Платова Виктория

Немекитепá

Виктория Платова

Немекитепá

…Хоть бы ты умерла.

Иногда такое случается с людьми, — отнюдь не старыми, а вполне себе молодыми. С мужчинами — чаще, но и женщинам перепадает Онкология, осложнения после перенесенного на ногах гриппа, лобовое столкновение на трассе, авиакатастрофа, железнодорожная; пожар, наводнение, сход снежной лавины, тромб (лучше — несколько) и эта… как её? Аневризма, ага.

Так же можно пасть жертвой разбойного нападения, укуса насекомого, укуса бешеной собаки. Давка в мечети, давка в индуистском храме, давка на концерте Гваделупе Пинеды тоже подойдут. Его воображение рисует картины одну красочнее другой. С подробностями в виде оторванного пальца и сломанного ногтя на нем. С акцентами в виде куска светлой (белой?) ткани, густо заляпанного красным.

Красное — кровь, ничто иное.

Со светлым возможны разночтения: шарф, шаль, пиджак от Версаче, сари, костюм для игры в теннис.

Она не играет в теннис.

А если бы играла — ни за что не села бы в теннисном прикиде в автомобиль-самолет-поезд, мчащиеся навстречу гибели. Дресс-код — это святое, все должно быть ко времени и к месту, милый.

Она не играет в теннис и она не мусульманка. Не индуистка. Не поклонница Гваделупе Пинеды. На машине она передвигается только с разрешенной знаками скоростью и только в правом ряду — как раз для того, чтобы исключить вариант лобового столкновения со внезапно вылетевшим на встречку идиотом. Пусть с идиотом расплевываются другие идиоты, — те, кто вечно пребывает в нетерпении и занимает потенциально опасный левый ряд.

Она ни разу не была ни в одной экзотической стране, где так легко нарваться на ядовитое насекомое или — хуже того! — паразита. Предпочтение отдается Европе, небольшим умиротворяющим городишкам с обязательным горным ландшафтом на заднике. Но сами горы (вблизи, а не вдали) — ее пугают. Опять же — по причине схода лавин, поломки фуникулеров, поломки снаряжения. А вдруг спасатели окажутся непрофессионалами? А вдруг нашедший ее под снегом добряк-сенбернар окажется бешеной собакой?..

Да что там собаки — у нее даже кошки никогда не было. Кошка существо хоть и забавное, но тоже несет в себе угрозу. О так называемой «болезни кошачьей царапины» написаны целые тома: царапина-сепсис (если вовремя не обратиться к специалисту) — летальный исход.

Летальный исход, о да! Хоть бы ты умерла…

Хоть бы, между тем никаких предпосылок к этому не существует. Кошки исключены из ближнего и дальнего круга общения. Их место уже давно заняли гинеколог (подруга детства), стоматолог (подруга юности), маммолог (еще одна подруга юности), врач общей практики (вместе отдыхали на Коста-Брава в год, когда грянул дефолт). Раз в месяц она обязательно посещает кого-нибудь из них, раз в год проходит полное обследование на предмет возможной порчи/износа/амортизации организма. Бездарно потраченное время — она абсолютно, клинически здорова. И все ее родственники по материнской и отцовской линии отличаются таким же здоровьем. А прабабка вообще отошла в мир иной в возрасте ста восьми лет, умудрившись при этом не потерять ни одного зуба, не поседеть и не впасть в старческое слабоумие.

Ее мозги так же ясны, как у прабабки.

Ее цели еще яснее — материальное благополучие, свобода передвижения, уверенность в завтрашнем дне, душевный покой. Конечно, для достижения всего этого приходится вкалывать, но ведь она и вкалывает. Тащит на себе фирму, справляется с огромным количеством проблем, заводит нужные знакомства, обрастает связями, — все должно быть ко времени и к месту, милый.

Универсальная фраза, а «милый» звучит еще универсальнее.

Лет двенадцать назад, когда они поженились, она звала его по-другому. Теперь и не вспомнить как именно, но по-другому. Собачья кличка? кошачья? нечто, связанное с цветком? с персонажем книжки для самых маленьких? — при желании он мог бы напрячься и выудить ускользающее имя из толщи времени. Вот только желания не возникает. Если начнешь вспоминать, обязательно выползет то, что когда-то он любил ее. А она — вполне вероятно — его. И то, что она была красива (она и сейчас красива); и то, что она любила обвязывать горло платком-арафаткой. И то, что она никак не могла совладать с палочками для еды, и плакала навзрыд над песней Жака Бреля «Ne Me Quitte Pas».

«Ne Me Quitte Pas» — этого точно не нужно. Это расслабляет, размягчает, разжижает.

Непроизвольно замедляет движение жерновов, перетирающих одну и ту же мысль, — хоть бы ты умерла!..

Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ему: «ты будешь думать именно так и не иначе, черный ты человек» — он бы не поверил. Да и как поверить, если она давно проросла в нем, а он — в ней. Загляни в него — обязательно увидишь ее, такой себе горный ландшафт на заднике. Загляни в нее — обязательно увидишь его, такой себе умиротворяющий европейский городишко. Страсти не было с самого начала, оба — и он, и она, — довольствовались тихой, фосфоресцирующей нежностью. Чуткостью. Пониманием и всепрощением, рассеянными улыбками, дружеским пожатием рук в рапиде — перед светофором, когда красный свет сменяет желтый. Маловато, чтобы стать сюжетом «Ne Me Quitte Pas», кстати о чем вообще эта песня?

Он не знает французского, не хочет знать и никогда не хотел. То есть — хотел, но после ее (совершенно русских) слез по поводу Бреля, взял и передумал: ну его к черту, французский. Ну их к черту, страсти.

Теперь получается — наоборот.

Теперь, когда он встретил Марику.

Ма-ри-ка, как Марика Рёкк, немецкая актриса, хотя она венгерка по национальности, — первое, что сказала Марика при знакомстве. — Слыхал про такую?

Вроде бы слыхал. Краем уха. Марика Рёкк была любимицей Гитлера и блондинкой, не исключено, что крашеной.

А его Марика (отдельная от всех актрис, немок, венгерок, гитлеров Марика!) — самая натуральная брюнетка. Марика обожает палочки для еды, даже европейскую кухню она поддевает на эти самые палочки и вертит её как какого-нибудь жука или личинку тутового шелкопряда.

Европейская кухня не сопротивляется.

И если бы дело ограничивалось одной только кухней! — ничто не в силах сопротивляться Марике.

— Это просто такая фишка, — успокаивает его Марика. — Очень скоро мне надоест и я сменю палочки на что-то другое.

— На что?

— Ну, не знаю… Буду всё есть руками. Тебе это не шокирует?

— Нет.

Его ответ необязателен, потому что и вопроса-то, в общем, не было. Вопросительных знаков для Марики не существует, вот и получаются сплошные утверждения, сплошные констатации:

Тебя это не шокирует.

Ты меня любишь.

Ты будешь со мной.

Поехали кататься.

Займемся любовью (нет, Марика говорит — «трахнемся»)

А «поехали кататься» вовсе не означает погрузиться в его респектабельную тачку с кожаным салоном, панорамным люком и GPS-навигацией, в гробу она видела навигацию. У Марики есть кое-что покруче всех самых крутых тачек — мопед, следовательно и катаются они на мопеде. Еще у Марики есть рюкзак, плейер с альбомом Сплинов «Реверсивная хроника событий», ник в интернете «koshkyzaebalivashipostu», русско-испанский разговорник, старомодные мужские ботинки, перчатки без пальцев, маленький фарфоровый сфинкс. Не женщина с телом львицы, а кот.

Как он до сих пор не разбился — непонятно.

Марика не знает ни одного слова по-испански. Не пользуется дезодорантами, ненавидит духи. Не читает книжек, объедается попкорном в киношке; а после того, как попкорн съеден, облизывает пальцы и произносит свое сакраментальное «трахнемся» без вопросительного знака.

— Прямо здесь?? — шепчет он, с вопросительными у него всегда получается перебор.

— Ну да.

Еще ни одну киношку им не удалось досмотреть до конца.

Невозможно понять, умная Марика или нет. С его женой все ясно — она умная, очень умная. Мудрая, как тысяча змей. С врачом общей практики (той самой, с Коста-Бравы в год дефолта) — тоже. Она глупа, как турецкий барабан, как африканский барабан, как все барабаны на свете. Но вычислять IQ Марики — мартышкин труд. Все равно, что вычислять IQ шахты лифта. Нет, тут нужно что-то такое… гм-м… нерукотворное. Дождь подойдет. Снег подойдет. Избранные места из атмосферных осадков, а также цунами, торнадо, сели, самумы, оползни, землетрясения и камнепад. Мысль о стихийных бедствиях (Марика — стихийное бедствие, вот оно что!) тотчас же тянет за собой другую —

Хоть бы ты умерла.

Оказалась похороненной под селевым потоком по имени Марика. Оказалась проглоченной цунами по имени Марика. Оказалась раздавленной оползнем по имени Марика. Тогда бы все решилось само собой. Рассосалось ко всеобщей радости. И ему не пришлось бы чувствовать себя подлецом, стоя перед женщиной, с которой прожил двенадцать лет. Которая всегда была нежна с ним, поддерживала в самые трудные годы. Не дала сорваться в штопор в самый кошмарный месяц, самый невыносимый день, когда они потеряли ребенка.

Да и что он может сказать ей? Я полюбил другую. Ей девятнадцать. Да-да, мне тридцать четыре, а ей девятнадцать, но разве это что-то меняет?

Ничего.

И возраст здесь не при чем.

И он не знает точно сколько Марике лет. «Девятнадцать» — его предположения, плюс-минус, допустимая погрешность, сама же Марика не особенно распространяется на этот счет. Она вообще ничего не рассказывает о себе и не слишком-то интересуется его жизнью вне киношки, мопеда, дешевых забегаловок, где она вынимает свои палочки; вне секса, который почему-то всегда выглядит экстремально. Обручальное кольцо на пальце — Марика не проявила к нему никакого интереса. Она понятия не имеет о существовании Жака Бреля, но не знать о существовании обручальных колец — противоестественно. Или ей просто начихать на его несвободу? Или она просто не берет в расчет других женщин, искренне полагая, что она — единственная?

Все может быть. Всё так и есть. Вот и он сразу понял: Марика — единственная.

Не единственная в своем роде — просто единственная.

Скажи он ей об этом — ответ был бы однозначным: «koshkyzaebalivashipostu».

В отличие от Марики, ему хочется знать о ней все. Что она делает, когда они расстаются, — делает же она что-нибудь! Следить за ней глупо, — она, наверняка, почувствовала бы слежку, она такая — чуткая. Не-ет, чуткая — его жена. Марике больше подходит слово интуиция. Звериный нюх. Она и есть животное, всякий раз думает он при расставании, тот самый сфинкс, не фарфоровый — настоящий. Его жена — мудрая, змеиноглазая, — не так уж неправа в своем подсознательном ужасе перед «болезнью кошачьей царапины». Вот только случилась болезнь не с ней — с ним. Марика оцарапала его собой, отравила кровь, сепсис уже начался, любовная горячка прогрессирует.

Что же она делает, когда они расстаются?.. Слежку обычно поручают профессионалам. Он тоже мог бы прибегнуть к помощи профессионала. Володи Ливнева, начальника службы безопасности их фирмы. Но Ливнев никогда не нравился ему, мутный тип с мутным прошлым. Он так и видит лицо Ливнева. Губы, больше похожие на края вспоротой консервной банки; они складываются в такую же острую, жестяную ухмылку: «и ты вляпался в шлюшонку, старичок? Что ж, все мы не без греха, я тебя понимаю».

Странно, но гипотетическое «шлюшонка» в контексте Марики вовсе не коробит его. Она и вправду может оказаться шлюхой, сфинксом-шлюхой, она может оказаться кем угодно, — на клиническую картину болезни это не влияет. Ревность куда чудовищнее: злодей Ливнев начнет следить за ней (сам, без привлечения третьих лиц, дело-то сугубо конфиденциальное). И с Ливневым произойдет ровно то же самое, что произошло с ним, Ливнев сразу поймет:

Марика — единственная.

Последствия трудно просчитать, впрочем… С Ливневым или без — ситуация и так вышла из-под контроля.

— Я бы хотел снять квартиру, — говорит он Марике. — Ты не против??

— Вот еще!

— Подожди… Квартиру для тебя и для меня… Где мы с тобой могли бы жить… Ты бы хотела жить со мной?

— Я и так живу с тобой, -

Марика рассеянно щурит глаза. Марика вообще не дает себе труда сосредоточиться на нем, ее занимает множество вещей: в окружающем пространстве, но больше — внутри нее самой. Только в сексе она концентрируется, и то — ненадолго. Сейчас они находятся в промежутке между предыдущим сексом и последующим, сидят в уличном кафе. Наверное, это последнее в городе уличное кафе, не закрывшееся в связи с предзимьем.

— Нет. Ты не поняла. Жить вместе — не только спать вместе. Мы могли бы не расставаться… Вообще — не расставаться…

— Не будь скучным.

— Жить вместе — совсем не скучно, поверь.

Наверное, его слова звучат не очень убедительно. Да и как можно быть убедительным, если твой личный опыт совместного проживания с другим человеком говорит совсем об обратном? Но с Марикой все будет иначе, чем с его женой. С Марикой его ожидают длинные, упоительно-бесцельные путешествия, черт знает куда, черт знает зачем, Марика и сама — путешествие. Марика — атлас, нет… Марика — целый ворох перемешанных между собой атласов: анатомический, географический, редких минералов, полезных ископаемых, исчезающих животных — керамических и сделанных из фарфора; атлас для начинающих художников, начинающих любовников, исторических морских карт, навигации и демонологии.

— Мы могли бы съездить с тобой куда-нибудь. Где бы ты хотела побывать??

— Нигде.

— Так не бывает.

— Бывает. Мне нравится здесь. А когда разонравится — я найду себе другое место и все будет по-другому. Это как с палочками для еды.

— Мы можем съездить в Брюссель…

— Брюссель, ха, — смеется Марика. — Слишком пафосно звучит. Почти как ассамблея, как генералиссимус, как патиссон.

Действительно, пафосно.

И почему это ему в голову пришел Брюссель? — ведь он хотел сказать — Париж. Всем нравится Париж, все без ума от Парижа. Молодые девушки уж точно. Неизвестно, как отнеслась бы к Парижу Марика, но они уже проскочили тему с городами на полном ходу. И дергать за стоп-кран, в общем-то, поздно, внимание Марики переключилось на божью коровку — самую настоящую, последнюю не улетевшую в связи с предзимьем.

Божья коровка ползает по пальцам Марики.

Марика смотрит на нее сочувственно и дружелюбно, точно так же она смотрит на крохотный белый молочник (собственность кафе). Судьба молочника предрешена, он уйдет отсюда вместе с Марикой. Марика всегда берет то, что ей нравится, нимало не заботясь о последствиях. Не так давно она сперла две сигары «UPMANN No.2» из табачной лавки — прямо с витрины, при полном попустительстве ошалевших от одного ее появления продавцов.

Оба продавца — молодые парни; парни всегда найдутся и в других местах, где промышляет Марика, — этим, отчасти, и объясняется ее безнаказанность.

Но только — отчасти.

Он все еще думает о Брюсселе. Брюссель всплыл в памяти из-за Бреля, ведь Брель был бельгийцем. И у него были белые, длинные, диковатые зубы, что роднит его с животным. А, следовательно, — и с Марикой.

Черно-белое животное-Брель стоит на краю сцены, лицо его залито слезами (слишком много слез, слишком много зубов) и — такое отчаянное, безостановочное и черно-белое «Ne Me Quitte Pas». Те, для кого поет Брель, в кадр не попали.

Та, для кого поет Брель, в кадр не попала.

Но он не слишком бы удивился, если бы той, для кого поет Брель, оказалась Марика.

Это невозможно в принципе, но с Марикой возможно все, немекитепá не исключение. Немекитепá — всего лишь «не покидай меня», непокидайменянепокидайменянепокидайменя, божья коровка все ползает и ползает по пальцам Марики.

Позволь мне стать

Тенью твоей тени

Тенью твоей руки

Тенью твоей собаки

Не покидай меня

Вот он и вспомнил подстрочник, а заодно и то, что его жена (когда-то, двенадцать лет назад, или даже раньше) выучила французский ради одной этой песни.

Марика на такой подвиг не способна. Она не способна и на сотую долю того, на что способна его жена. Но разве это что-то меняет?

Ничего.

Как ничего уже нельзя поделать с хоть бы ты умерла.

— Я хочу развестись с женой, Марика. Ты ведь знаешь, что я женат. Догадываешься. Я хочу развестись с женой и быть с тобой. Только с тобой. Я люблю тебя.

— Ты любишь меня, да.

— А ты?? Ты любишь меня??

— Не будь скучным.

Ещё бы, «koshkyzaebalivashipostu», отцепится ли от Марики, эта грёбаная божья коровка?.. Он врет, когда говорит, что хочет развестись с женой. Он просто хочет, чтобы она умерла. Растворилась — в чем угодно: в тумане, в предзимье, в соляной кислоте. В пучине океана, по песчаной кромке которого мчится их с Марикой мопед.

— Я решу все свои вопросы и очень скоро. Вот увидишь.

— Ты забавный. Совсем как тот очкастый америкашка. Вуди Аллен, да.

— Ты будешь со мной??

— Я и так с тобой.

— Совсем со мной.

Напрасно он углубляется в эти сопливые, студенистые дебри, раздражая Марику, а заодно — и божью коровку, а заодно — и молочник. Тень Марики прекрасна, тень ее руки — прекрасна. И если бы у Марики была собака, а не только фарфоровый сфинкс, — тень ее собаки тоже была бы прекрасна. Чего не скажешь о нем, скучном человеке, скучном муже скучной жены. Ведь он тоже (по причине хрипов в легких) проходит медицинское обследование раз в год. Он никогда не превышал скорости, он в точности выполняет предписания дорожных знаков — совсем, как его жена. Он боится летать на самолетах и потому накачивается коньяком непосредственно перед посадкой и после нее. Истории о червях, заползающих в уретру во время купания, пугают его до смерти. Как и возможность переломов, растяжений и кровотечения из носа. Но теперь у него есть Марика, и есть шанс стать другим человеком — соответствующим мопеду, киношке и перчаткам без пальцев.

— Теперь все изменится. Вот увидишь, Марика.

Мысль хоть бы ты умерла нужно с позором изгнать из головы. Нужно набраться мужества, чтобы поговорить с женой. Это непростое решение и будет первым шагом к новой жизни. И к нему самому, — совершенно новому, свободному от всего. Способному, не моргнув глазом, спереть пару сигар и молочник.

— Поедем в наш ресторанчик? — говорит он жене в одно из воскресений.

— В наш ресторанчик? — кажется, она не совсем понимает, о чем идет речь.

Еще бы — последний раз в «нашем ресторанчике» (средиземноморская кухня, живая музыка) они были лет семь назад, а до этого ездили туда по нескольку раз в месяц.

— Ну да. Тот самый, на Заливе. Помнишь? Мы часто там бывали.

— А-а… — наконец-то она поняла, какой именно ресторан он имеет в виду. — Я не уверена, что он до сих пор работает. Столько лет прошло… А почему ты вспомнил о нем сейчас?

— Не знаю. Просто так.

Совсем не просто так, он снова врет. Он хочет рассказать жене о Марике, и том, что решил уйти, и лучше это сделать на нейтральной территории.

— Он, наверняка, закрыт, милый.

— Вот мы и проверим, закрыт он или нет.

Стоит им выбраться на трассу, как начинают происходить удивительные вещи. «Лучше бы за руль сел я», — думает он. — «130 на спидометре — явный перебор». Перебором было бы и 90, и 100 — никогда еще она не гнала с такой скоростью.

— Не слишком ли мы торопимся?

— Очень хочется узнать о судьбе средиземноморской кухни и живой музыки. Мы как-то выпустили ее из виду, — улыбается она. Она давно так не улыбалась — открыто и безмятежно, почти как Марика. А в довершение всего… В довершение всего, не снижая скорости, она сует в магнитолу диск. Жак Брель, «Ne Me Quitte Pas», что же еще!

— Давненько же я его не слышал… — очередное вранье, немекитепá вертится в его голове с тех самых пор, как он встретил Марику.

— Эта песня не для тебя, — неожиданно говорит она. — Может быть, раньше, но не сейчас. Наверное, хорошо, что ты меня пригласил. Нам нужно поговорить. Нам давно нужно было поговорить.

— Что-то случилось?

— Да.

Она больше не смотрит на трассу. Она смотрит на него. Так, как горный ландшафт смотрел бы на маленький европейский городишко. Он всегда был ее зеркалом, а она — его. Сейчас в этом зеркале отражается не хоть бы ты умерла, а… хоть бы ты умер, что ли. И — Марика. Нет, нет, не Марика! Кто-то еще, похожий на Марику, близнец Марики, брат-близнец! Такой же молодой, похожий на животное; ворующий не сигары, а машины. С мотоциклом вместо мопеда, с готовностью заняться сексом когда и где угодно, с ником в интернете «dreamcatcher» или что-то вроде того. Пришедший, чтобы разбудить его жену, о неброской фосфоресцирующей нежности речи больше не идет. Ну ее к черту, нежность, ну ее к черт…

Последнее, что он видит, прежде, чем машина не вписывается в поворот, и, снеся заграждение, врезается в бетонный столб, — улыбка его жены.

Немекитепá.

Content

Платова Виктория Немекитепá

Виктория Платова Немекитепá