я стал кричать, и, наконец, меня услышал сторож и прибежал, а потом пришли вы и забрали меня сюда.

Так что, видите, это был просто несчастный случай. Палочка не сработала как надо. Может, Дьявол забрал у нее Волшебную Силу, когда Садини умер. Я не знаю. Знаю только, что очень, очень устал.

Теперь выключите этот свет, пожалуйста!

Мне так хочется спать…

-

Ричард Матесон (Richard Motherson) — известный автор страшных рассказов и нескольких романов, по одному из которых — «I am legend» (Я стал легендой) сняли классический фильм, а недавно сделали римейк. Некоторые его произведения «на грани жанров» своей лирической интонацией напоминают малую прозу Бредбери. Успех многих ценимых любителями жанра за стильность фильмов (в том числе культового продюсера и режиссера Роджера Кормана «Маска Красной Смерти», «Ворон»), во многом определен замечательными сценариями Матесона. Лучшие его произведения написаны в 50 — первой половине 60 гг. Рассказ «Никаких вампиров не существует!» — хороший пример изобретательности и профессионального умения автора. Условный фон (позапрошлый век, Трансильвания) и обычный для жанра ужасов набор схематично обрисованных персонажей служит лишь предлогом для виртуозной обработки сюжета.

РИЧАРД МАТЕСОН

НИКАКИХ ВАМПИРОВ НЕ СУЩЕСТВУЕТ!

(No such thing as vampire, 1959)

Проснувшись теплым осенним утром, Алекса, супруга доктора Герии, почувствовала приступ страшной слабости. Несколько минут она неподвижно лежала на спине, уставившись в потолок затуманенными темными глазами. Господи, ее словно выжали! Руки и ноги., казалось, налились свинцом. Может быть, она заболела? Надо сказать Петре, пусть осмотрит ее.

Сделав осторожный вдох, Алекса медленно приподнялась на локте. Рубашка сползла до пояса, обнажив грудь. Странно, как могли развязаться бретельки, подумала она, опустив глаза вниз.

И сразу же закричала.

Внизу, в столовой, доктор Петра Герия, вздрогнув, оторвался от утренней газеты. Резко отодвинув стул, он бросил на стол салфетку и через несколько секунд уже мчался по устланному широким ковром коридору, затем вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

В спальне он увидел до смерти испуганную жену, которая сидела на краю постели и с ужасом смотрела на свою грудь. На белоснежной коже ярко выделялось еще не засохшее кровавое пятно.

Доктор отослал горничную, которая застыла на пороге, широко открытыми глазами уставившись на хозяйку. Он запер дверь и быстро вернулся к жене.

— О, Петра, — всхлипнула она.

— Тихонько, тихонько. — Он помог ей снова опуститься на запятнанную кровавую подушку.

— Петра, скажи, что со мной?

— Лежи спокойно, дорогая. — Его руки быстрыми привычными движениями ощупывали ее грудь. Вдруг у доктора перехватило дыхание. Осторожно повернув ее голову, он ошеломленно смотрел на две крошечные ранки на шее, на тонкую полоску полу свернувшейся крови, стекавшей на грудь.

— Горло, — прошептала Алекса.

— Нет, это… — доктор Герия не договорил. Он прекрасно знал, что это такое. Алекса задрожала. — О боже мой…

Доктор поднялся и с трудом передвигая ноги, подошел к тазу и кувшину с водой. Вернувшись к жене, он смыл кровь; теперь на коже ясно виднелись ранки — две крошечные красные точки возле яремной вены. Поморщившись, доктор прикоснулся к распухшей покрасневшей коже вокруг них. Алекса мучительно застонала и отвернулась, пряча лицо.

— Послушай меня, дорогая, — нарочито спокойно произнес Герия. — Мы не будем слепо поддаваться нелепым суевериям и впадать в панику, ты меня слышишь? Можно найти сколько угодно рациональных объяснений…

— Я обречена, — сказала она едва слышно.

— Алекса, ты поняла, что я сказал? — Он сжал ее плечи.

Повернувшись, она смотрела на него пустыми глазами.

— Ты знаешь, что произошло. Доктор судорожно глотнул. Во рту все еще чувствовался вкус утреннего кофе.

— Я знаю, на что это похоже, — сказал он осторожно, — и, разумеется, мы не будем упускать из виду даже такую возможность. Однако…

— Я обречена, — повторила она.

— Алекса! — доктор Герия порывисто сжал ее руку. — Я никому тебя не отдам! — решительно произнес он.

Деревня Солта, в которой жила примерно тысяча человек, располагалась у подножья гор Бихор, в глухом уголке Румынии. Здесь властвовали древние суеверия. Заслышав, как вдалеке воют волки, крестьяне сразу же осеняли себя крестным знаменем; дети собирали и приносили домой побеги молодого чеснока, как в других местах — полевые цветы, чтобы повесить на окна. На каждой двери был нарисован крест, каждый носил металлический крестик на шее. Бояться укуса вампира считалось таким же естественным, как какой-нибудь смертельно заразной болезни. Этот страх пронизывал всю жизнь деревни.

Подобные мысли проносились в мозгу у доктора Герии, пока он наглухо закрывал окна в комнате Алексы. Заходящее солнце окрасило цветом расплавленного металла небо над вершинами гор. Скоро придет ночь; жители Солты будут спать тревожным сном, огражденные от непрошеных гостей надежными запорами и гирляндами чеснока на окнах. Он не сомневался, что теперь все в деревне узнали, что случилось с его женой. Повар и горничная, ставшая свидетельницей происшедшего, уже попросили расчет. Только железная рука управляющего Карела удерживала их от соблазна сразу бросить работу. Но вскоре даже это не поможет. Страх перед вампиром превращает человека в охваченное паникой существо, не подчиняющееся доводам рассудка.

Он ясно видел признаки подобного поведения сегодня утром, когда по его приказу комната Алексы была перерыта сверху донизу в поисках ядовитых насекомых или грызунов. Слуги ступали по полу так осторожно, как будто он был усеян осколками стекла, их глаза побелели от страха, пальцы то и дело судорожно тянулись к крестам, висевшим на шее. Они заранее знали, что никаких следов насекомых или крыс найдено не будет. Герия сам прекрасно понимал это. Все же, разъяренный тупостью слуг, доктор постоянно понукал их, и в результате напугал еще больше.

Он с улыбкой повернул голову.

— Ну вот. Сегодня ночью ни одно живое существо сюда не проникнет.

В глазах жены мелькнул ужас, и доктор сразу же спохватился.

— Вообще ничего не проникнет, дорогая, — поправился он.

Алекса неподвижно сидела на кровати; тонкая, белая, словно фарфоровая, рука прижата к груди, пальцы сжимали стершийся серебряный крестик,

который она достала из шкатулки и надела сегодня. Алекса не надевала его с тех пор, как они поженились, и он подарил ей другой, усыпанный бриллиантами. Как это типично для девушки, выросшей в деревне: в момент смертельной опасности надеяться на защиту невзрачного крестика, который ей надели в здешней церкви как символ приобщения к Христу! Какой она еще ребенок! Герия нежно улыбнулся, глядя на жену.

— Это тебе не понадобится, дорогая моя, — сказал он, — сегодня ночью ты будешь в полной безопасности.

Ее пальцы еще теснее сомкнулись вокруг креста.

— Нет, нет, если желаешь — носи его, — торопливо продолжил он. — Я имел в виду, что буду рядом всю ночь.

— Ты останешься здесь, со мной? Он сел на кровать и взял ее за руку.

— Неужели ты думаешь, что я могу оставить тебя хоть на миг? — произнес он.

Через полчаса Алекса крепко спала. Герия придвинул к постели стул и сел поудобнее, приготовившись провести бессонную ночь. Он снял очки, помассировал переносицу. Затем, тяжело вздохнув, перевел взгляд на жену. Господи, какая удивительная красавица! У доктора перехватило дыхание.

— Никаких вампиров не существует, — шепнул он сам себе.

Глухой размеренный стук… Герия что-то пробормотал во сне, рука непроизвольно дернулась. Стук стал громче; затем откуда-то из темноты послышался встревоженный голос… "Доктор, доктор!" — настойчиво звал его кто-то.

Герия подскочил на стуле, протирая глаза. Какое-то мгновение он растерянно смотрел на запертую дверь.

— Доктор Герия! — снова позвал его Карел.

— Что? Что такое?

— Все в порядке?

— Да, да, все в по…

Герия повернулся к кровати и хрипло вскрикнул. Ночная рубашка Алексы снова была порвана на груди. Кровавые капли чудовищной росой покрывали ее шею и грудь.

Карел покачал головой.

. — Закрытые окна не спасут от этой твари, господин, — сказал он.

Высокий и стройный, Карел возвышался над кухонным столом, где лежало столовое серебро, которое управляющий чистил, когда вошел его хозяин.

— Вампир способен превратить себя в пар и проникнуть в любое, самое крошечное, отверстие.

— Но ведь там был крест! — выкрикнул Герия. — Он до сих пор висит у нее на шее; никаких следов на нем… Кроме крови, — добавил он дрогнувшим голосом.

— Этого я понять не могу, — мрачно произнес Карел. — Крест должен был защитить ее.

— Но почему я ничего не заметил?

— Вампир одурманил вас своими дьявольскими чарами, господин. Радуйтесь еще, что он не тронул и вас.

— Мне нечему радоваться! — Герия стукнул кулаком по раскрытой ладони; лицо его исказилось. — Что мне делать?

— Повесьте в комнате чеснок, — ответил старик. — На окнах, над дверью. Всюду, где есть даже маленькое отверстие.

Герия, погруженный в мрачные мысли, машинально кивнул.

— Никогда в жизни не видел я никаких вампиров, даже представить себе не мог… — сказал он прерывающимся от отчаяния голосом. — А теперь моя собственная жена…

— Я видел вампира, — произнес управляющий, — и однажды собственными руками отправил в ад чудовище, вставшее из могилы.

— С помощью кола?.. — на лице Герии смешались ужас и отвращение.

Старик медленно наклонил голову. Герия с трудом глотнул.

— Дай Бог тебе силы справиться и с этим чудовищем, — сказал он наконец.

— Петра?

Она стала еще слабее, голос был едва слышен. Герия склонился над женой:

— Что, дорогая?

— Сегодня ночью он придет снова, — произнесла она.

— Нет. — Доктор покачал головой. — Это невозможно. Чеснок защитит от него.

— Мой крест не защитил. И ты тоже не смог.

— Чеснок — верное средство, — сказал Герия. — И еще, посмотри-ка сюда. Видишь? — Он указал на столик рядом с кроватью. — Я приказал принести кофе. Сегодня ночью я не усну.

Алекса закрыла глаза. Ее осунувшееся лицо исказилось, словно от боли.

— Я не хочу умирать, — сказала она. — Пожалуйста, не дай мне умереть, Петра.

— Ты не умрешь. Даю слово: чудовище будет уничтожено.

По телу Алексы пробежала слабая дрожь.

— Но ведь сделать ничего нельзя, — шепнула она.

— Безнадежных положений не бывает, — ответил он.

Снаружи непроглядный мрак окутал дом тяжелым ледяным покрывалом. Доктор Герия сел у постели жены и стал ждать. Спустя час Алекса забылась тяжелым сном. Герия осторожно отпустил ее руку и налил в чашку дымящийся кофе. Отпивая обжигающе-горький напиток, он медленно обвел глазами комнату. Дверь заперта, окна закрыты наглухо, все отверстия завешены чесноком, на шее Алексы — крест. Он медленно кивнул. Да, его план должен сработать. Мерзкое чудовище будет наказано.

Он терпеливо ждал, прислушиваясь к собственному дыханию.

Герия распахнул дверь после первого же стука.

— Михаил! — Он порывисто обнял молодого человека, стоявшего на пороге. — Михаил, дорогой мой, я знал, что ты приедешь!

Он, торопясь, повел доктора Вареса в свой кабинет. За окном опускались сумерки.

— А куда подевались все здешние жители? — спросил Варес. — Честное слово, когда проезжал деревню, не заметил ни единой живой души!

— Закрылись в своих лачугах, дрожа от страха, — ответил Герия. — И мои слуги — тоже. Все, кроме одного.

— Кто же это?

— Мой управляющий, Карел. Он не открыл тебе дверь, потому что сейчас спит. Бедняга, он ведь глубокий старик, а работал за пятерых все это время. — Он крепко сжал руку Вареса. — Милый Михаил. Ты даже представить себе не можешь, как я рад тебя видеть.

Варес обеспокоенно оглядел его.

— Я отправился в путь, как только получил твое письмо.

— И поверь, я способен оценить это, — отозвался Герия. — Я знаю, как трудна и длинна дорога от Клужа до наших мест.

— Но что случилось? — спросил Варес. — В письме только говорилось…

Герия быстро посвятил его в события минувшей недели.

— Михаил, еще немного, и чувствую, — рассудок покинет меня! Все бесполезно! Чеснок, волчья ягода, проточная вода — ничего не помогает! Нет, прошу тебя, — ни слова! Это не выдумки или суеверия, не плод больного воображения: это происходит на самом деле! Моя жена стала жертвой вампира! С каждым днем она все глубже и глубже погружается в это страшное… страшное оцепенение, и вскоре… — Герия сжал руки.

— И все же я не в силах понять… — пробормотал он прерывающимся голосом. — Просто не в силах понять все это.

— Ну, полно, полно, сядь. — Доктор Варес усадил своего старшего коллегу в кресло и поморщился, заметив, как тот исхудал и побледнел. Его пальцы осторожно сжали запястье Герии в поисках пульса.

— Не надо, оставь меня! — протестующе воскликнул Герия. — Алекса, вот кому мы должны помочь! — он прижал дрожащую руку к глазам. — Но как?

Он позволил своему гостю расстегнуть воротник и обследовать шею.

— И ты тоже, — произнес Варес ошеломленно.

— Какое это имеет теперь значение? — Герия схватил молодого врача за руку. — Друг мой, верный друг, — воскликнул он, — скажи, что это не я! Скажи: ведь это не я создание, которое медленно убивает Алексу?

Варес выглядел совершенно сбитым с толку.

— Ты? — произнесен. — Но каким образом…

— Да, да я знаю, — сказал Герия. — Я сам подвергся нападению вампира. И все же тут все непонятно, Михаил! Что это за исчадие ада, неведомое дитя тьмы, которое ничем нельзя отвадить? Откуда, из какого Богом проклятого места оно выходит? По моему приказу осмотрели каждую пядь земли в округе, прочесали все кладбища, проверили все могилы! Я сам проверил каждый дом в деревне! Говорю тебе, Михаил: мы ничего не нашли. Однако существует что-то неведомое, — и оно появляется здесь, раз за разом, отнимая часть нашей жизни. Все крестьяне охвачены ужасом, — и я тоже! Я ни разу не видел чудовище, не слышал его шагов! И все же каждое утро нахожу свою любимую жену…

Лицо Вареса вытянулось. Он не отрываясь смотрел на своего коллегу.

— Что я должен делать, друг мой? — голос Герии звучал умоляюще. — Как мне спасти ее? Варес не знал ответа на этот вопрос.

— И давно она в таком состоянии? — спросил Варес. Он не мог оторвать потрясенного взгляда от мертвенно-бледного лица Алексы.

— Несколько дней, — ответил Герия. — Ей становится все хуже и хуже.

Доктор Варес опустил безжизненно-вялую руку Алексы.

— Почему ты не вызвал меня раньше?

— Мне казалось, что можно что-то сделать, — слабо отозвался Герия. Но теперь я знаю, что… что все бесполезно.

Варес содрогнулся.

— Но ведь… — начал он.

— Мы испробовали все средства, абсолютно все! — Герия проковылял к окну и невидящими глазами уставился в стекло. Становилось все темнее. Снова приходит ночь, — прошептал он, — и мы бессильны перед тем, что принесет она с собой.

— Нет, Петра, не бессильны. — Варес растянул губы в фальшивой улыбке и положил руку на плечо Герии. — Сегодня ночью я буду сторожить в ее комнате.

— Бесполезно.

— Вовсе нет, друг мой, — быстро произнес Варес. — А теперь ты должен хоть немного поспать.

— Я не оставлю ее.

— Но тебе необходим отдых.

— Я не могу уйти, — сказал Герия. — Ничто не разлучит нас. Варес кивнул.

— Да, конечно, — сказал он. — Мы с тобой будем дежурить по очереди, хорошо? Герия вздохнул.

— Что ж, попробуем, — сказал он без всякой надежды в голосе.

Через полчаса он вернулся в комнату Алексы, держа целый кофейник с дымящимся кипятком, аромат которого едва пробивался сквозь густой запах чеснока, пропитавший все вокруг. Подойдя к кровати, Герия поставил поднос на столик. Доктор Варес придвинул стул поближе.

— Я буду дежурить первым, — сказал он. — А ты поспи, Петра:

— Нет, я не смогу, — отозвался Герия. Он наклонил кофейник, и его содержимое медленно, словно расплавленная смола, потекло оттуда.

— Благодарю, — вполголоса произнес Варес, принимая полную чашку. Герия кивнул и налил себе кофе, потом сел рядом.

— Не знаю, что случится с деревней, если нам не удастся уничтожить чудовище, — сказал он. — Крестьяне обезумели от страха.

— А он появлялся еще где-нибудь? — спросил Варес.

Герия тяжело вздохнул.

— Зачем ему искать другое место? — сказал он устало. — Все, что нужно, он находит здесь. — В его взгляде чувствовалась безнадежность. — Когда нас не станет, вот тогда он найдет новые жертвы. Люди знают это и ждут. Готовятся к приходу вампира.

Варес поставил пустую чашку на столик и потер глаза.

— Все это кажется совершенно невероятным, — сказал он. — Только подумать: мы, служители науки, бессильны перед…

— Что может сделать наука? — отозвался Герия. — Наука, которая даже не признает существование подобных существ! Если мы приведем в эту комнату лучших ученых мира, как ты думаешь, что они скажут? Друзья мои, вы стали жертвой недоразумения. Вы заблуждаетесь. Никаких вампиров не существует. А то, что случилось, просто ловкое надувательство.

Герия неожиданно умолк и пристально взглянул на молодого доктора.

— Михаил! — позвал он его.

Варес размеренно и тяжело дышал. Поставив на столик чашку кофе, к которому он даже не притронулся, Герия встал и подошел к обмякшему на стуле Варесу. Приподняв веко, он внимательно осмотрел расширенный зрачок Михаила. Что ж, снотворное подействовало быстро. И весьма эффективно. Варес будет без сознания как раз столько времени, сколько необходимо для осуществления плана.

Подойдя к шкафу, Герия вытащил из него докторский чемоданчик и отнес его к постели. Он разорвал ночную рубашку на груди жены и привычными движениями набрал полный шприц крови Алексы: слава Богу, сегодня он делает это в последний раз. Быстро продизенфицировав ранку, он подошел к Варесу и выпустил кровь в открытый рот молодого человека, старательно вымазав губы.

Затем Герия отпер дверь. Вернувшись к Михаилу, он поднял бесчувственное тело и вынес в коридор. Карел не проснется: порция опия, подмешанного в пищу, сделала свое дело. Согнувшись под тяжестью тела, Герия шаг за шагом спускался по лестнице. В самом темном углу подвала для Вареса приготовлен деревянный ящик. В нем Михаил будет лежать до рассвета; а утром измотанного, отчаявшегося доктора Петру Герию внезапно осенит и он прикажет Карелу на всякий случай (конечно, трудно, почти невозможно представить себе, чтобы внутри самого дома… но все же) осмотреть чердак и подвал. Спустя десять минут Герия был уже у постели жены. Он проверил пульс Алексы. Неплохо: она выживет. Боль и мучительный страх, испытанные за эту неделю, послужат ей достаточным наказанием. Что же касается ее любовника…

Впервые с того времени, как они с Алексой вернулись в конце лета из Клужа, на лице доктора Герии появилась широкая довольная улыбка. Блаженные мученики, каким наслаждением будет наблюдать, как Карел вобьет кол прямо в сердце Михаила Вареса, этого мерзкого донжуана!

-

«Ужасный» рассказ развивался вместе с фантастикой и фэнтези, и был ориентирован примерно на ту же категорию читателей. Большинство фантастов времен «золотого века» попробовали себя в этом жанре.

Великий мастер короткой прозы Рэй Бредбери (Ray Bradbury) в 30–40 годы получил известность как автор “страшных” историй, — Дерлетт даже упоминал его имя в одном ряду с Лавкрафтом, — и постоянно возвращается к этому жанру (роман «Something wicked this way comes”, сборник “The October country” и другие). Среди многоликих ужасов Бредбери выделяются миниатюры, весь эффект которых построен на убедительности обыденного фона, из которого вырастает нечто чудовищное. В бытовой драме «Игры для октября» (“October game”), где недосказанность финала позволяет предположить и вполне невинную развязку, не было бы ничего ужасного, если бы не постепенно нагнетаемая атмосфера. Из-за нее рассказ кажется намного страшнее классических историй с оборотнями, колдунами, вампирами и другими условно-романтическими монстрами.

РЭЙ БРЕДБЕРИ

ИГРА ДЛЯ ОКТЯБРЯ

(“Long after midnight”, The October game)

Он убрал пистолет в письменный стол и задвинул ящик.

Нет, только не так. Так она не будет страдать. Луиза превратится в труп, все закончится, она совсем не будет страдать. Это должно продолжаться долго. Тогда самым страшным мучителем станет ее собственное воображение. Как продлить страдания? Но сначала надо придумать способ. Ладно.

Стоя в спальне перед зеркалом, он тщательно приладил запонки. Помедлил, пока с улицы за окном его теплого двухэтажного дома не донесся топот маленьких ног: дети — словно полчище серых мышек, словно ворох осенних листьев.

Их гомон напомнит, какое сегодня число. Крики подскажут, что за вечер сейчас наступил. Год подходит к концу. Октябрь. Последний день месяца принес с собой страшные маски-черепа, полые тыквы и навязчивый запах воска от затухших свечей.

Нет. Уже давно все идет не так, как надо. Октябрь делу никак не поможет. Скорее помешает. Он поправил свой черный галстук. Если бы сейчас наступила весна, — он неторопливо, бесстрастно, едва заметно кивнул своему отражению, — возможно, у него появился бы шанс. Но сегодня вечером мир решил спалить себя дотла. Никакой зелени, никакого ощущения свежести и безотчетной надежды — ничего, что приносит с собой весна.

В прихожей раздался мягкий шелест бегущих ног. «Это Марион, — сказал он себе. — Моя маленькая девочка. Восьмилетняя молчунья. Ни единого слова. Только сияющие голубые глаза и раскрытый в немом изумлении ротик». Сегодня дочь целый день носилась взад-вперед, примеряла разные личины, допытывалась, какая из них самая ужасная, самая мерзкая. В конце концов они вместе выбрали маску-череп. Она была «такая отвратная — просто жуть»! Каждый, кто увидит, «умрет со страху»!

Он снова обменялся со своим отражением задумчивым взглядом. Никогда не любил октябрь. С тех самых пор, как, лежа на ковре из осенних листьев перед домом дедушки много лет назад, впервые услышал вой ветра и увидел оголенные ветки деревьев. Тогда он даже расплакался, без всякой видимой причины. И малая толика той печали возвращается к нему каждый год. Ее всегда прогоняла весна.

Но сегодня вечером все иначе. Кажется, осень будет царствовать миллион лет.

Весна не наступит никогда.

Он горевал целый вечер. Нет, на лице не отражалось ничего, — ни малейшего намека на охватившее его чувство. Оно пряталось где-то глубоко внутри, и никак не унималось.

Навязчивый, приторный конфетный запах наполнил по-праздничному беспокойный дом. Луиза приготовила яблоки, одетые в новую, сахарную кожуру, глубокие чаши с только что сваренным пуншем; над каждой дверью развешаны яблоки, в каждое ледяное окно пялились своими треугольными глазками-прорезями выдолбленные тыквы. В центре гостиной дожидался игроков большой таз с водой. Все ингредиенты налицо, и как только к ним добавится катализатор — дети, дом взорвется движением: фрукты начнут плескаться в воде, раскачиваться как маятники над головами толпящихся у входа, сладости мгновенно исчезнут, а по коридорам разнесется эхо пронзительных криков, радостных или испуганных — неважно, сегодня страх подружился с весельем.

Пока что дом затих, занятый последними приготовлениями. И не только этим.

Луиза мелькала повсюду, причем умудрялась мгновенно исчезать, когда появлялся он. Потрясающе изящный способ сказать мужу: “Обрати внимание, Мич, видишь, как я занята! Так занята, что, стоит тебе войти, и у меня вдруг находится срочное дело в другом месте. Посмотри только, как я порхаю из комнаты в комнату!”

Какое-то время он развлекал себя нехитрой игрой, подленькой детской забавой. Когда она возилась на кухне, заходил туда и объявлял: “Хочу пить”. Несколько секунд спустя, — он неторопливо поглощал воду из стакана, а она, как игрушечная ведьма, горбилась над своим сахарным зельем, булькающем на плите, словно в каком-то доисторическом глиняном горшке, — жена вскрикивала: “Ах, я забыла зажечь свечки в тыквах!” и стремглав вылетала из кухни, чтобы осветились улыбами плоские круглые лица. Ухмыляясь, он шел следом: “Хочу найти свою трубку”. “Ох, сидр!” — Луиза спешила в столовую. Но когда он попытался продолжить игру, забежала в ванную и закрылась там.

Он постоял у двери с потухшей трубкой в зубах, заливаясь странным бессмысленным смехом, а потом, хотя ему уже надоело, упрямо подождал пять минут. Из ванной не доносилось ни звука. Чтобы она не радовалась, что он торчит здесь и злится, резко повернулся и весело насвистывая, стал подниматься по лестнице.

На самом верху замер и прислушался. Наконец щелкнул замок, жена тихонько выбралась наружу и жизнь на первом этаже вновь потекла своим чередом, — так и должно быть, по джунглям только что прошел ужас, а теперь антилопа может резвиться по-прежнему.

Он завязал галстук и надел черный костюм; из прихожей донесся мышиный шелест шагов. Появилась Марион, трогательный ряженый скелетик.

«Ну как, пап?»

«Отлично!»

Из-под маски выбивались светлые волосы. Из пустых глазниц ему улыбались маленькие голубые глаза. Он вздохнул. Марион и Луиза, два немых бунтаря, вечный вызов его мужской власти, его темной силе. Какая непостижимая алхимия, скрытая в жене, сделала бледной смуглую кожу, высветлила карие глаза и черные волосы, неустанно отбеливала, полоскала и снова отбеливала младенца в утробе, пока наконец на свет не появилась Марион — золотоволосая, голубоглазая, краснощекая? Временами ему казалось, что Луиза вынашивала не живое существо, а бесплотную идею, абсолютное воплощение мятежного духа и плоти. Она сотворила ребенка по своему подобию, убийственно-зримый укор мужу, и вдобавок что-то внушила врачу: покачав головой, тот сказал ему: «Очень жаль, мистер Уальдер, ваша жена не сможет больше рожать. Других детей у нее не будет».

«А я хотел мальчика», — произнес Мич восемь лет назад.

Сейчас он едва удержался от того, чтобы наклониться и прижать к себе Марион с ее ужасной маской. На него нахлынула щемящая жалость к девочке, которая не знала отцовской любви, лишь калечащую, ревнивую привязанность несчастливой в браке матери. Еще больше он горевал о себе самом, потому что не смог достойно отреагировать на появление такого ребенка и пестовал его, несмотря на неправильный пол, неправильный цвет кожи, неправильную внешность. Но Луиза вообще не хотела иметь детей. Ее ужасала мысль о беременности. Он заставил ее подчиниться, и после той ночи весь год, вплоть до начала мучительных схваток, она жила отдельно, в другой части дома. Она была уверена, что не переживет навязанных ей родов. Очень легко ненавидеть мужа, который так сильно хотел сына, что решил ради этого отправить в морг собственную жену.

Но нет — Луиза не умерла. Как она торжествовала! Когда он вошел в палату, ее глаза источали холод. Я жива, прочитал он в них. Я стала матерью девочки со светлыми волосами! Вот, полюбуйся! А когда он протянул руку, она не дала дотронуться, отвернулась от темнокожего насильника-убийцы, чтобы посекретничать с новорожденной розовой доченькой. Какая потрясающая ирония судьбы! Он заслужил это в наказание за свой эгоизм.

Теперь снова пришел октябрь. Были и другие октябри, и каждый год, когда он представлял себе очередную длинную зиму, его охватывал ужас при мысли о нескончаемых месяцах, которые опять предстоит провести в четырех стенах как в ловушке, куда его загонят яростные снегопады, вместе с теми, кто им тяготится, — женщиной и ребенком, — и время словно остановится. За восемь лет он постоянно устраивал себе небольшие передышки. Весной и летом можно побродить по улицам, съездить куда-нибудь, отправиться на пикник: отчаянные попытки человека, которого ненавидят самые близкие люди, облегчить свое отчаянное положение.

Но прогулки, загородные путешествия и все другие способы отвлечься исчезали вместе с опавшими листьями. Жизнь замирала как обнаженное дерево, — все плоды сорваны, а соки ушли в землю. Да, можно пригласить гостей, но это не так-то просто зимой с ее вьюгами и прочими прелестями. Однажды у него хватило ума скопить денег на поездку во Флориду. Они отправились на юг. Там он дышал полной грудью.

Но сейчас, накануне восьмой по счету зимы, наступил предел. Больше он не выдержит. Едкая кислота, надежно спрятанная в укромном уголке его естества, год за годом разъедала преграды из плоти, так что сегодня, в последний вечер октября, произойдет взрыв и все закончится раз и навсегда!

Пронзительно взвизгнул звонок. Луиза заспешила к двери. Марион молча бросилась вниз встречать первых гостей. Крики, всеобщий восторг.

Он подошел к лестнице.

Луиза в прихожей старалась вовсю. Высокая, очень стройная, с такими светлыми волосами, что они казались белыми, она смеялась, окруженная чужими детьми.

Он замер. Что случилось с его семьей? Годы? Усталость друг от друга? С чего это началось? Разумеется, дело не только в ребенке. Но Марион стала воплощением всех неурядиц совместной жизни. Его приступов ревности, неудач с работой и прочей дряни. Собрать свои вещи и уйти, просто бросить Луизу? Ну нет. Сначала надо причинить ей ту же боль, которую она причинила ему. Ни больше, ни меньше. Развод даже не расстроит ее. Он только положит конец вечным колебаниям и состоянию неопределенности. Узнай он, что формальный разрыв отношений хоть как-то обрадует Луизу, остался бы с женой до самой смерти, просто назло ей. Нет, надо сделать так, чтобы она как следует помучилась. Например, придумать, как по суду отнять Марион. Да, именно. Именно! Это заставит ее страдать больше всего. Отнять у нее Марион.

“Всем привет!” — расплывшись в гостеприимной улыбке, он стал спускаться к гостям.

Луиза даже не подняла головы.

“Здрасте, мистер Уальдер!”

Дети приветственно махали ему, кричали.

После десяти звонок наконец перестал трезвонить, все подвешенные над дверьми яблоки оборвали, розовые детские личики, измазанные соком, оттерли дочиста, салфетки покрылись пятнами от пунша и сладостей, а он, отец семейства, незаметно но властно оттеснил Луизу на второй план. Он стал руководить вечеринкой вместо нее. Уделял внимание каждому. Развлекал болтовней двадцать детей и двенадцать родителей; взрослые пришли в восторг от сидра со специями, который он приготовил специально для них. Затеял игры, которыми забавляются на подобных вечеринках в октябре — “приделай ослику хвост”, “бутылочку”, “музыкальные стулья” и прочие, — так что они шли под взрывы радостного смеха. Потом, когда свет в доме погасили и в темноте сияли лишь треугольные глаза тыкв, крикнул: “Тише! Все за мной!” и на цыпочках пробрался к подвалу.

Родители наблюдали за этим карнавальным буйством со стороны, вполголоса обменивались впечатлениями, кивали изобретательному супругу, общались со счастливой обладательницей такого прекрасного мужа. Как легко он находит общий язык с малышами!

Дети восторженной толпой следовали за ним.

“В подвал!” — крикнул он. — “Могила ведьмы!”

Радостный визг. Он задрожал, изобразил ужас. — “Оставь надежду всяк, сюда входящий!”

Родители одобрительно хохотнули.

Дети один за другим скользили вниз по полированным доскам от раздвижного стола, которые Мич приладил заранее, прямо в черный зев подвала. Провожая каждого, он потешно шипел, выкрикивал страшным голосом шутливые предостережения. Дом, освещенный лишь огнем свечей, наполнился праздничным шумом. Все говорили одновременно. Все, кроме Марион. За целый вечер его дочь использовала лишь самый необходимый минимум слов и радостных возгласов; она ни с кем не делилась своим восторгом и упоением праздником. Настоящий маленький тролль, подумал он. Поджав губы, его девочка сияющими глазами наблюдала за собственной вечеринкой, как за разноцветным серпантином, который сегодня разбрасывали вокруг нее.

Теперь настала очередь родителей. Смеясь, они опасливо подходили к доске и с хохотом съезжали в подвал, а маленькая Марион стояла рядом, как всегда желая увидеть все от начала до конца и присоединиться в самую последнюю очередь. Луиза не стала дожидаться помощи мужа. Он подошел, чтобы поддержать ее, но прежде чем успел наклониться, жена уже соскользнула вниз.

Наверху стало безлюдно и тихо, в темном доме мерцали десятки свечей.

Марион стояла возле спуска. “Что ж, приступим”, - произнес он и подхватил ее.

Внизу они расположились широким кругом. От далекой печки веяло теплом. Стулья расставили в два длинных ряда у каждой стены: сидящие бок о бок двадцать восторженно пищащих детей и двенадцать взрослых, Луиза в дальнем углу, Мич рядом с выходом, у лестницы. Он присмотрелся, но ничего разглядеть не смог. Люди слились со стульями, игра вслепую. С этого момента представление должно проходить в полной темноте, а он станет ведущим. Быстрый шорох сорвавшегося с места ребенка, запах влажного цемента, свист ветра среди октябрьских звезд.

“Ну все!” — крикнул он в черную пустоту. — “Тишина!”

Гости устроились поудобнее и замерли.

Непроницаемый мрак. Ни огонька, ни проблеска, ни мерцания глаз.

Дребезжание посуды, позвякивание металла.

“Ведьма мертва”, - нараспев произнес глава семьи.

“Ой-ой-ой”, - простонали дети.

“Ведьма мертва, ее убили, вот этим ножом на куски разрубили”.

Он протянул нож. Его стали передавать из рук в руки. Смешки, вскрики, комментарии взрослых.

“Ведьма в ад убралась — голова осталась”, — прошептал глава семьи и отдал предмет сидящему рядом.

“А я знаю, как играют в эту игру! — радостно сообщил чей-то детский голос. — Он достает из холодильника куриные потроха, чтобы все их потрогали, и говорит: “Вот ее кишки!” Лепит голову из глины, потом притворяется, что она ведьмина, а суповая кость будто бы ее рука. Берет стеклянный шарик и говорит: “Вот ее глаз”. Протягивает зернышки — “вот ее зубы”. Вытаскивает пудинг со сливами — “вот ее живот”. Знаю, знаю, как в нее играют!”

“Тише, ты все испортишь”, — сказала какая-то девочка.

“Ведьму казнили — руку отрубили”.

“Ой-ой-ой!”

Предметы, словно печеная картошка, переходили от одного к другому. Некоторые дети визжали, не хотели дотрагиваться до такой гадости. Другие вскакивали, добегали до середины подвала, стояли там и ждали, когда все закончится.

“Да это же просто курица, — насмешливо сказал мальчик. — Иди сюда, Элен, не бойся!”

Предмет под аккомпанемент негромких вскриков вручался сидящему рядом, за ним следовал еще один, и еще…

“Ведьму потрошили — сердца вмиг лишили”, — объявил глава семьи.

Шесть или семь невидимых объектов одновременно передавались по кругу в дрожащей, смеющейся темноте.

Раздался голос Луизы. — “Марион, не бойся; это понарошку”.

Дочь не ответила.

“Марион? Ты что, испугалась?”

Тишина.

“С ней все в порядке”, - сказал он. — “Ей уже не страшно”.

Нескончаемая вереница предметов, веселье, визг.

Осенний ветер, постанывая, бродил вокруг дома. А он, глава семьи, стоя перед теми, кто собрался внизу, выпевал фразы словно заклинания и вкладывал в протянутые руки один предмет за другим.

“Марион?” — снова донесся голос Луизы, сидящей в самом конце подвала.

Все говорили одновременно.

“Марион?”

Все замолчали.

“Марион, скажи мне, ты испугалась?”

Она ничего не сказала.

Глава семьи стоял у подножья лестницы.

“Марион, ты здесь?”

Никто не ответил. Гости притихли.

“Где Марион?”

“Она была тут”, - откликнулся мальчик.

“Может, осталась наверху?”

“Марион!”

Ответа нет. Тишина.

“Марион, Марион!” — крикнула Луиза.

“Включите свет”, - сказал кто-то из родителей.

Игра прекратилась. Взрослые и дети держали останки ведьмы в руках.

“Нет”, - всхлипнула Луиза. Пронзительно заскрипел стул. — “Нет. Не включайте свет, о Господи, Господи, Господи, не надо включать, пожалуйста, пожалуйста, не надо, только не включайте свет!” — пронзительно кричала она. Вопль разнесся по подвалу и все замерли.

Никто не мог шевельнуться, словно их пригвоздили к месту.

Они сидели в кромешной тьме, захваченные врасплох в самый разгар этой особой игры для октября; буйный ветер стучал в окна дома, ароматы тыквы и яблока смешались с запахом того, что было у них в руках, потом какой-то мальчик сказал: “Я поднимусь и посмотрю!”, взобрался по лестнице и пробежался по комнатам, пробежался четыре раза, с надеждой выкрикивая “Марион, Марион, Марион!” снова и снова, наконец, медленно спустился в застывший, омертвевший сумрак подвала и обратился к темноте: “Ее нигде нет”.

А потом… потом какой-то идиот включил свет.

-

Рассказы классика фантастики Генри Каттнера (Henry Kuttner: с 1940 по 1958 — творческое содружество с женой, Кэтрин Мур) отличаются удивительным изяществом и юмором. Когда он начинал работать, часто публиковался в «Weird tales», так что сначала приобрел популярность как автор “macabre stories” и рассказов в духе черного юмора (цикл о своеобразной «семейке Адамс»). Каттнер часто играет с классическими сюжетами и сложившимися штампами, и в результате мы получаем великолепно написанный, одновременно забавный, жутковатый, полупародийный и трогательный рассказ с неожиданным поворотом в конце!

ГЕНРИ КАТТНЕР

МАСКАРАД

(Masquerade, 1942)

— Послушай, — с горечью объявил я Розамунде, — если я вот так начну свою историю, любой издатель ее отфутболит…

— Ты слишком скромен, Чарли.

— … со стандартно-снисходительными отговорками типа «наш-отказ-в-публикации-вовсе-не-означает-что-ваше-сочинение-лишено-достоинств, но если честно, рассказ дурно пахнет». Медовый месяц. Начинается буря. Зловещие щупальца молнии пересекают небо. Дождь льет как из ведра. И особняк, где мы с тобой спешим укрыться, ни дать ни взять заброшенный сумасшедший дом. Мы стучим в дверь старомодным дверным молотком, раздаются шаркающие шаги, нам открывает дряхлый псих сугубо неприятного вида. Он так счастлив нас видеть! Но когда хозяин дома развлекает нас легендой о вампирах, которые где-то здесь шныряют, в глазах его появляется насмешливый блеск. Не то чтобы он верил в подобные вещи, но…

— Но почему у старичка такие острые зубы? — нежно проворковала Розамунда; мы подошли к покосившейся двери и постучали в створку орехового дерева, которую на миг осветила молния. Немного погодя постучали снова.

— А если попробовать молоток? — предложила Розамунда. — Надо уважать законы жанра.

Я послушно взялся за старомодный дверной молоток. Сразу же послышались шаркающие шаги. Мы обменялись взглядами и молча улыбнулись. Она у меня очень красивая. Нас объединяют общие вкусы — мы оба любим не совсем обычные вещи, и поэтому прекрасно ладим. Тем временем дверь открылась: на пороге красовался псих сугубо неприятного вида и держал в узловатой руке масляную лампу.

Казалось, он совсем не удивлен. Правда, лицо его покрывала такая густая сеть морщин, что определить, какое на нем выражение, было совсем непросто. Клювообразный нос торчал как серп, маленькие глазки в тусклом свете лампы отливали зеленым. Удивительно, но голову его украшали густые и жесткие черные волосы. Такая шевелюра очень подошла бы покойнику, подумал я.

— Посетители, — проскрипел он. — К нам так редко заходят посетители.

— Должно быть, успеваете здорово проголодаться до следующего визита, — я легонько подтолкнул Розамунду в холл. Помещение пропахло плесенью. Старик тоже. Он захлопнул дверь, преградив путь в дом бушующему ветру, и поманил нас в гостиную. Раздвинув старомодные бисерные портьеры, мы словно шагнули в викторианскую эпоху.

Дедуля не был лишен чувства юмора. — Мы не едим посетителей. Только убиваем их и отбираем деньги. Но щас на этом деле много не заработаешь. — Он закудахтал, как счастливая наседка, которая снесла сразу пять яиц, и объявил, — Я Джед Карта.

— Картер?

— Карта. Садитесь, сушитесь, а я тут разведу огонь.

Мы промокли до нитки. — У вас не найдется какая-нибудь сухая одежда? — спросил я. — Если вас что-то смущает, должен сказать, что мы уже несколько лет женаты. Но все еще чувствуем себя юными шалопаями. Мы Денхемы, она Розамунда, а я Чарли.

— Разве у вас не медовый месяц? — Кажется, он разочарован.

— Мы решили устроить его снова. Получается даже лучше, чем в первый раз. Очень романтично. Верно, старушка?

— Ага, потрясно. — Ну и молодчина моя женушка. Единственная женщина умнее меня, которую я за это не ненавижу. Она очень хорошенькая, даже когда похожа на мокрого котенка.

Карта разжигал огонь в камине. — Здесь когда-то жила целая куча народу, — заметил он. — Хоть и не по своей воле. Они были ненормальными, все до одного. Но щас тут уже не сумасшедший дом.

— Это мы еще посмотрим, — откликнулся я.

Он закончил с камином и зашаркал к двери. — Принесу вам кое-какую одежонку, — пообещал он, обернувшись к нам. — То есть, если вы не против остаться здесь одни.

— Вы что, не верите, что мы женаты? — спросила Розамунда. — Честное слово, компаньонки нам не нужны.

Карта оскалил редкие пеньки сгнивших зубов. — Эх, да причем тут это? Народ в наших краях чего только не придумает. Да вот, — он хихикнул. — Слышали небось о вампирах? Люди говорят, здесь многие померли недавно.

— Наш-отказ-в-публикации-вовсе-не-означает-что-ваше-сочинение-лишено-достоинств… — пробормотал я.

— Чего?

— Я просто… неважно.

— Мне-то что до всего этого: я в таких делах не замешан, — Карта снова ухмыльнулся, облизал губы и вышел, захлопнув за собой дверь. И к тому же запер ее снаружи.

— Да, дорогая, — сказал я. — У него действительно зеленые глаза. Я тоже заметил.

— А клыки острые?

— У него остался только один, да и тот стерт до корешков. Возможно, некоторые вампиры гложут жертвы своими смертоносными деснами. Во всяком случае, звучит довольно необычно.

— Возможно, вампиры тоже бывают необычными. — Розамунда смотрела в огонь. В темных углах плясали тени. За окном блеснула молния. — Наш-отказ-в-публикации-вовсе-не-означает…

Я обнаружил несколько пыльных вязаных шерстяных платков и вытряхнул их. — Снимай свои тряпки, — коротко сказал я Розамунде; мы повесили мокрую одежду перед пылающим камином и завернулись в платки, так что стали похожи на индейцев. — Слушай, а вдруг наша история вовсе не об исчадиях ада и прочих ужасах? — заметил я. — Что, если это порнографический рассказ?

— Вряд ли, раз мы женаты, — возразила Розамунда.

Я улыбнулся. Но все-таки задумался о здешнем дедуле. Я не верю в совпадения. Как-то легче поверить в вампиров.

Дверь отворилась. На пороге стоял явно не Карта. Это существо походило на деревенского дурачка: огромная груда мяса с толстыми слюнявыми губами, из-под расстегнутого воротника рубашки выпирали складки жирной кожи. Он подтянул широкие брюки, почесался и с идиотской улыбкой взглянул на нас.

— У него тоже зеленые глаза, — заметила Розамунда.

А еще наш новый знакомый мог похвастаться заячьей губой. Но говорил он довольно внятно.

— У вшей нашей родни желеные глажа. Дедуля жанят. Он пошлал меня отдать вам вот это. Меня жовут Лем Карта. — Он бросил мне целый узел. Старая одежда. Рубашки, брюки, ботинки, довольно чистые, но пропахшие сыростью.

Лем проковылял к огню и присел, уронив свое чудовищное тело на пол. У него был такой же нос клювом, как и у дедули, но его почти скрывали слои отвисавшего жира. Он хрипло захихикал.

— Мы любим пошетителей, — объявил он. — Мамуля тоже шойдет вниж, пождороватьшя. Она переодеваетшя.

— Примеряет чистый саван, да? — небрежно спросил я. — Уходи, Лем. И не смей подглядывать в замочную скважину.

Он что-то проворчал, но зашаркал к выходу. Мы натянули на себя заплесневелые тряпки. Розамунда выглядела прекрасно, — пейзанский тип, сказал я ей (и соврал, конечно). Она лягнула меня ногой.

— Побереги силы, дорогая, — сказал я. — Они могут нам понадобиться, чтобы отбиться от этих Карта. Большая и довольно-таки страшная семейка. Должно быть, дом — их наследственное владение. Наверное, жили здесь вместе с пациентами. Гостили, так сказать. Как мне хочется выпить.

Розамунда посмотрела на меня. — Чарли, ты кажется начинаешь верить…

— Что наши новые друзья — вампиры? Да нет, черт возьми! Они просто местные деревенские шутники, которые пытаются напугать нас. Я тебя люблю, детка.

Я сжал ее так, что едва не сломал ребра. Она дрожала.

— В чем дело?

— Мне холодно. Вот и все.

— Конечно. — Я притянул ее поближе к огню. — Вот и все. Конечно. Естественно. Брось-ка мне вон ту лампу, и мы отправимся на разведку.

— Может, лучше подождем мамулю?

Летучая мышь ударилась снаружи о стекло. Они редко летают во время бури. Розамунда ее не заметила. — Нет, мы не будем ждать, — сказал я. — Пошли.

У дверей пришлось остановиться, потому что моя жена опустилась на колени. Нет, она не молилась. Просто разглядывала какую-то грязь на полу.

Я поднял ее свободной рукой. — Знаю, знаю. Это могильная земля. Граф Дракула не дремлет! Пойдем осмотрим этот психдом. Где-то тут наверняка околачивается парочка скелетов.

Мы вышли в холл. Розамунда быстро подошла к входной двери и попыталась ее открыть. Потом многозначительно посмотрела на меня.

— Заперто. А на окнах решетки.

Я только сказал, — Пошли! — и потащил ее за собой. Мы прошли вдоль холла, заглядывая в пыльные молчаливые комнаты, где царила темнота. Никаких скелетов. Абсолютно пусто. Ничего, только этот затхлый запах, словно в доме уже много лет никто не жил. Словно наваждение, в голове мелькнуло: «наш-отказ-вовсе-не-значит…»

Мы попали на кухню; через дверь в помещение просачивался слабый свет. Неподалеку раздавалось странное шипение. Одна из теней зашевелилась и обернулась юным Лемом, надеждой милого семейства.

Шипение прекратилось. Раздался хриплый голос старого Джеда: «Вроде бы острый». Что-то пролетело через всю кухню и шлепнуло Лема по лицу. Он жадно схватил подачку. Проходя мимо, мы увидели, что толстячок грызет кусок сырого мяса.

— Ждорово! — причмокнул он, пуская слюни. Его глаза блеснули зеленым огнем. — Вот ждорово!

— От этого растут крепкие, острые зубы, — сообщил я ему, и мы прошли в кладовую. Там Джед Карта точил на камне нож. А может саблю. В общем, нечто настолько длинное и широкое, что оно вполне годилось для настоящей битвы. Увидев нас, старик, кажется, немного растерялся. — Готовимся к вторжению? — бодро произнес я.

— И никогда-то у меня не выходит все как следует, — буркнул он. — Эй, осторожнее с лампой. Дом сухой, как труха. Одна искра, и заполыхает.

— Огонь такая чистая смерть, — пробормотал я и охнул, потому что Розамунда поддела меня локтем под ребра. Она сказала сладким голосом, — Мистер Карта, мы с мужем страшно проголодались. Нельзя ли…

Его голос странно изменился, стал низким и рычащим, — Это здорово. Я вот тоже проголодался…

— А пить вам не хочется? — вставил я. — Я бы не отказался от стаканчика виски. — Потом все-таки не удержался и добавил, — И капельку крови на закуску, если можно.

Розамунда снова пихнула меня локтем.

— Некоторые прямо напрашиваются на неприятности, — сказала она язвительно.

— Это только видимость, — отозвался я. — На самом деле, я напуган до смерти, мистер Карта. Честное слово. Я до сих пор принимаю вас всерьез.

Он отложил нож, и лицо его искривилось в улыбке. — Вы просто не привыкли к деревенским обычаям, вот и все.

— Вот и все, — повторил я, прислушиваясь к жадному чавканью Лема. — Как прекрасно, наверное, жить такой чистой, здоровой жизнью.

— Ну да, верно! — ухмыльнулся Джед. — Хеншейв, наша округа — хорошее место. Мы живем здесь с незапамятных времен. Конечно, соседи не часто навещают нас…

— Да неужели, — пробормотала Розамунда. Кажется, сдержанность начинает изменять ей.

— Да, у нас тут община старая. Давняя община. Мы живем своими обычаями со времен Революции, и легенды у нас свои есть. — Он посмотрел на говяжий бок, который висел рядом с ним на крюке. — Вот, скажем, рассказы о вампирах, хеншейвских вампирах. Да я уж вам говорил, верно?

— Верно, — сказал я, покачиваясь на каблуках. — Вы еще сказали, что в таких делах не замешаны.

— Но кое-кто замешан, — ухмыльнулся он. — Ну, я-то не верю всяким россказням о бледнолицых дьяволах в черных плащах, что пролезают в щелки и обращаются в летучих мышей. Я так считаю — вампиры должны меняться со временем, понимаете? Скажем так: наш, хеншейвский вампир не будет таким, как какой-нибудь заморский. Он может даже оказаться веселым парнем. — Карта хихикнул и покосился на нас. — Ставлю что угодно, если он ведет себя так же, как другие, никому и в голову не придет, кто он взаправду. И если захочет, останется таким, пока… — Карта опустил глаза на свои руки, узловатые от тяжелой работы, — … пока не умрет.

— Если хотите напугать нас… — начал я.

— Да я просто шучу. — Старик повернулся к говяжьему боку, висевшему на крюке. — Ерунда это все. Вы щас сказали, что проголодались. Хотите бифштекс?

Розамунда торопливо сказала. — Я передумала. Я вообще не ем мяса. — Она врала, но я поддержал свою жену.

Карта неприятно хохотнул. — Тогда может, выпьете чего-нибудь горяченького?

— Наверное.… Как насчет виски?

— Ну ясно! Эй, Лем! — крикнул старик. — Подай-ка мне бутылку крепкого, и побыстрей, а то щас возьмусь за тебя!

Мне сунули в руку две треснутых рюмки и покрытую паутиной бутылку дешевого бурбона. — Будьте как дома, — предложил Карта. — Где-нибудь тут наткнетесь на мою старуху. Ну и наговорит она вам! — Ему пришло в голову что-то смешное, и он захихикал с противным масляным хлюпаньем. — Она ведь дневник ведет! Я говорю ей, что не очень-то это осмотрительно, но если Рути уперлась на чем, ее не собьешь.

Мы вернулись в гостиную, уселись перед камином и стали вливать в себя бурбон. Рюмки были грязными, и мы пили прямо из горлышка. — Давненько мы так не сидели, — сказал я. — Помнишь, когда мы ездили в парк, прихватив бутылку…

Розамунда покачала головой, но на лице ее появилась странная задумчиво-нежная улыбка.

— Мы были тогда еще совсем дети, Чарли. Кажется, прошло столько…

— Сейчас у нас второй медовый месяц. Я люблю тебя, детка, — спокойно произнес я. — Всегда помни об этом, ладно? Не обращай внимания, если я иногда выпендриваюсь. — Я передал ей бутылку. — Вполне терпимо.

Об оконную раму ударилась летучая мышь.

Буря не стихала. Как и полагается, фоном ей служили гром и молния. Виски согрело меня. — Пошли на разведку. Кто первый найдет скелет, тот и выиграет.

Розамунда посмотрела на меня. — Что там за труп висел у них в кладовой?

— Это просто говяжий бок, — небрежно сказал я. — Ну-ка, вставай, а то щас возьмусь за тебя. Прихвати бутылку. Я буду держать лампу. Берегись коварных ловушек-провалов, потайных дверей и когтистых скрюченных лап.

— А хеншейвских вампиров?

— Только ловушек, — отрезал я. Мы поднялись по расшатанным, скрипящим ступенькам на второй этаж. Иногда на дверях красовались железные решетки. Ни одна комната не заперта. Все верно, раньше тут действительно был сумасшедший дом.

— Подумать только, — произнесла Розамунда, отхлебнув виски. — Когда-то здесь держали бедных больных. Душевно больных.

— Ага, — согласился я. — Судя по семейке Карта, эта хворь заразительна. — Мы остановились, разглядывая сквозь решетку единственную занятую палату. В ее углу молча сидела женщина, со вкусом одетая в элегантную смирительную рубашку. Она была прикована к стене; рядом стояла лампа. Плоское, как блин, мертвенно-бледное и безобразное лицо, большие зеленые глаза. На губах играет кривая улыбка.

Я толкнул дверь; она послушно распахнулась. Женщина без всякого любопытства взглянула на нас.

— Вы… здешняя пациентка? — слабым голосом произнес я.

Она вылезла из смирительной рубашки, стряхнула с себя цепи и встала. — Нет, нет, — отозвалась она все с той же застывшей улыбкой-гримасой. — Я Рут Карта. Джед сказал мне, что вы здесь. — Наверное, почувствовав, что такого объяснения явно недостаточно, добавила, глядя на сброшенный наряд, — Я несколько лет провела в психиатрической лечебнице. Это было очень давно. Потом меня признали выздоровевшей и выписали. Но иногда я скучаю по своей палате.

— Естественно, — едко сказал я. — Как вампир который наутро возвращается в уютную могилку.

Она замерла, пустые глаза сверкнули, словно зеленые стекляшки.

— Что вам наговорил Джед?

— Поделился местными сплетнями, миссис Карта. — Я протянул ей бутылку. — Выпьете?

— Вот этого? — Ее улыбка стала кислой, как уксус. — Нет уж, спасибо!

Кажется, разговор зашел в тупик. Милашка Рут с застывшей улыбкой смотрела на нас своими непроницаемыми кошачьими глазищами, затхлый запах, исходивший отовсюду, душил меня. Что дальше?

Розамунда прервала затянувшееся молчание. — Вы миссис Карта? Тогда почему у вас та же фамилия, что и у…

— Молчи, — тихо сказал я. — Если мы с тобой женаты, это не значит, что и другие…

Но Рут Карта совсем не обиделась. — Джед — мой отец, а Лем — мой сын, — объяснила она. — Я вышла за Эдди Карта, своего двоюродного брата. Он умер много лет назад. Потому-то меня и отправили на лечение.

— Нервный срыв? — предположил я.

— Нет. Я его убила. Помню только, как все вокруг стало красным. — Ее улыбка осталась неизменной, но, кажется, теперь выражала издевку. — Состояние аффекта.… Это случилось задолго до того, как судьи перестали принимать всерьез подобные аргументы защиты. В моем случае, все так и было. Состояние аффекта. Люди почему-то считают, что набившие оскомину, сто раз описанные ситуации случаются только в книгах.

— Мне кажется, вы получили намного лучшее образование, чем Джед или Лем, — отметил я.

— Я закончила школу для девушек на востоке. Хотела учиться и дальше, но Джед не мог себе этого позволить. Я порядочно обозлилась, потому что сидела тут как на каторге. Но теперь ничего не имею против здешней жизни.

Как бы мне хотелось, чтобы Рут перестала наконец улыбаться. Розамунда потянулась к бутылке. — Я понимаю, как вы тогда себя чувствовали.

Миссис Карта отпрянула, прижала ладони к стене. Ее глаза неестественно блестели. Голос превратился в хриплое завывание.

— Куда вам понять! Такой как вы.… Куда вам понять, каково это — увидеть кусочек подлинной жизни, полной блеска, развлечений, красивых платьев и настоящих мужчин, а потом вернуться сюда как в тюрьму, мыть полы, варить капусту и выйти замуж за идиота с мозгами обезьяны. Я сидела у кухонного окна, смотрела на улицу и ненавидела всех и вся. Эдди никогда не понимал меня. Сколько раз я просила повезти меня в город, но он всякий раз говорил, что не может себе такого позволить. Как-то мне удалось наскрести немного денег на поездку в Чикаго. Я столько мечтала об этом. Но я уже была не ребенком. Люди на улице глазели на мое платье. Мне хотелось плакать.

Я отпил виски. — Да. Кажется, я вас понимаю.

Она завыла еще громче. С уголков губ стекала слюна.

— Потом я вернулась, а однажды увидела, как Эдди целовал нашу поденщицу, и тогда я взяла топор и ударила его по голове. Он упал и стал биться как рыба, а мне показалось, что я снова стала молодой. И все на меня смотрят и говорят, какая я красивая, какая я чудесная…

Крики раздражали своей монотонностью. Точь в точь заевшая пластинка. Она сползла по стене на пол, опустилась на голые доски, на губах показалась пена. Начались судороги, Рут залилась истерическими рыданиями, но когда она вдруг засмеялась, это было еще неприятнее.

Я схватил Розамунду за руку и вытащил из комнаты. — Пойдем навестим наших ребяток, пока Рут не нашла топор.

Мы опять спустились на кухню, и я рассказал Джеду и Лему о том, что произошло. Лем захихикал, тряся жирными складками на щеках, и пошел к лестнице. Джед нацедил воды в графин и последовал за ним.

— С Рут такое случается, — сказал он, не оборачиваясь. — Но обычно быстро проходит. — С этими словами он удалился.

Розамунда все еще держала лампу. Я забрал ее, осторожно поставил на стол и отдал жене бутылку. Мы допили виски. Потом я подошел к задней двери и толкнул ее. Заперта, конечно.

— Любопытство всегда было моей слабостью, — объявила Розамунда. Она указала на стену. — Как ты думаешь…

— Сейчас выясним. — Спиртное начало действовать. Вооруженный лампой, я нажал на панель в стене, и перед нами открылся черный провал. Мы заглянули вниз: похоже на склеп. Там, как и везде в доме, воняло сыростью.

Я первым спустился по лестнице. Мы оказались в сводчатом подвале. Пусто. Но под ногами зиял открытый люк. Засов отодвинут, крепкая крышка орехового дерева откинута.

Мы продолжили веселое путешествие по ведущей вниз лестнице. На протяжении почти десяти футов она шла прямо. Потом мы очутились в проходе с глинобитными стенами. Сюда шум бури почти не долетал. На полке лежала потрепанная записная книжка. К ней привязан засаленный шнурок с карандашом. Розамунда открыла ее, я заглянул ей через плечо.

— Гостевая книга, — заметила она.

Каждая страница заполнена именами и фамилиями, а рядом с ними довольно интересные пометки. Например:

«Томас Дарди — 57 долларов 53 цента. Золотые часы. Кольцо».

Розамунда захихикала, пролистала книжку до конца и на последней странице вывела: «Мистер и миссис Денхем».

— Твое чувство юмора просто убивает, дорогая, — холодно сказал я. — Честное слово, если бы не любил тебя, свернул бы сейчас шею.

— Иногда спокойнее умничать, — шепнула она.

Мы пошли дальше. В конце прохода увидели маленькую каморку с прикованным к стене скелетом. В полу круглое отверстие, закрытое деревянной крышкой с кольцом. Я поднял ее, посветил лампой, и перед нами открылся глубокий темный колодец. И запах… нет, это не Шанель!

— Еще скелеты? — поинтересовалась Розамунда.

— Не могу разглядеть, — отозвался я. — Хочешь спуститься и выяснить?

— Ненавижу темноту, — прерывающимся голосом сказала она; я поскорее опустил крышку люка, поставил на пол лампу и изо всех сил обнял ее. Она припала ко мне как ребенок, испугавшийся темной комнаты.

— Не надо, родная, — пробормотал я и коснулся губами ее волос. — Все в порядке.

— Нет! Это отвратительное.… Лучше уж сразу умереть. Я тебя люблю, Чарли. Я ужасно тебя люблю!

Мы разжали объятия, потому что услышали шаги. Появились Лем, Джед и Рут. Кажется, они совсем не удивились, застав нас здесь. Лем уставился на скелет, облизал свои вислые губы и захихикал. Рут смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, с застывшей кривой улыбкой на лице. Джед Карта злобно сверкнул на нас зелеными глазами и поставил на пол лампу, которую принес с собой.

— Привет, ребята, — сказал он. — Значит, сами нашли сюда дорогу, а?

— Мы хотели знать, есть ли у вас тут бомбоубежище. Знаете, в нем как-то уверенней себя чувствуешь при нынешнем международном положении.

Старик хрипло рассмеялся. — Я смотрю, тебя не напугаешь. Эй, Рути! — Он снял висевший на стене кнут из воловьей шкуры и бросил дочери. Та сразу ожила. Подошла к прикованному скелету и стала избивать. Лицо ее походило на ужасную смеющуюся маску.

— Только это-вот и может успокоить ее, когда на нее так находит, — объяснил нам Джед. — С тех пор, как Бесс померла, Рути совсем не в себе.

— Бесс? — слабым голосом спросила Розамунда.

— Она… в общем, она была у нас поденщицей. Щас-то ей уже не больно, я так думаю, а Рути все поспокойнее.

Миссис Карта бросила кнут. Ее лицо не изменилось, но голос звучал совершенно нормально:

— Поднимемся наверх? Думаю, нашим гостям не совсем приятно находится здесь.

— Да, — подхватил я. — Пойдемте. Может, у вас где-нибудь завалялась еще одна бутылка, а, Джед?

Он кивнул на деревянную крышку в полу. — Хотите заглянуть туда?

— Уже заглянул.

— Лем очень сильный, — будто между прочим заметил старик. — Ну-ка покажи им, Лем. Попробуй бессину цепь. Щас уже неважно, пускай будет сломана, верно? — Кажется, семейство Карта от всей души забавлялось.

Лем склонился всей тушей над скелетом и легко оторвал цепь. — Чудно, — сказал я. — Значит так. Малютка действует ручками. У вас есть нож, Джед. А чем пользуется Рути? Надо полагать, топором?

Джед ухмыльнулся. — Вы что, и вправду решили, что мы убиваем людей, которые у нас останавливаются? А может думаете, что если у них есть машины, то мы их топим в большой луже за домом, а?

— Ну, если вы ко всему прочему еще и хеншейвские вампиры, нет, не думаем. Тогда вы должны до смерти бояться проточной воды.

— А она не проточная. Загнила совсем. И не стоит вам ввязываться в такие-вот дела.

— Все двери заперты, на окнах решетки, — тихонько произнесла Розамунда. — Мы нашли вашу гостевую книгу. Заглянули в люк. Все сходится, верно?

— Ты щас забудь эту ерунду, — поучающим тоном посоветовал Карта. — Лучше спать будешь.

— Мне не хочется спать, — отозвалась Розамунда.

Я подхватил лампу, взял жену за руку. Семейство Карта шествовало следом за нами по проходу, потом вверх по лестнице, в кладовую и на кухню. В одном из темных уголков я заметил ванну с водой.

Буря ревела во всю свою бешеную силу.

— Я приготовил сухую постель для вас двоих, — сказал Карта. — Пойдете щас?

Я потряс потухшую лампу. — Подлей-ка сюда еще керосина, ладно? Моя жена сойдет с ума от страха, если ночью мы останемся без света.

Джед кивнул Лему; тот прошаркал в кладовую и вернулся с зазубренной жестяной банкой. Старик налил в лампу керосин.

Мы все вместе поднялись наверх. Джед, похожий на пугало в грубом черном парике, шел первым. За нами, нагло ухмыляясь, следовал Лем, а позади Рут со своей застывшей улыбкой и пустым взглядом зеленых глазищ.

— Эй, послушайте, — произнес я. — Вам придется тащить наши трупы в подвал. К чему вам лишние хлопоты?

— Я подумал, вы притомились, — хихикнул старик. — Мне щас надо кой-чего сделать, увидимся позже.

Кошмарная процессия: мы шествовали по лестнице, которая громко скрипела под тяжестью шагов, словно пыталась о чем-то предостеречь. Я поделился своей мыслью с остальными.

Розамунда надула губы. — Дешевая мелодрама.

— Здесь должно быть тринадцать ступенек. Интересный штрих, — заметил я легкомысленным тоном. Джед оглянулся, обдав нас угрюмым вопросительным взглядом, и я пояснил, — Тринадцать ступеней на виселицу.

— Болтаете тут всякую ерунду, — хрипло пробормотал он. — Если думаете, что мы душегубы, почему не уходите?

— Дверь заперта.

— А вы бы попросили меня открыть.

Я ничего не ответил: он явно издевался. Лем радостно пускал слюни у нас за спиной. Мы прошли по всему верхнему коридору к последней спальне. Она пропахла сыростью. Ветки деревьев стучали в зарешеченное окно. Летучая мышь лихорадочно билась о раму.

Все прошли в комнату и остановились. Я поставил лампу на пыльный столик у кровати. Лем, Джед и Карта застыли у двери. Словно три зеленоглазых волка, они неподвижно смотрели на нас.

— А вам не приходило в голову, что мы можем оказаться не такими уж овечками? — спросил я. — Вы ведь даже не спросили, откуда мы пришли, как добрались до вас.

Джед любезно улыбнулся нам, показав свой единственный зуб. — Вы наверняка незнакомы с хеншейвским округом, мистер. С давних пор у нас тут никаких законов нету. А мы уж старались, чтобы никто ничего не заметил. Я так думаю, властям до нас никакого дела нет. А здешние не могут нанять себе дельного шерифа. И не думай тут хитрить, все равно ничего не выйдет.

Я пожал плечами. — Разве похоже, что мы вас боимся?

В голосе Джеда звучало невольное уважение. — Вас не так-то легко напугать. Ну ладно, мне тут надо кой-чего сделать перед тем как… пойти спать. Еще увидимся.

Он исчез в темноте.

Рут дернула рукой. Лем облизал губы и тоже исчез.

— Я знаю, о чем вы думаете. Чего вы боитесь, — сказала Рут со своей застывшей гримасой-улыбкой. — Да, вы не ошибаетесь. — Она отступила и захлопнула дверь. Щелкнул замок.

— Джед забыл дать мне новую бутылку, — заметил я. — Очень скоро я буду совершенно трезв. Мне захочется пить. Ужасно захочется. — Я прислушался к собственному голосу. Он немного изменился. — Все в порядке, родная. Иди сюда.

Губы Розамунды стали совсем ледяными; я чувствовал ее дрожь.

— Здесь как в холодильнике, — пробормотала она. — Я никак не могу привыкнуть к холоду, Чарли. Не могу привыкнуть к холоду!

Я просто обнял ее и изо всех сил прижал к себе.

— Попытайся вспомнить, — спокойно произнес я. — Сейчас не ночь. Никакой бури. Нас здесь нет. Мы в парке, а над нами светит солнце. Помнишь, родная?

Она спрятала лицо у меня на плече. — Иногда очень трудно поверить.… Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы видели солнечный свет. Этот ужасный дом… лучше уж сразу умереть, чем такое, милый!

Я легонько потряс ее. — Розамунда! — Она судорожно глотнула.

— Прости меня, родной. Просто… ну почему все случилось именно с нами?

Я пожал плечами. — Скажем, судьба. Очевидно, мы не первые. Закрой глаза и вспоминай.

— Ты.… Думаешь, они что-то подозревают?

— С какой стати? Они слишком увлечены своей игрой в убийц.

Я чувствовал, как она дрожит от отвращения.

— Мы не можем изменить то, что должно случиться. Не можем изменить их… или себя, — уговаривал я ее.

Из-под ресниц Розамунды медленно потекли слезы. Мы прижались друг к другу как дети, которые испугались темноты. Я даже не мог придумать какой-нибудь подходящей остроты. Иногда такое становится непосильным делом.

Лампа мигнула и погасла. Спичек у меня не было. Но сейчас это не имеет никакого значения. Сейчас это уже неважно.

— Хорошо бы Лем не забыл про новую бутылку, — пробормотал я спустя некоторое время. — Виски помогает. В любом случае, нам повезло, что мы смогли хоть немного выпить.

Буря быстро уносилась прочь. Слабые серебристые лучи уже проникали в окно. Я вспомнил Дракулу и странные очертания, которые проявляются в лунном свете. Он делает прозрачными даже прутья решеток.

Но ведь семейство Карта не вампиры, сказал я себе. Они просто убийцы. Безумные, хладнокровные, безжалостные убийцы. Иначе они не говорили бы об этом даже намеками. Настоящие вампиры так не поступают. Например, Дракула.

Я прижал к себе Розамунду и крепко закрыл глаза. Где-то часы пробили полночь.

И тогда…

Примерно в два часа ночи, как я и ожидал, щелкнул замок. Дверь открылась, на пороге появился Джед Карта. Он дрожал всем телом. Лампа тряслась в его руке. Попытался заговорить, но голос изменил ему.

Он не смог сказать ни слова. Знаком велел следовать за ним. Мы повиновались, хотя знали, что нас ждет. Я слышал, как Розамунда еле слышно стонала, — Лучше уж не жить! Ох, лучше совсем не жить…

Джед провел нас в спальню напротив. На полу распростерлась Рут Карта. Она была мертва. На тощей шее виднелись крохотные кровавые ранки, обескровленные сосуды расчертили тело глубокими извивающимися впадинами.

Сквозь открытую дверь соседней комнаты виднелось огромное неподвижное тело. Лем тоже стал трупом.

— Чего-то пришло, и… — наконец почти выкрикнул Джед. Его лицо превратилось в дрожащую, искаженную судорогой ужаса маску. — Хеншейвские вампиры! — выдавил он с трудом.

— Волки пожирают друг друга, — произнес я. Повернулся к Розамунде. Она встретила мой взгляд и сразу отвернулась с таким знакомым мне отвращением, за которым таилась стыдливая алчность. Я понял, что пришло время сыграть клоуна снова — что угодно, лишь бы она не смотрела на меня вот так.

— Я щас удивлю тебя, Джед, — я придвинулся к нему ближе, еще ближе… — Знаю, что ты думаешь об этих вещах, но уж хочешь верь, хочешь нет, мы и есть хеншейвские вампиры.

-

Сюжет рассказа писателя-фантаста Дэвида Келлера (David Keller) немного напоминает «Локис» Мериме. Неторопливая, спокойная манера изложения, полное отсутствие романтически «приподнятого» стиля и фантастических деталей придает ему убедительность случая из жизни, поэтому развязка так пугает.

ДЭВИД Х. КЕЛЛЕР

НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ

(Heredity)

Да, ничего не скажешь, впечатляет, подумал доктор Теодор Оверфилд. Огромный участок, большой каменный особняк, вокруг — девственный лес и, главное, высокая ограда из кованого чугуна, опоясывавшая имение, свидетельство тщательной планировки и богатства владельца. Дом уже довольно старый, деревья просто дышат древностью, но ограда выглядит так, будто ее только что изготовили. Острые наконечники фигурных прутьев, блестя, вздымались, как ружейные штыки на параде.

Приняв приглашение, доктор рассчитывал, что ему придется иметь дело с чем-нибудь не слишком серьезным: припадком неврастении, алкогольным психозом или женской истерией. Но очутившись за воротами, услышав резкий стук сразу же захлопнутых створок, он осознал, что может столкнуться с неординарным случаем, необычным пациентом. Несколько испуганных ланей бросились врассыпную и исчезли в лесной чаще. Какие красивые создания. Очевидно, чтобы их удержать и понадобилась такая ограда.

В доме мрачный неразговорчивый слуга отпер дверь и провел его в комнату, которая очевидно служила хозяину библиотекой. Собранные здесь книги выглядели так, словно их постоянно перечитывали. Не очень много собраний сочинений, зато обилие отдельных томиков — очевидно, первые издания. У стены красовалось изваяние Меркурия, напротив — белоснежная статуя Венеры. Между ними располагался камин, рядом с ним расставлено несколько кресел. Выглядит очень уютно.

— Что ж, провести здесь неделю, да еще за прекрасную плату — не так уж плохо, — пробормотал вслух доктор. Его приятные размышления были прерваны пожилым джентльменом маленького роста с живыми молодыми глазами и гривой почти полностью поседевших волос. Он представился.

— Петерсон. Это я послал вам приглашение. Если не ошибаюсь, вы — доктор Оверфилд?

Они обменялись рукопожатием и устроились возле камина. Было начало сентября, и в этой горной местности уже стояли холодные дни.

— Мне известно, что вы — отменный психиатр, доктор, — начал седовласый джентльмен. — Во всяком случае, меня уверили, что вы способны разрешить мою проблему.

— Не знаю пока, в чем состоит ваша проблема, — отозвался доктор, — но всю следующую неделю я в вашем распоряжении. Однако в своих письмах вы не упоминаете о том, что, собственно, вас беспокоит. Не хотите рассказать мне об этом?

— Чуть позже. Возможно, после обеда. Хотя, полагаю, вы сами все увидите. Я провожу вас в вашу спальню; к шести часам спуститесь в столовую и там встретитесь с остальными членами моей семьи.

Комната, которую отвели Оверфилду, показалась ему в высшей степени комфортабельной. Петерсон вышел, затем вернулся и, нерешительно глядя на доктора, произнес:

— Небольшое предупреждение. Когда остаетесь здесь один, проверьте, хорошо ли заперта дверь.

— Закрывать ее, когда ухожу?

— Нет. В этом нет необходимости. Никто ничего не украдет.

Доктор прикрыл дверь, послушно щелкнул замком и подошел к окну. Оно выходило в лес. Вдали различались силуэты ланей. Ближе к дому, на лужайке резвились белые кролики. Прелестный вид. Но почему стекла прикрыты решетками?

Решетки! Он что, попал в тюрьму? “Проверьте, хорошо ли заперта дверь”… Чего здесь можно бояться? Во всяком случае, не грабителей. Интересно, все ли окна зарешечены? Любопытно, очень любопытно. А эта ограда? Каким надо быть смельчаком, чтобы попытаться перелезть через нее, даже если воспользоваться переносной лестницей. Хозяин дома производит впечатление неврастеника, и в то же время не торопится поделиться жалобами. Очевидно, решил, что облегчит себе задачу, если позволит врачу самостоятельно докопаться до некоторых вещей.

Долгая дорога утомила доктора: он снял ботинки, расстегнул воротник и сразу же задремал. Стояла полная тишина. Малейший звук настораживал. Прошло несколько минут. Неожиданно раздался странный шум, будто кто-то пытается повернуть ручку, но ни шагов, ни стука в дверь доктор не услышал. Перебирая в памяти события дня, он не заметил, как крепко уснул. Когда пробудился, уже стемнело; он бросил взгляд на часы. Десять минут шестого. Пора переодеваться к обеду. Он не знал, принято ли так поступать в этом доме, но, во всяком случае, хорошие манеры еще никому не повредили.

Внизу его ожидал хозяин вместе с женой. Очевидно, миссис Петерсон догадалась, что доктор наденет парадный костюм, и не желая его смущать, выбрала соответствующий случаю туалет. Но супруг ее был все в той же повседневной одежде. Он даже не счел нужным как следует причесаться.

За столом седовласый глава семьи хранил молчание. Зато его жена оказалась блестящей собеседницей, и доктор получил от разговора с ней не меньше удовольствия, чем от изысканного обеда. Миссис Петерсон довелось побывать в разных странах, она многое видела и очень живо описывала свои впечатления от путешествий. Казалось, нет темы, которая ее не интересует.

Великолепный образец культурной женщины, подумал Оверфилд. Она знает обо всем понемногу и умеет выбрать подходящее время для своих рассказов.

К этим достоинствам доктор мог бы добавить еще одно: миссис Петерсон отличалась необыкновенной красотой. Он почти бессознательно воспринимал исходящее от нее обаяние. Как могла такая женщина выйти замуж за иссохшее ископаемое вроде Петерсона? Судя по всему, неплохой человек, но совершенно ей не пара.

Хозяйка дома была миниатюрной и хрупкой, но буквально лучилась здоровьем и энергией. Если здесь кто-то болен, то уж конечно не она. Доктор внимательно разглядывал ее супруга. Может быть, его пациент — сам Петерсон? Мрачный, подозрительный, молчаливый. Запертые двери и зарешеченные окна… Что, если перед ним случай паранойи, а оживление миссис Петерсон и стремление всячески поддержать разговор — просто защитная реакция?

Она выглядит веселой, или это только маска? Временами лицо словно заволакивает облако, но как только она улыбнется или звонко расхохочется, впечатление рассеивается. Да, вряд ли она по-настоящему счастлива. Какое уж тут счастье с таким мужем!

Им прислуживал мрачный молчаливый лакей. Казалось, он предупреждал каждое желание миссис Петерсон. Он отличался безупречными манерами, но доктор почему-то невзлюбил его с первого взгляда. Оверфилд пытался понять причину такой антипатии, но безуспешно. Все прояснилось немного позже.

Доктор целиком ушел в свои мысли, тщетно стараясь угадать, зачем его пригласили провести неделю в особняке. Тут он обратил внимание на незанятый стул. Обедавших только трое, а на столе стояло четыре прибора. Как только он отметил это, дверь открылась и в столовую вошел подросток в сопровождении коренастого мужчины в черном костюме.

— Доктор Оверфилд, познакомьтесь с моим сыном Александром. Поздоровайся с джентльменом, Александр.

Мальчик и его спутник, следовавший за ним по пятам, обошли стол. Мальчик подал руку доктору и уселся на свободный стул. Подали мороженое. Человек в черном, стоя позади подростка, внимательно наблюдал за каждым его движением. Разговоры прекратились. Десерт съели в полном молчании. Наконец Петерсон произнес, — Отведите Александра в его комнату, Йорри.

— Слушаюсь, мистер Петерсон.

За столом остались трое, но беседа не возобновилась. Мужчины молча курили. Миссис Петерсон извинилась:

— Я пытаюсь придумать фасон для нового платья и столкнулась с очень трудной проблемой. Никак не могу решить, на чем остановиться — на кнопках или пуговицах. Если пуговицы, то придется найти что-то очень оригинальное, чтобы не испортить общего впечатления. Поэтому прошу вас, джентльмены, извинить меня. Надеюсь, вы проведете у нас приятную неделю, доктор Оверфилд.

— Несомненно, миссис Петерсон, — ответил доктор, вставая, когда дама выходила из-за стола. Ее седовласый супруг не шелохнулся. Он невидящими глазами уставился в стену, не замечая висевшей на ней картины. Наконец, сунув недокуренную сигарету в пепельницу, поднялся на ноги.

— Идемте в библиотеку. Мне надо с вами поговорить.

Усевшись в кресле перед камином, он старался проявить максимум внимания к доктору.

— Если хотите, можете снять пиджак и галстук, а ноги положите на стул. Мы остались одни; к чему церемониться?

— Мне показалось, вас что-то угнетает, мистер Петерсон? — начал доктор. Традиционная преамбула к собеседованию, которое, как надеялся Оверфилд, благополучно завершится катарсисом. По правде говоря, такой фразой он всегда начинал опрос пациента. Она внушала больному доверие к доктору, ощущение, что врач понимает и сочувствует ему. Многие приходят к психиатру только потому, что их что-то угнетает, что они несчастливы.

— Да, верно, — произнес Петерсон. — Кое-что я вам расскажу, но мне хочется, чтобы остальное вы поняли сами. Это началось, когда я делал первые шаги в бизнесе. Родители назвали меня Филиппом. Филипп Петерсон. В школе я изучал историю Филиппа Македонского, и восхищался многими деталями в его жизнеописании. Понимаете, по своей природе он первопроходец. Завоевал столько стран, создал империю. Реорганизовал армию. Если употребить выражение из современного сленга, «крутой парень». Конечно, и у него были свои слабости, вроде вина и женщин, но в целом он, что называется, настоящий мужчина.

Конечно, одно дело править Македонией, и совсем другое — стать президентом кожевенной компании, но я решил, что для успеха важен сам принцип. Каждую свободную минуту я использовал, чтобы изучить жизнь Филиппа, и пытался применить все, что возможно, на практике. В конце концов, я разбогател.

Потом я женился. Как вы сами могли убедиться, моя жена — образованная и очень одаренная женщина. У нас родился сын. В честь Филиппа Македонского, я назвал его Александром. Я сосредоточил в своих руках кожевенное производство в Америке и когда-то мечтал, что мой наследник станет главой этого бизнеса во всем мире. А теперь… Вы видели мальчика?

— Да.

— Ваш диагноз?

— Трудно сказать точно, но больше всего похоже на одну из форм психической неполноценности, которую называют болезнь Дауна.

— Да, мне так и говорили. Два года мы держали его дома, потом я поместил сына в одну из лучших частных школ Америки. Когда ему исполнилось девять, они категорически отказались держать его, хотя я обещал им золотые горы. Тогда я купил это имение, обустроил его, продал все свои предприятия и стал жить здесь. Он мой сын; я должен о нем заботиться.

— Очень странно, что его не захотели держать в частной школе. С вашим богатством…

— Там что-то произошло. Они осознали, что не могут взять на себя ответственность за последствия его поступков.

— А как именно он себя ведет? И что думает его мать?

— Сами знаете, что думают матери в подобных случаях…

— Да, могу себе представить.

— Тогда вы поймете. Для миссис Петерсон он — само совершенство. Она отказывается признать, что мальчик слабоумен. Говорит о «запоздалом развитии», уверяет, что «со временем он все наверстает» и в один прекрасный день станет нормальным.

— Увы, она заблуждается.

— Боюсь, вы правы. Но я бессилен ее убедить. Как только завожу об этом речь, сразу начинает сердиться, а когда она в таком состоянии, с ней невозможно разговаривать.

Итак, мы переехали сюда. Вы сами видели, кто нас обслуживает. Лакею приходится исполнять несколько обязанностей. Он пробыл с нами много лет, и мы полностью ему доверяем. Он глухонемой.

— Теперь все понятно! — воскликнул доктор. — Вот почему он такой мрачный. Глухонемые всегда отличаются странностями.

— Наверное, так оно и есть. Он ведет наше хозяйство. Понимаете, прислугу трудно удержать. Люди охотно к нам нанимаются, но узнав об Александре, долго не задерживаются.

— Неужели их так пугает его слабоумие?

— Нет, их беспокоит его поведение. Я знакомлю вас только с фактами и стараюсь излагать их совершенно беспристрастно. Приставленный к нему здоровый парень, Йорри, — бывший борец. Воистину человек без нервов: не понимает, что такое страх. Йорри очень хорошо обращается с мальчиком, но заставляет себя слушать. С тех пор, как он служит у нас, мы можем сажать Александра за стол вместе со всеми, и мать просто счастлива. Но конечно Йорри тоже иногда отдыхает. На это время он отпускает Александра в парк.

— Мальчику должно там нравиться. Я видел у вас ланей и кроликов.

— Да, полезно для развития. Он любит на них охотиться.

— Вам не кажется, что Александру нужны товарищи, с которыми он мог бы вместе играть?

— Раньше и я так думал. Даже усыновил другого мальчика. Он умер. После этого я не рискую повторить эксперимент.

— Но ведь умереть может любой ребенок. Почему бы не приглашать какого-нибудь паренька из местных по крайней мере на несколько часов в день, чтобы ваш сын мог немного поболтать и поиграть с ним?

— Нет, никогда! Побудьте у нас, понаблюдайте за мальчиком. Осмотрите его; возможно, посоветуете что-нибудь.

— Боюсь, сейчас мы способны сделать для него очень немногое: скажем, не выпускать из вида, исправлять дурные привычки, которые у него успели возникнуть.

Удивленно подняв брови, Петерсон произнес, — В этом-то все дело. Несколько лет назад я консультировался со специалистом. После моего рассказа он заявил, что по его мнению ребенку следует предоставить определенную свободу действий. Он что-то говорил о подавленных желаниях, либидо, и уверял, что единственный шанс добиться хоть какого-то улучшения — позволить мальчику жить по-своему. Вот одна из причин, почему мы очутились здесь и завели ланей и кроликов.

— Вы хотите сказать, что Александру нравиться играть с ними?

— Не совсем… Я хочу, чтобы вы хорошенько понаблюдали за ним. Я велел Йорри отвечать на все ваши вопросы. Он понимает мальчика лучше, чем я, да простит меня Бог, а я знаю его достаточно хорошо Мне, конечно, трудно говорить об этом. Лучше узнайте подробности у Йорри. А сейчас уже поздно, наверное, вам пора спать. Перед тем как лечь, пожалуйста проверьте, крепко ли заперта дверь.

— Обязательно, — ответил доктор. — Но ведь вы сами сказали, что здесь никто ничего не украдет.

В высшей степени удивленный увиденным и услышанным, доктор отправился в свою комнату. Он знал, какие разнообразные симптомы наблюдаются при болезни Дауна. Сам он имел дело с доброй сотней подобных случаев. Но что-то отличало Александра Петерсона от других пациентов. Какие-то особенности противоречили этому диагнозу. Поведение, привычки? Возможно… А Петерсон кажется боится своего сына! Поэтому и нанял бывшего борца вместо воспитателя. Поэтому на окнах решетки. Но при чем здесь кролики и лани?

Он уже почти заснул, и тут раздался резкий стук. Доктор подошел к двери, но не открыл ее. — Кто там?

— Йорри. У вас все в порядке?

— Да.

— Впустите меня.

Оверфилд щелкнул замком, позволил ему войти и снова повернул ключ.

— Что случилось?

— Александр удрал из своей комнаты. Не так уж страшно, если бы это случилось днем; ночь — другое дело. Вот, посмотрите!

За окном белело лицо Александра. Он обеими руками ухватился за толстые железные прутья и тряс их изо всех сил, пытаясь выломать из кладки. Йорри покачал головой.

— Ну и парень! Нельзя держать его здесь, но что поделаешь? Ладно, если у вас все в порядке, пойду туда и попытаюсь его поймать. Обязательно заприте за мной дверь.

— Боитесь?

— Не за себя — за других. Я ничего не боюсь. Мистер Петерсон сказал, что вы хотите осмотреть мальчика завтра. А в какое время?

— В десять. Можно прямо здесь.

— Хорошо, приведу его к вам. Спокойной ночи, и не забудьте запереть дверь.

Доктор вымотался за день и сразу уснул, отложив все свои вопросы до утра. На следующий день глухонемой лакей принес к нему в комнату завтрак. Ровно в десять Йорри привел Александра. Мальчик выглядел испуганным, но беспрекословно подчинялся своему воспитателю.

Осмотр обнаружил все признаки болезни Дауна. Были, правда, небольшие отклонения. Несмотря на то, что мальчик был невысок для своего возраста, он обладал развитой мускулатурой. Прекрасные зубы, ни одного дупла. Верхние клыки необычайной длины.

— У него очень хорошие зубы, Йорри. — заметил доктор.

— Да, сэр, отличные, и он ими частенько пользуется, — отозвался воспитатель.

— Когда ест?

— Вот именно.

— Зубы хищника.

— Он и есть хищник.

— Я хочу, чтобы вы мне все откровенно рассказали, Йорри. Почему его исключили из частной школы?

— Из-за его привычек.

— Каких привычек?

— Вам лучше увидеть самому. Пойдемте прогуляемся втроем в лесу. Это вполне безопасно, пока вы со мной. Но ни в коем случае сами не выходите.

Доктор засмеялся.

— Я привык к ненормальным.

— Возможно. Но мне бы не хотелось, чтобы с вами что-нибудь случилось. Пошли, Александр.

Мальчик послушно последовал за воспитателем.

В лесу Йорри помог парнишке раздеться, и тот сразу же бросился бежать в самую чащу.

— А он не сумеет перелезть через ограду? — спросил доктор.

— Нет, отсюда не выберется ни он, ни лань или кролик. Не надо пытаться догнать мальчика. Он закончит свою охоту и вернется сам.

Прошел час, второй.… Наконец, появился Александр; он на четвереньках пробирался сквозь густую траву. Йорри вынул из кармана влажное полотенце, вытер кровь с лица и рук ребенка, потом начал его одевать.

— Ах вот, значит, чем он занимается, — сказал доктор.

— Да. Но иногда делает кое-что похуже.

— Поэтому его отказались держать в школе?

— Очевидно. Хозяин сказал мне, что он начал с мух, жуков и лягушек, когда был еще совсем маленьким.

Доктор сразу сделал выводы из услышанного:

— Сюда привезли ребенка, чтобы с ним играть. Он умер. Вы что-нибудь знаете о том, что тогда случилось?

— Нет, не знаю и не хочу знать. Наверное, все произошло до меня.

Йорри явно не желал говорить правду. Но даже лживые слова содержали полезную информацию. Доктор решил еще раз поговорить с отцом мальчика. Бесполезно пытаться помочь, если от тебя что-то утаивают.

За ленчем разговор, в отличие от прошлого вечера, получился не особенно оживленным. Петерсон был мрачен, его супруга вежлива, но весьма сдержанна. Казалось, они делали над собой усилие, чтобы хоть как-то поддерживать беседу. Реплики, которыми супруги обменялись после еды, заинтриговали доктора. Петерсон пожаловался, что у него разболелся зуб, так что придется обратиться к дантисту. Жена заметила, — У меня чудесные зубы. Я ни разу не посетила зубного врача.

Ожидая в библиотеке, Оверфилд размышлял над тем, что сказала миссис Петерсон.

— Я осмотрел вашего сына, — начал доктор, когда к нему присоединился хозяин дома, — и видел его в лесу. Йорри рассказал мне о некоторых вещах, но кое о чем умолчал. Никто до сих пор так и не пожелал изложить мне все факты. Сейчас я задам вам один вопрос, на который должен услышать правдивый ответ. Как умер мальчик? Тот, которого вы привезли, чтобы играл с вашим сыном?

— Откровенно говоря, я ничего не могу сказать с полной уверенностью. Однажды утром мы нашли его в комнате мертвым. В его спальне было разбито окно. Вокруг трупа куча битого стекла. Не шее у ребенка обнаружили глубокий порез. Коронер предположил, что мальчик во сне дошел до окна, наткнулся на раму, и один из осколков перерезал ему вену. В его официальном заключении значится именно такая причина смерти.

— А вы сами что подумали, мистер Петерсон?

— Я уже ничего не думаю.

— Вы поставили решетки на окнах до или после этого случая?

— После него. Вы можете помочь мальчику?

— Боюсь, что нет. Совет, который вам дали много лет назад, никуда не годится. Правда, ваш сын находится в прекрасной физической форме, но телесное здоровье и сила — далеко не все, что необходимо для нормальной жизни. Будь я отцом Александра, поскорее убрал бы подальше тех ланей и кроликов, которые еще живы, и попытался отучить его от подобных… привычек.

— Я подумаю. Доктор, я заплатил за то, чтобы услышать ваше мнение, и ценю его. Ну а сейчас, еще один вопрос: эти наклонности у него наследственные? Вам не кажется, что один из предков мальчика занимался тем же?

Странный вопрос. Очевидно, доктор Оверфилд имел полное право поинтересоваться в свою очередь:

— Какая-нибудь душевная болезнь в вашей семье?

— Никогда о таком не слышал.

— Хорошо, а как насчет вашей супруги?

— У нее наследственность не хуже моей, если не лучше.

— Так вот, сейчас мы можем сказать следующее: болезнь Дауна встречается в любой семье, а что касается привычек мальчика, не лучше ли назвать их проявлением атавизма? Наши предки питались сырым мясом. Внешность человека, страдающего слабоумием, вызванным болезнью Дауна, напоминает древних прародителей современного человека. Мальчик как бы перенес эту привычку из далекого прошлого. Покатый лоб, возможно, связан с поеданием сырого мяса.

— Мне нужна стопроцентная уверенность, — произнес Петерсон. — Я отдам все, чтобы узнать в точности, что я не виноват в болезни сына.

— Вы или ваша жена?

— О ней и речи быть не может, — Петерсон слабо улыбнулся. — Это самая прекрасная женщина на свете.

— Что — нибудь скрытое, подсознательное?

Хозяин дома покачал головой.

— Нет. Она — само совершенство.

Так закончилась их беседа. Доктор обещал остаться до конца недели, хотя понимал, что его присутствие не принесет никакой пользы. Он снова обедал вместе с супругами. Миссис Петерсон, облаченная в белое вечернее платье, обшитое на подоле золотыми блестками, была прекрасна как никогда. Петерсон выглядел усталым, но его жена блистала не только туалетом, но и остроумием. Говорила без устали, не повторяясь. Недавно она перевела большую сумму в фонд помощи голодающим детям, на закупку молока. Как выяснилось, благотворительность — одно из ее увлечений. Петерсон говорил о наследственности, но на него почти не обращали внимания; никого не интересовали его размышления вслух. Вскоре хозяин дома умолк.

Во всем этом чувствовалось нечто, непонятное доктору. Желая спокойной ночи седовласому хозяину дома, он поделился своими сомнениями.

— Я сам ничего не понимаю, — признался Петерсон. — Наверное, так до самой смерти и не пойму. Чувствую, виновата наследственность, но ничего не могу доказать.

Доктор заперся в своей спальне и сразу же лег. Его клонило ко сну, и в то же время не отпускало сильнейшее напряжение. Надеюсь, за ночь отдохну, подумал он. Но сон оказался недолгим. Вскоре громкий стук в дверь заставил его вскочить с постели.

— Кто там?

— Это я, Йорри. Откройте!

— В чем дело?

— Мальчишка, Александр. Опять удрал от меня; нигде не могу его найти.

— Может быть, он в лесу?

— Нет. Все наружные двери заперты. Он где-то в доме.

— Вы хорошо его искали?

— Везде где только можно. Лакей заперся у себя. Я осмотрел весь дом, не заглядывал только в комнату хозяина.

— Надо посмотреть и там! Подождите, я сейчас что-нибудь накину. Одну минуту! Он ведь запирает свою дверь? Ваш хозяин постоянно предупреждал меня не оставлять комнату открытой. Вы уверены, что он принял меры предосторожности?

— Вечером дверь точно заперли. Я проверил. Каждую ночь обхожу спальни.

— У кого-нибудь еще есть ключи от этих комнат?

— Только у миссис Петерсон. Думаю, у нее хранятся все ключи. Но она спит у себя, ее дверь на замке. По крайней мере, так было вечером.

— Думаю, Александра надо поискать у них. Не провалился же мальчик сквозь землю! Наверное, он у мистера или миссис Петерсон.

— Если он зашел к матери, тогда все в порядке. У них полное взаимопонимание. Она с ним что хочет, то и делает.

Они бросились вверх по лестнице. Комната миссис Петерсон оказалась открытой, внутри никого, постель нетронута. Такого они не ожидали. Дверь в соседнее помещение, — спальню ее супруга, — прикрыта, но не заперта. Йорри толкнул ее и щелкнул выключателем.

Но прежде чем зажегся свет, из темноты донеслось странное, глухое рычание. Потом вспыхнули огни люстры. На полу они увидели все семейство Петерсонов. Глава дома распростерся посередине. Его рубашка была изорвана в клочья, он лежал тихо и неподвижно. Справа, терзая зубами руку отца, скорчился Александр, его ладони и щеки густо измазаны красным. С другой стороны к Петерсону припала его жена. Она жадно пила кровь из раздутой вены на шее. Зубы и платье покрыты алыми пятнами, а когда она подняла голову, вместо знакомого лица они увидели маску свирепого, но довольного и сытого демона. Казалось, она раздражена светом и тем, что ей помешали, но была слишком занята насыщением, чтобы понять, что происходит. Женщина продолжала пить кровь, но мальчик сердито зарычал. Оверфилд быстро вытолкал Йорри из комнаты, потушил свет и захлопнул за собой дверь. Потом схватил бывшего борца за руку и потащил за собой вниз.

— Где телефон? — крикнул он.

Немного придя в себя, Йорри подвел его к аппарату. Доктор сорвал трубку.

— Алло! Алло! Центральная? Мне нужен коронер. Нет, я не знаю, какой у него номер. Зачем мне номер? Живо давайте сюда коронера! Алло! Это коронер? Вы меня слышите? Говорит доктор, доктор Оверфилд. Немедленно выезжайте в имение Филиппа Петерсона. Здесь совершено убийство. Да. Он умер. Причина смерти? Наследственность. Не понимаете… Правильно, как вам понять! Послушайте меня. Ему перерезали горло, возможно, осколком стекла или чем-нибудь другим. Это вы понимаете? Помните того мальчика? Приезжайте, я подожду вас здесь.

Доктор повесил трубку. Йорри не отрывал от него взгляда.

— Хозяин всегда беспокоился из-за мальчика, — произнес он.

— Теперь может больше не беспокоится, — отозвался доктор.

Content

АМЕРИКАНСКИЕ РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ В ЖАНРЕ “УЖАСА» 20–50 годов

-

ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ БЕЗУМИЕ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА (Случай Чарлза Декстера Варда) (The case of Charles Dexter Ward, 1927)

Глава I. РАЗВЯЗКА И ПРОЛОГ

Глава II. ПРЕДЫСТОРИЯ И КОШМАРЫ

Глава 3. ПОИСК И ВОПЛОЩЕНИЕ

Глава 4. ПРЕОБРАЖЕНИЕ И БЕЗУМИЕ

Глава 5. УЖАС И КРАХ

-

РОБЕРТ ЭРВИН ГОВАРД

В ЛЕСУ ВИЛЬФЕР (In the forest of Vilfier)

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК (The Dark Man)

-

КЛАРК ЭШТОН СМИТ

ПОПИРАЮЩИЙ ПРАХ (Treader in the dust, 1935)

Атлантида: ВТОРАЯ ТЕНЬ (Double shadow, 1939)

Зотик: ИМПЕРИЯ НЕКРОМАНТОВ (The empire of the necromancers, 1932)

Гиперборея: ЗЛОЙ РОК АВУСЛА ВУТОКВАНА (The weird of Avoosl Vuthoqquan, 1932)

Аверонь: АВЕРОНЬСКИЙ ЗВЕРЬ (The Beast of Averoigne, 1933)

-

АВГУСТ ДЕРЛЕТТ СЛАВНАЯ РУКА (Glory hand, 1937)

-

РОБЕРТ БЛОХ

НАВЕК ВАШ, — ПОТРОШИТЕЛЬ (Yours truly, Jack the Reaper, 1943)

П Л А Щ (The cloak, 1948)

ЕНОХ (Enoch,1946)

УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ (Sorcerers apprentice)

-

РИЧАРД МАТЕСОН НИКАКИХ ВАМПИРОВ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! (No such thing as vampire, 1959)

-

РЭЙ БРЕДБЕРИ ИГРА ДЛЯ ОКТЯБРЯ (“Long after midnight”, The October game)

-

ГЕНРИ КАТТНЕР МАСКАРАД (Masquerade, 1942)

-

ДЭВИД Х. КЕЛЛЕР НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ (Heredity)