Пусэп Эндель Карлович

Тревожное небо

Пусэп Эндель Карлович

Тревожное небо

К читателям

Предвоенные годы были свидетелями бурного развития отечественной науки и техники, становления и развития советской авиации и роста мастерства летных кадров.

Весь мир рукоплескал славным перелетам экипажей Валерия Чкалова, Михаила Громова, Владимира Коккинаки и Валентины Гризодубовой. Примерами подлинного героизма явились эпопея спасения челюскинцев и организация работы первой ледовой дрейфующей станции в районе Северного полюса.

Большой вклад в развитие советской авиации внесли летчики-полярники. Воздушная экспедиция экипажей М. В. Водопьянова, В. С. Молокова, А. Д. Алексеева, И. П. Мазурука и П. Г. Головина на Северный полюс и посадка тяжелых кораблей на льдину в районе полюса открыли новую страницу в истории мировой авиации. Этот полет показал, что имея научную базу в Арктике, можно успешно наступать на суровую полярную неизвестность. Он показал также, как богата наша страна замечательными людьми, как преданы летчики своей отчизне и ленинской партии, которая заботливо растила могучие крылья Страны Советов. Опираясь на их опыт, у нас выросла целая плеяда отличных полярных летчиков, которых отличают и выдержка и самообладание, отличное знание летных качеств машины, умение быстро ориентироваться и воздушной и ледовой обстановке и находить, порой интуитивно, единственно правильное решение.

Среди моих друзей и товарищей есть люди разных летных профессий. Но мне доставляет особенно большое удовольствие назвать в их числе Энделя Карловича Пусэпа, книгу которого я представляю читателям.

Отважный полярный летчик Э. К. Пусэп храбро сражался на фронтах Великой Отечественной войны и за героические подвиги был удостоен высшей награды Родины — ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Разнообразной была в те годы боевая работа Энделя Карловича. Он, как и многие другие полярные летчики, ушел на фронт добровольцем. Ему, пилоту, накопившему богатый опыт длительных арктических полетов, была доверена служба в советской бомбардировочной авиации дальнего действия, наносившей удары по важнейшим военным объектам в глубоком тылу противника.

Эндель Карлович был участником одного из первых налетов советской авиации на столицу фашистского рейха — Берлин. Это боевое задание командования он выполнил отлично. Впрочем, какую бы задачу перед ним ни ставили, он всегда демонстрировал высокое мастерство, мужество и стойкость. Так было и В боях с гитлеровцами под Москвой, и при испытании новой авиационном техники, и во время трансатлантических перелетов — в любом деле, второе, поручали Э. К. Пусэпу.

Предлагаемая книга воскрешает отдельные страницы боевой биографии отважного летчика. Она, безусловно, вызовет интерес широкого круга читателей и послужит делу воспитания подрастающего поколения в духе беспредельной преданности партии, Родине, готовности отдать все силы и знания во имя светлых идеалов коммунизма.

Генерал-майор авиации Г. С. Титов,

Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР

Глава 1

На Выймовских хуторах

Далекое-далекое

Сейчас, когда мне уже за шестьдесят, все чаще и чаще вспоминается далекая пора детства.

Откуда-то из глубин сознания встают удивительно яркие картинки былого. Вижу церковь, стоящую посреди села. На площади около нее играет духовой оркестр. Громадного роста черноусый солдат размеренно бьет палочками то по большому барабану, то по блестящим медным тарелкам. Десяток других, раздувая щеки, дудят в сверкающие и искрящиеся на ярком солнце такие же медные трубы. Меня неудержимо тянет к этому блеску и шуму, но мама крепко держит за руку. Я реву. Мама успокаивает, обещая купить арбуз.

На возу, прямо на полосатых шарах, сидит бородатый дядька и, как только мы подходим к нему, разваливает ножом один большой шар надвое. Обе половинки красные-красные, блестят черные семечки и сок капает по грязным пальцам дядьки…

Отчетливо помню впервые увиденные не только мною, мальчуганом, которому еще не исполнилось и четырех лет, но и моими родными «живые картинки» — кино тех далеких времен.

На стене большой комнаты «присутствия» — волостного правления — висит большая белая простыня. Тушат лампу-молнию, сзади начинает что-то трещать и на простыне неизвестно откуда появляется изображение комнаты. У картинки-комнаты открывается дверь, и на простыне — красивая тетя. Она ходит взад-вперед, поднимает руки вверх, наконец падает ничком на софу и трясет плечами… Потом появляется молодой дядя в пиджаке, с длиннющими полами сзади, а спереди — почти совсем ничего, только белый жилет. Он также начинает бегать по комнате и, наконец, размахивая руками, выбегает вон…

Лишь много лет спустя, вспоминая виденное, я понял, отчего у той красивой женщины вздрагивали плечи…

Ярко помнятся проводы отца на фронт. Было это в июне пятнадцатого года. Уже почти год полыхала мировая империалистическая война, требовавшая все новых и новых людских ресурсов…

Проснулся я в то утро рано. Надо мной стоит мама. В ее глазах слезы.

— Почему ты плачешь? — спрашиваю я удивленно.

— Одевайся побыстрей, — говорит она строго. — Пойдем провожать папу…

— А куда папа поедет?

— Папа уезжает на войну…

Слезы катятся по щекам мамы. Начал реветь и я. Так, зареванного, мама выносит меня на двор, и я оказываюсь на руках у отца. Помню, как, дохнув на меня горьким запахом табака и водки, отец до боли крепко прижал меня к себе и, поцеловав в обе щеки, вернул матери.

Выймовские хутора расположились близ Красноярска в Шалинской волости по обеим сторонам горного кряжа вразброс друг от друга, как и в далекой Эстонии. Крестьяне, переселившиеся сюда из Прибалтики, облюбовали две долинки и, ни у кого не спросясь, самовольно вымерили на каждую семью по квадратной версте казенной земли. Когда несколько лет спустя власти все же поселок обнаружили, то первым делом обложили всех податями и налогами, а затем переименовали его в «участок Самовольный».

Наш хутор стоял на левом берегу небольшого ручейка и был предпоследним в долине. Ниже, у реки Базаихи, в версте от нас выбрал себе место рыжий Куста, предприимчивый и хитрый мужик. Построив на реке мельницу об один постав, Куста сразу же стал зарабатывать на помоле, а вскоре возвел и жилье.

Грянула война. Мужское население забрали в солдаты. Куста же съездил в волостное правление и… освободившись от мобилизации, жил себе припеваючи.

Как-то зимним вечером, когда бабушка, мама и тетя Мария под монотонное жужжание веретен пряли лен, а дед — один из основателей Выймовских хуторов, воздев на нос очки, чинил валенок, Куста ввалился к нам на кухню вместе с облаком морозного воздуха.

Мы с двоюродным братом Вальтером уже спали и проснулись от громкого «Тере ыхтуст»{1}. Куста принялся сбивать кнутовищем снег с валенок и, как был в громадной бараньей шубе, присел к столу.

— У вас ведь двое в окопах? (На фронт взяли и дядю Александра). Так вот: власти в волости сказали, если кто хочет, может взять к себе в работники двух военнопленных…

Дедушка Иозеп долго дымит трубкой и, наконец, говорит:

— Двое нам ни к чему… Один бы пригодился. Крестец у меня ломит, и пальцы вот тоже сводит, — и дед подымает заскорузлые руки со скрюченными пальцами.

— Если двух не хочешь, не бери, никто не заставляет. Возьми одного. Но затребуй двух, а если дадут, можешь другого отдать мне.

Дед пыхтит трубкой и ничего не отвечает.

— Да ты не бойся, тут дело чистое, — уговаривает Куста. Так появился у нас в семье венгр Шандор. Мы с Вальтером ходили за ним следом и на почтительном расстоянии следили за ним, когда он таскал скоту сено или колол дрова. Говорить с ним мы не могли — он знал только свой, венгерский язык, и немного по-немецки. Стоило ему улыбнуться, как мы, осмелев, подходили к нему ближе; нахмурит брови, густые, черные — бежим прочь. Улыбался он, однако, редко.

Расположил нас, мальчишек, он к себе уже с первого вечера. Притащив со двора сосновое полено, расколол его аккуратно на тоненькие дощечки. Время от времени хитро на нас поглядывая, Шандор тихо напевал что-то на непонятном нам языке, и вскоре из-под его рук вышла рамка с четырехлопастным ветряком.

Следующим вечером Шандор вырезал из полена деревянного человечка. Не было лишь рук, но вскоре появились и они. Затем Шандор приладил человечка к сделанной вчера рамке, пристроил к деревянным рукам полоску жести — пилу, и теперь, поворачивая ветрячок, руки человечка задвигались то вверх, то вниз. Назавтра деревянный пильщик был водружен на верхушку растущей во дворе березы и размахивал на ветру деревянными руками не переставая.

В долгие зимние вечера, когда, отужинав, вся семья, напевая вполголоса какую-нибудь песню, шила, ткала, пряла или чинила, из-под умелых рук черноволосого венгра появлялись на свет то деревянные солдатики, то фигурки различных домашних животных или диких зверей, то птиц. Вскоре у нас накопилось такое обилие игрушек, что им стало тесно на полу под нашей кроватью.

Но эта зима принесла нам и много горя. Умер дед. Все чаще стала хворать мама. Забрали и куда-то перевели и Шандора. Взрослых мужчин на хуторе не стало, и хозяйство вести становилось все труднее и труднее. Вместо деда на базар стала ездить мама. Все то же — несколько фунтов масла, три-четыре круга молока, замороженного в тазу, вот и весь товар. Покупать же надо было многое: муку на хлеб, ибо рожь давала очень малые урожаи, и керосин, и соль, и спички.

Правда, голода мы не терпели. Имелась солонина. Снятое молоко и картошка с капустой также были свои.

Хозяйство было почти натуральным, ибо и одежда, и обувь, и еда — все делалось и добывалось своими руками. Но сколько требовалось кропотливого труда, чтобы вырастить лен, отмочить, перемять и вытеребить его; затем выпрясть в тончайшую нитку и, наконец, соткать полотно. И все это вручную, с помощью примитивнейших приспособлений. Своим было и сукно: погрубее для мужчин, потоньше для женщин. Шерсть также чесали, пряли и ткали вручную. Зимними вечерами жужжали две, а то и три прялки зараз. Готовую шерстяную нитку красили. Краской служили различные травы, коренья и древесная кора. Полушубки из овчины, мужские штаны из телячьей кожи — все это дубилось, красилось и шилось долгой студеной зимой собственными руками.

Янтарно-красный, пахучий и ароматный чай из высушенных стеблей дикой малины; кофе из прожаренных пшеничных зерен, покупаемых на базаре, с добавлением также прожаренных до коричневого цвета кусочков моркови и цикория; сахар — патока, получаемая из вываренного весной березового сока; заготовленная впрок и хранимая в березовых туесах черника — все это собирали, обрабатывали и заготавливали впрок, так, чтобы хватало до следующего лета.

Сейчас, когда стали забывать даже, как печется хлеб, все это кажется невероятным — однако все это было…

Осенью семнадцатого вернулся домой, провоевав два года, отец. Вернулся не один: с ним из Эстонии приехали бабушка Мари, мать отца, и его сестры — Аделе и Альвина.

Утром за завтраком сидело почти вдвое больше народу, чем обычно. Бабушка Мари оживленно тараторила. Мне запомнилось лишь самое для меня тогда интересное: про войну.

— Немец уже в Риге, — говорила бабушка, — и все идет и идет… Нет, видно, у русских уже силы, чтобы его задержать. А от нас до Риги — рукой подать. Вот Карл и говорит: давай уедем отсюда, а то, не ровен час, и до Выру дойдет.

Старшей сестре отца — Аделе было тогда лет 17–18. Темноволосая, с широким открытым лицом, она, улыбаясь, поглядывала на нас и время от времени откидывала рукой опускающуюся на левый глаз прядь волос. Второй — Альвине, небольшого роста, чуть светлей старшей сестры, кругленькой, как бочонок, исполнилось двенадцать. А мне — почти семь. Такая еще девчонка, а уже тетя! По моим понятиям тетя могла быть лишь взрослой, такой, как сестра матери Мария.

Самое обидное для нас с Вальтером заключалось в том, что мы с ним должны были пасти скот, а Альвину же от этой повинности почему-то полностью освободили.

Пасти скотину не так уж и трудно. Самой неприятной была необходимость вставать с восходом солнца. Спали мы в сене, сложенном под крышей коровника. Каждое утро, чуть свет, подоив коров, тетя Мария безжалостно стягивала с нас овчинный кожух и не уходила до тех пор, пока мы не слезали вниз. Тут же совала она нам по ломтю хлеба и наливала из подойника по кружке парного, совсем еще теплого молока. Еще по ломтю хлеба за пазуху, и мы отправлялись на пастбище.

Любимым местом пастьбы были для нас берега речки Базаихи. Но к самой речке примыкали покосы соседа, и нам не разрешалось там топтать траву. Пробирались мы к воде через густые заросли черной и красной смородины, которая перемежалась с черемухой, ольхой и высокими елями.

Один из нас оставался со скотиной, а другой с острогой в руках пробирался, крадучись, по берегу речки и охотился на рыб. Затаив дыхание, всматриваешься в хрустально чистую воду, где нет-нет да высунется из-под коряги хвост, хариуса. Хариус очень пугливая и чуткая рыба, при малейшем шуме исчезающая с глаз. Вот он! Осторожно, без малейшего всплеска опускается в воду острога… и замирает. Ждешь, когда покажется спинной плавник. Вот уже виден его кончик… еще… еще немножко! Резкое движение руки и… по легкой дрожи шеста чувствуешь, что рыба на остроге.

Так проходит час за часом. Вот уже пора тень мерять: становишься спиной к солнцу, заметишь, где кончается тень от головы, а затем ставишь ногу одну перед другой, чтобы определить, сколько ступней уместилось по длине тени. Проходит какое-то время, измеряешь снова. И если тень уже не укорачивается — значит наступил полдень, и пора гнать стадо домой.

Отмахиваясь хвостами от слепней и оводов, коровы бегом пускаются по тропинке. Видя непорядок, здоровенный пес Крантс забегает вперед и сердито лает.

Дома с гордостью передаем нанизанных на ивовый прут хариусов тете Марии, и та с улыбкой хвалит нас:

— Молодцы ребята!

… В теплый июньский вечер, на второй день праздника — троицы, вся наша семья собирается на ужин. Вдруг во дворе яростно начинают лаять собаки. Отец выходит во двор, за ним-мы с Вальтером.

У крыльца, верхом на взмыленном коне, старается перекричать собачий лай дядя Вася — Василий Тимофеевич Стрижнев — наш давнишний знакомый из села Шалинского. Тут же из-за угла выбегает тетя Аделе (она жила тогда в деревне Березовке, в пяти верстах от нас). Из отрывистых фраз взволнованной тети и дяди Васи мы разбираем, что из волостного села едет карательный отряд забирать отца и дядю Александра, также недавно вернувшегося с фронта.

Мы не знаем, за что «забирать»? Но что такое карательный отряд, мы уже понимаем. Один такой уже побывал на Выймовских хуторах. На счастье, в тот раз не было дома ни отца, ни дяди.

С револьверами и саблями на боку ворвались тогда к нам во двор пятеро всадников.

— Хозяин дома?

Получив отрицательный ответ, слезли с коней и, оттолкнув с порога маму, заскочили в дом. Забрали все: пиджаки и брюки, полушубки и валенки, одеяла, простыни и белье. У нас сохранилось лишь то, что было одето на себя.

На следующий день к нам прибежала заплаканная соседка Мийли Сандра.

— Они хотели нашу Эльфриду… Один затащил ее уже в комнату, но был сильно пьян. Она вырвалась от него и побежала задами к лесу. Этот пьяный начал по ней стрелять и прострелил ей ногу. — Мийли утирала уголком платка набегающие слезы. — А старый Лээду сам был крепко выпивши и пошел их искать. Что он им сказал, не знаю, но его так избили шомполами, что он сейчас только на животе лежать может. А потом они ускакали к Хунтю Яну. Есаул, начальник ихний, увидел, что у Яна усы, и решил, что это и есть ваш Александр. Перепутал, значит. Схватили Яна и давай бить. Впятером его били нагайками и по голове, и по лицу. А когда Ян уже упал, то есаул ушел в дом и там изнасиловал сестру Яна, Манни… А Манни ведь на выданье была, ее из города сватали. Рудольфа Луйбова и Эйжена Лусиса привязали за руки к седлам, поволокли за конями в лес и там расстреляли…

— Надо быстро собираться и уходить в тайгу, — говорит отец, заходя обратно на кухню.

Дядя Александр развернул самодельную карту, и отец, водя пальцем по нанесенным чернилами извилистым линиям, сказал:

— Вот здесь перейдем Базаиху, а потом вверх по Корбуку… Тетя Аделе начала торопить отца. Подружка, прибежав из деревни Ситика, только-что сообщила ей, сама слышала, как пьяный белогвардейский офицер говорил брату Юхану: «Сейчас мы этой падалью пачкаться не будем, праздник все-таки, а после праздника покончим со всеми. И с Пусэпами, и с Юурикасом, и с Оя…»

Наспех закончив ужинать, отец позвал меня.

— Пойдем, Эндель.

Мы побежали вверх по логу. В полуверсте, чуть правей поселка, лежала вывороченная с корнями громадная ель.

— Спрячься за ней и прислушивайся. Как услышишь, что едут, свистни и беги домой.

Услышав вскоре громыхание приближавшейся по проселку телеги, я заложил два пальца в рот, свистнул, что было силы и понесся домой.

Вдвоем с Вальтером выгнали из загона скотину и погнали ее к реке. Взрослые довязывали навьюченные на коней мешки с вещами, продуктами и обещали догнать нас.

— А где же мы теперь жить будем? — спросил Вальтер, когда мы уже перегнали скот вброд через Базаиху. Что я мог ответить? В самом деле, где?

Выйдя на рассвете к реке Корбук, мы, не раздумывая, свернули влево, вверх по реке. Коровы пошли медленнее, то и дело хватая пробивавшуюся сквозь прошлогоднюю траву нежную зелень.

— Давай остановимся, — предложил я. — Подождем других.

Скотина разбрелась по поляне, жадно поедая сочную траву. Нам тоже хотелось есть, но мы не догадались захватить с собой даже куска хлеба.

— Надо черемшу искать, — вспомнил брат Вальтер. На наше счастье, она оказалась рядом и мы наелись до тошноты.

Прошел день. С наступлением темноты стало холодно и мы разожгли костер. Ждали всю ночь. Никого.

И только наутро, когда солнце поднялось над верхушками елей, наконец-то на тропинке показался отец.

— А коров вы доили? — огорошил он нас еще издали вопросом.

Вот растяпы! Нам это и в голову не приходило. Ведь нам так хотелось есть, а рядом было молоко…

Отвязав от пояса привезенную еще с войны небольшую манерку, отец принялся доить коров.

Дав нам по кусочку хлеба и молока, отец накормил и собак. Ругая себя, что не сказал, по какой тропе нам следовало идти, велел трогаться назад.

Лишь на следующий день догнали мы остальных членов семьи. Тут же паслись стреноженные кони. Навьючив на них поклажу, хотели продолжать путь, но не смогли поднять свиней. Не помогли ни хворостина, ни кнут. Приподнявшись немного и визжа от боли, то одна, то другая вновь валилась на брюхо.

— Они не могут больше идти, — сказала бабушка. — Животные выбились из сил.

— Может, их заколоть? — спросил отец. — Кормить их, кроме травы, нечем. Отощают вконец.

— А мясо куда девать?

— Придется выдолбить корыто.

Застучав в два топора, отец и дядя Александр свалили толстенную лиственницу и, отрубив кусок от комля, выдолбили к вечеру большое корыто. Затем вырыли яму и опустили его в землю.

Утром, когда уже из-за леса выглянуло солнце, нас разбудила мама. Над вчерашней ямой высился бугорок свежей земли. Тетя Мария и дядя Александр сгребали на этот бугорок прошлогоднюю траву. Почву вокруг покрывали бурые жирные пятна. Женщины доили коров, разжигали костер.

Вдруг собаки, мирно сидевшие поодаль от костра, с лаем бросились к лесу. Сердце сжалось: каратели? Нет, не они… С громадным узлом на спине, отмахиваясь от наседавших собак, из лесу появился пожилой мужчина, с обвисшими усами и изборожденным морщинами лицом. Вслед за ним шла женщина. Она также несла на спине поклажу и на руках — девочку лет двух-трех. Другая девочка, немного побольше, семенила рядом, держась за ее юбку.

Усатый дядя был нам знаком: он время от времени навещал нас и заводил с отцом непонятные для нас споры. Спорили то о коммунистах, то об эсерах и каких-то анархистах. Это был Август Юурикас со всей своей семьей.

— Как вы сюда добрались? — удивился отец. — Ведь никто не мог знать, куда мы направились.

— Знать не мог, а вот следы за вами остались. Мы ведь в тот же вечер вышли, как и вы, но тяжело было идти, — Август показал на узлы, — да еще и ребята.

Совсем в темноте, когда мы уже улеглись, подошел налегке, с двустволкой в руке еще один знакомый нам хуторянин Ян Луйбов, брат расстрелянного карателями Рудольфа.

Последующие дни протекали в заботах и тревогах. Мужчины стучали от зари до зари топорами, валили лесины, строили жилье для себя и стайку для скота. Мама и тетя Мария обрубали сучья, доили коров. Мы, мальчишки, пасли поблизости скотину и таскали сучья, складывали их в кучи, чтобы позже свезти к избушке на топливо.

Невдалеке от нас на той стороне ручейка, в почти непроходимой чаще, строила себе избушку семья Юурикаса, а с версту ниже по ручью, невдалеке от речки Жестык, возводил себе сруб небольшой партизанский отряд. Десятилетия стерли многое, в памяти сохранились лишь две фамилии: Гришин и Чайкин. Возможно, именно они руководили партизанами.

В один из осенних дней исчезли отец, дядя Александр и тетя Мария. Исчезли и лошади. На наши расспросы бабушка и мама отмалчивались. Через несколько дней пропавшие вернулись, ведя под уздцы навьюченных мешками лошадей. Оказалось, что ездили они к тете Анне, сестре отца в Большую Березовку, откуда и привезли несколько мешков картофеля, который они получили за работу на Аннином огороде.

Тетя Анна и ее муж Андрей были в наших глазах богатеями. На их хуторе батрачила и тетя Аделе. Отец был с ними в неладах: каждый раз, при встрече с сестрой, он выходил из себя и начиналась обоюдная ругань. Оканчивались эти баталии обычно тем, что тетя Анна обзывала нас голодранцами, отец же кричал, что они с мужем кулаки и мироеды. Что это значило, я не очень тогда понимал.

Надвигалась осень. С первыми заморозками мы перебрались в избушку. В углу ее высилась большущая, сложенная из камней, печь. В нее был замурован большой котел. В нем варили то суп, то картошку. За печью — двухэтажные нары, занимавшие всю заднюю стенку. На середине земляного пола была врыта толстая чурка, покрытая сверху обтесанной плахой, стол, а вокруг него семь чурок поменьше, для сиденья. Вправо от двери — окно в четыре стекла, снятое с нашей старой бани.

Пока снегу было еще немного, то отец, то дядя, а то и оба вместе время от времени отлучались на день-два. Вместе с ними исчезали и лошади. И каждый раз, возвращаясь, отец и дядя привозили с собой что-нибудь из дому. Так появились бабушкин стул с плетенным из камыша сиденьем, прялки, ведра, туески, а в один из осенних вечеров отец привез с собой даже кипу очищенного льняного волокна, висевшего до того дома на чердаке.

Прялки жужжали теперь каждый вечер. Вместо керосиновой лампы горела березовая лучина, вставленная в раздвоенный сверху железный прут.

В долгие зимние вечера нашлось дело и нам с братом. Нас научили вязать шарфы и рукавицы. Поначалу дело шло крайне 'медленно, но вскоре мы стали настоящими вязальщиками.

Как-то в начале ноября, когда снегу навалило уже по пояс, к нам зашел сосед-партизан, дядя Костя.

— Мы хотим перебраться в Минусинск, к партизанской армии Кравченко. Слышно, что там наши крепко укрепились и бьют белых. Вот я и пришел попрощаться с вами.

В избе воцарилось молчание.

— Нелегко вам будет, — после долгой паузы вымолвил отец. — Это ведь верст двести отсюда. И снегу навалило немало.

— Трудно сидеть без дела, как медведь в берлоге. Да и силу нас мало. Попробуй высунься, сомнут зараз. А там на людяхлегче будет, кругом ведь свои. На миру и смерть красна, — невесело усмехнулся гость. — Попытаемся, — и, вставая с чурбака, протянул отцу руку.

Одет дядя Костя был в овчинный полушубок, на ногах валенки, на голове — беличий треух. Заметив, что у гостя нет ни шарфа, ни рукавиц, тетя Мария порылась на нарах, протянула дяде Косте несколько пар шерстяных рукавиц и носков. Затем, чуть помедлив, подошла к стене и схватила висевшие там на гвоздях связанные нами теплые шарфы:

— Перите. Тругим тафайте.

Смущенно поблагодарив, дядя Костя взял вещи и, пожав всем руки, вышел в ночной мороз.

Поход группы Гришина — Чайкина на соединение с партизанской армией не удался. Изнемогающие, голодные и обмороженные, вернулись партизаны через неделю обратно.

… Зима того памятного всем нам сурового года была снежной и морозной. Гулко стреляли по ночам лопавшиеся от стужи деревья. К рождеству до нас дошли известия, что партизанская армия воюет с беляками уже где-то под Ачинском. А в середине января двадцатого года к нам зашел дядя Костя и, улыбаясь, заявил, что Красная Армия выгнала колчаковцев из Красноярска.

И сразу встал вопрос, как выбраться отсюда: пройти со скотом десятки верст по заваленной метровым снегом тайге?

Но эта непосильная для нас задача разрешилась самым неожиданным образом. В полдень к нашей избушке подъехал обоз. Первым в избу вошел Михкель Клюкман, наш сосед, живший за горой.

— Собирайте быстро свои шмутки — надо засветло обернуться.

Через десяток минут в избушке появились Август и Мартиа Луйбовы, братья Лаурберги, степенно вошли Карл Банник и Иосеп Тамм. Немного позже пришли еще и Михкель Билу, которого мы, дети, почему-то всегда боялись, а вслед за ним Александр Сандра и Юлис Лусис, единственный обладатель трехрядной гармони в деревне. Последним, улыбаясь во весь рот, заявился и отец.

Вскоре, укутанные в овчины и платки, мы под храп заиндевевших лошадей и скрип полозьев двинулись домой.

На наше счастье, нашлись добрые люди, отстоявшие наш хутор от уничтожения.

Началась новая жизнь. Жизнь без царя, без урядника, нигде еще не виданная, никем еще не испытанная. И миллионы людей, от Кушки до Чукотки, от Владивостока до Петрограда начинали учиться жить по-новому, работать по-новому.

Всему этому стали учиться и крестьяне глухих таежных хуторов Выймовки.

Новая жизнь

Откатились далеко на восток разбитые регулярными полками Красной Армии и партизанской армией Кравченко и Щетинкина остатки колчаковцев. Сам «правитель Омский» — адмирал Колчак — доживал свои последние дни в иркутской тюрьме. Лишь в Приморье, на Дальнем Востоке, по-прежнему лютовали остатки белогвардейских банд, поддерживаемые американскими и японскими интервентами.

Опаленные огнем гражданской войны, вступили в новую непривычную жизнь крестьяне на Выймовских хуторах.

Над избой Юлиса Лусиса алел красный флаг и на нем мелом были написаны большие буквы — РСФСР. На двери вывеска: «Выймовский сельский Совет». Над дверью нашей избы также появилась вывеска — «Политпросветительный кружок «Валгус»{2}, а за ней вскоре и вторая — «Изба-читальня».

…Морозы в эту зиму держались долго. Нам, ребятишкам, редко удавалось выскочить на улицу. Лишь изредка, когда у двери оказывались снятые матерью или тетей «порожние» валенки, мы, воспользовавшись ими, стремглав выскакивали из избы и как были, раздетые и простоволосые, носились взад-вперед по протоптанным к стайке и бане тропам.

Наконец, появились первые признаки весны. Солнце стало пригревать и под навесами повисли первые прозрачные сосульки.

В один из солнечных мартовских дней к нам пришел нежданный гость. Широко улыбаясь, снял он папаху и протянул руку вставшему ему навстречу отцу:

— А-а! Вольдемар! Жив-здоров? Откуда ты?

Это был Вольдемар Карлович Оя. В Сибирь он приехал в разгаре войны, летом 1915 года. Должен он был начать учительствовать на Выймовеких хуторах, где до этого даже церковно-приходской школы еще не имелось. Но фронт требовал все больше и больше солдат, и молодого учителя, которому к тому времени исполнился 21 год, мобилизовали в царскую армию.

Обратно на Выймовские хутора он вернулся осенью 1917 года. Молодой, грамотный, видевший своими глазами ту бурную жизнь, что закипела в городе после Февральской революции, он стал настоящим центром общественной жизни деревни. Вокруг него собиралась молодежь, тяготившаяся старым укладом жизни. Это не могло не вызвать ненависть к Вольдемару у хуторских богатеев.

С приходом в Красноярск колчаковцев на наших хуторах подняли головы и местные контрреволюционеры. И Вольдемар Оя вынужден был бежать, скрывался вначале в городе, затем перебрался на таежную заимку на Мане…

И лишь с приходом красных он вновь появился у нас{3}.

…Разгромленные белогвардейские войска удирали на восток, бросая снаряжение, оставляя тысячи заморенных лошадей. С седлами, болтающимися под брюхом, а то и с хомутами и сбруей, брошенные хозяевами лошади бродили по полям и дорогам.

Слух о «даровых» лошадях дошел и до наших хуторов. На южных склонах уже темнели проталины. Апрельское солнце грело совсем по-летнему, в логах и ложбинках набухали от талой воды нанесенные зимой сугробы. Вот-вот зашумит вниз к Базаихе вешняя «большая вода».

— Может съездим, подберем парочку, — поднял как-то за ужином глаза дядя Александр.

Макнув картофелину в подбеленную молоком мучную подливку, отец осторожно поднес ее ко рту и, подумав, ответил:

— Съездим. Сена у нас хотя и мало, но как-нибудь дотянем. А скоро и трава пойдет.

Через несколько дней вместе с нашей Машкой на косогоре паслись еще два худющих мерина. Жалея животных, тетя; Мария иногда приносила им из-за стайки охапку сена. Ведь впереди посевная. Выдюжат ли отощавшие кони?

Отшумело половодье, подсушилась земля. Наступила пора сеять. Отец вытащил плуг, припряг к Машке мерина и провел первую борозду. А когда на ровных длинных пластах земли уже могла уместиться самодельная деревянная борона, запряг и второго, и я, гордо сидя на нем верхом, начал боронить. Но не успели еще отсеяться, нас настигло несчастье. «Мой» меринок свалился ночью в полную еще от снеготаяния воды яму и утонул. Поникли головы у взрослых, моим же слезам не было конца.

…Почти каждое воскресенье собирались у нас хуторяне. Часами спорили и говорили, заполняя «классную комнату» едким дымом махорки и самосада. Изредка на эти собрания приезжал из, Красноярска здоровый светловолосый дядя, товарищ Иозеп, как его почтительно называли хуторяне.

Когда он приезжал, на собраниях было всегда многолюдно. Протискивались туда и мы, мальчишки. Но, мало что понимая из его многочасовых речей, мы там долго не задерживались.

Как только у нас вновь появился Вольдемар Оя, наш хутор стал центром притяжения всей окрестной молодежи. Всегда чисто выбритый, с прямым пробором в слегка вьющихся светлых волосах, вежливый и улыбающийся молодой учитель быстро стал кумиром хуторской молодежи. Он организовал драмкружок и смешанный хор, в которых принимали участие не только молодежь, но и совсем уже пожилые хуторяне. Чуть ли не всей деревней построили на пригорке «сцену», поставили бревенчатые скамьи для зрителей.

Под Иванов день, когда была назначена «премьера» драмы в трех действиях «Кража со взломом», окрест нашего хутора стоял невообразимый шум и гам. Как в цыганском таборе, сгрудились десятки повозок, телег и ходков с поднятыми к небу оглоблями. Стреноженные лошади паслись тут же под соснами. Народу наехало отовсюду: из Западного Имбежа и Островков, из Тарвасту и Уяра. Были здесь русские из Мишкино и Духовичи. Приехали эстонцы из волостного села Шалинского, из Есауловки и Ситика. Приезжали целыми семьями, привозя с собой бочонки с домашним пивом, вокруг которых толпились и отпускали соленые шутки друзья и знакомые. По двое-трое, уединяясь подальше, сидели на валежинах старики и украдкой, из-под полы тянули прямо из бутылок вонючий самогон.

В сумерках начался спектакль. Зрители уселись на бревна и В полной тишине смотрели на невиданное еще представление.

Уже далеко за полночь, когда задернули составленный из разноцветных одеял занавес, зрители переместились к огромному костру, зажженному в честь Иванова дня.

Я почти не останавливаюсь на тех глубинных процессах, которые шли в массе крестьян в те далекие годы, на классовой борьбе, раздиравшей тогда сибирскую деревню. Но что мог понимать, что видеть десятилетний сельский мальчишка? В памяти моей осталась лишь внешняя сторона той далекой от сегодняшнего дня жизни.

Летом, в разгаре сенокоса, отца выбрали председателем Выймовского сельсовета, а вскоре и членом Шалинского волостного исполкома. С тех пор мы стали видеть его все реже и реже.

Несчастья и напасти валились на нас одна за другой. Лето было сырое и дождливое. Гнило сено в копнах. Пластом легла на землю яровая рожь. А потом одна за другой пали лошади. После долгих споров и горьких слов повели на базар корову тети Марии, выменяли ее на кривого мерина. Нельзя было в хозяйстве без лошади.

Мы с Вальтером пасли скотину, норовя угнать ее поближе к реке Базаихе, где водился хариус. Мальчишки есть мальчишки! Охотиться за ним с острогой было самым большим для нас удовольствием. Ближе к осени прибавилось и другое — охота на рябчиков.

В школе начались занятия. Но тут неожиданно вернулся отец и начал собираться в тайгу, белковать.

— Давай пойдем вдвоем, — предложил он дяде Александру, — яровые не уродились, хлеба не хватит, сена мало, а на что прикупить? Да и ребята босиком ходят.

Дядя долго думал и взвешивал что-то, а потом отказался:

— Можем добыть, а можем и зря ноги бить. Есть ли она, белка, в тайге?

— Конечно, есть, куда ей деться, уговаривал отец. — Сам видел, как они в прошлую осень там у Жестыка с ветки на ветку прыгали.

— Не-е, — не поддавался дядя. — Не пойду. Лучше домапо буду. Бабам тоже трудно будет. И дрова рубить, и сено привезти. А я за это время еще пару веялок могу спроворить.

Дядя Александр был мастер на все руки — «и жнец, и швец, и в дуду игрец». Имея кое-какой инструмент, изготовленный также его собственными руками, умел он буквально все. Делал шкафы и кровати, ковал подковы, сваривал лемеха и ободья колес, чинил любые нехитрые механизмы и сельскохозяйственные машины, уже появляющиеся у кулаков и зажиточных хуторян. Построил сам для себя фисгармонию и долгими зимними вечерами, когда отец зачастую сидел без дела, дымил цыгаркой и о чем-то подолгу раздумывал, дядя терпеливо подпиливал тоненькие лепестки «голосов» фисгармонии, добиваясь чистоты и точности их звучания. Бродить с ружьем по лесу было не в его характере.

— Возьми меня, — вмешался я в разговор.

— А как же школа? — спросил отец.

— Я догоню, вот увидишь, догоню…

— Ему ведь надеть нечего, — забеспокоилась мама, — а на ноги что?

— Я папин старый пиджак надену.

Экипировали меня всей семьей и, когда дядя Александр предложил свои совсем еще новые постолы, вопрос решился окончательно.

Уложив в два мешка картошку, сухари, крупу, соль и боеприпасы, взвалили все это на кривого Серко и еще затемно двинулись в тайгу.

Мама пошла нас провожать. Погода стояла пасмурная, редкие снежинки тихо падали на нас. Снег хотя и выпал, но не мешал идти.

Дорога была знакома. По тропкам, через Базаиху, вверх по реке Корбук, а потом через небольшие ложбины и косогоры до избушки, служившей нам жильем в прошлую зиму. Тут все оказалось в таком же виде, как мы ее оставили в феврале. Когда вошли вовнутрь, на нас пахнуло сырым нежилым духом.

— Возьми топор, наруби сушняка, — сказал отец, снимая с лошади поклажу.

— Какой из него дровосек, — пыталась заступиться за меня мама, — сам бы пошел…

— Ничего, пошел на охоту, значит уже большой, — усмехнулся отец.

Наутро мама уехала на Серко обратно домой, а мы с отцом вышли в тайгу.

Серый — остроносая лайка, — подаренный нам знакомым охотником дядей Костей из Зыкова, знал свое дело отлично. То впереди, то в сторонке время от времени раздавался его заливистый лай. К моему немалому огорчению, отец стрелял зверьков сам. А мне так хотелось хоть разок пальнуть. Немного утешился, когда, переходя чащобу в небольшой ложбинке, пристрелил выпорхнувшего оттуда рябчика.

— Попал? — слышу голос отца, идущего немного в стороне.

— Попал, попал, — радостно ответил я, выбегая с птицей.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул отец, — сварим его на ужин.

К вечеру, возвращаясь обратно к избушке, отец смилостивился и дал мне пару раз выстрелить по пушистым чернохвостым зверькам.

— А шкурку снять сможешь?

— Не знаю, — смутился я.

— Давай, попробуй, — и, усевшись на полусгнившую березовую валежину, отец научил меня снимать беличью шкурку» чулком».

Уже первый день порадовал: на отцовском поясе висело семь шкурок.

Пока варился рябчик, я сбегал в лощинку, где еще вчера приметил кусты малинника. Из стеблей малины получился ароматный янтарно-красный чай.

Разрезав надвое дымившуюся от горячего пара тушку птицы, отец торжественно протянул одну половину мне:

— С полем, сынок: пусть и дальше так будет. Тогда мы недельки через две-три и домой можем вернуться.

С каждым днем мы уходили все дальше и дальше в тайгу. Белка попадалась все реже и реже.

Еле слышно доносился до нас лай Серого, а на третьей неделе охоты собака так и не подала за весь день голоса. Одну только белку, да и то рыжехвостую, добыли мы в этот день. К вечеру мы оказались в верстах шести-семи от места ночлега, в верховьях Жестыка.

— Переночуем здесь. Темнеет, а до избушки часа два шагать, — решил отец и, высмотрев сухую сосенку, начал ее подрубать. Свалив дерево и очистив от сучьев, отец разрубил его надвое и подтащил вершину к комлю. Теперь бревнышки лежали рядком.

— Принеси лапнику, да побольше. Бросив мне топор, отец принялся разводить огонь. Когда я вернулся с охапкой пихтовых лапок, огонь уже весело потрескивал, и отец растапливал снег в подвешенной над ним манерке.

— Сухарей маловато, — задумчиво сказал отец. Вынув из-за пазухи подстреленную под вечер белку, стянул шкурку.

— Давай сварим, — предложил он и, выпотрошив тушку, протер ее снегом. — Жаль, что соли нет.

Через полчаса мы, похрустывая сухарями, ужинали слегка отдающей хвоей вареной бельчатиной.

Улеглись. Согретый горячей пищей, я быстро уснул, но вскоре стало холодно, и сна не стало. Плохо спал и отец. То и дело поправляя костер, крутились мы с боку на бок.

— Пошли, решил отец, когда уже засветлело небо на востоке, — попьем там чайку и подадимся домой, может по пути что и попадется.

Солнце уже показалось из-за леса, когда мы подошли к избушке. Затопив печь, сварили чай и, прикончив оставшиеся сухари, отправились в обратный путь.

Теперь хлеб будет, — улыбнулся отец, высыпая дома из: мешков шуршащие шкурки.

…В школе занятия уже шли. Отсиживая после уроков каждый день по два-три часа, я через пару недель «вошел в расписание». Помог мне в этом учитель Вольдемар Оя, который, ежедневно давая и объясняя новые задания, каждый раз строго спрашивал вчерашние.

Записались в комсомол

События 1924 года навечно врезались в мою память. Зима началась жестокими морозами. На улице трудно дышать. Воздух неподвижен и сух. Ослепительно сверкают в лучах низкого зимнего солнца склоны гор. В середине дня свет настолько ярок, что даже через оттаянный дыханием в толстом льду глазок в окне нельзя было долго смотреть.

В январе мороз еще усилился. Как пушечные выстрелы, раздавались по ночам гулкие звуки лопающихся от мороза вековых сосен и лиственниц. За версту слышен скрип полозьев едущего по дороге крестьянина.

Мы с Вальтером почти круглосуточно сидим в избе. Выйти на улицу не в чем. Сделав уроки, мы помогаем маме и тете Марии, в домашних делах, главным из которых и, пожалуй, самым скучным и нудным, было вязание. Носки, рукавицы, шарфы из домашней шерстяной пряжи, которую выпрядали долгими зимними вечерами мама и тетя, как я уже говорил выше, вязали мы, мальчишки.

Взрослые время от времени ездили в Шало на базар, возили на продажу круги молока, покупая там или в кооперативной лавке в Верхне-Шалинском керосин, «соль, спички, муку.

Однажды, вернувшись из очередной поездки, отец как-то уж очень долго и медленно прикрывал двери, а потом молча мял в руках свою мохнатую черную папаху:

— Умер Ленин…

Прекратилось монотонное жужжание прялок. Лишь легонько потрескивали дрова под плитой и булькала кипящая в котле вода.

Умер Ленин… Ильич, о котором даже мы, ребятишки, всегда говорили с восторгом, устраивали представления в лицах о том, как он, сильный и смелый, сверг самого царя, установил в стране народную власть. И вот друга и защитника всех обездоленных, всех бедных и преследуемых не стало.

Молча, в этой настороженной тишине раздевался отец. Повесил шубу и папаху на забитый в притолоку гвоздь и грузно присел к столу. Так же молча и тихо, стараясь не звякнуть ножом или чашкой, собирала на стол мама. Впервые тихо было за ужином. Все молчали, словно боясь нарушить словом гнетущую тишину.

На следующий день мы узнали, что в момент похорон Ильича все паровозы, все фабрики и заводы будут гудеть по всей Советской земле. С утра, несмотря на трескучий мороз, мы с Вальтером много раз выбегали на улицу, прислушиваясь к тишине. И вдруг… (может быть, нам это только показалось, — уж очень хотелось услышать) вдали, из-за горы, со стороны хутора Ванника, еле слышно зазвучал на высоких тонах протяжный гудок…

— Ты слышишь?

— Слышу…

Этой же зимой как-то после уроков к нам зашел Август Луйбов, парень года на два постарше нас.

— Запишемся в комсомол?

— А что это такое? — задал встречный вопрос Вальтер.

— Это такое собрание молодежи. Юношам и девушкам выдают удостоверения. А они, те, кто с удостоверениями, вместе собираются, вместе работают, вместе делают газету…

— Как это — газету? Газету печатают на машине, — усомнился я.

— Эту газету пишут от руки, — стал разъяснять Август. — Рисуют красивые заглавия и потом вешают на стену, чтобы люди могли читать. Поэтому и называется стенгазета.

— А о чем там пишут? — полюбопытствовал Вальтер.

— Обо всем пишут. В прошлое воскресенье мы с братом ездили на базар, и я зашел в ихний комитет. У них даже вывеска есть на двери — «Шалинский волостной комитет РКСМ». Комсомола, значит. А в комнате на стене висела газета. Там было три листочка. На первом очень хорошо писалось о Ленине, — тут Август умолк и после небольшой паузы повторил еще раз, — очень хорошо было написано о Ленине. Потом говорилось о камарчагских комсомольцах, как они помогали очистить от снега пути и стрелки на станции…

— Какие там еще стрелки?

— Стрелка, это такое место на рельсах, где поезд может свернуть с одной пары рельс на другую, — со знанием дела разъяснял Август.

Помолчали немного. Потом Август снова заговорил:

— Так может быть запишемся? Все мы — трое. Меньше нельзя. Это собрание называется ячейка и надо, чтобы было три человека.

— А больше? Можно? — спросил Вальтер.

— Конечно, можно. Чем больше, тем лучше. И веселее будет. В один из морозных дней после недолгих дебатов по поводу

актуальной проблемы: во что одеться и обуться, нас упаковали1 в большущие пимы и овчинные шубы взрослых. За нами заехал на широких дровнях Август, и мы отправились в Шало.

Перед дверью в райком потоптались немного, вошли в помещение и, сняв шапки, нестройно хором поздоровались.

— Здравствуйте, — не вставая, ответил нам молодой, чуть постарше нас, вихрастый парень, что-то пишущий в тетрадь. Подняв глаза, спросил:

— Вы откуда?

— Из Выймовки, Самовольного, значит, — ответил Август. — А-а, из Выймовки. А вы что, комсомольцы?

— Нет, но хотели бы записаться.

— Записаться? — улыбнулся сидящий за столом, — это хорошо… — и, подумав немного, учинил нам допрос: кто наши родители, сколько у них лошадей, коров, что они делали в гражданскую войну. Мы отвечали вразброд, рассказывая, что знали.

— А школа у вас есть?

— Есть, — ответил я, — в нашем доме.

— А как зовут учителя?

— Сирель.

— Сами вы учитесь?

— Учимся, — ответил Август.

— Хорошо, — подвел итоги вихрастый, — напишите заявление.

Мы переглянулись. А что писать? Как писать?

— Вот, возьмите, — и вырвав лист из тетради, протянул его Августу.

После долгого раздумья, помусолив карандаш во рту, Август вывел:

«Хотим записаться в комсомол. Хотим помогать Советской власти» и подписались: «А. Луйбов, В. Пигерт, Э. Пусэп»{4}.

Прочитав заявление, вихрастый улыбнулся и, запрятав его в ящик стола, спросил:

— А кто будет секретарем ячейки?

Мы молча переглянулись.

— Ну ладно, потом посмотрим. Вы скажите учительнице, чтобы она зашла сюда, когда будет в волости. Она вам поможет, — и, встав из-за стола, парень попрощался с нами всеми за руку.

По пути домой мы долго молчали. Проехав Верхне-Шалинское, я вспомнил:

— А где же удостоверения? Ты сказал, что дадут…

— А я откуда знаю? Подожди, дадут, наверно. Он же сказал, пусть учительница зайдет.

Мои опасения оказались напрасными: две недели спустя нам всем троим вручили комсомольские билеты.

Первое собрание вела учительница Эмми Сирель. Она сообщила, что волком комсомола рекомендует нам выбрать секретарем Августа. Мы возражать не стали. Первым нашим активным действием было решение выпустить стенгазету. После недолгого обсуждения дали ей символическое название «Койт» («Заря»). Сирель стала редактором, Вальтер, умеющий хорошо рисовать, «главным художником», а я печатником, хотя почерк мой никогда не блистал каллиграфичностью.

Первому номеру ее, вывешенному на стене школы, суждено было существовать лишь до следующей вечеринки. Один из великовозрастных юнцов, А. Педаяс (славившийся в деревне драками и хулиганством) был в стенгазете выведен во всей своей «красе». И он, придя на вечеринку, как всегда «в подпитии», прочитал про свои «геройские» дела и тут же сорвал газету. Мы сделали этот первый номер газеты заново и опять повесили на это же место.

Так началась моя комсомольская жизнь. Мы трое были первыми комсомольцами на Выймовских хуторах Верхне-Шалинского сельсовета.

В Шало прилетел самолет

Читать нас с Вальтером научили рано, задолго до поступления в первый класс начальной школы. В шесть лет мы читали и писали как на русском, так и на эстонском языках.

На эстонском языке меня привлекал «Ветхий завет» с увлекательными похождениями ноев и моисеев. На русском же моим первым просветителем был Конан Дойль с Шерлоком Холмсом и его бессменным другом, носящим в те времена фамилию Ватсон, а в изданиях, вышедших позже, превратившийся почему-то в Уотсона.

В избу-читальню выписывали много газет и журналов. Среди них нас больше всего интересовал журнал «Хочу все знать». Мы с братом чуть ли не ежедневно бегали к избачу и спрашивали, не пришел ли следующий номер.

В одном из номеров этого журнала были напечатаны описание и чертежи модели самолета. Мы решили его построить. Рекомендованный бамбук заменили елью, вместо проволоки — гвозди, вытащенные из покрытой дранкой крыши. Тонкую папиросную бумагу с успехом заменила страница «Красноярского рабочего», которую выписывал отец. Единственный материал, которому мы долго не находили замены, была резина для мотора. А без мотора — какой же это самолет? Но и здесь нашли выход: когда модель была готова, все прикручено и приклеено, мы привязали к месту крепления пропеллера бечевку, один брался за ее конец, другой держал над головой модель и… во весь дух бегом против ветра! Модель поднималась в воздух и летела до тех пор, пока не уставал буксирующий его, а чаще всего, пока, споткнувшись, не летел вверх тормашками.

Наконец, нам посчастливилось увидеть «всамделишный» «живой» самолет. Однажды высоко над самым хутором появилась невиданная птица. Самолет! Мы стремглав помчались вверх на гору, надеясь, что оттуда увидим его лучше. Но самолет успел скрыться.

— В Шало полетел, — сказал Вальтер.

— А ты откуда знаешь? — усомнился я.

— Куда ж ему больше?

— Пойдем, посмотрим.

— Ну да, так тебя и пустили, — безнадежно махнул рукой брат.

Завернув за угол, я тихо, крадучись, чтобы не увязались за мной собаки, перешел по бревну ручеек. И еще не отдавая себе отчета, что Вальтер прав, говоря, что ни отец, ни мать за двадцать верст меня самолет смотреть не пустят, зашагал себе по дороге вверх по долине. Сообразив, что пешком идти далеко, растреножил коня Ваську и во весь опор помчался в Шалинское.

Уже издали за шалинской поскотиной, там где по воскресеньям шумел базар, я увидел стоящий самолет, окруженный плотным кольцом шалинцев. Невзирая на ругань и подзатыльники, я добрался до самолета и вежливо поздоровался с запакованным с ног до головы в черную кожаную одежду механиком. Тот, небрежно кивнув головой, продолжал крутить одну из множества растяжек, натянутых между крыльями.

— А я тоже стану летчиком, — набравшись храбрости, заявил я.

Механик взглянул на меня, усмехнулся.

— А не боишься?

— А чего мне бояться.

— Мало ли чего, упасть можешь.

Механик, подтянув тросы и растяжки, полез наверх, к мотору, и начал что-то вывертывать длинным кривым ключом.

— Дяденька, дайте я подержу свечку, — робко попросил я. Механик удивленно посмотрел вниз.

— Откуда ты знаешь, что это свеча?

— Знаю, я все знаю: и где руль глубины и элероны, лонжероны, — начал я выкладывать свои знания.

— Ишь ты, какой шустрый. И где ж ты все это узнал? Я рассказал ему о «Хочу все знать» и о нашей модели.

— Молодец, — похвалил механик.

Скоро механик ушел, наказав невесть откуда появившемуся милиционеру никого к самолету не подпускать.

— Этого не гони, — кивнул он на меня, — пусть посмотрит. Я обошел самолет кругом и, на зависть мальчишкам, окружавшим плотным кольцом самолет, даже потрогал и осторожно пошевелил рулем глубины и поворота.

— А отчего он летит? — спросил ни к кому не обращаясь дед с взлохмаченной седой бородой.

— От воздуха, должно быть, — глубокомысленно ответил кто-то из толпы.

Тут я взялся объяснять, что мотор крутит пропеллер, пропеллер ввинчивается в воздух и тянет самолет вперед.

— Дак он же чижолый, должон упасть… — усмехнулся дед. Мне на помощь пришел милиционер.

— Крылья ево держат, как птицу.

— Чудно, — вымолвил дед.

Толпа начала редеть. Скоро у самолета оставались лишь ребятня и милиционер. Ушел и я.

Лишь на обратном пути я вспомнил вдруг, что забыл спросить, где же учат на летчика.

С того дня мне запала в душу мечта: стать летчиком. Тогда это могла быть действительно лишь мечта. Реальные возможности для ее осуществления были равны нулю, но дерзкое желание подняться в голубые просторы бескрайнего неба никогда во мне не затухало и ничто так и не смогло его погасить.

В островках

Медленно, но верно налаживалась жизнь на таежных хуторах. Окрепли после постигших нас бед и мы. Хутор покинула молодежь: уехали в Ленинград тети Аделе и Альви, поступившие в Коммунистический университет народов Запада. За ними поступил на рабфак Ленинградского университета и дядя Александр.

Отец работал уже в Красноярске, заведовал уездным земельным управлением и домой наведывался лишь изредка. Остались мы вчетвером: мама, тетя Мария и, на правах мужчин, мы с Вальтером — четырнадцатилетние подростки.

К покосу, после Иванова дня, неожиданно вернулся из Ленинграда дядя Александр. На вопросы мамы и тети Марии криво улыбался и отмалчивался. Причина внезапного возвращения дяди выяснилась случайно. Как-то в один из воскресных дней я зашел н его комнату и увидел на столе раскрытую тетрадь. Рядом — чернильница и ручка. С мальчишеским любопытством пробежал глазами свеженаписанные строки. Дневник!

«…оказалось, что любовь ее ко мне была лишь увлечением. Пока не было более стоящего объекта… Но вот появился этот другой, и я стал не нужен». Я знал, что дядя Александр любит тетю Аделе. Видел не раз, когда они целовались, думая, что никто этого не видит. Так вот почему он вернулся.

…Как-то в середине лета, в самый разгар сенокоса, приехал и отец.

— Нет, не по мне эта работа, — дымя папиросой, объяснял отец сидевшему рядом с ним на широком крыльце дяде Александру. — Не могу я понять, как можно потакать мироедам и кулакам вроде нашего Андрея, Ройдов и многих других. Все эти «образцовые хозяева» снова сели на шею беднякам и безлошадникам. А там, в уезде, на них дыхнуть боятся. Я сказал им, что с меня хватит.

Я стоял у раскрытого окна кухни, вслушивался в разговор.

— Ты что, насовсем теперь? — спросил дядя.

— Насовсем, — ответил отец. — Давай собьем артель. Попробуем сообща поставить лесопилку. Ты мастер на все руки, сумеешь все наладить.

— А где взять деньги? Ну, положим, турбину, шестерни, шкипы — сделаем из дерева. А валы, подшипники, циркулярку — где возьмем? Это стоит не мало. Да и кто согласится работать сообща? — засомневался дядя.

— Если свои не захотят, позовем Стрижневых, Костю Зыкова. Они люди работящие. Согласятся.

Неделю спустя отец привез из Шало землемеров. Те сгрузили с телеги большую треногу, хитрый механизм с блестящими окулярами и несколько длинных реек, раскрашенных, как шлагбаум на железной дороге, черными поперечными полосами.

Тетя Мария сварила кофе, и мы с удивлением смотрели, как землемеры его пьют: возьмут ложечкой сахарный песок, положат в рот, а затем запивают кофе. Мы сами пили всегда «внакладку», и, чтобы не клали сахару больше положенного, мама или тетя сами сыпали нам сахар в чашки…

…Землемеры вымерили и застолбили в излучине реки Базаихи узкую полоску земли. Тимофей Стрижнев с сыном Васей принялись копать вдоль косогора глубокую канаву.

Дядя Александр оказался прав. Из выймовских хуторян только один, Михкель Клюкман, изъявил желание работать в артели.

…Как-то вечером к нам зашел сосед Иозеп Тамм.

— Послушай, Иозеп, давай вместе с нами работать, сообща, в артели, — предложил ему отец.

— В коммунию? Ну, не-е-ет! Это что ж, я буду кормить таких лодырей, как Лаурберг Юхан? Его сейчас сестра Эва кормит, а он по базарам и ярмаркам разъезжает и пьянствует.

— Да нет же! Это совсем не коммуна, — начал было отец.

— Что ты мне толкуешь? Знаю я… Вот моя Мийли на днях была у Сандра, а там коммунист ваш, старый Пай, сидит… Он ездил в Маганское, у них там коммуния. Пай и говорит, что работают они все сообща, едят с одного стола, спят вповалку в одном большом доме. А у самих штаны драные и хлеб едят не каждый день.

— Эх, Иозеп! Наболтал тот Пай спьяну невесть что. Да и никакой он не коммунист вовсе, — сокрушенно покачивая головой, сказал отец. Он долго еще уговаривал упрямого соседа вступить в члены артели.

— Артель наша называется «Кустарно-промысловая» и устав ее будем утверждать на общем собрании в воскресенье. Приходи, Иозеп, не пожалеешь.

Иозеп молча открыл двери и уже с порога бросил через плечо:

— Посмотрю… может и приду.

В воскресенье собрались у нас все члены артели. Из Шало приехали Тимофей и Василий Стрижневы, пришел и Михкель Клюкман. Приехал старый товарищ отца, однорукий дядя Костя Зыков из села Зыково, и с ним еще двое. Сосед наш так и не пришел. Мы с Вальтером послушали немного, но когда отец стал читать устав, длинный и неинтересный, выскочили во двор и направились на рыбалку. По воскресеньям пасла скотину тетя Мария, и мы с братом могли воспользоваться свободой по своему усмотрению.

— Интересно, а нас возьмут в артель? — спросил Вальтер.

— Ну да! Кто же нас возьмет? Там только взрослые, — резонно ответил я.

Вернувшись домой уже в сумерках со связками нанизанных на ивовые прутья хариусов, мы увидели дядю Александра за необыкновенной работой. Он вырезывал на отлитой из свинца круглой бляшке странные непонятные знаки. Не то буквы, не то еще что.

— Что это такое? — спросил Вальтер.

— Печать, — ответил дядя.

Несколько вечеров подряд, вперемежку с выпиливанием и строганием сотен березовых досочек для зубьев деревянных шестерен, дядя кропотливо гравировал печать.

К осени лесопилка заработала. Круглая циркулярная пила, громадная, больше метра в диаметре, с превеликим воем врезалась в толстое бревно, заглушая шум воды, падающей с саженной высоты на деревянную турбину.

Артельщики подвозили бревна, распиловкой были заняты дядя и отец.

… Как-то к весне отец вернулся из Шало в особенно хорошем настроении. За ужином выставил на стол «сороковку» и, разливая водку дяде Александру и себе, похвастался:

— В Островках школу строят. Встретил я в Шало заведующего, Томингаса, он у нас доски заказал и аванс выдал.

— Какую школу? Латышскую? Там ведь одни латыши живут, — хмуро поинтересовалась тетя Мария, не терпевшая ни водки, ни пьяниц.

— Томингас сказал, что там осенью откроют школу-семилетку. Для всех: и эстонцев, и латышей, и русских.

Я навострил уши. Семилетка! А у нас только пять классов. И то не пять, а пока только четыре. Пятого нет только потому, что некому там заниматься. Мы с Вальтером, Элли Сикк, Анни Ваник, Коля Рауда, — вот и все кандидаты в пятый класс.

Из своей комнатки вышла учительница Эмми Сирель:

— И ваши ребята могли бы там учиться. Если подналягут, сдадут и в шестой.

— Ну, об этом еще рано гадать, — оборвал ее захмелевший отец. — Еще четвертый не закончили…

… В мае подошел к концу учебный год. Снова, как и всегда, коровы, овцы. Каждый день, с раннего утра до позднего вечера. Правда, нам уже по пятнадцать, и пасли мы скот теперь по очереди, по неделе, то Вальтер, то я. А в «свободную» неделю работаем наравне со взрослыми, пашем и бороним; в сенокос — вслед за отцом и дядей валим литовкой искрящуюся в капельках росы траву. Время от времени крутим на лесопилке барабан, подтягивая толстенное, катящееся на деревянных валках сосновое или кедровое бревно под крутящуюся в бешеном вихре «циркулярку».

— Эндель, завтра повезешь доски в Островки, — заявляет вдруг отец, помогая мне накатить очередное бревно на валки. Я молчу, хотя радость переполняет меня: я увижу новую школу и, может быть, там нам с Вальтером удастся учиться.

Утром, чуть свет, разыскал стреноженного Серко и привел его к лесопилке.

— Это ты зачем? — нахмурился отец. — За день вам не управиться. Поедешь с обеда. На половине дороги пусть конь отдохнет, а чуть свет тронешься дальше.

… Пообедав, я вывел Серко на большак. Перегруженный дюймовыми досками воз то и дело застревал в рытвинах и ухабах, бока коня блестели от пота. Я работал изо всех сил, помогая лошади. К вечеру подошли к Шалинской поскотине. Серко тяжело дышал. Я распряг коня. Ночь выдалась холодной. Я отчаянно мерз без теплой одежды — забыл захватить полушубок.

Чуть свет двинулись дальше.

Солнце уже поднялось высоко, когда завиднелась группа хуторов, носивших общее название Островки. Там и сям за полверсты, а то и больше друг от друга, раскинулись потемневшие от времени бревенчатые постройки. С час еще тащил Серко свою тяжелую кладь, пока впереди, у края болотистого леска, показалось большое, недавно срубленное строение.

Кругом дома, к которому я подогнал воз с досками, лежало множество обрезков досок, кучка дранки. В открытой настежь двери появился плотный широкоплечий человек и направился ко мне.

— От Пусэпа? Сын? Зовут как? — спросил он меня, протягивая мне пухлую большую ладонь,

— Эндель.

— Эндель… хорошее имя, стародавнее, эстонское.

Вдвоем мы сгрузили доски, распрягли лошадь, и, когда Серко принялся за сено, человек повел меня в дом, в маленькую кухню.

Пока мы мыли руки, в кухню вошла темноволосая женщина и поставила на стол дымящуюся миску с вкусно пахнущей едой. Затем отрезала от круглого каравая два больших ломтя хлеба, поставила каравай на стол, на него — отрезанные ломти, достала из настенного шкафа две миски поменьше, пару ложек и, положив их на стол, молча вышла.

Проголодался я изрядно и, обжигаясь и дуя на ложку, с аппетитом уплетал вкусную еду. Хозяин ел не спеша, время от времени поднимал на меня глаза и улыбался.

— Передай отцу, — покончив с едой, он протянул мне новенький червонец, — и привет передай.

Решив дать Серко еще немного отдохнуть, я обошел здание школы. И слева, и справа, и за школой виднелись хуторские постройки, окруженные зеленью полей. Поля были большие и ровные, редко-редко на краю или в середине их стояли одинокие деревья. «Какая богатая земля, — завидовал я. — А у нас — сплошые пни да коряги…

Пopa в обратный путь.

— Может переночуешь, не успеть ведь засветло, — затягивая супонь, услышал я за спиной голос хозяина. «Наверно, это и есть сам заведующий…» — мелькнула мысль, но спросить не осмелился, неловко как-то.

— Не беда, если и припоздаем, дорога знакомая, — ответил я.

… Отдохнувший конь ленивой рысцой трусил по проселку. Опять Листвяжное, потом Шало. Свесив ноги, сидел я на тряской телеге и всю дорогу только и думал, как было бы хорошо попасть в Островки учиться. «Может быть отпустят… Вот учительница тоже говорила… А какая просторная школа! Светлая, окон много».

Уже в темноте проехал Верхне-Шалинское. Дорога петляла среди леса. Несмотря на понукания и подхлестывание вожжами, Серко брел медленно. Устав его подгонять, я снова размечтался о будущем, представляя себе, что уже окончил семилетку и отправляюсь учиться «на летчика»… А потом, одетый с ног до головы во все кожаное, в поскрипывающих желтых крагах и с громадными «летчикскими» очками на лбу, слезаю со своего самолета, тут же, в Шало, на поляне рядом с базарной площадью… Кругом теснятся люди, все стараются потрогать руками мой самолет… и удивляются, узнав, что этот летчик (то есть я!) здешний, чалдон, свой парень с хутора Самовольный.

… Еще несколько раз проделали мы с Серко этот путь. Штабель досок вырос до крыши школы. Только Вальтер был недоволен: его ни разу не посылали…

…Учительница наша, Эмми Сирель, все же настояла на своем: нас с Вальтером отправили в Островки на «испытания».

По этому торжественному случаю нас экипировали долго и со знанием дела. Тетя Мария кроила и шила несколько недель подряд. Из добротного домотканого сукна были сшиты «комиссарские» толстовки и новые брюки. Дядя Александр стучал по вечерам молотком, вбивая деревянные гвоздики в подошвы им же самим сшитых ботинок.

… На «испытаниях» мне повезло: я выдержал в шестой класс, хотя и закончил к этому времени лишь четыре класса. Вальтеру пришлось довольствоваться «законным» пятым.

Не знали мы тогда, что отсюда, от той случайности на экзаменах, начнутся развилки дорог и в нашей жизни, развилки, которые поведут нас с ним все дальше и дальше друг от друга.

Стояло бабье лето. Было тепло и солнечно. В воздухе плыли длинные серебристые паутинки. По знакомой уже дороге отправились мы с мамой в Островки. В Шало заехали к куму Тимофею. Как и всегда, встречая нас, закудахтала уже с крыльца тоненьким фальцетом кума — тетя Настя.

— Касатики вы мои милые! А выросли-то как… Хоть завтра в женихи! Заходите, заходите! Я сейчас самовар поставлю, чайку попьем, — тараторила она без умолку.

Наложив из печи горячих углей в самовар и схватив сапог, тетя Настя раздула их так, что на пол посыпались искры. Поставила на стол чашку с малосольными огурцами, нарезала несколько толстых ломтей пшеничного хлеба и пригласила нас за стол. Пока мы закусывали, самовар зашумел вовсю.

Выпив вприкуску по чашке чаю, мы опрокинули их дном кверху и положили на донышки по сибирскому обычаю огрызочек сахару: напились, мол, досыта и осталось еще…

… Отдохнувший Серко побежал рысцой. Вот и знакомые Островки. Подъехав к школе вплотную, мама остановила лошадь. В дверях показался знакомый плотный человек.

— Давайте, сгружайте все хозяйство, — велел он нам и, показав рукой на сваленный у штабеля с досками большой ворох свежей соломы, добавил:

— И матрацы набейте. Положите их в большой класс. Потом, когда начнутся занятия, будете уносить их на день на чердак.

— Кто это? — шепнул я матери.

— Сам Томингас, заведующий, — также шепотом ответила мать.

Заведующий громко окликнул проходящую по двору женщину.

— Зидра! Примите от них продукты и зачтите в счет оплаты за питание.

Потом обратился к нам:

— Оставьте себе хлеба, масла или что там у вас еще есть, чтобы хватило до понедельника (была суббота), когда будут готовить уже всем интернатовцам.

«Интернатовцам»? Слово было для нас новое и непонятное, но спросить его значение мы постеснялись. Поняли, что с послезавтрашнего дня «интернатовцев» будут кормить в столовой, стало быть мы сами будем «интернатовцами».

Оставили себе буханку хлеба и кусок вареной солонины. Все остальное передали хозяйке. Та, взвесив принимаемые продукты безменом, записала все в новенькую тетрадь.

— Смотри, — шепнул Вальтер, — какая белая бумага!

До сих пор мы имели тетради только для чистописания, да и те из серой бумаги. Все остальные записи делались в Выймовской школе грифелем на невесть откуда раздобытых аспидных досках. А тут снежно-белая бумага, да еще в голубую клеточку!

Пока мать беседовала с заведующим, мы с любопытством рассматривали помещение. Рубленое из бревен здание школы разделялось коридором на две неравные половины. Большую половину мппмал класс, где мы сейчас находились. В дальнем его конце пол был настелен, на полметра выше и под потолком, над передним краем помоста, виднелась туго натянутая толстая проволока.

— Сцена, — догадался Вальтер.

Перед школой мать уже подтягивала чересседельник.

— Ну, я поеду, — сказала она, подавая на прощание руку Томингасу и, усевшись на телегу, обернулась к нам:

— Вы тут не балуйтесь, учитесь как следует…

Проводив глазами отъезжавшую повозку, заведующий позвал нас с собой:

— Пойдем, расставим парты малышам.

В конце коридора, наставленные друг на друга, стояло десятка два парт. Были они чуть поменьше стоявших в большом классе. Мы ставили их в комнате по левую сторону коридора.

— Тут разместятся младшие классы, от первого до четвертого. А ночью будут спать девочки.

— Пока все, идите погуляйте, — отпустил, наконец, нас заведующий.

В этот же день мы познакомились с одним из наших будущих учителей. Столкнулись с ним на крыльце. Громадного роста человек остановился, пропустил нас с Вальтером. Это был один из тех людей, про которых говорят, что творец, создавая его, очень спешил: обтесал топором все что надо, снял лишнее, но из-за недостатка времени отделывать не стал. Крупные, грубые черты лица, большущие руки и ноги незнакомца удивляли и я остановился, разглядывая его.

— Ну что? Нравлюсь? — улыбнулся человек. Покраснев, я молчал.

— Давай знакомиться. Моя фамилия Войт, буду преподавать вам математику и физику.

Я пробормотал свою фамилию.

— В какой класс?

— В шестой.

— Вот и хорошо, скоро будем заниматься.

На другой день новых знакомых появилось много. Выйдя поутру во двор, мы встретили пожилого мужчину и девушку, заметно прихрамывающую на левую ногу.

— Тере, — нестройно поздоровались мы с Вальтером.

— Здравствуйте, — ответил мужчина. — А по-русски вы разговариваете?

Мы дружно закивали.

— Ученики?

Мы снова закивали. Девушка звонко рассмеялась:

— Они немые…

— Зачем ты так, Маша? Нехорошо, — укоряюще сказал мужчина.

— Они, папа, будто язык проглотили…

— Давайте знакомиться: я учитель русского языка, Брюшинин. А это, — тут он положил девушке руку на плечо, — моя дочь, Мария. Будет учиться в шестом классе.

Назвались и мы.

— Островские? — спросила девушка.

— Нет. Из Выймовки.

— Где это такое?

— За Верхне-Шалинском, рядом с Мишкино, — ответил я.

— Вы читать любите? — спросил учитель.

Вальтер, как всегда, молчал, я, тоже помолчав, пробормотал, что люблю.

— А что ты читал? — обращаясь уже ко мне, спросила Маша.

— Шерлока Холмса, «Хочу все знать»… — промямлил я.

— И больше ничего? — удивилась она, — а Пушкина, Лермонтова, Некрасова?

— Нет…

Во дворе стояли телеги, вокруг них копошились люди.

— Приезжают понемногу… скоро будет как в улье, — сказал Брюшинин, кивнув на повозки.

Стараясь ничем не выказывать своего любопытства, мы с Вальтером уголками глаз следили за шнырявшими от повозок к двери школы девочками и мальчиками. У входа, беседуя с заведующим, дымили самосадом их бородатые и усатые родители. Все — незнакомые. Ребята — четверо девочек и два мальчика — весело и непринужденно болтая между собой, набивали матрацы, смеясь и толкая друг друга.

Во дворе появилась давешняя женщина — Зидра и позвала нас на обед.

На столе, сооруженном из гладко выструганных пахнущих еще смолой сосновых досок, дымились большие глиняные чашки. Наполненные до краев пахучим варевом из картошки и кусочков солонины, они возбуждали и так уже разыгравшийся аппетит.

Прижимая буханку к груди, Зидра разрезала хлеб.

— Сколько вас тут? — Не ожидая ответа, пересчитала нас сама.

Украдкой наблюдая друг за другом, мы быстро управились с едой и, с шумом отодвигая скамейки, пошли к выходу.

— Лена, Лида, — окликнула Зидра, — не уходите, помогите мне прибраться.

Две девочки вернулись, к ним присоединились еще две — Юули и Анни.

Появилось еще несколько будущих наших товарищей. Из Листвяжного приехали братья Чехловы, Володя и Андрей, из Имбежа — Волли и Освальд Сорок, Оля Жоголева и Мария Махнугина — из Шало.

Совсем уже в темноте, когда мы при свете лампы-молнии сидели в столовой за ужином, появилось еще двое.

— Как ваши фамилии? — спросила Зидра.

— Петерсон, — ткнув себя пальцем в грудь, ответил рослый, круглолицый, улыбающийся крепыш.

Девочки прыснули. Черноокая Анни даже поперхнулась кашей.

— Ицков, — проговорил другой, худощавый. Домотканые холщовые штаны его были заправлены в портянки, обмотанные крест накрест веревочками кожаных постолов.

— Как же вы пришли? Пешком? — удивленно спросил Волли Сорок.

— Угу, пешком, — хмыкнул Ицков, — ну и что?

— Да нет, я ничего, так просто, — стушевался Волли.

… Позже мы узнали, что и Петерсон, и Ицков пришли действительно пешком за двадцать верст, не имея ни теплой одежды, ни гроша в кармане. Петерсон стал учиться и одновременно батрачил у местного островского кулака, скрывающегося за званием «культурного хозяина»{5}.

Ицков, щупленький и больной, сам зарабатывать не мог. С молчаливого согласия интернатовцев и заведующего школой Густава Томингаса питался он со всеми вместе, не внося платы. Проверяя работу школы, инспектор отдела народного образования обнаружил это «вопиющее безобразие». Комсомольцы после долгих и жарких споров отстояли это «отступление от правил», и Ицков продолжал учиться.

Питание в интернате стоило пять рублей в месяц. Было установлено дежурство на кухне. На общем собрании приступили к выборам в ученический комитет.

— Выставляйте кандидатов, кого вы сами хотели бы выбрать, — предложил Крастинсон, учитель младших классов. Ребята зашевелились, но никто не поднял руки.

— Смелее, смелее.

Поднял руку Геннадий Феоктистов, взрослый парень, уже отбывший военную службу и принятый в пятый класс. Сидя за партой вместе с Иваном Киреевым, они на голову возвышались над остальными своими одноклассниками. Иван так же, как и Геннадий, только что демобилизовался из Красной Армии.

— Я предлагаю выбрать в учком Ивана Киреева.

— Хорошо, запишем, — сказал заведующий. — Кого еще? Тишина. Затем поднялся Киреев.

— Я предлагаю Энделя Пусэпа.

Меня как током ударило. Откуда он меня знает? Я его раньше нигде не встречал. Не мог я тогда знать, что о составе первого ученического комитета шла речь еще в учительской, где собрались коммунисты школы, и что там сообща обсуждались возможные кандидаты в орган школьного самоуправления.

Членами учкома стали еще Нина Белова, Лена Гейльман, Лида Мядамюрк, Алекс Нейман и Освальд Сорок.

Я окончательно смутился, когда на первом заседании учкома меня выбрали председателем…

Состоялось и первое комсомольское собрание. Проводил его Крастинсон. Секретарем школьной ячейки стал Иван Киреев. Он тут же взял «бразды правления» в свои руки и предложил, в порядке комсомольского поручения, выбрать меня в пионервожатые, а Машу Брюшинину — редактором стенгазеты. Вальтер, как и в Выймовке, стал «главным художником» редакции.

Началась учеба. Самыми интересными были уроки самого заведующего, преподававшего географию и естествознание. Пока стояла теплая погода, уроки проводились на воздухе.

Томингас, чуткий и отзывчивый человек, сам был влюблен в природу и с первого дня начал собирать экспонаты в школьный краеведческий музей. Интересуясь не только фауной и флорой настоящего, он радовался как ребенок, когда мы находили кусок породы со следами окаменелых растений или насекомых. Он пришел в восторг, когда на крутом обрыве была найдена громадных размеров кость вымершего давным-давно животного.

Полюбили мы Брюшинина. Спокойный и требовательный, влюбленный в свое дело, он был незаурядным педагогом, умея находить интересное даже в таких «сухих» разделах, как этимология и синтаксис. На уроках литературы он умело использовал феноменальную память своей дочери Маши, уже взрослой к тому времени девушки, декламировавшей нам без запинки отрывки из «Капитанской дочки», «Демона», «Евгения Онегина» и из «Горе от ума» или «Мертвых душ». Может быть, мы с юношеской непосредственностью сочувствовали ему еще и потому, что был он тяжело болен.

Симпатизировали мы и учителю математики Августу Войту. Этот великан, носивший ботинки 46 размера и нигде не могущий приобрести на них галоши, так же, как и заведующий, выводил нас на уроках геометрии в поле: мерить землю, применяя нами же самими изготовленные инструменты.

Наступила зима. Кончились полюбившиеся нам экскурсии в поле.

После уроков, на очередном заседании учкома, где мы обсуждали, кого прикрепить к Жоголевой, «заработавшей» тройку по математике, одна из учениц сообщила нам, что в школе будет работать приехавшая из буржуазной Эстонии Айли Томингас, жена нашего заведующего.

Айли Томингас, молодая еще, образованная и интеллигентная женщина, долго не могла привыкнуть к стихийно установившемуся в школе необычному положению: на уроках и вне их все, и учителя, и ученики, обращались друг к другу на «ты». Было ли это протестом против ненавистного дореволюционного барского «выкания», или что-либо другое, трудно сказать, но на обращающихся на «вы» подавляющее большинство из нас смотрело косо. На «вы» обращались как между собой, так и с окружающими только двое: учительница младших латышско-русских классов Аузинь и Крастинсон.

Как-то после ужина, готовя уроки на завтра, к первой парте, за которой я сидел, подошла Лена Гейльман, которую учком «прикрепил» к отстающей Жоголевой.

— Эндель, помоги нам. Не получаются у нас задачи. Сама бы я может и решила, а вот объяснить, чтобы не решать за Жоголеву, не умею.

Обернувшись к ней, я увидел, как быстро-быстро двигались вверх-вниз ее длинные ресницы, и расхохотался. Лена покраснела, собралась уходить.

— Подожди… куда же ты? — ухватил я ее за руку. Лена вырвалась и быстро подошла к самой задней парте, за которой, мусоля карандаш, ждала ее Жоголева. Я пошел к ней. Разобрались сообща с уравнением, писали формулы и, вернувшись к себе, я вспомнил глаза Лены. «Что это она? И покраснела с чего-то…» — удивлялся я про себя.

Несколько дней спустя, выбегая на звонок к ужину, мы с Леной оказались последними. Я схватил ее за руку. На этот раз она не пыталась вырваться и, подняв на меня глаза, опять захлопала ресницами. Пробегая по темному коридору, я притянул ее к себе, и мы поцеловались… С того вечера темный коридор стал местом наших молниеносных свиданий. Выйдет Лена из класса и направится в интернатскую столовую, — я стану у окошка и жду ее возвращения. Только она покажется на крыльце столовой, я выхожу в коридор и, затаив дыхание, прислушиваюсь к скрипу ее шагов… ближе, ближе… Открывается дверь, и, будто случайно оказавшись на ее пути, целую ее… Тут же, не спеша, направляюсь в свою очередь в столовую.

На очередном комсомольском собрании обсуждались детали выезда школьной самодеятельности «на периферию», в деревню Хайдаку. Самодеятельность у нас особенно оживилась с приездом Айли Томингас. Она руководила хором, дирижировала симфоническим оркестром, где музыкантами были не только ученики, но и взрослые. Она же ставила неизвестные нам доселе эстонские народные танцы, отнюдь не забывая ни камаринского, ни гопака. Под ее руководством драмкружок готовил пьесы. Я очень любил музыку, люблю и теперь, но тогда, умея играть на всех (попадавшихся мне хотя бы на один раз в руки) инструментах, мне для полного счастья не хватало лишь немногого: инструмента. Больше всего любил я скрипку, но у меня ее не было… Иногда, в перерывах спевок или на вечеринках, когда кто-либо из музыкантов (таких «богачей», как Александр Нейман или Петр Белов) желал танцевать, я хватал освободившуюся скрипку и играл, пока не вернется хозяин. Лишь после рождественских каникул, съездив домой, я вернулся с драгоценным инструментом: мне уступил скрипку наш секретарь Выймовской комсомольской ячейки Август Луйбов.

Вернемся снова на комсомольское собрание. В самый разгар дебатов на собрание пришел секретарь партячейки Крастинсон. Молча, ни во что не вмешиваясь, слушал он наши споры. Когда все вопросы по поездке в Хайдаку были утрясены, он сообщил, что нам дано право выбора делегата на комсомольскую конференцию.

— На какую конференцию? Когда? — посыпались вопросы.

— На районную.

— Давайте предложения, — сказал Киреев, оглядывая возбужденные лица комсомольцев. Собрание смолкло.

— Кого же пошлем? Что ж вы молчите? — еще раз пытается оживить нас Иван.

Снова тишина. Снова пауза.

— А что, если послать Энделя? — предложил Киреев.

— Энделя, Энделя, — зашумело сразу несколько голосов, и, как мне показалось, среди них выделялся певучий голосок Лены.

Проголосовали за меня единогласно. Мне и самому очень хотелось быть выбранным, и… при голосовании я тоже поднял руку…

Конференция была назначена на воскресенье, на базарный день, и я без труда попал туда на подводе старика Пурка, ехавшего продавать зарезанного накануне борова.

Накануне отъезда мы долго сидели с Иваном Киреевым, готовя речь на конференции, но выступить мне не дали: желающих оказалось больше, чем позволяло время.

К концу дня подошел последний пункт повестки дня: выборы делегатов на Красноярскую окружную конференцию РЛКСМ. Тут пауз перед выдвижением кандидатов не было.

Как только председатель объявил об этом, в зале поднялось сразу несколько рук. Тот, кому дали слово, вышел к столу президиума и назвал несколько неизвестных мне фамилий, а также и мою! Откуда этот незнакомый парень мог меня знать, так и осталось для меня загадкой. Кого-то еще предлагали, спорили, и, когда проголосовали, я тоже оказался в числе выбранных.

Две недели спустя состоялась конференция Красноярской комсомольской организации. Дали слово и мне. Помнится, говорил я о недостаточном внимании райкома и окружкома к нашей школьной ячейке, о том, что нам, нацменам, труднее работать, чем другим.

… Во главе редколлегии школьной стенной газеты стала Маша Брюшинина. Выход первого номера превратился в сенсацию. Если до сих пор газета почти не привлекала внимания, то теперь у стены, где она висела, была постоянная давка. Десятки карикатур и статеек, пробиравших «не взирая на лица» двоечников и баловников, увеличили ее размеры в несколько раз. Попало и нам с Леной. В одном из очередных номеров красовалась карикатура: мальчик и девочка стоят, вытянув навстречу друг другу губы. Четко нарисованные «комиссарская» толстовка с накладными карманами и платье в крупную клетку не оставляли сомнений в именах их владельцев.

… Уже к весне, когда весело журчали ручейки и из-под снега выглянула яркая зелень озимых, прекратились уроки русского языка. Маша, всегда веселая и жизнерадостная, все чаще и чаще запаздывала на уроки и безучастно сидела за партой с покрасневшими от слез глазами.

— Папе очень плохо, — глотая слезы, сообщила она нам однажды и, отпросившись у заведующего, ушла домой. Несколько дней спустя учитель русского языка умер…

Гроб стоял посредине большой классной комнаты. Убранный еловыми и сосновыми ветками, лежал наш любимый учитель с закрытыми глазами, тихий, осунувшийся. Кто-то из учителей сказал прощальное слово. Молча и скорбно стояли мы у гроба. Сжимало горло, у девочек слезились глаза. Маша, припав лицом к груди отца, навзрыд плакала.

Версты две несли мы своего учителя до последнего его пристанища, по одному, по двое сменяя уставших.

Это была первая утрата доброго, близкого мне человека.

Со смертью Брюшинина прекратились и занятия по русскому языку. Их заменяли то математикой, то географией или естествознанием.

… Осенью, накануне начала занятий, я заметил вблизи школы ястреба и понесся к заведующему попросить ружье. Как всегда, без стука, вошел я в помещение и остановился как вкопанный: подняв на меня удивленные голубые глаза, стояла там незнакомая девушка.

— Ястреб там… — промямлил я, не смея поднять глаз. Поняв меня с полуслова, Томингас протянул мне двустволку.

«Вот растяпа, даже не поздоровался», — ругал я себя, выходя.

Затаив дыхание, подкрадывался я к птице. Уж очень хотелось мне в этот раз снять ее с дерева. И совсем не потому, что в руках заведующего превратится она в экспонат краеведческого музея.

Загремел выстрел, и птица камнем свалилась вниз. Провожаемый выбежавшей на шум оравой школьников, принес я ее Томингасу.

— Хороша, — залюбовался тот. — Давай-ка и обработаем ее сразу. — И тотчас начал орудовать скальпелем. Я помогал ему придерживать ястреба.

Подняв на миг глаза, я снова увидел копну золотистых волос и вопросительный взгляд незнакомки.

Вечером, сдвинув к стенке и сложив в кучу парты, мы стащили с чердака набитые соломой матрацы, одеяла, подушки и, как всегда, улеглись спать на полу. Тут же на меня посыпались вопросы:

— Откуда она? Как ее звать? В каком классе она будет учиться?

— Ты же был там. О чем вы говорили? Кто она: русская, латышка, эстонка? — донимал меня сосед, Володя Чехлов.

Знал я о новенькой не больше спрашивающих и в сердцах послал их ко всем чертям.

С утра занятия должны были начаться уроком литературы. Мы знали, что после смерти Брюшинина его заменят кем-нибудь другим и ничуть не удивились, когда в класс вошел заведующий школой. Вместе с ним вошла и новенькая, невысокая белокурая девушка.

— С нами будет учиться, — громким шепотом заключил мой сосед.

В глазах Томингаса запрыгали веселые искорки. Оглядывая нас, улыбалась и девушка.

— К нам прибыла новая учительница, — ошеломил нас с первых же слов заведующий. — Звать ее — Елена, фамилия — Сэпман. Будет она преподавать вам русский язык и литературу.

Вот это — да-а! Учительница… А мы-то думали.

Так, в учебе, в комсомольских делах и учкомовских хлопотах прошла зима 1926/27 года. Проходил мой второй и последний год учебы в Островской школе-интернате. Не знал я еще, что это был и последний год моей жизни на родине, в Сибири. Не знал я и того, что почти через полвека встречу свою учительницу Елену Сэпман с орденом Ленина на груди.

Недавно, после долгого-долгого перерыва, мне довелось побывать в тех местах, где я родился и где прошло мое детство.

Проскочив через мост, соединявший левый берег Енисея с бывшим Коиным островом, мы покатили по широкой асфальтированной улице Красноярска на восток. Жадно вглядывался я по сторонам, тщетно надеясь узнать места, вспомнить дорогу, по которой сорок пять лет тому назад привез нас в город отец. Все неузнаваемо изменилось. Лишь при въезде в Маганское пошли знакомые картины: те же деревянные пятистенки, те же ставенки с железными болтами, та же, к сожалению, грязь, через которую перебирались женщины в высоких — теперь уже не кожаных, а резиновых сапогах. Только подолы поддерживать сейчас уже нет нужды: они и так куда короче, чем нужно. Мода… И курточки — нейлоновые. По левую сторону улицы поблескивает широкими окнами новый магазин. Проезжаем Тертеж, Камарчагу. Села и поселки те же. Только выросшие. В Шало, теперь центре Майского района, топольки на центральной площади, посаженные шестьдесят лет тому назад, превратились в мощные старые деревья.

Добрались до Верхне-Шалинского. Водитель «газика», на котором я ехал, симпатичный крепыш Валера расспросил пожилого колхозника и, узнав про повороты и развилки, повел машину к Выймовским хуторам.

Дорога, заросшая посередине травой, петляет по покрытым мелколесьем сопкам и ложбинкам, такая же, как и полвека тому назад… Вокруг нас все больше и больше белоствольных берез. «Березовка», догадываюсь я и, всматриваясь по сторонам, жду появления хуторов. Едем уже с полчаса, а кругом все те же молодые березки.

— Наверно, мы где-то не туда свернули, — высказываю я сомнение.

— Как это не туда? Да тут некуда и сворачивать-то, — недовольно отвергает саму возможность ошибки Валера. Правильно едем!

Начал накрапывать дождь.

Перед нами возникает широкая гравийная дорога, а за ней — река. Базаиха! Это она. Но куда же подевались хутора? И почему такими голыми стали берега реки? Где пихтач и черемуха, малинники и непролазные заросли смородины?

— Лес сплавляют, — замечает Валера знающе, — вот бережок-то и подстригло.

Вот оно что-о! Сотни тысяч бревен, сплавляемых из года в год молем, стерли с берегов все и вся.

Справа под косогором стоит ряд светлых цистерн. Склад горючего. Чуть поодаль, вниз по реке, показывается поселок. Новый просторный магазин. Отделение связи. Тут же, за мостом, столовая.

— Как называется поселок? — кричу я, высовываясь из дверцы, идущей навстречу женщине.

— Никакой это не поселок, — обижается она, — это Верх-Базайхский лесопункт.

Женщина объясняет, что за пригорком живет кто-то с Выймовских хуторов.

— Через горку, как перевалите, и все прямо, — наставляет она нас, — их изба самая что ни на есть крайняя об леву руку.

Поехали, стараясь не проглядеть ту избу «об леву руку». Прижавшись к опушке леса, стоял огороженный изгородью из редких разномастных жердин приземистый бревенчатый дом, покрытый дранкой, с пристроенной по-современному застекленной верандой. Около дома в кустах смородины — десятка два ульев. Пожилой седой мужчина прикрыл крышку одного из ульев и, откинув с лица сетку, повернулся к нам.

— Мартин, здравствуй, — я узнал среднего из братьев Луйбовых, наших соседей по хутору.

Посидели, поговорили. Вспомнили однокашников, друзей-товарищей. Вспомнили брата его, убитого колчаковцами, и младшего, Августа, нашего первого комсомольского вожака, погибшего в Великую Отечественную. Стало грустно. «Иных уж нет, а те — далече…»

— Не нашел я своего хутора, — пожаловался я, — и долинки-то той не нашел.

— Как не нашел? Если вы ехали через Верхне-Шалинское, то дорога идет как раз через тот лог, где хутора наши стояли.

— Стояли? Значит их уже нет?

— Нет… — вздохнул Мартин, — ни вашего, ни нашего. Только кедры остались, — улыбнулся он.

Я вспомнил, что он еще юношей притащил из тайги и посадил возле дома три кедра.

— А… ты можешь мне показать место нашего спросил я.

Вместе с Мартином мы проехали на то место, где некогда стоял наш хутор. Сейчас тут кругом густой березняк.

— Ну что? Не узнаешь? — спрашивает Мартин. — Пойдем покажу.

Спускаемся вниз. На дне лощинки протекает ручеек. Берега его поросли кустарником.

— Вот тут он стоял, ваш дом, — показывает рукой Мартин. Окруженный частоколом молодых березок, перед нами прямоугольник, заросший бурьяном. В середине его неглубокая яма. Тут был подпол. Чуть дальше еще два прямоугольника, там были стайки, а на самом берегу стояла баня. Вот и все.

Именно здесь он стоял, наш хутор. И исчез. Исчез, как будто его и не было. Как будто не корчевали здесь лес в течение четырех десятков лет дед и отец, очистив под пашню шесть-семь гектаров тайги.

Не стало Выймовских хуторов. Вместо них, вокруг той давнишней лесопилки, построенной Александром Соо с помощью артельщиков кустарно-промысловой артели «Идеал», встал лесопункт, где работают и живут впятеро больше людей, чем их было на тех хуторах.

Обратно ехали по новой широкой дороге, проложенной от лесопункта в направлении Красноярска, сократившей наш путь на добрую треть.

И вспомнил я тот одноэтажный деревянный Красноярск с шестьюдесятью тысячами жителей, каким он был тогда, в 1927 году. Вспомнил тротуары из лиственничных плах и красноватый глинозем на улицах, и плашкоуты с канатами на лодках… Вспомнил и засмеялся. Валера изумленно поднял брови и стрельнул в меня глазами. Вот, мол, странный дед, хохочет себе ни с того, ни с сего. Но мне было весело. Весело и радостно от увиденного недавно Дивногорска, от грохота падающей с плотины воды и стройных мачт электропередачи. Меня радовал сегодняшний Красноярск с его многоэтажными зданиями, тянувшимися на километры вдоль асфальтированных улиц, заводами и фабриками, парками и кинотеатрами, выросшими по обоим берегам Енисея.

С балкона гостиницы мне был виден речной порт, красавец мост, заменивший плашкоут с рядом лодок на канате, и я любовался величественной панорамой правобережья, заканчивающейся далеко на горизонте шапкой горы Такмак и грядой тающих в синей дымке сопок.

На фоне всего этого терялась и тускнела личная потеря дедовский хутор, переставший существовать.

Глава 2

Буду летчиком

В Ленинград

Тетя Альви, младшая сестра отца, вернулась из Красноярска с ошеломляющим сообщением: окружной комитет партии, его эстонская секция посылает нас с Вальтером в Ленинград на учебу. Учиться!

Дома у нас уже давно шли долгие споры по поводу нашей дальнейшей судьбы. Я закончил семилетку, Вальтер — шестой класс. Мать и тетя Мария полагали, что лучше и почетнее учителя должности нет. Отец считал, что самое верное — это работа агронома.

— Сельскохозяйственный техникум тут же, в Красноярске, и незачем тебе ехать куда-то, — выкладывал свои аргументы отец. — И домой наведаешься, и дядя Освальд помочь сможет.

Аделе и Альви{6} к тому времени уже учились в Ленинграде и, чем я страшно гордился перед сверстниками, являлись коммунистами. Альви была пока единственной, посвященной в мою давнюю и заветную мечту стать летчиком. Она выяснила, что в Ленинграде есть Военно-теоретическая школа ВВС РККА…

Правда, посылали нас отнюдь не в летную школу. Меня — в педагогический техникум, Вальтера, не имевшего семилетнего образования, — на рабфак. Это меня не смущало — главное, попасть в Ленинград. Педтехникум устраивал маму. Ее горячо поддерживали тети и дядя Александр. Весы судьбы склонялись явно в мою пользу, и отцу пришлось сдаться.

Решающим оказалось и сообщение, что окружком партии, направляя нас в Ленинград, предоставляет бесплатный проезд.

— Ну что ж, надо вам оформлять документы, — заявил отец, — сходите в сельсовет, возьмите справки. Потом придется съездить в Шало за удостоверением личности.

Вечером, когда, закончив все дела и отужинав, мы с Вальтером забрались на сеновал, снизу меня окликнула Альви:

— Эндель, спустись на минуточку.

— Слушай, что я тебе скажу, — прошептала она, — у Вальтераесть свидетельство о рождении, по нему ему выдадут в сельсовете справку для удостоверения. У тебя его нет, тебя и не крестили вовсе, а только записали в книгу в волости. Когда в сельсовете тебя будут спрашивать, ты скажи, что свидетельства нет и что ты родился в девятом году.

— Но я родился в десятом.

— Чудак-человек, в летную школу принимают не моложе восемнадцати лет. Понимаешь?

Секретарь сельсовета, молодой латыш Юлис Лусис, был в то утро не совсем «в себе». Единственный владелец трехрядной гармони в Выймовке был приглашаем на все свадьбы, крестины и другие деревенские события, не говоря уже о «вечерках» — танцевальных вечерах, на которые собиралась время от времени молодежь со всех окрестных деревень и которые без его гармони вообще бы не состоялись.

Витающий в помещении запах самогона и помятое хмурое лицо Юлиса свидетельствовали, что и эта ночь проведена с выпивкой и гармонью.

— Ну, вам что? — уставился он на нас покрасневшими глазами, когда мы, поздоровавшись, нерешительно остановились возле двери.

— Нам справки… мы уезжаем…

— Уезжаете? Куда же это?

— В Ленинград, — с нескрываемой гордостью заявил я.

— Учиться, — добавил Вальтер и положил на стол свидетельство о рождении.

Секретарь сельсовета, мельком взглянув на бумагу, извлек из ящика стола печать и письменные принадлежности.

— Когда родился?

— 15 сентября 1909 года.

Написав все, что полагалось, и полюбовавшись на справку некоторое время, отложил ее в сторону.

— Ну, а твоя фамилия Пуусепп? — поинтересовался он, приступая к следующей справке.

— Да, но пишется она по одной букве…

— По какой такой одной букве? — поднял Юлис на меня глаза. — Что ты мелешь?

— Ну да, по одной, одно «у» и одно «п», а вместо «е» —»э» оборотное…

— Чудесаа-а! — протянул он и спросил. — Кто же тебе это сказал?

— Учительница сказала, учительница русского языка.

— Раз учительница сказала, пусть так и будет, — секретарь решительно обмакнул перо в чернила и вывел на бумаге… жителю дер. Выймовское гр-ну Пусэп Энделю Карловичу, родившемуся.

— 1 мая 1909 года.

— Но ведь ты же ро… — открыл рот Вальтер, не посвященныйв мою тайну. — Я изо всех сил толкнул его ногой. Ойкнув отболи, Вальтер в свою очередь пихнул меня в грудь. Полы моего пиджака распахнулись, обнажив находившуюся во внутреннем кармане бутылку.

Мигом оживившись, не обращая никакого внимания на нашу потасовку, Юлис потребовал:

— А ну, давай сюда, что у тебя там такое, — и, выхватив у меня посудину, вытащил деревянную затычку и одним духом отпил добрую треть. Поставив затем бутылку на стол, вытер тыльной стороной ладони губы и продолжал писать. Дохнул на печать и приложил ее на обе справки. Потом посмотрел на бутылку и, чуть поколебавшись, отпил еще пару глотков.

— Эх! Уезжаете, — вздохнул он с откровенной завистью, — счастья вам, ребята.

Все! Обошлось. Вприпрыжку, не чувствуя под собой ног, помчался я домой. Первое препятствие на пути в летчики было устранено.

— Почему ты меня ударил? — догоняя меня, спросил Вальтер. Я посвятил и его в свою тайну. Неопределенно хмыкнув, Вальтер ничего не сказал. Был он довольно замкнутым. Рано потеряв родителей, он молча выполнял поручения взрослых. Учеба давалась ему с трудом, и теперь, отстав от меня на год и окончив шестой класс, так же молча, с безразличием собирался поступать на рабфак. Зимой он часами корпел над уроками, летом пас скот и редко-редко принимал участие в проказах и забавах, предпринимаемых нами с соседскими мальчишками. Оживлялся лишь на рыбалке, охотясь с острогой на хариусов.

В нашей большой семье не было сынков и пасынков. Мы с Вальтером росли вдвоем, и отношения взрослых к нам были во всем одинаковыми. Только тетя Мария, уже в годах старая дева, пожалуй, больше любила Вальтера.

Было еще совсем темно, когда мы с Вальтером, тетки Аделе и Альви и отец, уложив на телегу все свое добро, выехали со II мора.

Путь не близок — верст пятнадцать до большака или тракта, протянувшегося от Москвы до Иркутска, а по нему еще добрых полсотни верст через Большую Березовку, Духовичи, Баджею, (лфокино и Маганское до Красноярска. Наш добрый старый Серко, кривой на левый глаз, тащился шагом и лишь под гору, когда поз сам его подталкивал, семенил ленивой рысцой. Тогда мы пиятером взбирались на телегу и ехали до следующего подъема, пи котором Серко, останавливаясь, косил назад здоровым гла-юм, как будто просил сойти нас с воза.

Уже стемнело, когда мы добрались до крутого спуска к причалу плашкоута через Енисейскую протоку. На наше счастье, он 1тоял на этом берегу и уже грузился. С грохотом и визгом съезжали с кручи возы с сеном, дровами и прочей кладью. Одними из последних, задевая осями телеги соседей, втиснулись и мы.

Со скрипом и скрежетом, долго-долго преодолевая последние сажени, плашкоут причалил к левому берегу протоки. Выехав на чорогу, возчики, настегивая лошадей и обгоняя друг друга, скрылись в темноте. Нашему Серко такие скачки были не по годам, и он медленно плелся за едущими впереди нас высокими возами с сеном.

— Зачем они так гонят?

— Боятся не попасть на большой паром, время позднее, — ответил отец.

Время близилось к полуночи, но большой паром еще стоял у причала, ожидая пока с малого плашкоута не подъехали последние запоздалые подводы. Незаметно и бесшумно отошел он от причала Конного острова, вышел на стремнину Большого Енисея. Вдоль правого борта и под толстыми лиственничными плахами пастила зашумела вода.

На железнодорожном вокзале или, как тогда называли — на станции, несмотря на ночь, царило настоящее столпотворение. Больше всего толпилось людей у окошечка билетной кассы. Аделе с Альви мигом куда-то исчезли, наказав нам с Вальтером стоять на месте. Отец остался на улице. Стоять на месте оказалось не просто. Вокруг нас сновали сотни людей, тащившие с собой громадные свертки, мешки, чемоданы, ящики. Бесконечный поток людей носил и нас с собой то в одну сторону, то в другую. Несколько раз то мне, то Вальтеру пребольно наступали на ноги.

— Давай выйдем отсюда, — не выдержал я, когда кто-то стукнул меня ящиком по затылку.

Отец сидел на передке телеги и дымил цигаркой. Серко спокойно хрустел овсом в подвешенной к голове торбе.

— Приедете в Ленинград, напишите, как вы там, — как-то уж очень тихо заговорил отец. — Если будет очень трудно, поможем чем-нибудь…

Мы слушали и молчали. Я думал о том, как нас снаряжали в дорогу. Дома ели в основном картошку, то в пустом супе, забеленном молоком, то сваренную в мундире, макая в жидкий молочный соус. Свинина, соленая-пресоленая, покрывшаяся желтым осклизлым налетом, засоленная еще прошлой осенью, тратилась экономно: из двух-трех ломтиков, выжаренных до хруста, и вытопившегося из них жира готовился тот самый соус, служивший постоянной приправой к картошке. На неделе — картошка в мундире, по праздникам — очищенная, а в соусе ложечка сметаны…

Собрать нас в дорогу было нелегко. Мама тайком от отца сходила к Луйбовым, выпросила в долг, под осенний убой, копченый свиной окорок. Узнав об этом, отец рассвирепел:

— Попрошайничать ходите… Как нищие с протянутой рукой. И без мяса бы обошлись, невесть какие господа.

— А что мы положим им в дорогу? Ведь сколько временив пути. Один хлеб и сухари. — Мама заплакала.

Отец продолжал бушевать.

— В бутылку бы меньше смотрел, рубли и сохранились бы, — усмехнулась тетя Мария. — И ребятам бы на дорогу дали.

Мария пользовалась после смерти бабушки непререкаемым авторитетом. Вся деревня знала ее, немолодую уже, строгую к себе и другим, справедливую и прямую в суждениях, высказывающую даже самую горькую правду любому в глаза.

Все это вспомнилось теперь, когда я глядел на поникшие плечи отца, впервые показавшегося мне таким маленьким и жалким. К горлу подкатил комок. Я подошел к отцу и крепко его обнял.

— Ничего не надо, папа, мы справимся там, будем работать… Подошла Аделе. Один поезд уже ушел, а следующий будет только завтра.

Отец молча снял торбу с головы Серко.

— Поедем к Освальду, — проговорил он, затягивая супонь. Покрутив минут двадцать по пустынным ночным улицам, мы

подъехали к дощатым двустворчатым воротам. Альви соскочила с воза и, нажав на щеколду калитки, скрылась во дворе. Слезли и мы с Вальтером. Я прочитал на жестяном кружке, прибитом к углу двухэтажного бревенчатого дома: «Песочная, 32».

Тут жил дядя, брат моего отца.

Дней двадцать громыхал «максимка» по рельсам сибирской магистрали. В конце августа мы добрались до Ленинграда.

Тут наши пути с Вальтером разошлись. Он поступил на рабфак, и эстонско-финский педагогический техникум, находившийся на Первой линии Васильевского острова. Там же, в доме под номером 26, разместилось общежитие.

… Началась студенческая жизнь. Не очень легкая. Стипендия — тринадцать рублей. Из них — десять в студенческую столовую, где нас кормили завтраком и обедом. Ужин — что бог пошлет. Оставшиеся три рубля — плата за общежитие, покупка книг, тетрадей и прочего, без чего не может быть студента.

Учеба шла нормально. Никаких долгов по этой части у меня не водилось. Зачеты сдавались вовремя и на отметки жаловаться не приходилось.

Изредка я ходил в «Асторию». В те годы в номерах этой известной гостиницы были обычные квартиры. В одной из них жила тетя Альви. Муж ее, Вольдемар Кин, работал в Ленинградском губкоме партии. Как-то зимой, внимательно оглядывая мою довольно замызганную толстовку, Вольдемар спросил:

— А у тебя что-нибудь еще есть?

Мне пришлось признаться, что это — весь мой гардероб. Но я надеюсь заработать и купить себе костюм.

— Мы иногда сгружаем с платформ металлолом. За это хорошо платят. — Я с гордостью показал что-то около 11 рублей.

— Маловато, — улыбнулась тетка и, взглянув на мужа, спросила — может, добавим?

— Давай пойдем посмотрим, что есть подходящее.

Не откладывая дела в долгий ящик, поехали в магазин. У меня разбежались глаза: рядами висели добротные пиджачные пары и тройки различных расцветок. После нескольких примерок был выбран добротный костюм, и Вольдемар добавил к моим деньгам еще больше чем вдвое, — костюм стоил тридцать пять рублей!

Но радость моя оказалась недолговечной. Только раза два успел я щегольнуть в новом костюме, как костюм мой украли. Кто это сделал, мы не знали. Для вора это было нетрудно. Ни одна комната не запиралась, даже входная дверь в коридор была круглые сутки открыта.

Весной, когда наш курс должен был ехать на практику, в жизни моей произошел крутой поворот: вместе с однокурсником Юрием Мате мы подали заявление в Военно-теоретическую школу Военно-Воздушных Сил. Рекомендации для поступления дал нам Василеостровский райком комсомола.

К учебе в техникуме я относился серьезно, но быть педагогом не собирался. Мечта стать летчиком не оставляла меня ни на один день. И вот эта большая моя мечта близка к осуществлению.

Мы с Юрой были вызваны к директору техникума, и он долго говорил нам о долге, о благородном деле просвещения народа, о том, что учимся мы хорошо… Но мы настояли на своем.

Перед тем, как стало известно о результатах экзаменов и решении мандатной комиссии, мы сходили на Исаакий для того, чтобы самим определить свое самочувствие на высоте 113 метров. Выяснилось, что высота вещь серьезная. Добираясь по крутым лестницам на самую верхнюю площадку, я инстинктивно прижимался спиной к стене. Подходить к ограждению площадки было просто страшно. В наши сердца впервые вкрался червячок сомнения: а вдруг ничего не выйдет и летчиками нам быть не суждено!

Еще более крупным испытанием была поездка в Кронштадт. Наша рота осматривала линкор «Парижская Коммуна», нам показали подводные лодки, в том числе только что поднятую со дна моря английскую субмарину-55, потопленную в 1918 году красными моряками эскадренного миноносца «Азард».

Рота остановилась около высоченной трубы. Старшина предложил: «Кто желает залезть на трубу — два шага вперед». Не думая о последствиях этих опрометчивых шагов, я их сделал… оглянулся и оказался один впереди строя…

— Лезьте! — напутствовал меня старшина. Поначалу все шло нормально. Цепляясь руками и ногами за скобы, вбитые в наружную стену трубы, я быстро взобрался наверх. Перелез через перила на маленькую площадку, на самом верху трубы. И тут, — о ужас! — тут я заметил, что труба качается! Качается вместе со мной! Под сердце подкатил холодный комок. Я закрыл глаза.

— Курсант Пусэп, слезайте, — кричал снизу старшина. Я — ни с места.

— Слезайте же! Пора ехать обратно…

Я же стою как пригвожденный и не могу даже глаз открыть.

— Сынок, э-эй, сынок, — услышал я вдруг снизу незнакомый голос. Открыв глаза, увидел внизу рядом со старшиной деда, одетого в замызганную телогрейку и такую же шапку-ушанку.

— Ты спускайся во внутрь, она ведь холодная, — приложив ладони ко рту, кричал дед.

Поднявшись по скобам до самой макушки, я заглянул в внутрь трубы. В самом деле — там тоже скобы. Внизу зиял чернота. Глубина не ощущалась. Я начал спускаться.

Когда я, наконец, вылез через отверстие для очистки золы и снова встал перед старшиной, меня встретил дружный хохот всей роты. Мое новенькое обмундирование стало от сажи значительно темнее, чем ватная телогрейка и штаны деда.

Обратно в Ленинград шли на портовом буксире. На заливе было неспокойно. Через палубу то и дело перекатывались волны. Мы теснились у теплой трубы буксира. Настроение хуже некуда: как же я смогу летать, если боюсь высоты?

Годы курсантские

Начало нашей учебы было совсем не похоже на то, что и я, и многие другие ожидали… Мы ждали, что как только станем курсантами авиационной школы, нас на следующий же день повезут на аэродром. А там — начнутся полеты, полеты, полеты…

Первый «сюрприз» появился в лице парикмахера, в руках которого блестела машинка для стрижки под «ноль-ноль». Процедура эта была проведена еще в нашем штатском состоянии, перед тем, как мы на долгие годы расстались с толстовками, пиджаками, косоворотками, галстуками и прочими атрибутами одеяния штатского человека. Затем — баня, переодевание в защитную гимнастерку, такие же брюки и простые яловые сапоги. Уже на следующее утро после физзарядки и сытного завтрака мы поняли, что путь к штурвалу самолета лежит через ноги. «Раз, два — левой! Раз, два — левой! Шире шаг! Выше голову! Раз, два…» и так час за часом, день за днем.

Через недельку помкомвзвода счел, что наши ноги уже кое-что соображают, пора приниматься за руки. И вот тут-то у меня вновь появилась заковырка. Ноги вышагивали нормально, а вот руки… руки делали почему-то все наоборот. Я взмок от напряжения и страха перед тем, что на этом вся моя карьера летчика закончится. Вспотел и помкомвзвода. Битый час шагал я перед ним, а толку не было. Наконец, помкомвзвода не выдержал. Обругал меня, назвав почему-то киселем…

Кто со мной только ни бился: командир отделения, помкомвзвода, старшина роты. Наконец «слава» обо мне дошла до самого командира роты. А так как обучение одиночного бойца в реестре его служебных обязанностей не значилось, то он приказал курсовому командиру — тучноватому добродушному украинцу «лично проследить и принять необходимые меры».

Было прослежено, были приняты меры, а мои проклятые руки не давались никак… Шагаю в строю — все в порядке. Как только остаюсь один на один с командиром, руки делают все, только не то, что надо… Всем это надоело. Меня оставили в покое, и вдруг неожиданно я обнаружил, что делаю все правильно…

Примерно через месяц после начала занятий казарму посетил командир роты. До этого мы его еще не видели. Перед его приходом старшина роты лично проверял все тумбочки: зубная щетка, бритва, мыльница — на верхней полке слева, книжка из библиотеки — там же, но справа, принадлежности для чистки винтовки и сапожная щетка — внизу. Беда, если эти важные атрибуты курсантской жизни оказались перепутанными.

— Рота — смирррно! — послышался тонкий голос дневального. — Товарищ командир роты! Рота занимается подготовкой к занятиям. По списку 120 человек. В расходе трое. За время моего дежурства в роте происшествий не случилось. Докладывает дневальный по третьей роте Военно-теоретической школы Военно-Воздушных Сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии курсант Мате.

— Вольно! — На голубых петлицах гимнастерки командира роты блестела «шпала», красный эмалированный прямоугольничек. По рангам того времени это означало «К-7» — седьмая категория.

— Построить роту! — приказал командир.

— Становись! — рявкнул сочный баритон старшины.

— Равняйс-с-сь!

— Второй взвод — осади назад!

Второй взвод был как раз наш. Помкомвзвода, стоявший в строю на правом фланге, держал голову вправо, а левой вытянутой рукой похлопывал по животу самого высокого из нас, Бурдияна из Бендеры. Рука помкомвзвода, поднятая до уровня плеча, была как раз на животе великана. Это выглядело так смешно, что взвод засмеялся.

— Отставить смех! — рявкнул старшина.

— Смиррр-но-о! Равнение на середину! — и старшина, четко печатая шаг, отдал рапорт командиру роты.

Мы уже научились к тому времени «есть начальство глазами». Командир роты начал с правого фланга обход строя. Время от времени он запускал два пальца под ремень. Если замечал, что ремень затянут слабо, брался за пряжку и, повернув ее на несколько оборотов, многозначительно вскидывал глаза на стоявшего рядом старшину. Значение этого пряжковерчения и взглядов мы узнали лишь вечером. Каждый оборот пряжки слабозатянутого ремня означал взыскание — наряд вне очереди. Два оборота — два наряда, три — нарядов тоже три… До моего ремня пальцы командира не дошли, ибо я стоял во второй шеренге. Когда он уже прошел и занялся третьим взводом, я потихоньку проделал эту процедуру сам. К моему ужасу пряжка ремня повернулась четыре раза!

Командира роты мы видели очень редко. А если он и появлялся, то результатом этого были наряды, весьма щедро раздаваемые то за пятно на носке начищенного до зеркального блеска сапога, то за слабо затянутый ремень, отлетевшую пуговицу или хаос на полках тумбочки.

Начались регулярные занятия в классах. Изучение теории полета — по Пышнову, самолеты, моторы, оружие — пока лишь теоретически, винтовка и наган — практически. Каждый день — двадцатиминутная утренняя зарядка. Два-три раза в неделю спорт: прыжки через «коня» и «козла», турник, бег, прыжки в длину и в высоту. Самым увлекательным было катание на ренском колесе, но это случалось редко и помалу — не хватало колес. Изредка водили нас строем в бассейн.

В одно из посещений бассейна не повезло старшине Загодарчуку. В тот день нас должны были познакомить с прыжками в воду. С земли девятиметровая вышка казалась не очень высокой. Сверху, однако, впечатление было совершенно иное. Несколько курсантов поднялись наверх, но… никто не решался прыгнуть. Тогда старшина взялся собственным примером подбодрить колебавшихся. Он бодро полез наверх, прошел на конец доски и, раскинув ласточкой руки, полетел вниз. Что-то он сделал не так, как надо… Раздался громкий всплеск, и старшина шлепнулся почти плашмя с девятиметровой высоты… Выходить из воды ему пришлось с помощью нескольких курсантов, которые нырнули за ним, не дожидаясь его появления на поверхности. Прошло довольно много дней, когда Загодарчук снова появился перед строем роты.

Осенью поползли слухи, источником которых был всезнающий «курсантский вестник», что нас переведут куда-то на юг. Наконец, нам перед строем зачитали приказ: такие-то и такие взводы нашей и ряда других рот переводятся в город Вольск, на Волге, в авиационную школу летчиков и авиатехников. Вольск так Вольск. Главное — школа также летная. Один из наших курсантов, Павел Ищенко, родом из Одессы, и как всякий одессит, шутник и балагур, серьезным тоном заявил, что Вольск хотя и не Одесса-мама, но за мачеху вполне сойдет…

В Вольске мы впервые своими руками взялись за самолет. На одной из утренних поверок командир роты Олев сообщил нам, что на железнодорожную станцию прибыли платформы с самолетами. А так как для перевозки на аэродром транспортных средств нет, самолеты решено доставить в школу своими силами…

После завтрака роту построили, и под командой самого командира роты мы зашагали на станцию. Самолеты были в разобранном виде. Нам поручили доставить на руках их плоскости.

Намучились мы изрядно. Нести пришлось километра полтора с гаком. Плоскости широкие, а дорога узкая, шагать приходилось прямо по снегу… С фюзеляжами было проще. Хвост водрузили на сани, а пара лошадей, запряженных цугом, довольно легко тащила его по дороге.

Нам довелось и собирать эти самолеты. Правда, участвовали мы в сборке только в виде, так сказать, «подсобной силы», поддерживали детали, пока техники и механики под руководством инженера устанавливали их на место. Но все-таки мы собирали…

И вскоре начались ознакомительные полеты. Узнав об этом, многие провели бессонную ночь. Я со страхом вспоминал свои ленинградские неудачи с Исаакиевским собором и трубой в Кронштадте. Вдруг первый полет будет для меня последним…

На поле три самолета. К каждому из них направляется взвод курсантов. Летчики сидят в кабинах, техники, передавая из рук в руки ведра с горячей водой, заливают ее через воронки в радиаторы. Вода льется тонкими струйками в снег.

— Закрой кран, — посоветовал технику, подведя нас к «нашему» самолету, старшина.

— Много ты понимаешь, — усмехается техник, — н-адо будет — закроем.

Вода льется еще минут десять. Затем мы начали руками крутить пропеллер. С трудом провернули несколько раз. Подходит техник, рукой отодвигает нас. Взявшись левой рукой за кончик лопасти, техник протягивает правую мотористу. Тот, в свою очередь, сцепляет свободную руку с рукой другого моториста.

— Контакт! — неожиданно вскрикивает техник, и все троес силой делают шаг в сторону.

— Есть контакт! — отвечает летчик. Что-то жужжит в самолете. Пропеллер качается и замирает. Вся процедура повторяется снова и снова.

— Контакт!

— Есть контакт!

— Выключено…

— Контакт!

— Есть контакт…

Холодно. Мы постукиваем каблуком о каблук. Наконец, мотор нашего самолета вздрагивает, выбрасывает клуб черного дыма и пропеллер начинает быстро вращаться.

Мне и другому курсанту, помнится, его фамилия была Лончинский, поручается проведение самолета до старта. Один из нас подходит к левой, другой — к правой консоли. Летчик дает полный газ, чуть-чуть приподымается от снега стальной костыль, а лыжи ни с места.

— Нужно покачать, — знаками показывает нам летчик. Нажимая на концы крыльев, мы с Лончинским старательно качаем. Вдруг крылья вырываются из рук и я оказываюсь носом в снегу. Отряхиваюсь, вижу, что и Лончинского постигла та же участь.

На первый полет летчик взял с собой техника. Сделав круг, самолет сел. Нам с Лончинским полагалось его встретить и помочь развернуться, чтобы он снова мог вырулить на старт. Следующим полетел Лончинский. Сердце мое упало — подходила моя очередь…

И вот летчик манит меня пальцем… С замирающим сердцем я лезу в самолет. Непослушными пальцами долго-долго застегиваю привязные ремни. Летчик не выдерживает:

— Что вы там копаетесь?

Кричу, что я готов. Летчик поднимает руку, стартер взмахивает черным флагом, и мы трогаемся. Самолет несколько раз встряхивает и раньше, чем я успеваю понять, что мы уже летим, горизонт проваливается вниз, и я вижу впереди только голубое небо. Внизу проносятся сады… Мне совсем не страшно. И хотя полет продолжается минут десять, я не успел заметить, как все кончилось. Шуршит снег, и самолет останавливается.

Не спеша вылезаю из кабины, важно шагаю к ожидающим своей очереди курсантам.

— Ну как? Страшно? Что ты чувствовал? — сыплются вопросы.

— Здорово!

Я торжественно передаю летный шлем и очки следующему. Сердце колотится уже не от страха. Я убедился, что полет на самолете это совсем не то, что чувствуешь, глядя вниз с башни Исаакия или вершины заводской трубы.

Быстро промелькнули месяцы учебы. Вместе с теоретическими занятиями курсанты-летчики совершали рулежку на учебных самолетах «Авро-504 К» (позднее эти машины, построенные у нас в стране, стали называться У-1). Чтобы кто-нибудь из курсантов нечаянно не взлетел, у самолетов была с крыльев содрана полотняная обшивка. Моторы «РОН» не могли работать на малых оборотах. Чтобы получить необходимую малую тягу, нам приходилось все время «контачить», т. е. время от времени выключать зажигание кнопкой на ручке управления.

Сперва потихоньку, со скоростью человеческого шага, затем побыстрей, но пока с опущенным хвостом, рулили самолеты. Нужно было возможно точнее выдержать прямую. Когда прямая более или менее получалась, в переднюю кабину усаживался инструктор и показывал рулежку с поднятым хвостом. Это был уже элемент взлета. Поднять хвост следовало в точно определенное положение, ни больше, ни меньше. Сделать это оказалось нетрудно, если самолет двигался против ветра. А вот по ветру было куда сложней. Самолет прыгал как козел, не слушался рулей, бросался то вправо, то влево. Поле кончалось, а я все не мог заставить его бежать по прямой.

К весне теоретическая программа подошла к концу. Был зачитан приказ об окончании нами Вольской школы и о переводе курсантов-летчиков уже в настоящие летные школы. Большинство из нас направлялось в 3-ю им. Ворошилова Оренбургскую военную школу летчиков и летчиков-наблюдателей.

Я полетел сам

Лето 1929 года выдалось в Оренбурге необычайно жарким. Еще не закончился июнь, а трава в степи уже пожелтела. Тучи пыли висели над аэродромом: шли практические занятия по самолетовождению. В других группах курсанты уже несколько дней летали самостоятельно. Инструкторов, ранее летавших с курсантами, заменяли теперь восьмидесятикилограммовые мешки с песком, чтобы не нарушился центр тяжести самолета.

В нашей группе самостоятельных полетов пока не разрешали. У меня, например, никак не давалась посадка на «три точки». Все остальные элементы полета: взлет, развороты, виражи, петли, штопор, расчет на посадку — шли нормально, а вот приземление — все время на колеса, только на «две точки». Получалось, как с теми руками в первые месяцы моей военной службы. Плавно подводил самолет к земле, выравнивал… Тут бы потянуть, не торопясь, ручку управления «на себя» и посадить как требовалось… АН нет! Боязнь отойти от земли, «взмыть», потерять скорость и упасть преодолевала строгие указания и требования инструктора, и… каждый раз самолет мягко касался земли только колесами.

— Опять хвост трубой, — ворчал инструктор.

В это утро наш инструктор Быстров, вырулив на старт, поставил самолет на самый левый фланг и остановил мотор.

— Курсант Пусэп, ко мне, — скомандовал он, вылезая из кабины.

Подбежав к нему, я вытянулся.

— Что же мне с вами делать? — начал инструктор, снимая шлем и протирая кусочком замши очки. — Ведь рано или поздно вы разобьете мне самолет…

Его прервал подбежавший техник:

— Командир эскадрильи идет.

— Смир-рно-о! — рявкнул на весь аэродром Быстров, повернувшись навстречу подходившему начальству:

Товарищ командир эскадрильи, группа курсантов инструктора Быстрова занимается предполетной подготовкой.

— Вольно, — комэск, взяв Быстрова под локоть, повел его от самолета… Не прячась в тень, я ожидал, что мне скажет инструктор.

Однако на инструкторское сиденье сел комэск. Мне приказали взобраться на заднее место самолета. Я застегнул ремни, надел шлем с резиновым «ухом» и, присоединив к уху шланг, услышал:

— Запускайте мотор. Полет по кругу.

— Есть запустить мотор! Есть полет по кругу!

Выдержав весь уже знакомый мне ритуал запуска мотора и выруливания на старт, я дал полный газ, как учил инструктор. Плавно и постепенно увеличивая обороты, самолет, качаясь на неровностях почвы, побежал вперед. Оторвавшись от земли, я выдержал его над аэродромом до скорости набора. Только-только успел установить нормальную скорость для набора высоты, как комэск резко убрал газ. Мне пришлось перейти на планирование.

— Садитесь! — услышал я команду.

— Есть садиться!

Я мягко приземлил самолет на… колеса.

— Взлетайте!

Я взлетел. Через минуту-другую все повторилось: снова убрал комэск обороты мотора, снова планирование, снова посадка (и опять «хвост трубой»), снова взлет… и так бессчетное количество раз. Пот лил с меня в три ручья. Проклятые «три точки» никак не получались.

После очередного взлета, когда я успел набрать метров двести высоты, я услышал спокойный голос комэска:

— Почему не делаете первый разворот?

Вот тебе раз! А я ждал очередной посадки и совсем забыл, что первый разворот полагается сделать на высоте в 150 метров.

Сделал разворот. По команде комэска еще один и… все началось сначала: взлет, посадка, взлет, посадка…

— Входите в круг и садитесь, — в очередной раз приказалкомэск. Выполнив положенный разворот, я произвел посадку…к собственному удивлению на три точки!

— Выключить мотор!

Командир эскадрильи спустился на землю и отошел вместе с ожидающим инструктором в сторону.

Спустился на землю и я. Меня окружили курсанты:

— Ну как? Ну что?

Что я мог им ответить? Посадка один раз получилась, но только один раз. Что скажет комэск? Вдруг признает меня непригодным к летной работе?

Не подходя к самолету, командир эскадрильи что-то рассказывал инструктору, и они оба смеялись… Мне же было не до смеха.

Наконец командир направился к ангарам. Инструктор вернулся к самолету.

— Курсант Кондратьев, приготовьтесь к полету, приказал он, садясь в самолет. — Следующий — Казаков.

Сделав два-три полета по кругу, инструктор остановил мотор.

— Привязать мешок, — приказал он мотористу и, снимаяшлем, обратился ко мне:

— Курсант Пусэп, — я вытянулся. — Сейчас полетите вы, сделаете два полета по кругу. Мотор перед посадкой выключить.

Указание «мотор перед посадкой выключить» было для того времени весьма существенным: ротативные моторы РОН-90 не держали малых оборотов. Чтобы их снизить на посадке, надо было выключить зажигание и тотчас включить его вновь и так несколько раз, не допуская притом полной остановки мотора. А это отвлекало внимание от главного — процесса посадки. Поэтому, выпуская курсанта в первый самостоятельный полет, обычно строго-настрого запрещали «контачить» мотор.

— Есть сделать два полета по кругу, на посадке мотор выключить! — повторил я. И голос мой дрожал. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Наконец-то я полетел сам! Один… Аккуратно выполнил на положенной высоте развороты, построил правильно «коробочку» вокруг аэродрома и зашел на посадку.

Все получилась нормально. И посадка была «на три точки». Получилась посадка и вторично.

— Молодец! Поздравляю, — и первый раз за все время Быстрое крепко пожал мне руку.

Еще десяток полетов, и я стал чувствовать себя в полете и на1 посадке совершенно свободно, и как будто сам по себе стал Послушным мне самолет. Научились самостоятельно летать и садиться и все другие курсанты группы.

Наконец, в январе 1931 года курс практической летной подготовки также закончился. Я получил звание военного летчика, назначение на инструкторскую работу в нашей же, Оренбургской, школе и… впервые в жизни настоящий отпуск.

… Облачившись в темно-синий френч, на воротнике которого красовались голубые петлицы с блестящими птичками и кубиками и. ч красной эмали, я поехал на родину, в Сибирь. Очень хотелось побывать дома, на Выймовских хуторах, и особенно в Островках, г, пашей школе. Лежа на средней полке жесткого вагона, я перебрал в памяти картинки последнего школьного года.

… Последний день перед выпускным вечером. Вынесены парты II вместо них установлен ряд длинных скамеек. Под потолком — гирлянды из цветной бумаги. Прибывают гости. Одним из первых впорхнула стайка девушек, разодетых в цветастые платья, с множеством звенящих монет на груди. Я вынес гармонику и сыграл. Девушки стали танцевать. В дверях появилась она в белом воздушном платье…

…Подъезжая к Камарчаге, я твердо решаю, что поеду сперва и Островки, а уж потом — к родителям.

Как всегда, на станции много подвод. Поторговавшись немного, нанимаю одну из них до Островков. Стоит январь. В тонкой шинели и хромовых сапожках я начинаю быстро зябнуть. Чтобы согреться, больше бегу за санями, чем еду в них. В Шало, не опросив моего согласия, возчик сворачивает к чайной. Я не протестую — промерз основательно.

Пока мы чаевали, солнце опустилось вниз. Немного потеплело. Перестали скрипеть полозья саней, и лошадь побежала веселей. Когда мы подъезжали к Листвяжному, через наши головы пролетело несколько больших черных птиц.

— Косачи, — махнул кнутовищем возница.

Один из них, лирохвостый красавец, уселся неподалеку на вершине голой березы.

— Стрельнуть хочешь? — спросил возница, заметив, что я расстегиваю кобуру нагана. — Не попадешь, дробью надо.

Возница оказался прав. Я промахнулся.

К Островкам подъехали в темноте. В ясном чистом небе сверкали мириады звезд. Расплатившись с возницей, я решил сперва навестить чету Томингасов. Вошел в знакомый темный и холодный коридор, поставил чемоданчик на пол и постучался. Войти без стука, как когда-то, я уже не мог.

— Войдите, — послышался через закрытые двери чужой голос.

Школой заведовал уже не Томингас: его перевели на другое место. Я взялся за ручку двери.

— Куда спешите? Успеете еще нацеловаться, — как ушатом холодной воды окатила меня хозяйка. Я растерянно смотрел на ее открытые в недоброй усмешке губы и готов был провалиться сквозь землю.

Откуда могла она знать, куда я пойду? Кто мог ей сказать, к кому я собрался идти?

Женщина, улыбаясь, многозначительно добавила:

— Она зря времени не теряет… Скучать ей некогда.

Мне стало жарко. О ком она говорит, эта гадкая баба'? Она же бесстыдно врет. Я опрометью бросился вон. Забыв чемодан, пробежал через темный коридор, выскочил в морозную ночь. В ушах звучали слова женщины.

Без труда нашел знакомую тропинку. Перешагивая через полусгнивший валежник, понемногу успокоился. «Мало ли что может сболтнуть баба, если мир ее ограничивает замочная скважина, — думал я на ходу. — И какое право имею я считать, что кто-то не должен с другими дружить, не должен веселиться, шутить, никому не улыбаться?».

Но успокоения не было. Погасло то радостное возбуждение, которое царило во мне еще совсем недавно…

Мои отпускные недели пролетели незаметно. Обрядившись в рабочую робу, я заменял своих стариков то на возке сена, то в поездках по дрова или на мельницу. Молодежи на хуторах осталось мало. Мой двоюродный брат Вальтер продолжал жить в Ленинграде и тоже, как и я, «подался в летчики»: закончив рабфак, учился в Ленинградском авиаинституте ГВФ. Везде, где собирались в те дни мужики, разговор шел об одном: о колхозах и о коллективизации. Трудно давался хуторянину-единоличнику отказ от привычного, от права распоряжаться всем тем, пусть малым, что он приобрел за долгие десятилетия тяжким трудом.

Коммуна в Выймовке распалась. Люди ушли кто в совхоз, кто на лесоразработки. Вскоре после моего отъезда покинули Выймовские хутора и мои родители. Вступив в колхоз в деревне Островки, отец стал работать счетоводом, мать — дояркой.

Мертвая петля

До начала тридцатых годов, хотя страна уже приступила к строительству Большого Воздушного Флота и наши конструкторы успешно создавали оригинальные современные летательные аппараты, в летных школах еще преобладали самолеты иностранного происхождения. Наша школа пользовалась в основном аэропланами Авро-504К с мотором РОН и ДН-9 с мотором Либерти. И ангарах стояло и несколько истребителей — «Фоккеры Д-ХI», «Мартинсайды» и «Ньюпоры».

Зимой 1933 года на наш аэродром привезли упакованный в громадный ящик новый советский истребитель И-3 конструкции Поликарпова. Естественно, что появление нового, притом отечественного, самолета вызвало среди летчиков-инструкторов большое оживление: кто же этот счастливчик, кому будет поручено на нем летать?

Пару дней спустя, когда я занимался со своей группой наземной подготовкой, к нам подбежал посыльный:

— Инструктор Пусэп — к командиру эскадрильи!

Оставив курсантов на попечение авиатехника Аркадия Кожина, я поспешил в штаб.

Командиром эскадрильи был Александр Трубников, человек нервный и вспыльчивый, но отличнейший летчик. Летал он лучше любого из нас. Его пилотажем любовались и инструкторы, и курсанты. Как он садился, было любо смотреть: впритирочку к «Т» (посадочному знаку), всегда на «три точки».

Комэск разбирал какие-то бумаги.

— Садитесь, — сухо ответил он на мой рапорт.

— Примите И-3, изучите его, инструкция у инженера эскадрильи. Ему же сдадите зачеты. Срок — неделя.

— А… как же с курсантами? Буду обучать их дальше?

— Все останется как было. Закончите программу на Р-первом, будете тренировать их на истребителе. Все. Можете идти.

Обратно летел как на крыльях. Неделя, установленная командиром для изучения материальной части, мне и не понадобилась. Уже через два дня сдал зачет инженеру эскадрильи, тот доложил командиру, и мне разрешили начать тренировку на И-3.

…Летом жили мы вместе с курсантами прямо на аэродроме, в палатках. По субботним вечерам уезжали на грузовиках в город, в воскресенье приезжали обратно. Зимой мы переселялись на квартиры, расположенные в городе. Дорогу на аэродром так заметало снегом, что ездить можно было лишь на лошадях. Но так как школа рысаков не имела, нам приходилось ежедневно шагать по сугробам четыре километра утром и столько же вечером.

В кожаном, подбитом мехом пальто, в фетровых сапогах, вязаном шерстяном подшлемнике, шлеме на беличьем меху с громадными очками выступали мы каждое утро, еще затемно, из города. Метель, не метель, а на аэродром идти надо. Тридцать пять — сорок градусов ниже нуля для Оренбурга не новость.

Шагали молча. У ворот молча показывали часовому запрятанные за целлулоид планшета пропуска и шли к ангарам.

Курсанты выводили из ангаров самолеты. Техники пропускали через радиатор по нескольку ведер горячей воды, закрывали нижние краники, и начиналась процедура запуска мотора. Тогда это была довольно трудоемкая операция. Винт проворачивался несколько раз руками. Затем его ставили в горизонтальное положение. На одну лопасть одевался похожий на рукавицу кожаный мешок, прикрепленный к толстому резиновому шнуру — амортизатору.

— Внимание, к запуску!

— Есть к запуску!

Человека четыре натягивают амортизатор, моторист поддерживает рукой винт, и когда шнур натягивается до предела, отпускает винт. При удаче мотор запускается с первого-второго раза. Но чаще эта процедура повторяется бесконечное множество раз. Однако в нашей школе уже появилась новинка — автомашина-стартер. Подъехав к самолету, шофер сцеплял специальный с осью винта, включал свой двигатель и крутил пропеллер до те? пор, пока мотор самолета не запускался.

Моим заданием на новом истребителе в тот раз был пилотаж: боевые развороты, одинарные и двойные бочки, пара, иммельманов и под конец — «петли Нестерова», которые в те годы имели весьма мрачное название — «мертвые петли». Спуск — спиралью, расчет на посадку со скольжением и, конечно, сама посадка на три точки рядом с «Т».

С помощью механика я проверил исправность лямок парашюта: они только становились постоянным спутником летчика, затем залез в кабину, застегнул ремни, подвигал рулем и элеронами, опробовал мотор. Все было в лучшем виде, и я поднял большой палец. Кожин и механик удовлетворенно усмехнулись: знай, мол, наших!

Оставляя за хвостом тучи снежной пыли, истребитель пошел на взлет. Кабина была открытой, только узенький козырек защищал лицо от ветра. Сделав над аэродромом большой круг с набором высоты, я увидел, что мне навстречу стремительно несутся серые скопления туч. «Опять пропал летный день», — мелькнула досадная мысль. Высотомер показывал расстояние до земли 700 метров. А по заданию пилотаж должен был выполняться на 800… «Ничего, — решил я, — хватит и семисот».

Полетное задание я выполнил благополучно, оставались лишь «петли». Добавляя обороты мотору, поглядываю на указатель скорости: 200… 210… 220… 230 — хватит! Мягко потянув ручку на себя, начал ввод в «петлю». Горизонт провалился вниз, исчез с глаз. Истребитель встал на дыбы и… тут же оказался в облаках. Потянув ручку до отказа, ждал, когда снова покажется земля. Но она почему-то не появлялась. Секунды тянутся долго. Перед глазами по-прежнему все серо. Свист ветра в растяжках заставляет взглянуть на скорость… Но разглядеть приборы почему-то не могу. Смахнув очки, ветер тотчас их уносит, я с ужасом вижу, что самолет пикирует отвесно вниз, стрелка указателя скорости дрожит где-то около четырехсот…

«Ну, все», — мелькает мысль, и я инстинктивно тяну ручку изо всех сил на себя. Не заметил, когда она отошла. Истребитель, к моему облегчению, послушно начинает поднимать нос… Нагрузка увеличивается, и я на миг теряю сознание. Прихожу в себя, когда самолет уже снова в горизонтальном полете. Однако высота так мала, что четко различаю внизу испуганные лица возчиков, с трудом удерживающих перепуганных лошадей, запряженных в возы с сеном.

Сделав круг над аэродромом, сажаю самолет по всем правилам. На старте бушует командир эскадрильи.

— Безобразие! Хулиганство! На десять суток под арест!

К ангарам, куда я подруливаю, бежит Саша Радченко, мой командир звена.

— Это еще что за выкрутасы! — кричит он еще издали. — Ты что, гробануться захотел? Ведь осталось-то на волосок…Видел же, что облаками затянуло и высоты мало, значит — прекращай выполнение задания и домой!

Я стою молча, вытянув руки по швам. Радченко, схватив с земли горсть снега, начинает энергично тереть мне щеки.

— Ну, вот, — говорит он уже спокойней, — еще и лицо обморозил. Давай три сам. Крепче натирай, а то пойдут волдыри. И — марш под арест. На десять суток…

Я удивленно выпрямляюсь.

— За что же? Ведь я не нарочно…

Радченко, в свою очередь, удивленно смотрит на меня.

— Как не нарочно? Доложите. — Он переходит на официальный тон. Запинаясь, я докладываю все подробности своего злополучного полета. Радченко всегда внимателен и доброжелателен к своим подчиненным. До сих пор у него не было никаких оснований быть недовольным мною.

Выслушав меня и помолчав немного, он говорит:

— Иди в санчасть, а то того и гляди кожа слезет. Там и жди. Я потом скажу, как и что…

Через полчаса в санчасть прибежал курсант из моей группы и передал, что на сегодня никаких заданий больше не будет и мне можно идти домой.

С обвязанным бинтами лицом я зашагал по направлению к городу.

Все хорошо, что хорошо кончается. Настроение мое вновь на высоте. Но в воздухе надо быть более осмотрительным.

Нет худа без добра

Еще только начинает светать, точно в три ноль-ноль играет труба. Сон так сладок. Глаза никак не хотят открываться. Поспать бы еще, ну хотя немножечко! Однако ничего не попишешь, надо подыматься. Пару минут на уборку постели, четверть часа приседаний, наклонов, шага и бега, а затем быстренько бриться-мыться к длинному оцинкованному корыту, над которым нависло два десятка носиков такого же длиннющего умывальника. Бегом обратно в палатку, не успеешь еще натянуть кожанку-реглан, как уже снова звучит труба: строиться!

Адъютант отряда уже на месте — стройный, подтянутый, гладко выбритый и надушенный. Кажется, что как только мы уйдем на полеты, он преспокойным образом сложит свои аккуратно выутюженные бриджи, смахнет пылинки с начищенных до блеска сапог и снова — пока еще прохладно — завалится спать.

— Становись! командует адъютант. Раав-ня-я-йсь! Смир-р-р-но-о! — и, четко повернувшись на каблуке, спешит навстречу медленно приближающемуся командиру отряда Девятову. Приняв рапорт, Девятое дает команду:

— Вольно. Командиры звеньев — ко мне!

Четверо командиров строевым шагом подходят к Девятову и по очереди рапортуют о состоянии своих звеньев. Следует новая команда и в общем строю направляемся в столовую. Времени для завтрака в обрез. Мы не снимаем даже регланов. После завтрака — к ангарам, где уже, выстроенные в длинный ряд, стоят учебные самолеты. Перед каждым — группа курсантов с авиатехником или авиамехаником, который докладывает подошедшему инструктору о состоянии людей и материальной части. К этому времени прибывает и командир эскадрильи Трубников. Коренастый, небольшого роста, с живыми голубыми глазами, Трубников не держится особняком. Он охотно проводит время с нами, молодыми, еще не оперившимися инструкторами, и незаметно, то с помощью рассказа о прошлом, а то и анекдота, воспитывает нас, не упуская ни одного даже малейшего нарушения. Мы любили и уважали своего комэска.

Так проходят дни, недели, месяцы. Группа за группой, выпуск за выпуском готовим мы в Оренбургской школе летчиков и лотнабов — кадры для ВВС. Темпы работы таковы, что мы подчас забываем об очередных ежегодных отпусках…

В одну из послеобеденных смен командир отряда приказывает ноем рулить на старт строем пеленга. Сам он — ведущий, мы псе — длинной цепочкой вслед за ним. Пыль стоит столбом. Когда техник, сидящий во второй кабине ведущего самолета, поднимает левую руку — мы строимся в левый пеленг, когда правую — в правый. Я никак не могу понять, зачем нужны эти наземные перестроения. В цепочке мой самолет последний, и пыль от всех впереди рулящих не позволяет ничего ни видеть, ни даже дышать. После второго или третьего перестроения я совсем обессилел и, боясь отрубить в клубах пыли хвост впереди идущему, остановился. Ко мне подбежал техник с приказанием: «продолжать рулить». Я рассердился и, забыв дисциплину, выскочил из самолета и помчался напрямик по аэродрому. Как оказался дома, и сам не знаю. Взвинченный, обессиленный, я завалился на койку и заснул.

Утром меня разбудил посыльный:

— Немедленно явиться к начальнику штаба школы.

Ну, будет мне теперь баня. Натворил я дел…

Зайдя в кабинет начальника штаба, я с удивлением обнаружил, что за столом сидит совсем другой человек: с кудрявой бородкой, ясным взглядом серых глаз, светящихся из-под высокого лба, командир высокого ранга — на красных петлицах его воротника четыре ромба! Начальник штаба школы стоит сбоку от стола.

— Присаживайтесь, — сказал сидящий за столом, когда я, стоя навытяжку, доложил о себе. Я снял пилотку и сел.

— Давно в школе? Когда закончили?

— В декабре 1930 года, товарищ начальник.

— Когда были в отпуске последний раз?

— После окончания школы, в начале 1931 года.

— В начале 1931 года? А вы не ошиблись?

— Никак нет, в начале 31-го. Зимой ездил к родителям.

— Не может быть… товарищ Сперанский, — обратился он к начальнику штаба, — распорядитесь, чтобы принесли книгу отпусков начсостава.

Требуемую книгу немедленно принесли. Ни в 1931, ни в 1932, ни в 1933 году моя фамилия там не значилась.

— Но в 1931 году, как он сказал, отпуск у него был. Почему нет записи?

— Эта запись не здесь, тогда он получил отпуск как выпускник, — ответил начальник штаба.

— Так, так…

Наступила тишина. Я со страхом ожидал, когда же начнется разбор моего проступка, который, как я и сам прекрасно понимал, не мог остаться безнаказанным.

— Ну, хорошо, товарищ инструктор, — сказал, наконец, после долгого раздумья, сидящий за столом. — Можете быть свободны. Идите домой, отдыхайте, а там видно будет.

Отдав честь и повернувшись «налево кругом», я вышел в приемную, ничего не понимая. «Наверное, теперь конец… уволят…»

— Ну, как там? — я не сразу расслышал голос адъютанта. Я пожал плечами.

— А знаешь, кто там сидит?

— Не знаю.

— Неужели никогда портрета не видел? — адъютант снизилголос до шепота. — Это сам начальник Политуправления РККА товарищ Гамарник…

К вечеру вновь появился посыльный: явиться к начальнику санчасти Кноху.

Усадив меня у стола, черноволосый, коренастый доктор Кнох, улыбнувшись, сказал:

— Слышал, слышал… Ну, как же вы там психанули? Нехорошо! Отдохнуть вам надо. Пошлем вас в Сочи. В каких санаториях вы уже бывали?

Я еще никогда не бывал ни в каких санаториях. Доктор поднял трубку телефона и набрал номер.

— Семен Матвеевич, куда у нас есть путевки на третий квартал? Нет, нет, не подходит… А получше? Есть? Ага! Это, пожалуй, годится… — Кнох повесил трубку и встал. Я встал тоже.

— Сейчас пройдете медицинскую комиссию, и по ее заключению мы решим вопрос о путевке окончательно.

Я быстро обошел всех врачей курортной комиссии. Настроение стало понемногу улучшаться. Вряд ли меня послали бы на курорт перед тем, как уволить из авиации.

Когда вечером, почти перед самым отбоем, я зашел в свою палатку, меня засыпали вопросами:

— Ну и дал же ты! Что, уже отсидел?

— Нигде я не сидел. Вызывали меня в штаб школы…

— И там пропесочили как следует?

— Никто меня не песочил, разговаривали, спрашивали о том, когда я был в отпуске…

Выслушав мой рассказ о посещении санчасти и курортной комиссии, ребята защелкали языками.

— Ну и повезло же тебе. Поедешь на курорт, это как пить дать. На следующее утро, когда я стоял в строю, на мне дольше чем

обычно останавливал взгляд командир отряда, и я снова невольно подумал, что будет мне все-таки «баня».

Однако все обошлось! Я по-прежнему занимался своей группой курсантов. Окончательно успокоившись, начал было и сам обо всем постепенно забывать, когда более месяца спустя меня вторично вызвали в санчасть. Пожилая врач-терапевт (к сожалению, я не помню ее имени) встретила меня очень тепло и ласково. Усадила на диванчик и, вынув из стола голубоватую сложенную вдвое бумагу, вручила ее мне.

— Вот вам путевка на курорт.

Я прочитал на первой странице: «Курорт Сочи. Путевка №… Санаторий РККА № 1 им. Фабрициуса. Срок лечения 28 дней…»

Вот это да-а! Я поеду на курорт, да еще какой — «генеральский»! В этом санатории, как мне потом объяснил мой приятель, всезнающий Володя Михеев, лечатся сплошные «ромбисты». У меня же тогда на петлицах красовались только кубики…

… Под вечер поезд подкатил к Армавиру. Там нас ожидал неприятный сюрприз. В результате прошедшего накануне ливня где-то на побережье образовался оползень и железнодорожный путь вышел из строя. Предстояло ждать, пока починят дорогу. Нас, военных, собрал работник комендатуры и предложил на время вынужденного простоя «прикрепиться» на довольствие к столовой штаба кавалерийского корпуса. Это было весьма кстати. Сухой паек, выданный мне на дорогу, был рассчитан точно на количество дней в пути.

К общей радости на следующий вечер поезд двинулся дальше. Купе мягкого вагона, где до Армавира все места были заполнены, оказалось теперь полностью в моем распоряжении. Я спустил свою постель на нижний диван и быстро уснул.

Рано утром, чуть свет, меня разбудил странный, какой-то монотонный шорох. Я встал и подошел к окну. В предутренних сумерках мелькали то кусты, то склоны гор. Шорох продолжался, то усиливаясь, то снова утихая. Как был в трусах и майке, я вышел в коридор и поднял занавеску. Передо мной открылась изумительная, невиданная до сих пор картина… Море!.. Бескрайнее, зеленовато-сизое, оно несло накатную волну к берегу, и каждая волна, откатываясь обратно, шевелила и крутила круглые камешки — гальку, которая и производила этот тревожащий меня шорох. Зачарованный зрелищем, я приник к окну и долго-долго не мог оторвать взгляда от этой невиданной, удивительной картины. Ветра почти не было, и пологие волны, подходя к берегу, вскипали пенными гребешками, выбрасывая их далеко на блестевшую от влаги гальку. Быстро светало. Меняло свои краски и море. Далеко на горизонте оно оставалось темным, зеленовато-синим, а ближе — светлело, принимая почти бирюзовую окраску.

Я люблю море, дружу с ним, хожу под парусами каждое лето, но эта первая встреча осталась неизгладимым впечатлением в моей памяти на всю жизнь…

Володя Михеев оказался прав. Уже в вестибюле санатория я заметил отдыхающих, на петлицах которых, то красных, то голубых, а то и черных, указывающих род войск, блестели лишь красные ромбики. Гораздо реже встречались «шпалы», говорившие о принадлежности их владельца к старшему командному составу. Таким образом, как выяснилось позже, я был единственным обладателем «кубиков». После положенных формальностей приветливая, улыбающаяся сестра повела меня в столовую и указала место за столиком. Поспел я как раз к завтраку. За столиком, за которым мне предстояло питаться в течение месяца, сидели двое — артиллерист из Тбилиси и пехотный командир с Дальнего Востока, которые отдыхали здесь уже почти месяц. Это были славные ребята. Не прошло и нескольких минут, как за нашим столиком шла непринужденная беседа.

Мое внимание привлекла сервировка стола. На белоснежной скатерти лежали свернутые в трубки накрахмаленные салфетки, продетые в широкие чеканной работы серебряные кольца. Вилка и нож лежали на хрустальной подставке. Посередине стола стояла большая ваза с грушами и виноградом, рядом — графин с розовым напитком.

Подошла официантка и вручила мне листок-меню на завтрак.

— Подчеркните, пожалуйста, в меню те блюда, которые вы хотите получить…

— Можно и по два вторых, — подсказал дальневосточник.

— Фрукты тоже без лимита, — улыбнулся грузин, запуская зубы в сочную грушу.

Все здесь для меня было ново. Месяц пролетел как во сне… Я увидел Хосту и Адлер, озеро Рица и Красную Поляну (где, к немалому своему удивлению, нашел соотечественников — эстонцев, предки которых поселились там еще в прошлом веке). Были мы и в Гудаутах, и в Сухуми, лазили на гору в Новом Афоне…

… В Оренбургской военной школе летчиков и летчиков-наблюдателей им. К. Е. Ворошилова я проработал более пяти лет — инструктором, старшим инструктором, командиром звена, исполнял обязанности командира учебного отряда. Вспоминая эти годы — трудные и радостные, я часто думаю о том, как много сделала для воспитания советских летных кадров наша Коммунистическая партия и ее верный помощник — Ленинский комсомол. В том самом январе 1931 года, когда я, окончив Оренбургскую летную школу, был оставлен в ней инструктором, состоялся девятый съезд ВЛКСМ, принявший шефство над Воздушным Флотом страны. В школы и училища ВВС стали приходить молодые люди с комсомольскими путевками. Это были лучшие парни, тщательно побранные комсомольскими организациями.

Мне очень приятно думать, что и мой скромный труд в какой-то мере помог многим посланцам комсомола овладеть летным мастерством, стать настоящими советскими соколами. Я вспоминаю Катю Зеленко. Это была первая женщина в мире, таранившая в бою вражеский самолет и погибшая 12 сентября 1941 года и неравном бою с семеркой фашистских истребителей над селом Глинское Сумской области. Хорошо помню А. Дробина, молодого пастуха из Ленинградской области. Имел он лишь начальное образование. Учеба давалась нелегко. Параллельно со специальными дисциплинами надо было преодолевать и алгебру, и историю, и грамматику, и естествознание. Но недюжинные способности и упорство привели Дробина к желанной цели. Товарищеская помощь курсантов-комсомольцев, преподавателей и инструкторов так-же сделали свое дело — пастух стал летчиком. В годы Великой Отечественной войны А. И. Дробин заслужил высокое звание Героя Советского Союза. Летчиками стали многие и многие комсомольцы, прославившие позднее свои имена в боях против фашистских захватчиков.

Среди них был такой прославленный ас и военачальник, как генерал-майор авиации Иван Семенович Полбин, бесстрашный воздушный боец, удостоенный за личные подвиги и умелое руководство гвардейским соединением два раза самой высокой награды Родины — Героя Советского Союза. Всего несколько месяцев не дожил он до славной победы над врагом. 11 февраля 1945 го-ча, совершая 157 боевой вылет, Иван Полбин погиб смертью храбрых в районе Бреслау Теперь Оренбургское авиационное училище носит его имя.

В славной семье 3-й Военной школы летчиков и летчиков-наблюдателей им. К. Е. Ворошилова расправил крылья и генерал Иван Сергеевич Сергеев, также пришедший в школу по путевке комсомола. Посланцем комсомола был и Андрей Ефремов, один из участников первого налета на вражескую столицу, ныне полковник, Герой Советского Союза. По комсомольскому набору пришли в Оренбург Эдуард Преман и Сергей Фоканов, ставшие летчиками-испытателями. Они, летчики экстра-класса, удостоились чести пилотировать знаменитую «красную пятерку» связанных ленточкой советских истребителей, восхищавших в предвоенные годы на воздушных парадах многочисленных зрителей слаженностью и виртуозностью группового полета.

Глава 3

Над льдами Арктики

Неожиданное назначение

Жизнь, бывает, делает совершенно неожиданные повороты. На этот раз у меня такой поворот был определенно связан с моим увлечением «слепыми» полетами.

В тридцатые годы у летчиков бытовали лишь два термина для определения состояния погоды: летная и нелетная. Летная — это когда четко виден естественный горизонт, линия, отделяющая небо от земли. Не виден горизонт — погода нелетная. Горизонт был для нас в те далекие годы единственным ориентиром, позволявшим в полете определять правильность положения самолета в воздушном пространстве. Правда, были и «приборы», дугообразные трубочки, наполненные спиртом, и с пузырьком воздуха посередине. Но они могли дать летчику представление о положении летящего самолета лишь при идеально правильном пилотировании, когда силы, действующие на самолет, находились в полном равновесии. Стоило же нарушиться равновесию (летчик мог этого и не заметить), как пузырьки в этих трубочках разбегались в самом неожиданном и непонятном направлении.

При хорошей видимости летчику не составляет особого труда вести самолет в горизонтальном полете. Образовался крен — горизонт встал наискосок, остается лишь немного повернуть штурвал в противоположную сторону и крена уже нет. Опустился нос и увеличивается скорость — потяни штурвал на себя и все становится на место. Все видно и все ясно. Но вот погода ухудшилась, видимый горизонт исчез… и летчик становится беспомощным.

Пытаясь при помощи рулей исправить положение, летчик еще более усугубляет его и переходит вместе с самолетом в беспорядочное падение. Если это случится в высоких облаках, то, выпав из них и увидя землю, можно еще успеть вывести самолет в нормальное положение. А если туман до земли?..

В наши дни полеты вне видимости земли стали привычными. Рейсовые реактивные лайнеры, оборудованные безотказными приборами, взлетают и садятся в дождь и в снегопад, днем и ночью.

… Первый полет «вслепую» мне довелось совершить в середине 1933 года. Конечно, не в облаках и не в тумане, а в ясный солнечный день. Заднюю кабину самолета У-2 закрыли плотным матерчатым колпаком. Перед глазами — только приборная доска. На переднем открытом сиденье полетел командир отряда Девятов, чтобы вовремя исправить положение, если я вдруг что-то «делаю не так.

К тому времени на наших самолетах появился новый прибор Пионер», позволявший летчику контролировать не только направление полета и избегать кренов, но и при достаточной натренированности совершать также развороты и виражи. В сочетании с гироскопическим компасом «Сперри» и обычным магнитным компасом этот удивительно надежный прибор позволял совершать полеты и по заданному маршруту.

Но гирокомпас «Сперри» был импортным прибором, и только отдельные самолеты в авиационных школах смогли быть им оборудованы. Наш отряд получил только один прибор, а я оказался и числе тех немногих счастливчиков, кому дали возможность пользоваться им. До середины 1935 года я имел уже некоторую практику «слепого» самолетовождения.

В один из жарких дней начала июня 1935 года меня вызвал с полетов начальник штаба эскадрильи школы Иван Михайлович Соколов, ныне генерал-полковник авиации в отставке.

— Тебя переводят в Ейскую школу морских летчиков, — сообщил он, протягивая мне приказ за подписью начальника Военно-Воздушных Сил РККА Я. И. Алксниса.

Кроме меня, в приказе значились еще десятки летчиков из авиационных школ и строевых частей ВВС.

— По-видимому, предстоит там интересное дело: осваивать самолетовождение по приборам. Сперва научитесь сами, а потом будете учить «слепому» полету других, — прибавил Соколов.

Это была приятная новость: «слепыми» полетами я увлекался уже серьезно. И она являлась как бы некоторой компенсацией за недавно пережитые огорчения.

До 1935 года командный и начальствующий состав Красной Армии делился на четыре группы: младший, с красными треугольниками на петлицах, средний — с квадратами (кубарями), старший — с прямоугольниками (шпалами) и высший — с ромбами.

К тому времени, о котором идет речь, на голубых петлицах моей гимнастерки красовалась одна шпала, обозначающая первую ступень в группе старшего командного состава. Таких ступеней было во всех четырех группах 13, а один прямоугольник соответствовал 7-й ступени, или на официальном языке — К-7.

В 1935 году были введены звания, которые, в основном, сохраняются и сегодня. Знаки различия — треугольник, квадрат, прямоугольник и ромбы — сохранялись. Одна шпала соответствовала по новой «лестнице» званию капитана, и, имея ее, я рассчитывал и получить это звание. Тем более, что уже командовал учебным отрядом, где по должности полагались даже две шпалы. Но когда перед строем нам зачитали приказ о присвоении новых званий, то оказалось, что меня «опустили» на ступеньку ниже и присвоили звание старшего лейтенанта. Пришлось одеть давно снятые три кубаря.

. Получив новое назначение, я, как школьник, вприпрыжку понесся домой. Проскакивая через две-три ступеньки, взлетел на третий этаж и выпалил прямо с порога:

— Меня перевели в эскадрилью «слепых» полетов.

— Ну и что? — нимало не удивляясь, спросила жена.

— Как что? — возмутился я, — это же совсем другая работа. Я научусь летать в любую погоду, а потом буду учить и других…

По выражению лица жены я понял, что она моих восторгов отнюдь не разделяет.

— Я поеду сперва один…

— Куда поедешь? Это разве не здесь?

— В Ейск, на Азовское море. Поеду туда, устроюсь, получуквартиру, а потом приеду за вами.

— Так дела не пойдут, — заявила она не допускающим возражений тоном, — если ты поедешь один, то можно заранее сказать, что квартиру не скоро получишь.

Доводы жены были резонны. Упаковав свой немудреный скарб, отправились в путь всей семьей.

Ейск встретил нас запахом вяленой рыбы. Он преследовал нас долго, исчезая лишь тогда, когда ветер дул в сторону моря.

Мой новый командир эскадрильи Сергей Ильич Абрамычев встретил меня вопросом:

— А где ваша семья?

— На вокзале.

Абрамычев с удивлением посмотрел на меня:

— А где же вы будете ночевать?

— Мы думали, что дадут квартиру… — начал я.

— Ну и молодец вы однако… И сколько вас?

— Вместе со мной четверо. Жена, теща, дочь… Абрамычев задумался:

— Ладно. Идите пока на аэродром и найдите там майора Хряпина. Доложите ему, что я послал вас в его распоряжение.

Командира отряда Хряпина я нашел перед длинной шеренгой выстроенных на красной линии учебных самолетов.

— Старший лейтенант Пусэп прибыл в ваше распоряжение.

— Идемте.

К моему великому огорчению майор остановился перед одним из У-2 и коротко бросил:

— Вот ваш самолет.

На этом простеньком и всепрощающем самолете конструктора Поликарпова я налетался вдоволь. К приезду в Ейск в моем летном «багаже» были тысячи полетов и сотни часов налета на самолетах Р-1, Р-5 и на истребителях И-3, а тут снова У-2!

От огорчения я не расслышал, о чем мне докладывал моторист самолета. Рассеянно откозырнув ему, я с завистью, понятной каждому летчику, наблюдал, как невдалеке от нас экипажи готовят к полетам тяжелые бомбардировщики.

.. На вокзале нам ночевать не пришлось. Моя Ефросинья Михайловна оказалась права (как всегда бывают правы жены), и мы в тот же день получили двухкомнатную квартиру в авиагородке.

… Восьмая эскадрилья, которой командовал майор С. И. Абрамычев, имела два отряда. В отряде Хряпина, куда меня направили, были легкие одномоторные самолеты У-2 и Р-5, в другом же отряде — тяжелые бомбардировщики: двухмоторные ТБ-1 и четырехмоторные. ТБ-3. Все эти типы самолетов находились тогда на вооружении Военно-Воздушных Сил Красной Армии и были одинаково нужны. Но мы, летчики, расставляли их «по полочкам» и на самой нижней из них стоял У-2, а наверху, на недосягаемой высоте, конечно, находился ТБ-3. Кто же захочет, скажем, ездить на стареньком «москвиче», если рядом стоит «чайка»!

Но приказ есть приказ…

Вскоре полеты по приборам стали для нас вполне обычным делом. Научились и взлетать, и заходить по расчету времени на посадку. Остался лишь один неосвоенный элемент полета — приземление.

Бомбардировщики тогда были оборудованы выпускными тросами, на концах которых висело несколько метров тяжелой цепи. Цепь задевала при начале выравнивания за землю, дальнейшее же — выдерживание над землей и приземление — было, как говорят, делом техники, умения, приобретенного на сотнях и тысячах посадок, произведенных «взрячую». У-2 оборудовался «щупом» — специальной палкой, задевающей землю при подходе к ней. Но, к сожалению, этого было недостаточно, ибо момент касания никак не отражался в затемненной кабине.

Я уже давно обдумывал приспособление, которое позволило бы видеть на приборной доске, на какой высоте идет самолет при выдерживании над землей.

Обратился я к командиру эскадрильи, получил «добро» — разрешение изготовить самому и смонтировать на своем самолете такое приспособление. В очередной день по осмотру и ремонту материальной части (мой У-2 был в порядке и ремонт ему не требовался), я, измерив все необходимые для установки моего «изобретения» расстояния внутри и вне самолета, сел на мотоцикл и помчался в мастерские.

В токарном цехе я увидел высокого плечистого человека. Его темно-синий комбинезон выделялся своей чистотой по сравнению со спецовками окружающих его токарей.

— Вы что хотели? — обратился он ко мне.

— Старший инструктор-летчик Пусэп, — доложил я по форме, — я хотел бы поговорить с начальником мастерских.

— Иерс, начальник мастерских, — ответил человек и я отчетливо услышал знакомый акцент в его выговоре.

Коротко доложив о существе дела, я попросил разрешения поработать за верстаком и токарным станком.

— А вы умеете? — спросил он.

— Умею… — не совсем уверенно ответил я.

Токарь из меня был не бог весть какой. Научился я обращаться со станком лишь в авиамастерских Оренбургской школы.

— Тогда ничего, — улыбнулся начальник мастерских и вдруг спросил:

— А вы эстонец?

— Эстонец.

— Откуда родом?

— Из Сибири. Из Красноярского края.

— Я — оттуда же.

Было приятно далеко от родной Сибири встретить земляка.

Поработав несколько вечеров, я изготовил 'рычажную передачу от щупа к приборной доске, на которой смонтировал стрелку, показывающую при приземлении высоту от колес самолета до земли. Правда, стрелка, имея жесткое соединение со щупом, при посадке безудержно прыгала то вверх, то вниз, но все же это было лучше, чем ничего.

Смешным и примитивным кажется этот «прибор» сегодня, но тогда он здорово помог мне овладеть и «слепой» посадкой.

… Меня все время манили бомбардировщики, стоявшие на левом краю аэродрома. При малейшей возможности я подходил к ним. Это заметил командир отряда бомбардировщиков К. П. Егоров.

— Что, нравятся? — спросил он меня однажды.

— Очень, товарищ майор.

— Залезай наверх, посмотри поближе, — разрешил он мне. Вслед за мной в самолет поднялся и он сам, долго рассказывал и показывал, что к чему.

В тот же день К. П. Егоров пригласил меня к себе поужинать. Когда мы уплетали из одной сковороды чудесно зажаренную женой хозяина картошку, он спросил меня:

— А ты перешел бы на ТБ-1?

Еще бы! Как я мог этого не хотеть?

— Я поговорю с комэском.

…Так я перебрался с «нижней полки», с У-2, сразу на предпоследнюю. Выше остался лишь ТБ-3, четырехмоторный гигант.

Перелистываю сохранившуюся у меня «Личную книжку летчика Пусэпа Энделя Карловича», первые записи в которой сделаны после окончания Оренбургской школы: «Январь 1936 г. Самостоятельная тренировка, 5 полетов, 25 минут. Тип самолета — ТБ-1; вторая кабина — 6 полетов, 1 час. 40 минут, самолет ТБ-1». А несколько месяцев спустя: «Самостоятельная тренировка, 32 полета, 9 часов 22 минуты. Самолет ТБ-3».

Вот я и добрался до самой верхней полки! И на той же странице: «Посадка под колпаком, 4 полета, самолет ТБ-3». Через, год, в июне 1937 года: «Перелет в Москву и обратно «вслепую», под колпаком. 2 полета, 10 часов 55 минут. Самолет ТБ-3».

Значимость этого, казалось бы, ничем не примечательного сейчас полета в те годы была иной. Уже то обстоятельство, что проверить выполнение этого задания приехал из Москвы главный штурман Военно-Воздушных Сил РККА комбриг Иван Тимофеевич Спирин, само говорит за себя.

Военные руководители в мирное время редко популяризируются. Это и понятно. Совсем не обязательно, чтобы все знали, где и кто занимается делами обороны. Но имя штурмана И.Т. Спирина было тогда широко известно. Под руководством Отто Юльевича Шмидта — в те годы начальника Главного управления Северного морского пути — весной 1937 года отряд Героя Советского Союза М. В. Водопьянова впервые высадил на Северном полюсе И. Д. Папанина, П. П. Ширшова, Э. Т. Кренкеля и Е.И. Федорова. Иван Тимофеевич Спирин участвовал в этой беспрецедентной воздушной экспедиции штурманом на флагманском корабле — корабле М.В. Водопьянова. Не лишним будет упомянуть, что флагштурман ВВС был не только штурманом, но имел также квалификацию летчика и владел искусством пилотирования.

Теперь командованием Военно-Воздушных Сил ему было поручено проверить, чему же мы научились за два года тренировок. Полет стал экзаменом не только для нашего экипажа. По результатам его оценивалась двухлетняя работа всей эскадрильи.

… Вырулили на старт. Перед взлетом закрыли колпаками не только обоих летчиков, но задернули плотные занавески также на стеклах кабины штурмана.

Задание перед нами поставили простое: перелететь из Ейска на один из подмосковных аэродромов и обратно. Только весь полет, от взлета до посадки, предстояло выполнить вне видимости земли, «вслепую».

Все шло нормально. Сделав положенный в те времена полный круг над аэродромом, стали на курс. Из штурманской кабины выглянул И. Т. Спирин, поднял большой палец. Все идет как надо.

Час за часом летели мы на север. В воздухе началась «болтанка». Вести корабль стало трудней, и мы порядком-таки взмокли, несмотря на постоянный обдув встречного потока. В те времена кабины летчиков еще не были остеклены и ветер свободно гулял вокруг нас.

Умело используя радиокомпас в сочетании с другими навигационными приборами и рассчитывая курсы и расстояния с учетом ветра, штурман корабля капитан Никишин вел корабль точно по маршруту. Через пять часов полета мы услышали в наушниках его голос:

— Прошли конечный пункт маршрута.

— Идите к аэродрому и заходите на посадку, — распорядился проверяющий.

Дойдя до аэродрома, облетели его по большому кругу и вскоре вышли по курсам, даваемым штурманом, на посадочную прямую.

— Выпустить посадочный трос.

Наступили самые ответственные минуты. Ведь оба летчика были закрыты колпаками и некому исправить возникшую ошибку…

Однако проверяющий, молча освободив замок колпака правого летчика, откинул его назад. Летчик стал «зрячим» и мог в любой момент исправить могущее возникнуть опасное положение. Но этого не потребовалось. Двухметровые колеса четырехмоторного гиганта мягко коснулись бетона. Экзамен был сдан. Оценку узнали мы лишь пару недель спустя — месячный оклад содержания каждому члену экипажа.

На поиски С. А. Леваневского

…Еще в июле 1936 года известный летчик-испытатель Валерий Павлович Чкалов с летчиком Г. Ф. Байдуковым и штурманом А. В. Беляковым совершили беспримерный по тому времени беспосадочный полет по маршруту Москва — Петропавловск-на-Камчатке — остров Удд (ныне остров Чкалова).

Через год, в июне, экипаж Чкалова в том же составе совершил дерзкий и смелый прыжок через Северный полюс в Соединенные Штаты Америки. Пролетев за 63 часа 25 минут более 12 тысяч километров воздушного пути, летчики посадили свой длиннокрылый одномоторный самолет вблизи города Ванкувер. Весь мир аплодировал тогда отважным советским летчикам.

Едва успели погаснуть отголоски этого полета на страницах газет, весь мир всколыхнуло новое событие: полет через Северный полюс в США повторила еще одна тройка советских летчиков. М. М. Громов, А. Б. Юмашев и С. А. Данилин пересекли в июле 1937 года Ледовитый океан и посадили свой самолет — АНТ-25 — в районе города Портленд.

… В первых числах сентября я уехал на курорт. Стояли теплые дни южной осени, и я приехал в Кисловодск налегке — белый китель и белые брюки, легкий плащ. Прошел врачебный осмотр, получил назначение на процедуры. Подходя к ванному зданию, заметил множество отдыхающих, собравшихся под уличным громкоговорителем: еще один экипаж стартовал из Москвы и летит в Америку. Уже третий! Командир корабля — один из первой семерки Героев Советского Союза, участник спасения людей с раздавленного льдами парохода «Челюскин», полярный летчик Сигизмунд Александрович Леваневский. Вторым летчиком летел Н. Г. Кастанаев, летчик-испытатель; штурманом — В. И. Левченко, борттехниками Н. Н. Годовиков и Г. Т. Побежимов, радистом Н. Я. Галковский.

На следующий день мы узнали, что корабль Леваневского в полночь достиг острова Моржовец на Белом море, а уже ко времени отхода ко сну кричали «ура» по поводу пролета экипажем Северного полюса. Утром передачи прекратились. Мы почувствовали недоброе. Молча слушали мы последние известия в полдень и к вечеру: о Леваневском ничего не было известно. На мое имя пришла телеграмма: «Выезжайте немедленно Москву распоряжение начальника Главного управления Севморпути. Абрамычев».

Я не сразу понял, зачем я должен ехать в Москву. Оглядев свой курортный костюм, подумал, что моя экипировка для Арктики явно легкомысленна. Но приказ есть приказ. Литер на железнодорожный билет у меня был, но не в Москву, а домой, в Ейск.

Пришлось обратиться за помощью к военному коменданту. Выслушав меня, тот долго вертел в руках мое удостоверение Личности и телеграмму. Наконец, зачеркнул на литере «Ейск», и приписав — «Москва», закрепил исправленное размашистой подписью и гербовой печатью.

В тот же вечер я сел в поезд. Прямо с вокзала направился на улицу Разина в Главное управление Северного морского пути. Без труда разыскал кабинет начальника и положил перед секретарем на стол удостоверение личности и телеграмму. Меня сразу же пригласили зайти в кабинет О. Ю. Шмидта.

— У Отто Юльевича как раз идет совещание с летчиками.

Большая угловая комната была полна людей, одетых в кожаные и замшевые куртки. Я пробрался к свободному стулу.

За большим столом сидел один из популярнейших в те годы людей. Пышная, слегка тронутая сединой борода. Темные, слегка вьющиеся волосы зачесаны назад. Молодые, внимательные глаза. Негромкий спокойный голос.

Это был Отто Юльевич Шмидт, начальник Главного управления Северного морского пути, географ, математик и астроном, действительный член Академии наук СССР. Неутомимый исследователь Арктики, Отто Юльевич возглавлял в 1932 году экспедицию на ледокольном пароходе «Сибиряков», которая впервые в истории прошла Северным морским путем от Архангельска на Дальний Восток за одну навигацию. В следующем году Отто Юльевич пытался повторить это на обычном пароходе «Челюскин». Корабль дошел уже до Берингова пролива, но был затерт льдами и вынесен обратно в Чукотское море. 12 февраля 1934 года «Челюскин» был раздавлен льдами и затонул. Из 112 человек, находившихся на борту корабля, 111 благополучно высадились на лед. Всех их доставили на берег летчики А. В. Ляпидевский, С. А. Леваневский, В. С. Молоков, Н. П. Каманин, М. Т. Слепнев, М. В. Водопьянов и И. В. Доронин, ставшие первыми Героями Советского Союза. Весь мир следил за героической эпопеей спасения людей из «лагеря Шмидта». В очередной раз фамилия Шмидтэ обошла все газеты земного шара три года спустя — 21 мая 1937 года, когда летный отряд Героя Советского Союза М. В. Водопьянова, под общим руководством О. Ю. Шмидта и начальника полярной авиации М. И. Шевелева, высадил на Северный полюс четверку мужественных зимовщиков — И. Д. Папанина, Е. К. Федорова, Э. Т. Кренкеля и П. П. Ширшова. За эту беспрецедентную в истории Арктики операцию О. Ю. Шмидту и М. И. Шевелеву было присвоено звание. Героя Советского Союза.

— … А что скажете вы, Михаил Сергеевич, — спросил ОттоЮльевич.

— Неполадки еще есть, — встал со стула плотный, с небольшими коротко подстриженными усиками немолодой уже человек. На груди его поблескивала Золотая Звезда. Говоривший уточнял, что еще не сделано и не доставлено, сетовал на то, что у него еще нет второго пилота, а я старался припомнить портреты летчиков полюсной экспедиции, пытаясь угадать фамилии Героев Советского Союза. Да это же Бабушкин.

— А как ваша фамилия? — неожиданно спросил меня Шмидт.

— Пусэп, — вскочил я со стула.

— Ага, так это к Фабио Бруновичу, — заметил он, заглянув в одну из лежащих на столе бумаг. — У Бабушкина — Глущенко.

Следующим докладывал Я. Д. Мошковский, а за ним Шмидт вызвал Фабио Бруновича.

Невдалеке от меня поднялся плечистый, с подстриженной острой рыжей бородкой средних лет летчик. Закончив свое выступление, присел ко мне и протянул руку.

— Будем знакомы, Фарих.

Совещание продолжалось. Отто Юльевич вел опрос руководителей различных служб, входящих в состав летного отряда. Пока они докладывали о своих делах, мой будущий командир вполголоса называл фамилии выступавших. Навигационную службу представляли военный штурман И. М. Шелыганов и астроном — Шавров, инженер отряда — Володя Гутовский, «мировой парень», как его охарактеризовал Фарих. Врачом отряда был Ефим Михайлович Россельс.

Мне стало ясно, что готовится летная экспедиция на поиски экипажа С. А. Леваневского и мне предстоит принять в ней участие в составе экипажа полярного летчика Ф. Б. Фариха.

Когда совещание закончилось и все мы вышли в коридор, Фарих спросил:

— Ты где остановился?

— Пока нигде. — удивился я неожиданному «ты».

— Пойдем в МАГОН, к Кузичкину. Говорят, что для иногородних (он так и сказал «иногородних») номера заказаны в гостинице ЦДКА.

Что такое МАГОН и кто такой Кузичкин, я спросить не решился. Поднявшись этажом выше, все выяснилось само собой. МАГОН — это Московская авиагруппа особого назначения, а Кузичкин — командир авиагруппы.

— Завтра к девяти приезжай на центральный аэродром, — наказал он мне, прощаясь.

… На центральном аэродроме уже издали были видны выстроившиеся в ряд четыре выкрашенные в оранжевый цвет самолета Г-2. Эти четырехмоторные корабли отличались от однотипных с ними боевых машин ТБ-3 застекленными кабинами летчиков, дополнительными бензобаками, установленными в бомбовом отсеке. На фюзеляжах кораблей белели метровые цифры: Н-210, Н-211, Н-212, Н-213. У крайнего самолета я увидел Фариха, о чем-то говорившего с плотным коренастым человеком лет 32–35.

— А! Вот и Пусэп, — улыбнулся мне командир. — А это, — кивнул он на собеседника, — Николай Львович, наш первый бортмеханик.

— Кекушев, — представился тот. С самолета спустился еще один:

— Штурман Гордиенко, — подошел он ко мне.

Через несколько минут вокруг нас собрался весь экипаж: бортмеханики В. Терентьев и П. Иванов, радист А. Ковалевский и доктор отряда, виденный мной уже на совещании у Шмидта, Е. Россельс. Последним спустился с корабля техник по автопилотам Ваня Рудый.

— Слушай, ты не против, если мы тебя Женей будем звать? — спросил меня Фарих, когда мы, забравшись наверх, сидели на пилотских местах и проверяли управление, — а то уж очень, непривычное у тебя имя.

Я возражать не стал, и так меня с его легкой руки стали называть вначале члены своего экипажа, а потом и другие участники экспедиции.

— Командиром отряда назначен Чухновский Борис Григорьевич, — рассказывал мне Фарих. — Он еще в 1924 году начал летать на Севере. Потом, наверно слышал, он участвовал в спасении экипажа дирижабля «Италия», потерпевшего катастрофу при возвращении с Северного полюса в мае 1928 года. Правда, там Чухновский потерпел и сам аварию, но нашел группу Мальгрена. Ледокол «Красин» снял двух из этой группы, а самого Мальгрена уже не было. Чухновский полетит на Н-210. Н-211 командует М.С. Бабушкин, опытный полярный летчик, участвовавший в высадке папанинцев на Северный полюс, Н-212 — Я.Д. Мошковский, также участвовавший в экспедиции на полюс.

— Уже вылетели на трех кораблях Водопьянов, Алексеев лМолоков, — продолжал осведомлять меня Фарих. — Еще один корабль есть на острове Рудольфа. Когда полюсная экспедиция возвратилась, там был оставлен охранять папанинцев экипаж Ильи Павловича Мазурука. Мало ли что с ними может случиться! А командует всеми Марк Иванович Шевелев, наш начальник.

… Наступили горячие дни. От темна до темна работали экипажи вместе со специалистами авиазавода, готовя корабли к экспедиции в сердце Арктики. Вереницы автомашин завозили на аэродром горючее и смазочные, продукты питания, палатки, спальные мешки, лыжи, винтовки и патроны, оборудование для подогрева моторов, словом, — великое множество всего необходимого для обеспечения автономной работы и жизни в нелегких условиях полярной ночи.

Экипажи кораблей разгружали и разбирали привозимое, ругаясь и споря, если иногда на один из кораблей попадало чего-то вдвойне, а на другой не хватало.

Наблюдая за всем этим, наш командир заставлял взвешивать все грузы, разгружаемые у нашего корабля, и записывал их вес в книжечку. Особо ревностно следил он за распределением и погрузкой продуктов питания, упакованных в запаянные жестяные коробки.

В минуты перекура высказывались соображения о возможных причинах прекращения связи с экипажем Леваневского, но все мы не теряли надежды, что летчики произвели вынужденную посадку на лед и могут продержаться с имеющимся запасом продуктов питания несколько месяцев.

К началу октября отряд подготовился к вылету. Готово было все, не было только основного — погоды. Казалось, что Арктика решила уже загодя показать нам свое истинное лицо, насылая на север Европы циклоны, сопровождаемые туманами и снегопадами.

Я успел уже давно сменить свой курортный костюм на более подходящий для Арктики, послать домой телеграмму с сообщением о предстоящем полете, успел узнать подробности полета на остров Рудольфа трех кораблей, в составе которых были такие опытные летчики полярной авиации, не раз уже померявшиеся силами с коварным климатом высоких широт Заполярья, как М. И. Шевелев — начальник Полярной авиации, И. Т. Спирин — флагштурман ВВС, летчики-командиры М. В. Водопьянов, В. С. Молоков и А. Д. Алексеев — все Герои Советского Союза, вторые пилоты — А. Н. Тягунин, А. А. Курбан и М. И. Козлов, но вылет все откладывался.

Тягостным было это ожидание от сознания, что, может быть, там, где-то за полюсом, ждут нас во льдах океана попавшие в беду люди. Ждут уже второй месяц, вслушиваясь в вой пурги и с надеждой всматриваясь в светлеющую в середине дня полоску горизонта.

Ждали все: мы — состав экспедиции, изо дня в день выезжая на аэродром, ждали и наши родные и близкие, приехавшие в Москву, чтобы проводить нас в далекий и трудный путь.

Наконец синоптики дают разрешение на вылет. Занимаем места. К самолетам подъезжает серебристый «ЗИС» О. Ю. Шмидта. Отто Юльевич поднимается поочередно на все корабли, прощается с экипажем, желает успеха в выполнении задания партии и правительства.

Оставляя за собой шлейфы черного дыма, поднимаются один за другим в ясное небо Чухновский, Бабушкин, Мошковский. Мы — последними…

Начиная с Вологды, погода вновь начинает портиться. Появилась облачность, прижимая нас все ближе и ближе к земле. Корабли Бабушкина и Мошковского скрылись в облаках. Мы летим за флагманом, который держится железной дороги. По этому поводу позже в отрядной стенгазете появился дружеский шарж — «кратчайший путь по флагману есть кривая».

В поселке Куя, близ Нарьян-Мара, погода задержала «ас надолго. Синоптик отряда И. А. Клемин изо дня в день составлял карты погоды, но, как назло, вдоль Новой Земли, где нам предстояло пролететь, вытягивались одна за другой ложбины низкого давления с туманами, низкими облаками и снегопадами.

12 октября Московское радио передало сообщение о выборах в Верховный Совет СССР. В Нарьян-Маре состоялся общегородской митинг, куда пригласили и нас. В качестве гостей на митинге присутствовали также моряки с корабля «Марзо» из республиканской Испании.

Громовым «ура!» и рукоплесканием встречали участники митинга появление на трибуне представителя испанского народа. Хотя никто из нас не понимал испанского языка, чем-то родным и близким веяло от горячей темпераментной речи моряка.

… На моем рабочем столе лежит стопка тетрадей. Пожелтевшие от времени страницы их исписаны мелко-мелко то карандашом, то чернилами. Это сохранившиеся с той далекой поры дневники. Перебирая их страницы, я вспоминаю нелегкие дни, сопутствовавшие моему первому свиданию с Арктикой.

Экспедиция эта выдалась очень тяжелой. В Арктике началась зима и наступала долгая полярная ночь. Столбик спирта в термометре опускался все ниже и ниже. Уже из Куй взлетали мы на колесах по глубокому снегу. А лыжи ждали нас только у цели — на базе острова Рудольфа. Погода не баловала нас и на этот раз. Низкая облачность и густой снегопад заставили нас приземлиться на берегу бухты Канкрина — невдалеке от Маточкина Шара. Дождавшись приемлемой погоды, поднялись в воздух и взяли курс на Землю Франца-Иосифа. Через пять часов полета впереди, в редких окнах сплошной низкой облачности, показались крутые скалистые берега островов. Но радость нашу тут же погасила полученная с базы радиограмма: «Купол аэродрома закрыт туманом…»

Куда сесть? А садиться надо — горючее на исходе.

Продолжаем полет в направлении острова Рудольфа, и вдруг, немного левее нашего курса, в серой пелене низких облаков и тумана открылось белое пятно. Снег? Или лед? Флагманский корабль поспешил туда, на посадку. Вслед за ним и мы. Пробежав несколько десятков метров по глубокому рыхлому снегу, корабль стал. Пока мы выходили наружу, туман закрыл все кругом. Определить наше местоположение не было никакой возможности, но мы были рады и тому, что под ногами что-то прочное.

Вскоре завыла пурга. Чтобы не замерзнуть в металлическом чреве самолета, поставили палатку и обложили ее со всех сторон снежными кирпичами. Пурга бушевала много дней. Наше жилье занесло так, что оно стало снаружи похожим на пологий снежный1 купол. Громадные сугробы окружили и наш корабль.

Наступил праздник — двадцатилетие Великого Октября. Наш радист Толя Ковалевский, державший регулярно связь с Большой землей, принял поздравительные телеграммы от О. Ю. Шмидта, М. И. Шевелева, Б. Г. Чухновского. Было еще и два личных поздравления: Фариху и мне. Я растрогался до глубины души, получив привет и праздничные поздравления от коллектива сотрудников Майского райисполкома Красноярского края. Незнакомые мне люди вспомнили земляка, покинувшего родной край десять лет тому назад, и поддержали меня теперь, в эти очень трудные для меня дни.

А время все шло и шло. Неделя за неделей отсиживались мы, зарывшись в лед и снег, не имея возможности не только вырваться из этого снежного плена, но даже определить точно свое местонахождение. Лишь после того, как утихла пурга и в один из звездных дней (именно дней, ибо это случилось во время полярной ночи в дневные часы) на ледяном куполе острова Рудольфа включили мощный прожектор, мы обнаружили, что сидим на самом Рудольфе, в десятке километров от базы.

Причину ошибок в определении нашего местоположения, допущенных астрономом и штурманами экспедиции, объяснил с доброжелательным юмором мой соратник по Северу и Отечественной войне В. И. Аккуратов, опубликовавший рассказ «Коварство Кассиопеи» в пятом номере журнала «Искатель» за 1964 год.

… В поисках Леваневского, организованных Советским правительством в широком масштабе, принимали участие двадцать четыре советских и семь иностранных самолетов.

В середине сентября на двухмоторной «амфибии» прилетели на мыс Барроу летчик Грацианский и штурман Штепенко. За сентябрь и первую половину октября этот экипаж совершил четыре полета в район предполагаемого нахождения самолета Леваневского.

20 сентября с острова Рудольфа произвел поисковый полет Герой Советского Союза И. П. Мазурук со штурманом В. И. Аккуратовым.

7 октября с этой же базы стартовал на четырехмоторном корабле Герой Советского Союза М. В. Водопьянов. В условиях наступившей полярной ночи летчики достигли полюса и пошли еще дальше, до 88°34. «Кругом черная ночь, на полсотни шагов ничего не видно, — рассказывал потом об этом полете штурман самолета, главный штурман ВВС, Герой Советского Союза И. Т. Спирин. — Небо сливается с землей, линии горизонта не видно. Вначале шли на высоте 1000–1500 метров, но вскоре нависшая над нами сплошная облачность заставила нас снизиться до 500 метров, а потом, на широте 88°15′, и до ста метров. Наконец туман прижал нас окончательно ко льду. Высота полета доходила временами до тридцати метров».

Над полюсом погода улучшилась и, поднявшись до пятисот метров, смельчаки решили продолжать полет дальше, за полюс, но на широте 88°3(У сплошной беспросветный туман вынудил их повернуть на обратный курс.

В начале весны 1938 года с острова Рудольфа совершил поисковый полет экипаж летчика Я. Д. Мошковского. Неблагоприятная погода заставила летчиков вернуться с 86 параллели. 4 апреля их четырехмоторный корабль снова поднялся в воздух. На этот раз полет проходил в условиях хорошей погоды и прекрасной видимости. Летчики прошли полюс и продолжали полет по нулевому меридиану в сторону Северной Америки. Обследовав район до 88°40′, летчики повернули обратно и вернулись на базу.

Кроме тяжелых воздушных кораблей, базирующихся на острове Рудольфа, осенью 1937 года на Землю Франца-Иосифа были доставлены на пароходе два легкомоторных самолета П-5. Базируясь на бухту Тихую, летчики Бицкий и Котов совершили два полета: один по меридиану Рудольфа до 86° северной широты, другой — по нулевому меридиану.

Со стороны Северной Америки в поисках Леваневского участвовал также ряд американских летчиков, полеты которых финансировались Советским правительством. Известный исследователь американского Севера Губерт Вилькинс, летчики Джемс Маттерн, Армстед, Кроссон, Робине и Стюард, базируясь на Фербенкс и Барроу, летали на поиски попавших в беду советских летчиков в северо-восточном, северном и северо-западном направлениях. Заслуживает упоминания энергичная работа Губерта Вилькинса и летчика Кениона, имевших в своем распоряжении приобретенный Главным управлением Северного морского пути гидросамолет «Консолидейтед». Одними из первых (через десять дней после прекращения связи с экипажем Леваневского) Вилькинс и Кенион произвели поисковый полет в американском секторе Ледовитого океана. В течение августа и сентября они пять раз летали в сторону «полюса недоступности», достигнув 86°10′ северной широты. В январе и марте 1938 года Вилькинс и Кенион выполнили еще три поисковых полета и дошли до 87°45′ северной широты. Но все безрезультатно.

Поиски были прекращены лишь в апреле 1938 года. К этому времени участвующие в них летчики пролетели над льдами Центральной Арктики около 63 тысяч километров, обследовав огромный район площадью более 68 тысяч квадратных километров.

С тех пор минуло уже более сорока лет, но тайна гибели пропавшего экипажа Леваневского так и осталась нераскрытой.

Мое первое знакомство с Арктикой, прямо скажем, было не из приятных. Но именно это, все те трудности и неудачи, так упорно сопровождавшие нас в тяжелую полярную ночь 1937–1938 годов, оказались неодолимой силой, которая втянула меня надолго на постоянную работу в «страну белого безмолвия».

На острове вечной мерзлоты

… Далеко на Севере, совсем на краю света, находится Земля Франца-Иосифа, состоящая из более чем ста восьмидесяти островов. Наверное, при сотворении мира господу богу не хватило добротного материала — архипелаг образован из мрачного базальта. А поскольку это суровое скопление каменных глыб выглядело не очень привлекательно, бог взял и покрыл все сверху толстым слоем льда и снега.

Самым северным островом архипелага является остров Рудольфа. Это одновременно и самая северная точка суши нашей Родины. До Северного полюса отсюда лишь девятьсот километров.

Погода здесь необыкновенная. С сентября по июнь температура воздуха постоянно держится ниже нуля. Но ниже тридцати градусов температура не падает, так как недалеко от архипелага проходит теплое течение Гольфстрим. В середине июня солнце поднимается так высоко, что от его теплых лучей снег начинает таять. Тогда оживляется и южный скалистый берег острова: прилетают тысячи птиц. В июле и августе бывают даже дни, когда термометр показывает до +8 °C. Однако уже в начале сентября чувствуется снова ледяное дыхание приближающейся зимы.

Год на острове Рудольфа разделяется на четыре своеобразных сезона. С февраля по апрель и с августа по октябрь день и ночь чередуются почти так же, как и всюду. С мая по июль солнечный диск не опускается за линию горизонта, а с октября по февраль здесь властвует непроглядная тьма. Лишь луна, которая в течение длинной полярной ночи, беспрестанно то убавляясь, то прибавляясь, не покидает неба, немного смягчает эту мглу. В какой-то мере этому способствует и северное сияние, переливающееся всеми цветами радуги. Хуже всего то, что полярная ночь приносит с собой свирепые бури и метели, длящиеся неделями.

На острове расположена самая северная полярная станция в мире из находящихся на суше. Эту станцию основали советские люди летом 1936 года как крайнюю опорную точку для экспедиции на Северный полюс.

5 мая 1937 года с ледяного купола острова Рудольфа на двухмоторном самолете «СССР-Н-166» вылетел на разведку полярный летчик Павел Георгиевич Головин, чтобы дать оценку состояния льдов у полюса и определить возможность посадки там четырехмоторных воздушных кораблей. Вместе со штурманом Анатолием Волковым, бортмеханиками Николаем Кекушевым и Валентином Терентьевым, а также бортрадистом Стромиловым они были первыми советскими людьми, достигшими «вершины, мира». Обнаружив в районе Северного полюса громадные ледяные поля, экипаж убедился в их пригодности для посадки самолетов полюсной экспедиции и доложил об этом руководству — Шмидту, Шевелеву и Водопьянову.

Рано утром 21 мая 1937 года с острова Рудольфа в исторический полет стартовал самолет Н-170, командиром экипажа которого был Герой Советского Союза Михаил Васильевич Водопьянов. На борту самолета находились начальник экспедиции Отто Юльевич Шмидт, начальник дрейфующей станции «Северный полюс-1» Иван Дмитриевич Папанин, геофизик и астроном Евгений Константинович Федоров, гидробиолог Петр Петрович Ширшов, радист Эрнст Теодорович Кренкель. Через несколько дней за первым самолетом последовали еще три. Их пилотировали Герои Советского Союза Молоков, Алексеев и Мазурук. В те дни на острове вечной мерзлоты рождались подвиги, которые впоследствии люди называли легендарными.

А сейчас здесь находилась обычная полярная станция, к персоналу которой присоединился экипаж большого четырехмоторного самолета, прибывший на остров ранней весной со специальным заданием.

…В конце февраля 1939 года меня вызвал к себе на квартиру Герой Советского Союза Илья Павлович Мазурук — начальник Полярной авиации Главсевморпути. Он приболел и ему не разрешалось ходить на службу.

— Как ты смотришь на предложение лететь с Орловым на Рудольф? — спросил Илья, здороваясь со мной за руку. Я учился с ним вместе в одной роте Военно-теоретической школы ВВС РККА в Ленинграде, знал его давно и чувствовал себя свободно.

— И зачем?

— По решению правительства один тяжелый корабль должен держать вахту возможно ближе к дрейфующему во льдах «Седову». Будем надеяться на лучшее, но кто может поручиться, что не повторится катастрофа, подобная челюскинской. С Арктикой нельзя шутить, — ответил он мне.

Я призадумался.

— Я бы мог и не опрашивать. Но дело в том, что экипажу придется, видимо, оставаться на Земле Франца-Иосифа до конца дрейфа. А это — минимум на год. Посылая экипаж на такой продолжительный срок, хочется сделать это лишь с согласия каждого его члена, — добавил Илья.

— Особого энтузиазма к тому, чтобы сидеть сложа руки целый год, у меня, конечно, нет, — заявил я со всей откровенностью, но если это необходимо — полечу куда прикажут.

— Вот и хорошо. Ответил ты как надо. Что же касается «сидеть сложа руки», то это вам вряд ли удастся, — усмехнулся Мазурук. — Разве прошлый раз, с Фарихом, вы сидели без дела? — напомнил он мне экспедицию, высланную на поиски Леваневского.

Тут мне крыть было уже нечем.

— Чтобы вы могли изредка потренироваться и полетать, на Рудольфе остается самолет «Сталь-2», — добавил, вставая из-за стола, Илья.

Я понял, что пора уходить.

Пару дней спустя вышел приказ: командир корабля Г. К. Орлов, второй пилот Э. К. Пусэп, штурман Л. М. Рубинштейн, радист О. А. Куксин, механики П. П. Петенин, С. К. Фрутецкий и Е. Л. Чернышев. Самолет — Н-171, тот самый, на котором летал на полюс Герой Советского Союза В. С. Молоков. Как всегда, были долгие сборы и только 24 марта отправились в путь. Просидели несколько дней в ожидании погоды в Архангельске, затем в Амдерме и 8 апреля вылетели на Землю Франца-Иосифа. Здесь началось повторение пройденного: так же, как и в первый прилет, остров Рудольфа закрыт туманом, в бухте Тихой — высота облачности 200 метров, видимость 1 километр. А аэродром в Тихой на плато, выше уровня моря на те же 200 метров… И снова поиски ровного купола или плато на одном из открытых островов, посадка и ожидание улучшения погоды. Правда, на сей раз светило солнце.

Посадку совершили на крутом склоне, и ветер понес самолет вниз. Дали полный газ и выбрались на ровное место. Остановили моторы, слили масло. Дул сильный ветер, палатку мы поставить не смогли и первую ночь провели в самолете. Утром построили снежный дом, а внутри его поставили палатку (пригодился опыт сидения на мысе Флигели в позапрошлую зиму). Так теплее и не дует. За восемь суток сидения на острове Мак-Клинтоке раза три пытались улететь, но все неудачно. Только успеем разогреть и запустить моторы — как портится погода либо у нас, либо на острове Рудольфа. 16 апреля, наконец, пришла удача: успели сделать все вовремя и через полчаса полета опустились на плато острова Гукера у бухты Тихой. Нарушая противопожарные правила, заправили самолет бензином при работающих моторах. Температура — минус 28 градусов и хороший ветер. Останови моторы, тут же остынет масло и потом начинай очередной «цирк» с отогреванием маслопроводки паяльными лампами, что в пожарном отношении отнюдь не менее безопасно.

Заправившись, взлетели снова и направились к острову Рудольфа. Туман хотя и курился над куполом аэродрома, но мы четко видели полярную станцию, а также черный дым разложенного для нас костра. Все обошлось как нельзя лучше, если не считать, что полярники развели дымовой костер на самой макушке купола, рядом с которым мы и приземлились… и были несказанно удивлены, почему это корабль наш, вместо того, чтобы погасив скорость остановиться, начал ускорять свой бег. Сообразив, что впереди обрыв, куда мы неминуемо ринемся, Орлов дал полный газ крайнему мотору и корабль со скрипом и скрежетом развернулся носом к горе.

Так мы за три недели прибыли к месту назначения и приступили к выполнению своего основного задания — изо дня в день следить за дрейфом седовцев.

… На острове царило оживление. К нам шел ледокольный пароход «Русанов». Столь волнующие события случались здесь редко, так как зачастую сплошные льды закрывали доступ в проливы и заливы. Последний корабль посетил остров два года назад, в 1936 году, когда было доставлено снаряжение для папанинцев.

Мы надеялись, что «Русанов» привезет нам «настоящую» картошку, ибо ее сушеный вариант всем осточертел. Мы с нетерпением ждали также подвоза свежих продуктов, топлива, доставки новых фильмов и почты. Каждый зимовщик мечтал получить от родных целую кипу писем и посылку.

Радисты острова не знали в эти дни ни минуты покоя. Каждый по несколько раз в день допытывался:

— Далеко ли «Русанов»?

Наконец корабль вышел из бухты Тихой острова Гукера и, дымя, направился по Британскому каналу на север.

Однако на следующий день была получена огорчившая всех радиограмма: «Русанову» пришлось прервать свой путь и укрыться от шторма…

Шторм бушевал также на острове Рудольфа и выгонял в открытое море из бухты Теплица застрявшие там на мели айсберги. Ослепительно белые могучие ледяные горы, словно линкоры, медленно и гордо двигались, гонимые ветром.

Вдруг ветер переменил направление. Все увеличиваясь, волны с глухим рокотом бились о берег. Рождались новые айсберги.

Чтобы получить представление об этом величественном и могучем явлении природы, надо знать, как возникают ледники, покрывающие острова Арктики.

Ледник, высота которого доходит местами до двухсот метров, обычно образуется не из замерзшей воды, а из снега, находящегося под очень большим давлением. Снега в Арктике выпадает много, и он не успевает растаять в течение короткого прохладного лета. Так каждый год образуется слой снега, пропитанного талыми водами. На протяжении десятков и сотен лет подобное наслоение достигает внушительной высоты, и верхние слои все сильнее и сильнее давят на нижние. Снег превращается в лед. Давление на нижние пласты становится все сильнее и выжатые пласты льда сползают в море. Лед находится под водой до тех пор, пока со страшным грохотом не отломится от ледника под давлением воды. Поднимаясь на поверхность, новорожденный айсберг вызывает огромные волны. Беда тому, кто в эту минуту окажется поблизости! Не только для моторной лодки или катера, но даже для судна с солидным тоннажем рождение айсберга может стать роковым.

… На берегу бухты Теплица стоял коренастый широкоплечий мужчина, озабоченно оглядывая бушующую водную поверхность. Обутый в высокие сапоги, одетый в брезентовый плащ, он как бы бросал вызов пронизывающему насквозь ветру. С грохотом, заглушающим даже шум бури, один за другим на поверхности моря появлялись айсберги. Но стоявшего на берегу человека это устроенное природой грандиозное зрелище совершенно не интересовало. Он с тревогой думал о том, что произойдет, если ветер еще раз изменит направление и начнет дуть с запада, со стороны островов Шпицберген. На западе, всего лишь в пяти-шести милях от берега, зловещей полосой белел на горизонте лед. Если ветер подует с той стороны, то вскоре пригонит ледяные поля в бухту. Тогда кораблю сюда не пробраться, а значит, и на этот раз не удастся получить провиант, топливо и все остальное…

За время, пока начальник полярной станции Виктор Степанов раздумывал над такими весьма неприятными возможностями, на южном горизонте появилась еле заметная полоса дыма.

— Ура-а! Судно на горизонте! — раздалось за спиной начальника станции.

Обернувшись, Степанов увидел, что все обитатели острова Рудольфа (их было пятнадцать человек) спешат к берегу. Первым рядом со Степановым оказался пилот Георгий Орлов. Он сразу осознал нависшую опасность.

— Всех людей надо поставить на разгрузку, иначе не успеем!

Степанов кивнул головой.

Тут же были сформированы две бригады: одна из работников полярной станции во главе со Степановым, другая из летчиков под руководством Орлова.

— Так, ребята! Теперь быстро поесть, а как только прибудет корабль, начнем, — скомандовал Степанов. — Восемь часов работаем, потом едим, немного отдохнем и снова на разгрузку, пока не закончим. Для перевозки грузов на склад времени у нас будет потом достаточно-предостаточно. Главное — успеть доставить груз на берег.

— Не лучше ли сделать рабочий день подлиннее? — спросил коренастый бортмеханик Павел Петенин. — А то перекусишь, ляжешь и только заснешь, как уже надо вставать.

— Неплохая идея. Боюсь только, что мы не сможем работать двенадцать часов подряд, рассуждал Степанов.

После короткого спора решили все же принять предложение Петенина.

Когда мужчины вышли из столовой, корабль был уже хорошо виден. Через полчаса под звуки глухой сирены он бросил якорь неподалеку от берега.

Все население острова выстроилось на берегу. Ветер немного стих. Но беспокойные волны по-прежнему грызли прибрежный лед, бросая в лицо ожидавшим острые осколки льда и пену.

С корабля прибыл катер. Однако понадобилось еще минут десять, чтобы найти подходящее место для причала.

Всеобщее внимание привлек пожилой моряк с голландской бородкой — капитан «Русанова» Артур Карлович Бурке. Его знали во всех прибрежных районах Севера, от Шпицбергена и до мыса Барроу на Аляске. Он был одним из тех немногих капитанов, которые большую часть своей жизни провели в ледяных морях Арктики.

— Привет, рудольфовцы! — пророкотал Бурке. — Как дела?

— Нормально, идут помаленьку, — ответил Степанов, протягивая гостю руку. — Я думаю, сразу же и начнем?

— Чем раньше, тем лучше, — Бурке сделал выразительный жест в сторону ледяного поля на горизонте. — Начнем с провианта. Уголь и бензин оставим на завтра.

Моряки сколотили временный причал и установили его в удобном для подхода месте. Бригада Орлова начала работу первой.

Тем временем буря стихла, но море все еще не успокоилось. Однако ждать было нельзя. Одна за другой прибывали к импровизированной пристани шлюпки, загруженные мешками с картофелем, ящиками и бочками. Бригада летчиков быстро вытаскивала груз на берег и складывала в груду.

Работа спорилась. Лишь около полуночи, когда бригада Степанова пришла сменить летчиков, люди почувствовали сильную усталость. Плечи и руки, казалось, налились свинцом.

Бригада Орлова, хорошо отдохнув, через двенадцать часов снова появилась на берегу. Обстановка заметно изменилась. Море на расстоянии нескольких десятков метров от берега походило на ледяной суп. Волнение снова усилилось. От временного причала ничего не осталось.

Члены бригады Степанова, по пояс в ледяной воде, вытаскивали на берег бочки с бензином. Когда появилась бригада летчиков, как раз подошла очередная шлюпка с грузом бочек. На границе льда люди выкатывали бочки прямо в воду, а оттуда при помощи багров и канатов полярники доставляли их на берег.

— Ну, летчики, хватит ли у вас сил? — спросил Степанов.

— Если хватило у вас, хватит и у нас, — ответил второй бортмеханик Чернышев и зашагал между льдинами ловить бочку, аза ним остальные члены бригады.

— В связи с изменением обстановки придется сократить рабочее время, — сказал начальник полярной станции. — За четыре часа можно основательно промокнуть.

— Действительно, больше, пожалуй, не стоит, — согласился Орлов, — иначе и простудиться недолго.

Через некоторое время произошла непредвиденная задержка: заглох мотор катера. Оставшись без дела, мы, промокшие до костей, сразу же начали замерзать. Не оставалось ничего другого, как собрать валявшиеся на берегу доски от ящиков и разжечь костер. Вскоре стало теплее, одежда немного подсохла.

Сверху, с ледника, послышался вдруг лай собак и тяжелый топот. Огромный белый медведь, преследуемый стаей собак, мчался прямо к костру. Зверь даже не обратил внимания на то, что на его пути стоят люди. Спасаясь от собак, он в панике промчался прямо между летчиками и ринулся в воду.

Тем временем исправили мотор на катере, и он, пыхтя, направился к берегу.

— Ребята, знаете что? — озорно крикнул Орлов. — Давайте поймаем этого зверя! Догоним его на катере и набросим на него петлю. Ведь на воде он нам ничего сделать не сможет.

Началась своеобразная охота. Мы втроем — Орлов, Вершинский и я — сели на катер и помчались за белым медведем.

Вот это была охота! Каждый раз, когда мы приближались к медведю и хотели накинуть на него привязанную к багру петлю, он нырял под воду. На поверхности воды медведь появлялся на порядочном расстоянии от нас. Так прошло целых полчаса, прежде чем Вершинскому удалось накинуть ему петлю на шею.

Теперь мы отправились к «Русанову». Хозяин Ледовитого океана сердито рычал и фыркал, но был вынужден плыть за нами.

— Эй, капитан! — крикнул Орлов, когда мы приблизились к кораблю. — Вадите, какого великолепного пассажира мы вам раздобыли! Спускайте конец с лебедки!

Белому медведю такая поездка вовсе не нравилась. Каждый раз, когда петля хоть немного ослабевала, он пытался нас атаковать. Надо было все время быть начеку.

И вот нам подали конец с судовой лебедки. Поймав его, мы остановили катер. И тогда начался переполох! Прежде чем мы успели связать наш канат со спущенным с лебедки, белый медведь оказался на корме нашего катера. Положение создалось довольно-таки опасное — ружей мы с собой не взяли!

Попавший в беду хватается за соломинку, и нам ничего не оставалось, как взобраться на корабль по спущенному оттуда штормовому трапу. С невероятной быстротой, которая сделала бы честь акробату, я взлетел на палубу. Оглянувшись, увидел, что Орлов и Вершинский уже стоят там. Когда же они успели?

Моторист катера остался один на один с белым медведем, и зверь, не мешкая, начал наступление. Трубу и штурвальную колонку, оказавшихся на его пути, косолапый смял в одно мгновенье. Обломки ему тоже, наверное, мешали, и он столкнул их за борт.

Пока медведь был занят этим, мотористу удалось схватить железный лом. Теперь он уже мог защищаться. Выбрав подходящий момент, моторист ударил медведя по лбу. Рыча от боли и ярости, зверь встал на дыбы. В тот же момент раздались выстрелы… и грузное тело рухнуло на палубу. Капитан Бурке и один из матросов держали все время зверя на прицеле. Выстрелы были точными — когда моторист ткнул медведя концом лома, тот не подавал уже никаких признаков жизни.

Все вздохнули с облегчением.

— Где же вы научились так ловко лазить по канату? — с улыбкой спросил меня капитан Бурке.

— По нужде и вол в колодец полезет, — ответил я эстонской поговоркой.

Моряки освежевали зверя и перенесли мясо на камбуз.

Закончив свою смену, мы отправились на корабль. Пар поднимался от больших блюд с медвежатиной на выбор: жареной и вареной. Это был замечательный пир! И шутки на наш счет отпускались без конца и края!

… После ухода «Русанова» на берегу снова началась напряженная работа. Наконец весь груз был перевезен на склады. Начали монтаж доставленной нам электростанции.

Приближалась осень. Солнце уже не стояло днями и ночами на горизонте, а садилось за ледяные глыбы — сначала в полночь, а затем уже и в более ранние часы. Установился обычный ритм чередования дня и ночи.

В одну такую ночь нас разбудил сильный лай собак.

— Что это они там опять расшумелись? — возмутился штурман Лев Рубинштейн, любивший поспать.

— Наверное, медведи бродят, — предположил я, вылезая изтеплого спального мешка.

— Что, если посмотреть? — заинтересовался и Орлов.

Мы быстро оделись, схватили ружья, фотоаппараты и помчались на улицу. Собаки, которых держали на полярной станции для езды в упряжке и перевозки грузов, в большом волнении прыгали и лаяли, рвались с цепи…

На западной стороне неба стояла полная луна, на северо-востоке уже начало светать, ветер стих.

Не успели мы спустить собак с цепи, как они сразу же помчались прямо в сторону бухты Теплица.

Снег был довольно плотный, и по нему могли свободно передвигаться не только собаки, но и люди. Поэтому вместе с присоединившимся к нам Петениным мы помчались за собаками, не надев лыж. Многоголосый лай отдалился, но становился все более яростным. Пробежав километра два, мы увидели необычайное зрелище: собаки образовали круг и отчаянно лаяли на кого-то. Приблизившись, мы увидели главных виновников этой суматохи. Окруженная собаками, топталась большая белая медведица, за которую пытался спрятаться маленький, двух-трехмесячный медвежонок.

Стало уже довольно светло. Я выхватил из-за пазухи фотоаппарат. К. сожалению, успел сделать лишь один снимок, когда раздался выстрел и медведица рухнула на снег.

— Надо же было тебе так торопиться, — ругал я Петенина. — Можно было сделать еще несколько хороших снимков…

Но делать нечего. Медведица лежала на снегу, а малыш бойко стоял за себя.

— Давайте поймаем маленького и воспитаем, — предложил Степанов, только что вместе с Чернышевым прибывший к месту происшествия.

Пока Петенин ходил за сеткой и санями, мне удалось сделать еще несколько снимков. Потом мы завернули медвежонка, ростом с хорошую овчарку и оказывавшего упорное сопротивление, в сетку и на санях повезли к нашему жилищу.

Чернышев и Петенин остались снимать шкуру с медведицы. Мы с Орловым смастерили широкий ошейник и посадили малыша на цепь, прикрепленную к большому камню недалеко от дверей.

Маша (так мы назвали медвежонка) чувствовала себя вначале довольно скверно. Особенно досаждали ей собаки, которые нахально пытались утащить принесенную для медвежонка еду.

Пока Маша бранилась с одной из них, другая успевала съесть ее пищу. Нам не оставалось ничего другого, как построить Маше из досок будку, открытую только спереди.

Вскоре Маша привыкла к людям и ее можно было освободить от цепи. Большую симпатию она испытывала к тем, кто ей чаще приносил еду, особенно сгущенное молоко, ее любимое лакомство. Уже издали заметив в руках человека банку, она облизывалась и садилась. Получив первую порцию, она закрывала от наслаждения глаза и с умильным видом ожидала следующей.

Маша быстро привыкла к своему имени и сразу же прибегала на зов. Когда ее чесали за ухом, она урчала от удовольствия, положив свою голову человеку на колени. Как каждый детеныш, Маша любила возиться и шалить, а особенно увлекалась борьбой. Она вставала на задние лапы, обхватывала противника за пояс и старалась повалить его. Если после долгой возни ей удавалось положить противника на лопатки, она с чрезвычайно гордым видом клала переднюю лапу побежденному на грудь и лизала своим шероховатым языком лицо и руки лежащего. Однако если побежденный оставался долгое время неподвижным, Маша начинала скулить и пыталась «воскресить» его, тыча носам в бок или катая лапой, чтобы снова затеять борьбу.

… Прошла зима. Маша стала сильной и рослой. Соревнованиям по борьбе пришлось положить конец — Машины объятия становились опасными для наших ребер. С цепи отпускать ее уже не стали. Собаки держались от нее на почтительном расстоянии. Беда тому псу, который забывал об осторожности, — с разодраным боком отлетал в снег от одного взмаха медвежьей лапы.

Однажды утром, когда мы, накануне устав на расчистке снега, спали дольше обычного, нас разбудил повар Василий Иванович.

— Маша убежала! — взволнованно крикнул он с порога. Выскочив на крыльцо в нижнем белье, мы убедились, что это действительно так. Мороз загнал нас обратно в теплую избу.

— Значит, железная цепь оказалась такой хрупкой, что Маша смогла ее разорвать, — удивился Орлов, одеваясь.

Тепло одевшись, мы вышли и внимательно осмотрели жилище беглянки. Мы заметили, что крайнее звено цепи сломалось в том месте, где оно было как бы перетерто.

— Ну да, разве вы не замечали, что Маша в последнее время беспрерывно качала головой? — воскликнул Орлов.

Теперь и я припомнил, что наша медведица подобно тому, как это делают медведи в зоопарке за железной решеткой, часами поворачивала голову слева направо и справа налево. Так постоянным трением ей удалось ослабить путы. Внимательно осмотрев цепь, мы заметили еще несколько слабых звеньев.

Мы спустили собак, обшарили берег и ледяные холмы — нигде никаких следов Маши.

В свободное время мы обычно бродили по острову с фотоаппаратом и ружьем. Было очень интересно наблюдать и фотографировать явления суровой жизни Арктики. Иногда я часами лежал на высоком берегу между каменными глыбами, рассматривая в бинокль море необъятную ледяную пустыню. Как только после темной зимы с метелями вновь стало появляться солнце, природа начала пробуждаться ото сна. То тут, то там, у самого берега и подальше, появлялась чистая вода. На льду около таких мест, если присмотреться внимательнее, можно было заметить стада тюленей, гревшихся на солнце. В стаде всегда находились один-два старых зверя, которые, вытянув шеи, бдительно следили за окрестностями и при малейшей опасности поднимали тревогу.

Опасность для тюленей исходила от хозяина ледяных полей — белого медведя. Он осторожно передвигался между ледяными глыбами, время от времени принюхиваясь и внимательно прислушиваясь. Когда до добычи оставалось с полкилометра, медведь ложился на брюхо и начинал ползти. Работая всеми конечностями, как при плавании, он потихоньку продвигался вперед. Подобравшись ближе, он начинал ползти уже на трех лапах, прикрывая четвертой черный кончик носа, чтобы глазастый тюлень его не заметил. Последние и решающие метры, отделявшие его от ближайшего тюленя, медведь преодолевал резким рывком. Но не тут-то было! Тюлень грелся, как и остальные, «а самом краю льда. Мгновение — и он уже скрылся вместе с другими под водой. Снова медведю пришлось залезать на высокий торос и, принюхиваясь, выбирать направление для новой охоты…

На этот раз я не дал этому зрелищу увлечь себя. Меня интересовала только Маша. Где же она?

Единственным темным пятном, попавшимся мне на глаза, была груда бочек на берегу. Когда-то, несколько лет назад, на остров привезли бочки с моржовым мясом для корма собак. Из-за нехватки складских помещений эти бочки оставили на высоком берегу, примерно в километре от зимовки, и доставляли их оттуда по мере надобности. Теперь я заметил вдруг, что одна бочка упала с берегового обрыва и разбилась вдребезги.

Странно! Что за сила могла вытащить почти полутонную громадину из груды и швырнуть вниз?

Осторожно, чтобы не попасть в какую-нибудь скрытую снегом щель во льду, я спустился вниз, на морской лед, и заметил, что около разбившейся бочки с мясом кто-то побывал. На твердой корке снега можно было различить лишь царапины, но вблизи бочки, на свежем снегу, четко виднелись медвежьи следы, между которыми кто-то, как будто палочкой, провел черту.

Ясно! Тут действовала наша Маша!

А черта на мягком снегу обозначала след обрывка цепи, которую волочила за собой медведица.

Дома я всем рассказал о том, что видел.

Вместе с Орловым и Чернышевым мы пошли к бочке. Теперь следы лап и цепи мы обнаружили и немного дальше, между двумя ледяными холмами, на более мягком снегу.

— Я останусь тут караулить, — сказал Чернышев, очень любивший Машу. — Она, может быть, вернется сюда, и тогда я приведу ее домой. Вечером, может быть, кто-нибудь из вас покараулит немного, пока я схожу поесть.

Чернышев терпеливо ждал Машу все послеобеденное время. Но безуспешно. Затем его сменил я и снова скользил биноклем по обледенелым окрестностям. Но обнаружить Машу не удавалось. И вдруг, совершенно неожиданно, она появилась из-под обрывистого берега, потопала к разбившейся бочке и стала пожирать замерзшее мясо.

— Маша! — радостно позвал я с берега. Зверь вздрогнул, посмотрел в мою сторону и продолжал есть.

По знакомой тропинке я снова полез вниз на лед. Но, увидев меня, Маша ничем не выразила желания продолжать нашу дружбу. Наоборот, время от времени оглядываясь на меня, она стала медленно двигаться к морю. Я ускорил шаг, побежал за ней, называя ее ласкательными именами. Впустую! Маша все прибавляла шагу и вскоре исчезла за ледяными глыбами.

Чернышев отругал меня: якобы я все испортил. Будь на моем месте он, Маша обязательно вернулась бы домой и дала бы поймать себя.

Кто знает…

Эта встреча с Машей оказалась последней. Больше мы ее не видели. Бескрайние ледяные и снежные поля Севера выманили ее у нас.

…Ледокольный пароход «Седов» продрейфовал в высоких широтах Арктики с 23 октября 1937 года по 13 января 1940 года. Проведя за 26 месяцев и 20 дней множество измерений глубин океана, элементов земного магнетизма, силы тяжести м более пяти тысяч метеонаблюдений, привязывая все это к более чем четыремстам точкам, установленным астрономическими измерениями, седовцы дали ученым богатейший фактический материал для научных обобщений.

Данные дрейфа «Седова» подтвердили предположение, что из полярного бассейна усиливается вынос льдов в Гренландское море и, следовательно, происходит потепление во всей Арктике. По материалам дрейфа «Седова» ученые смогли судить о законах движения льдов в Арктике и делать прогнозы для практических целей — для мореплавания.

Кроме того, «Седов» развеял легенду о Земле Санникова, служившей в течение более чем сотни лет темой для художественной (и не только художественной) литературы. «Седов» дважды пересек район предполагаемой Земли Санникова — с запада на восток по 78 параллели, а затем с юго-востока на северо-запад. Этот же район пересекали многократно самолеты воздушной экспедиции, вывезшие большую часть людей с каравана «Садко» (где дрейфовал «Седов») на материк при отличной видимости. Участники дрейфа и воздушной экспедиции глядели в оба, но никакой земли не обнаружили. Легенда о Земле Санникова так и осталась легендой.

… 13 января 1940 года ледокол «Сталин» подошел к «Седову» и, заправив его углем и пресной водой, через трое суток — 16 января околол лед вокруг «Седова» и корабли направились к югу.

А ночью 4 февраля, слушая последние известия, нас, «часовых» «Седова», взбудоражили слова диктора — весь экипаж Н-171 награждался орденами и медалями!

Полет в Чокурдах

Стремительно приближалась арктическая осень. Пресноводные озера уже покрылись льдом. Гуси и другие водоплавающие птицы, которые еще пару недель назад галдели здесь на гигантских птичьих базарах, вот уже несколько дней как отправились в свой длинный путь в теплые страны и летели теперь где-то в верховьях Лены. А белоснежные лебеди и сейчас еще парили вдоль реки, также направляясь на юг.

Реки и ручейки, впадающие в Лену ниже Жиганска, несли с собой серо-белые струйки шуги. Закоптелый буксир тащил за собой вверх по течению к Якутску длинную вереницу пустых барж. Надо было торопиться, чтобы успеть укрыться в Якутском порту до того, как Лена покроется льдом.

Жизнь на Севере замирала. Почти на шесть месяцев здесь воцарится полусон, который будет длиться до тех пор, пока с восходом солнца не наступит новый полярный день и снова станет теплее и светлее.

Ширококрылый серебристый двухмоторный гидроплан спешил за лебедями — тоже на юг. Оставив за собой сперва буксир, затем и лебединую стаю, он мчался вперед с большой скоростью, повторяя в своем движении извилины реки. Воздушная дорога, ширина которой обычно ничем не ограничена, на этот раз оказалась весьма узкой. В нескольких десятках метров под самолетом пенились волны гонимой резким осенним ветром реки; слева и справа прямо из воды поднимались крутые и высокие скалистые берега, которые немного выше самолета исчезали в черновато-серых снеговых тучах. Змеилась река, стиснутая скалами, и в этом мрачном коридоре мы должны были вести свой самолет. Тучи висели так низко, что время от времени мы мчались сквозь них.

— Эндель, спускайся еще немного ниже, — приказал командир экипажа Матвей Козлов, когда самолет чаще стал нырять в тучи.

— Легко сказать — «ниже», но откуда мне взять это «ниже»? — ворчал я, скользя над волнами и снижая самолет еще на несколько метров.

Нам угрожала серьезная опасность. Внизу — бушующие волны, наверху — снеговые тучи, попав в которые самолет может за несколько минут превратиться в сосульку, а затем, потеряв управление, рухнуть. Экипаж утешала лишь надежда на то, что в месте назначения, в Якутске, синеет ясное небо и сияет яркое солнце. Но сейчас это была только надежда.

Хотя термометр в кабине показывал пять градусов ниже нуля, мне за штурвалом было жарко, пот струился со лба. Все время приходилось быть в напряжении. Заметив, что слева сквозь серый туман к самолету несется высокий берег, я резко положил самолет на правое крыло, так что консоль чуть было не погрузился в волну. Самолет послушно лег на новый курс. Вскоре еще один утес, на этот раз справа, стал приближаться со страшной скоростью. Теперь я повернул штурвал так же резко влево.

Уже почти три часа продолжалась эта непрестанная борьба со скалистыми берегами и тучами. Но постепенно берег становился ниже, русло реки расширилось. Вздохнув с облегчением, я провел рукой по вспотевшему лбу.

— Слева Сангар-Хая, — объявил штурман Александр Штепенко, указывая на находившиеся на берегу черные отвалы каменного угля, выданные шахтерами на-гора.

Прошло еще минут десять, и наше настроение улучшилось так же быстро, как и погода.

Тучи поредели, через них то тут, то там заблестели солнечные лучи. Летчики успокоились, предвкушая отдых и горячую пищу в аэропорту.

Вот и Якутск, столица Якутской Автономной Советской Социалистической Республики. Еще несколько минут, и гидроплан заскользил по волнам перед аэропортом. От берега подошла моторная лодка и повела самолет за собой к якорной бочке. Механики поставили гидроплан на якорь.

Лодка доставила нас на берег. Едва мы успели ступить на сушу, как навстречу нам поспешил начальник аэропорта и протянул командиру радиограмму.

— Чертовски серьезное дело! — сказал Козлов озабоченно, передавая радиограмму Штепенко.

Я стоял как раз за спиной Штепенко и, заглянув через его плечо, прочел: «В устье Индигирки пятнадцать дней лежит матрос со сломанной ногой. Медицинской помощи нет. Больного надо немедленно эвакуировать. Папанин».

Эта неожиданная для нас радиограмма пришла из Москвы, от бывшего начальника дрейфующей станции «Северный полюс-1» Ивана Дмитриевича Папанина, который теперь руководил Главным управлением Северного морского пути.

Молча мы обменялись долгими взглядами. Не было сомнения, что каждый из нас понимал, насколько сложная задача стоит перед нами. В глубокой задумчивости мы медленно поднимались по берегу.

Обед прошел в тишине. Каждый был занят своими мыслями. Только что полученное задание являлось очень сложным. Приближалась осень, вернее, она уже наступила, и впереди была суровая арктическая зима. Мы очень хорошо знали, что это означает. Температура понижается с каждым днем. Волны реки несут кусочки льда, и не сегодня — завтра льдом покроется вся река — от берега до берега. А гидроплан — это только гидроплан: и для посадки, и для взлета ему нужна большая, свободная ото льда поверхность воды.

Стояла пасмурная погода. Время от времени шел снег. Но самым опасным как для самолета, так и для летчиков было то, что тучи несли в себе холодную сырость, которая, соприкасаясь с самолетом, может покрыть его толстым слоем льда, и машина перестанет слушаться управления. Радиоантенны также могли обледенеть. Тогда экипаж самолета совершенно лишится связи с землей. В этом случае в ходе многочасового полета можно только гадать о том, что ожидает летчика на месте посадки. Прилетев к месту назначения, вполне можно обнаружить, что над водой или туман, или бушует шторм, или вода покрыта льдом… Конечно, если в баках еще достаточно бензина, можно искать новое место посадки. А если нет?

Поразмыслив, мы вынуждены были признать, что на успех у нас только один шанс из ста.

— Ну, ребята, что вы думаете об этом? — спросил Козлов, когда экипаж уже улегся на нары.

— Ничего хорошего из этого не получится, — усомнился бортмеханик Глеб Косухин. — Становится все холодней, и нет никакой гарантии, что мы сможем завести моторы при десятиградусном морозе в непогоду.

— Мы можем их вообще не останавливать, — заметил Штепенко. — Полетим отсюда прямо в устье Индигирки. Пока будем искать больного, ты наполнишь баки горючим, не останавливая моторов. Заберем больного и тотчас же вылетим обратно.

— Так не пойдет, — снова вступил в разговор Козлов. — Если лететь отсюда в устье Индигирки напрямик, придется пересечь хребет Черского. Но его точная высота неизвестна до сих пор. К тому же можно не сомневаться, что сейчас он постоянно покрыт облаками. Так что можете ставить свечи за упокой своей души еще до взлета. Нам остается только один путь: снова лететь вниз по Лене, сесть в порту Тикси и оттуда напрямик — через море и Святой Нос — к устью Индигирки.

— Мне кажется, — вмешался я в спор, — что если сразу набрать высоту, то мы отлично пролетим и над горами, и над облаками. А находясь на месте назначения, время от времени будем прогревать моторы, чтобы они не остыли, и на следующее утро отправимся в обратный путь.

— Пойми же, — разгорячился Козлов, — если нам придется ждать летной погоды в порту Тикси, то ничего страшного не случится. Ведь море покрывается льдом всегда позже, чем реки. А если мы по какой-то причине задержимся на Индигирке, то останемся там до весны вместе с больным!

— Но матрос находится в устье Индигирки, а не в порту Тикси, — повысил голос Штепенко. — Так что придется полететь за ним напрямик, или сделать большой крюк, но все равно посадка будет в том же самом месте. И чем больше посадок, тем больше потребуется времени.

— Ладно! Пока все. Теперь отдыхайте. Я вас разбужу. Тогда и решим окончательно, — сказал Козлов, надел берет и вышел.

— Матвей думать пошел! — усмехнулся Штепенко, поворачиваясь на другой бок.

Мы все заулыбались. Когда предстояло что-нибудь серьезное, Козлов обычно удалялся куда-нибудь в тихий уголок, чтобы поразмыслить в одиночестве. Наверное, так было и на этот раз.

— Кажется, — добавил Штепенко, — Козлову совсем не хочется лететь туда.

Никто ничего не ответил. Каждый был занят своими думами, но все понимали: больного надо привезти, и чем раньше, тем лучше…

— Ну хватит! Сколько вы собираетесь дрыхнуть? Бензин уже в лодке. Пойдем заправлять баки! — разбудил нас несколько часов спустя командир.

Вскоре экипаж приступил к работе. Косухин вместе с механиками возился у моторов, Козлов, радист Борис Ануфриев и я качали бензин, штурман Штепенко, разложив карту, прокладывал маршрут.

— Все же мы должны сделать посадку в порту Тикси, — объявил Козлов свое решение. — У нас не хватит масла, чтобы лететь прямым путем до Индигирки и обратно.

Экипаж ничего не ответил. Решение есть решение. Если командир уже принял решение, то экипажу остается выполнить его как можно лучше.

Когда пять тонн бензина перекачали в баки самолета и закончили все остальные дела, стало совсем темно.

На следующее утро с рассветом экипаж гидроплана уже запускал моторы. В это время на берегу реки появился мужчина, выглядевший довольно странно. Его сопровождали несколько человек, нагруженных чемоданами, свертками, узлами. Владелец этих вещей сам не нес ничего, но пыхтел как паровоз, и пот капал с его лица на меховой воротник. Мы подумали, глядя на его снаряжение, что он собрался по крайней мере на Северный полюс. Когда он добрался до берега и снял волчью доху, то оказалось, что на нем надет еще полушубок из оленьего меха. Меховые брюки были заправлены в унты.

Приложив руку к сердцу и низко поклонившись, он представился:

— Доктор Голынский.

— Здравствуйте, доктор! — приветствовал его Козлов и, обращаясь к нам, сказал:

— Доктор полетит с нами, может, матросапридется там оперировать.

— Да-да! Это для меня привычное дело. В Якутске я работаюуже двадцать семь лет, — сыпал скороговоркой хирург. — А скажите, очень ли страшно в воздухе? — вдруг спросил он.

— А вы что, сегодня впервые летите самолетом? — поинтересовался Штепенко.

— Да-да! Именно так. Впервые!

— Страшного ничего нет, — ободрил доктора Штепенко. — Полет можно сравнить с плаванием на корабле.

— Качки я совсем не выношу, у меня сразу же начинается морская болезнь, — грустно произнес доктор.

— С этим всегда можно справиться, — пошутил кто-то. — Как только на душе становится грустно, выпейте глоток спирту, и болезнь как рукой снимет.

— Да-да! — обрадовался хирург. — Я взял с собой целый литр.

Лодка доставила нас и хирурга с его багажом к гидроплану.

Запустили моторы и через несколько минут самолет был уже в воздухе. Мы поднялись на высоту 3000 метров, оставив далеко под облаками змеящуюся Лену и обдуваемые вьюгами береговые скалы.

В начале девятого часа полета на горизонте показались горы, окружающие порт Тикси, и немного севернее — синевато-серое море. Еще несколько десятков минут, и гидроплан заскользил по пенящимся волнам бухты Тикси.

Работники порта толпой собрались на набережной, с любопытством рассматривая самолет, увидеть который они надеялись только летом следующего года. Мы бросили якорь и, сигнализируя, вызвали лодку.

Солнце уже скрылось за горизонтом, но экипаж самолета получил возможность отдохнуть только после того, как нужное количество бензина и масла было заправлено в баки.

— Вчера, когда вы были на пути к Якутску, в устье Индигирки побывал один летчик, но, к сожалению, он не нашел больного, — рассказывал начальник аэропорта в столовой, где мы собрались на ужин.

Мы узнали, что матрос, которого постигла беда, плавал коком на «Якутии». Во время сильного шторма в трюме повалились мешки и в результате — несчастный случай: у кока была сломана нога. Капитан, не придумав ничего лучшего, просто выполнил морской закон и отправил больного на берег. Три дня спустя корабль пришел сюда, а больной остался в Чокурдахе. К сожалению, медицина представлена там только акушеркой…

Да, положение складывалось сложным.

Следующее утро выдалось холодным и ветреным. Мы встали с рассветом, чтобы к восходу солнца запустить моторы. Но времени для этого потребовалось гораздо больше, чем мы предполагали. Только в полдень закончились приготовления к взлету.

«Начальник небесной канцелярии» был в довольно мрачном настроении: с моря с мощным рокотом катились волны, шумно разбиваясь о берег. Тяжелые низкие тучи покрывали небо. Но ждать нельзя.

Моторы взревели в полный голос, и самолет помчался вдоль пенных гребней волн в сторону моря.

Волны бились о фюзеляж набиравшего скорость гидроплана, время от времени совсем захлестывая его. Стекла покрылись льдом, сделались непрозрачными. Пришлось отодвинуть их, но холодная и соленая морская вода сразу же больно ударила нам в лицо. Скорость гидроплана возрастала, теперь он уже подпрыгивал на гребнях волн. Еще несколько секунд — и мы в воздухе.

— Ура! — радостно крикнул Козлов. — Теперь все о'кей!

— Конец — делу венец, — ответил я с облегчением.

— Курс восемьдесят градусов! — скомандовал Штепенко.

— Есть восемьдесят градусов, — ответил я, разворачивая самолет в нужном направлении.

— Александр Павлович, рассчитай курс так, чтобы мы прошли южнее Святого Носа. Высота этого «носа» триста метров, а облака начинаются уже с пятидесяти, — предупредил Козлов штурмана.

— Будет сделано! — ответил Штепенко, склонившись над картой.

— Десять градусов вправо! — скомандовал он вскоре. — Курс девяносто градусов, — ответил я.

— Так держать!

Сквозь тучи и снег самолет спешил на восток. Через несколько часов нижний край облаков немного поднялся, обнажив видневшуюся впереди серебристо-серую ленту Индигирки.

— Пять градусов влево! — скомандовал штурман.

— Влево нельзя, — возразил я, — там тучи до земли и страшно вьюжит.

— Но там место нашей посадки! — крикнул Штепенко.

— Попробуем, — сказал теперь Козлов. — Я наблюдаю за высотой, ты разворачивай по командам Штепенко.

Мы все трое были поглощены работой.

— Видите? — спросил после нескольких разворотов Штепенко. — Там, слева, эти черные холмы. Это и есть Чокурдах.

Слева мелькнуло и исчезло за самолетом что-то темное. Справа между берегами, покрытыми свежим снегом, текла широкая свинцово-серая река. Крутые волны с пенящимися гребнями бились о левый берег.

— Сто двадцать градусов вправо! — крикнул Козлов. Я выполнил команду.

— Идем на посадку, — снова послышался голос командира, когда самолет, заканчивая разворот, летел вдоль реки обратно. Шум моторов перешел в урчание, и через несколько мгновений гидроплан заскользил по волнам.

Расчет Козлова был настолько точен, что самолет, скользя против ветра и течения, остановился прямо напротив построек.

— Это и есть Чокурдах, районный центр, — объяснил Штепенко, открывая люк для спуска якоря.

— Отдать якорь! — скомандовал Козлов.

— Есть отдать якорь! — ответил Штепенко. Якорь исчез в волнах.

— Выключить моторы! прозвучала новая команда. Моторы утихли, винты сделали еще пару оборотов и послушно остановились.

От берега отчалила лодка и направилась к нам.

— Как чувствует себя пациент? — нетерпеливо крикнул доктор, когда гребцы оказались в пределах слышимости.

— Плохо, очень плохо, — ответил сидевший у руля мужчина с черной бородой. — Хуже некуда. Если бы вы прибыли завтра, то, наверное, было бы уже поздно…

Мы вместе с доктором спустились в лодку.

На берегу виднелось с десяток низких землянок и одно бревенчатое строение без крыши. Когда мы добрались до этого единственного строения, в его дверях появилась довольно пышная женщина. Волосы ее свисали в беспорядке, и лицо было заспанным, будто она только что встала с постели.

— Наш «врач», — представил ее бородач.

— Как дела у пациента? — спросил доктор женщину знакомой нам скороговоркой.

— Он уже не жилец на этом свете, — протянула женщина. — Рана открытая, гноится и воняет так, что подойти нельзя.

Мы открыли дверь. И действительно, уже в передней в нос ударила острая вонь. А когда врач, входя в комнату больного, открыл дверь, оттуда пошла такая вонища, что мы поневоле зажали носы и вслед за бородачом скрылись в другой комнате. Через некоторое время туда пришли и акушерка с доктором. Доктор Голынский был красен от гнева.

— Вы уже не девчонка и должны бы знать такие элементарные вещи! — кричал он сердито. — В постели грязнее, чем в свинарнике…

Голынский нагнулся к чемодану и достал оттуда разные блестящие инструменты.

— Возьмите это и прокипятите на кухне! Тщательно! Женщина вышла.

— Ну и человек! — пожаловался доктор. — Уже неделю никто не осматривал рану. Повязки грязнее портянок. Больной требует, чтобы мы везли его в Москву и там лечили. Я объяснил ему, что к тому времени, когда он доберется до Москвы, необходимость в лечении отпадет. Явные признаки гангрены. Надежда сохранить жизнь остается только в том случае, если ногу немедленно ампутировать… Когда я ему разъяснил ситуацию лицо парня помрачнело и он обещал подумать об этом.

— Инструменты готовы, — сообщила женщина, появляясь в дверях.

— Хорошо! Теперь возьмите эфир и приготовьте наркоз. Они ушли. Вскоре доктор Голынский вернулся.

— Больной дал согласие. Ампутирую ногу и завтра можно возвращаться.

Козлов сразу же занялся подготовкой к полету.

— Если мы будем прогревать моторы через каждые два часа, — обратился он к механику, — то тогда можно не бояться, что они остынут. Обратный полет совершим по тому же маршруту. Черт знает какова высота этих гор.

— По-моему, нам нет никакой необходимости устраивать цирк в порту Тикси, мне и сегодняшнего достаточно, — сказал Штепенко, по-видимому вспомнив старт. — Несколько лет назад мыс пилотом Фабианом Фарихом перелетали через эти же горы. Самые высокие вершины достигали примерно четырех тысяч метров. Я полагаю, что они за это время подросли не намного.

Козлов готовился уже резко ответить, когда дверь распахнулась и разъяренный доктор ворвался в комнату.

— Такого свинства я еще не видел! Подумайте только, весь мой эфир! Весь, до последней капли! — в отчаянии кричал доктор. — Я беру на кухне инструменты и яду к больному, полагая, что он уже в глубоком сне. Вхожу и вижу, что матрос бодрствует! Она сама вынюхала эфир, пьяная вдрызг! Проклятая наркоманка! Теперь мы должны везти пациента в Якутск. Но он не выдержит дороги…

— Товарищ Голынский. А если мы вам поможем? — предложил Штепенко. — Поскольку больной может умереть в пути, ногу ему надо обязательно здесь отрезать.

Доктор недоверчиво посмотрел на штурмана.

— Да-да, другого выхода нет, — сказал он, подумав немного. — Придется, видимо, так и сделать. Терять все равно нечего, а если операция удастся, спасем парню жизнь. — И уже бодрее добавил:

— Пойдемте на кухню, я объясню вам, как эти инструменты называются. Кто-то должен мне их подавать во время операции.

Вскоре выяснилось, что названия настолько непривычны для уха летчика, что Штепенко, выразивший желание ассистировать, никак не мог их запомнить. Тогда условились называть их так, как они выглядят. Итак: пила, нож, ножницы, щипцы, крючки и так далее. Просто и ясно.

Через некоторое время все знали свои роли. Операция началась. Доктор дал пациенту стакан коньяку, и пятеро сильных мужчин обступили больного. В течение всей операции матрос орал и так метался от боли, что нам пришлось приложить немало сил, чтобы удержать его на месте. Наконец голос пациента превратился в стонущий хрип, он обессилел и потерял сознание. Тогда доктор сделал ему укол.

Всю ночь хирург дежурил у постели больного. Утром, когда самолет был готов к взлету, мы осторожно отнесли больного в лодку, переправили его в самолет и уложили там на надувной матрас.

Еще предыдущим вечером командир после продолжительного спора решил лететь в Якутск напрямик через хребет Черского.

Погода почти не изменилась. Низкие тучи покрывали небо, падали редкие снежинки. Гидроплан пробороздил реку и плавно поднялся в воздух. Описав полукруг, он на прощание покачал крыльями над поселком. Вскоре мы были в облаках.

В течение часа весь экипаж усердно трудился, чтобы не сбиться с курса в облаках и снежной буре. На радость нам, погода постепенно прояснялась. Мало-помалу тучи поредели, кое-где виднелись голубые пятна ясного неба. Еще минут десять — и от туч остались лишь единичные клочья, но вскоре и они рассеялись в солнечных лучах. Внизу тянулся покрытый снегом и льдом горный хребет. Яркие солнечные лучи отражались от белоснежных склонов, и это вынудило нас надеть защитные очки. Вершины горного хребта были настолько острыми, что казалось, будто кто-то повернул огромные пилы зазубринами к небу. Куда не кинь взгляд — ни куста, ни дерева, ни птицы, ни зверя. Только скалы и лед.

Самолет постепенно набирал высоту. Высотомер показывал уже 3000 метров. Но встающие слева и справа вершины казались выше.

Настроение «начальника небесной канцелярии» опять испортилось. На горизонте появились облака,» мчавшиеся с большой скоростью навстречу нам. Мы надеялись перелететь через них, но на этот раз моторы оказались не в аилах поднять самолет так высоко.

Вдруг самолет вздрогнул, где-то сзади раздался грохот.

— Что случилось? — спросил Козлов у бортмеханика. Тот пришел в кабину летчиков и, ухмыляясь, объяснил:

— Доктор, наверное, сильно заложил, чтобы не ощущать морской болезни. Во всяком случае, он уже ничего не понимает, только мычит что-то про себя.

— А что за грохот там был? — спросил Козлов.

— С доктором случилась маленькая неприятность. Надувной матрас, на котором он спал, по мере уменьшения наружного давления стал вздуваться и наконец сделался совсем круглым. Доктор просто скатился с него на пол.

— А больной? Он ведь лежит на таком же матрасе!

— С больным все в порядке. Я пару раз выпускал из его матраса воздух.

— Ты мог сделать то же самое и для доктора, — пожурил бортмеханика командир.

— Доктор велел не мешать ему. Он сказал, что так намного удобнее.

Облака все приближались. Теперь нас окружал серый туман. Снова начался «слепой» полет, когда пилот вынужден ориентироваться только по показаниям приборов. Теперь ему надо внимательно наблюдать за стрелками указателя скорости, высотомера и компаса. Для облегчения труда летчика самолет снабжен «искусственным горизонтом», воспроизводящим положение самолета в воздушном пространстве.

Мы находились на высоте 4800 метров. Самолет поднялся почти на предельную для него высоту. Становилось все холодней. Снаружи термометр показывал 36 градусов ниже нуля. Консоли крыла самолета покрылись льдом.

— Маслопровод левого мотора замерз, — доложил бортмеханик. — Если мотор быстро не выключить, он сгорит.

— Штепенко! Где мы сейчас летим? — спросил Козлов.

— Скоро пересечем горный хребет.

— Что значит «скоро»? Скажи точно! — приказал Козлов.

— Точно я скажу через пять минут, — ответил Штепенко.

— Можно еще немного подождать? — спросил Козлов у бортмеханика.

— Всего несколько минут!

— Через двенадцать минут можно идти на снижение, — доложил Штепенко. — Мы тогда будем над долиной Томмота.

Каждая минута казалась теперь вечностью.

— Температура головок цилиндров левого мотора двести тридцать градусов, — озабоченно доложил Косухин.

В тревожном ожидании прошло еще две минуты,

— Температура поднялась до двухсот сорока градусов, — снова прозвучал предостерегающий голос бортмеханика.

— Двести пятьдесят…

— Двести шестьдесят… Больше оттягивать нельзя, начнется пожар! — С этими словами Косухин выключил левый мотор.

В тот же миг мы с Козловым нажали изо всех сил на правую педаль и прибавили газ единственному работающему мотору. До установленного срока оставалось еще три минуты. Обстановка была более чем серьезной. Внизу, скрытые облаками, нас подстерегали скалы. Все зависело теперь только от точности расчетов штурмана. Если штурман ошибется хотя бы на одну минуту, то на участке снижения самолета вместо долины может оказаться вершина хребта…

Наконец эти мучительные двенадцать минут окончились. Я уменьшил понемногу тягу работающего мотора, и самолет стал — снижаться. 4500… 4000… Две пары глаз, напрягаясь, старались разглядеть что-нибудь впереди, в сером тумане… Напрасно! От усталости глаза вскоре стали слезиться. Ничего не видно — одни только мутные облака.

3500… 3000… Чем ниже опускался самолет, мчавшийся со скоростью двести километров в час, тем реальнее становилась опасность столкновения со скалами. Нервы у всех были напряжены до предела.

2500.. 2300… 2000… Все еще облака да облака.

— Через пять минут будем над рекой Алдан, — спокойно произнес Штепенко, пролезая в узкий проход, разделяющий Козлова и меня. — Все точно. Я дважды проверил свои расчеты.'

1800… 1500.. 1300.. Лед на консолях стал таять. 1000… «800… 700 метров. Наше внимание не ослабевало. Хотя мы уже около получаса удалялись от горного хребта, но и тут могла оказаться какая-нибудь вершина высотой до тысячи метров.

600.. 500… Внизу промелькнула какая-то темная точка.

400… 300… В самолете раздался такой громкий радостный крик, что даже доктор проснулся и испуганно вскочил на ноги.

Облачный покров кончился, под нами спокойно катила свои волны река Алдан. Сияло солнце, было тепло. Сердца всех наполнило чувство счастья и радости.

Закончился девятый час полета. Еще полчаса — и гидроплан качался на водах реки Лена у Якутска.

Когда моторная лодка отбуксировала самолет к берегу, больного осторожно положили на носилки и доставили на сушу.

Прощаясь, доктор пригласил летчиков завтра к себе на обед, сказав, что хозяйка приготовит настоящие сибирские пельмени. Затем он сел в прибывшую одноколку и уехал со своим объемистым грузом.

Мы не забыли любезного приглашения доктора. Обед на следующий день затянулся надолго, перешел затем в ужин и длился почти до полуночи…

Спустя несколько месяцев, когда наступили зимние холода, я опять попал в Якутск. На сей раз это был обыкновенный рейсовый полет с пассажирами и почтой. Поскольку погода не позволила продолжить полет в тот же день, волей-неволей пришлось сделать остановку. Во время вынужденного ожидания я решил навестить доктора Голынского.

Несмотря на довольно ранний час, солнце уже село. Мороз обжигал нос и щеки.

Вскоре я добрался до рубленного в сибирском стиле знакомого дома, оконные косяки и крыльцо которого украшала кружевная резьба.

Дверь открылась, когда я еще счищал снег со своих меховых унтов.

— Входите, входите! — раздался из темноты передней знакомый голос.

— Здравствуйте, доктор! Простите, что я пришел без приглашения и беспокою вас, — извинился я, переступая порог.

— Ну о чем вы говорите! Ведь мы же с вами недавно так восхитительно раскачивались в небесах. Разве можно это когда-нибудь забыть?

С этими словами доктор помог мне снять верхнюю одежду «повесил ее на вешалку. Мы отправились в его кабинет.

— Как дела у нашего пациента? — поинтересовался я сразу же, едва мы сели.

— Хорошо, очень хорошо! — ответил доктор знакомой мне скороговоркой. — Парень уже на ногах и учится снова ходить. Да-да. Бывает в жизни… Сильная воля и упорство творят чудеса! — оживленно говорил доктор.

Немного успокоившись, он переменил тему разговора.

— Когда вы осенью снова улетели отсюда, мысли о Чокурдахе не давали мне покоя. Врача там не было. Как так можно! — Доктор Голынский возмущенно покачал головой. — Стал я понемногу налаживать дела, и сейчас в Чокурдахе неплохой врач. Мой ученик, местный житель, якут. В нем я так же уверен, как в самом себе.

На столе появился самовар.

— Теперь немного согреемся, — сказал доктор по-свойски. — Или, — подмигнул он лукаво, — может быть, желаете чего-нибудь покрепче?

— И речи быть не может, — покачал я головой. — Завтра предстоит серьезный полет, а вы, как врач, не разрешили бы этого перед полетом…

— Верно, верно! — развел он руками. — Тогда давайте нажмем на чаек!

На ледовой разведке

В начале лета 1938 года в Ленинградском морском порту было выгружено с теплохода несколько ящиков с деталями разобранного самолета. Это была двухмоторная летающая лодка «Консолидейтед», приобретенная правительством Советского Союза для поисков экипажа С. А. Леваневского. Поиски, увы, результатов не дали — исчезнувших в центральной части Арктики летчиков не обнаружили, и «Консолидейтед» был использован в полярной авиации.

Вернувшись ранней весной с Земли Франца-Иосифа и отдохнув, я подал рапорт об оставлении меня на Севере. Зачислен я был пилотом в состав экипажа Матвея Ильича Козлова, уже известного к тому времени опытного полярного летчика, одного из участников летной экспедиции по высадке отважной четверки папанинцев на Северный полюс.

Никого из членов экипажа М. Козлова я до этого не знал, и мне предстояло «притереться» в этом новом для меня небольшом, уже сработавшемся коллективе.

Ящики доставили в Ленинградский так называемый гребной порт, где наш экипаж должен был разобраться в их содержимом и, собрав все в одно целое — самолет, вылететь на нем в Арктику, на ледовую разведку.

Наш бортмеханик, Глеб Владимирович Косухин, в плечах косая сажень, с густой, всегда лохматой копной волос, неторопливый сероглазый силач, долго присматривался к этой упакованной в ящиках технике.

Честно говоря, не только Косухин, но и я, да и сам командир Матвей Козлов, были не очень оптимистично настроены. Собрать вшестером из этого обилия всевозможных частей и оборудования самолет новой для нас конструкции — дело далеко не простое. Да еще вопрос, сможем ли мы это вообще сделать?

Командир наш еще раз внимательно осмотрел лежащие на пирсе большие и малые ящики. Потирая ладонью щеку, сказал:

— Ну, тут мы провозимся пол-лета. Того и гляди, льды растают раньше, чем мы до них доберемся. Ну, делать нечего. Поручено — надо браться, — и, обращаясь к Косухину, добавил:

— Глебушка, парадом будешь командовать ты, а мы все будем у тебя на подхвате.

— Не так страшен черт, как его малюют, — улыбнулся бортмеханик. — Если как следует поднажмем, через месяц полетим. Из ящика, который разбирали мы с Александром Штепенко, показался поплавок.

— Теперь поищите, где стойка и все остальное, — направлял нас Косухин, там и болты должны быть. Примерьте все, поставьте на места…

Работа пошла… Никто не оставался без дела. Вскоре прибыл еще один член экипажа, белобрысый архангелец, радист Борис Ануфриев. Потомственный моряк, внук рыбака и сын капитана, Борис начал бороздить «моря-океаны» чуть ли не с детства. Побывал в Атлантике и на Средиземном море, в портах Индии и Китая, Канады и Бразилии. Несмотря на молодость, Борис Ануфриев успел уже не раз перезимовать на полярных станциях. Осмотрев ящики и внимательно прочитав английские надписи на них, Борис безошибочно нашел свои электро — и радиомеханизмы и взялся за них. А было за что браться: передатчики, приемники, различные электромоторы, несметное число различных реле и автоматов, контактов и выключателей, регуляторов и предохранителей. А ко всему этому — километры проводов всех цветов радуги.

Я остался без напарника. Саша Штепенко, хотя по должности и был штурманом, обладал недюжинными знаниями и опытом по радиоделу, электротехнике и теперь охотно начал вместе с радистом собирать и монтировать всю эту нежную и сложную аппаратуру.

Работали от темна до темна. На наше счастье, уже пришел июнь, и светлого времени стало хоть отбавляй.

Наступил день, когда Глеб Косухин заявил, что завернул последнюю гайку и, улыбаясь, показал нам нанизанную на проволоку связку небольших болтов.

— Вот и все, что осталось на «запчасти», — пошутил он, — восемь болтиков. Это, должно быть, на случай аварийного ремонта лодки.

Матвей Ильич посмотрел на часы:

— Давайте, ребята, спустим американку на воду.

Полюбовавшись на покачивающуюся на небольшой волне серебристую птицу, отправились обедать. Заказав по случаю окончания работ по бутылке пива «Полярное», мы принялись за борщ. Кто-то из нас подошел к окну: не терпелось еще разок взглянуть на дело своих рук.

— Товарищи! У ней хвост задрался! — крикнул он на весь зал. Действительно, хвост самолета поднялся вверх, а носовая часть сидела глубоко в воде.

Бортмеханик побежал к дежурному диспетчеру порта. Вскоре Косухин подошел на пожарном катере к борту самолета и, мельком заглянув в передний люк, сообщил:

— Заливает…

В две струи начал катер выкачивать из корпуса лодки воду. Косухин, все время следивший за уровнем воды внутри крикнул нам:

— Почти не снижается, надо еще помпу.

— Готовь концы, потянем на берег, — решил командир.

С помощью лебедки мы вытянули нашу лодку на берег. Из-под второго редана хлестала толстая струя воды.

— Вот тебе и «запчасти», — покачал головой бортмеханик, — сами проворонили…

На днище есть тонкая дюралевая накладка, закрывающая отверстие. Она была закрашена так щедро, что краска залила и отверстие для винтов… Вот эти восемь винтов и остались лишними.

Нам повезло. Вода не успела дойти до жизненных частей оборудования, все электрорадиохозяйство осталось сухим. Нужно было опробовать собранный самолет. Ни Козлов, ни я на таком самолете никогда не летали. По строгим наставлениям, существующим в летном деле, летчик может полететь на новом типе самолета только после соответствующей тренировки под руководством опытного инструктора. Но в Советском Союзе такой самолет появился впервые, и инструкторов, естественно, быть не могло. Все надежды мы возлагали на командира. Обо мне и речи нет, я вообще не летал на морских самолетах.

Глеб Косухин смотрит на задумчиво потирающего щеку Матвея и заявляет:

— Наше дело сделано. Самолет готов. Теперь твой черед. И не забывай, пожалуйста, что вода мягка до тех пор, пока ты о нее не ударился…

Торжественно заняли все свои места. Опробовали еще раз моторы, проверили смену шага винтов и подняли якорь. Матвей не торопился. Вырулив на широкую гладь «маркизовой лужи», наш командир сделал несколько поворотов то положе, то покруче. Впереди — простор, разбегайся хоть до самого Кронштадта.

И вот мы бежим. Моторы воют на самой высокой ноте. Лодка, разрезая мелкую волну, задирает нос кверху, вот-вот вылезет на редан… Матвей сбрасывает обороты моторов, и лодка, с шумом разбрызгивая воду, грузно оседает. Командир не торопится поднимать ее в воздух. Он хочет сперва почувствовать, как она себя ведет в сравнении с другими самолетами.

Пробежали еще раз, потом еще… еще… С каждым разом пробежки делались все продолжительнее. И где-то на четвертой или пятой пробежке совершенно незаметно мы очутились в воздухе.

— Поплавки убрать? — наклоняется к Козлову улыбающийся Макаров.

— Не надо, полетаем так.

Полетав над заливом и островами минут сорок, командир отдает кивком головы штурвал мне.

Самолет, как и все. Управляется легко, повинуясь малейшему движению штурвала и педалей. Усилий на штурвале — никаких, а если и появляются при изменении режима моторов, то они легко снимаются триммерами.

Полетав попеременно часа два, идем на посадку. Я отдаю штурвал Козлову… Солнце уже подошло к закату и здорово нам мешает. Матвей Ильич подворачивает чуть левее, и теперь солнце слепит глаза только мне. Самолет несется некоторое время над самыми гребешками мелких волн, затем мягко приводняется. Слышно, как вода шуршит под тонкой дюралевой обшивкой. Шорох делается все громче и громче, нос лодки задирается кверху и, наконец, с шумом машина оседает вниз. Все! Первая посадка произведена. Бортмеханик показывает Козлову большой палец: отлично!

— Молодцы, летчики, — кричит он, улыбаясь во весь рот.

Вечером, собравшись в ресторане гостиницы «Астория» на ужин, обсуждаем маршрут полета на Москву. Из столицы должна начаться наша арктическая навигация.

Штурман предлагает лететь, как всегда, прямо, вдоль Октябрьской железной дороги.

— Не будет дела, — категорически заявляет Козлов, — выигрываем час, а потерять можем, ой-ой как много!

Я его понимаю. Не так уж облетан самолет, чтобы лететь весь путь на морском самолете над сушей. Прав командир, лучше лететь лишний час, но над водой. А воды хватает. Сперва вверх по Неве, затем над Ладогой, Онежским озером, Рыбинским морем и вдоль канала Москва-Волга на Химкинское водохранилище.

Погода июньская теплая и солнечная. Временами, когда мы пересекаем границы суши и воды, нас основательно встряхивают резкие восходящие потоки нагретого над землей воздуха, которые и по сей день еще почему-то называют «воздушными ямами».

Я с любопытством рассматриваю новые для меня места. Особенно мне нравится Онежское озеро с высокими берегами, поросшими лесом, и десятками островов, проливов и бухт. На севере Рыбинского моря из воды торчит вершина колокольни. Стараюсь сообразить, какой городок или деревня были здесь десяток лет тому назад, но вспомнить так и не могу. Вот уже под нами шлюзы и насосные станции канала Москва-Волга. В сизой дымке впереди нас раскинулись на десятки километров магистрали и улицы Москвы. Оставляем их слева. Проходим над Тушинским аэродромом, делаем круг над Химками и низко проходим мостом через канал. Еще несколько минут, и самолет мягко режет килем спокойную гладь Химкинского водохранилища.

Штепенко высовывается из переднего люка и широко улыбается. Потом что-то кричит и показывает рукой на противоположный берег, против речного порта. Матвей Ильич тихо, на самых малых оборотах моторов рулит в этом направлении и метрах в двухстах от берега командует:

— Выключить моторы! Отдать якорь!

С шумом поднимая каскад брызг, падает на дно якорь. Штепенко — «главный боцман» — лихо отдает заранее сложенные витки якорного каната и ждет, пока якорь «возьмет».

Самолет потихоньку опускается под ветер, натягивая якорный канат.

— Якорь взял, — сообщает Штепенко, установив это по одному ему известным признакам.

— Порядок, — одобряет командир.

Пока Косухин с бортмехаником Макаровым занимаются моторами, мы с Борисом Ануфриевым вытаскиваем клипербот и начинаем качать в него воздух.

— Хорошо бы баллончик сжатого воздуха, — замечает Борис, когда нас начинает одолевать пот.

— Еще чего захотел, — смеется Макаров. — А так, смотришь, и жирок сгонишь.

Наконец клипербот готов, и мы отправляемся на берег.

— А знаете, ребята, — с хитринкой в серых глазах начинает Косухин серьезным тоном, — бухточка тут подходящая… А так как мы первые тут заякорились, назовем-ка ее заливом Матвея…

Козлов что-то хмыкает себе под нос, мы улыбаемся. Саша Штепенко, чуть подумав, изрекает:

— А ничего, звучит подходяще. Бухточка эта и сейчас еще «залив Матвея».

Несколько дней уходит на сборы. Получаем «неприкосновенный» и «прикосновенный» запасы продуктов, запаянные в жестяные коробки, запасаемся примусами, кастрюлями, сковородками1 и прочими принадлежностями кухни, пакуем спальные мешки и меховые комбинезоны, унты и рукавицы.

Окружающие нас пловцы, малые и старые, с удивлением расспрашивают, зачем нам такая теплая одежда, ведь сейчас лето.

— Там, где мы завтра будем, прохладновато, — хитрит Борис Ануфриев.

— Знаем, знаем, — орут наперебой ныряющие вокруг самолета мальчишки, — в Арктику летите, на Север.

— А вы на самый полюс? — любопытствует один, веснушчатый и курносый.

— Не то, чтоб на самый, а почти около, — балагурит Штепенко.

Всему приходит конец, кончаются и наши приготовления. Мы стараемся поскорей приступить к порученной нам работе. Только вот Володя Макаров начал меньше улыбаться. Только значительно позже, уже за Полярным кругом, выяснилось, что Володина невеста все эти дни дневала и ночевала на песчаных берегах «залива Матвея».

Назначен час вылета. На берегу жены и матери, дети и друзья, просто знакомые и незнакомые. Наш самолет привлекает не только летчиков, но и всех, кто интересуется авиацией.

По водохранилищу несется катер, ревом сирены разгоняя купающихся, чтобы освободить нам место для взлета.

Последние поцелуи и рукопожатия, пожелания «ни пуха, ни пера».

Выбран якорь, мягко шуршит вода, тихо урчат моторы.

— Идем на взлет, — говорит Козлов и прибавляет обороты моторам. Долго бежит тяжело нагруженная лодка по зеркальной глади водохранилища, пока не отрывается от воды совсем близко у моста Октябрьской железной дороги.

Курс — на север, к Архангельску. Идем по каналу, над Волгой, над Рыбинским морем. Пролетаем вдоль восточных берегов Онежского озера. Чем дальше на север, тем извилистее его многочисленные заливы и ответвления, тем больше островов и мысов. Наконец, далеко впереди засеребрились водные дали Белого моря. Справа с множеством лесопильных заводов и судов, пришвартованных к стенкам пирсов, проплывает под нами Архангельск.

Борис Ануфриев ныряет к штурману и, улыбаясь, тычет пальцем вниз: показывает свой дом, где родился и вырос.

Место первой нашей остановки пути уже видно. Делаем большой круг и садимся.

Отдохнув несколько часов, рано утром снова взлетаем. Путь наш долог, до самого Диксона, часов десять полета.

На этот раз идем прямо на Нарьян-Мар, ненецкую столицу, оставляя далеко слева и Мезеньскую губу и полуостров. Внизу, на сколько хватает глаз, расстилаются необозримые лесные массивы, кое-где среди их темной зелени поблескивают небольшие озера. Прикидываю каждый раз, нельзя ли там сесть, если понадобится. Матвей Ильич, словно угадывая мои мысли, с улыбкой качает головой: нет, мол, ничего не выйдет.

Ближе к Печоре лес редеет и мельчает. Все чаще и чаще встречаются темные пятна тундры, то сухой, то с частыми блюдцами озер.

Проходим Нарьян-Мар. Отсюда и дальше путь наш лежит над мелкими береговыми лагунами Баренцова моря. Слева чистая вода, дальше — на горизонте — ледяное небо, белое от света, отраженного от полей льда.

Проходим Амдерму. Долго идем над водой. Берегов не видно, кругом сплошная серая масса спокойной воды. Время от времени встречаем — ледяные поля оторвавшегося от берега припая.

… Полуостров Ямал. Тундра. Ни одного деревца. Плоская пустынная земля. Почти час летим над этой безжизненной землей, пока снова под нами не появляется вода — Обская губа. Удивляемся, что она еще до сих пор подо льдом. Лишь широкие полыньи чернеют на фоне грязного, покрытого талой водой ледяного массива. Выходим за полуостров Явай. И слева и справа то низкие, то скалистые острова. Командир покидает кресло и долго рассматривает карту, разложенную на штурманском столе.

— Приехали, впереди Диксон, — говорит он мне, забираясь на свое место.

Смотрю на время: летим уже девять часов 40 минут. Порядочно. Вижу впереди большую бухту с рядом домиков на берегу. Высокие мачты радиостанции, первой в Российской Арктике, построенной еще до первой мировой войны. На рейде стоят большие суда.

— Купцы, — кричит мне Козлов, — за лесом пришли. — Он берется сам за штурвал и сбавляет обороты моторам. — Выпустить поплавки!

Вижу, как справа опускается консоль крыла и медленно, словно нехотя, становится на место, перпендикулярно плоскости.

Порт Диксон полон оживления. На реях судов полощутся флаги стран не только Европы, но и Америки. Круглые сутки светло — полярный день. Как всегда, трудно привыкать к нему. В комнатке, которую определили нам для ночлега, аккуратно завешиваем окна одеялами, чтобы имитировать ночь.

При полете сюда обнаружилось, что внеплановое заполнение лодки невской водой, перемешанной с морской, прошло не совсем даром: один умформер в хозяйстве Ануфриева промок насквозь и «закоротился». Я его снял, разобрал на составные части и хорошо просушил. Когда Борис его вновь установил на место, то, к удивлению всех, он заработал как новый.

— А ты, оказывается, в этом деле кумекаешь, — одобрительно заметил Косухин.

— Интересуюсь, — ответил я скромно, польщенный признанием.

— Тогда, может, посмотришь, что там стряслось с движком. Стартер то берет то не берет.

Так я, сверх пилотских обязанностей и камбузных дел, стал выполнять еще и обязанности мастера по мелким механизмам. Ну, и суперкарго тоже.

Когда все было проверено и опробовано, завинчено и подкручено и мы могли стартовать на первое задание, внезапно, как это в Арктике, поднялся шторм. Мы застряли в самолете, не имея возможности съехать на берег. Кругом свистит и воет, самолет раскачивается на волне, с силой дергая якорный канат. По радио получено распоряжение сменить место стоянки, чтобы быть г к району льдов.

— Э-э, не будет дела, — потирая щеку, задумчиво вглядываясь в радиограмму, говорит командир. — Там же с моря все открыто. Нас там шторм разделает как бог черепаху.

Подумав еще немного, он добавляет, обращаясь к радисту:

Передай: «Прошу дать план работы на ближайшие дни. Место базирования сообщу дополнительно».

Дипломат все же наш командир. И не отказался от предложенного нам места стоянки, но и не принял тоже…

Штаб проводки судов отвечает тотчас же: «Дойти на север как можно дальше и определить кромку сплоченных льдов».

Ветер, к счастью, начинает спадать, шторм утихает, море постепенно также успокаивается. Наш боцман Саша Штепенко пытается поднять остролапый якорь, но не тут-то было: он крепко-накрепко засел в илистом грунте. Лишь втроем — ему, Ануфриеву и мне, удается его раскачать и выдернуть из ила. С четверть часа мы еще возимся, очищая его от липкой грязи и складывая в бухту концы. Наконец, запустив моторы, поднимаемся в воздух.

Маршрут полета, намеченный еще накануне, рассчитан на многие часы. Для меня это первый полет на ледовую разведку и, естественно, я волнуюсь, не зная, какая погода встретит нас.

— Все отлично, — улыбается Козлов, передавая мне управление. — Иди с набором высоты, доберешься до полутора тысяч, сбавь обороты…

Самолет летит спокойно: ни качки, ни болтанки. Ровно гудят моторы. Внизу под нами ни единой льдинки, широко расстилается, сливаясь с горизонтом, необозримая водяная равнина. Кажется, не летим мы вовсе, а зависли неподвижно под огромным куполом белесо-голубого неба.

Проходит час, другой. Становится скучно… Очень уж однообразно все кругом. Не к чему прицепиться глазу. Даже линии горизонта нет. Погода ясная, светит солнце, а самолет приходится вести по приборам, как в облаках.

Матвей Ильич забирается на командирское сиденье. Я тут же пользуюсь возможностью размяться и соскальзываю вниз. Захожу в штурманскую и начинаю изучать карту. Прикидывая путевую скорость, обнаруживаю, что мы уже пересекли 80-ю параллель. Наблюдаю за Сашей Штепенко. Работа его как штурмана, хотя и не «пыльная», не требующая физических напряжений, но дел ему хватает. Он должен быть готов точно ответить на вопрос, где мы находимся. А если он этого не знает, то наиболее вероятно, что больше ему этого знать и не потребуется: вряд ли кто-нибудь из летчиков захочет взять его с собой в полет. Нашему Александру Павловичу такая неприятность не грозит. Человек большой эрудиции, радист, электротехник, отлично знающий и умеющий применять все виды навигации, специалист экстра класса. Когда подавляющее большинство штурманов впивается глазами то в карту, то в наземные ориентиры (где эти ориентиры взять над. необозримой гладью моря?), сличая и «привязывая» одно к другому, Саша Штепенко спокойно покручивает верньеры радиоприборов, компасов и пеленгаторов, орудует солнечным компасом, ночью ловит в визир секстана Кассиопеи и Девы. Так и теперь после многочасового полета он уверенно сообщает, что через четверть часа под нами будет западный берег острова Шмидта.

Помощник его, Виктор Жадринский, штурман-стажер, хмурится и, шагая циркулем по карте, что-то говорит Штепенко. Тот отмахивается от него… Жадринский недовольно садится на свернутый спальный мешок.

Прихожу к «механизмам», как мы в шутку называли механиков. Глеб Косухин улыбается и поднимает большие пальцы обеих рук: все у него в лучшем виде. Но тут же впивается взглядом в приборную доску. А там уйма стрелок: температура головок цилиндров, указатели количества бензина в разных баках; температура масла входящего, выходящего; давление масла в разных агрегатах и точках моторов — у меня глаза разбегаются. А Глеб чувствует себя хозяином положения. Но веселее всех, пожалуй, Борису Ануфриеву, радисту нашего самолета. Он ведет оживленнейший радиообмен чуть ли не со всей Советской Арктикой. И Челюскин, и мыс Шмидта, остров Домашний и мыс Желания, порт Тикси и далекая зимовка на острове Рудольфа — всех он «обзвонил» сам, и отовсюду ему стучат по «морзянке», сообщая не только погоду и ледовую обстановку, но и последние новости, а то и просто добрые пожелания. Борис не может оставить никого из своих «корреспондентов» без ответной доброй шутки, ибо знает каждого из них в лицо, по имени и отчеству. Время от времени он прислушивается и к далекому Архангельску и Красноярску, а то и к Москве, через которые нам переправляют радиограммы от семей и друзей. А у самого Бориса жена Аля сидит на Московском радиоузле Главсевморпути и в оба уха следит за передачами мужа, летящего чуть ли не у самого полюса.

… Вот и остров Шмидта. Весь он покрыт не то снегом, не то льдом. Смотрю на часы: штурман не ошибся, пришли точно, как он и предсказал. На море появляются ледяные поля. Вначале редкие, затем все чаще и чаще. Между ними небольшие черные разводья чистой воды.

Мгла все гуще. Исчезло солнце.

— Курс 90 градусов, — командует штурман.

— Есть 90!

Море покрыто уже сплошным льдом в десять баллов.

С винтов начинают срываться кусочки льда и громко барабанят по дюралевой обшивке фюзеляжа. Опускаемся ниже, надеясь, что прекратится обледенение. Под нами самая северная точка островов Северной Земли. Леденеют стекла пилотской кабины. Козлов открывает боковое стекло, и, высунув руку, тщетно пытается соскрести ногтями корку льда с переднего стекла. Начинает снижаться скорость. Видимо, лед покрывает передние кромки крыльев и портит их аэродинамику.

— Курс 210 градусов, — подает мне команду командир, и я осторожно, с минимальным креном, разворачиваю самолет на обратный курс. Через десяток минут вырываемся из сверкающей мглы и над нами вновь сияет солнце. Вернее, впереди нас, и мы спешим укрыться от него темными очками. Ледяная корка на стеклах кабины не тает, а как будто испаряется, ибо не видно капелек воды. Матвей Ильич зажигает две папиросы и одну из них вкладывает мне прямо в губы.

Левее курса проходят высокие берега островов Северной Земли: Комсомолец, Пионер и самый большой — Октябрьской Революции. Между ним и островом Большевик проходим по проливу Шокальского в море Лаптевых, По восточному берегу острова Большевик высятся ярко сверкающие на солнце ледники. Лед под нами прорезают длинные извилистые полыньи. Чем дальше к югу, тем шире становятся разводья, а начиная от мыса Лаврова, на поверхности моря плывут лишь отдельные многокилометровые ледяные поля. Проходит еще полчаса, и берег начинает уходить вправо, вначале полого, а потом все круче, и береговая черта теряется, растворяясь на горизонте. Впереди нас опять только чистая вода, а прямо по носу тонкая черточка: северный берег покрытого снегом острова Старокадомского.

— 20 градусов влево, — требует Штепенко.

— Есть 20 влево!

Через двадцать минут слева впереди становятся ясно видимыми домики и радиомачта на мысе Челюскин. Борис протягивает командиру две радиограммы: в одной из них челюскинцы интересуются, не могут ли они нам быть чем-нибудь полезны, а вторая с борта самолета Ивана Черевичного. Иван Иванович спрашивает, собираемся ли мы вообще садиться до следующего полярного дня…

Козлов довольно потирает щеку и, улыбаясь, возвращает телеграммы радисту.

Пролив Вилькицкого свободен ото льда. Мы в воздухе уже двенадцать часов. В очередной сводке погоды читаем:

«Остров Диксон ветер юго-восточный 8–10 метров в секунду облачность 10 баллов высокая».

Курс — домой, на Диксон. Море у Таймыра так же чисто ото льда, как и пролив Вилькицкого. Только у самого берега, приклеившись к песчаным косам, на мелководье застрял береговой припай.

Матвей Ильич опять слезает с командирского места и идет в штурманскую. Улыбаясь и потирая руки, на его место забирается Глеб Косухин. Я с удивлением смотрю на него и еще больше удивляюсь, когда он уверенно берется за управление самолетом.

— Пусть потренируется, — говорит мне Козлов, высунув голову из штурманской. — Ему не впервой…

Погода — что надо: высокая облачность, которую нам прочил» с Диксона, оказалась редкой и перистой, через которую ярко светит солнце. На море мелкая волна, без гребешков и пены.

Через пятнадцать часов мы на рейде и рулим на то же место, где стояли раньше.

— Ну, ребята, поздравляю с почином, — говорит командир. — Смотрите, сколько отмахали…

Поужинав, ложимся спать. На следующий день механики занялись, как всегда, моторами, а нам, летчикам, штурману и радисту, предстояло позаботиться о заправке самолета горючим. А «позаботиться» означало накачать ручным альвейером пять тонн бензина…

После обеда Ануфриев сбегал на радиостанцию, принес нам целую охапку телеграмм.

— Радисты говорят, что с нашим прилетом им втрое прибавилось дел, — смеется Борис.

Со всех концов Арктики — и с полярных станций и с дрейфующих судов, в адрес «СССР Н-243» (номер нашего самолета) пришла куча поздравительных телеграмм.

Предыдущая навигация в северных морях была трудной. Много судов осталось зимовать в непробиваемых даже мощными ледоколами льдах. Они и теперь, летом 1938, находились еще в ледяном плену и ждали возможности пробиться на чистую воду. Капитаны их больше, чем кто-нибудь, были заинтересованы результатами ледовой разведки.

Правда, в это лето ледовая обстановка на Карском море и в западной части моря Лаптевых оказалась на редкость благоприятной: на сотни и сотни миль море было свободно ото льда. Восточная же часть моря Лаптевых все еще цепко держала корабли в ледовой западне.

Ко времени нашего прилета на остров Диксон караван ледокола «Ленин» вышел на чистую воду. Остались во льдах «Седов», «Садко» и «Малыгин». К ним на выручку шел старейший наш линейный ледокол «Ермак».

Нам приказывают произвести разведку льда в западной части моря Лаптевых, с одновременным перебазированием на Тикси. Самолет готов, и мы с благословения синоптиков вылетаем на задание. Погода изумительная. Ярко светит солнце, видимость — до горизонта.

Штурман прокладывает маршрут полета с таким расчетом, чтобы осмотреть возможно большую площадь западной части моря Лаптевых, и кропотливо рисует кружочки и крестики, обозначающие характер льдов по пути следования. Уходим далеко в глубь моря, снова возвращаемся, снова уходим и так, зигзагами, бороздим небо до тех пор, пока не становится ясна картина льдов в той части моря, которую нам поручили обследовать.

Идет уже одиннадцатый час полета, когда Штепенко, посоветовавшись с Козловым, дает курс на нашу новую базу, в Тикеи.

Через час подлетаем к дельте Лены. Под нами уже чистая вода. Десятки рукавов этой могучей реки образуют сотни больших и малых островков. Эти места исстари облюбовали лебеди. Тысячи снежно-белых птиц гнездуют и выводят птенцов на плоских песчаных островках. Пара за парой снуют они белыми комочками по темной глади, не обращая внимания на пролетающий над ними самолет.

Время клонится к вечеру. Низкое уже солнце ярко освещает горы, окружающие бухту Тикси. Не верится, что такая красота может встретиться за Полярным кругом. Ярко-голубое небо, нежная зелень куполообразных вершин и крутых склонов оттеняется темной гладью моря. Красно-желтые обрывистые берега, местами прерываемые темными скалами, — все это похоже и одновременно непохоже на берега Крыма или Кавказа!

Опустившись на воду невдалеке от стоящих на якорях больших транспортов, мы, впервые не отдавая якорей, швартуемся к бочке. В порту оживление. Взад-вперед снуют по бухте буксиры и катера, что-то разгружают с судов, что-то грузят на них. Работа идет круглые сутки, благо солнце и в полночь опускается лишь к вершинам сопок.

Глеб Косухин с Володей Макаровым опять мудрят над моторами, проверяют свечи, регулируют магнето, что-то чистят и под-кру» ивают.

Новое задание: разведать льды в районе дрейфующих караванов. Нет ни малейшего ветерка. Долго бежим по цепкой неподвижной глади бухты. Моторы ревут вовсю, но скорость растет еле заметно. Уже кончается бухта, впереди — открытое море, когда с неохотой, лениво и не торопясь, лодка выходит из воды и поднимается в воздух.

— Фу, черт, — ругается командир, смахивая со лба капелькипота, — надо же, чтобы ни единого дуновения…

Глеб Косухин, вопреки обыкновению, сразу после взлета слезает со своей «голубятни», что находится за летчиками высоко в центроплане, и уходит назад. Затем идет к нам:

— Командир, авария. На взлете напоролись на топляк, пробили днище…

— И… и много? — встревоженно поворачивается к нему Козлов.

— Не очень, сантиметров пять. Но место труднодоступное, у самого стрингера.

— А если сядем?

— Ни в коем случае, потонем…

— Пойдем посмотрим. Эндель, возьми штурвал.

Они уходят в кормовой отсек лодки. Вот это да! Пропороли днище! И как же это? Ведь ни удара, ни сотрясения не было слышно.

— Ничего, ребята залатают, — возвращается на свое место Козлов. — Времени уйдет порядочно, но обещают часов за десять управиться…

Погода, как назло, испортилась. И не только вокруг нас, но и у цели нашего полета. С «Садко» радируют»: «Туман с моросью, видимость ноль».

8 стекла бьет мелкий дождь, море видно лишь в открытые боковые окна. Спускаемся все ниже и ниже. Назад, в Тикси, нельзя: посадка невозможна. Надо залатать днище, а на это уйдет десять часов. И их нужно налетать с пользой для дела.

Облака прижимают нас все ниже и ниже. Я закрываю свое боковое окно и веду самолет вслепую, по приборам. Матвей Ильич прижался к открытому окну и не спускает глаз с моря.

Лететь все трудней: падает температура и появляются первые признаки обледенения. Штурман решает изменить курс.

— Курс 270 градусов, — протягивает он мне клочок бумаги.

Борис Ануфриев принимает радиограмму с «Ермака»: «Туман, видимость ноль». Чуть позже получаем сводку и из Тикси: «Ветер восточный, слабый, бухта затягивается туманом».

Козлов нагибается вниз и требует связаться с Фроловым, главным синоптиком, находящимся на Диксоне.

Под нами по-прежнему мелькают то битый лед, то светлые ледяные поля. Временами на них, как игрушечные горные хребты, высятся выдавленные сжатием гряды торосов и ропаков. За льдами следит Штепенко — мне некогда. Я не могу оторвать глаз от приборов: высота полета лишь несколько десятков метров.

Матвей Ильич все потирает рукой щеку и говорит:

— Ну и выбрали же погодку… — и прибавляет крепкое словцо.

— Ничего. Обледения нет. Ведь бывает и хуже.

— Бывает… но редко, — бурчит командир.

Хочется курить, да некогда… Матвей Ильич, как назло, не вспоминает даже об этом…

Наконец, приходит обзор погоды с Диксона. Фролов сообщает, что в ближайшие сутки берега моря Лаптевых закрыты мощным центром низкого давления и надежд на улучшение погоды нет. Он настойчиво рекомендует нам лететь на Диксон.

Штепенко приходит к нам и долго совещается с командиром.

Решено: летим на Диксон. Берем поправку на курс и идем к мысу Челюскина. Наконец-то перестает моросить. Очищаются от влаги стекла кабины, впереди вижу битый лед. Понемногу лезем вверх. 100 метров… 200… 300… Совсем другое дело! Козлов берет штурвал, а я с удовольствием потягиваюсь и закуриваю. Тут и Матвей Ильич вспоминает, что не курил уже часов пять и показывает пальцем на губы. Зажигаю вторую папиросу и даю ему в рот. Порядок! «Жить стало лучше, жить стало веселей!»

С согласия командира слезаю и иду в хвостовой отсек смотреть, что делают механики. Вижу лишь раскинувшиеся в разные стороны две пары ног: головы и руки механиков где-то внизу, и там они что-то крутят и постукивают.

— Ну, как там? — спрашивает командир, когда я возвращаюсь. Пожимаю плечами.

Теперь идет смотреть он. Вернувшись минут через десять, показывает большой палец:

— Все будет в норме. Заделают.

Погода все лучше и лучше. Облака ушли высоко вверх. Видимость мили две, а то и все три. Подлетая к Диксону, увидели и солнце — впервые за полсуток полета!

Вместе с солнцем появляются улыбающиеся механики: лодка залатана!

Как и всегда, Матвей Ильич мастерски «приводняет» самолет, и мы рулим между громадными корпусами судов поближе к берегу.

Весь экипаж собирается в кормовом отсеке: как там? Течет? Не течет? Все сухо. Хоть бы одна капелька. Молодцы механики!

А погода начинает всерьез портиться. Один за другим спускаются то с северо-запада, то с севера громадные «шарики» циклонов и пригвождают нас к Диксоновскому рейду. То морось с туманом, то штормовые ветры гуляют над нами. А вылететь просто необходимо: мы должны помочь «Ермаку» пробиться к дрейфующим караванам.

Наконец, погода вроде немного улучшается. Немедленно взлетаем. Но, пытаясь пробиться к «Ермаку», наш самолет попадает в очередное обледенение, и нам надо решать, где садиться. Закрыло все пути: на Диксоне — шторм, в Тикси — туман и морось. Куда идти?

— Пойдем на Хатангу или в бухту Кожевникова, — решает командир.

— В Кожевникове хорошая погода, — сообщает Ануфриев, — ветер восточный, 7–10 метров в секунду.

— Это хорошо, — думает вслух Козлов. — Можно отстояться под берегом.

Я сижу за штурвалом и впервые жалею, что не одел унты. Ноги зябнут. Но ничего, скоро сядем, а там, на берегу согреюсь…

Сели хорошо. На берегу избушка. Около нее — горка бочек с бензином.

— Давайте прямо к берегу, — просит Косухин, — пока ветер с берега, заправимся горючим, а потом отойдем и станем на якорь.

Командир соглашается и на самых малых оборотах приближается к песчаной косе. Под носом самолета шуршит песок. Саша выбрасывает на берег якорь и, натянув канат, как акробат, соскальзывает по нему на берег. От носа лодки, возвышающейся метра на полтора над водой, до берега метра два с небольшим. Прикинув расстояние, я решил, что одолею его прыжком. Приземляюсь я неудачно, не подогнув колени, и… падаю от резкой боли в пояснице. Встать сам уже не могу.

— Женя, что с тобой? — спрашивает, нагнувшись ко мне, Козлов.

— Не знаю, — пытаюсь я улыбнуться, — что-то тут хрустнуло, — показываю я на поясницу.

Подхватив /под руки, Козлов и Ануфриев тащат меня к домику. Мои ноги не двигаются совсем. Каждый толчок сопровождается режущей болью.

Уложив меня на нары, ребята готовят ужин, заваривают чай. Мне не до еды. С трудом ворочаюсь, пытаясь найти такое положение, чтобы хоть немного утихла боль, но это никак не удается.

Пролежал всю ночь, так и не сомкнув глаз.

Наутро, посовещавшись с экипажем, командир решил перевезти меня в Тикси, а там продолжать полеты без второго пилота.

В Тикси в больничной палате я оказался один. Няня, молоденькая чукчанка, очень заботливо ухаживала за мной, поила сладким морсом, кормила с ложки… Обложила подушками со всех сторон. Пожилой врач-терапевт, поставив диагноз: травматический радикулит, утешил, что «от этого не умирают», и «вы еще попрыгаете, долгие годы еще попрыгаете, молодой человек…»

Няня, пристроившись рядом с койкой на табуретке, поит меня бульоном с сухарями.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Чульхена.

— И ты давно здесь работаешь?

— Очень давно, четвертая луна пошла. А ты мало говори, много кушай, — говорит Чульхена строго.

Я допиваю бульон, она забирает чашку и уходит. Пытаюсь повернуться, но острая боль пронизывает все тело. Мне кажется, будто в пояснице острый нож, который при малейшем движении проникает все глубже.

Чульхена приходит опять в палату и, усевшись на табуретке, складывает свои маленькие, как у ребенка, руки между коленями. Сидит, смотрит на меня и молчит. Я боюсь двигаться, знаю, что каждая попытка сопряжена с новым приступом боли. Так проходит час, два. Наконец, мне становится невмоготу лежать на правом боку. Осторожно вытягиваюсь и тихо-тихо поворачиваюсь на спину. Удалось! Теперь снова потихоньку сгибаю ноги в коленях, сперва правую, затем левую и, подталкивая левое колено правым, валюсь на левый бок. Больно, но терпимо. Чульхена не уходит. Тихо, как мышка, сидит она за моей спиной… Боль утихает, и я забываюсь в дремоте.

Просыпаюсь от громкого голоса Бориса Ануфриева и сердитого шепота Чульхены:

— Зачем шумишь? Не видишь, больной спит?

— Не сердись, Чульхена, я уже не сплю, — стараюсь успокоить ее.

— Конечно, не спишь. Как можно спать, когда такой морж кричит, — не унимается девушка.

— Э-э, да ты совсем скрючился, — сожалеет Борис и, видя, с каким трудом я пытаюсь повернуться на правый бок, приходит мне на помощь.

— Н-да-а… Здорово ты, однако, трахнулся, — качает Борис головой. — Матвей Ильич говорит, чтобы ты не волновался, скоро конец навигации и полетим домой в Москву…

Борис рассказывает о сегодняшнем полете, вернее, о попытке вылета на разведку. Сплошной туман и обледенение заставили экипаж прекратить полет и вернуться обратно в Тикси.

Так проходит день за днем. Друзья регулярно навещают меня, и по их скучным лицам я уже сразу определяю, что погода по-прежнему не балует и не дает возможности помочь караванам судов преодолеть тяжелые льды.

Лежу, читаю. Болезнь по-прежнему не покидает меня, и каждая попытка движения сопровождается резкой болью.

Однажды, с трудом приподнявшись, вижу в окно, что COTIKH побелели. Температура опустилась ниже нуля.

— Пора домой, — говорит мне, заходя в палату, Матвей Ильич. — Завтра улетаем. Москва дала добро на возвращение по материку.

Я не понимаю.

— Как это, по материку? А где мы самолет оставим?

— Нигде мы его оставлять не будем. Долетим на нем до самой Москвы. А лететь будем не над побережьем, а над материком, вдоль железной дороги, — объясняет мне командир. И, хитро прищурив глаза, спрашивает:

— Как тут за тобой ухаживают?

— Ничего, нормально…

— А Чульхена?

— Что Чульхена? — переспросил я.

— Так разве ты ничего не знаешь? Кто-то из ребят шутя сказал Чульхене, что если она тебя выходит, получит себе мужа… тебя, значит… Она и поверила. А вчера, когда я ее спросил, как твое здоровье, она грустно так ответила, что «у него спина совсем сломатая и ничего из этого не получится…» А ты и не знал об этом?

— Вот черти полосатые, — ругнулся я, — засватали, меня не спросившись. Ну и ну!

На следующее утро, спозаранок, ко мне в палату приходят Ануфриев и Макаров.

— Давай собирайся. Самолет готов, погода сносная, летим. Оденься, и мы тебя доставим на самолет.

Входит Чульхена, она принесла завтрак.

— Ему покушать надо, — заявляет она безапелляционно и, согнав Ануфриева с табуретки, помогает мне сесть на край кровати.

— Ладно, давай быстренько, — соглашается Ануфриев, — мы пока покурим.

— Нельзя тут курить, выходите на улицу, — распоряжается непреклонная Чульхена.

Ребятам пришлось подчиниться. Уплетая манную кашу, я украдкой наблюдаю за ней. Она уже не смотрит на меня так, как в первые дни. Выйдя из палаты, она тут же возвращается с ворохом моего летного обмундирования. Ни разу не поднимая глаз, заботливо помогает мне одеться.

— Спасибо тебе, Чульхена, — протягиваю я ей руку, когда, встав на ноги с помощью вернувшихся в палату Ануфриева и Макарова, собираюсь покинуть палату. Она молча подает мне свою, по-детски маленькую и теплую ладонь, и, словно ожегшись, тут же отдергивает раньше, чем я успеваю ее пожать.

Когда меня усаживали в ожидавший нас катер, то, оглянувшись назад, еще раз увидел ее, все еще стоявшую в темном проеме раскрытой настежь двери больницы.

… Сидеть я уже могу. Поднявшись с помощью других на свое место, я, хотя с трудом, возвращаюсь к обязанностям второго пилота.

Пробежав с километр, мы взлетели и взяли курс на юг, вверх по Лене. В Якутске заправили баки горючим по самую пробку и на следующее утро двинулись дальше, на Красноярск. Погода на этот раз нас баловала. Полет продолжается спокойно. Пролетаем через Пеледуй, срезая напрямую излучины реки, минуем Киренск. Из Киренска, еще раз заправив там самолет горючим, берем курс на запад, к Ангаре. Под нами расстилаются безбрежные массивы тайги. Иногда между грядами невысоких гор появляются небольшие извилистые речушки, и я думаю о том, что в случае вынужденной посадки они нам вряд ли пригодятся: слишком уж они узки и извилисты. Вот уже и Ангара. Сверху отлично видны и пороги, где река бурлит и пенится, обмывая выступающие большие и малые камни.

Неожиданно резко меняется погода. Начинается снегопад. Через десяток минут он скрывает все. Стараясь не потерять из виду реку, спускаемся все ниже и ниже.

— Придется сесть, — говорит командир.

Снизу из штурманской выходит Саша Штепенко и что-то говорит Козлову.

— Нет, не получится, — громко заявляет тот, — облачность толстая, и пока мы ее пробьем, можем обледенеть. Будем садиться на реку.

Ясно. Саша предложил пробиться вверх, за облака, и продолжать полет, ориентируясь по радио и солнцу. Командир же наш, хотя и не сомневался в способностях штурмана, больше верил собственным глазам, чем сверхсложной системе радио — и астронавигации.

Вглядываясь в три пары глаз в проносившиеся под нами острые белогривые волны, вскоре благополучно опускаемся на воду. Саша, выполняющий как обычно боцманские обязанности, выбросил якорь, и быстрая река повернула самолет носом против течения.

— Порядок! — улыбается командир и энергично потирает ладонью правую щеку.

— Эй, «механизмы», — кричит он тут же механикам, — у вас там, кажется, были пельмени? Самое время их съесть. А тотого и гляди протухнут.

Когда мы уже были заняты уничтожением горячих, аппетитно пахнущих пельменей, Саша Штепенко сообщил нам, что сидим мы где-то в середине между Аксеново и Кежмой.

— А кто это тебе сообщил? — усомнился Косухин. — Мы и берегов-то не видели.

— А мне видно, — улыбается штурман. — Садились мы курсом на восток, а впереди, когда я бросил якорь, была видна протока, отходившая от основного русла Ангары чуть вправо. Протока эта как раз перед Кежмой. Может, поспорим?

— Не будет дела, — сдался бортмеханик, — кто тебя знает, может, и так.

На следующее утро распогодилось, и мы, поднявшись в воздух, еще раз убедились, что штурман прав: чуть ниже по течению река разошлась на два рукава и образовала большой лесистый остров. Справа под нами проплыла сперва Верхняя Кежма, и тут же, минут через пять, показалась Кежма с несколькими баржами у речного причала.

Река под нами довольно круто поворачивает к югу. Командир меняет курс.

— Матвей Ильич, — уговаривает Козлова Штепенко, — пройдемте прямо, тут всего-то километров девяносто-сто. Что ж нам петлять, как зайцам?

Командир не соглашается: его беспокоит пусть малая, но все-таки существующая опасность возможной вынужденной посадки. А если полететь прямо, садиться надо на лес…

— Держи вдоль реки, — распоряжается Козлов и, передав мне управление, спускается вниз, к штурману.

Погода хорошая, все видно на много километров кругом. Самолет летит ровно и спокойно.

Красивая все же наша Сибирь! Высокие лесистые берега Ангары изредка прерываются крутыми и высокими скалами. С пятисотметровой высоты, на которой мы летим, отлично просматриваются через кристально-прозрачную воду реки даже камни с наросшими на них длинными хвостами водорослей.

Минут через 30 река круто сворачивает на запад. Облака становятся редкими, проглядывает солнце. Теперь самолет летит сам. Включен и работает за нас автопилот. Время от времени, когда река уходит вправо, покручиваю его рукоятки и стараюсь держаться поближе к ее руслу. Так проходит час, другой, третий. Далеко слева блеснула водная гладь Енисея.

— Возьми курс 180 градусов, срежем тут немного, — высунув голову из двери штурманской, передает Штепенко.

— Не надо, — возражает Козлов, — посмотрим Стрелку. — И, оборачиваясь ко мне, добавляет:

— Посмотришь, как Ангара в Енисей впадает. Красота! Долетели до слияния этих двух могучих рек. Нашим глазам

открылась удивительная картина. Чистые воды Ангары, вливаясь в темно-бурый поток Енисея, прижали его к самому левому берегу и, не смешиваясь с ним, насколько доставал глаз, так и оставались светлыми…

Из Красноярска приходится лететь уже над сушей, вдоль Сибирской железной дороги. Ночуем в Новосибирске. Затем в Омске. Следующая остановка под Свердловском, на озере Шарташ. На мелких озерах, попрятавшихся в лесах Урала, уже поблескивает лед. Мы торопимся. Остается предпоследний этап, Свердловск — Казань, а оттуда в Москву. Но погода вновь нам подкладывает свинью: над Камой снежная метель прижимает нас к самой воде.

На стеклах — корка льда. Приходится поспешно садиться. Став! на якорь посредине Камы, разжигаем примус и кипятим чай. Из продуктов остались лишь горстка черных сухарей и пачка рафинада. Не густо. Ануфриев с Макаровым надувают клипербот и собираются на берег «промышлять» насчет еды. Уже в сумерках они возвращаются, и по их скучным лицам мы уже издали определили, что купить еды им не удалось.

Пьем чай с сухарями и ложимся спать. Всю ночь дует сильный ветер. Изрядное волнение укачивает нас как в люльке.

К утру ветер не стихает. Опять по кружке чая и по сухарику,

— Смотрите, ребята, рыбак.

Косухин открывает люк и, когда лодчонка с седобородым гребцом подходит ближе, кричит:

— Эй, отец! Рыбка есть?

— Мало рыбы, — слышится в ответ, — вот только щучка одна. — Старик подымает кверху громадную рыбину. Мы ее купили.

Радость наша оказалась преждевременной: как мы ни варили и ни жарили эту проклятую щуку, мягче она от этого не делалась.

По выражению Володи Макарова, погода окончательно «скурвилась». Сверху валит хлопьями густой снег. Ветер гонит вдоль реки низкие темные облака. Вторую ночь проводим на реке в самолете. Время от времени близко от нас с шумом и грохотом идут пароходы. Хотя мы и стоим в стороне от фарватера, на самолете всю ночь горят навигационные огни.

Наконец, проснувшись, увидели, что погода заметно улучшилась. Пока Саша и Борис очередной раз доваривали рыбу и кипятили чай, бортмеханики успели запустить и опробовать моторы. Вскоре под нами широкой лентой извивалась Волга. Миновали Казань. Берега реки, песчаные косы и прибрежные луга покрыты снегом. Надвигается зима. По очереди — то я, то командир, а больше автопилот, ведем самолет вдоль длинных прямых плесов Волги. Слева проплывают Чебоксары, река поворачивает к северу. Час спустя оставляем за собой Горький, а еще через час подходим к Кинешме'.

— Борис Иваныч! — нагибается Козлов к радисту. — Запроси-ка Москву, как там погода, а заодно и «добро» на посадку в Химках.

Летим сравнительно низко. Выше забираться не дают облака. Но воздух чист, видимость хорошая, и все уже предвкушают скорый конец полета. Только меня гложут мысли о болях в позвоночнике и портят настроение.

Борис протягивает командиру радиограмму. Вижу, как по мере ее чтения на лбу Матвея Ильича собираются складки. Что-то не так.

— Москва не принимает, — говорит он вслух, — низкая обчность, морось, видимость от нуля до пятисот метров…

Нда-а… Невесело. Придется еще раз садиться и «ждать у эр я погоды».

— Сядем в Ярославле, — коротко бросает Козлов и отдает радиограмму высунувшемуся из штурманской Саше.

Ну что ж, в Ярославле, так в Ярославле. Все ж лучше, чем болтаться где-нибудь на открытом плесе реки, где поблизости ни кола, ни двора.

Впереди, справа по курсу, расстилается раскинувшееся между извилистыми лесистыми берегами Горьковское водохранилище. Справа уже проплыла Кострома. Волга стала широкой и просторной, вдаваясь в долины устьев небольших рек и речушек многокилометровыми фиордами.

Вот и Ярославль, город, упоминаемый в древних летописях уже в начале нашего тысячелетия.

Командир ведет самолет широким кругом, приглядывается к реке и, определив по дымам заводских труб направление ветра, заходит на посадку. Еле заметно касаясь килем гребешков волн, опускаемся на воду, подруливаем к городскому берегу и становимся на якорь. Перед нами, чуть выше по течению, речной вокзал.

Козлов высовывается из люка, энергично семафорит руками, вызывая лодку, и вместе с Сашей Штепенко отправляется на берег организовывать нам ночлег. Ожидая их возвращения, мы с ожесточением принимаемся за остатки щуки, жесткой и неподатливой. Володя Макаров в сердцах швыряет свою долю за борт и заявляет:

— Потерплю. Доберусь до берега, уж там «заправлюсь»!

С нетерпением ждем возвращения командира. Володя помотает мне взобраться на свое место в пилотской кабине, а сам устраивается на командирском сиденье. Вглядываемся в берег, надеясь еще издали узнать наших среди снующих там людей.

— Вот! — вскрикивает Володя. — Саша идет!

Штепенко гребет на чьей-то большой лодке к нам.

— Запирайте люки, — командует он уже издали. — Ночлег обеспечен. Общежитие. Не то в башне, не то в арсенале, в общем, что-то старинное.

Ребята помогают мне спуститься в лодку, запирают люки, и мы отправляемся на берег. Невдалеке, выбеленное снаружи известью, высится квадратное сооружение с маленькими решетчатыми окнами. Зайдя вовнутрь, удивляемся громадной толщине его стен. В отведенной нам комнате как раз шесть железных кроватей, по числу членов нашего экипажа. Борис идет к окну, забирается на подоконник и шагает по нему открывать форточку. Ширина подоконника — целая сажень. Вот это стена!

— Матвей пошел за билетами в кино. Идет новая картина: «Большой вальс». Говорят, что о Штраусе, — сообщает Штепенко.

Вскоре возвратился и сам командир.

— Я достал машину, — сообщает он с порога, — поедем сперва обедать, а потом в кино. Времени еще достаточно.

Меня усаживают в «эмку» рядом с шофером, и мы едем обедать, а потом в кино.

Картина отличная, нравится нам всем.

— Пойдем в ресторан, — предлагает Глеб Косухин по окончании сеанса. — Посидим, людей посмотрим. Делать все равно нечего.

А мне в ресторан не хочется. И я прошу радиста:

— Боря, возьми, пожалуйста, мне билеты еще на два-три сеанса. Я пока посижу тут, а вы, когда пойдете домой, меня прихватите.

— И ты так и будешь тут сидеть? Три сеанса подряд? — спрашивает меня Глеб.

— Так и буду…

… Назавтра, 24 октября, к всеобщей радости, получаем из Москвы разрешение на вылет, и, хотя небо по-прежнему хмурится, благополучно под мелким дождичком опускаемся на Химкинском водохранилище и встаем на якорь в той же «бухте Матвея», откуда мы вылетели в июне.

…Несколько дней спустя мне позвонил начальник Управления Полярной авиации, депутат Верховного Совета Союза ССР Марк Иванович Шевелев.

— Вас примут в Институт курортологии, на Садово-Кудринском, шофер знает, где это.

И, переходя на «ты», добавил:

— Не унывай, юджен, там тебя быстро поставят на ноги. Ну, бывай, выздоравливай скорей.

Но это «быстро» оказалось долгим. Прошло много месяцев, пока я, поддерживаемый сестрами и нянями с двух сторон, сызнова начал учиться ходить. И только через полгода вновь обрел уверенность и зашагал по-прежнему, на своих двоих. Но… предстояло еще одно испытание: медицинская комиссия. Летать или не летать… Успокоение пришло лишь тогда, когда после тщательной проверки всех моих «агрегатов» председатель комиссии вывел на моем пилотском свидетельстве: «Годен в летной работе».

Глава 4

В небе войны

На Берлин

Четвертый год я работаю в Арктике.

Лето грозного сорок первого года я встретил, готовясь к ледовой разведке в составе экипажа Героя Советского Союза М. В. Водопьянова, никак не думая, что наше мирное небо вот-вот начнут исчерчивать самолеты с крестами на плоскостях, и земля под ними заполыхает огнем войны.

Прибыв по железной дороге в Красноярск, мы приняли там самолет и полетели в Игарку.

Двухмоторная серебристая летающая лодка покачивалась на широкой глади могучего Енисея, прямо против города. Механики Костя Сугробов и Володя Ковалев колдовали над моторами. Мой старый друг штурман Саша Штепенко разложил огромную, с простыню, карту на полу своей кабины и мудрил над нею с линейкой и транспортиром. Самая что ни есть «черная» работа, — накачать в крылья самолета более пяти тонн бензина, — как и всегда, досталась нам, летчикам, и радисту Васе Богданову.

Полет предстоял длительный: надо было выяснить ледовую обстановку в центральной части Северного морского пути. А это означало, что требуется облететь Карское море, обогнуть с севера Новосибирские острова, посмотреть, что делается в море Лаптевых… Правда, мы могли свою задачу выполнить, не «вытягивая» последних километров: общую картину льдов можно было составить и не заглядывая во все уголки, но… стало известно, ^то экипаж самолета Ивана Черевичного провел в полете над льдами Северного Ледовитого океана сутки с лишним…

Этого наш штурман не мог стерпеть. Если смог Черевичный, сможем и мы! Поэтому и была дана команда — заправиться бензином по самые пробки…

Только после обеда, часам к пяти, все было готово и можно стартовать. Завели моторы, выбрали якоря.

Пробежав добрую милю по острым гребешкам речных волн, тяжело нагруженный самолет нехотя оторвался от воды и без разворота, продолжая идти по прямой с набором высоты, направился на север.

— Ну, Женька, — теперь жми пока один, а я посплю малость. Как начнутся льды, разбудишь, — и командир исчез в кормовой рубке.

Спать, однако, ему пришлось недолго. Уже по пути к Диксону под нами стали появляться грязные поля ломаного, не успевшего» еще растаять речного льда. Вслед за ними засверкали на ярком солнце коренные льды полярного бассейна, чистые и белые, как снег. Вскоре все видимое нами пространство оказалось закрытым сплошным льдом, лишь редко-редко ето прорезывали черные зигзагообразные полыньи чистой воды.

— Летчики, смотрите, как медведи чешут… — заглянул кнам в кабину Штепенко.

По белоснежной ледяной равнине справа, чуть впереди нас, катились три серовато-желтых комка: медведица с двумя медвежатами. Я подвернул немного правее, чтобы пройти над ними. Было хорошо видно, как с нашим приближением медведица остановилась, приникла ко льду и, оскалившись, смотрела на самолет. Малыши тесно прижались к ее бокам.

Погода стояла отличная. Внизу ослепительно блестела белая бескрайняя ледяная равнина. Пришлось одеть темные очки. Черные полыньи и разводья встречались все реже и реже. Вскоре они исчезли совсем. Лед 10 баллов. Коренной. Паковый.

С борта самолета время от времени уходили сводки о состоянии льда, которые отстукивал в эфир наш радист Вася Богданов.

— Штурман, — окликнул Штепенко командир. — Ведь где-то здесь должны быть корабли?

— Они здесь, — поднял голову невозмутимый Штепенко, — впереди и левее нашего курса.

— Дай-ка курс, посмотрим, что там у них делается.

— Курс 307, — незамедлительно сообщил Штепенко.

Через десяток минут появились три темных точки. Водопьянов, кивнув мне, чтобы я взял управление на себя, пошел в штурманскую кабину.

— Снижайся. Будем сбрасывать на корабли вымпел с картой ледяной обстановки.

— Война! — закричал радист не своим голосом, перебивая командира. — Началась война!

— Что ты мелешь? рассердился Водопьянов. Какая еще там война?

— Слушайте сами! — Богданов снял с головы наушники.

— Включи на все телефоны!

«… фашистские войска вероломно напали на нашу Родину… бомбили Киев, Харьков, Вильнюс…» — звучал в наушниках голос диктора.

Сомнений не оставалось. Началась война…

Экипаж умолк. Молчал командир, держа наушники, молчал Богданов, склонившись к рации… Кажется, приумолк и гул моторов. Это не обычное военное столкновение. Это война, война за само наше существование, за существование всей нашей страны, наших родных и близких…

— Готовьте вымпел к сбросу, — вывел нас из оцепенения голос командира.

Ледокол с двумя пароходами был уже далеко позади. Я повернул самолет обратно.

Ледовые поля сменялись широкими разводьями, время от времени встречались греющиеся на льду стада тюленей, изредка вновь попадались белые медведи, но все это не могло уже отвлечь нас от мысли о войне.

В Арктике я уже не первый год. Эта суровая и почти безлюдная земля, ее моря, ее тундры и льды стали для меня до боли дорогими и близкими. Это было мое рабочее место, мое место в жизни, мой дом… И вдруг у меня хотят это отнять! Н-е-е-т! Не бывать этому!

— А что, — слышим тихий голос Штепенко, — а что, если махнуть отсюда прямо в Москву?

Никто не ответил, хотя смысл сказанного был яснее ясного: в Москву, а оттуда — на фронт.

— Лечу в Москву, — решительно сказал командир. — Вернемся на Диксон, заправим самолет и кто хочет — со мной!

Через несколько часов наша летающая лодка, оставив за собой тысячи километров льда и воды, опустилась на рейде Диксона. Более суток продолжался этот последний полет, кардинально изменивший нашу жизнь.

Когда были уже выключены — моторы и отдан якорь, я повернулся к Водопьянову:

— Михаил Васильевич, возьмите меня с собой. Водопьянов положил руки на мои плечи:

— Хорошо, Женя. Летим вместе.

К вечеру 23 июня мы были уже в Москве. Водопьянов, посадив самолет, сразу же уехал куда-то. Дома я с нетерпением ждал звонка от него. Жена и дочь ходили хмурые, с красными глазами.

Телефон зазвенел уже за полночь. Штепенко, живший рядом, успел раньше меня взять трубку коммунального телефона. Послушав минутку, сказал:

— Хорошо, Михаил Васильевич! — и отдал трубку мне.

— Все в порядке, — услышал я бодрый голос Водопьянова, — получил добро в действующую авиацию. Завтра перегоните самолет на Иваньковское водохранилище, а послезавтра, когда вернетесь, поедем на завод принимать новые машины. Только не мешкайте, постарайтесь управиться.

Значит, вопрос решен! Летим на фронт!

С раннего утра занялись разгрузкой самолета, покачивающегося на Химкинском водохранилище. Добывали транспорт, грузили наше снаряжение, отвозили на другой конец Москвы, выгружали его… День промелькнул так, что забыли пообедать. Об этом вспомнили лишь к вечеру, перелетев на Иваньковское водохранилище.

Оформив сдачу самолета, пытались тут же вернуться в Москву. Но ничего не получилось: симпатичная черноглазая девушка-диспетчер заявила, что весь транспорт у нее «в расходе», нас могут подбросить только утром.

— Не проспите, выезд в 3 часа утра.

Ранним утром дребезжащая полуторка уже пылила вовсю, унося нас на юг. На востоке алела заря. Ярко цвели по сторонам от шоссе полевые цветы.

Утро было таким изумительно хорошим и мирным, и не хотелось верить, что где-то там, на западе, гремят орудия и льется кровь.

К нашей общей радости всех полярников включили в один полк, которым стал командовать полковник Викторин Иванович Лебедев. Полк вошел в дивизию ночных тяжелых бомбардировщиков, командиром которой был назначен Михаил Васильевич Водопьянов, а начальником штаба Марк Иванович Шевелев, тоже Герой Советского Союза, руководивший до этого Полярной авиацией. Личный состав дивизии: летчики и штурманы, инженеры и борттехники, радисты и воздушные стрелки — народ опытный, прибывший из частей ВВС, Гражданского воздушного флота, Полярной авиации, авиационных школ и научно-исследовательских институтов.

Приятным сюрпризом для меня было то, что заместителем командира полка оказался подполковник К. П. Егоров, мой давний командир по Ейской школе морских летчиков. Меня назначили командиром бомбардировщика. Со мной Саша Штепенко, Вася Богданов, другие ребята из экипажа «лодки». Незнакомые только стрелки.

На окраине заводского аэродрома, куда мы прибыли за самолетами, выстроились рядами мощные четырехмоторные гиганты ТБ-7. Сотни людей: механики, мотористы, оружейники, прибористы, радиотехники и электрики — облепили их, как муравьи, доделывая и доводя боевые машины. Наши технические руководители военные инженеры И. В. Марков, С. И. Ануров и Е. К. Стоман, с осунувшимися от недосыпания лицами, находились то вместе, то поодиночке всегда там, где что-то не ладилось, что-то не подходило. И как только они появлялись, сразу стало и «подходить» и «ладиться». Работа кипела дни и ночи, никто не считал часов, работали до тех пор, пока не валила с ног усталость.

Самолеты, ощетинившиеся во все стороны воронеными стволами пулеметов и пушек, представляли собой внушительное зрелище. Нравилась нам и стальная броня, укрывающая место каждого члена экипажа.

После заводских испытаний экипажи принимают корабли, на которых им предстояло идти в бой, тщательно изучают самолеты и моторы, оборудование и вооружение, помогают устранять мелкие недоделки, облетывают машину.

Получили самолет и мы. Первые полеты совершил с нами К. П. Егоров.

По нескольку раз в день мы с тревогой прислушивались к последним известиям. В сообщениях Совинформбюро появлялись все новые я новые «направления». Наши войска оставляют города… Мы спешим освоить полученную боевую машину, быстрее облетать ее, чтобы как можно скорее вступить в бой с врагом. Но К. П. Егоров сдерживает, добиваясь, чтобы и самолет был проверен до тонкостей, и мы — экипаж — знали его досконально.

И наступил, наконец, долгожданный день. Ранним утром 8 августа 1941 года поднялись с заводского поля тяжелые корабли и пошли один за другим курсом на запад, на аэродром Пушкино под Ленинградом. Здесь аам предстояло взять бомбы. Приземлились и были ошеломлены неожиданным известием: нам предстоит ударить по Берлину! Узнали мы также и то, что минувшей ночью уже был совершен налет на вражескую столицу. Под командованием полковника Евгения Преображенского командиры эскадрилий Андрей Ефремов, Василий Гречишников и Михаил Плоткин повели своих летчиков с аэродрома Когула на острове Сааремаа на Берлин, показав всему миру всю фальшь и лживость геббельсовской пропаганды, трубившей день за днем, что русская авиация разгромлена и никогда больше не поднимется в небеса.

День у нас ушел на предполетную подготовку: изучение и уточнение маршрута полета, заправку кораблей горючим, загрузку боекомплектов для пушек и пулеметов, подвеску бомб. К вечеру на аэродром прибыл командующий Военно-Воздушными Силами Красной Армии П. Ф. Жигарев. Все было готово. В небо взмыли ракеты — сигнал к старту.

Первым поднялся наш корабль, на борту которого на командирском месте летел командир нашей дивизии М.В. Водопьянов. За нами поднялись и другие машины…

Курс был проложен над темно-серой гладью Балтийского моря. Где-то далеко влево на горизонте вспыхивали разрывы зенитных снарядов.

— Наверно, кто-то из наших отклонился от маршрута, — предполагает Штепенко.

— Тоже может быть, — задумчиво отвечает командир. Идем в темноте. Снизу проплывают облака. Наверху — усеянное звездами ясное небо. В корабле тихо. Только моторы гудят монотонно, радуя нас ровным, убаюкивающим гулом.

Подходим к траверзу Штеттина, ложимся на новый курс, прямо на Берлин. Я волнуюсь, думаю, что и ребята тоже, хотя вида никто не подает. Это ведь наш первый боевой вылет…

— Упало давление масла в четвертом моторе, — нарушает тишину тревожный доклад борттехника. Боясь сжечь мотор, выключаем его. Самолет тянет вправо. Причину падения давления масла в моторе установить не удается.

— Что будем делать? — опрашивает Водопьянов, переключив внутреннюю связь «на всех».

— Идти на цель, на Берлин, — отвечает за всех Штепенко. — Тем более, что лететь осталось полчаса.

— Добро, — дает согласие комдив.

Самолет тянет и тянет вправо: крайний правый винт не вращается, подставлен «на флюгер». Хотя я выкрутил триммер, помогает это мало. Левая нога, нажимая изо всех сил на педаль руля поворота, устает, и я переношу ей в помощь правую, оставшуюся «без работы».

— Что, тяжело? — замечает комдив. — Давай помогу. Мне сразу становится легче.

Штурман сообщает боевой курс для выхода на цель. Внизу темно: бомбы Преображенского заставили фашистов бояться воздуха. Щелкнули, открываясь, замки бомболюков, затем чувствуются легкие мягкие толчки — это уходят вниз одна за другой бомбы.

— Бомбы сброшены, — докладывает Штепенко. Все! Дело сделано!

А внизу — хотя бы одна зенитка или прожектор! Мелькает мысль: не ошибся ли штурман? Вдруг это не Берлин вовсе…

Но это был он, Берлин, вражеская столица. Когда мы легли на обратный курс, темноту прорезали ослепительно яркие лучи прожекторов, засверкали вспышки разрывов зенитных снарядов. Они вспыхивали в стороне от нас, и мы уходили довольно спокойно.

Тревожило нас другое: мы шли на трех Моторах. Посрветовавшись, решили возвращаться не над морем, как предписывал заданный маршрут, а напрямик, кратчайшим путем.

Этот «кратчайший путь» обошелся нам дорого. Летели на большой высоте. Несколько часов прошло благополучно. Небо сверкало мириадами звезд, земля не просматривалась, ее закрывали сплошным ровным слоем облака. Но в районе Кенигсберга эта благополучная тишина резко оборвалась. В мгновение ока «ас окружил ожесточенный шквал зенитных разрывов. Справа и слева, спереди и сзади рвались снаряды, рвались так густо и близко, что громадный корабль временами подпрыгивал. В кабину то и дело проникал едкий запах взрывчатки.

От частых вспышек кругом стало светло. Несколько раз почувствовали, как, словно градом по окну, забарабанили осколки по металлическому корпусу самолета.

— Товарищ командир, топливо льется! Льется прямо на меня! — завопил после очередного близкого разрыва стрелок подшассийной башни.

— Осколком снаряда пробит третий бак, — доложил борттехник. — Из него вытекло около тонны топлива.

Положение становилось критическим. Элементарные расчеты показывали, что горючего до своего аэродрома не хватит. По данным штурмана, под нами уже простиралась Эстония. Эх! Еще бы немножечко, ну хотя бы час продержаться в воздухе. Вся южная часть республики уже во власти врагов. По данным, сообщенным нам перед вылетом, лишь железная дорога Таллин — Нарва и параллельное ей шоссе контролировались нашими отходящими войсками. А может быть, все-таки дойдем? Вдруг хватит горючего! Но «вдруг» не суждено было осуществиться. Ровный гул моторов оборвался. Наступила зловещая тишина. Винты вращаются еще по инерции. Курс держим все тот же, на Пушкино. Самолет, как гигантский' планер, с шелестом рассекая воздух, с каждой минутой, с каждой секундой опускается все ниже и ниже. Вот мы уже врываемся в темную сырую мглу облаков. 3000… 2500… 2000 метров.

По стеклам кабины сбегают назад капельки воды. Идет мелкий промозглый дождь. А мы все еще планируем в облаках. 1500… 1000 метров, 800… 700…

Внизу мелькают озера, топи болот. Редко-редко — небольшие островки кустарника и леса.

— Женька, — слышу голос комдива, — давай влево, будем садиться на лес. — И я чувствую, как комдив сам резко поворачивает штурвал.

Выбора нет. Садиться надо только действительно на лес. Посадка на кочковатое болото может закончиться гибелью экипажа.

Мелькают вершины сосен и елей. Ломая все и вся на своем пути, оставляя за собой куски крыльев, сломанные и согнутые деревья, тяжелый корабль с треском и грохотом проваливается вниз.

Кругом тишина… Сверху падают мелкие ветви сосен, оборванные самолетом. Самолет разбит. Люди остались невредимыми, если не считать, что я сам, по глупости, ухватился правой рукой за сектора газа, прижимая их изо всех сил «на себя», хотя в этом не было никакой надобности, и трахнулся скулой по приборной доске. В течение нескольких дней у меня не двигалась челюсть. Вот так и по несчастью и против своей воли я впервые очутился в Эстонии, на земле своих предков…

Вокруг островка леса, где мы приземлились, простирались бескрайние болота. Чуть дальше от места, где лежал обезображенный самолет, высилась триангуляционная вышка. Вася Богданов, радист, забрался туда, наверх, и, спустившись вниз, сообщил:

— Кругом сплошное болото. На севере — пожар, горит хутор…

Через нас с визгом пролетел артиллерийский снаряд. Мы прислушались. Снаряды летели часто. С севера доносились глухие раскаты взрывов. Стреляли с юга.

— Пушки, — авторитетно заявил Штепенко, — стреляют немцы.

Мы шагали на север. Ноги вязли в болотной жиже. Наконец, вышли на лужайку, где паслось несколько коров и овец. Пастуха не видно, но нас встретил истошным лаем шустрый лохматый песик. Он суетливо бегал то к нам, то к кустикам на опушке, выдавая местонахождение хозяина, спрятавшегося при нашем появлении. «Хозяином» оказался белобрысый парнишка лет 10–12.

Я брел сзади всех. Нагнав впереди идущих, услышал, как пастушок отвечал по-эстонски на вопросы наших товарищей, пытавшихся выяснить, как поскорее выбраться из этого чертова болота. Маленький пастух оказался настоящим кладом: обстоятельно рассказал, где проходит дорога, где наши части, где фашисты…

По тропам, указанным нам парнишкой, мы выбрались на железнодорожную станцию Ору. Там находились части 8-й армии, отходившей на восток. Речи о том, чтобы вывезти разбитый самолет до Пушкино, не могло и идти. Получив грузовик, в сопровождении десятка автоматчиков мы вернулись к месту вынужденной посадки. В самолете уже кто-то побывал: исчезли парашюты, комбинезоны, пытались снять и вооружение, но, по-видимому, не сумели.

Торопливо сняв пушки и пулеметы, мы заложили взрывчатку в самолет, и грузовик помчал нас обратно. Вслед загрохотала взрывы — наш самолет перестал существовать! Было до боли обидно и жалко корабль — отличная боевая машина совершила только один полет, и вот ее нет.

К вечеру на станцию Ору за нами пришли два броневика. Мы с трудом поместились в тесной, пахнущей машинным маслом, стальной коробке.

Еще засветло проехали город Йыхви. На улицах ни единой души! Не шелохнется ни одна занавеска, не хлопнет дверь.

В Нарву приехали уже в темноте. Такая же сторожкая тишина и безмолвие. Лишь у моста через реку встретили конную артиллерийскую батарею. Бойцы копали ямки для сошников.

— Закрыть люк, — скомандовал вдруг водитель броневика.

Мы не успели возмутиться этим «нелепым» распоряжением — стало сразу тесно и душно, — как по правому борту звонко простучала очередь, похожая на дробь пневматического молотка.

— Из автоматов, — сообщил немногословный водитель. — Ихние патрули тут днем видели.

Тяжело сжималось сердце. Враг уже здесь, под боком у Ленинграда. Почему его допустили сюда, так далеко? Неужели мы так слабы, что не сможем «их» остановить?

Рано утром, еще до восхода солнца, мы прибыли на аэродром под Пушкино. Новости, которыми нас встретили друзья, были невеселыми. Пять самолетов, считая и наш, не вернулись на свой аэродром. Однако боевое задание полк выполнил — уже летом сорок первого года столица рейха почувствовала силу ударов советской авиации.

Так закончился первый боевой вылет, наш первый день войны. Не знали мы тогда, что этих дней будет еще очень много, не знали и того, что будут из них дни и гораздо тяжелее.

Несколько дней спустя, когда мы узнали о награждении участников налета на вражескую столицу государственными наградами, мы были немало поражены… Мы ведь лишь выполняли свой долг, как умели и как могли. Был награжден орденом Красного Знамени и я.

На подступах к столице

Война началась для меня, в общем-то, неудачно. После первого боевого вылета мой экипаж на время оказался «безработным». Завод, выпускавший тяжелые бомбардировщики, которыми был вооружен наш полк, переключился на выпуск ПЕ-2, современного скоростного пикирующего бомбардировщика. Эта машина сейчас была нужней фронту, чем наш четырехмоторный гигант. Их требовалось все больше и больше.

С каждым днем война приближалась к Москве. А мы могли только с болью в сердце слушать сообщения Совинформбюро. Бои шли в направлениях на Ржев, Вязьму, Калугу… Ведь это же совсем рядом. Это были самые трудные дни в моей жизни. Нависшая над Москвой угроза давила как камень. Наша дивизия воевала. Ушел в другой экипаж штурман Саша Штепенко. Ходить и смотреть, как готовят мотористы и механики корабли к очередному вылету, как подвешивают тяжелые бомбы под крылья и в бомболюки, как заряжают патронами и снарядами ленты пулеметов и пушек, — было невмоготу.

В один из таких тягостных дней командиров самолетов и штурманов срочно собрали в штабе. Пошел туда и я. Летчики оживленно обсуждали принесенную кем-то новость: предстоял полет на бомбометание днем. Это было необычно: наши тяжелые корабли до этого бомбили врага только ночью.

Задание экипажам ставил сам комдив М. В. Водопьянов.

— Четвертая танковая группа врага прорвала нашу оборону и вошла в Калугу. По данным разведки можно предполагать, что танки двинутся на Москву.

И после короткой паузы добавил:

— Наша задача — ударить по скоплениям вражеской техники, расположившейся на площадях и улицах города. Заодно выявить и зафиксировать расположение средств противовоздушной обороны. Что она там при вашем появлении заработает — сомневаться не приходится. Бомбы: пятисотки, двухсотпятидесятикилограммовые и сотки. Боевая нагрузка — четыре тонны. Стартовая готовность — через два часа. Запуск моторов по двум зеленымракетам. Вопросы есть?

Вопросов не было.

С шумом отодвигая стулья, летчики поспешили к кораблям. Я тоже поплелся вслед за ними.

— Женька! — окликнул меня Водопьянов. — Полетишь со мной: у меня второй пилот заболел.

Дважды этого повторять не потребовалось. — Есть лететь!

Бегом помчался в казарму, схватил в охапку все свое летное обмундирование, нахлобучил шлемофон и, прихватив планшетку, как на крыльях понесся к стоянке кораблей.

Подготовка к полету заканчивалась. По распоряжению инженера в бомболюки были подвешены двенадцать 250-килограммовых бомб, под крылья — две бомбы по пятьсот килограммов. Техник по вооружению завертывал в каждую бомбу по два взрывателя.

Поднимая за собой облако пыли, к нам мчалась «эмка» Водопьянова. Не успел он еще выйти из машины, как в небе хлопнули две зеленые ракеты. По двухметровой дюралевой лестнице я поднялся на свое место и ушел до прихода командира надеть, лежавший на сиденье парашют.

Один за другим дружно загрохотали все четыре мотора.

В люке появилась седая голова, а затем и широкие плечи Водопьянова. Он что-то сказал Штепенко и, поднимаясь вверх, начал устраиваться впереди меня.

— Ну, как настроение? — обернулся он ко мне.

— Отличное, — ответил я.

На самом же деле я, как и другие члены экипажа, в какой-то мере немного тревожился. Лететь ночью, под покровом темноты, и даже проходить сквозь заградительный огонь зениток врага ночью, конечно, безопаснее, чем днем, когда громадный воздушный корабль становится ясно видимой мишенью как для орудий, так и для истребителей врага. Можно говорить о хладнокровии, о презрении к опасности, о храбрости (это все имеет место), но инстинкт самосохранения и чувство страха присущи всем. Смелость — это отнюдь не отрицание опасности. Скорее, наоборот, она состоит в том, чтобы сделать все от тебя зависящее для уменьшения этой реально существующей опасности, найдя самый оптимальный вариант, обеспечивающий выполнение задания, когда известно, что на весы поставлена сама жизнь.

Нервы летчика, управляющего самолетом, значительно больше натянуты, чем, скажем, у шофера за баранкой автомашины. Постоянное напряжение создается тем, что внимание летчика должно, быть правильно распределено на множество явлений и действий, пропорционально их важности. В полете надо следить и беспрерывно корректировать положение самолета в воздушном пространстве по горизонту, по высоте; постоянно наблюдать за окружающим пространством, ибо кажущиеся беспредельными воздушные трассы могут оказаться до того тесными, что не исключены и столкновения. В военном же небе своевременно заметить приближающихся истребителей врага — значит обеспечить их отражение и оставить за собой инициативу боя. На многоместном самолете, не имеющем в те времена герметизации, надо было постоянно осведомляться о самочувствии членов экипажа, ибо малейший перебой в снабжении кислородом мог дорого стоить.

Все это держит нервы в постоянном напряжении, особенно при неблагоприятных условиях погоды, и длится десять и больше 'часов кряду, отпуская лишь после посадки, когда самолет возвращается на стоянку.

Взлетев, М. Водопьянов сказал:

— Придется сделать над аэродромом пару кругов, а то недоберем до цели нужную высоту.

Полоса внизу была почему-то пустая, и только один корабль шел за нами, также набирая над аэродромом высоту.

— Михаил Васильевич, — включил я связь, — остальные что-то здорово запаздывают.

— Никуда они не опоздают, — только две машины идут наэту цель, остальным дана задача на ночь. Неизвестно еще, как мы справимся…

Вот какие дела… А Михаил Васильевич молодец: на первый неизведанный еще полет идет сам, не рискуя другими.

Взяли курс на Калугу. Далеко внизу желтела неубранная рожь, зеленели леса и блестели ленточками реки.

— Летчики, может быть, уже хватит набирать высоту? — спрашивает вдруг штурман.

Саша относился к зенитному огню на редкость хладнокровно и предпочитал бомбить цель с возможно низкой высоты. Он всерьез уверяет, что по статистическим данным лишь каждый десятитысячный снаряд сбивает самолет, а мы, отбомбившись, уходим от цели, когда выстреливается еще только вторая тысяча… Так что беспокоиться незачем.

— Поднимемся еще чуток, — ответил командир. — Базарную площадь ты и оттуда разглядишь.

— Холодно становится, — хитрил Штепенко, — мой градусник показывает уже минус 30.

— Потерпи немножко, — усмехнулся Водопьянов, — над целью будет жарко. Нас там встретят горяченькими…

— Стрелки, смотреть внимательно! — немного погодя командует Водопьянов.

Вдали на горизонте уже виднеется светлая извивающаяся среди зеленых берегов Ока. Приближаемся, к ней. Видны прямые блестящие колеи железных дорог и серые полоски шоссе, сходящиеся у хорошо заметных квадратов городских кварталов, по берегам реки.

И вот — началось!

— Слева снизу идет пара истребителей, — докладывает стрелок хвостовой башни.

— Не спускайте с них глаз, подойдут поближе, открывайте огонь.

— Летчики, — слышен голос штурмана, — на боевой курс зайдем с юга. Возьмите 10 градусов левее.

Картина, видимая с дневного неба, иная, чем ночью. В темноте виден каждый залп, каждый выстрел. Молниями сверкают вокруг разрывы снарядов. Днем ничего этого нет. Лишь маленькие облачка, похожие на распушенные комки ваты, то и дело появляются в воздухе. Чтобы заметить место стреляющей по нас батареи и тем более одиночного орудия, нужен очень наметанный глаз.

Уже минут за десять до цели начался «концерт». Слева, сзади, впереди, справа — всюду вокруг нас, то ниже, то выше взрывались выплевываемые из десятков стволов зенитные снаряды. Проскакивая через облачка разрывов, мы чувствовали едкий запах сгоревшей взрывчатки.

— Навоняли на все небо, ироды проклятые, — возмущается Штепенко.

Самолет встряхивает, слышен треск, будто крупные градины ударяют по фюзеляжу. Снаряд, видимо, разорвался вблизи и его осколки задели самолет. Саша, как и всегда, само спокойствие. Покручивая штурвальчики и рукоятки прицельного приспособления, он спокойно дает летчикам. поправки на курс. Его спокойствие передалось и нам.

— Восемьдесят градусов вправо.

Облачка разрывов становятся еще гуще и ближе.

— Еще десять вправо, — слышится снова. И, чуть спустя:

— На боевой курс! Девяносто градусов вправо! Только-только выйдя из разворота, слышим снова его спокойные и четкие команды:

— Три градуса вправо… еще два… еще два… Летчики, что это вас все время тянет вправо? — ворчливо журит он нас. — Три градуса влево.

Так ли, не так ли, но справа были все же свои, а слева — враг… Должно быть, самолет сам старается держаться ближе к своим…

— Так держать. Открываю бомболюки.

— Летчики! Зайдем еще раз. У меня еще немножко осталось.

Саша верен себе. Еще и еще раз начинаем все сначала. Снова и снова барабанят по обшивке осколки.

— На третьем моторе упало давление масла, — докладывает борттехник.

— Выключить, — бросил лаконично командир и тут же добавил:

— Саша, кончай!

— Сей минут! Сброшу последние.

Однако этот «сей минут» продолжался еще минут пять. Прибавив оставшимся моторам мощности, продолжали доворачивать по командам штурмана то вправо, то влево.

— Все! Давайте домой! — наконец-таки донеслась долгожданная команда.

Летчики, сиденья которых располагались на самом верху фюзеляжа, не имели возможности видеть разрывы своих бомб. Видели это лишь штурман и стрелки. Но, когда Саша Штепенко удовлетворенно и спокойно изрекал: «Порядок!», то не могло быть сомнений, что он уложил бомбы точно туда, куда следовало.

«Наложили» и нам. Прекратилась связь. Позже обнаружилось, что в радиоприемнике застрял осколок. Подшассийные стрелки сообщили, что через крыло просматривается небо… Львиная доля всех этих неприятностей выяснилась лишь потом, после посадки на аэродроме. Подсчитав на стоянке все дырки и дырочки, механики доложили, что насчитано их чуть больше тридцати…

Так как участвующие в этом «деле» корабли вернулись оба изрядно покареженными и, учитывая малочисленность наших воздушных «дредноутов», этот «водопьяновский эксперимент» (как его тут же назвали вездесущие острословы), так и остался поначалу единственным. Дивизия продолжала бомбить врага только ночами. Участвовавшие в дневном рейде корабли починили. Вернулся и выздоровевший летчик. Я вновь остался «безлошадным».

Самолет летает сам

Фронт по-прежнему был угрожающе близок к Москве. На находящихся в окрестностях города аэродромах сиротливо стояли десятки самолетов. Послать их в бой было нельзя — они требовались для других целей.

После дневной бомбардировки Калуги прошло уже немало томительно скучных дней. И вот однажды утром посыльный разыскал меня и передал приказ явиться в штаб. «Интересно, что случилось?» — думал я, торопясь туда.

— Вас просили позвонить начальнику штаба дивизии товарищу Шевелеву, — сообщил дежурный, когда я строго по уставу доложил о своем прибытии.

— Капитан Пусэп по вашему приказанию у телефона, — набрав нужный номер, крикнул я в трубку.

— Здравствуй, юджен. Почему так официально? — приветствовал меня Шевелев. — Ты все еще без скакуна?

Так точно.

— Дело есть. На аэродромах вокруг Москвы стоит довольно много самолетов. Для боя они не пригодны, а для других дел нужны. Может возмешься отогнать их на восток, в более безопасное место?

— Разве… разве положение так серьезно? — заволновался я.

— Приезжай лучше ко мне, здесь и поговорим обо всем. Машину, чтобы добраться сюда, сумеешь добыть?

— Не знаю, но попрошу у командира полка.

— Хорошо. Приходи сразу.

Я поспешил к командиру полка и передал ему свой разговор с Шевелевым.

— Полковник Шевелев приказал спросить у вас машину, — схитрил я.

— Бери! Только сразу же отправь ее обратно.

— Будет сделано! — щелкнул я каблуками и поторопился выйти.

Я объяснил задачу шоферу и сел в «эмку». Штаб дивизии находился на другом аэродроме. Чтобы добраться туда, пришлось проехать через Москву. Несколько часов спустя я сидел уже в приемной Шевелева.

Офицеры штаба сновали по приемной, одни скрывались на несколько минут, другие — всего на несколько секунд.

— Доложите начальнику штаба, что капитан Пусэп прибыл, — попросил я копавшегося в куче бумаг адъютанта. Тот поднял глаза и проворчал:

— Почему вы сразу не сказали?

Он быстро скрылся за дверью кабинета, а через минуту вышел с каким-то подполковником.

— Войдите, — пригласил меня адъютант, оставляя дверь кабинета открытой.

Не успел я войти, как высокий, стройный и улыбающийся Шевелев направился мне навстречу.

— Ты расторопный малый, — сказал он, протягивая мне руку. — Садись! — Он указал на черное кожаное кресло перед письменным столом.

— Марк Иванович, — не терпелось мне, — что будет дальше?.. Враг уже вплотную подошел к городу… Неужели мы не сможем его остановить?

Шевелев сел за стол и, барабаня пальцами по стеклу, посмотрел в окно. Установилась удручающая тишина. Я не мог выдержать эту длинную паузу.

— Все же говорили, что враг будет разгромлен немедленно, что мы не уступим ему ни пяди своей земли, что военные действия будут перенесены на территорию самого противника… Мы ведь все были в этом более чем уверены.

— Да, были, — сказал Шевелев резко и встал. Я встал тоже.

— Сиди ты, сиди! — приказал он. — Гитлеровцы готовились к войне много лет. А мы занимались мирным созидательным трудом. Они нагло обманули всех, нарушили, не стесняясь, международные договоры… Разорвав заключенный с нами пакт о не нападении, они вторглись в нашу страну… Ты же сам очень хорошо знаешь, что значит на войне внезапность.

Шевелев расхаживал по комнате взад и вперед. У него была своеобразная походка — он сильно выворачивал ступни, разводя носки в стороны.

— Не надо унывать! — продолжал он. — Не надо и нельзя! — Он остановился передо мной и пристально посмотрел мне в глаза. — Как бы тяжело ни было сейчас, надо держаться! Даже то, что противник угрожает Москве, не дает еще оснований полагать, что мы поднимем руки. Так что не унывай!

С этими словами он повернулся на каблуках и опустился в кресло против меня.

— Приступим к делу. На аэродроме стоят самолеты, находящиеся в полной исправности. Их надо бы на всякий случай убрать оттуда. Механики там есть, но летчики все на фронте. Посмотри сам, какие самолеты тебе по силам, и перегони их оттуда на восток. Когда приедешь и ознакомишься с обстановкой, позвони мне. Тогда получишь дополнительные указания.

Я сразу же поехал на аэродром и увидел там с десяток различного типа самолетов. Механики и мотористы на аэродроме действительно имелись, но их было не так много. Большинство отправилось вместе с летчиками на фронт. Остались только те, чьи самолеты вместе с летчиками не вернулись из боя…

Вместе с механиками я осмотрел самолеты. Некоторые из них стояли без моторов.

Мы закончили работу поздно вечером, и я мог доложить о результатах Шевелеву. Получив точные указания, куда какой самолет надо отогнать, я остался вместе с механиками и мотористами ночевать на аэродроме. Шевелев устроил все так, что и в столовой для меня нашелся ужин.

На следующее утро мы были на месте ни свет ни заря и еще до обеда отогнали первый самолет на один из аэродромов восточнее Москвы. И там питание для меня не стало проблемой. Да и прилетевшие со мной штурман и механик получили по миске горячего картофельного супа и гречневую кашу с кусочком мяса. Возвращение прошло без осложнений, но в трясущемся и скрипящем грузовике времени ушло раз в пять-шесть больше, чем на самолете.

Дорога шла через лес. Мелькали деревни. Дома, характерные для средней полосы России, тянулись длинными рядами по обеим сторонам шоссе, похожие на спичечные коробки. Все они были обращены фасадом к шоссе, в некоторых окнах с резными рамами пышно цвели красно-розовые пеларгонии. Повыше — крошечное окно мансарды, на ребре крыши — вырезанный из дерева петух. На завалинках греются в лучах заходящего солнца старушки и старики. Шумят, галдят мальчишки…

Так как мы были в военной форме и наша машина мчалась на запад (а запад означал фронт), старушки и старички вставали и крестили нас вслед…

Уже в середине следующей недели я мог доложить Шевелеву о выполнении задания. Он остался доволен:

— Самолет ты получишь, очевидно, не так скоро. Однако, еслижелаешь, могу дать тебе работу еще на несколько недель.

Мне оставалось только согласиться.

— У нас готовится один интересный эксперимент — управление самолетом по радио.

Меня сразу же охватило любопытство.

— Один конструктор-испытатель разработал пилот-автомат, позволяющий управлять самолетом по радио. Что ты об этом думаешь?

— На каком самолете он установлен?

— На ТБ-3. Этот тип самолета ты, наверно, еще помнишь? — сказал Шевелев улыбаясь.

Еще бы! Его помнил и сам Марк Иванович, ибо всего несколько лет назад такой самолет доставил его с острова Рудольфа в Москву.

…Это было ранней весной 1938 года. Летная группа полярного летчика Чухновского находилась на острове Рудольфа. Четыре четырехмоторных самолета, экипажи которых возглавляли Чухновский, известный полярный летчик Герой Советского Союза Бабушкин, капитан Мошковский и опытный полярный летчик Фабиан Фарих (в его экипаж входил и я), вели поиски пропавшего самолета и экипажа Героя Советского Союза Сигизмунда Леваневского, который стартовал 12 августа с подмосковного аэродрома в Северную Америку.

Марк Иванович Шевелев, как начальник Управления полярной авиации Северного морского пути, был тогда назначен руководителем этих поисков. Неожиданно он заболел. Врачи предполагали опасную для жизни непроходимость кишечника… Но хирурга на месте не было, да и оперировать больного в тех условиях было невозможно.

Врачи решили немедленно эвакуировать Шевелева на материк. Но сделать это можно было только самолетом. Кто полетит? Выбор начальства пал на наш экипаж. Мы до отказа заправили баки горючим и отправились в путь. До Нарьян-Мара все шло нормально. Но лед реки Печоры, на который мы сели, оказался покрытым талой водой. Снова наполнив бензобаки, мы с большим трудом поднялись в воздух. Во время взлета вода фонтаном била из-под лыж самолета. Следующая посадка предусматривалась на Кегострове, вблизи Архангельска. Погода испортилась. Видимость оказалась настолько скверной, что землю можно было различить лишь с высоты нескольких сот метров. Посадочную площадку на маленьком острове мы увидели только тогда, когда она оказалась прямо под нами, так что идти на посадку было уже поздно. Пришлось сделать несколько кругов, прежде чем удалось сесть.

Последний этап полета Архангельск-Москва, не принес, к счастью, сюрпризов. Шевелев вовремя попал в руки столичных врачей.

И вот теперь мне предстояло на таком же самолете испытать средства управления полетом по радио. Поэтому Шевелев и вспомнил об этом нелегком перелете, совершенном нашим экипажем…

— Конечно, помню. Такое не забудется никогда! — задумчиво произнес я.

Шевелев немного помолчал.

— Правда, не забудется, — согласился он. — А теперь к делу. Конструктор сейчас в институте. Но к тому времени, когда ты доберешься до аэродрома, и он туда прибудет. Без него там нечего делать. Ну как? Согласен?

— Конечно, согласен. Все-таки дело… Когда все другие вкалывают вовсю, а ты бездельничаешь, свихнуться можно, — излил я накопившуюся в душе горечь.

— Ну-ну! Будь мужчиной! Когда справишься с этим «радиолетуном», на заводе будет готов и новый самолет. Уж я тогда позабочусь, чтобы ты его получил.

Полковник Шевелев хорошо знал людей, с которыми работал, и умел руководить ими лучше, чем многие другие начальники. Он и на этот раз понял мое душевное состояние, сумел найти нужную струнку, чтобы поднять настроение.

В моей душе все радостно запело. Ура! Я получу новехонький самолет!

— Насчет житья-бытья беспокоиться не надо, — улыбнулся Шевелев. — Я позвонил туда заранее, зная, что ты согласишься. Все необходимое на месте. Майор Федоров, который до сих пор проводил испытания, введет тебя в курс дела. Ну, давай! Бели что-нибудь понадобится, позвони мне. До встречи, — сказал он, пожимая мне руку.

Электричка, на которой мне предстояло ехать, была переполнена. Узлы, мешки и ящики, коляски и лопаты, корзины и чемоданы. Люди держали свою поклажу в руках, под мышкой, на спине и даже на голове. Еле-еле мне удалось втиснуться в вагон и выслушать при этом далеко не нежные слова. Но дело приняло совсем плохой оборот, когда настало время выходить. На промежуточных станциях больше народу входило, чем выходило. Поэтому меня оттеснили в середину вагона. Вряд ли на своей станции я смог бы пробраться к двери, если бы не помог случай. Немного впереди меня прокладывал себе дорогу к двери еще один офицер в фуражке с красным кантом. Он оказался значительно решительнее меня. Увидев, что за несколько минут стоянки электрички к дверям ему не пробраться, он, разозленный неуместными шутками по нашему адресу, выхватил пистолет и крикнул:

— Дорогу!

В потолок, грохнул выстрел. Я подумал, что сейчас нас изобьют. Но нет! Люди испуганно смотрели на дымящийся ствол пистолета и, стараясь отодвинуться от него как можно дальше, теснились, освобождая дорогу. Мы тотчас же воспользовались этим. Поезд, правда, уже тронулся, но мы с офицером успели выпрыгнуть на платформу.

На контрольно-пропускном пункте у аэродрома я затруднений не встретил. Часовой взглянул на меня, затем на фотокарточку в удостоверении личности и, найдя в списке на столе под стеклом мою фамилию, отдал честь:

— Проходите!

На аэродроме глазам моим открылась непривычная пустота. Я был здесь не впервые и привык видеть стоявшие рядами самолеты. И не только стоявшие, но и взлетающие или приземляющиеся. Одни самолеты прилетали, другие улетали, третьи, выполняя свои задания, кружились над аэродромом или подальше, в так называемых «зонах», которые имели свой номер и находились над определенными наземными ориентирами.

Теперь тут стояла тишина. Лишь несколько самолетов У-2, «Дуглас» и отечественный вариант того же типа Ли-2 сиротливо

Стояли в левом углу летного поля. Там же, немного подальше от них, находился четырехмоторный гигант ТБ-3 с широкими крыльями, покрытыми гофрированным дюралюминием, — ветеран, который уже к началу войны так устарел, что летчики переименовали его в «летающий гроб». Малокалиберные пулеметы, небольшая скорость полета, а также огромные размеры делали этот самолет легкой добычей для истребителей врага.

Я огляделся. Вокруг — ни души. Даже у гигантского ТБ-3, к которому я направился, никого не видно. Когда я дошел до него, на лестнице, приставленной к открытому входному люку, показались чьи-то ноги. Секунду другую спустя, увидев его черные кудри и смуглое лицо, я догадался, что попал куда надо и к кому надо.

Это был Чачикян Рубен Григорьевич, душа и руководитель испытаний этого самолетающего корабля, к кому меня направил Шевелев. Спустившись на землю, он заявил об этом и сам. Пока мы взаимно представлялись и Рубен Григорьевич старался выговорить мое не совсем обычное имя-отчество, с самолета спустился стройный мужчина в коричневом кожаном пальто. На голубых углах его воротника блестели два красных прямоугольника. Майор. Следовательно, это майор Федоров, о котором говорил Мне Марк Иванович.'

— Как здорово, что вы прибыли, — обрадовался майор, пожимая мне руку. — Будем знакомы, майор Федоров. — И тут же добавил:

— Меня назначили заместителем командира полка в действующую армию. Уже сегодня я должен быть на месте.

Судя по всему, майора здесь уже ничто больше не интересовало.

— Товарищ Чачикян введет вас в курс дела. Да ничего особенного тут и нет. Самолет и моторы в порядке. Сейчас их заведут, сами убедитесь.

— Ну что-ж, до свидания, — протянул Чачикян Федорову руку. Попрощавшись и со мной, майор поспешил уйти.

— Поднимемся, — пригласил меня Чачикян, когда один из моторов уже заработал.

ТБ-3 — громадный корабль с просторной кабиной летчиков. Сидения пилотов находились наверху, рядом и между ними было еще достаточно места, чтобы из «Моосельпрома», как авиаторы тогда называли большущую кабину штурмана в самом носу самолета, добраться до радиста и борттехника. Но так как кабина пилотов крыши не имела и от встречного потока воздуха в полете их защищал лишь небольшой стеклянный козырек, то воздух высасывался через кабину — снизу вверх — с такой силой, что висящий на шее у летчика планшет с картами во время полета плавал рядом с ним в воздухе, так сказать в невесомости. Свежего воздуха было там более чем достаточно и потеть нам тоже не часто приходилось, разве что перед полетом, еще на земле, когда погода жаркая, а летчики упакованы с ног до головы во все меховое…. Теперь работали с ровным рокотом уже все четыре мотора. Пока борттехник Виктор Мосеев прогревал моторы, конструктор прочитал мне длинную лекцию по теории. Честно говоря, я никогда не увлекался радиотехникой и знал только, что приемник может принимать передачи на разных волнах и, если перегорела лампочка, то приемник работать не будет.

А тут такая лекция, полная премудростей. Кое-что я все же понял. Главное, что я с удовлетворением отметил, это то, что все это сложное устройство можно выключить. Для этого на пульте ручек управления газом была установлена еще одна большая, выкрашенная в ярко-красный цвет ручка. Следовательно, если автоматика выкинет какой-либо фортель, не совместимый с моим представлением по управлению самолетом, я смогу дернуть эту красную ручку на себя и начать управлять самолетом обычным способом.

— Можно опробовать моторы, — стараясь перекричать шум двигателей и наклонившись к моему уху, говорит Мосеев.

Чачикян сидел на месте второго пилота. Когда каждый из моторов был проверен на полных оборотах, он сказал:

— Первый полет совершим вместе, чтобы ознакомиться с самолетом, — и, наклонившись вниз, прокричал что-то борттехнику. Тот согласно кивнул. И не успел я еще слова вымолвить, как с удивлением увидел, что тормозные колодки отодвинулись от гигантских колес и самолет покатился.

Чачикян заметил мое удивление.

— Все в порядке, — крикнул он мне в самое ухо, — нас ведут на старт по радио из командного пункта.

Корабль, как норовистый конь, вдруг резко наддал ходу, но тут же снова убавил скорость. Амплитуда оборотов моторов колебалась на много резче и была слишком велика по сравнению с нормальной. Моторы то ревели на полных оборотах, то убавляли обороты настолько, что становились видны вращающиеся винты.

Похоже было, однако, что вся эта конструкция, установленная на самолете для управления им по радио, вполне соответствовала своему назначению. В начале взлетной полосы машина остановилась (правда, я не удержался и немного помог этому, нажав на тормоза). Согласно инструкции, моторы опробовали еще раз (также с помощью средств радиоуправления), и самолет пошел на взлет.

Начало взлета, на мой взгляд, не сулило 'ничего хорошего. Казалось, что за штурвалом находится человек, очень слабо разбирающийся в технике пилотирования, но все же, стискивая зубы, отчаянно старающийся подчинить непослушный летательный аппарат своей воле… Сначала крутой поворот налево, затем еще круче вправо, снова налево, да так, что левое колесо сошло

с бетонной полосы на траву. Опять поворот направо… налево

Еще раз направо… и, наконец, когда самолет уже набрал значительную скорость, его хвост подбросило вверх так резко и намного, что у меня под сердцем похолодело — сейчас винты начнут крошить бетон взлетной полосы… Моя рука сама по себе потянулась к спасительной красной ручке.

В тот же миг ладонь Чачикяна успокаивающе легла на мою руку, и, одновременно, фюзеляж самолета сам принял нормальное положение. Еще миг… и мы уже в воздухе.

Признаюсь честно: по моему лбу струился горячий пот, ибо в течение всего взлета я мысленно всеми силами старался помочь радиотехнике укротить взбесившийся самолет.

Подобный взлет был для меня новостью. Я подумал, что если бы я когда-нибудь позволил себе такой «цирк» на взлете, мне пришлось бы потом совершать десятки полетов с инструктором по технике пилотирования или с командиром, прежде чем меня снова допустили бы к самостоятельным полетам.

В воздухе самолет вел себя значительно спокойнее и хорошо набирал высоту. Обычно первый разворот делался на высоте 150–200 метров. На этот раз, бросив взгляд на высотомер, я увидел, что мы поднялись уже почти до 500 метров. Ладно, пусть. Кто знает, что может натворить во время разворота радиооператор, управлявший самолетом с земли? А лишняя высота — всегда союзник летчика.

Мои сомнения оказались обоснованными. Перед разворотом самолет резко и неожиданно опустил нос, накренившись одновременно значительно больше, чем требовалось. Через несколько мгновений нос поднялся и самолет стал разворачиваться, но так медленно, что начал скользить на левое крыло. Когда мы потеряли скольжением метров пятьдесят — шестьдесят высоты, я снова схватился за красную ручку. И опять на мою руку легла успокаивающая ладонь Чачикяна. Хвала небесам! Опасный крен самолета начал уменьшаться. Я почувствовал это по тому, как струя воздуха слева, угрожавшая свернуть мне голову набок, понемногу ослабевала, а затем исчезла совсем.

С грехом пополам были совершены второй, третий и, наконец, четвертый развороты, которые мало чем отличались от первого. Корабль вышел на посадочную прямую, но так далеко от аэродрома, что его бетонная полоса едва виднелась впереди на горизонте.

Мои нервы были напряжены до предела. А еще предстояло совершить посадку. И я принял твердое решение: если в ходе посадки снова начнутся «цирковые» номера, немедленно выключу радиоуправление. Не хватало еще чтобы снести на посадке шасси и наш четырехмоторный гигант плюхнется фюзеляжем на бетон!

Моторы теперь работали ровно, спокойно и, что еще удивительнее, все параметры полета держались в пределах нормы: скорость, прямолинейность движения к началу бетонки, строго горизонтальное положение широченнейших крыльев… Но на всякий случай я положил правую руку на красную ручку, левую — на штурвал.

На этот раз Чачикян только улыбнулся.

Незадолго до начала посадочной полосы я почувствовал, что штурвал потихоньку двигается на меня. Одновременно моторы сбавили обороты до малых. У самой земли хвост самолета опускался без моего участия именно так, как это было нужно. Бетон все ближе, ближе и еле заметный толчок дал знать, что колеса корабля коснулись бетона и теперь плавно катятся по нему.

Посадка получилась просто великолепной!

— Ну, как вам понравилась посадка? — с хитринкой в глазах кричал мне Чачикян, когда уже развернувшись на 180 градусов, корабль, мягко покачиваясь с крыла на крыло, катился по бетонной дорожке к месту стоянки. В ответ я поднял большие пальцы обоих рук.

Перед следующим полетам конструктор сказал, что на этот раз он с Мосеевым останется на земле, а я отправлюсь в воздух один.

— И снова повторятся все эти виляния влево-вправо и все остальные штучки? — спросил я хмуро.

— Надеюсь, что в гораздо меньшей степени, улыбнулся Чачикян и пояснил, что на этот раз у пульта управления будет он сам.

— А к вам просьба: только в самом крайнем случае, есливам и самолету будет угрожать реальная опасность, воспользуйтесь аварийным выключателем. С Федоровым во время первых полетав происходила та же история, ему также в начале было трудно мириться с этими неожиданными выкрутасами. Он так и сыпал проклятиями, но красной ручкой все же не воспользовался.

Чачикян с Мосеевым спустились на землю и дружески помахали мне. Пришлось подождать, пока они доберутся до командного пункта. Когда моторы сами по себе начали прибавлять и убавлять обороты, я понял, что они дошли. Я освободил тормоза и корабль начал новый взлет.

К чести Чачикяна следует сказать, что на этот раз взлет протекал гораздо спокойнее, почти нормально. Со своим детищем он ладил куда лучше, чем кто бы то ни было другой. Под его управлением корабль уже не походил на норовистого скакуна и у меня даже не возникало желания схватиться за красную ручку.

Сделав несколько кругов над аэродромом, корабль аккуратно приземлился и направился к краю летного поля, к месту своей обычной стоянки. Для первого дня впечатлений у меня набралось более чем достаточно.

Техники и мотористы приступили к обычному послеполетному осмотру корабля и моторов, а я отправился на командный пункт, где находилась радиоаппаратура дистанционного управления полетом.

Интересная это была штука. Для каждой операции управления самолетом на пульте имелся отдельный тумблер. С его помощью включалась радиоаппаратура, приводящая в движение соответствующие механизмы на самолете. Но поскольку оператор имел лишь две руки и мог манипулировать только двумя тумблерами, а на самолете требовалось привести в движение одновременно три и даже больше механизмов, то, естественно, оператор опаздывал и в воздухе возникали с самолетом ситуации, которые противоречили представлениям летчика о технике пилотирования и создавали порой реальную опасность для самолета. Оператор и его помощники делали теоретически все правильно, но увы! — только теоретически. А на практике это получалось так, как было описано выше. Например, для того, чтобы быстрее набрать нужную скорость при разбеге, летчик при помощи рулей высоты поднимает хвост самолета и ставит его фюзеляж в горизонтальное положение. В этом положении значительно снижается сопротивление воздуха. Когда это же самое делает оператор системы дистанционного радиоуправления и соответствующий тумблер остается включенным дольше (пусть лишь на долю секунды), чем требуется, то самолет задерет хвост слишком высоко, того и гляди, обломаются о бетон винты.

Еще сложнее на разворотах. Оператор должен одновременно создать крен самолета и поворот, выдержать скорость и высоту, для чего увеличить обороты всех моторов. В те далекие теперь времена пионерам автоматики было отнюдь не просто управляться с ней. На сегодня все это уже не проблема. Современная электроника, радиотехника на полупроводниках и автоматика делают возможным посадку (да и не только посадку, но и взлет и возвращение на землю) летательных аппаратов даже на других планетах. Но в те далекие годы мы, образно говоря, только еще учились читать по складам.

Вскоре предстоял более длительный полет. На этот раз вместе со старушкой ТБ-3 (и мной, конечно, на ее борту) в полет отправилась на другом самолете вместе с операторами и вся радиоаппаратура дистанционного управления полетом, так как радиус его действия не позволял радиоуправляемому самолету удаляться дальше определенного предела.

Моя задача, как и раньше, была предельно простой: сидеть и смотреть, <ничего не трогая до тех пор, пока станет ясно, что ничего хорошего дальнейшее сулить не может. Вот тогда мне следует рвануть красную ручку и начать шуровать собственными руками и ногами.

Погода стояла отличная: ясное голубое небо над головой, и лишь далеко на западе, на самом горизонте, высились снежно-белые кучевые облака — признак хорошей погоды.

Самолет снова поднялся в воздух без моего участия в управлении и, пока он совершал круг над аэродромом, я увидел, как взлетает вслед за нами двухмоторный ДБ-3, на котором теперь находилось все «хозяйство Чачикяна». Поднявшись на заданную высоту, самолеты взяли курс на восток, к Уралу. Внизу, всюду, на сколько хватал глаз, простирались бескрайние леса. Лишь изредка, время от времени, в этом темно-зеленом море виднелись островки посветлее — поля вокруг небольших деревень и луга в излучинах рек. Мы летели точнехонько по намеченному курсу. Проплывавшие далеко внизу наземные ориентиры полностью совпадали с картой.

Так продолжалось до тех пор, пока, вопреки прогнозу, впереди не показались тучи — в начале где-то внизу, а вскоре уже под самыми крыльями. А когда до конечного пункта маршрута оставалось примерно с полчаса лету, мы нырнули в серый влажный туман. Теперь мне оставалось лишь внимательно следить за показаниями приборов и быть начеку, чтобы самолет и в облаках продолжал вести себя прилично. Значит, синоптики подвели нас, обещав по всему маршруту ясную погоду, а я не в состоянии даже сообщить об этом на командный самолет, ибо, несмотря на радиоуправление, не было ни радиста, ни рации для связи. Ну что ж, подождем, пока нас повернут на обратный курс — домой.

Наконец этот разворот состоялся. В облаках. Но на этот раз разворачивались так, что у меня возникло сильнейшее желание послать всех и вся к чертовой бабушке, дернуть за красную ручку и спокойно направить самолет самому в обратный путь.

Но вспомнив назидания Чачикяна, я удержался от этого и на сей раз. Курс изменился на 180 градусов и начался путь домой. Теперь меня волновало другое: где теперь командный самолет? Не встретимся ли мы с ним в облаках нос в нос?.. Как потом выяснилось, мои страхи были совершенно напрасны. Командир ДБ-3 капитан В. Пономаренко и оператор Р. Чачикян в облака не входили и повернули нас обратно сразу же, как только дошли до них сами. Хотя наше пребывание в облаках исчислялось всего навсего минутами, мне тогда казалось, что мы болтаемся в них бесконечно долго…

Когда облака остались позади, я не имел никакого понятия о своем местонахождении. Внизу бесконечные леса. Изредка виднеются деревушки, еле заметные речки и ручейки. И ни одного порядочного ориентира, который можно бы сличить с картой. Сомнений не было лишь в том, что курс наш — на запад, домой. Я провел расчет времени, пытаясь прокладкой на карте определить, где мы находимся. Однако ничего не получалось. Внимательно изучая то карту, то наземные ориентиры, наконец заметил внизу между лесами прямую линию железной дороги, которая почти перпендикулярно пересекала маршрут полета. Снова взялся за карту. Это могла быть только дорога между Муромом и Ковровом. Черт побери! Было бы на борту хоть одно живое существо, с кем можно обменяться парой слов! Ведь один как перст, и улаживай тут всякие непредвиденные дела между небом и землей.

Бели это та дорога, что я предполагаю, то вскоре с левой стороны должно появиться и шоссе Муром — Владимир. Ну что ж, подождем.

Наконец появилось и шоссе. И примерно через четверть часа еще одно, Гусь Хрустальный — Владимир. Впереди виднелся и сам город, издревле славившийся своим хрусталем и фарфором. На душе стало спокойно. Все идет отличнейшим образом.

Увлекшись ориентировкой, я и не заметил, что наступило время перекусить. Теперь желудок сам напомнил об этом. Съестное, уложенное в корзиночку нашей славной Марией Александровной, заведующей столовой, находилось в штурманской кабине. Рукой туда не дотянуться. Стало быть, мне надо покинуть свое место и доверить самолет автоматам, управляемым с так и не обнаруженного командного самолета. А если… После короткого раздумья, махнув рукой на все «если», слез с сидения и принес корзину. Конечно, ничего не случилось. Самолет шел прежним курсом. Моторы рокотали ровно и монотонно.

Пока я освобождал корзинку от еды, самолет мой, как и десятки других, мчался к своему аэродрому. Только на борту всех других каждый из 6–7 человек экипажа был по горло занят своим делом. Мы же были только вдвоем — я и самолет. Или, вернее, самолет и я. Главным из нас был он, самолет, ибо он отлично мог обойтись (да и обходился) без меня, а я без него — не мог.

Вскоре за нами осталась железная дорога Муром — Москва, затем шоссе, еще одна железная дорога… А еще через полчаса впереди показалась бетонная дорожка аэродрома вылета. Круг над аэродромом. Посадка. Все!

Успех этого полета еще больше окрылил изобретателей и конструкторов. С раннего утра до поздней ночи копошились они над механизмами самолета и устройствами радиоуправления. Время от времени отправляли самолет в воздух, летали и сами, чтобы довести или отрегулировать в полете то или иное приспособление. Все работали с увлечением, и интерес к делу изо дня в день возрастал. Даже у меня.

Как-то вечером, после ужина, меня вызвали к телефону. Учащенно заколотилось сердце: неужели мне снова доведется попасть в настоящее военное небо?!

— Капитан Пусеп у телефона.

— Здравствуй, капитан! — донесся до меня знакомый голос Шевелева.

— Как там ваши дела? Радиомашина еще летает?

Мне казалось, что суть разговора отнюдь не в наших экспериментах и в испытании дистанционного управления, а в чем-то другом.

— Здравствуйте, Марк Иванович, — старался я подавить волнение. — Летаем понемножку…

— Передай Рубену Григорьевичу, что я тебя отзываю, а вместо тебя пришлю Сашу Тягунина. Ты его тоже знаешь. И не жди его. Приезжай сразу в штаб.

Этого не потребовалось мне дважды повторять. Чуть ли не вприпрыжку вернулся я в казарму, передал распоряжение Шевелева Чачикяну, распростился с ним, с другими товарищами и поспешил в штаб 81-й авиадивизии тяжелых бомбардировщиков. Во мне все ликовало. Ур-р-аа! Не иначе, как на заводе построили новую машину и Марк Иванович, как и обещал, пошлет меня за ним.

…Вскоре в составе 432-го авиаполка 81-й дивизии тяжелых бомбардировщиков с санкции Ставки Верховного Главнокомандующего была создана Особая группа, в задачу которой входила подготовка двух самолетов ТБ-3 или, вернее, как их тогда называли ТМС ТБ-3 (ТМС — телемеханический самолет) к боевому применению. В составе этой группы работали инженер-полковник В. Я. Кравец (он же командир группы), инженеры И. Г. Казаков и Р. Г. Чачикян, летчики-испытатели капитаны В. А. По-номаренко и А. Н. Тягунин, бортинженер В. Г. Мосеев, несколько техников и механиков, а также штурман командного самолета ДБ-3 М. С. Карагодов и летчик-испытатель Наркомата авиапромышленности В. Новосильцев.

Как только были проведены несколько тренировочных полетов с боевым грузом и успешным результатом, Особая группа получила боевое задание: торпедировать занятый фашистами мост через Волгу у города Калинин. Но это задание осталось невыполненным, ибо во время подготовки самолета ТМС ТБ-3 к боевому вылету на одном из моторов вспыхнул пожар… И надо* отдать честь готовившим самолет инженерам Казакову, Мосееву и Чачикяну, которые, не имея под рукой ничего более подходящего, сумели укутать горящий мотор ватными чехлами и спасти самолет-торпеду от неминуемого взрыва. А ведь на нем умещалось четыре тонны взрывчатки… Но обгоревший двигатель вышел из строя и до его замены вылет не мог состояться.

Новое боевое задание Особой группе было дано почти два месяца спустя. Цель — скопище железнодорожных составов с фашистскими войсками и военной техникой на железнодорожном узле города Вязьма. От аэродрома, где базировалась Особая группа с самолетами-торпедами, линия фронта проходила тогда, в феврале 1942 года, всего навсего в 20–25 километрах. Из-за загруженности аэродрома как самолетами, так и личным составом десантных войск, автоматический взлет ТМС ТБ-3 был запрещен и экипаж в составе командира капитана Тягунина, инженера Чачикяна и бортинженера Мосеева поднял его вручную, с тем, чтобы после последней проверки всех механизмов выброситься на парашютах. На борту самолета-торпеды находилось пять тонн тола.

Вслед за самолетом-торпедой поднялся командный самолет ДБ-3 с экипажем в составе командира корабля капитана Пономаренко, штурмана майора Карагодова, радиооператора Кравца и бортстрелка. После двухкратной проверки всех систем радиоуправления (во время которых у капитана Тягунина дважды сдали нервы и он выключал автоматическое управление), экипаж самолета-торпеды дал сигнальную ракету — «Принять под радиоуправление». Еще одна проверка выполнения эволюции по радиуправлению на этот раз уже с командного самолета. Все в порядке. Самолет-торпеда на боевом курсе. По команде Тягунина бортинженер Мосеев открывает нижний люк. Первым прыгает Мосеев, за ним — Чачикян и последним, как положено, командир корабля капитан Тягунин.

В пустой теперь пилотской кабине корабля-торпеды по-прежнему работают штурвал, педали руля поворота, как будто ими управляет летчик-невидимка. ТМС ТБ-3 держит курс на цель — на Вязьму.

Экипаж командного самолета увидел вражеские истребители и оператор дал радиокоманду «Выше!». Самолет-торпеда тут-же скрывается в облаках. Вслед за ним уходит в облака и командный ДБ-3. Через несколько минут дается команда «Ниже!» я самолет-торпеда спускается под облака. Вслед за ним, в кильватере, самолет ДБ-3. Скоро цель. Но тут зенитчики фашистов обнаружили самолеты и открыли по ним интенсивный огонь. Бортстрелок командного самолета, целясь по вспышкам зениток, поливает их длинными очередями из пулемета. Начиненный взрывчаткой, ТМС ТБ-3 спокойно движется по курсу среди разрывов зенитных снарядов. Цель! Инженер-полковник Кравец дает команду «Пикирование!», но… самолет-торпеда продолжает горизонтальный полет. Команду повторяют второй, третий раз… Все безрезультатно. ТМС ТБ-3 исчезает впереди в низких облаках.

К вечеру на аэродром прибыли выбросившиеся на парашютах члены экипажа самолета-торпеды. Вернулся и командный самолет ДБ-3. Происходит отнюдь не нежное объяснение между обоими экипажами и руководителем полетов. Все это — бесполезно, боевое задание так и осталось невыполненным, а труд большого коллектива прекрасных советских людей пропал зря… Все прояснилось на следующее утро, когда инженеры и техники приступили к осмотру командного самолета ДБ-3. Обнаружилось, что, подавляя из пулеметов зенитные батареи на земле, бортстрелок перебил пулей свою передающую антенну, которая была прикреплена к стабилизатору самолета… Естественно, что никакие радиокоманды с этого момента больше проходить не могли.

Командующий Авиацией дальнего действия генерал Голованов доложил о всем случившемся в Ставку Верховного Главнокомандующего и Сталин приказал отложить применение второго самолета-торпеды до выяснения судьбы первого, улетевшего в неизвестность. Через два месяца было получено сообщение от партизан, что в районе Смоленска в расположении немецко-фашистских войск произошел огромный взрыв при падении неизвестного самолета.

Второй самолет-торпеда был тем же составом Особой группы подготовлен к сбросу на нефтяные промыслы в район Плоешти и снаряжен специальной пятитонной тротиловой бомбой. Но нелепейший случай, каких на войне было не мало, не дал осуществить его. У взлетевшего на бомбардировку двухмоторного «Норд Америкен» — бомбардировщика американского происхождения — отказал мотор. Самолет, нагруженный до отказа бомбами, упал на границе аэродрома, невдалеке от стоянки самолета-торпеды, взорвался и подорвал его.

Позже, когда стало известно о применении фашистами летающих торпед Фау-1 при бомбардировках Лондона, снова поднялся вопрос об использовании устаревших самолетов в качестве радиоуправляемых торпед. Однако выпуск их в короткие сроки и в необходимом количестве был не по силам предприятиям промышленности, занятых обеспечением самых неотложных нужд фронтовой авиации.

… Совсем недавно в мои руки попала изданная Академией наук СССР небольшая брошюрка{7}, где на странице 108 напечатаны скупые строки, в определенной мере подтверждающие написанное выше по рассказам участников и собственной памяти:

«Один из ТМС (телемеханический самолет) в качестве летающей бомбы участвовал в боевых операциях ВВС в 1942 г. Экипажем этого самолета при выполнении боевой операции до принятия его под радиоуправление командным самолетом были: левый летчик майор Тягунин, правый летчик (оператор по вооружению и автоматике) Р. Г. Чачикян и бортинженер В. Г. Мосеев. На командном самолете ДБ-3 находились ведущий летчик майор* Пономаренко и командир-оператор инженер-майор В. Я. Кравец.

Решение использовать экипаж при взлете ТМС, снабженного автоматической системой взлета и посадки, было вызвано стремлением уменьшить возможность взрыва ТМС, начиненного взрывчаткой, в районе аэродрома, который был сильно загружен авиадесантными частями.

После принятия ТМС под радиоуправление экипаж покинул его на парашютах, а самолет-бомба был наведен на территорию, занятую немецко-фашистскими войсками».

Ночь под праздник…

Тяжелейший сорок первый год был для меня, как для летчика, самым, пожалуй, тяжелым в моей жизни. Фашистские полчища рвались к Москве, подошли почти вплотную к Ленинграду, а я, имея уже немалый стаж летной работы и став вновь военным человеком и слетав всего два раза на бомбежку врага, оказался опять вне действующей авиации. Переброска непригодных к боевой работе самолетов в тыл, участие в испытаниях новых средств самолетовождения — все это было далеко не то, к чему я рвался… С тоской смотрел я, как взлетали тяжело нагруженные бомбами и снарядами боевые корабли, уходя на бомбежку врага… И вот однажды, это было уже поздней осенью, меня вызвал r телефону начальник штаба нашей дивизии М. И. Шевелев:

— Ну что, юджен, заскучал?

— А как вы думаете, Марк Иванович? — ответил я совсем не командирским голосом. — Люди воюют, а я…

— Приезжай в штаб. Есть и тебе дело. Не помню, как я добрался до штаба.

— Поедешь получать новый корабль, — пожав мне руку, сказал Шевелев. — Ну, что? Доволен? Получишь нужные документы, переночуешь дома и в добрый путь…

Нужно сказать, что отношения между командирами — бывшими руководителями гражданской и полярной авиации Главсевморпути — и подчиненными, вчерашними летчиками, бортмеханиками, радистами самолетов ГВФ и экипажами полярной авиации, из которых в большинстве состояла 81-я авиационная дивизия дальних бомбардировщиков, были значительно проще, чем это полагалось по строгим требованиям воинского устава. Даже наши командиры, такие, как командир дивизии Александр Евгеньевич Голованов, его предшественник — Герой Советского Союза Михаил Васильевич Водопьянов, начальник штаба — Герой Советского Союза Марк Иванович Шевелев и другие, были до войны сугубо гражданскими людьми. Мы по-прежнему чувствовали себя друзьями и товарищами, обращались друг к другу запросто, порой даже на «ты». Кадровым военным это казалось, мягко говоря, странным и с чьей-то легкой руки наше соединение было прозвано «дикой дивизией».

… Поздним вечером добрался я к себе домой, в Москву.

Такими пустынными я увидел улицы столицы впервые. Сплошные ряды наклеенных крест-накрест на оконные стекла бумажных полос наводили тоску. Нижние окна и витрины были заставлены мешками с песком, а то и замурованы кирпичной кладкой. Редко-редко встречались пешеходы, да и те оказывались зачастую патрулями, проверяющими документы каждого встречного. Метро еще работало, но вагоны поездов были такими же непривычно пустыми, как и улицы. Выйдя из метро на Арбатской площади, направился к себе, на Никитский (теперь Суворовский) бульвар. Даже на этом коротком расстоянии меня задержал очередной патруль и проверил документы.

Комната оказалась открытой, и из нее веяло чем-то нежилым, заброшенным. Жена работала на аэродроме, дочурка была с ней.

Сняв с полки «Ад» Данте, начал его перелистывать, дошел до трехголового Цербера, когда завыли сирены и из черной тарелки репродуктора донеслось: «Граждане, воздушная тревога. Воздушная тревога. Всем укрыться в бомбоубежище…»

По коридору затопали жильцы. Вышел из комнаты и c одеялами и подушками под мышкой, таща за руку, или на» руках сонных ребятишек, спешили люди в бомбоубежище.

Когда я, закрыв двери, собрался также покинуть квартиру, меня окликнул знакомый голос:

— Эндель Карлович! Какими судьбами? Разве ты не на фронте? т.

Оглянувшись, увидел соседа по квартире, «дядю Колю», как его звали дети, Николая Денисовича Щетинина, человека уже изрядно в годах. Работающий в политотделе Севморпути, Щетинин был сейчас в брезентовой куртке и держал в руках чугунную сковородку. «

— Пойдем со мной… я на крышу, — сказал он мне. — кастрюлю захвати…

Не поняв, зачем это надо брать на крышу кастрюлю, я поспешил за ним.

С крыши девятиэтажного «дома полярников» открывалась внушительная картина. Сотни аэростатов заграждения неподвижно застыли на фоне ярких лучей шнырявших по небу прожекторов. Иногда луч высвечивал на громадной высоте яркую блестящую точку — самолет врага. К нему подтягивались яркие языки других прожекторов и тотчас же вокруг начинали сверкать разрывы зенитных снарядов. То справа, то слева от нас слышались глухие разрывы.

«Бомбят, гады…» Зенитки продолжали стрелять. Вдруг крыше забарабанило как крупным градом. Осколки. От наших же зенитных снарядов. Николай Денисович недовольно буркнул:

— Сказал же я тебе, возьми кастрюлю…

Теперь и до меня дошло, зачем нужна кастрюля. Сам Щетинин» накрыл голову сковородкой. Где-то далеко, в стороне Шаболовки, прогремел взрыв. Рядом с нами, прямо с бульвара, открыла пальбу зенитная батарея, но тут же умолкла. Наступила тишина. Прожекторы потухли.

Николай Денисович снял с головы сковородку и спокойно

сказал:

— На сегодня все. Прорвалось немного, может, два-три самолета. Их под Москвой наши встречают — истребители. Молодцы ребята!

…Через несколько дней я был уже на знакомом заводе. На том самом, откуда начался наш боевой полет к Берлину, так неудачно закончившийся.

Завод работал в три смены круглые сутки. В цехах появилось, много молодежи, недавних учащихся фабрично-заводских училищ. Под присмотром взрослых мастеров у станков стояли почти дети. Одетые в ватники, слишком для них просторные, мальчишки и девчонки выполняли работу, которую в мирные годы доверяли даже не каждому взрослому. Но их маленькие руки делали огромной важности дело. Они ковали оружие, так нужное фронту.

Я быстро справился с необходимыми формальностями, получил талоны на питание и отправился в столовую. Вторая смена закончила работу, и столовая была битком набита. Получил миску капусты с постным маслом, ломоть черного хлеба и кружку чая с кусочком сахара.

За ужином увидел своих друзей — Сашу Штепенко, радиста Васю Богданова, борттехника Семена Дмитриева, других механиков и стрелков — весь экипаж Водопьянова (сам он сейчас лежал в госпитале). Экипаж поступил под мое командование.

… Следующее утро застало нас на аэродроме. Надо было осмотреть и проверить самолет сперва на земле, а потом и в воздухе. Каждый из экипажа являлся специалистом своего дела и требовал от соответствующих работников завода безукоризненной работы всех агрегатов и приспособлений.

Перед обедом к нам подошел дежурный врач аэродрома:

— Хотите видеть живого фашиста?

— А что у вас тут выставка? — удивился я.

— Выставки пока нет, а в больницах найдутся, — усмехнулся доктор. — Летчики, сбитые нашими истребителями. Если интересуетесь, пойдем посмотрим.

Живого врага мы до сих пор действительно еще не видели.

Ну что ж, посмотрим!

В небольшой, чисто выбеленной палате стояло три кровати. Все они были заняты. Лежащие — один с перевязанной головой, так, что только глаза видны, другой со вздернутой кверху ногой и третий — спиной к нам — даже не пошевельнулись. Нянечка внесла на подносе обед, нагнулась к одной койке, чтобы поставить принесенную еду. Лежавший на ней молодой здоровый парень резко повернулся и ударил забинтованной рукой снизу по подносу. Миска с едой взлетела вверх, и ее содержимое выплеснулось на грудь няне.

— Гад ползучий, — задохнулся я, шагнув к фашисту, — дать бы тебе разок…

— Тихо, тихо! — схватили меня за руки дежурный и вошедший с ним в палату врач. — Это же пленный…

Молча вышли мы из палаты. Вот каков этот живой фашист!.. В больнице угостили нас обедом: пельмени, манная каша, клюквенный кисель. Такой обед был у нас далеко не каждый день. А этот подлюга там, в палате, мог еще хулиганить…

Было это в первые месяцы войны.

Спустя некоторое время по улицам столицы под конвоем наших автоматчиков прошли десятки тысяч живых фашистов. Километровыми колоннами, с (генералами во главе, шагали гитлеровские вояки. Опустив головы и глаза, плелись они мимо безмолвных дышавших ненавистью и брезгливостью москвичей, заполнивших тротуары. За ними двигались автомашины, смывавшие всю грязь, оставленную пленными на московских мостовых…

… Еще позже, перед концом войны, на нашем аэродроме приземлился самолет с пленным генералом. Какой покорно униженной была его просьба — дать тарелку супу сопровождавшей его в плен супруге. Куда подевались вся его спесь и высокомерие!

… Кружась над заводским аэродромом, еще и еще раз проверили все и вся: моторы работали дружно и без перебоев, шасси легко поднимались и опускались. Гигантская металлическая птица была во всем послушной и управлялась легко. Вася Богданов немедленно установил связь со своим аэродромом и тут же получил «добро» на перелет.

— Теперь, братцы, заживем, — радовался штурман, когда мы уже шли курсом на свой аэродром.

Мы перестали быть «безлошадными» и могли по-прежнему летать в бой, громить врага.

… Не очень-то баловала нас погода в первую осень войны. То густые туманы, то слякотные дожди, то снег.

Мы могли летать и ночью, и в облаках, и нести свои «гостинцы» врагу на тысячи километров от фронта. Но нам было очень трудно взлетать, а еще труднее садиться, если туман скрывал землю, или снегопад ночью снижал видимость до нуля.

Правда, взлетать было легче: за аэродромом, в направлении взлета, ставился прожектор — «штык», как мы его прозвали. Его вертикальный луч, наклоненный слегка в сторону аэродрома, служил хорошим ориентиром даже в туманную или снежную ночь. А оторвавшись от земли, мы спокойно вели самолет по приборам. Но вот при ночной посадке, когда землю затягивало туманом, летчики, даже самые опытные мастера слепого полета, оказывались беспомощными, как слепые котята. Сегодняшним пилотам это покажется смешным, ибо пользуясь радиолокацией, пеленгаторами, приводными и посадочными радиоустановками, сведенными в определенную, четкую и стройную схему, им не стоит особого труда (прислушиваясь к тому же и к направляющему голосу диспетчера) в любую погоду приземлить свой самолет там, где это предусмотрено.

… В тот поздний вечер 6 ноября погода была такая, что, как говорится, добрый хозяин и собаку не выгонит на улицу. Но война есть война.

Экипажи и корабли находились в готовности номер один. Бензобаки полны горючим, бомбы подвешены, кассеты и ленты пушек и пулеметов набиты до отказа, а сами экипажи — у самолетов. Только командиры кораблей и штурманы ждут на командном пункте, в штабе.

Низкие свинцово-серые облака неслись наискосок через взлетную полосу, нет-нет да и посыпая ее из своих неисчерпаемых запасов тонким игольчатым снегом. Ветер то выл вовсю, то снова затихал, а с неба начал капать промозглый дождь. Потом — снова снег, дождь и снег вместе. Видимость — метров на сто, а то и пятьдесят.

Летчики и штурманы сидели в слабоосвещенном командном пункте и строили предположения: через сколько часов дадут отбой. Кое-кто из оптимистов полагал, что это случится вот-вот; большинство же склонялось к тому, что ждать придется еще немало часов. Время тянулось медленно и скучно.

Наконец, открылась дверь, и вошел командир полка Лебедев.

— Ну и собачья погода, — проговорил он и махнул рукой, чтобы вскочившие при его появлении офицеры сели. Сел и сам.

— Как настроение? — спросил он, оглядывая нас.

Все молчали. Полковник, обведя глазами сидящих, добавил:

— Боевого приказа сегодня не будет. Командир дивизии дал отбой. Но сказал, что ничего не будет иметь против, если кто-нибудь из вас сам захочет подняться в воздух… Хочется преподнести захватчикам подарок. Цель есть — Данциг, объект бомбардировки — электростанция.

Не успел он еще закончить фразу, как вскочил Саша Штепенко:

— Мы пойдем!

— А что думает командир? — и взгляд Лебедева впился мне в лицо.

— Я хотел бы знать, — помедлил я с ответом, — какой будет погода к утру?

— К утру всю эту муть пронесет как дым, — ответил за Лебедева Штепенко.

— Штепенко прав, — поддержал его полковник, — синоптики говорят, что осадки прекратятся, а облачность будет метров на триста — шестьсот.

— Добро. Летим. — Я встал. За мной поднялся и Штепенко. Честно говоря, я сам, пожалуй, и не вызвался, если бы не Штепенко. Прогнозы далеко не всегда оправдываются, а садиться при такой видимости, какая сейчас была на аэродроме. Но Саша был мой штурман, и ставить его в неловкое положение я не мог.

Черт бы все побрал! Видимость была почти нулевая. Зажженный за леском взлетный «штык» кажется еле заметным. Хорошо, что хоть его видно. Прогнав по очереди еще раз все моторы, пошли на взлет. Впереди — ни зги. Даже зарево от «штыка» куда-то подевалось. Видна лишь левая бровка бетонной полосы метров на сорок-пятьдесят. Самолет тяжело набирает скорость… На половине полосы снегопад отрезало как ножом. Впереди ясно виден «штык». Скользнув взглядом по приборам, вижу, что заработал гирокомпас. Порядок! Легкий толчок… и плавный, спокойный полет. Мы в воздухе.

— Летчики, — гудит в наушниках голос Штепенко, — отлично взлетели, на большой!

Саша, как всегда, старается придать нам бодрости. Но мы знаем, что это случается с ним только тогда, когда у него самого душа не совсем на месте.

— Летчики! — слышим его снова, — давайте прямо на ИПМ{8},он чуть левее курса.

— Хорошо, давай курс, — соглашаюсь я.

Штурман хохочет. Я за ним. Да и есть отчего. Ведь курс на ИПМ от аэродрома был все время один и тот же, и мы знали его наизусть.

Потихоньку смеются все: командир забыл курс на ИПМ…

Я доволен. Смех — это хорошее настроение, а хорошее настроение — залог успеха дела.

Через пару часов полета выбрались из облаков и над нами засияли звезды. «Жить стало лучше, жить стало веселей». Включив автопилот, дали себе отдых. Теперь надо было лишь посматривать за приборами да время от времени корректировать курс. Все идет своим чередом, все спокойно. Только ровный гул моторов да писк зуммера нарушают тишину. Собственно, и не нарушают, ибо ровная работа моторов и есть та тишина, к которой мы давно привыкли. Но стоит снизить обороты хотя бы одному мотору, как нас охватывает беспокойство: что-то не так.

Штурман дает поправки на курс то один, то два градуса, ловит секстантом звезды, пеленгует радиостанции. Дмитриев и Иванов регулируют качество смеси на моторах. Вася Богданов бездельничает: срок связи еще не подошел, и он ищет в эфире музыку…

Спокойно миновали линию фронта, она спряталась внизу, под толстым слоем облаков.

Шел уже пятый час полета, когда внизу исчезла темная масса облаков, и на земле заблестели прямые, как стрела, рельсы железных дорог и извилистые ленты рек. Все чаще появлялись серые площади озер. Под нами — Восточная Пруссия. Пока все идет отлично — лучше некуда.

— Летчики, идем правильно, так держать. Через час будем над целью, — сообщает Саша.

— Сейчас самое время перекусить, — добавляет он немного погодя.

Что верно, то верно. Вытаскиваю из правого наколенного карманчика бутерброды: один с сыром, другой — с колбасой. Минут через двадцать справа заблестело море.

— Летчики, — слышится голос штурмана, — возьмите 20 градусов вправо.

— Это еще зачем?

— Зайдем мористее, оттуда легче подойти незаметно. Он прав. Над землей нас заметят быстрее.

— Добро! Будет 20 вправо.

Сверкающий огнями ночной Данциг остался далеко слева. Устроим иллюминацию! Пройдя минут пятнадцать, снова поворачиваем на запад. С левого борта вновь появляется Данциг. Это уже последний отрезок пути перед заходом на бомбометание. Огни города уходят под левое крыло. В наушниках звучит приказ штурмана (именно — приказ, ибо с этого мгновения все подчинено бомбометанию).

— Боевой курс — 185 градусов.

Впиваясь глазами в показания гирокомпаса, вывожу самолет на боевой курс.

— Так держать! Через минуту:

— Пять — вправо. И снова:

— Три — влево.

— Есть три градуса влево.

— Так держать!

Самолет вздрагивает: открылись бомболюки. Я почувствовал, хотя лицо и было закрыто кислородной маской, как в открытые бомболюки ворвался холодный воздух.

Внизу под нами расстилается море электричества. Город, находящийся в глубоком тылу врага, нас не ждет, упивается очередными победами фашистских войск…

— Вот заразы, — слышно, как сквозь зубы цедит штурман, какую иллюминацию развели. — Он ловит в глазок прицела контуры электростанции:

— Вот я вам сейчас покажу иллюминацию!

Самолет как будто кто-то сильно толкает снизу: штурман сбросил бомбы.

Мне очень хотелось увидеть, куда упадут первые бомбы. Заложив глубокий вираж, надеялся успеть, пока они дойдут до земли, поставить самолет в нужное для этого положение. Да не тут-то было! Я заметил лишь, что мигом погасли все огни города.

— Попали! Точно! — заорали возбужденные стрелки. Теперь и я заметил далеко внизу широко полыхающее пламя. Наша ли это цель, этого я определить не мог. Но то, что мгновенно погас свет во всем городе и даже в его ближайших окрестностях, говорило само за себя.

— Осталось еще две по двести пятьдесят, — докладывал штурман, когда общее ликование утихло. — Зайдем еще разок.

Все началось сызнова. Но с довольно чувствительной разницей. По небу шарили десятки прожекторов, вокруг нас засверкали сотни разрывов зенитных снарядов. Саша был спокоен, как всегда. «Вправо, влево, прямо, еще вправо», раздавались его команды, пока снова не открылись бомболюки и последняя пара бомб понеслась вниз.

— Порядочек! — кричит штурман и, перейдя на украинский язык, добавляет:

— Теперь, братки, давайте тикать.

Командование переходит снова ко мне. Я маневрирую, стараясь отделаться от вцепившихся в нас, как клещи, прожекторов. Этот фейерверк нам особого удовольствия не приносит.

Курс на восток. Прожекторы не желают покидать нас. Заваливаю левый крен и резко толкаю правую педаль. Тяжелый корабль скользит вниз, влево, и лучи оказываются правее нас. Полный газ всем моторам, и команда стрелкам:

— Огонь по прожекторам! Покажите, что вы можете. Разрешаю использовать половину боекомплекта.

Стрелки уже ждут эту команду и немедленно открывают огонь из всех стволов. Но целей для стрельбы значительно больше, чем самих стрелков. Один за другим гаснут и вновь вспыхивают языки фиолетового огня, то и дело ловя нас. На полной скорости уходим на восток.

Наконец весь этот шабаш остается далеко позади. Судя по поведению корабля, на этот раз все кончилось благополучно, удачно поразили и цель.

— Саша, а ты молодец, — хвалю я.

— Знай наших, — довольным тоном отвечает он. — Это подарочек к Октябрю.

Самолет идет ровно. Наверху сверкают звезды, снизу все попряталось под темными облаками.

— Ребята, вы не спите? — спрашиваю стрелков.

Первым, как всегда, отвечает стрелок кормовой башни Секунов. За ним — подшассийный справа, потом — слева и последним пушкарь центральной башни, прозванный в шутку начальником артиллерии. Центральная башня находится наверху и поле зрения у ее стрелка больше, чем у остальных.

Постоянную проверку и опрос всего экипажа ввели на всех кораблях не только для того, чтобы люди всегда были готовы к бою. Имелась и другая весьма веская причина. Она заключалась в опасности кислородного голодания. Маски, одеваемые всеми членами экипажа уже на высоте 3500–4000 метров, были в те времена далеки от совершенства. От них шли гибкие резиновые трубочки к баллону. И стоило согнуть эту трубочку, а тем паче сложить пополам, как в маску переставал поступать кислород. Если человек начинал дремать, и это случалось с ним во сне, то через 15–20 минут могла наступить смерть… Поэтому через каждые четверть часа проводился опрос всех членов экипажа, и если кто-нибудь не отвечал по внутренней связи, то борттехник, переключив свою маску на переносный кислородный баллончик, отправлялся на место и выяснял причину молчания. К счастью, чаще всего причиной этому была просто нарушенная связь.

— Летчики, через пять минут будем на линии фронта, — объявляет штурман. Это значит, что через пять минут можно начать спуск вниз, под облака, и там на низкой высоте наконец-то можно будет снять опостылевшую и давящую на лицо кислородную маску.

Чуть раньше, чем стрелка часов дошла до назначенного времени, я убавляю газ моторам и начинаю спуск. Высота порядочная — 6000 метров, зенитный огонь на такой высоте нас не страшил.

Уже исчезли звезды. Значит, мы в облаках. Температура воздуха вокруг нас достаточно низкая, минус 20 градусов. Обледенения при такой температуре почти не бывает.

Осталось еще около 1000 метров, когда я прибавляю моторам >газ и еще раз спрашиваю экипаж:

— Маски сняты?

— Давно уже… Все в порядке… — слышались вразнобой голоса.

— Что за базар? Доложить по очереди! Вновь звучат доклады, но уже как положено. — Вот так-то лучше.

* * *

… Хотя на боевое задание в тот вечер вылетел только один корабль, командир полка Лебедев и весь штаб во главе с его начальником Арефием Иващенко работал как и, всегда, следя за донесениями, посылаемыми нами в эфир. В условленные заранее сроки в штаб поступали наши лаконичные зашифрованные радиограммы: «Прошли ИПМ», «Пересекли линию фронта», и, наконец, «Задание выполнено. На объекте два очага пожара».

— Молодцы ребята! — сказал, вставая, Лебедев. — Арефий. Никитич, — обернулся он к начальнику штаба, — оставайся здесь, а я пойду прилягу. Когда они на обратном пути пройдут линию фронта, звякни мне.

Выйдя на улицу, полковник увидел две прижавшиеся к стене женские фигуры. Подойдя поближе, он узнал в них Ефросинию Пусэп и Матрену Штепенко, работавших в штабе, и каждый раз, когда корабли уходили на боевое задание, всю ночь напролет ожидавших минуты, когда «голубая четверка» приземлится на своем аэродроме и зарулит на стоянку.

— Что загрустили? Все в порядке: ребята выполнили отлично» боевое, задание и уже летят домой, — успокаивал женщин Лебедев. — Идите-ка и вы к себе и ложитесь спать.

. — Ничего, Викторин Иванович, мы подождем, пока они сядут, — ответила Ефросиния Пусэп.

Тревога и беспокойство покидали их только тогда, когда корабль с громадной голубой цифрой 4 на хвосте останавливало» на опушке леса под маскировочной сеткой. Сейчас это места пустовало и покоя в сердцах Фроси и Моти быть не могло.

… Лебедев проснулся в то утро сам, так и не дождавшись. звонка от начальника штаба. Схватив трубку телефона, он позвонил на КП полка.

— Иващенко, что с четвертым?

— О четвертом пока ничего… Последняя связь с ним была, когда на обратном пути прошел Осташков.

Лебедев быстро вскочил на ноги, оделся и поспешил на КП. По пути снова встретил Мотю и Фросю, заплаканных и осунувшихся. Те остановились перед ним и молча, с немым вопросом, застывшим в покрасневших от слез глазах, в упор смотрели ему в лицо. Что он мог им сказать? Прошло уже столько времени, что корабль в воздухе больше находиться не мог: давно должно было кончиться горючее. Самолет на земле. Но где? Что с ним? Этого он еще и сам не знал.

— Не хороните вы их раньше времени, милые вы мои… — заговорил он. — Наверное они сели на какой-нибудь другой аэродром и мы выясним, где они и что с ними. Идите пока домой, отдохните немного. Как только что нибудь узнаю — я дам вам знать, — пытался утешить женщин Лебедев. Те неохотно пошли к казармам, Лебедев — на КП.

— Ну как? — спросил он уже с порога.

— Пока — ни слуху, ни духу, — озабоченно ответил Иващенко. — Я обзвонил все окрестные аэродромы, говорил с штабом ПВО Москвы — нигде ничего. Из ПВО сообщили лишь, что севернее Калязина был замечен горящий в воздухе самолет. Шел он курсом на восток.

— Донесение готово? — спросил Лебедев.

— Готово, но… четвертого пока не упомянули.

— Припишите: «один самолет не вернулся на свой аэродром». Пробежав глазами боевое донесение в штаб дивизии, полковник со вздохом подписал его и вышел.

А мы в это время находились уже на земле. Только произошло это не совсем так, как всем нам хотелось бы… Приземлились мы в этот раз каждый сам по себе, в одиночку. И самолет тоже сел… без нас.

Продолжая по расчетам штурмана снижение на своей территории, я с нетерпением поглядывал на высотомер и поругивал синоптиков, обещавших к утру высоту облачности «метров на триста — шестьсот». До земли по приборам остается 700, затем 600, наконец, 500 метров. А землю все еще не видать… Вот

внизу что-то блеснуло…

И тут на нас обрушиваются десятки огненных трасс. Справа, слева, спереди, сзади… Зеленые, красные, желтые… По нам бьют всевозможные виды оружия: пулеметы, скорострельные орудия, автоматы.

— Обратно, в облака! — кричит Штепенко, когда мы на полном газу уже снова набираем высоту. Ему лучше, чем летчикам, видно все, что делается кругом. Не дожидаясь команды, открыли огонь стрелки. Но нам это уже не помогает: горит правый крайний мотор…

— Открыть пожарный кран! — даю команду.

Но длинный хвост огня за мотором не убывает… Что делать? Линия фронта теперь уже позади. Эх! Надо же было нам выскочить из облаков точно над ней. Ошибка в одну минуту после многочасового полета вне видимости земли обошлась нам дорого.

Надо решать! Мотор горит по-прежнему, а там же рядом бензиновый бак. Прогорит пожарная перегородка, и тогда…

Медлить было нельзя. Все могли решить секунды.

— Всем покинуть корабль на парашютах, — громко повторил я трижды. И стало сразу легче, как всегда, когда трудное решение принято.

Убрал газ моторам и выключил зажигание. Отрегулировал автопилот на планирование и уголком глаза увидел, как в люк кабины штурмана исчез сначала Штепенко, а вслед за ним еще двое. Потянуло сквознячком. Стало быть и второй пилот открыл1 фонарь своей кабины. Обернувшись назад, успел заметить мелькнувшие уже в воздухе подошвы его меховых унтов.

Из правой плоскости на меня дохнуло едким угаром дыма. Стало трудно дышать. Наступила пора и мне покинуть горящий самолет. Рывком открыл фонарь, встал на сиденье и резко оттолкнулся ногами.

Опыт прыжков с парашютом я имел приличный. Я приобрел его еще в учебной эскадрилье авиашколы.

Высота, на которой мы выбросились с самолета, была, очевидно, порядочной, уж слишком долго продолжался спуск.

Внизу стала видна земля. Вернее — вода. Широкой серой лентой тянулась подо мной река. И ветер нес меня как раз вдоль нее. Этого мне только и не хватало! Плавать как следует не научился я и по сей день, а тут меня подстерегала реальная возможность купания в меховом обмундировании! Прихватив рукой часть строп купола, потянул один край к себе. Помогло! Парашют заскользил вбок и нес меня к левому берегу. Еще хоть немножечко… Ну, еще… еще… Слава богу, внизу зачернела свежевспаханная земля.

Но этим мои злоключения в ту праздничную ночь еще не кончились. Раньше, чем я сумел сообразить, что земля уже рядом, и подогнуть колени, я сильно ударился о мерзлую пашню и тут же вновь очутился в воздухе. Ночной прыжок оказался совершенно иным, чем дневные.

…Теперь я оказался ногами кверху и следующая встреча с землей произошла уже головой… да так невежливо, что у меня; искры посыпались из глаз. К тому же купол парашюта надулся как парус, и он потащил меня с большой скоростью по мерзлым бороздам пахоты. Снова сгреб я пяток строп и, на мое счастье, именно те, которые были нужны, — нижние, и подтянул их изо-всех сил. Парашют сложился.

Я быстро вскочил на ноги. Дул сильный холодный ветер. Под ногами — мерзлые пласты вывороченных трактором борозд. Закатав шелковый купол в тугой сверток, я направился к видневшимся невдалеке у перелеска строениям.

Вскоре, однако, спотыкаясь на неровной пашне, почувствовал1 боль в левой стопе. Чем дальше, тем больше. Наконец, дошло до того, что ступить на левую ногу совсем не смог.

Бросив парашют на землю, уселся на него и поглядел вокруг. Должны же где-то быть поблизости остальные члены экипажа. Далеко, еле видный в темноте, брел кто-то. Заложив два пальца в рот, пытался посвистеть, но не тут-то было! Сказался удар о мерзлую землю: болью ударило в голову.

После нескольких неудачных попыток кое-как удалось свистнуть.

— Эг-е-е-ей! — услышал тут же ответ.

Через несколько минут ко мне подошел Штепенко. Обняв eго левой рукой и неся в правой парашют, двинулся дальше. Идти стало легче, хотя на двоих мы имели только три ноги.

Время от времени издавая «э-е-й-й», Штепенко привлек внимание оказавшегося невдалеке Гончарова. Тот забрал мой парашют и стал поддерживать справа.

Наконец, добрались до первых изб деревни. Я сел на крыльцо. Саша двинулся искать сельсовет либо правление колхоза. Правление оказалось почти рядом, через пару домов. Лишь после долгого стука внутри отодвинули щеколду, и чья-то взъерошенная голова высунулась наружу.

— Кто такие?

— Летчики. Прыгнули с горящего самолета, — ответил Штепенко.

— Покажите документы, — потребовал старик. Он подносил наши удостоверения по очереди к самому носу и долго изучал в темноте.

— Ладно, заходите. Пойду позову председателя, — решил, наконец, старик, зажигая керосиновую коптилку.

Мы остались одни. Ребята усадили меня на лавку. Саша Штепенко тоже вышел, рассчитывая встретить остальных членов экипажа, которые наверняка придут в деревню.

Первым появился Михаил Жила, стрелок-бомбардир, приземлившийся прямо в деревне, на соломенную крышу небольшой избушки. Несмотря на боль, нельзя было удержаться от смеха, когда он на русско-украинском жаргоне начал повествовать о подробностях своего не совсем обычного приземления. В последнее мгновение сильный порыв ветра занес его прямо на крышу хаты. Полусгнившая соломенная крыша провалилась, за ней провалился также сделанный из тонких жердей потолок, и Миша очутился… на земляном полу избушки! Перед ним оказалась большая печь, с которой на него уставились широко раскрытые от испуга глаза старушки… Спустившемуся с неба «черту» пришлось потратить немало красноречия, чтобы успокоить перепугавшуюся насмерть женщину.

Понемногу весь экипаж собрался вместе. Но радоваться нечему: были и ранения, были и переломы…

Пожилая женщина, вышедшая из-за дощатой перегородки, помогла нам, чем могла. Перевязала раненых, собрала на стол хлеб, крынку молока, кружки… Но никому из нас кусок не шел в рот… Женщина сообщила нам, что километрах в четырех находится город Кашин, там есть госпиталь. Вон куда нас занес самолет, когда мы пытались уйти от обстрела, аж на Волгу.

Наконец-то прибыл и председатель колхоза. Минут десять он тоже перелистывал и мусолил наши документы.

— Люди работали весь день, да и лошади устали… Утречком поглядим… повезем в Кашин…

Ну и ну! «Утречком»! Люди истекают кровью, а он — «утречком».

Я обычно не отличаюсь вспыльчивостью, но тут вскипел. Должно быть еще и потому, что, войдя в помещение, председатель распространял вокруг себя противный запах сивухи. О том, что наш хозяин за праздничным столом заложил чуток больше, чем следовало, свидетельствовал его заплетавшийся язык. Но… «Сосчитай до десяти, прежде чем кого-либо обругать», — говорит мудрая пословица, и я придавил вспыхнувшую было ярость.

— Так дело не пойдет, — начал я спокойно, — надо сейчас же перевезти людей в госпиталь. Сами видите… Утром ваша помощь может уже опоздать. Нужны две повозки и немедленно!

Уже далеко за полночь с улицы донесся грохот подъезжавших по мерзлой земле подвод. Между высокими решетчатыми бортами дно телег было покрыто толстым слоем соломы. Погрузили пострадавших, помогли взобраться также мне, а когда все уселись, тронулись к Кашину.

Доехали быстро. Коноводы, видимо, хорошо знали городок — без расспросов и плутаний довезли нас к зданию госпиталя. Саша побежал выяснять обстановку. Через несколько минут он вернулся в сопровождении облаченного в белый халат седовласого старика. Выступавшая вперед острая бородка и коротко подстриженные усы придавали его лицу мефистофельское выражение.

К нашему удивлению, пришелец заговорил такой скороговоркой, что далеко не все его слова успевали дойти до сознания. Мы поняли вначале лишь то, что наше появление его не радует, а затем выслушали целый поток красноречия, пересыпанного словами, которые не могут быть употребляемы в печати. Ругал нас за то, что в праздничную ночь не нашли ничего лучшего, как шататься по земле и воздуху, не давая покоя порядочным людям…

— Мест нет, — перешел он под конец к делу, когда Штепенко вмешался в его нескончаемое словоизлияние и, видимо, уже второй раз объяснил, кто мы и откуда.

— Только на пол, в коридоре.

— На пол так на пол, мы люди не гордые, — поспешили мы согласиться.

Доктор буркнул себе под нос еще что-то маловразумительное и скрылся за дверью. Но, видимо, слова его расходились с делами, ибо за десяток минут нас не только разобрали с подвод, но успели раздеть, переодеть в чистое белье, и мы оказались между белоснежными простынями на нормальных железных кроватях.

— Ребятушки, не обращайте на него внимания, — зашептала вошедшая к нам пожилая нянечка, — он у нас хоть и матершинник, но добр душой. И накормит, и напоит… Все сделает, что надо…

В палате появилось еще несколько человек в белых халатах и тут же занялись нами. Вокруг распространился характерный запах лекарств. Когда очередь дошла до меня и пальцы молоденькой докторши принялись ощупывать опухшую ногу, пришлось крепко сжать зубы: острая боль молнией пронизала все тело.

— Видимо, порвана связка. Ну, ну, не отчаивайтесь, — улыбнувшись, успокоила она меня, — все обойдется, но полежать придется.

…Когда врачи и сестры покинули палату, я спросил у няни:

— А кто этот козлобородый матерщинник?

— Миленькие вы мои, разве вы их не знаете? Ведь они нашг лавврач и знаменитый хирург. Да, да! Если бы вы знали, какие у них золотые руки… Но вот грех-то, ругаются они очень. Не могут без этого, не могут… А прежде они в столице работали, потом в Калинине, теперь — здесь. Душевные они, очень даже душевные. Сами увидите, — охотно сообщала няня и, раздав нам полотенца, принялась собирать наши меховые одежды.

— Куда вы их понесете? — забеспокоился Дмитриев, — потом и не сыщешь.

— Не бойтесь, ребятушки, не бойтесь. Все будет в сохранности, ничего не потеряется. Не было еще такого, чтобы пропало. Всегда остается лишнее… много лишнего… — и нянечка утерла набежавшую слезу. — Выносят, кажин день выносят и неодного…

Да! Далеко не всем, находящимся здесь, потребуется при выходе одежда…

В дверях появился главврач.

— Что мне с вами делать? Ведь сегодня праздник, праздник Октября. Или вас это не трогает? — бурчал он недовольным тоном. — Небось год назад вы не так его встречали. Сидели в Большом театре на торжественном? А потом собрались за праздничным столом, где сверкал хрусталь и блестел фарфор? Звенели бокалы и шипело шампанское… а глаза любимых женщин светились ярче люстр… А теперь? Чем мне вас угостить? Нет у меня ни икры, ни семги, ни коньяка, шампанского… Нету! — крикнул он, хмуря седые кустистые брови. Повернулся резко кругом и вышел.

— Миленькие, не слушайте вы его, — затараторила нянечка, — накормим вас, сыты будете. Все будет…

— Характерец! — протянул Вася Богданов. — Второго такого и днем с огнем не сыщешь.

Главврач вновь вернулся. Вслед за ним с подносами, уставленными алюминиевыми мисочками, шли две няни. Вкусные запахи наполнили помещение. Большие карманы халата главврача были подозрительно оттопырены и оттуда выглядывали горлышки бутылок. Усевшись на краю кровати, извлек одну посудину и, наливая в граненый стакан прозрачную жидкость, деловито осведомился:

— В чистом виде или пополам с водой?

— Запьем водой, — поспешил с ответом Штепенко, с вожделением уставившись в миску с гречневой кашей и котлетой.

— Ножей, вилок у нас нет, — извинялась няня, раздавая деревянные ложки.

— Обойдемся, было бы что, — пошутил обычно молчаливыйвторой летчик Петр Масалев.

Главврач налил из графина полный стакан воды и поставил его рядом с первым, налитым до половины.

— С праздником, — чокнулся он бутылкой.

— С праздником, — ответил я.

Так мы встретили на этот раз праздник, — 24-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.

За ночь моя нога опухла до невероятных размеров. На утреннем обходе, ощупав ее со всех сторон, дежурный врач нашла, что все в норме, и пыталась меня утешить:

— Ничего страшного, все это пройдет. Полежите месяц-другой и сможете снова летать.

«Бог ты мой! Лежать в больнице месяц-другой! Не-ет! Так дело не пойдет», — думал я про себя, лихорадочно соображая, как нам отсюда добраться до своих.

— Скажите, пожалуйста, откуда здесь можно послать телеграмму в полк? — спросил я врача.

— Это можно, наверно, в городском отделе НКВД, — ответила она, чуть подумав. — Обычного телеграфа у нас уже давно нет, фронт ведь рядом.

После долгих просьб Саше Штепенко выдали его обмундирование и он пошел телеграфировать в полк о нашем местопребывании и состоянии людей. Это, казалось бы, простейшее дело, заняло у него с добрых полдня. Теперь мы жили ожиданием: вот-вот прилетит штабной самолет и увезет нас на свой аэродром. Ведь до него всего-то километров двести.

Но не знали мы тогда, что связь в первые месяцы войны была самым большим камнем преткновения и, конечно, сообщение о судьбе одного экипажа отнюдь не могло считаться первоочередным в потоке сообщений, передаваемых узлом связи в нескольких десятках километров от линии фронта.

Прошла неделя. Саша Штепенко снова сходил в город. На этот раз он вернулся довольно скоро и сообщил, что донесение наше передано, но когда — этого он узнать не смог.

Прошло целых две недели, когда к нам в палату ворвался в. белоснежном халате сам командир полка Лебедев.

— Ну, орлы, быстро одеться-обуться и домой! — скомандовал он, пожимая всем нам руки.

— Но ведь скоро стемнеет, — высказал сомнение в возможности полета Саша Штепенко.

Лебедев весело расхохотался:

— Ну и ну! Пара недель праздной жизни и наши летчики успевают забыть, что у нас ночью тоже летают.

— Отвыкли, — смущенно улыбнулся Саша. — А потом кто его знает, что ваше такси может и чего не может.

Провожать нас вышел во главе с уже полюбившимся нам главврачом весь персонал больницы. Видавший виды длинноносый больничный автобус, дрожа, как в лихорадке, уже дымил у крыльца.

В тот же вечер опустились мы на освещенную лучом прожектора заснеженную полосу родного аэродрома. Наконец-то мы дома!

На тесном крылечке санчасти столпились встречавшие. Тут был Михаил Раковщик — начальник медицинской службы, врачи Завьялов и Зенин, сестры Нина и Ася, Аня и Люда. А за их спинами сверкали глазами Фрося и Мотя.

Я написал подробное донесение о всем пережитом. Вспомнил, что перед тем, как покинуть корабль, убрал и выключил моторы, включил автопилот… Описал все, что с нами стряслось в предпраздничную ночь…

Но случилось нечто невероятное и не поддающееся объяснению: немного погодя, когда мы были уже на своем аэродроме и отлеживались в санчасти, пришло сообщение, что восточнее Кашина на болотистой пойме приземлился большой четырехмоторный самолет… с красными звездами на крыльях и руле поворота, но без экипажа! Никто не смог объяснить, потух ли пожар сам по себе (когда прекратился зависимый от скорости движения приток воздуха), или потушили его люди, нашедшие этот «самолетающий» корабль…

К месту его приземления выехала бригада техников и мотористов во главе с борттехником С. Н. Дмитриевым, залатала обгоревшее крыло, сменила мотор. Когда все было приведено в порядок, самолет подняли в воздух, и вскоре он снова занял свое место на опушке леса под маскировочными сетями.

Наш «ремонт» длился значительно дольше. Кашинские доктора оказались правы: прошло почти два месяца, когда мне снова разрешили подняться в небо.

Трудными были те бесконечные недели, пока мы «ремонтировались» в полковом лазарете. Изо дня в день появлялись в передачах Совинформбюро все новые и новые направления: Калининское и Клинское, Волоколамское и Наро-Фоминское. Мы знали, что если появилось Юхновское направление, это означало, что в Юхнове уже хозяйничает враг. Но мы знали и другое, знали, что сообщения эти запаздывали, что радио передает лишь то, что 'было вчера, а то и позавчера. А что сегодня? Может быть, враг уже подошел к самой Москве?

Работавшая в штабе Фрося, навещая меня ежедневно, шепотом передавала, что фашистские танки подошли к каналу Москва — Волга у Дмитрова.

Бесконечно долгими казались эти тревожные дни. И вдруг они кончились! В палату вбежала жена и прерывающимся от волнения голосом крикнула:

— Наши наступают!

Несмотря на резкую боль в ноге, я рывком уселся на кровати.

— В штабе говорили, что подошли сибирские дивизии и началось большое наступление, — добавила Фрося.

Сибирские… наши сибирские. Родные земляки мои!

На следующее утро ее сообщение подтвердилось. Радио передавало, что войска Калининского, Западного и Юго-Западного фронтов перешли в контрнаступление и освободили ряд населенных пунктов западнее Москвы. Еще через несколько дней Совинформбюро обрадовало всех нас новым известием об освобождении войсками Волховского фронта города Тихвин, Юго-Западного фронта — города Елец.

— Ур-ра-а! — Настроение у нас поднялось.

Что ни день — новая радость. Выбиты фашистские оккупанты из города Калинин. Войска Западного фронта освободили Волоколамск, Наро-Фоминск и выбили врага из Калуги.

…Подошел новый, 1942 год. Отступив от строгих правил, начальник санслужбы полка Михаил Евсеевич Раковщик разрешил мне встретить Новый год с женой, с боевыми друзьями в командирской столовой.

— С утра до вечера идет учеба, — говорил Михаил Евсеевич, поддерживая меня под локоть, так как мне все еще больно ступить на левую ногу. — Все занимаются: и летчики, и штурманы, стрелки и радисты.

Сильный ветер гонит по улице тучи снега. Со стороны летного поля слышен грохот тракторов.

Уже несколько дней с нашего аэродрома не вылетают в бой корабли. Обильные снегопады и вьюга вконец испортили летное поле. Словно в Арктике, стоят у опушки леса окруженные сугробами заснеженные самолеты.

В ярко освещенной столовой, за длинными столами уже собрались командиры, летчики, штурманы, инженеры и техники.

— Внимание, товарищи! Сейчас будет выступать по радио Михаил Иванович Калинин, — громко объявляет комиссар полка Брюзгин.

Молча слушаем новогоднее выступление всесоюзного старосты:

«Мы уверены в победе. Мы знаем, что ни один советский человек не успокоится до тех пор, пока хотя бы один гитлеровец будет топтать священную советскую землю, пока гитлеризм не будет выжжен каленым железом.

Порукой нашей победы, победоносной борьбы с гитлеровской армией служат первые успехи советских войск на всех фронтах.

Порукой этому служат прибывающие на фронт резервы.

Порукой этому служит то, что вождь нашей армии товарищ Сталин уверенно ведет Красную Армию на уничтожение зарвавшегося врага, на освобождение всех народов, порабощенных германским фашизмом»{9}.

В полночь, под бой доносящихся из громкоговорителя Кремлевских курантов, встает командир полка Викторин Лебедев. Встаем и все мы.

— Товарищи! «Решительное» наступление гитлеровских полчищ на Москву провалилось. Красная Армия отшвырнула врага от стен нашей столицы и гонит его на запад. Мы победим! За нашу победу, друзья мои!

…Смотрю «поденную запись летной работы» за 1942 год. Читаю запись: «16. I. 42 г. ТБ-7. Перелет с авиазавода на аэродром. 1 полет 2 часа 10 минут, высота 800 метров».

Перегнали мы в тот день к себе новую боевую машину. На том, «летучем голландце», севшем без экипажа, после ремонта и замены сгоревшего мотора летал уже с бывшим моим экипажем другой командир корабля.

Радуемся, что в продолжающемся зимнем наступлении, начатом в начале декабря, будет и наш вклад.

Первый боевой вылет с укатанной тракторами снежной полосы начинаем еще засветло. Поднимая за собой снежные вихри, выруливают от опушки тяжелые, нагруженные корабли. Один, другой, третий… Вот уже стронулся с места, обдавая нас тучей снега, корабль командира эскадрильи, майора Александра Курбана. Вслед за ним пошли и мы. Подождав, пока уляжется снег, поднятый взлетевшим перед нами самолетом, поднимаемся в воздух.

Поля, луга, озера и болота сливаются в сплошную белую пелену. Еле просматриваются шоссейные дороги. Зато резко выделяются на белом фоне железнодорожные рельсы и темные пятна леса. Цель — железнодорожный узел Смоленск. Обходим с севера Москву. За каналом Москва-Волга слышу в наушниках голос нового штурмана Лебедева:

— Посмотрите налево, только трубы торчат…

Внизу на белом снегу видны стоящие в ряд печи и трубы. Через несколько минут вторая сгоревшая деревня, третья, четвертая… Все сожжено дотла.

Сумерки переходят незаметно в ночь. Далеко впереди, где-то за Гжатском, полыхают пожары. Линия фронта. Набирая высоту до заданной, входим в облака, и только розовые отсветы на них говорят нам, что внизу идет бой и горят деревни.

Вышли за облака. Наверху в морозном небе ярко мерцают звезды. Время от времени через облака видны вспышки огня: где-то бомбят. Вскоре через поредевшие облака стала вновь просматриваться земля.

— Сабы{10}, видите? — спрашивает штурман.

— Вижу.

— Это и есть наша цель.

Впереди нас ярко горят под парашютами осветительные бомбы. Теперь все в порядке. Заходим на цель. Вокруг нас сверкают разрывы зенитных снарядов. Лебедев добавляет наш бомбовый груз к уже рвущимся на путях бомбовым сериям наших товарищей, и я стараюсь возможно резвей покинуть зону зенитного огня. Все! Теперь домой.

Через час с небольшим слева перед нами заморгал световой маячок. Еще десяток минут, и под колесами родной аэродром.

— Ну, Пусэп, с полем тебя, — выслушав доклад о выполнении задания, улыбается мне командир полка.

— С каким полем? — удивляюсь я.

— Ты что, не охотник? Так поздравляют друг друга охотники с первой дичью. А ты после выздоровления полетел сегодня в первый раз и вернулся, отлично выполнив боевое задание. Вот и с полем! — протянул мне руку полковник.

… Смоленский железнодорожный узел и аэродром стали для нас целью на ряд боевых вылетов. За ним последовала «работа» по железнодорожным узлам Витебска, Орши, Минска, Любани. Но все мы рвались понести наши «гостинцы» подальше, на города фашистской Германии. Но приказ есть приказ.

Вскоре мне прибавилось забот: меня назначили командиром эскадрильи. Повысили в звании — стал майором.

А «работа» — все та же: бомбили железнодорожные узлы со скоплением вражеских эшелонов с живой силой и техникой, изредка — аэродромы и прятавшиеся в лесах готовые к броску скопления танков.

С авиазавода, строившего воздушные корабли нашего типа, стали все чаще поступать к нам новые машины, и наступило время, когда их количество уже не умещалось в положенное одному полку штатное число. Началось формирование второго полка. Меня это интересовало тогда мало, — наступили долгожданные ночи полетов в глубокий тыл врага, на военные объекты Берлина и Кенигсберга, Данцига и Штеттина, Будапешта и Варшавы.

К тому времени постановлением Государственного Комитета Обороны была создана Авиация дальнего действия и командующим АДД стал командир нашей дивизии Александр Евгеньевич Голованов. Дивизию принял Викторин Иванович Лебедев, наш командир полка.

В октябре 1942 года последовал приказ командующего АДД:

«Командир эскадрильи 432-го тяжелобомбардировочного авиационного полка 81-й авиационной дивизии Авиации дальнего действия майор Пусэп Эндель Карлович назначается командиром 890 ТБ АП 81 АД АДД».

А еще несколько месяцев спустя — в январе 1943 года мне было присвоено очередное воинское звание — подполковник.

На огненной дуге

«Два наших самолета не вернулись на свои аэродромы. Совинформбюро».

Начало июля 1943 года выдалось знойным и жарким. Солнце припекало к полудню так сильно, что нельзя было притронуться к наружным частям самолетов.

В эти дни враг готовился к очередной операции под названием «Цитадель», в результате которой намеревался уничтожить советские войска на Курской дуге и открыть себе путь на Москву — вожделенной цели Гитлера и его генералитета. Шум, поднятый по этому поводу геббельсовской пропагандистской машиной, доходил и до нас: то по обрывкам подслушанных радиопередач, то через листовки, щедро разбрасываемые фашистскими летчиками. Со свойственной ей помпой и трескотней, геббельсовская пропаганда расписывала невиданную по мощи новую армию, оснащенную непробиваемыми танками и самоходными орудиями, против которой «истощенной и обескровленной» Красной Армии не устоять…

Восточный фронт, как ненасытное гигантское чудовище, пожирал с каждым днем все больше и больше сил, истощая до предела и так уже скудные запасы Германии и всей оккупированной фашистами Европы. Беспрерывным потоком, днем и ночью катили железнодорожные эшелоны с запада, доставляя живую силу, военную технику и боеприпасы на железнодорожные узлы Орла и Белгорода. Львиную долю всего этого «добра» пускали под откос неуловимые народные мстители — партизаны Украины и Белоруссии, объявившие в те дни ненавистным оккупантам беспощадную «рельсовую войну».

То, что все же доходило до места назначения, попадало под удары бомбардировщиков советской авиации.

Авиация дальнего действия в эти дни воевала в тесном взаимодействии с наземными войсками, которые готовились к отражению очередного вражеского натиска.

В этот душный июльский вечер подготовка к очередному вылету подходила к концу. Распластав у опушки леса широченные крылья, наши четырехмоторные красавцы ПЕ-8 (ТБ-7) принимали в свое чрево смертоносный груз — бомбы. Одна за другой, втягиваемые с помощью лебедки, исчезали в широко раскрытых люках кораблей двухсотпятидесятикилограммовые сигарообразные авиабомбы. Когда к ним привинтили взрыватели и люки закрылись, на каждый корабль подняли еще по две бомбы для наружной подвески под крылья. Командиры кораблей и штурманы сидели в это время в душном помещении штаба, готовили маршрутные карты и рассчитывали курсы, готовясь к очередной бомбардировке Орловского железнодорожного узла.

Начальник штаба полка, худощавый остроносый седой подполковник Никитин, дочитывал командирам и штурманам кораблей последний пункт боевого приказа:

«… бомбардирование контролирует штурман полка майор А. Синицын».

Прослушав сводку погоды и закончив навигационные расчеты, экипажи направились к кораблям.

Когда до старта оставалось еще минут пять, я объехал без шофера на лендлизовском{11} «виллисе» корабли и предупредил экипажи о возможных атаках ночных истребителей врага.

— По разведывательным данным известно, что в направлении Орел-Брянск фашисты собрали своих лучших асов. Ночныеистребители пилотируются летчиками, прошедшими войну в Испании, во Франции и Югославии. До последнего времени их использовали инструкторами для выучки молодежи. Видно, не очень-то много у фрицев осталось людей, раз даже из школ приходится забирать. Будьте внимательны, следите беспрерывно за воздухом!

Взглянув на часы, я поднял руку. Тут же взметнулись в небо две зеленые ракеты: «Запустить моторы и выруливать».

Один за другим, грузно покачиваясь на неровностях с крыла на крыло, двинулись корабли к старту. С северо-запада небо покрывал багрово-золотистый закат, как бы напоминая о лавине огня и потоках крови там, на западной стороне.

Оставляя за собой тучи поднятой винтами пыли, корабли шли на взлет. Я следил за каждым и мысленно давал оценку взлету. Лишь тогда, когда последний корабль растаял в пурпурном закате, я влез на сиденье «виллиса» и уехал на командный пункт.

— Товарищ подполковник, связь со всеми кораблями установлена, — доложил оперативный дежурный.

Один за другим сообщали командиры кораблей о прохождении контрольных этапов и погоде в пути следования. Каждая радиограмма к радости всех присутствующих, кончалась лаконическим: «Все в порядке».

Подходило время бомбового удара. Радисты теснее прижимали наушники и вылавливали из хаоса радиосигналов позывные своих кораблей. На командном пункте стояла сторожкая тишина. Капитан Борис Низовцев, дежурный навигатор, обложившись транспортирами и линейками, вычерчивал на большой карте линии пеленгов и определял местонахождение кораблей.

Вскоре начали поступать радиодонесения:

«Подполковник Лавровский выполнил боевое задание»…

«Капитан Марусиченко выполнил боевое задание»…

Несколько минут спустя пришло последнее из них — от контролера, майора Синицына. Вслед за этим начались по радио подробные доклады о количестве попаданий — взрывов, пожаров, прожекторов и зенитных орудий.

Я курил папиросу за папиросой и ждал свободного доклада от контролера. Уже поступили подробные донесения от всех. Лишь два корабля: майора Сушина, на борту которого находился штурман полка, контролер майор Синицын, и майора Вихорева — не подавали больше никаких сигналов.

В сердца наши закралась тревога.

— Товарищ дежурный, распорядитесь, чтобы еще двое слушали только 069-го и 109-го, — приказал я.

Два радиста перестроились на прием замолчавших кораблей. Томительно шло время… Первые корабли уже возвращались к своему аэродрому, запрашивали разрешения на посадку. Волнуясь и беспрерывно дымя «Казбеком», сидел я у стартовой рации и вглядывался в номера приземлявшихся в лучах прожектора самолетов.

«Кокорев, Ермаков, Архаров», — называл я мысленно фамилии командиров кораблей, садившихся на гладкую бетонную полосу аэродрома.

«Марусиченко, Лавровский, Родных, Белков, Дьяченко…»

Опираясь на палку, потихоньку зашагал к командному пункту. Шофер медленно ехал за мной вслед.

Вот идет еще один… 068 — это майор Н. И. Пахомчик.

Посадочный прожектор продолжает светить. Из темноты выскакивает на его свет номер 015 — старший лейтенант П. И. Немков… И еще машины… и еще… Но это уже начинают возвращаться корабли соседнего полка. Садится командир эскадрильи майор Додонов, за ним Адамов, Каминский.

«…Все… Неужели сбили?» — думал я с тревогой, возвращаясь на командный пункт. Там уже собрались все командиры и штурманы вернувшихся кораблей. Нет только Сушина и Вихорева.

Молча слушаю рапорты летчиков — командиров кораблей.

— В 0.17 восточнее цели, в районе деревни 0. наблюдали воздушный бой, а 0.20 на высоте 4000 метров летел курсом на восток горящий самолет, — заканчивает доклад капитан Кокорев.

— Наш? Большой корабль? — задаю вопрос.

— Темно было, видимость плохая, — подумав секунду, добавляет Кокорев.

— В 0.20 восточнее цели видели горящий самолет, большой, наверное, наш…, — докладывает командир третьей эскадрильи майор Павел Архаров.

Доложив о выполнении задания, экипажи уходят «поужинать», хотя уже утро, а затем спать. Вечером — снова в бой.

Штабные офицеры во главе с начальником штаба составляют итоговое донесение в штаб дивизии. Тревога не покидает нас. Пепельница на столе заполняется окурками. Мысли всех там, над Орлом, где остались Сушин, Вихорев и Синицьш с двумя экипажами воздушных бойцов.

— Вернутся, — утешаю я окружающих. Вихорев из-под Карпат пришел, а здесь — рукой подать… И, закурив которую уже по счету папиросу, вспоминаю, как выбрался из вражеского тыла Вихорев.

… Прошлой осенью над политическим центром одного из сателлитов гитлеровской Германии в числе других производил бомбометание экипаж тогда еще капитана Вихорева. Выполнив задание, экипаж маневрировал, уходя из зоны зенитного огня. Самолет шел уже курсом «а восток, когда громкий и резкий удар по правому крылу тряхнул весь самолет.

— Подбили! — подумали члены экипажа. За тысячу километров от линии фронта, в глубоком тылу врага выбрасываться на парашютах было далеко не весело. Вихорев мысленно уже представлял себе, как его, тяжело раненного (здоровым он не сдается), окружают враги, везут в свой штаб. Начинается бесконечный допрос, непрерывные муки плена…

Капитан прилагал все свое умение и силы, чтобы улететь возможно дальше на восток. Правый мотор отказал. Вихорев старался удержаться на прямой, изо всех сил нажимая на левую педаль руля поворота. Скорость пришлось уменьшить: иначе самолет терял высоту. Левая нога стала вскоре уставать. Пришлось и правую переставить на левую педаль. Высота была еще порядочная, а если оставшийся мотор не подведет, то имеется реальная возможность перетянуть линию фронта, до которой оставалась пока еще добрая тысяча километров.

— Сколько осталось до линии фронта? — решил он уточнить уштурмана.

— Около тысячи двухсот, — чуть помедлив, ответил тот. Пока самолет летел в ясном небе, все шло более или — менее

гладко: летчик давил на левую педаль то одной, то другой ногой, иногда обеими вместе. Самолет шел, правда, с небольшим снижением, но Вихорев знал, что высота будет теряться до определенного предела, ибо мотор на расчетной, более низкой высоте обретет большую мощность, и самолет полетит ровно, без снижения.

Но этим радужным надеждам не суждено было сбыться. Впереди, на всю ширину горизонта, на сколько мог охватить глаз, то там, то сям возникали яркие всполохи молний. Работай на самолете два мотора, Вихорев стал бы набирать высоту и, возможно, обошел бы грозовой фронт сверху. Теперь об этом нечего было и думать. Мощные грозовые облака, тянувшиеся сплошной грядой с севера на юг, запирали подбитому самолету непроницаемой стеной путь на восток. В нормальных условиях каждый мало-мальский опытный летчик отказался бы от мысли лезть напролом в этот кромешный ад. Вихорев прекрасно знал, что грозу надо обойти либо сверху, либо сбоку, стороной. Но на этот раз он не имел выбора. Поневоле оставалось лишь одно — идти прямо. Будь, что будет!

— Попробуем, — ободрил он экипаж, — может и проскочим…

Грозовые явления уже издали давали о себе знать. Началась «болтанка». Сперва легко, а затем все сильнее и резче бросали израненный самолет бушующие воздушные потоки. Его кидало во всех направлениях, заваливало в крены, бросало носом то вверх, то вниз. По лицу летчика потекли струйки пота. Временами очередная, уже — близкая вспышка молнии надолго ослепляла экипаж. Иногда казалось, что сиденье проваливалось вниз, и летчики висели в воздухе… После каждого такого провала, бросив взгляд на высотомер, обнаруживалась потеря высоты на сто, а то двести и более метров. Это тревожило Вихорева больше всего. По расчетам штурмана внизу должны быть Карпаты. Их высота в этом районе достигала более полутора тысяч метров. Самолет же опустился уже ниже трех тысяч. Следовательно, лишь немногим более тысячи метров отделяло машину от горных вершин.

Во все глаза следя за высотомером, летчик все же еще надеялся, что вот-вот самолет выскочит из облаков и выйдет под чистое небо. Тогда все пойдет как по маслу… Однако тщетными были надежды: измученному в неравной схватке с грозой экипажу пришлось выдержать еще одно последнее испытание. Перегрелся и начал давать перебои единственный, пока еще /работающий мотор… Стрелка на приборе, показывающем температуру головок цилиндров, перешла красную черту. Вихорев еще раз нажал на рычаг открытия юбок капота, но они и так уже были открыты до предела. Подождав немного, летчик заметил, что стрелка термометра дошла до упора.

«Загорится», — мелькнуло в голове, и он быстро выключил зажигание. Винт сразу остановился. «Заклинило!» — подумал летчик и сказал вслух, как можно спокойнее:

— Придется покинуть самолет. После приземления собраться у самолета. Он наверняка загорится и будет далеко виден.

Выдержав небольшую паузу, тут же скомандовал:

— Всем прыгать на парашютах! — и громким голосом повторил команду три раза.

Убедившись, что экипаж выбросился, открыл верхний люк. Еле успев приподняться и стать ногами на сидение, он сразу очутился в воздухе. Вниз летел спиной, нащупал кольцо замка парашюта и резко выдернул его.

Тут же последовал хлопок, и капитан оказался в нормальном положении — головой кверху, ногами вниз. Взглянул вверх: большой шелковый купол надулся и плавно опускал его к земле.

Кругом по-прежнему сверкали молнии. При очередной вспышке парашютист очутился в сплошном потоке воды. Дождь хлестал, как из ведра; струи его били то в лицо, то по затылку и проникали противным холодком под воротник, растекаясь по груди и спине.

Где-то в стороне, внизу на земле, взметнулся столб пламени и остался гореть в кромешной тьме ярким костром.

«Мой самолет», — подумал с горечью Вихорев.

Облака кончились. Дождь лил по-прежнему. Благополучно приземлившись и освободившись от парашюта, капитан осмотрелся. Невдалеке, освещая своим пламенем опушку не то леса, не то сада, горел самолет. Вихорев собрал было парашют, но, сообразив, что делать с ним больше нечего, бросил его, а сам направился к самолету. Подойдя ближе, обнаружил, что вокруг него значительно больше людей, чем имелось в экипаже. Люди все прибывали, и они окружали костер плотной толпой. Совсем рядом чернели какие-то здания. Нет, туда дорога закрыта, там, наверное, враги.

Было темно, но при ярких вспышках молнии летчик видел в стороне черную стену лесной опушки.

«Туда! Только туда!» — мысленно произнес он. «Но где штурман? Где стрелок-радист? Где все они?»

Тревожась за судьбу товарищей, капитан поспешил к лесу. Туда он добрался до рассвета. Прошел небольшое болотце, нашел в нем место посуше и, как был в унтах и 'меховом комбинезоне, прилег на мокрую землю. Почувствовав смертельную усталость, тут же заснул.

Проснулся от жары. Первое, что он, открыв глаза, увидел, был пар, валивший с мокрого комбинезона. Погода стояла ясная, и солнце грело последним теплом бабьего лета. С комбинезоном пришлось расстаться, хотя ночью он мог бы сослужить еще хорошую службу. Но днем ходить в нем жарко, нести на себе не только тяжело, но и опасно.

Определив по солнцу и часам положение стран света, капитан двинулся на восток, забрав из наколенных карманов неприкосновенный запас питания. Планшет выбросил, карту засунул за пазуху. На ходу открыл пачку печенья и, отламывая небольшие кусочки, ждал, пока они сами растаят во рту.

Двигаясь по мелколесью, вскоре набрел на дорогу. Она шла с юго-запада на северо-восток и, поразмыслив, Вихорев решил ее держаться. Шел больше по обочине, чутко вглядываясь и вслушиваясь в каждый шорох. Завидев встречного или услышав грохот нагоняющей подводы, прятался в кустах, под мостиками, а то и канавах, и, затаив дыхание, ждал, когда они скроются за поворотом. Измученный постоянной боязнью попасть в плен, летчик искал случая сменить одежду, чтобы не выделяться среди местных жителей. Подойти к кому-нибудь он не решался: ведь кругом чужие, а быть может и враги.

Вскоре ему помог случай: на раскинувшейся перед ним поляне он увидел стадо коров и сидевшего пастуха, глубокого старика. Боясь, что с пастухом могут быть и собаки, Вихорев долго присматривался и наблюдал. Пастух поднялся и направился в лес. Коровы лениво загребали языком почти сухую траву. Часть их улеглась и жевала жвачку. Старик вышел на поляну, бросил на землю пук ивовых прутьев, снял свой затасканный пиджак, потряс его и повесил на куст. Затем снял с ног нечто похожее на лапти, размотал онучи и повесил все это рядом с пиджаком. Сам отошел немного, уселся недалеко от принесенных прутьев и завернув самокрутку, не спеша высек огонь и задымил.

Стараясь не шуметь, капитан двинулся крадучись вокруг поляны, от куста к кусту, пока не очутился за спиной пастуха. Сняв с себя унты, держа их в руках, босиком пошел к кусту, на котором сушились одежка-обувка пастуха. Сердце стучало так, что он физически ощущал его резкие, тугие толчки. Глаза искали вокруг: а нет ли все-таки поблизости собак?

Все прошло благополучно. Оставив унты за кустом, Вихорев забрал пиджачок, онучи и лапти и так же тихо удалился. Забрался в кусты, обулся, закрепил онучи длиннющими льняными веревочками и, перекинув пиджачок через плечо, вновь зашагал на восток. Он стал штатским. Правда, остались еще защитного цвета брюки, но успокаивало то, что во время войны они встречались не только у военных. Запас еды давно кончился. Но была осень, и его кормили лес, картофельные и свекловичные поля. Голодать не пришлось. Только спички в коробке катастрофически убывали, и капитану приходилось грызть в сыром виде не только свеклу или брюкву, но частенько картофель и капусту.

Вскоре, прочитав на попавшемся в пути железнодорожном разъезде его название, Вихорев точно определил свое местонахождение. Ничего утешительного! До своих еще очень далеко. А впереди большая река Буг. Мосты и переправы тщательно охранялись. Но не зря же он вырос на железной дороге, в семье железнодорожника. Будучи еще мальчишкой, Вихорева не раз драл отец за отлучки из дому, когда он, залезая под вагоны и платформы, отправлялся в бесплатные путешествия. Сейчас он решил воспользоваться опытом тех беззаботных детских лет.

В течение следующих дней, лежа в ивняке, невдалеке от небольшого полустанка, Вихорев внимательно наблюдал за проходившими на восток эшелонами. Главное, что его интересовало — это часовые, охранявшие грузы. Вскоре он убедился, что платформы в середине поезда идут без охраны. Часовые едут обязательно в начале и в конце состава. Капитан решил рискнуть. Накопав в поле репы, наелся досыта и, запрятав остатки в карманы, поздно вечером, когда к полустанку в темноте подошел поезд, Вихорев пополз к полотну. Ночь надвинулась теплая и облачная. Когда до намеченной цели осталось не более десятка шагов, со стороны паровоза показался огонек и послышался стук молотка. «Смазчик», — подумал летчик, плотно прижимаясь к гравию. Когда стук удалился к хвостовым вагонам, Вихорев одним махом преодолел оставшееся расстояние и оказался под намеченной платформой. Быстро забрался на буфер, а оттуда наверх. Кругом стояла тишина. Только у полустанка слышен был смутный говор и скрип гравия под ногами шагавших. Капитан увидел, что груз покрыт брезентом.

«Повезло!» — подумал он и залез под брезент. Там было совсем темно и пахло не то маслом, не то краской. Когда поезд тронулся, устроился поудобнее и мало-помалу успокоился. Вскоре по брезенту застучали капли дождя.

«Буду стараться попадать на платформы, где есть брезент, — думал он, — и теплее, да и дождь нипочем».

Поезд мчался с грохотом на восток. Изредка останавливался, но ненадолго и снова несся вперед. Вихорев силился разглядеть на часах время, но ночь была настолько темна, что это ему так и не удалось. Несколько раз порывался чиркнуть одну из нескольких оставшихся спичек, но страх обнаружить себя удержал его. Время от времени высовывался на дождь и ветер, чтобы не прозевать зарю. Когда ему показалось, что уже рассветает, он на очередной остановке слез. Привыкшие к темноте глаза быстро нашли черневший вдали лес. Подходя к его опушке, заметил вдруг светлый квадрат, который оказался окном небольшой избушки. Капитан осторожно обошел ее и зашел подальше, в кусты, пожевал сырую репу и довольный удачным путешествием уснул. Спал чутко, проснулся от непонятного скрипучего звука, который раздавался со стороны избушки. «Ничего страшного!» — успокаивал он себя, так могла скрипеть только открываемая дверь. Летчик весь превратился в слух. Кто-то двигался прямо на него. Раздалось фырканье лошади, и послышался тяжелый стук копыт. Мимо притаившеюся в кустах Вихорева ехал всадник. Он успел лишь заметить, что всадник держал в руках двустволку. Собаки, к счастью, не было и на этот раз.

Обождав, пока не стало слышно стука копыт, капитан осторожно подкрался к избушке. Как он и предполагал, она оказалась пустой: дверь снаружи была подперта колом. Откинув кол, капитан забрался в избушку. Быстро обшарил печь, полки и небольшой шкафчик. Нашел початый каравай черного хлеба, полчугунка вареной в мундире картошки, горсть соли в деревянной плошке и целую коробку спичек. Распихав все эти драгоценности по карманам и за пазуху, быстро ретировался. Забрался в кусты, закусил картошкой и снова уснул. К вечеру, выспавшись и подкрепившись хлебом, капитан снова подбирался к полустанку.

Когда подкатил эшелон, Вихорев забрался «а загруженную лесом платформу, спрятался за ее бортом и продолжал свой нелегкий путь на восток, к своим.

Так в течение 19 дней, днем отдыхая и добывая всеми возможными способами пищу, Вихорев по ночам мчался на попутных эшелонах к линии фронта. Он так освоился со своим положением, что рискнул прокатиться сперва через Киев, а затем и Харьков, не задумываясь над тем, что эшелон может быть расформирован, и ему придется укрываться в большом городе, где оставаться незамеченным гораздо труднее, чем в кустах у глухих полустанков.

Рано утром на девятнадцатые сутки капитан слез с очередной платформы на небольшой станции невдалеке от городка Коротояк. Впереди оставалась короткая, но самая трудная часть пути — переход через линию фронта. Кругом кишмя кишели вражеские солдаты: немецкие, итальянские, румынские, венгерские. Те немногие русские, которые по милости завоевателей были облечены «высоким доверием» и оставались вблизи передовых позиций, чуть не предали беглеца в руки врага. Первый же из них, когда Вихорев просил указать, где легче перейти к своим, сделал энергичную попытку арестовать его. Но капитан оказался проворнее предателя, и эта попытка осталась для того и последней…

После этого летчик решил полагаться лишь на самого себя. Несмотря на то, что все дороги и тропинки контролировались вражескими солдатами, он все же благополучно пробрался через передовые позиции фашистов, добрался до Дона и, переплыв реку под покровом ночи, очутился на первой линии обороны Воронежского фронта.

— Товарищ подполковник, подпишите, пожалуйста, — прервал мои воспоминания голос начальника штаба. Я взял от него итоговое донесение. Взрывы, пожары, точки ПВО… и в конце лаконичная фраза: «Два самолета не вернулись на свой аэродром…»

Подписав донесение, побрел домой.

— Пойду сосну часок, — козырнул я начальнику штаба, вышедшему меня провожать.

«Придут», — уверял я себя, шагая к даче, отведенной под жилье. «Не может быть, чтобы все погибли».

Несколько дней спустя, я сидел за разбором ежедневных текущих дел. Рядом стоял адъютант и докладывал суть документов.

Раздался робкий стук в дверь, и через порог переступил босой, без головного убора, в грязных брюках и гимнастерке, небритый и улыбающийся Вихорев.

Вскочив со стула, я рассыпал папку с бумагами, схватил его за плечи и крепко обнял.

— Вихорев! Черт этакий! Вернулся!.. А я ведь знал… знал точно, что вернешься!

Усадив майора на стул, спросил:

— Голодный?

— Нет, я уже поел. Хотел привести себя в порядок, а начальник штаба говорит, иди покажись командиру, какой ты есть, — вставая, проговорил Вихорев.

— Сиди! Сиди и рассказывай, — заставил я его снова сесть.

— Товарищ подполковник! Разрешите доложить! Не уберег я корабль, — снова вскочил со стула майор.

— Да успокойтесь вы, — перебиваясь с «вы» на «ты» я насильно посадил Вихорева обратно на стул. — Корабль потерян в бою, его не вернешь… Зато людей сберегли. Ведь экипаж ваш вернулся. Это дороже любого корабля. Рассказывайте все, как было.

Наконец немного успокоившись, майор начал обстоятельно рассказывать.

Рассказ Вихорева

— Взлетел я, сами видели, точно вдоль левой кромки бетонной полосы, как по ниточке. Настроение хорошее: вчера приехала жена, а такое редкое счастье выпадает на долю далеко не каждому. Война ведь. Лечу себе и думаю, как бы перехитрить вражеские зенитки и прожектора. Уж очень много расставил их чертов фриц вокруг Орла.

Подходя к цели вижу, что там кто-то уже крушит находившиеся на путях эшелоны и паровозы, а вокруг, как языки гигантских хамелеонов, тянутся вверх лучи прожекторов. Поймали в вышине корабль и набросились на него скопом. Через несколько секунд вокруг самолета засверкали разрывы зенитных снарядов. Разве мыслимо потерять такой корабль? Смотрю, огоньки-то из глушителей ярковаты, того и гляди, истребители прицепятся.

— Внимательней за воздухом! — командую стрелкам.

— Есть внимательней!

— Товарищ майор, захожу на цель. Двадцать градусов влево, — слышу голос штурмана, капитана В. М. Алексеева.

Корабль стал на боевой курс. Через пару секунд открылись бомболюки. Несколько раз дернулся корабль кверху: полетела бомбы. В тот самый момент, когда Алексеев доложил, что бомбы сброшены, нас ослепило ярким светом. Приказал закрыть люки и на полном газу, с разворотом и снижением выскочил из луча прожектора. Кругом сверкали разрывы зениток. Весь этот фейерверк оставался теперь левее и сзади. Довернув еще немного правее, взял курс на восток. Через несколько минут корабль снова попал в луч мощного прожектора. Разрывов кругом не было. Спокойно ведя корабль, спрашиваю второго летчика:

— Товарищ Бобов, что нужно сделать для того, чтобы уйти от прожекторов?

— Увеличить скорость, — так же спокойно, как у классной доски, ответил тот.

Я энергично повернул штурвал вправо и, когда самолет накренился градусов на сорок-сорок пять, резко толкнул левую педаль. Луч прожектора сразу отскочил влево.

— Видели? Вот так надо выходить.

Не успел я договорить фразу, как в правой плоскости раздался глухой взрыв, и тут же полыхнуло пламя.

«Снаряд», — думаю, — эх, еще бы хоть минут пять-шесть. Ведь вот-вот и линия фронта…»

Встречный поток воздуха, как меха в кузнице, раздувал пожар в правом крыле. Горящая плоскость, обливаемая еще и бензином с поврежденного бензопровода, оставляла за собой хвост искр и черного дыма. Листы обшивки горели, сворачиваясь, как береста на жару. Взрыв в плоскости выбросил в кабину удушливый дым и языки огня.

— Прыгать, всем прыгать на парашютах! — дал я команду, задыхаясь от смрада и дыма. — Прыгать, немедленно прыгать всем! — повторил еще раз и взглянул вниз. Там было полно дыму и огня. Языки пламени добирались уже до моих унтов. «Эх, дотянуть бы…» Но корабль резко повалился на нос и вправо. Ну, — думаю, — все! И сам тоже выбросился наружу. Вслед за мной в открытый фонарь метнулись языки огня.

Падаю, захлебываюсь воздухом. Высоты много, не спеша сосчитал до двадцати, дернул за кольцо. Тотчас же меня тряхнуло. Все в порядке. Кругом стояла могильная тишина. То справа, то слева усиленно рыскали лучи прожекторов. Где-то далеко то с одной, то с другой стороны сверкали на темном фоне ночного неба яркие вспышки разрывов. Я понял, что это наверняка цель, а с разных сторон она видится лишь потому, что я сам вращаюсь вместе с парашютом. Очутился спиной к прожекторам, перед глазами возник яркий клубок пламени. Он разлетелся на большие и маленькие огоньки, которые продолжали гореть еще и на земле. Это был, наварное, мой самолет. После этой яркой вспышки глаза уже ничего не различали. Землю увидел вовремя, подтянулся и подогнув ноги, повалился на вспаханное поле.

Услышал редкие выстрелы откуда-то справа. Изредка там же короткими очередями строчил пулемет или автомат. Прямо впереди шелестела высокая стена неубранной ржи. Хотел было укрыться во ржи, но тут где-то сверху, над самой головой услышал слабый стой. Смотрю — почти прямо надо мной белеет купол спускающегося парашюта.

«Это кто-то из моих», — подумал я и двинулся к предполагаемому месту спуска.

Приземлившийся со стоном повалился на землю.

— Кто здесь? — спросил я, стараясь освободить лежавшего от накрывшего его купола парашюта.

— Алексеев, — выдохнул парашютист.

— Что с тобой? Это я, Вихорев!

— Я ранен, в ногу. Не могу двигаться… и спина… — проговорил с трудом штурман, а затем, застонав тихо, добавил:

— Ты иди…

— Ну да! Так я и побежал, — рассердился я. Снял с него унты, комбинезон и перевязал кровоточащую рану на бедре. Затем нашел небольшую уже запекшуюся ранку на спине слева от позвоночника. Потом перетащил его в рожь.

— Полежи пока тут, я посмотрю, что кругом делается

Слева был небольшой перелесок, стрельба все усиливалась. В трескотню автоматных и пулеметных очередей то и дело врывался противный вой пролетающих мин. Издалека, с востока, доносились раскаты орудийных залпов. Подойдя вдоль ржи к перелеску, услышал знакомый звук. Где-то недалеко приглушенно работали моторы. Подобрался поближе и увидел группу танков с белыми крестами по бокам башен. На нескольких из них уже работали моторы, у других суетились и кричали по-немецки танкисты. По всему было видно, что танки собираются покинуть лесок. Вскоре один из них двинулся вперед, за ним второй, третий… Они шли так близко, что ясно видел даже выражение лиц высунувшихся из люка фрицев.

Я обрадовался, видя, что танки уходят назад, туда, где не было даже признаков боя. После ухода танков вышел к опушке перелеска. Равнина, прорезанная местами балочками и овражками, покрытая разбросанным кустарником, превратилась в поле боя. Кругом то и дело рвались мины и снаряды, выбрасывая веером фонтаны земли и огня. Среди кустов, и разрывов метались, отстреливаясь и петляя как зайцы, удиравшие фрицы. За валом разрывов, вплотную прижимаясь к нему, двигались то короткими перебежками, то по-пластунски ползком, наши автоматчики. Я видел, как до десятка фашистов скатились в овражек и открыли по нашим огонь из автоматов. В ту же секунду в овраг грохнула мина. Из оврага, окутанного дымом, выползали только двое. Туда им и дорога!

Но тут я забеспокоился, как бы эти чертовы фрицы не выбрали себе местечко для укрытия в том лесочке, где я сам притаился. Но им было уже не до леса. Они спешили напрямик к небольшой деревушке, видневшейся на пригорке. Оттуда гавкали пушки и строчили через головы своих отступавших солдат несколько пулеметов.

Зато цепь наступавших своим правым флангом двигалась прямехонько на мой «наблюдательный пункт».

Первый из автоматчиков, завидев меня, гаркнул:

— Хенде хох!

— Чего орешь, не видишь что ли, что свои…

— Какие такие свои? — не унимался тот. — Эй, взводный, тут какой-то «свой».

Подошел взводный и, расспросив меня, послал вместе с одним из солдат к месту, где лежал Алексеев.

— Если там лежит раненый, по документам капитан Алексеев, догонишь нас. А майор сам управится, — наставлял молоденький младший лейтенант солдата и поспешил вслед своему взводу.

Алексеев лежал там, >где я его оставил. Он дышал часто и тяжело. Я достал из нагрудного кармана его удостоверение.

— Не надо, — махнул рукой солдат, — Идите вот туда, — показал он направление автоматом. — Там лошадь найдете, — и побежал догонять своих.

Я достал подводу и повез Алексеева в медпункт. Там его положили на стол и тут же начали оперировать. А сам добрался на попутных сюда, на аэродром.

— А истребителей противника никто из вас не видел? — спросил я, когда рассказчик умолк.

— Нет, их не было. Нас зенитка сбила. Такой взрыв мог произойти только от крупнокалиберного снаряда, ответил майор.

— Ну, ладно. Хорошо то, что хорошо кончается. Идите в баню, приведите себя в офицерский вид и отдохните. Да, а почему босой?

— Унты у меня свободно на ногах сидели. Ремни не затянул, а они и слетели, когда парашют раскрылся.

Майор встал и пошел было к двери, но обернулся и тихо обронил:

— Теперь мне не скоро новый корабль дадут.

— Не горюйте, будет корабль и еще лучше старого, — улыбнулся я.

Оставшись один, я еще раз обдумал все рассказанное Вихоревым. Затем вызвал начальника штаба и приказал:

— В дополнительном донесении генералу напишите: «Вывод: сбит над целью истребителями противника при взаимодействии с прожектором».

Майор Никитин поднял вопросительно брови.

— Да, да. Последний одиночный прожектор работал специально на истребителей, — продолжал я. — Экипаж был ослеплен, а поэтому вражеского самолета видеть не мог.

— Кстати, — добавил я после небольшой паузы, — распорядитесь, чтобы сохранили осколки, если они окажутся в ранах капитана Алексеева.

В тот же день дежурный военврач III ранга Завьялов принес завернутый в чистый кусочек марли осколок металла, извлеченный из спины Алексеева. Внимательно рассмотрев его, я аккуратно завернул осколок в марлю и опустил в карман. Встретив Вихорева, пригласил в штаб. Вынул осколок и, передав его майору, предложил определить, от какого он снаряда.

Тот долго вертел в пальцах сизый кусочек стали с рваными острыми краями и, наконец, сказал:

— От авиационной пушки или крупнокалиберного пулемета.

— Молодец! — похвалил я его, — определено верю. А найден он в ране штурмана Алексеева. — И забрал осколок обратно.

— Не может быть! Нас же прожектор..

— Вот именно прожектор. Поэтому ваши стрелки и прозевали подход истребителя. Им ведь ни черта не видно было!

— Да-а! Значит все-таки истребитель, — и майор запустил себе пятерню в волосы.

Командир корабля майор Сушин и штурман полка Синицын стартовали в тот вечер первыми. Им не полагалось опаздывать, надо было «отработать» самим, осветить цель чтобы потом следить как ложатся бомбы у остальных экипажей.

Когда самолет подлетел к цели, Синицын ясно увидел светлую ленту Оки, темное скопление эшелонов в центре разбегавшихся в четырех направлениях блестящих даже ночью рельсовых пар. Враг внизу затаился и молчал. Ни прожекторов, ни зенитного огня. Первому всегда проще. Даже если звук самолета услышали, цель не спешит открыть себя, надеясь, что самолет пройдет мимо, или полагает, что он может быть своим. Лишь тогда, когда рвутся первые бомбы, начинается горячее время. Так происходило и на этот раз. Цель была хорошо видна, и Синицын не счел нужным с первого захода подвесить над ней САБ-ы — осветительные бомбы, решив сперва отбомбиться самому, а САБ-ы подвесить на втором заходе.

Легкое нажатие на кнопку сбрасывателя, и корабль, как всегда, толкнуло вверх.

— Хорошо! Замечательно! — приговаривал штурман по привычке, наблюдая за результатами.

— Точно! — подтвердили и стрелки хором.

— Пойдем на второй, курс 90 градусов, — передал он летчикам, закрывая бомболюки.

Когда летчики стали уже на заданный курс, по кораблю скользнул луч прожектора и, не задерживаясь, прошел мимо.

— Сзади, сверху, истребитель с фарой! — крикнул стрелок центральной башни.

— Не подпускать и не упускать его из виду! — скомандовал Сушин.

Команда «не подпускать» давала стрелкам полную инициативу: они могли действовать по своему усмотрению, открывать огонь, когда сочтут необходимым. Крупная дрожь, охватившая корабль, означала, что заработали пушки в верхней башне и крупнокалиберный пулемет в хвосте.

Майор Синицын наблюдал за землей и увидел прямо под собой, на фоне появившейся под самолетом ярко освещаемой луной поверхности облаков, четкий силуэт самолета.

«Наша тень», — подумал было он, но тут же отбросил эту мысль: ведь луна светила сбоку.

Только он успел крикнуть: «Под нами истребитель!» — как тот, подняв свою машину носом вверх, полоснул трассирующими разноцветными снарядами и пулями по плоскостям корабля. Вражеский истребитель, пользуясь тем, что внимание всего экипажа отвлекал его напарник, следовавший с зажженной фарой на безопасном расстоянии, пробрался прямо под корабль, в мертвый конус, где он не мог быть обстрелян никем из стрелков бомбардировщика. Сделав свое дело, он тут же отвалил прочь.

Яркий взрыв в бомболюках ослепил штурмана.

— Горят САБ-ы, — крикнул он и поспешно начал одевать парашют, который, вопреки требованиям инструкции, не был надет.

— Всем покинуть самолет на парашютах, — трижды повторил командир корабля майор Сушин.

С неимоверной быстротой пламя пожара распространялось по кораблю. Через несколько секунд, взглянув вниз, чтобы, убедиться, покинули ли борттехники корабль, Сушин увидел там только бушующее пламя.

Синицын успел надеть парашют и выскочил через нижний люк. Выдернув кольцо и, убедившись, что парашют раскрылся, начал искать вокруг себя парашюты товарищей. Слева, против луны, чуть выше его самого, спускался кто-то. Несколько секунд спустя парашютиста осветил луч прожектора, и в гулкой тишине Синицын услышал завывание мотора. Тотчас же понеслась трасса пуль по направлению освещенного прожектором парашютиста, и через луч проскочил истребитель.

— Вот гады, расстреливают, — ругался Синицын в бессильной злобе. Обстрел повторился еще несколько раз. Вдруг из-под купола засверкали яркие вспышки.

— Ага! Сдачи дает. Значит жив еще, — подумал майор.

Гул мотора стал все слабее и прекратился совсем. Истребитель ушел. Кругом стояла мертвая тишина. Синицын приготовился к приземлению.

Приземлился он удачно. Быстро собрал парашют. Оглянувшись вокруг, услышал грохот проезжавших невдалеке автомашин. В обоих направлениях то и дело мчались автомобили и мотоциклы. Майор спрятал парашют в кусты, снял тяжелый меховой комбинезон и, придвинувшись поближе к дороге, стал вслушиваться в7 разговор едущих людей. Но мешал грохот моторов и машин. Лишь тогда, когда невдалеке остановился мотоцикл, Синицын разобрал, что говорят по-немецки. Стало быть, он в тылу у врага… Он осторожно отполз на несколько сот метров от дороги и, решив, что ползти уже нет смысла, встал и пошел во весь рост. Луна успела уже скрыться. В ночной темноте майор наткнулся на овраг, и пройдя некоторое время вдоль него, дошел до заброшенного сада. Невдалеке торчало несколько печных труб.

«Деревня была», — подумал Синицын и сел на край свежевырытой канавы. «Эз-э! Ведь это же окопы. Отсюда надо тикать…»

Он быстро вернулся к дороге и, улучив момент, когда утих шум машин, перебежал на другую сторону. По густо разросшемуся бурьяну дошел до небольшого бугорка. Сел прямо на землю и начал вслушиваться в окружавшие его звуки. Опять появился шум моторов. Шли не то тракторы, не то танки.

Уже забрезжил рассвет. Всматриваясь в сторону дороги, майор увидел группу людей, идущих по направлению к нему. За ними тарахтели тягачи с двумя орудиями. Когда до них осталось лишь метров двести, Синицын начал понимать, что фашисты облюбовали его бугор для артиллерийской батареи. Не дойдя метров сто-стопятьдесят, они принялись за рытье окопов и установку орудий. Тягачи отошли назад и умолкли. Двое, видимо офицеры, отделились и, закуривая, медленно приближались к Синицыну. По спине штурмана пробежал неприятный холодок.

«Теперь держись, Михаил Александрович! Наступил твой час», — ободрял он себя, заряжая на ощупь пистолет. Глаза его впились в медленно приближавшегося врага. Фашисты, видимо, решив использовать бугор для наблюдения, изредка перекидываясь короткими отрывистыми фразами, не спеша приближались к притаившемуся в бурьяне Синицыну. Мышцы и нервы майора напряглись до предела.

«Если пройдут стороной, стрелять не буду, потом отползу», — решил он про себя. Но фашисты шли прямо на него. Уже ясно слышен разговор. Отчетливо видны погоны и даже пуговицы на френчах.

«Еще немного, — удерживал себя майор, — еще два шага».

Резко хлопнули выстрелы. Один, с соломенными усами, шедший слева, начал тихо оседать, как будто у него отнялись ноги. Другой безусый согнулся пополам и со стоном повалился навзничь.

Синицын скатился в противоположную сторону бугра, вскочил на ноги и, сопровождаемый беспорядочной стрельбой и поднявшимся за бугром гвалтом, помчался к знакомому оврагу.

Пробежал, ни разу не оглянувшись, до оврага, а затем по нему еще добрых полкилометра и остановился перевести дух. Сердце и легкие работали, как молот и меха в кузнице. Рубашка противно липла к телу. Отдышавшись, отер рукавом гимнастерки пот, заливавший глаза, и внимательно прислушался. За дорогой слышались то стрельба, то крики. Видимо искали его. Вскоре появился мотоцикл, без умолку трещавший вдоль и поперек оставленного им бурьяна.

Низко пригибаясь, Синицын снова двинулся по дну оврага.

Вскоре дошел до развалин деревни, куда уже приходил ночью. Местность вокруг была вся изрыта воронками от взрывов снарядов и мин. Среди торчавших печных труб стояли стены разрушенной церкви. Рядом — запущенный, со снесенными кронами фруктовый сад. Везде хаос и разрушение… У одной из яблонь увидел сложенное из веток и хвороста подобие шалаша. Синицын залез в это немудреное укрытие и снова превратился в слух.

То с одной, то с другой стороны возникала и вновь исчезала трескотня автоматов. Синицыну казалось, что стрельба приближается к нему. Неожиданно автомат застрочил совсем рядом. Забыв осторожность, майор раздвинул ветки. У стен развалившейся церкви мелькнули силуэты людей.

— Вот он! Вот он, гад! Бей его, — донеслась оттуда приправленная крепким словцом русская речь. Вслед раздалось несколько очередей, и пули защелкали над головой Синицына, сбивая листву и мелкие ветки.

— Товарищи! Здесь немцев нет, — закричал майор, убежденный, что это свои.

— А ну, выходи, кто там есть, — скомандовали ему. Синицын вылез.

— Давай оружие, — потянулся один к его кобуре, а другой наставил автомат. Майор успел разглядеть на их плечах красноармейские погоны и успокоился.

— Документы? — снова спросил первый, засовывая пистолет Синицына себе за пояс. Но тут раздался такой вой и треск, что все трое камнем кинулись на землю.

— Вот, гады, уже засекли, — буркнул боец по адресу вражеских минометчиков.

Со стороны развалин церкви раздалось несколько выстрелов, а затем протяжный свист.

— Нас зовут, — заявил боец, и все трое, плотно прижимаясь к земле, поползли под вой и трескучие разрывы мин к церкви.

Благополучно доползли до стены, за которой укрылись еще несколько бойцов во главе с сержантом.

— Это еще кто такой? — вскинул темные брови сержант.

— Сами не знаем, сидел там в саду… Синицын стал объяснять, как он туда попал, но сержант, не дождавшись конца его объяснений, скомандовал отход. Только отползли несколько десятков метров, как сбоку застрочил автомат.

— Фриц проклятый, — процедил сквозь зубы сосед справа и метнул через Синицына гранату. За развалинами грохнул взрыв, и автомат умолк.

— Отдай-ка пистолет-то, — попросил майор соседа. Тот, посмотрев ему в глаза, молча протянул оружие.

Укрываясь то в высокой траве, то за бугорками и кустиками, проползли благополучно метров двести.

— Вот и наши окопы, — сказал один из бойцов.

До них оставалось еще метров сто. Пули так и свистели кругом. Сержант, ползущий слева от Синицына, тихо охнул.

— Братцы, в ногу ударило.

Майор обхватил его левой рукой и пополз вперед. Через несколько минут после очередного близкого разрыва майор почувствовал, как обожгло его руку.

— Помогите командиру, — крикнул он, рассматривая свои окровавленные пальцы.

Двое бойцов подхватили сержанта. Синицын полз сам, опираясь на правую руку.

«Убить ведь запросто могут», — впервые мелькнула мысль, хотя за эту ночь он пережил множество таких возможностей. Но только теперь, когда спасительный окоп уже рукой подать, а кругом, не переставая, выли мины и визжали рикошетирующие пули, Синицыну казалось, что вот-вот его могут убить, убить здесь, перед самым окопом. Когда на него падали выброшенные разрывом комки земли, каждый раз казавшиеся ему осколками, он инстинктивно сжимался и втягивал голову в плечи.

Вот и окоп. Синицын свалился в него, привстал и, обнаружив поперечный ход, пошел по нему, согнувшись. Ход стал глубже, ч майор, по-прежнему сгибался и втягивая голову в плечи, побежал изо всех сил. Через несколько минут он очутился на ротном командном пункте — небольшом блиндаже, около которого уже суетились вернувшиеся вместе с ним бойцы, устраивая из плащ/палатки и винтовок носилки для сержанта. Синицыну перевязали окровавленные пальцы, а он, с наслаждением затягиваясь папиросой, рассказывал окружавшим его бойцам и офицерам все пережитое в эту трудную ночь.

Вскоре его отправили на командный пункт батальона, оттуда — на КП полка, и уже под вечер великий трудяга — самолет ПО-2 — отвез его на родной аэродром, откуда он лишь накануне взлетел для контроля бомбометания своего полка. А друзья его остались там, за линией фронта, попали в плен и лишь много лет спустя, скитаясь по лагерям — сперва немецким, а затем по устроенным союзниками лагерям «перемещенных лиц», — вернулись на Родину.

…На волоске

Вечер как и все предыдущие: снуют бензозаправщики и тягачи, спокойно и деловито, молча и без суеты идет подвеска бомб.

Летчики и штурманы сидят в штабе за длинным столом. Штурман полка уточняет последние детали предстоящего бомбометания.

До вылета оставалось еще минут двадцать, когда ко мне подошел комиссар эскадрильи, стройный и щеголеватый Володя Николаев.

— Эндель Карлович, мне разрешили пойти с тобой на задание.

— Тогда собирайся, скоро поеду на аэродром, — ответил я и прибавил:

— Конечно, Петро будет недоволен.

Комиссар наш, Владимир Васильевич Николаев, отличный знаток человеческих душ, умевший разбираться в бесконечных проявлениях психологии людей, был не только политработником, но и хорошим летчиком. Он мог вести самолет в любых условиях погоды. Но если он шел на боевое задание, то постоянный летчик из экипажа должен был остаться на земле. Сегодня такая участь постигла Петра Масалева, который не всегда молча переносил такую «несправедливость».

.. Подъехали к кораблям. Навстречу нам спешил Владимир Андреевич Андреев, инженер эскадрильи, и доложил о готовности материальной части к бою. Вслед за ним докладывал борттехник Дмитриев.

— Товарищ подполковник! Корабль готов к вылету. Боевая нагрузка: четыре тонны, две в люках, две — под крыльями. Подвеску бомб проверяет инженер по вооружению полка.

Когда проверяющий, молча козырнув, отошел, я подал команду:

— По местам! Вторым пилотом летит с нами батальонный комиссар товарищ Николаев, — объявил я экипажу и, наблюдая краешком глаза за Масалевым, видел, как поникли его плечи и тень недовольства надвинулась на лицо.

Поднявшись по двухметровой дюралевой лестнице чере# штурманскую к себе на «верхотуру», проверил управление, показания приборов моторной лрутшы. Одев шлемофон, включил СПУ{12}.

— Доложить о готовности.

Штурман, бортмеханик, радист и все пять стрелков во главе со стрелком-бомбардиром Иваном Федорищенко доложили о готовности себя и своего «хозяйства» к бою.

Над полем с шипением взвилась ракета и лопнула высоко зелеными брызгами.

— Запустить моторы!

Моторы зарокотали ровно и успокаивающе.

Мотористы убрали из-под колес колодки, и мы покатили старт. Еще раз проверили работу моторов. Все в норме: сучка, ни задоринки».

Руководитель полетов, командир соседнего полка — подполковник Абрамов, разрешает взлет.

— Идем на взлет! — говорю громко.

Медленно, словно нехотя, разбегается тяжело нагруженный корабль по бетону. Скорость нарастает с каждой секундой… 80… 90… 100… 120. И, чуть накрутив на себя колесико триммера руля глубины, поднимаемся в воздух.

— Поднять шасси! — и через несколько секунд слышится один, потом другой щелчок. Одновременно на приборной доске тухнут загоревшиеся было красные лампочки.

Теперь пора осмотреться вокруг… С ужасом вижу, что за крайним правым мотором тянется шлейф густого дыма. Тут же доносится в наушниках крик правого подшассийного стрелка Ярцева:

— Горит четвертый мотор!

Взгляд на высотомер: сорок метров… Мда-а! Скучно…

— Эндель, ты не волнуйся, не волнуйся, — слышу голос Николаева. Комиссар тут явно не нашел «главной кнопки». Хорошенькое дело, не волнуйся, когда, образно говоря, летишь на пороховой бочке, у которой загорелась клепка… Четыре бомбы по тонне, одиннадцать тонн бензина, а высота сорок метров! Но волноваться, собственно, некогда, надо было действовать и немедля.

— Выключить четвертый, винт на флюгер, — даю команду. Быстро соображаю: высоты нет. Бомбы сбросить нельзя. Садиться впереди некуда. Единственное возможное, это поворотобратно, на аэродром. Но три мотора не потянут. На поворотенужна большая мощность, чем они могут дать. Все! Решено.

— Открыть аварийный слив слева! — кричу чужим голосом.

Борттехник уставился на меня остекленевшими глазами. Я понимаю его. Он боится, что пламя пожара или выхлопы работающих моторов могут поджечь распыляющийся при выходе из кингстонов аварийного слива бензин.

— Выполняйте! — зло повторяю я.

Некогда тут думать. Начинаю разворот влево, в сторону работающих моторов. Они ревут на форсаже. Уголком глаза слежу за вариометром: стрелка его нет-нет да и отходит от нулевой отметки и начинает показывать снижение… Это никуда не годится, и я уменьшаю крен.

— Давай покруче, — советует Володя.

Я молчу. Мне некогда объяснять, что получится от того «покруче».

Стрелка задрожала чуть-чуть выше нуля. Порядок! Увеличиваю крен, и поворот продолжается. Внизу под консолью левого крыла мелькают вершины сосен, обильно поливаемые розовым дождем этилированного бензина. Справа — по-прежнему валит дым… Эх! Успеть бы!.. Впиваясь взглядом поочередно то на указатель скорости, то на вариометр, замечаю, что идем с набором высоты. Пусть мизерным, но все же… Отлично! Увеличиваю крен и круче разворачиваю перегруженный бомбардировщик. Все — на пределе. Ошибка в чем бы то ни было будет последней ошибкой… Направо, где горит мотор, стараюсь не смотреть…

Уже вижу далеко слева, на самом горизонте, поднимающийся навстречу большой корабль. Там аэродром. Еще немного, и вывожу самолет из крена. Идем по прямой.

— Закрыть бензин!

Линия пути идет под углом к бетонной полосе. Так не годится. Поворачиваю корабль еще влево и когда полоса остается немного правее от курса, разворачиваюсь вправо, прямо на нее.

— Будем садиться по ветру…

Знаю, что это нелегко, но выбора нет. Секунды тянутся мучительно долго. В корабле — безмолвие. Все впились глазами в приближающийся бетон.

— Выпустить шасси!

Снова щелкают замки. Красные сигналы на приборной доске сменились зелеными. Идем на минимально допустимой скорости.

— Щитки!

Корабль начинает «пухнуть», поднимаясь вверх над вершинами деревьев. Медленно убираю газ. Под нами мелькают крыши дач. Если бы еще немножко, хотя бы минуту, две… Еще, еще… Теперь уже решают секунды. Под нами ровное поле, корабль несется над ним на высоте десятка метров. До начала полосы совсем немного, метров триста, четыреста. Все! Резко сбавляя обороты, даю команду:

— Выключить моторы!

Наступила тишина. Слышен лишь шелест воздушного потока, прорезаемого самолетом. Вижу, что впереди, справа от бетонной полосы, мчится пожарная машина. Мы нагоняем ее. Мягко коснувшись колесами бетона, несется корабль по полосе. Впереди — Москва-река. Пожарники отстали. Торможу осторожно, следя за поведением самолета. Нажмешь резко — хвост поднимется к небу, и через мгновенье корабль может оказаться кверху колесами. Такой «полный капот», как называли опрокидывание самолета через нос, потерпел недавно наш сосед майор Ильюхин.

Понемногу гаснет скорость. Давлю сильнее на тормоза. Виден уже и конец полосы. Совсем близко. Нажимаю на тормоза изо всех сил и справа все окутывается белым облаком: пожарники догнали нас и бьют по горящему мотору пеной огнетушителей. Все! Корабль остановился.

— Всем покинуть корабль! Немедленно покинуть корабль, — ору истошным голосом.

Теперь по нам бьют химические огнетушители с обеих сторон. Ничего не видно.

Откидываю верхний фонарь и соскальзываю по крылу вниз. Падаю на бок, быстро вскакиваю и отбегаю в сторону.

— Прочь от самолета! — слышу зычный голос начальника пожарной команды.

Все отбегают подальше. Смотрим на самолет, окутанный плотным об лаком пены. Дым прекратился.

— Молодцы, ребята! — обтирая лицо от пены, восхищается Володя Николаев.

Действительно молодцы. Заметив задымившийся на взлете мотор, пожарники не спускали с нас глаз. И уже заранее, перед нами, помчались вперед, чтобы встретиться по пути, на полном ходу с садящимся горящим самолетом. Начальник команды сумел рассчитать эту встречу с секундной точностью и приступил к тушению еще на полном ходу. Огонь был потушен, спасены и мы и дорогостоящая техника.

Оперативность и смелость действий пожарников достойно оценили: уже на следующий день им вручили государственные награды.

А ведь и их жизнь висела на волоске: горящий самолет нес с собой многие тонны взрывчатого вещества.

Капитан Шамрай

Всем нам в этот злополучный вечер было вдвойне обидно: вышел из строя корабль, требующий ремонта обгоревшей обшивки крыла и смены аварийного мотора. Сорвался и боевой вылет на батареи дальнобойных орудий врага, беспощадно продолжавших уже два года обстрел Ленинграда. Но было и чувство удовлетворения: нам удалось сохранить боевой корабль и остаться самим в строю.

Когда пожар окончательно ликвидировали, инженер полка Корнилов водворил корабль при помощи трактора на стоянку и немедля приступил с техниками, механиками и мотористами к его ремонту.

— Эндель Карлович, пойдем на КП, — предложил мне Николаев. — Узнаем, как там остальные.

Я согласился. Присутствие наше у корабля особой пользы не приносило. Наоборот, инженеры и техники не очень любили, когда за их действиями постоянно наблюдают. Дело свое они знали и чувствовали себя без лас значительно свободнее.

Командный пункт дивизии жил своей обычной жизнью. Вслушиваясь в хаос заполнявших эфир точек и тире, радисты в наушниках не переставая покручивали верньеры настройки приемников и с лихорадочной поспешностью записывали зашифрованные донесения от летевших к цели кораблей.

— Счастлив ваш бог, — улыбнулся начальник штаба Арефий Никитич Иващенко, когда мы с Володей вошли на КП.

— Ну и спокойный же он мужик, — обращаясь к Иващемко, похвалил меня Николаев. — Такой и без бога управится.

— Помолчал бы уж! — огрызнулся я, вспомнив, как в полете, когда начался пожар, он меня уговаривал не волноваться. Тогда мне очень хотелось послать его ко всем чертям. И послал бы, да некогда было. Что греха таить, переволновались мы все, а я — не меньше любого другого. Но бояться — еще не значит паниковать и не сделать то, что нужно.

— Все корабли прошли исходный пункт маршрута, — доложил дежуривший в тот вечер на КП начальник радионавигационной службы капитан Низовцев.

— Пойдем поужинаем, — предложил Иващенко. — Пока дойдут до линии фронта, успеем.

За ужином Иващенко рассказал нам, что несмотря на прорыв блокады Ленинграда и овладение нами южным берегом Ладожского озера, положение ленинградцев все-таки остается тяжелым. Гитлеровцы все еще не теряют надежды сломить дух защитников города и изо дня в день бомбардируют город крупнокалиберными снарядами из дальнобойных осадных орудий.

— С немецкой педантичностью, минута в минуту, повторяются огневые налеты на город именно в те часы, когда происходит смена рабочих на заводах и фабриках, и множество людей движется по улицам, — закончил он, наливая себе чай.

На меня снова нахлынула обида за неудачу сегодняшнего взлета. Перепахать бы там, под Красным Селом и Ропшей, все их дальнобойные батареи вдоль и поперек бомбами… Перевернуть все кверху дном и дать покой Ленинграду, уберечь от гибели тысячи людей.

«Как там сейчас трудно, — думал я про себя. — Нет, «трудно», — это не то слово. Враг делал и делает все от него зависящее, чтобы превратить жизнь ленинградцев в нескончаемую пытку, сделать ее невозможной. Еще год назад, выступая перед своими приближенными, Гитлер цинично заявил, что «Ленинград выжрет сам себя», и «как спелое яблоко упадет к нашим ногам». Посылая теперь в город ежедневно тысячи снарядов, несущих с собой смерть и разрушение, враг все еще рассчитывает сломить волю горожан к сопротивлению. И так продолжается уже два года!»

— Теперь им все же легче стало, — словно угадав мои мысли, заговорил Иващенко. — Вдоль берега Ладоги уже в феврале проложили новую ветку железной дороги. Правда, она хотя и обстреливается, но снабжение войск и населения стало лучше. От голода люди уже не умирают.

Бог ты мой! «От голода уже не умирают!» Какая же должна быть сила духа, вера в себя, в Коммунистическую партию, чтобы в этих нечеловеческих, немыслимых условиях не извериться, не упасть духом! Бороться и работать, верить в победу!

— Измором хотели взять, гады ползучие, — зло процедил сквозь зубы Николаев, — не вышло. Теперь ведь ленинградцы получают на день по полкило хлеба. А получали ведь по 150 граммов. И как они работали! Сутками не выходили из цехов. Нет. Если не получилось в сорок первом, то не взять им Ленинграда и теперь. Не получится. Будет фрицам там и Сталинград, будет и Курская дуга.

Я вспомнил недавний разговор с летчиком, курсировавшим между Москвой и Ленинградом.

— Говорят, что там все скверы и сады перекопаны под картофель и овощи. На Марсовом поле, в Летнем саду, на Лебяжьей канавке — сплошные грядки. Где еще остались жильцы, там и во дворах везде огороды. Даже на улицах, — рассказывал он мне.

— Так ведь ты и сам картошку сажал, — улыбнулся Николаев, вставая из-за стола.

Это было действительно так. Когда началась война, мы оба с женой ушли на фронт. Вначале я, а вскоре и она. Переправить дочку к родственникам жены на Дон мы не смогли и оставили ее у друзей под Москвой, неподалеку от аэродрома. Первая военная зима была и под Москвой голодная, поэтому мы решили посадить немного картофеля. Девочка наша жила поблизости и в случае нашего перебазирования могла и сама ее выкопать.

… Вернувшись на КП, мы молча ждали радиодонесения от кораблей.

— Одиннадцать кораблей пересекли линию фронта, — послышался наконец голос Низовцева.

— Как одиннадцать? — вскинулся начальник штаба. — А где двенадцатый?

— Прекратилась связь с кораблем капитана Шамрая, — доложил один из радистов.

— Может быть, у них передатчик отказал? — вставил Низовцев. — Попал осколочек снаряда, вот и конец связи.

Так могло и быть, но тревога за судьбу экипажа Шамрая уже не отпускала нас.

Вскоре начали поступать донесения о проходе линии фронта в обратном направлении и тут же доклады о результатах бомбометания. Мы все еще не теряли надежды, что вот-вот в эфире зазвучат позывные Шамрая. Прошел еще час, еще полчаса, но его радист оставался немым.

Уже начали поступать от кораблей донесения о проходе конечного пункта маршрута.

Я все еще надеялся на возвращение умолкшего экипажа и пошел на аэродром встречать возвращающиеся корабли.

Наступил рассвет. Утро стояло ясное и безветренное. Солнце еще не вышло из-за Москвы-реки, но (было уже достаточно светло, чтобы посадить самолет без помощи прожектора.

Вот покатился по бетону знаменитый «дублер»{13} майора Лавровского (построенный со всей тщательностью, этот корабль был легче своих собратьев и лучше по летным качествам). Один за другим садились корабли майора Архарова и Модестова, капитана Сушина. Идут и Откидач, Кондратьев, Родных… Вот сел и одиннадцатый — корабль майора Белкова. Время бежит, а Шамрая все нет. Подождав еще с полчаса, я направился обратно на командный пункт.

— От Шамрая есть что-нибудь?

— Нет. Молчит, — невесело ответил Низовцев.

Так в неведении о судьбе экипажа Шамрая прошли дни, недели. По-прежнему каждый вечер уходили корабли на бомбометание, то по — фронтовым, то по тыловым объектам врага. Но среди них не взлетал корабль капитана Шамрая.

В один из таких вечеров, когда командиры и штурманы полков получили очередное боевое задание и собрались уходить с командного пункта дивизии, зазвонил телефон. Мы остановились и замерли: знали, что этот аппарат связывает командный пункт дивизии с командующим авиации дальнего действия. Полковник Лебедев — командир дивизии — взял трубку, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Так… так… понятно, товарищ командующий… Спасибо за добрую весть.

— Шамрай объявился, — обернулся он к нам, водворив наместо трубку полевого телефона, — у партизан псковских. Командующий сказал, что если уже не перебросили, то на днях его перебросят через фронт и направят сюда, к нам.

— А экипаж? Остальные? — спросил я.

— Ничего пока неизвестно. Прибудет Шамрай — расскажет…. И вот он уже стоит передо мной, стройный, худощавый брюнет, с карими спокойными глазами, как всегда, чисто выбритый. Из-под воротничка гимнастерки виден белоснежный краешек свежего подворотничка.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник, — вытягивается он в струнку, прикладывая руку к синей пилотке.

— Здравствуйте, капитан. Садитесь, рассказывайте! Сняв пилотку, Шамрай присел на табуретку и заговорил.

Рассказ капитана

— Подошли мы к линии фронта. Сами знаете, когда бомбы висят снаружи под крылом, высота набирается тяжело. А тут, как на зло, над линией фронта начался такой «концерт», что прямо дышать нечем. Плюют в нас снарядами из зениток, да так, что все время порохом воняет. Даже через кислородную маску в нос ударяет. Один снаряд взорвался очень близко. Корабль сильно встряхнуло, и тут же заклинило правый крайний. Мотор остановился, а винт во флюгерное положение не идет. Ну, держим мы корабль по курсу, а высота все уменьшается и уменьшается, несмотря на то, что все три мотора ревут вовсю. Спрашиваю у штурмана, сколько остается лететь до запасной цели.

— Двадцать восемь минут, — ответил он. Но если все время будем так снижаться, то придам к ней у самой земли.

— Но не свою же территорию бомбить, — продолжал капитан рассказ, теребя в руках пилотку. — Взяли курс на запасную цель и я уменьшил скорость до минимально возможного, чтобы сохранить высоту, но снижение все-таки продолжалось. Когда через полчаса подошли к запасной цели, высота достигала чуть больше 500 метров. Хорошо еще, что бомбы были только 250-килограммовые.

Железнодорожная станция, забитая эшелонами, хорошо просматривалась, но, видимо, на фоне светлого еще неба и мы были снизу отчетливо видны.

Когда легли на боевой курс, внизу стояла тишина. Но за считанные секунды до бомбометания заработала вся система противовоздушной обороны. Едва успели открыть бомболюки, как корабль вздрогнул от попадания в консоль правого крыла очереди из тяжелых пулеметов.

Я держу боевой курс.

— Бомбы сброшены, — докладывает штурман.

Даю команду закрыть люки и начинаю разворачиваться вправо, на восток.

Внизу, раскидывая вагоны и корежа рельсовые пути, рвалась серия наших бомб. Одна из них разнесла паровозное депо. Волна взрыва дошла и до нас, встряхнув порядком наш корабль.

Вокруг самолета скрещивались разноцветные прерывистые нити пулевых трасс. Наши стрелки тоже не оставались в долгу. Пушки и пулеметы корабельных башен били по точкам противовоздушной обороны врага. Я уже успел вывести корабль на прямую, когда в левой плоскости раздался резкий удар, и кабина тут же заполнилась едким дымом.

— Горим! — воскликнул во весь голос стрелок левой подшассийной башни и, не ожидая приказа, объятый пламенем, ринулся вниз.

— Прыгать на парашютах! — громко скомандовал я экипажу. Языки огня уже подбирались к ногам. Повторяя еще и еще раз команду, я открыл верхний фонарь и выбросился. Когда парашют раскрылся, я, оглянувшись вокруг, насчитал столько же куполов, сколько было людей в экипаже, следовательно весь экипаж успел выброситься. Сумел погасить огонь на себе и стрелок, выскочивший первым.

Снизу быстро приближалась земля. Подтянувшись на руках, приземлился нормально. Упал я в болото. Собрал купол в комок и затоптал его в грязь. Добравшись до кустов, под которыми было немного суше, уселся и тут же услышал громкие голоса людей и лай собак. Понял, что нас ищут, и порадовался, что оказался в болоте, где собаки меня найти не в состоянии, — вода следов не держит.

Всю ночь то ближе, то дальше раздавались голоса и лай собак. К утру наступила тишина. Забравшись в густой кустарник, улегся поудобней и уcнул. Проснувшись уже под вечер, подкрепился неприкосновенным запасом и решил дождаться темноты.

По данным, сообщенным нам перед отлетом офицером разведки, я знал, что в этом районе должны быть партизаны. А как до них добраться? Где их найти? Когда, наконец, зашло солнце, вышел из кустов и осторожно двинулся вдоль болота к северу. Рядом с болотом тянулся лес. Километра через два лес поредел, и чуть правее на бугорке показались домики деревушки. То и дело останавливаясь и прислушиваясь к ночным шорохам, крался я к ближайшей от леса хате. А потом передумал. Решил, что ночью не пойду. Пережду до утра, посмотрю, не видно ли фашистов. Отошел от деревни подальше, углубился снова в болото. Поспав немного, вернулся и остаток ночи всматривался в ряды бревенчатых домиков. Никакого движения. Все как будто вымерло. Наконец, сперва над одной, затем над второй, третьей крышей взвились дымки. Где-то стукнула щеколда и заскрипела дварь. Слышно было, как звякнуло пустое ведро. Затаив дыхание, слушал и ждал. Наконец, на улице появилась женщина. Она шла к лесу, и оглянувшись раз-другой, быстро пошла вперед. Я поспешил наперерез, чтобы встретиться с ней подальше от деревни, в лесу. Оказавшись на лесной дороге впереди нее, пошел ей навстречу. Поздоровался, спросил, какая это деревня.

— Мышкино, — ответила она и прошла мимо меня. Я пошел рядом.

— А немцы… есть?

— Теперь нету. Ушли, летчиков повели. Понял я, что это моих ребят повели.

— А про партизан тут слышно? — задал я ей свой главный вопрос.

Она подняла глаза и внимательно посмотрела мне в лицо. Я — на нее. Затем медленно опустила глаза и говорит:

— Не знаю я… Говорили, что в соседнем районе будто бы они.

Несколько шагов шли молча.

— А сколько было летчиков? — спрашиваю я.

Я их не видела… Говорили, что будто всех поймали, только вот командира и механика еще не нашли… Дядя Андрей из Белкина рассказывал, его тоже на облаву брали. У него бы и спросили, — и после небольшой паузы, еще раз стрельнув глазами по моему лицу, прибавила:

— Дом его по левой руке второй, по этой самой дороге, — показала рукой в обратную сторону.

Я сказал «спасибо». Она как-то приветливо улыбнулась, и я подумал, что она говорит правду.

Судьба экипажа была ясна: большинство его членов выловили фашисты и полицаи. А зачем женщина сказала адрес дяди Андрея? Тот ведь тоже участвовал в облаве? Было над чем подумать. Мне ведь не впервые приходилось сталкиваться с партизанским тылом. Сами знаете, выполнял я и раньше задания по обслуживанию партизан.

«А ведь не зря она все же того дядю Андрея упомянула. Попытаться надо», — думал я, возвращаясь назад по той же дороге.

Через деревню я пройти не решился. Обошел ее со стороны опушки леса, куда против каждого дома тянулись длинными полосами огороды. Сделал большой круг по лесу, пока деревня осталась позади. Потом вышел снова на лесную дорогу и пошел дальше, на Белкино.

«Ведь этот чертов дядя участвовал в облаве, — не давала мне покоя мысль, — и я могу запросто влипнуть».

Но этой женщине мне хотелось верить. Потом решил: будь что будет. Поговорю с ним с глазу на глаз.

На ходу пожевал немного.

Наступил уже полдень, когда показались тесовые крыши деревеньки. Вижу, около небольшого пруда шлепают по воде и грязи в рваных штанишках двое полуголых пацанов. Подошел я к ним со стороны ивняка и спросил, где сейчас дядя Андрей.

— Дома он, а что? — бойко ответил один.

— Скажи ему, что я его вот там у дороги жду. Пусть выйдет. Засверкав голыми пятками, мальчишки понеслись во весь дух. Я вернулся на опушку леса и стал всматриваться во второй дом слева. Вскоре оттуда вышел на крыльцо сопровождаемый ребятишками бородатый мужик. Мальчишки понеслись обратно к пруду. Взрослый, не торопясь, двинулся в сторону леса. Я гляжу на него во все глаза. Он идет в широких домотканных холщевых шароварах, заправленных в онучи, в берестяных лаптях, чернобородый, широкоплечий, немолодой уже человек. Время от времени запускал пятерню в свои вихри, стараясь их пригладить. По пути вытащил из кармана трубку с кривым мундштуком, засунул ее в рот, но разжигать не стал.

Я проверил пистолет и, убедившись, что никого поблизости больше нет, вышел на дорогу.

— Здравствуйте, дядя Андрей, — поздоровался я с ним, остановившись на почтительном расстоянии.

— Откуда вы меня знаете? — спрашивает он вместо ответа.

— Женщина одна из Мышкино сказала, что может быть дядя Андрей знает о партизанах, — выпалил я все сразу.

Бородач разжег трубку, уселся на валежину и, хмыкнув себе в бороду, сказал:

— Странные вы люди, откуда я такое могу знать? — а сам пронизывает меня глазами. Видно, ты пташка из того же гнезда, что немцы намедни так старательно искали. У тебя был рябой механик? Сергеем звать…

Тут я насторожился: вспомнил, что женщина говорила об его участии в облаве, и спросил:

— А вам-то что?

Бородач прищурил глаза и усмехнулся:

— Мне-то, конечно, ни то, ни сё. А тебе, баю, не без интересу будет знать, что тот рябой вместе с дружком от немцев-то уже тю-тю… — и многозначительно ухмыльнувшись, щелкнул пальцами.

Я, конечно, в душе обрадовался, что ребятам удалось сбежать, но тут же услышал опять голос дяди Андрея:

— Партизан-то в нашей округе вроде бы и не слыхать. Но вот под Дедовичами, там, говорят, они пошаливают.

— А где эти Дедовичи, далеко?

— Не то, чтобы очень… Пойдешь обратно, мимо Мышкино, и все дальше на полдень. Километров пятьдесят может и будет.

Тут он еще раз оглядел меня с ног до головы и, выбивая трубку об валежину, сказал:

— Одежонка-то твоя не ко времени. Неподходящая у тебя она, одежонка-то твоя… Обожди тут, — и раньше, чем я успел сообразить, что он собирается делать, уже шагал в сторону деревни.

«А вдруг приведет немцев или полицаев? — засверлила тревожная мысль. — Тогда конец…» Но прежде, чем я успел принять какое-либо решение, вижу, что бородач возвращается один, пыхтит вовсю трубкой и несет под мышкой большой сверток. Развернув его передо мной, старик ткнул в него пальцем и говорит:

— Вот, давай сменяемся.

Думать тут было уже не о чем. На земле лежали старые холщовые штаны, домотканой материи сермяга и почти новые лыковые лапти. Тут я сразу понял, что мне предлагают. Сбросил быстренько с себя меховые унты, комбинезон и переоблачился в принесенное. Оглядев меня с ног до головы, бородач одобрительно хмыкнул:

— Ну вот, так-то куда лучше.

Мои сомнения о его намерениях стали рассеиваться.

— А теперь хорошенько запомни, что я тебе скажу, — наставлял он меня. — Когда минешь сторонкой Дедовичи, то в следующей за ним деревне разыщи тетку Веру. Дом ее стоит поправой стороне. Заметный дом — ставни зеленые. Найти легко. Фрицев в деревне не должно быть. Но ты поостерегись, неровен час. Вот это захвати с собой, а то отощаешь, — протянул он мне полбуханки хлеба.

Свернув унты и мой комбинезон, захватил их подмышку и зашагал к деревне.

Отщипывая пахучий хлеб, я с благодарностью посмотрел ему вслед. На душе полегчало и укрепилась надежда, что мне удастся добраться до партизан.

Двинулся к югу и я. Решив идти только по ночам, забрался в густой ельник и поспал до вечера. После захода солнца снова пошел дальше. Сколько прошел за ночь, трудно сказать, но к рассвету Дедовичи еще не показались. Пришлось снова ждать вечера. Залез в кусты и лег спать. Думал про себя, что добрый мужик все же этот дядя Андрей, дорогу указал да еще и хлебом снабдил. А после я узнал, что он все это время шел за мной следом. Смотрел, куда я иду. И тут, перед самими Дедовичами, убедившись, что я иду по правильному маршруту, обошел меня и успел предупредить кого надо о моем появлении.

В Дедовичи я зайти не отважился. Там наверняка могли быть фашисты, обошел его стороной и, снова выйдя на дорогу, дошел до небольшой деревни. Без особого труда нашел хату с зелеными ставнями, прошел во двор и постучал в двери.

Открыла совсем еще молодая женщина.

— Тетя Вера дома? — спросил я.

— А кто вас послал?

— Дядя Андрей… — ответил я.

— Заходите, — сказала она и, пропустив меня вперед, закрыла дверь на крючок.

— Я — Вера. Что вам нужно? — огорошила она меня. Вот так тетя! Лет двадцать ей или чуть побольше.

— Помогите мне дойти до партизан, — сразу же попросил я.

— А почему вы думаете, что я это смогу сделать?

— Дядя Андрей говорил, что вы может быть знаете…

— Может быть знаю, а может быть и нет… Вы кто? — спросила она и посмотрела на меня в упор.

— Я… русский.

— Русские тоже разные бывают… И такие, кто любого замедный грош продать могут…

— За кого вы меня принимаете? — обиделся я.

— Не обижайтесь. Мы тут уже всяких навидались, — сказала Вера. — Пойдемте со мной, я провожу вас.

Прошли мы с ней почти всю деревню. Не дойдя до околицы, свернули в боковую улочку и огородами вышли к задней двери небольшого домика. Вера стукнула два раза. Дверь открылась, и на пороге показался широкоплечий крепыш с обвислыми усами.

— Дела ищет, — только и сказала Вера и тут же пошла обратно.

— Проходите, — пригласил меня усатый, уступив дорогу. Запер дверь на задвижку и пошел впереди. Пройдя темное помещение, вошли во второе, окна которого выходили на улочку.

Пододвинув табуретку, хозяин пригласил меня сесть, а сам задернул занавески, зажег керосиновую лампу и, усевшись за стол, стал рыться в ящике стола. Вынул оттуда лист и начал громко читать:

— Командир корабля Шамрай, из третьей эскадрильи 890-гоавиационного полка тяжелых бомбардировщиков 45-й дивизии Авиации дальнего действия, стартовал 20 августа и потом был сбит зенитным огнем над железнодорожным узлом…

С каждым произносимым им словом во мне нарастала тревога. Кто этот человек? Друг или враг? Откуда он знает обо мне такие подробности? Для чего читает их мне? Раздумывать было некогда и я решился на единственное возможное — сбежать. Быстро сунул руку за пазуху, за пистолетом, но вытащить оружие не успел. Хозяин дома оказался проворнее, и я увидел в его руках нацеленный мне в грудь наган. «Теперь конец, — мелькнула мысль, — стоит мне пошевельнуться и все…»

— Спокойнее, капитан, не надо торопиться, — заговорил он. — Уберите руку, так будет лучше.

Я вытащил руку. Усатый положил свое оружие на стол. Мне показалось странным, почему он не отобрал у меня пистолет?

— Так вот, капитан, — продолжал он спокойно. — Весь ваш экипаж попал в лапы немцев, только вы и еще двое на воле. Правильно я говорю?

— Раз вам все известно, зачем же еще меня спрашивать? А сами вы кто? — спросил я в свою очередь.

— Я? Я тут староста, волостной. Ну, дядей Ваней еще кличут.

Это было сказано таким дружелюбным тоном, будто идет беседа в мирные дни с хорошим знакомым. И пистолет у меня он оставил… Я уже хотел было спросить о судьбе попавших в плен, когда с улицы послышался громкий разговор и тяжелые шаги по дощатому крыльцу.

Староста мигом вскочил на ноги и открывая люк в подполье, скомандовал:

— Живо! Давай сюда!

Я едва успел встать, как он схватил меня и столкнул вниз. Падая, больно ударился о что-то плечом и оцарапал щеку. Стараясь не шуметь, устроился поудобнее и стал вслушиваться в разговор над головой.

— Хайль Гитлер, — услышал я дребезжащий голос, — зи геррист псковски комендатур. Ты организирт ему не мала цванциг скотина. Жирный скотина. Ты понимайт?

— Все понял, герр группенфюрер. Но я обязан вам доложить, что поблизости появились опять партизаны. Может быть можно немного подождать, пока они уйдут? А то, неровен час, заберут они всю нашу скотину, — докладывал староста почтительным голосом.

— Что ты понимайт? Ничего ты не понимайт? Храбрый дейчесолдатен очистит все этот бандит в двадцать четыре часа, — повысил фашист голос, а мне думалось, что раскричался он от страха перед партизанами.

— Как прикажете, — согласился староста, — мой долг вас предупредить.

— Завтра вечером будет здесь ейнундцванциг скотина. Все остальное делает мой храбрый дейче солдат.

Голоса умолкли, скрипнула дверь. Вскоре я услышал опять над головой шаги, люк открылся:

— Вылезайте, товарищ Шамрай.

Я не поверил своим ушам! «Товарищ…» Выбрался наверх. Стою. Молчу. Жду, что будет дальше. Заметив на моем лице кровь, староста достал из настенного шкафчика армейский индивидуальный пакет и наложил повязку.

— До свадьбы заживет, — улыбнулся он мне, — была бы голова на плечах… А ведь в такое время ее очень легко потерять… Ну, что ж, придется вам тут переждать день-другой. Лучше места, чем этот подвал, я вам предложить не могу. Там и солома есть, можно будет поспать.

Я поверил, что это наш человек и фашистам меня выдавать не собирается. Поможет добраться и до партизан.

— Но… кто же вы в самом деле? — не утерпел я.

— Староста. Я же сказал. А впрочем, любопытствовать сейчас не следует. Много захочешь знать — дорого можешь поплатиться…

Накормив меня, дядя Ва, ня снял с гвоздя старую овчинную шубу.

— Вот, возьмите и залезайте в подпол. Надо поспать. Набирайтесь сил, они вам еще пригодятся. Ох, как пригодятся!

Я последовал его совету и вскоре уже храпел на шуршащей соломе.

Пока я спал, комендант организовал уже с раннего утра прочесывание придорожных кустарников и леса.

Дядя Ваяя крутил не переставая ручку старомодного, привернутого к стене телефона. Передавал распоряжения всем деревенским старостам, чтобы к вечеру из каждой деревни по одной (а где и по две) телке и корове были доставлены к нему, в волостной центр.

— Телки чтоб были годовалые, а коровы — жирные, — наказывал он.

Телефонная трескотня разбудила меня, и я полез наверх. Только успел приоткрыть люк и высунуть голову, как в заднюю дверь постучали. Староста, отодвинув задвижку, приоткрыл дверь, и я увидел вчерашнюю «тетю Веру». Перемолвившись вполголоса несколькими словами со старостой, девушка тут же удалилась.

Весь день приводили заплаканные женщины во двор к старосте телок и коров. К вечеру прибыли полицаи, выставив на ночь круговую охрану. Сам староста только раз за этот день заглянул ко мне в подпол, чтобы передать еду — хлеб и молоко.

Перед уходом наказал, чтобы я сидел тихо и без его зова не выходил. Потерпи, мол, еще денек, а там все образуется.

Проспал я там и вторую ночь. А на второй день, уже в полдень, дядя Ваня выпустил меня из погреба, а сам стал кому-то по телефону докладывать, что партизаны перебили охрану и угнали с собой всю скотину…

Сам смотрит на меня, а глаза смеются. Видать, что все это его совсем не огорчает.

…Тут Шамрай умолк. Воспользовавшись затянувшейся паузой, я спросил:

— А где же остальные члены вашего экипажа?

— Не знаю. От Андрея я узнал, что бортмеханику и еще кому-то удалось бежать. Староста это подтвердил. А что с ними стало, никто не мог сказать. В том отряде, куда меня проводила Вера, партизаны также ничего о них не знали.

…Лишь после войны мы узнали, что двое из экипажа Шамрая, пройдя далеко на север, дошли до новгородских лесов и после долгих поисков добрались до местных партизан.

А много лет спустя узнали мы и то, что штурман Ткаченко и остальные члены экипажа провели много страшных месяцев в фашистских лагерях смерти, в Дахау и Маутхаузене…

Узнали и о том, что уже после победы им еще долго пришлось проходить проверку.

Глава 5

Мы держим экзамен

Над оккупированной Европой

Вернемся к весне 1942 года. После провала плана Гитлера — захватить с ходу Москву — и разгрома немецко-фашистских армий в декабре-январе, на фронтах наступило относительное затишье. Боевые полеты, однако, продолжались. Мы бомбили передний край и ближайшие тылы вражеских войск, «обрабатывали» железнодорожные узлы, аэродромы и укрепленные районы фашистов, время от времени сбрасывали подкрепления, боеприпасы и медикаменты партизанам.

В середине апреля командующий Авиацией дальнего действия генерал-лейтенант Александр Евгеньевич Голованов вызвал неожиданно в штаб командира корабля Сергея Александровича Асямова, штурманов Александра Павловича Штепенко, Сергея Михайловича Романова и меня.

В кабинет командующего адъютант пригласил нас всех вместе. Поздоровавшись со всеми и рассадив нас, генерал стал медленно прохаживаться по мягким коврам кабинета. Остановившись перед нами и внимательно вглядываясь в наши лица, он приступил прямо к делу.

— Вам поручается выполнение важного задания, — полетите за границу. Тщательно проверьте материальную часть, чтобы ни сучка, ни задоринки. О готовности доложите. Срок вылета будет дан дополнительно.

За границу? Куда? Зачем? Идя к командующему, мы и представить себе не могли, что получим такое задание.

Посмотрев еще раз на наши удивленные лица, генерал улыбнулся и, пожав всем руку, отпустил.

… Много лет спустя выяснилось, что это задание генерал Голованов дал нам по поручению И. В. Сталина.

После одного из совещаний Верховный Главнокомандующий Сталин, отпустив всех остальных, спросил у Голованова:

— Как вы считаете, сколько нужно времени, чтобы долететь до Квебека, остановиться там на пару дней и вернуться обратно?

Генерал ответил, что при самых благоприятных условиях это займет дней десять-двенадцать.

— А при неблагоприятных?

— На этот вопрос вряд ли вообще можно ответить, товарищ Сталин. Даже умеющему летать в любых условиях погоды летчику могут отказать в разрешении на посадку, — ответил Голованов.

Удовлетворил ли такой ответ Верховного Главнокомандующего, осталось неизвестным, но несколько недель спустя, оставшись с глазу на глаз с Головановым, он снова спросил:

— Как лучше и скорее добраться на самолете до Вашингтона?

Генерал не смог сразу ответить и попросил время для разработки возможных вариантов такого полета. Сталин согласился, наказав держать этот разговор в строжайшем секрете.

Выполнить это последнее условие было не просто. В кабинет командующего круглые сутки заходили десятки офицеров. А если на столе генерала лежит карта обоих полушарий, то без особой проницательности можно понять, что предстоит нечто до сих пор небывалое.

Взвесив возможные варианты выполнения такого полета, Голованов остановился на кратчайшем, хотя весь путь Москва-Англия проходил над оккупированной врагом территорией. Он считал этот вариант самым безопасным именно потому, что полет совершался над вражеской территорией. Даже в том случае, если враг узнает о предстоящем полете, никому не придет в голову, что самолет полетит по такому опасному маршруту.

Такое предложение Голованова вызвало в Кремле резкий протест: «Как? Через вражескую территорию? Не может быть и речи…»

Но Сталин рассудил иначе. Выслушав все «за» и «против», он счел вариант, предложенный командующим Авиацией дальнего действия, разумным и предупредил всех присутствующих: об этом полете никто не должен знать.

Даже сам Голованов не знал тогда, что президент США Франклин Д. Рузвельт предложил Сталину послать в ближайшее время в Вашингтон В. М. Молотова, на что 20 апреля 1942 года было отвечено:

«Советское Правительство согласно, что необходимо устроить встречу В. М. Молотова с Вами для обмена мнений по вопросу об организации второго фронта в Европе в ближайшее время. В. М. Молотов может приехать в Вашингтон не позже 10–15 мая с соответствующим военным представителем.

Само собой понятно, что Молотов побудет также в Лондоне для обмена мнений с Английским Правительством…»{14}

… В тот же вечер Сережа Асямов сообщил мне под величайшим секретом, что наше правительство, якобы, закупило у союзников партию бомбардировщиков и что нам предстоит в ближайшее время перебросить в Англию экипажи ГВФ для перегонки этих самолетов в Советский Союз. Нас же посылают для того, чтобы выяснить, насколько этот маршрут пригоден для этой цели и как мы сумеем его преодолеть.

В радостном возбуждении мы начали подготовку своих кораблей к этому ответственному полету. Латали дырки, полученные в боях, с помощью инженеров и техников проверяли и перепроверяли каждую гайку и шайбу, каждый шплинт, прослушивали работу моторов. Через пару дней наши вычищенные до блеска красавцы были готовы к старту.

Стало официально известно и направление полета: Англия.

Вечером 26 апреля мы с Асямовым доложили командиру полка о готовности экипажей и кораблей к полету.

Выслушав, он ошеломил нас сообщением, что полетит только один корабль и именно корабль Асямова. Настроение мое упало. И, видимо, на моем лице было слишком много написано, так как Лебедев поспешил добавить:

— Ну-ну! Что нос повесил? Полетите оба. И штурманы ваши тоже… Если паче чаяния откажет матчасть на корабле Асямова, полетит ваш корабль, ваш экипаж. Командовать будет тот из вас, чей корабль пойдет в полет.

Вылет был назначен на 28 апреля. Маршрут: Москва-Данди. К вечеру прибыли и пассажиры, как мы узнали позже, — работники Наркомата иностранных дел СССР.

Погода в тот день стояла октябрьская: низкие угрюмые облака проносились над аэродромом, время от времени накрапывал дождик. Наступившие сумерки еще более снизили видимость.

Медленно катится за трактором самолет Асямова. Мой сиротливо стоит на опушке. И там все в стартовой готовности: подогреты и опробованы моторы, готов к вылету экипаж. Вот самолет Асямова на старте.

— По местам! — подает он команду.

Экипаж — двенадцать человек — быстро занимает места, помогает взобраться в самолет и устроиться пассажирам. Одевая парашют, вижу довольно улыбающегося Федора Масюка — бортмеханика — полетит ведь его самолет.

— Запустить моторы! — звучит очередная команда. Один за другим начинают вращаться громадные винты.

— Корабль к полету готов, — докладывает Масюк. Опробовав еще раз все моторы, командир объявляет по телефону:

— Иду на взлет, — и отпускает тормоза.

Все быстрее и быстрее несется самолет по плитам бетонной полосы. Навстречу нам угрожающе несется темный лес… Но мы уже в воздухе и набираем высоту.

— Поднять шасси!

Громадные, диаметром в рост человека, колеса подтягиваются и на приборной доске летчиков загораются красные лампочки.

Вокруг — тьма тьмущая, ни огонька, ни звездочки. Летим «в слепую», по приборам.

— Прошли ИПМ, — докладывает штурман Сергей Романов, когда мы все еще набирали в облаках высоту.

— Интересно, кто это тебе сообщил, — усмехнулся язвительно командир, — я пока ничего не вижу.

— Радиомаяк прошли, — объясняет штурман.

— Так бы и сказал сразу, — добродушно ворчит Асямов. Самолет забирается все выше и выше. Монотонно успокаивающе гудят моторы. Все идет нормально. Как всегда.

В кромешной тьме ночных облаков изредка появляются и тут же исчезают яркие звезды. Еще десяток минут и мы несемся над темно-серыми куполами облаков. Над нами, в бездонной черно-синей дали, мириады сверкающих звезд. Спокойно и тихо. Ровный гул моторов не в счет. Тревожно становится летчикам лишь тогда, когда в этот равномерный гул врываются новые тона.

Теперь, в часы спокойного полета, мы думали о том, что творится внизу, под этими темными холмами холодного пара, укрывшими от наших взоров полыхающие в огне беспощадной войны деревни и села, поселки и города. Перед мысленным взором возникают жуткие картины виселиц, полузанесенные снегом трупы, пепелища с одиноко торчащими трубами печей, глазницы окон в стенах разрушенных городов… Как наяву — панорамы проходящих под нами ожесточеннейших сражений, где миллионы советских людей отбивают натиск бронированных полчищ фашистских головорезов.

… Судя по времени — под нами линия фронта. Так и есть: то тут, то там возникают в облаках светлые пятна — прожекторные лучи и разрывы пущенных наугад зенитных снарядов. Все это обычно, как в каждый боевой полет, и мало нас волнует.

Облака поднимаются выше. Забираемся выше и мы. Где-то над серединой Балтийского моря высотомер показывает уже 7500 метров. Время от времени задеваем вершины облаков.

Справа впереди в темных окнах облачной мути засверкали огни: юг Швеции. Живут же люди, как в доброе мирное время. А мы уже забыли, как выглядит ночью сверкающий миллионами огней большой город. Глядя теперь на проплывающие внизу большие и малые сплетения уличных огней нейтральной Швеции, снова и снова вспоминаем землю Родины, где темень ночей уже почти год зловеще озаряют всепожирающие пожары.

Вот уже и Норвегия. Я думаю о том, как могли допустить гордые потомки викингов, наследники и соотечественники Фритьофа Нансена, Генриха Ибсена и Эдварда Грига, что их неприступные скалистые берега немецко-фашистские палачи захватили всего лишь за несколько дней. Ведь даже маленькая Эстония несколько месяцев удерживала на своих разбросанных в море островах превосходившие силы врага…

Сквозь большой разрыв в облачном покрове виден огромный пожар. Пламя его, то утихая, то вздымаясь ввысь, высвечивает из темноты опушку леса и отражается багровым пятном на зеркальной глади вдающегося в берег извилистого фиорда.

— Фрицы жгут непокорных, — доносится чей-то голос в наушниках.

— Думаю, что наоборот, — непокорные жгут фрицев, — отвечаю я, желая от всей души, чтобы это было именно так.

Осталась позади и Норвегия. Далеко слева, на берегу Дании, ощупывает небо одинокий прожектор. Прямо по курсу, на темно-серой равнине Северного моря, появились огни.

— По курсу — корабли, — сообщает штурман.

— Обойдем справа, — решает командир.

Уже видны силуэты кораблей. Один… еще один… четвертый, пятый. Целый караван судов идет к берегам Норвегии. На клотиках мачт горят яркие огни. Фашисты. Чувствуют себя как дома.

— Отметьте координаты, курс, количество, — приказывает Асямов.

— Уже отметили, — отвечает Романов.

Погода улучшается. Впереди, далеко-далеко на горизонте начинают поблескивать огни маяков Англии.

Синоптики предсказали нам сильный встречный ветер. По договоренности с англичанами, нам полагалось садиться на рассвете. В соответствии с этим было рассчитано и время вылета. Но встречного ветра нет и мы оказались над шотландским берегом задолго до рассвета.

На аэродроме Тилинг, что под Данди, в тот ранний предутренний час не видно никаких признаков жизни. Немного южнее, вблизи Эдинбургского залива, виден ночной аэродром. То зажигаясь, то потухая, моргает там большой зеленый глаз посадочного прожектора, как-будто приглашая нас к себе.

— Может, попробуем, осторожно предлагаю я Асямову. Тот молча кивает головой и направляет корабль на этот зеленый глаз. Делаем круг, снижаемся и пролетаем низко над посадочной полосой. Она оказывается для нас явно короткой и Сергей дает полный газ моторам. Уходим снова вверх.

— Не получается, — говорит он, и мы начинаем крейсировать взад-вперед вдоль шотландского берега. Время от времени подлетаем к аэродрому под Данди и с нетерпением всматриваемся в него, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, говорящее о приготовлениях к нашему приему. Уже светает и мы с ужасом видим, что аэродром только еще строится! Взлетно-посадочная полоса вроде уже готова, но и на ней и по всему полю стоят и двигаются десятки катков, грейдеров и других дорожно-строительных машин. Становится совсем светло и, наконец-то, на одном конце полосы расстилают посадочное «Т». Не мешкая, заходим на посадку и приземляемся. Знали бы мы тогда, что для Сережи Асямова это — последняя посадка в его жизни…

В старой Англии

Встречающих было значительно больше, чем нужно. Каждый из них считал своим долгом махать нам флажком, руками и кричать что-то, непонятное для нас из-за шума моторов. Разобраться в этом хаосе указаний было просто невозможно и все их старания пропадали даром. Наконец по повязке на рукаве определяем в толпе встречающих дежурного офицера, и, оставляя всех остальных вне внимания, благополучно заруливаем на указанное место.

С удовольствием потягиваемся, сбрасываем с себя тесную сбрую парашютных ремней и сходим на землю. Тесным кольцом нас окружают встречающие и мы, с трудом удерживая улыбку, рассматриваем волосатые коленки и коротенькие клетчатые юбки шотландских офицеров…

Командующий авиацией округа колонель (полковник) Уильямс приглашает нас на чашку кофе. После 30–35 градусного мороза, гулявшего вокруг нас в течение почти десяти часов полета, чашечка горячего кофе пришлась как нельзя к месту. Тем более, что к ней предлагалась рюмочка более крепкого напитка.

Городок летчиков был, как нам казалось, совсем рядом, однако мы ехали довольно долго. Дорога, узенькая до того, что со встречным невозможно разминуться, петляла между крохотными лужками и пашнями как заячий след. Не поняв необходимости таких зигзагов, спросили об этом Уильямса.

— Ничего нельзя сделать… земля принадлежит фермерам. Правительство не может построить дорогу через их владения и поэтому ее провели по межам между полями.

— А как же на фронте? Чтобы вырыть окопы и построить укрепления, необходимо тоже спрашивать разрешения у хозяев земли? — наседал я.

Переводчик, видимо, усмотрел в вопросе явную пропаганду и сделал вид, что не расслышал…

Внешне городок истребителей выглядел неказисто. Постройки барачного типа, покрытые толем, с широкими окнами. Кучи строительного мусора, песок, щебень, опилки. Но порогом картина резко изменялась. Ковры, мягкая мебель, картины на стене, оленьи рога вместо вешалки. В обширной комнате ярко пылает камин и все мы с нескрываемым удовольствием толпимся вблизи этого приятного источника тепла.

Тут же вошел солдат-денщик с подносом, где было все для кофе и сам кофе, а также под кофе…

Колонель наполнил объемистые рюмки и торжественно провозгласил тост в честь Красной Армии — за победу над гитлеровской Германией и традиционное для летчиков «happy landings» («счастливых посадок»).

Вдруг все встали. Встали и мы. В гостиную вошел седой, небольшого роста офицер Королевского воздушного флота, по всей видимости высокого ранга. Подойдя к нам, пожал всем руку.

— Командующий Северным воздушным округом, вицмаршал Эндрюс, — представил его нам переводчик.

— Как долетели? Какова погода? — начал разговор вицмаршал.

Когда Асямов, рассказывая о полете, упомянул о караване вражеских судов, командующий попросил уточнить их координаты и приказал что-то адъютанту. Тот поспешно вышел…

Вскоре нам сообщили, что самолет для нас готов к старту. Быстро допили кофе и, поблагодарив хозяев, вернулись на аэродром все той же «заячьей тропой».

Десятиместный пассажирский самолет «Фламинго» выглядел так же, как и одноименная розовая птица: шасси его были неимоверной высоты. Внутри — все удобно и практично. Пассажир, привязываясь ремнями, одновременно оказывался и снабженным парашютом. Лишь вставая с места, он чувствовал его за спиной.

Мы с Штапенко уселись у иллюминаторов правого борта, зная, что слева море и смотреть нам нечего.

Пробежав совсем немного, наш длинноногий самолет легко взмыл ввысь. Летим низко, метров 400–500 над землей и с любопытством вглядываемся вниз. Видим, что возделан каждый клочек земли. Участки ограждены друг от друга внушительной ширины стенками из камня. Мда-а! «Мой дом — моя крепость». Ясно видны работающие на полях и огородах мужчины. Женщины встречались редко. Здоровенные мужики спокойненько мотыжат землю, растят цветную капусту. «Так вот какая у них война, второй фронт…», — думаю я с горечью.

А у нас? Все, кто в силах держать в руках винтовку, даже золотой фонд страны — седовласые ученые и академики, профессора и инженеры дерутся с оружием в руках с ненавистным врагом. А кормят, поят, куют оружие, лечат раненых и больных — женщины, старики и подростки. Вся наша страна, от мала до велика, охвачена одним неистребимым желанием — разгромить врага, не щадя во имя этого своей жизни.

— Эндель, — прерывает мои мысли Штепенко. — Смотри, как много аэродромов.

Действительно, в пределах видимости все время встречались две-три взлетно-посадочные полосы. Переводчик, заметив наш интерес, самодовольно изрек:

— У нас аэродромов так много, что летчик при любой неисправности моторов сможет дотянуть до одного из них.

Наверное так и есть. Только вскоре нам с болью в сердце пришлось убедиться, что эту возможность не всегда можно использовать…

День стоял яркий, солнечный. Знаменитые по Чарльзу Диккенсу туманы не показывались нигде. В полном разгаре весна. Воздух прозрачен и чист. Весь остров просматривается от края до края. Далеко на западе темнеет Атлантический океан.

Летим над утонувшими в облаках дыма заводами и фабриками промышленных районов южной Англии. Возведенные из красного кирпича строения четко выделяются на фоне то темных, то светлых пятен зелени. Изредка под нами проплывают грузные и мрачные, покрытые многовековой патиной{15}, средневековые замки и крепости, где и сейчас еще гордясь генеалогическими корнями предков, живут лендлорды и пэры Англии. Столетия покрыли эти угрюмые строения не только патиной. Нередко на их башнях, стенах и крышах — мох, цветы, кусты и даже деревья.

На третьем часу полета внизу показались однообразные коробки домов. Широкие улицы. Много зелени, деревьев. — Лондон, — сообщает переводчик.

«Фламинго» крутой спиралью идет к земле. Чуть не задевая крылом за высокие трубы и островерхие крыши, летчик лавка сманеврировав между ними, мягко посадил самолет на крошечный аэродром. Подруливая к зданию аэропорта, читаем на скате высокой крыши: Hendon. Это часть Большого Лондона, окраина — его, находящаяся от центра города в часе езды.

К нам двинулась шеренга автомашин, среди них и наши, советские. Тут же мы оказались в тесном кольце людей, приветствующих нас на чистейшем русском языке. Первым обнял меня Костя Стукалов, теперь уже полковник, с кем мы когда-то вместе учились в 3-й Военной школе летчиков имени К. Е. Ворошилова. После взаимных приветствий среди встречающих возникли «разногласия»: автомобилей оказалось больше, чем нас, а каждый встречавший хотел заполучить пассажира…

Минут через сорок, свернув с магистрали в тенистый бульвар, мы въехали в распахнутые настежь массивные ворота. Миллионайре стрит, дом 13. Советское посольство. Нам объяснили, что этот «несчастный» номер, возможно, единственный не только в Лондоне, но и во всей Англии, ибо никто не желает жить под этим номером, а на домах и в номерах гостиниц цифра «13» заменяется «12а».

В вестибюле посольства нас радушно приветствовали хозяйка дома Агния Александровна Майская и К. В. Новиков — советник посольства.

С этого момента мы оказались «в плену». Как град, посыпались вопросы: как Москва? Удержится ли Ленинград? Как с питанием? Со снабжением? Все работники посольства были озабочены судьбой Родины. С надеждой глядели они на нас, ожидая услышать хоть что-нибудь утешительное. Мы ведь были первыми из Москвы, посетившими посольство после начала войны. Отвечали на все вопросы как умели, как могли.

В столовой собрались все сотрудники посольства и наш обед, похожий на пресс-конференцию, затянулся часа на два.

Устали мы порядком и когда нас отвезли в отель «Кларидж», едва прислонившись к подушке, мгновенно уснули. Как никак, а не опали мы уже полтора суток.

Утром нас принял посол Иван Михайлович Майский. Поздравив с благополучным прилетом и задав несколько вопросов о положении на фронтах, он пригласил нас на торжественное заседание в честь 1 Мая.

— Наши офицеры, да и англичане очень хотели бы ознакомиться с вашим воздушным кораблем. Я думаю — это возможно? — обратился посол к Асямову.

Асямов кивнул головой.

Желающих увидеть наш самолет, оставшийся в Данди, оказалось куда больше, чем мест в предназначенном для этого полета самолете. Многим пришлось отказаться. Кто-то из нас четырех должен был сопровождать улетающих. Асямов вытащил из кармана коробку и, вынув четыре спички, отломал у одной головку.

— Кто вытянет обломанную, тот и полетит, — сказал он и, перемешав их за спиной, зажал между пальцами.

Не повезло самому командиру — обломанная спичка осталась у него. Не смогли мы тогда предугадать, что крылось за этой обломанной спичкой…

— Ладно, полечу сам. Покажу гостям самолет, а заодно распоряжусь, чтобы экипаж готовил корабль в обратный путь.

Асямов ушел к военному атташе полковнику Пугачеву, а мы втроем, — Романов, Штепенко и я, сопровождаемые Костей Стукаловым, покатили на автомашине осматривать Лондон.

Бросался в глаза бешеный темп уличного движения. Громадные автобусы — бассы — на большой скорости ловко лавировали среди потока автомашин, трамваев, троллейбусов. Словно пьяные, качаясь из стороны в сторону, ни на что не обращая внимания, упорно мчались вперед двухэтажные трамваи. На легковых машинах виднелись надутые до круглого сечения или сплющенные в лепешку, матрацояодобные полосатые мешки. В них — газ. Шофер сказал нам, что такого мешка хватит на 50–60 километров езды.

Проезжаем Вестминстерское аббатство, где издавна коронуются английские короли и королевы. На набережной Темзы — здание парламента. Над каменно-кружевными стенами высится Биг-Бен, так же регулярно отбивающий время, как и часы на Спасской башне Кремля. Против собора Святого Павла — колоссальная фигура королевы Виктории. А вот уже и первые следы войны: то справа, то слева лежат в руинах разрушенные фашистскими бомбами здания.

Массированные удары авиации к весне 1942 года прекратились, но следы прошлогодних бомбежек встречались на каждом шагу. Подъезжая к Сити — центру деловой жизни не только Лондона, но всей необъятной Британской империи — в руинах лежали целые кварталы.

— Дороговато обошелся англичанам Мюнхен, — заметил Стукалов, когда мы выбирались из лабиринта обломков гранита и битого кирпича. — Не хватило у Чемберлена ума, когда он запустил этот бумеранг. А бумеранг ведь возвращается обратно…

Со времени последнего опустошительного налета вражеской авиации минул почти год. За это время два субсидируемые правительством треста сумели очистить лишь проезжую часть магистральных улиц.

Проехали Гайдпарк. Тут же рядом Букингемский дворец — резиденция королей. Над дворцом развевается флаг. Стало быть, король Георг VI изволит пребывать дома.

Англичане по сей день живут традициями. Расцвет страны когда-то начался с разведения овец, а посему спикер нижней палаты парламента и сейчас восседает на мешке с шерстью. В Гайдпарке пасутся королевские овцы, и, благодаря этой «высокородной» скотине, там и людям разрешается шагать по лужайкам, лежать на траве — видимо, все то же, что могут делать там королевские овцы…

Возвращаемся, чтобы успеть к обеду. Едем вдоль набережной грязно-бурой Темзы. Множество мостов — и древних, и современных. Есть и парные мосты, почти рядом. Это на случай, если один будет разбит. Проезжаем район фабрик и заводов. Перед каждым из них — многоэтажные стеллажи с тысячами велосипедов — транспортом рабочих. До скуки однообразные жилые дома — казармы. На верандах развешано залатанное белье. На улице носится чумазая детвора.

Отобедав, пошли снова в город. Пешком. Покупать сувениры-подарки родным и близким.

В первом же магазине, куда мы зашли, нам сообщили, что вместе с фунтами и шиллингами нужны еще и талоны на покупки. Талоны нужны буквально на все, будь то одеколон или булавки. Выручил нас местком посольства, выделив некоторую толику талонов. Научили нас также запастись бумагой для упаковки, ибо в магазинах покупки выдавались без обертки. Мы воспользовались газетой «Тайме», издававшейся по-прежнему на 24 страницах. Романов, который знал английский язык, выяснил, что главной темой дня стала животрепещущая проблема: разрешить или нет женщинам-служащим носить на работе брюки? Этично это или неэтично? И как выйти из положения, если нет в продаже чулок?

В парфюмерном магазине купили по флакончику духов. Просили дать нам самых лучших, какие нравятся молодой продавщице. Она улыбнулась, завернула покупку в лист «Таймса» и мы расплатились. Велико же было наше изумление, когда развернув покупку вечером в гостинице, обнаружили, что духи-то наши, советские, «ТЭЖЭ», Москва!

Гибель Сережи Асямова

Вечером весь состав советской колонии собрался на торжественное заседание, посвященное Первому мая. После доклада мы «откомандировали» на трибуну Сашу Штепенко. Под громкие аплодисменты присутствовавших он передал наше приветствие и обещание сделать все от нас зависящее для победы над врагом. После небольшой самодеятельности ужин и танцы.

Нас стало тревожить отсутствие Асямова, который должен был вернуться к вечеру. Забравшись в уголок, мы наблюдали за танцующими, то и дело поглядывая на часы. Вдруг слышу негромкий голос:

— Вас просит к себе товарищ Майский.

Перескакивая через две ступеньки, я устремился на второй этаж, в кабинет посла.

— Товарищ Пусэп, с Асямовым — несчастье…

— Что… что случилось?

— Всю вторую половину дня англичане чего-то не договаривали. У них всегда так… Сперва сообщили, что самолет сделал где-то вынужденную посадку. Несколько часов спустя передали, что произошла авария. И только что, после моих настоятельных требований, сообщили, что самолет взорвался в воздухе и все погибли…

Иван Михайлович умолк и зашагал по кабинету. Пораженный несчастьем, онемел и я.

— Из Москвы получено распоряжение завтра вылетать обратно. Но теперь это невозможно, погиб командир, — сказал Майский после долгой паузы.

— Товарищ посол, я могу полететь один. У нас дублированный экипаж: два командира-летчика, два штурмана, два радиста. Будет труднее, но что ж поделать. Уверяю вас, все будет нормально.

— Хорошо… Пусть будет так, — протянул он мне руку, — значит завтра вечером старт. Перед отлетам прошу зайти ко мне.

… Не стало Сережи Асямова, всегда веселого, жизнерадостного, доброго и милого человека, с кем мы рядом не один год бороздили небо Арктики. В суровые дни начала войны наши экипажи соревновались — кто нанесет больший урон врагу. То его, то мой экипаж слыл лучшим в полку.

Не мог я тогда знать, что нас «спарили» сознательно и умно, учитывая наши характеры и личные качества. Главный маршал авиации Голованов писал об этом печальном случае в своих мемуарах: «Выбор остановился на Сергее Алексадровиче Асямове, которого я хорошо знал по совместной работе в Восточной Сибири.

По характеру Асямов был чкаловского «покроя», безупречно владеющим полетом в любых условиях и не теряющимся в самой сложной обстановке. Три года работали мы вместе на Севере, и я не знал ни одного случая, когда в чем-либо можно было упрекнуть Асямова, разве только в том, что был он весьма напорист в полетах, но никогда эта напористость не была причиной каких-либо происшествий. В последнее время он работал в Полярной авиации. Она ему, как видно, была больше по душе. Вторым пилотом к Асямову мы определили более спокойного по характеру, тоже полярного летчика Пусэпа, а штурманами назначили Штепенко и Романова».

… Я вошел в зал, где на меня настороженно уставилось множество глаз. Видимо, на моем лице можно было прочесть все, что я чувствовал. Подсел к Штепенко и Романову и сообщил им печальную весть. Праздника для нас не стало… Извинившись перед хозяевами и сообщив, что завтра улетаем, мы покинули посольство.

… В эти же часы генерал Голованов докладывал Верховному Главнокомандующему о гибели Асямова. Сталин был этим крайне удручен. Долго молчал. Наконец спросил:

— Что же нам делать теперь? Встреча с Рузвельтом должна обязательно состояться. Вы еще можете что-нибудь предложить?

— Могу, товарищ Сталин. Летчик Пусэп, находящийся сейчас в Англии, является тоже командиром корабля. Он — полярный летчик, привыкший по многу часов подряд летать на Севере без посадки, да и во время войны ему приходилось подолгу бывать в воздухе, поэтому он один приведет самолет домой. Здесь мы пополним экипаж и можно будет отправляться в путь.

— Вот как! А вы в этом уверены?

— Да, уверен, товарищ Сталин!

— Ну, что ж, действуйте!

… Утрам, как было условлено, зашли к послу. Он сообщил нам, что для расследования причин взрыва самолета назначена советско-английская комиссия под председательством адмирала Н. М. Харламова, главы военной миссии СССР в Англии.

— Мне необходимо отправить в Москву дипломатическую почту. Сможете вы это сделать? Имейте в виду, что она не должна попасть ни в чьи посторонние руки.

Мы заверили посла, что доставим все в целости и сохранности. Если же случится непредвиденное — уничтожим ее в первую очередь.

Пожелав нам счастливого пути и попросив передать привет Родине, посол отпустил нас.

Позавтракав и получив запечатанные мешки с почтой, попрощались с работниками посольства и помчались на аэродром Хен-дон. По пути нас задержало происшествие, из-за которого мы чуть не опоздали к вылету в Шотландию. Наша автомашина сбила собаку. Мигом окружила нас орущая и жестикулирующая толпа. Ушло с четверть часа, пока сопровождавшему нас сотруднику посольства удалось уговорить хозяина собаки и прибывших на место происшествия полицейских отложить «суд да дело». По пути шофер-англичанин уведомил нас, что по законам Англии наезд на животное может обойтись виновному дороже, чем на человека, ибо человек должен знать правила уличного движения, а собака — не может этого знать.

Самолет был готов к вылету и ждал нас. Но опять задержка: на аэродром привезли столько различных по объему и весу пакетов, ящиков и свертков, посылаемых от советской колонии сражающимся на фронтах бойцам Красной Армии, что взвесив все это добро, англичане не смогли его разместить! Пришлось подготовить другой, более емкий и грузоподъемный самолет. Мы утешались тем, что для нашего корабля это — мелкий груз.

Обе эти задержки перечеркнули бы срок нашего вылета из Данди, если бы не привычка обеспечивать всегда себя запасом времени. Назначая сроки, я и в этот раз имел «свой» запасной час. А «собачья эпопея» и смена самолета уместились в него как раз.

Когда мы уселись в самолет, нам вежливо, но весьма настойчиво навесили парашюты. На мой вопрос: «Почему этого не сделали сами члены экипажа?» — переводчик сказал:

— Мы не сомневаемся, что все будет в порядке, но нам приказано оберегать вас от любых возможных случайностей.

Через два с половиной часа мы благополучно приземлились на аэродроме Тилинг, где стоял готовый к отлету наш четырехмоторный гигант.

О гибели Асямова экипаж уже знал от коменданта аэродрома. Тот долго пожимал нам руки, выражая искреннее сочувствие, просил быть его гостем, если случится снова прилететь в Англию. Тогда мы еще не знали, что случится это довольно скоро.

Пока загружали корабль, я думал о пустующем теперь месте второго пилота. Дав команду: «По местам!», я, чуть помедлив, добавил:

— Майор Романов — на место второго пилота!

Сергей Романов немедленно взобрался наверх. Я знал, что Асямов тайно, обычно при возвращении с боевых заданий, тренировал своего штурмана в пилотирование самолета, хотя это не поощрялось командованием. Романов, первоклассный навигатор, запросто обращался на «ты» с такими мадоннами Вселенной, как Кассиопея, Венера и Дева, помогавшим ему вести самолет на любую цель; однако он отнюдь не брезговал и радионавигацией и другими способами из штурманского арсенала. То, что он умел к тому же еще я пилотировать самолет, было весьма кстати.

Английские офицеры-летчики, наблюдавшие внизу, удивленно перебрасывались неслышными нам замечаниями, когда за моей спиной деловито устраивался Романов.

Опробовав еще раз уже подогретые моторы, вырулили на старт. Взлетная полоса была коротковата, но если моторы не подведут — оторвемся. Если же… Но об этом лучше не думать.

Пошли на взлет. Пробежав до конца бетона, пришлось потянуть штурвал на себя. Машина оторвалась, но бешено вращающиеся колеса все же чуть-чуть задели верхушки промелькнувших под нами кустов… Уфф-ф! Пронесло.

— Убрать шасси!

Развернувшись сразу на 180°, стали на курс. Домой! Через несколько минут под нами уже вздымались свинцово-серые волны Северного моря.

Время взлета было рассчитано так, чтобы встретить западный берег Норвегии в темноте. Шли с набором высоты. Высота — безопасность и от врага, и от капризов погоды.

Сережа Романов, точно выдерживая и курс, и скорость, усердно шуровал штурвалом и педалями. Когда я хотел было включить автопилот, он уговорил меня разрешить ему «еще немножко». Ну что ж, нравится — пусть ведет.

Время от времени, передавая управление мне, он открывал «фонарь» над головой и ловил в окуляр секстанта звезды. Саша Штепенко крутил ручки и верньеры радиохозяйства, вырывая из хаотического треска эфира нужные ему точки и тире, а то и веселую музыку. Радионавигация была его «коньком».

Отлично! Внизу — облака. Они надежно скрывали нас от ненужных любопытных глаз внизу. В редких просветах уже видны извилистые фиорды Норвегии. Нас окутывают густые сумерки и вскоре все тонет в ночной темноте. Только на севере еще тлеет вечерняя заря. Майские ночи коротки. Забираемся все выше и выше. 6000.. 7000… 8000 метров… Да, холодновато! Минус 48°. Как в Арктике. Возникает знакомое ощущение, будто нет на мне ни мехового комбинезона, ни унтов… одно лишь нижнее белье! Приходится включить электрообогрев.

Внизу резко оборвалась облачность.

— Остров Гогланд, — лаконично сообщил Штепенко. Начинается рассвет и вскоре впереди нас высовывается яркий краешек солнца. Такая погода нам совсем не кстати. С земли нас видно как на ладони. Но выручает ветер, который дует с запада, и путевая скорость — более 450 километров в час. Балтийское море остается позади. Под нами уже Рижский залив. И… к всеобщему удовольствию, затягивается пеленой облаков. Но радость наша коротка — поднимаясь все выше, яркое солнце вскоре рассеивает этот спасательный покров.

— Стрелки! Смотреть во всю! — предупреждаю я пушкарей и пулеметчиков.

— Есть, смотреть во всю, — отвечают те наперебой.

До линии фронта остается совсем немного, километров сто, минут двенадцать — пятнадцать полета.

— Сзади нас нагоняет истребитель, — докладывает густым басом из центральной башни пушкарь Кожин.

«Начинается», — думаю я с досадой и, нажав на штурвал, увеличиваю скорость. Если уж драться, то над своими. Дома и стены помогают.

— Не подпускать, открыть предупредительный огонь! — даю команду.

Тут же корабль охватывает дрожь — значит заработали пулеметы и пушки.

— Вот зар-р-раза, чуть не убил, — возмущается Штепенко, — шуганул мне прямо под пятку.

Я не сразу сообразил, под какую пятку. Позже выяснилось, что снаряд из пушки вражеского истребителя ударил под пятку антенной рамки радиокомпаса. Ну, это беда не так уж и велика. Прибавив еще скорость, проскакиваем через линию фронта. Вздыхаю с облегчением — летим над своими.

Глава 6

Правительственное задание

Вновь Англия

На следующее утро, после возвращения с Британских островов, как только я появился на аэродроме, меня вызвал к себе командир дивизии Лебедев.

— Как самочувствие? Отдохнул?

В уме я начал прикидывать, что же мне предстоит теперь, В большинстве случаев в дни боевой работы заинтересованность в самочувствии летчиков проявляли главным образом врачи.

— Все в самом лучшем виде, товарищ полковник.

— Это хорошо. Теперь подумайте, какой из самолетов вам больше подходит, ваш или тот, на котором вы вернулись и Англии?

— Тут и думать нечего, — поспешил я с ответом. — Конечно мой!

— Пусть будет так. Просмотрите и проверьте все как положено. Особенно внимательно — моторы… Если понадобится, сделайте пару контрольных полетов. Корабль должен быть готов к старту не позднее 4 мая.

Барабаня пальцами по столу, комдив, помолчав, добавил:

— На этот раз вам предстоит гораздо более напряженный и ответственный полет. Куда именно, об этом узнаете позже.

5 мая всех нас: меня, вновь назначенного к нам летчика Володю Обухова и обоих штурманов вызвали к командующему Авиацией дальнего действия (АДД) генерал-лейтенанту Голованову. Александра Евгеньевича Голованова летчики уважали и любили. Отличный летчик, проработавший много лет на линиях гражданской авиации Восточной Сибири и Севера, где условия в те годы были совсем нелегкие, он за несколько месяцев боевой работы сумел показать себя и умным, и вдумчивым организатором, умеющим не только разбираться и справедливо оценивать качества и возможности подчиненных, но и по-отечески заботиться о них.

Действия его в первые самые трудные месяцы вражеского вторжения были достойно оценены и в Ставке. Уже осенью первого года войны А. Е. Голованова назначили командиром 81-й авиадивизии, а по создании АДД — ее командующим, руководившим боевым применением сотен бомбардировщиков…

— Прошу, — коротко бросил адъютант, распахнув двери в кабинет Голованова.

Мы вошли. Внимательно выслушал он наш доклад о полете и те скупые сведения, которые нам сообщил посол о трагической гибели Асямова.

— А вы уверены, что гибель Асямова была случайной? — спросил он, по своему обыкновению медленно расхаживая по кабинету.

— Кто еще, кроме наших офицеров, находился на борту самолета?

— Кроме наших, на том же самолете погибло шестеро английских офицеров.

Генерал опустился в кресло и задумался. Через пару минут он энергично встал. Мы — тоже.

— В ближайшие дни вам предстоит выполнить весьма ответственное задание. Подготовьте корабль возможно тщательнее, — и после небольшой паузы:

— А там, за границей, придется отказаться от чужих самолетов… Если понадобится, передвигайтесь на автомашинах или в поездах.

По пути домой мы по-прежнему пытались определить цели и задачи предстоявшего полета. Было ясно, что летим вновь за рубеж. Об этом говорил запрет летать на чужих самолетах. Но куда? И с кем?

Осмотрев и проверив (в который уже раз!) все, что только поддавалось осмотру и проверке, я на следующий же день доложил командиру дивизии о полной готовности экипажа и корабля к полету.

— Прекрасно! А куда вы собираетесь лететь? — спросил меня, хитро прищурившись, полковник.

— Куда прикажут, туда и полетим!

— Хорошо сказано, — улыбнулся Лебедев. — Тогда я приказываю вам лететь в Соединенные Штаты Америки.

Вот это новость! Вспомнились прогремевшие на весь мир полеты В. П. Чкалова и М. А. Громова в США через Северный полюс в 1937 году. Вспомнились и С.А. Леваневский, и В. К. Коккинаки…

— Пошлите обоих ваших штурманов в штаб АДД, — приказал комдив, — там им выдадут карты, сообщат точный маршрут полета и все необходимые указания.

Утром 9 мая на аэродром прибыла техническая комиссия во главе с главным инженером АДД, генералом инженерной службы Иваном Васильевичем Марковым. Корабль и все его четыре мотора подверглись самому придирчивому и кропотливому осмотру. Почти весь день работали над этим прибывшие инженеры.

Начались дни бесконечного ожидания. Погода была тоже не ахти какая. С запада катились то циклоны, то грозы. Прошла неделя, десять дней. Как выяснилось позже, нашему вылету мешали отнюдь не циклоны и грозы. Причиной была наша тогдашняя союзница — Англия, премьер-министр которой печально-знаменитый Уинстон Черчилль не спешил с договором об открытии второго фронта. Хитрый политик — «последовательный противник коммунизма», — как он не стесняясь себя рекомендовал, был гораздо больше заинтересован в противном: по возможности дольше наблюдать со стороны, как истекают кровью в смертельной схватке народы Советского Союза и гитлеровской Германии, чтобы они, обессиленные, покорно выслушали лотом волю окрепшей их оправившейся от дюнкеркского разгрома империалистической Англии.

…Наконец, настал этот долгожданный день, когда было получено согласие англичан на прием нашего корабля.

19 мая 1942 года. Заправлены бензобаки до пробок, подогреты моторы. Корабль поставлен на бетонную полосу. В этот вечер все было подчинено нашему полету. Мы поехали на ужин. Только успели усесться за столом, как вошел полковник Лебедев:

— Майор, с вами хочет поговорить хозяин.

У меня похолодело под ложечкой! Какой хозяин? Так называли у нас обычно Верховного.

Не успев даже дотронуться до шипящей на сковородке яичницы, помчался обратно на аэродром. Следом поспешили и остальные члены экипажа. Вокруг нашего самолета стоял десяток легковых автомобилей. У входа в самолет занималась экипированием группа людей в гражданском. Выходя из машины, я внимательно всматривался в их лица. Взгляд остановился на Голованове и одевающемся в меховой комбинезон человеке в пенсне. Застегнув молнию, он обернулся к нам. Этого человека знал каждый из нас. Вячеслав Михайлович Молотов — народный комиссар иностранных дел СССР. Меня представили высокому гостю.

— Молодой какой и уже майор, — улыбнулся, протянув мне руку, Молотов. — Выходит, теперь мы все в его подчинении?

— Выходит, что так. Приказывать он умеет и доставит вас точно к месту назначения, — также улыбаясь, ответил генерал Голованов.

Я доложил о готовности к старту.

— Готовы? Ну, что ж, приказывайте, — сказал нарком.

— По места-а-м! — крикнул я немного громче чем следовало. Голованов остановил меня:

— Как самочувствие?

— Коленки немного дрожат, — задержавшись около нас, ввернул Штепенко.

— Ничего, как приступите к делу, пройдет, — усмехнулся генерал и, посерьезнев, вновь повернулся ко мне:

— Главное — не спешите. Делайте и решайте все так же спокойно и основательно, как делали до сих пор.

— Все будет сделано, товарищ генерал-лейтенант.

— Надеюсь. Доброго пути! — и генерал, козырнув, отошел от трапа.

Присоединив к сети внутренней связи шлемофон, услышал голос бортинженера А. Я. Золотарева:

— Все готово, можно запускать.

— Запустить моторы!

Послушно завертелись один за другим винты.

Несколько минут вслушиваемся, страшась услышать в ровном гуле моторов незнакомые интонации. Но нет, все в норме. Термометры и манометры, тахометры и показатели качества смеси — все дружно утверждают, что отклонений нет. Порядок! Опросив экипаж, слышу многократно повторенное:

— Готов… готов… готов…

— Товарищ Кожин, — спрашиваю стрелка центральной башни, — пассажиры на местах?

— Все на местах. Парашюты пристегнуты.

— На взлет!

Плавно двигая вперед одновременно все четыре сектора газа, отпускаю тормоза, и самолет ровно-ровно бежит вдоль левой бровки бетонной полосы. Скользнув взглядом по указателю скорости, вижу, что стрелка его дрожит у цифры 100. «Маловато», — думаю я и даю команду инженеру:

— Дать форсаж!

— Есть, дать форсаж. — Моторы ревут оглушительно. Стрелка спидометра послушно ползет вверх: 110… 120… 135… 150… Хватит! Крутнув на себя колесико управления триммером руля глубины, поднимаю самолет в воздух.

— Убрать шасси!

На приборной доске вспыхивают два красных глазка. Немного спустя, сопровождаемые где-то внизу металлическими щелчками, тухнет сперва один и тут же второй.

— Шасси подняты.

Я это и сам вижу, но порядок есть порядок: об исполнении положено доложить.

Смотрю на время: 18.40. Курс на запад. Моторы поднимают нас все выше и выше. Со всех сторон зажимают серые громады грозовых облаков. Все чаще и чаще вспыхивают молнии, освещая огромную толщу водяных паров изнутри. За штурвал держимся вдвоем. Володя Обухов, летчик опытный и знающий в совершенстве свое дело, без лишних слов и указаний помогает мне управлять нашим нелегким кораблем. То и дело попадая концами крыльев в сверкающие от обилия электричества облака, самолет резко кренится то вправо, то влево. Надо также резко и быстро реагировать на это, а сил одного человека явно недостаточно. Вскоре с нас пот льет ручьями, белье препротивно липнет к телу. Время от времени самолет встряхивает и кидает, словно шлюпку на бурной волне.

— Летчики, — слышим вдруг невозмутимый голос Штепенко, — шут с ним, с курсом. Не бегайте за ним, проходите между этими бисовыми облаками как найдете нужным… Держите только общее направление и не залезайте в них, ну их к бисовой маме…

Мне показалось, что на этот раз обычное спокойствие и ему слегка изменило. Должно быть, и в его памяти сохранился один из не очень веселых ночных полетов, участником которого был, кроме нас двоих, еще человек феноменально спокойный — летчик Володя Зеленский. Да и вряд ли кто-нибудь, участвовавший в ту памятную ночь в налете на глубокий тыл врага, мог его забыть.

Начало было до того обычным и множество раз повторяемым, что не вызывало ни опасений, ни сомнений. Перед нами стеной выросла на светлом горизонте заката темная гряда облаков. Выжимая из двигателей всю их мощность, старались забраться возможно выше. Но самолет был нагружен до последнего предела, и пройти поверху нам на этот раз не удалось. Ну что ж, в облака так в облака. Привыкли мы к ним уже в студеной Арктике, да и теперь, выполняя полеты на бомбежку в глубокий тыл врага, нам было не впервые летать часами, не видя ни земли, ни неба. Полеты, продолжавшиеся 12–15 часов кряду, очень редко проходили при хорошей погоде. Чаще всего наоборот: два, три, — а то и больше часов приходилось пробивать облака то вверх, то вниз. Ни мало не тревожась, врезались мы в них и на этот раз. Уставившись глазами в приборную доску, вместе с Зеленским следили мы за кучей предназначенных для слепого самолетовождения приборов: авиагоризонтов, спидометров, указателей поворота и гирокомпасов, альтиметров и вариометров.

Время от времени то впереди, то чуть сбоку появлялись вспышки света, не иначе, как разрывы стрелявших по нам наугад зениток. Нас это мало тревожило. Пусть себе стреляют наобум, в нас им все равно не попасть. Облака толстенные — прожекторы бессильны. Но вот нас окружила такая световая свистопляска, что сразу всем стало не по себе… Кругом нас загорелись яркими вспышками облака. Когда мы сообразили, что это может быть только молния, было уже поздно что-либо предпринять. Корабль кидало во всех направлениях, показания приборов стали до того обманчивы, что на них нельзя было ориентироваться. Скорость движения скакала от 100 до 400 и больше километров, высота катастрофически убывала, а картушки компасов крутились как бешеные. Даже безотказный друг наш — гироскопический компас — и тот выказывал всячески свое недовольство тагам невежливым поведением самолета и, как пьяный, качался то вправо, то влево.

Мне удавалось побывать и на море. И не только в ясный солнечный день, когда с берега тянет леший бриз. Приходилось травить шкоты и рифить паруса в 8–9-балльный шторм… Но все это не идет ни в какое сравнение с грозовыми шквалами, бушующими на высоте пяти-десяти километров в воздушном океане. Там, в ночном небе, становится действительно страшно, страшно от собственного бессилия перед разбушевавшейся стихией…

Не переставая, вспыхивают огненные всполохи молний. Резкие удары то восходящих, то нисходящих потоков воздуха кидают громадный самолет, вышибая штурвал из рук летчиков. Время от времени терялось ощущение правильного положения в пространстве: идем ли мы еще колесами внизу или, может, наоборот?

— Зеленский, — кричу я в телефон, — помогай, сил не хватает…

— Помогаю, товарищ майор, все время помогаю…

Самолет превратился в гигантский конденсатор. Вращающиеся с огромной скоростью винты образовали светящиеся холодным бледно-фиолетовым светом яркие круги. Со всех выступавших частей самолета и оборудования стекало назад непрекращающейся струей холодное пламя статического электричества. В центре лобовых стекол пилотской кабины возникали светящиеся тараканчики и, вырастая до размера трехкопеечной монеты, молниеносно исчезали в металлической рамке.

— А у нас в полку, — слышится вдруг среди этой адской качки и всплесков огня ровный голос Зеленского, — а у нас был тоже такой случай. Экипаж попал в ночную грозу. Но самолет был менее прочный, чем наш, и не выдержал… Сначала разломило пополам фюзеляж, а затем отвалились крылья и все остальное… Только один радист спасся, сам не знает как, и вернулся недели через две на свой аэродром. От него-то мы все это и узнали.

Слыша монотонное повествование Володи, я вначале захотел послать его ко всем чертям. Но, видимо, то обстоятельство, что Зеленский мог рассказывать о таком в обстановке, когда мы сами находились в отнюдь не лучших условиях, подействовало успокаивающе и на меня, и на всех остальных.

За какие-нибудь полчаса, пока мы боролись за целость самолета в грозовых разрядах, мы потеряли более четырех тысяч метров высоты.

Тут на нас обрушился град и густой снегопад.

— Летчики, — подает голос Штепенко, — меня заносит снегом, так же нельзя работать! — возмущался он. — Делайте что-нибудь, давайте пониже.

— Куда еще ниже, — возмутился я в свою очередь, — посмотри на высотомер.

Снегопад кончился. Теперь по нам хлестали струи дождя, но болтанка значительно утихла, и гроза осталась далеко позади. Только теперь обнаружили, что пот прошиб нас с головы до ног. Куда хуже, чем на беговой дорожке.

… Идя по звездным коридорам среди грозовых туч, мы с Обуховым стараемся держаться как можно дальше от этого сверкающего фейерверка, оставляя огнедышащие облака на почтительном расстоянии. Грозовой фронт оказывается не таким мощным. Уже на высоте 6000 метров светящиеся вершины остаются под нами и наверху светится чистое звездное небо.

Только летчик знает, как спокойно и приятно лететь над облаками, под холодным светом мириад мерцающих звезд! Все, что еще только что приносило столько забот и волнений, утонуло в темной гуще стелющихся далеко внизу водяных паров. Исчезла опасность обледенения, отлично работает связь, штурманы спокойно «ловят» то звезды, то радиосигналы…

Все в масках: дышат кислородом. Стрелок центральной башни Кожин, находящийся ближе других членов экипажа к пассажирам, регулярно, через каждые пятнадцать минут, проверяет состояние их и не дает им уснуть! Спать опасно.

Уточнив курс, включаем автопилот. Теперь остается лишь следить, чтобы автомат где-нибудь не «взбрыкнул». Мы знаем по опыту, что с ним это бывает, хотя и редко, но все же… Сегодняшний полет — это не тот случай, когда можно кому-нибудь в чем-нибудь «взбрыкивать»… У нас с Обуховым появилась возможность немного размяться. Штепенко с Романовым, наоборот, пока мы воевали с грозовыми облаками, делать было нечего. Теперь же надо уточнить все параметры полета и привести в полный порядок и курс, и путевую скорость, и точное место наше в, любой час, в любую минуту до самой посадки.

Гроза продолжала неистовствовать где-то слева, сзади нас. Внизу под нами проплывали разорванные облака.

— Подходим к линии фронта, — сообщает Романов.

Ну что ж, линия так линия. Проходим мы ее в районе реки Ловать. Вдруг облака начинают подсвечиваться снизу. Ага! Заметили. Вернее, услышали. Светлое пятно на облаках двигается туда-сюда. Прожектор!

— Пассажиры интересуются, что это там сверкает, — запрашивает Кожин.

— Разрывы зениток, — лаконично сообщаю я.

— Они спрашивают: есть ли опасность для нас?

— Никакой, — как всегда спешит с ответом Штепенко. — Пока фашисты выпустят десять тысяч снарядов, мы будем уже далеко.

— Почему так много? — не унимается Кожин.

— А потому, что на каждые десять тысяч — одно попадание. Доказано.

Редкие разрывы, сверкающие левее нашего курса и значительно ниже, остаются лозади.

Пассажиры успокоились. То у одного, то у другого из них закрывались глаза. Но всевидящий Кожин был неумолим.

Нелегкое это путешествие для непривычных к таким перелетам работников Наркомата иностранных дел. Температура в центральном отсеке фюзеляжа, где были поставлены весьма примитивные временные сиденья, мало чем отличалась от наружной. А за бортом самолета мороз доходил до сорока градусов.

— Товарищ майор! С одной пассажиркой плохо — она пытается снять маску… — доносится в наушниках тревожный голосКожина.

— Смените маску! Ни в коем случае не позволяйте ее снять…Ничего другого не придумать, кислород — это жизнь.

— Пассажиры хотят знать, где мы сейчас находимся? — снова подает голос Кожин.

— Справа спереди — огни Швеции.

Слева — темнота. Оккупированная Дания. Справа — сверкающие гирлянды электрических огней на улицах городов и местечек шведского побережья. Вскоре они исчезают под покровом низких облаков.

Замечаю, что борттехник Дмитриев что-то слишком часто снимает показания бензиномеров.

— Сколько осталось? — беспокоюсь я.

— Меньше половины.

— Не может быть!

— Расчеты и бензиномеры показывают…

Поручив Обухову наблюдение за автопилотом, спускаюсь с сиденья и вооружаюсь бумагой и карандашом. Не так уж мы долго летим, чтобы израсходовать половину запаса горючего. По расстоянию прошли действительно половину, но запас горючего должен быть еще значительным. Вместе с Золотаревым приступаем к тщательной проверке расчетов Дмитриева. Закончив, мы оба с облегчением вздыхаем. Горючего мы израсходовали хотя и немного больше, чем обычно, но запас остался вполне достаточным, чтобы долететь до места. Ветер дует нам в лоб и значительно снижает скорость. Отсюда и некоторый перерасход горючего.

Звезды понемногу гаснут. Нас нагоняет рассвет. Осматриваю уже хорошо видимые моторы, замечаю за правым крайним темную полоску, тянувшуюся по поверхности крыла.

— Из четвертого бьет масло, — замечает это и Обухов.

Этого еще не хватало!

Посоветовавшись с инженером и штурманами, решаем изменить курс и направиться прямо к ближайшей точке берега. Долететь до места можно было и на трех моторах, но… чем черт не шутит. Рисковать не имеем права. Лучше, когда под тобой вместо холодных волн моря простирается суша.

Слева сзади видны песчаные дюны на датском берегу. Нас это мало интересует. Члены экипажа нет-нет да и посматривают на полоску за четвертым мотором. Мотор пока работает хорошо. Температура воды, давление и температура как входящего, так и выходящего масла не превышает пределов нормы. Но все же…

— Англичане передали, — протягивает мне снизу радист Борис Низовцев расшифрованную радиограмму: «Уклоняетесь от курса на юг тчк Уклоняетесь на юг тчк».

Это знаем мы и без них.

— Передайте, что в создавшихся условиях иначе идти не можем.

Англичане не успокаиваются: систематически бомбят нас поправками на курс и пеленгами.

Впереди в предутренних сумерках мигают огни маяков. Скоро берег. Понемногу, не убавляя мощности моторов, начинаем снижение. Наконец, альтиметр показывает 4000 метров. Порядок! Теперь можно, наконец, снять опротивевшие кислородные маски.

Снизившись еще на пятьсот метров, даю команду Кожину: можно снять маски и пассажирам.

Рассвело окончательно. Внизу дышит, вздымая пологие темные валы, Северное море.

Блестевшая на правом крыле полоса протянулась уже до задней кромки… Узнать бы, откуда она исходит. Но к мотору можно подойти лишь на земле.

Тонкая темная полоска на горизонте ширится.

Земля!

Чувство, появляющееся при приближении к земле, хорошо знакомо морякам и летчикам. Поднялось настроение и у нас. Причин для этого было больше чем достаточно: один мотор не в порядке, бензина не очень много, а на борту правительственная делегация…

За кормой — первые две с половиной тысячи километров.

— Сколько остается бензина? — спрашиваю Дмитриева.

— На час полета.

— Что это он бредит? — подключается голос Золотарева, — По крайней мере на полтора.

— Но ведь последние триста литров нельзя измерить, — смущенно оправдывается Дмитриев.

Я уже совершенно спокойно прислушивался к их перебранке: слева от нас твердая земля, справа — море. Даже в самом худшем случае, если допустить, что все моторы остановятся, не случится ничего страшного. Сядем на первый оказавшийся в поле зрения аэродром, благо, как мы убедились уже в прошлый раз, их тут великое множество.

Положив корабль курсом на север, в сторону аэродрома Тилинг, мы понимаем, что заставляло англичан так трагически-настойчиво требовать смены курса по пути к берегу. Вдали, далеко слева, виднеются дымы большого города. Это Эдинбург, столица Шотландии. Сотни и сотни аэростатов висят на различных высотах как над городом, так и над заливом, над которым идет наш корабль. При нашем приближении они, как бы сами по себе, опускаются вниз, а за нами — вновь поднимаются вверх. А внизу, на обширной блестящей на солнце глади залива Ферт оф-Форт, дымят десятки военных кораблей. Неподвижно застывшие громады крейсеров и линейных кораблей окружены многочисленными миноносцами, сторожевыми кораблями, торпедными катерами. Над каждым из них аэростаты заграждения. Это — «гроза морей, королевский Военно-Морской флот». Нам не полагалось видеть эту мощную армаду!

Главная база военно-морского флота Англии — Скапа Флоу — потеряла свою былую неприступность. Ночь под 14 октября 1939 года, когда фашистская подводная лодка, благополучно минуя многочисленные «неприступные» заграждения, вторглась во внутреннюю акваторию Скала Флоу и, учинив там невиданный в истории «владычицы морей» разгром, благополучно скрылась, англичане будут помнить еще долгие годы. Теперь основные силы военно-морского флота базируются в заливе Ферт оф Форт, огражденные всеми возможными средствами.

— Товарищ майор! Спрашивают, почему мы летим на север? — говорит Кожин.

Я успокаиваю пассажиров: через сорок минут сядем на аэродроме Тилинг.

Эдинбург остается позади. Виден и город Данди, а рядом с ним аэродром. Совершив над ним традиционный круг, иду вниз, и через несколько минут корабль мягко катится по бетонным плитам, — тем самым, от которых мы с таким трудом оторвались двадцать дней назад. На стоянке на этот раз выстроен почетный караул шотландских солдат «Черные стрелы». Снова те же клетчатые юбки и голые волосатые ноги…

Пассажиры сошли на землю. За ними — и мы. Первый этап нашего длинного пути завершен. Приятная все же вещь — земля, особенно тогда, когда поболтаешься десяток часов между ней и небом…

Пока шла торжественная церемония встречи, мы переоблачились в сапоги и шинели. Большинство экипажа оставалось на месте готовить корабль к следующему, самому серьезному этапу — перелету через «большую лужу», как называют океан англичане. Нам же со штурманами пришлось опять ехать в Лондон, чтобы уточнить все детали предстоявшего маршрута.

Подкатила целая вереница автомашин, на которых предстояло перебраться в Данди, где уже с неделю специальный поезд ожидал прибытия правительственной делегации из Москвы.

Теперь, когда все треволнения остались позади, мне страшно захотелось есть. Я вспомнил оставшуюся нетронутой, так аппетитно журчащую на горячей сковородке яичницу… Но здесь, в Англии, время было для еды абсолютно неподходящим: ранний завтрак уже прошел, а до ленча еще далеко. Когда устроились в поезде, меня стало сильно клонить ко сну. Но заснув, можно было остаться и без ленча… И так, и этак — все плохо! Почистился. Побрился. Справившись со своим несложным туалетом, пошел искать спутников. Нашел всех, чинно рассевшихся на мягких креслах в салон-вагоне.

Наконец стрелки часов показали время ленча — одиннадцать часов. Открылась дверь, и пожилой, облаченный в короткие штаны и ливрею с начищенными до блеска пуговицами, не то официант, не то камердинер, с глубоким церемонным поклоном пригласил всех нас покушать.

На второй завтрак — ленч — было подано традиционное английское блюдо: жареный бекон с яйцом. Вкусно!

Моим соседом справа оказался помощник министра иностранных дел Вильсон, довольно прилично владевший русским языком. Во время завтрака он рассказывал нам о достопримечательностях, мимо которых мчался наш поезд.

Вдруг вагон качнуло, и поезд резко снизил ход. За окном засверкала поверхность залива Ферт оф Фарт, через который мы совсем недавно уже пролетали.

Поезд шел теперь по большому мосту, перекинутому через залив не по прямой, как обычно, а с глубоким изгибом в сторону берега.

— Для чего установлено бесчисленное количество свай, усеявших гладь залива, поля, луга и все побережье? — поинтересовался кто-то из членов нашей делегации.

Всмотревшись внимательней, и я увидел тысячи вбитых в землю и торчащих над ней на метр-полтора вертикальных столбов.

— Это — преграда против вражеских самолетов и планеров, которые могут использовать ровные места побережья для приземления. Даже дно залива, через который мы сейчас едем, ровное и твердое, может быть хорошим аэродромом в часы отлива, — охотно объяснил мистер Вильсон.

Наступила пауза, и я решил задать вопрос, который давно вертелся у меня на языке. Уже в прошлый приезд нас поражало несметное количество каменных, солидного размера — метра полтора в ширину и столько же в высоту — оград, возведенных на полях и лугах, на опушках рощ и рощиц, оплетавших, как паутина, буквально всю страну. Теперь, рассказав об этом улыбающемуся мистеру, я спросил:

— Не кажется ли Вам, что слишком много дорогой земли используется совершенно бесполезно?

Мистер Вильсон, продолжая любезно улыбаться, уклонился от ответа.

Позавтракав, все разошлись по своим купе. Я тут же заснул, лишь приклонив голову к подушке.

Разоспался до того, что, услышав чей-то непонятный мне голос, долго не мог сообразить, где я и что кругом происходит. Наконец, придя в себя, увидел того же сверкающего позументами англичанина в ливрее. Однако объяснения его на английском языке я никак не мог уразуметь. Наконец, кое-как до меня дошло: меня приглашали обедать!

Обед был таким же чисто английским, как и завтрак. Супа не было, на второе и рыба, и мясо, а на десерт неизменные (как мы обнаружили после) кофе и сыр. Я, как и многие другие, люблю и то и другое, но… даже обаятельнейшая из женщин, теряет долю своей привлекательности, если на нее смотреть беспрерывно.

В салоне нас караулили фото — и кинорепортеры. Пришлось им позировать то группой, то в одиночку.

Поезд подходил к Лондону. На одной из маленьких станций к нам сел посол Иван Михайлович Майский.

Минут через десять поезд остановился на небольшом полустанке. Нам сообщили: дальше поедем на автомашинах. Шел мелкий, похожий на осенний, дождь. Холодный ветер гулял под крышей перрона. Встречающих было много. Среди них выделялся темными усиками Антони Идеи, министр иностранных дел Англии, знакомый нам по портретам в газетах.

Не мешкая, все расселись по автомобилям и уехали. Только наш, по неизвестным для нас причинам, продолжал стоять на месте. Прошло минут двадцать.

— Слушай, Сергей Михайлович, — обратился наш вечный непоседа Штепенко к Романову, — опроси у шофера, почему мы тут стоим? Ведь все наши уже давно уехали.

Сергей Романов, наш единственный «знаток» английского языка, попытался довести до шофера смысл заданного вопроса. Тог слушал Сергея с величайшим терпением и улыбкой на широком добродушном лице. Когда Романов умолк, шофер начал в свою очередь чем-то вразумлять Романова и всех нас. Из его пространных объяснений я понял только, что ждать нам придется всего лишь «оне момент».

— Какой тут «момент», — начал злиться я, — мы рассиживаем тут уже добрых полчаса.

К нашей машине приблизился чуть ли не вприпрыжку весьма энергичного вида джентльмен. На почти понятном русском языке он начал нас убеждать, что мы действительно отправимся в «оне момент». Но и этот «момент» растянулся еще минут на двадцать. Находиться на чужбине, оторванным от своих, — мало ли что может стрястись… За один момент могут тут сварить такую кашу, что потом за всю жизнь не расхлебать!

Наконец, когда наше терпение подходило к крайнему пределу, этот энергичный джентльмен вновь появился на горизонте. Свалившись на сиденье рядом с шофером, он махнул рукой, и мы сорвались с места. И тут началась езда! Мотор нашего «бьюика» взвыл до самых высоких нот, мы поглощали милю за милей с такой быстротой, что порой, затаив дыханье, ждали: перевернемся на повороте кверху колесами или на этот раз пронесет… Стрелка спидометра, вскочив на цифру 120, так и застыла. А ведь он показывал не километры, а мили! Почти та же скорость, как на самолете. Бешеная гонка продолжалась до самого Миллионайте-стрит, до ворот советского посольства.

День клонился уже к вечеру, но в столовой посольства нас угостили настоящим русским обедом, с борщом вначале и клюквенным киселем на десерт.

Теперь можно было отправляться в гостиницу, на этот раз в «Пикадилли», на улицу, славившуюся в те годы всем чем угодно, кроме человеческой добродетели…

Выспавшись еще в поезде, я с интересом осмотрел отведенные мне апартаменты. Именно апартаменты, а не номер гостиницы. Передняя, гостиная, столовая, кабинет, спальня, еще кабинет-будуар, еще спальня, две ванных с громадными зеркалами на стенах… Белый мрамор, позолоченная мебель, обитая ситцем времени Людовиков… надцатых, на полу толстые ковры. На стенах живопись: охота, лошади, еще раз охота, натюрморт из охотничьих трофеев. И как везде в Англии, громадный, отделанный отполированными плитами мрамора камин и ведро с углем и дровами для растопки. Хорошо, что все это за счет короля…

Ванные заставили вспомнить одно из помещений Екатерины II: куда ни повернись, отовсюду видишь сам себя в зеркалах в первозданном виде…

Кое-что из всех этих «излишеств» было безусловно весьма приятным. После генерального осмотра своих временных владений принять горячую ванну было совсем неплохо, а юркнуть оттуда под прохладные, шуршащие, голландского полотна простыни еще лучше.

Утром раскрыл глаза — непроглядная темнота. Рано? Однако, щелкнув выключателем, обнаружил, что время подходит к восьми часам. Затемнение. Все окна закрыты толстыми занавесками, как и у нас в Москве. Далеко не лишняя предосторожность, если вспомнить виденное еще в прошлый раз в Сити. Правда, теперь на Лондон геринговские молодчики уже не летают, им сейчас не до Англии. Воздушный флот фашистов скован на многотысячекилометровом фронте, от Черного до Баренцова моря, так что наши союзники могли свободно предаваться заботам о шелковых чулках и цветной капусте… Должно быть до них дошло и значение декабрьского разгрома под Москвой, где, несмотря на зиму и мороз, земля под ногами сотен тысяч фашистских вояк так перегрелась, что им пришлось драпать к западу на сотни километров. Операция «Морской лев»{16} лежала под сукном.

Одеваясь, обнаружил, что голенища моих сапог блестят, как зеркало. Неплохо. А вот как попал в спальню небольшой столик, на колесиках, на котором стояло серебряное ведро, заполненное доверху льдом, этого я уразуметь не мог. Запустив туда руку, извлек знакомого вида посудину: «Белая русская столовая водка», — прочитал я на этикетке. Интересно! Зачем это мне! Да еще с раннего утра. Не иначе, как понятия наших хозяев отстали на четверть века, и меня перепутали с царскими белопогонниками «голубых» кровей.

Нашел штурманов (надо отдать справедливость: их жилье было значительно скромнее…), и мы поехали все вместе в министерство королевских воздушных сил. Там нас принял колонель-лейтенант{17} Булстроед.

Угостив нас кофе, он рассказал, что сам он тоже летчик, но несчастный случай — раскаленная частица падающей иллюминационной ракеты попала во время праздника в глаз — заставил перейти на штабную работу. Колонель-лейтенант быстро разрешил все наши вопросы, снабдил необходимыми справочниками и информацией, и к полудню все наши дела были закончены.

Нас попросили еще раз к столу. Там наша беседа скоро склонилась к самому животрепещущему вопросу — открытию второго фронта.

— Почему союзники так долго тянут с организацией наступления через Ламанш?

— Как это, почему тянут? — искренне удивился хозяин. — Ведь наши летчики чуть не ежедневно бомбят промышленные центры Германии!

— Это, разумеется, очень хорошо, но бомбардировка Кельна или Гамбурга с воздуха не отвлекли с Восточного фронта еще ни одной дивизии вермахта. Целый год наша Красная Армия отражает натиск главных сил фашистских головорезов один на один…

Булстроед нахмурился:

— Кроме авиационных налетов, — мы помогаем вам оружием. Только что по всей Англии проходил двухнедельник помощи Советскому Союзу.

Об этой «помощи» мы вскоре узнали любопытные детали. Рабочий класс Англии, действительно желавший сделать все возможное для поддержки титанических усилий советского народа, работал в те дни с максимальной отдачей. Зная, что продукция, изготовленная в течение этих двух недель, предназначается Советскому Союзу, рабочие трудились изо всех сил, значительно подпяли производительность труда и увеличили количество выпускаемых изделий.

Совсем иначе смотрели на это предприниматели. Они использовали энтузиазм рабочих в целях получения дополнительной прибыли. В результате этого Советский Союз получил лишь то, что было изготовлено сверх обычного, основную же продукцию спустили по спекулятивным ценам тем, кто больше платил…

Мы уже собирались распроститься, когда вошла стройная девушка-офицер и передала Булстроеду объемистую книгу.

— В этом атласе имеются карты, схемы и кроки, а также описания всех существующих аэродромов по предстоящему вам маршруту полета, — сообщил через переводчика Булстроед. — Если мистер майор соблаговолит дать свою подпись в том, что обещает при возвращении вернуть нам этот материал, то он может захватить его с собой.

«Мистер майор» «соблаговолил» дать свою подпись и захватил объемистый том под мышку. Просматривая позже сложенные в нем аккуратно карты и схемы, мы нашли в них весьма нужные в пути сведения: расположение аэродромов и радиомаяков, размеры взлетно-посадочных полос, доминирующие направления ветра и многое другое, без чего очень трудно лететь по незнакомым воздушным трассам.

В советском посольстве нас ожидал атташе Военно-Воздушных сил СССР в Англии полковник Стукалов. С напряженным вниманием выслушали мы его рассказ о подробностях катастрофы, унесшей из жизни Асямова. Комиссия, расследуя на месте обстоятельства гибели английского самолета, выяснила, что причиной явилась авария правого мотора. Оборвавшийся шатун пробил картер мотора, в котором мгновенно взорвались пары перегретого масла. Горячие осколки картера и шатуна пробили бензиновый бак… Произошел второй, еще более мощный взрыв. Самолет развалился в воздухе.

К сожалению, ни экипаж, ни пассажиры не удосужились одеть парашюты.

Молча посидели мы в гнетущей тишине некоторое время. Как живой стоял Сергей передо мной: жизнерадостный, веселый, общительный.

Вздохнув, полковник продолжил беседу:

— Завтра вам предстоит перегнать самолет на аэродром Прествик. Мне уже рассказывали, — тут полковник усмехнулся, — как вы взлетели с Тилинга, еле-еле… Прествик — это аэродром, откуда стартуют все самолеты, направляющиеся через океан. Длина полосы там более чем достаточная. Там находится командующий воздушными силами США в Англии полковник Джон Хиллс.

Он имеет указания из Вашингтона снабдить вас необходимой для полета информацией, а также маршрутными картами и всем прочим. По прибытии на аэродром Прествик вам следует его разыскать. Он будет, наверное, полезен.

Приняв указания «к сведению и исполнению», распростились с атташе.

Когда мы высказали свою просьбу — выехать обратно в Шотландию советнику посольства К. В. Новикову, то оказалось, что кто-то успел все предусмотреть и организовать и нас уже ждут на железнодорожной станции.

— Поезд отправляется, — тут Новиков посмотрел на часы, — поезд отправляется через час. Времени осталось только чтобы успеть добраться до вокзала.

Вез нас туда тот же шофер, с кем мы пережили не очень приятное ожидание по прибытии в Лондон — «оне момент». Шофер, должно быть, думал, что мы вообще всегда спешим, и он мчал нас в том же бешеном темпе, как и тогда.

Прибыли к поезду даже раньше, чем следовало. Немного погуляли по перрону и вдруг услышали громкие крики и восклицания, доносившиеся из окон поезда, стоявшего на втором пути. Нас, одетых в советскую военную форму, узнали пассажиры рабочего поезда и устроили нам бурную овацию, продолжавшуюся даже тогда, когда их поезд, набирая ход, отошел от станции.

— Так не будет дела, — решительно сказал Штепенко. — Привлекать к себе внимание не нужно.

Он был прав. Наверняка в Англии есть гитлеровские лазутчики и нам никак не следовало рекламировать свое пребывание здесь.

Подкатил и наш поезд. Заняв место «согласно взятым билетам», обнаружили, что спать нам ночью, к сожалению, негде! Романов пошел объясняться с проводниками, но вернулся ни с чем. В этой стране спальные вагоны подаются только по специальному заказу, а во всех остальных случаях пассажиры дремлют сидя… Это нас мало утешало. Завтра надо перегнать самолет, а тут — всю ночь без сна! Купе наше было четырехместным, нас же трое. Уговорив проводника никого больше к нам не пускать, вышли из положения. На дверях купе появилась табличка: «специального назначения», а мы, разобрав подлокотники, отделявшие сидячие места друг от друга, получили два дивана. Двое спят, один бодрствует. Это еще куда ни шло. Из уважения к моему командирскому положению мне выделили первую очередь. Так вперемежку, то сидя, то лежа, продремали мы в нетопленом вагоне ночь.

Опытный специалист

Данди встретил нас мелким промозглым дождиком. Низкие облака цеплялись за близлежащие макушки гор. Это нас не устраивало. Так можно просидеть тут несколько суток. Войдя в помещение синоптиков, выяснили, что во второй половине дня ожидается улучшение погоды. Корабль был подготовлен, делать нам нечего, и мы воспользовались приглашением коменданта аэродрома — познакомились с тренировочным центром летчиков-истребителей. Львиная доля тренировок, в том числе и летных, проводилась здесь на земле, в специально оборудованных классах. Основными дисциплинами были синоптика, аэронавигация, связь и тренировка в стрельбе. Ряд кабин «Лимка», установленных в просторном помещении, позволял «летать» в довольно схожих с действительностью условиях. Возможности контроля здесь даже шире, чем в настоящем полете, где летчик летает один на один с самолетом. Несмотря на относительную сложность и дороговизну оборудования, такая тренировка обходится во много крат дешевле, чем тренировка в воздухе, не говоря уже об абсолютной безопасности наземных «полетов».

На столе руководителя «полетов», под целлулоидным покрытием — карта северной части Шотландии, на которой жирными черными линиями нанесены маршруты тренировочных полетов. Над ней, по целлулоидному листу, двигаются крошечные самолетики, оставляя за собой ярко-красный след, точно соответствующий маршруту, практически выполняемому летчиком.

Получив задание, тренируемый производит сам все необходимые расчеты и вычисления, садится в кабину и «летит» на его выполнение. Руководитель сидит за столом и, наблюдая за движением самолетиков, дает по мере надобности коррективы и вводные. Весь «полет» проводится вслепую, по приборам. Только стрельбы выполняются в открытую: фотопулеметы смонтированы снаружи кабин, а «цели» — вражеские самолеты — проектируются киноаппаратом на экране.

Пока мы наблюдали за комнатными «полетами», погода заметно улучшилась. Теперь надо было договориться с начальником противовоздушной обороны округа, чтобы нас не сбили вместо вражеского самолета. Уточнив время, высоту и маршрут полета, начальник ПВО приказал проводить нас эскортом истребителей. Ну что ж. Возражать не имела смысла. Пусть себе!

Одновременно с нами к нашему кораблю подкатила автомашина коменданта аэродрома. Он просил нас захватить с собой в полет двух английских штурманов и радиста.

— Плииз! Пожалуйста!

Вслед за нами поднялись в воздух два истребителя типа «Харрикейн». Нагнав, они пристроились к нам вплотную. Один справа, другой — слева. Поверхность Шотландии вдоль и поперек изрезана долинами и ущельями, извивающимися между горными кряжами. Высота гор доходит до километра и даже больше. Облака же застилали землю уже на трехсотметровой высоте. Лететь нам предложили под облаками, так что, лавируя между мчавшимися навстречу склонами, то и дело приходилось делать резкие повороты, чтобы не врезаться в очередную гору. К чести сопровождающих нас истребителей следует отметить, что держались они молодцом: их самолетики словно приклеились к концам громадных крыльев нашего корабля и, несмотря на резкие эволюции, точно сохраняли дистанцию и интервал.

Летели мы словно в трубе. Слева и справа — горы, сверху — плотный слой облаков. Вскоре выскочили на побережье Атлантического океана. Судя по клокочущей пене и направлению движения высоких валов, обрушивающихся на скалистый берег, определили, что дует сильный ветер с запада.

Вот и аэродром. На концах широких бетонных полос белели далеко видимые двузначные цифры.

— Посадка — 31, — передает мне радист Муханов.

Что за черт! Какие 31? Решил садиться как обычно, против ветра. Огибая на низкой высоте аэродром, вышли на посадочную прямую, и… перед нами, на ближнем конце полосы, красуется эта самая цифра — 31! Цифры означали курс посадки в десятках градусов, «31» — это 310 градусов.

Место стоянки нам определили рядом с американскими четырехмоторными бомбардировщиками «Либерейтором» и «Боингом». Тут же невдалеке стоял английский «Галифакс».

Уже с воздуха мы заметили большую толпу народа на ангарной площадке. Как только мы сели и я заглушил моторы, толпа двинулась к нашему кораблю. Через несколько минут мы оказались в тесном кольце жестикулирующих и галдящих людей. Осматривали и ощупывали вся и все: рули поворота и глубины, концы винтов, стволы пулеметов и пушек, даже наши унты и комбинезоны, шлемы и перчатки. Единственное, к чему не отважились прикасаться любознательные руки встречающих нас инженеров, летчиков и механиков, было личное оружие — пистолеты, висящие у каждого на боку. Щелкали языком, кругом стоял гул от бесконечных «вери гуд» и «о'кей». Прошло немало времени, пока дежурным офицерам удалось уговорить любопытных отойти немного подальше и выставить у нашего корабля охрану.

Аэродром Прествик, один из лучших на западном побережье Англии, принадлежал англо-американо-канадской трансатлантической воздушной линии.

Широкие взлетно-посадочные полосы, хорошие мастерские и ангары, равная местность в окрестностях аэродрома, светооборудование и радиомаяки давали возможность принимать и выпускать и пассажирские и военные самолеты в любое время суток.

Пока мы занимались послеполетными делами, прикрепленный к нам переводчик капитан Хадсон успел разрешить все бытовые вопросы, связанные с нашим пребыванием на новом месте. Офицеров разместили в одиночных номерах приаэродромной гостиницы, сержантов и старшин — в просторной общей комнате.

Разобравшись с жильем, вышли в фойе, где нас тотчас снова окружили. Приветственные возгласы вокруг нас раздавались на многих языках мира. Тут были летчики из Америки и Австралии, светловолосые норвежцы, не пожелавшие смириться с квислингами и перелетевшие на своих самолетах через море в Англию. Пыли здесь и темнокожие новозеландцы, летчики из Южной Африки, канадцы, французы.

Самыми горячими словами приветствовал нас летчик-чех, чьи восторженные восклицания не требовали перевода.

— Русский летчик — во-ох! — и он поднимал большие пальцы обеих рук. — Молодец! Скоро Гитлер капут!

На Прествиком аэродроме приземлялись каждый день самолеты, прилетавшие из-за «большой лужи». И каждый раз, когда мальчик-бой объявлял тонким прерывающимся голосом об очередной посадке, вроде «Прибывает самолет из Ньюфаундленда», гулявшие в фойе или сидевшие на высоких круглых сиденьях у стойки бара летчики бросали недопитые бокалы с пивом или виски, выбегали, чтобы посмотреть, как будет садиться прилетевший из-за океана очередной самолет. Тревожась и сочувствуя собрату по оружию, десятки пар глаз провожали садившийся самолет, чтобы затем во весь дух побежать к месту его остановки.

Трудно было остаться безразличным, видя слой льда на передних кромках крыльев, стабилизатора и киля, или отверстия в обшивке, пробитые сорвавшимися с винтов ледяными осколками. Каждый из летчиков по себе знал, чего это стоило экипажу.

В столовой для нас отвели отдельный стол. День-другой нам было нелегко разобраться в карточке-меню. Даже Сергей Романов и тот путал бифштекс с яичницей, но вскоре мы все уже умели отличать блюда от музыки. Привыкли мы и к тому, что при нашем появлении многоязыкие разговоры умолкали и десятки пар глаз провожали нас до места, да и потом, когда мы уже сидели за столом, исподтишка наблюдали за нами.

Наша делегация во главе с В. М. Молотовым вскоре справилась с порученной ему миссией в Лондоне. Наступила пора стартовать на Исландию — последнюю остановку по пути через океан.

Мы самым внимательным образом готовились к этому полету. Все, что можно было, сняли с самолета, стараясь снизить его полетный вес. Находясь за пределами досягаемости фашистских истребителей, сняли бронеплиты, и также большую часть боеприпасов. Это позволило значительно увеличить запас горючего. Для полета через океан снабдили всех нас надувными спасательными поясами. Вездесущие острословы и шутники окрестили их «мисс Мей», ибо в рабочем состоянии их выступающие на груди летчика выпуклости якобы точь-в-точь соответствовали мощному бюсту одноименной кинозвезды Голливуда. Говорили, что сама мисс Мей осталась весьма довольна этой дополнительной рекламой.

Пока экипаж под руководством инженеров готовил корабль и моторы, мы с Обуховым и штурманами направились в штаб трансатлантических перелетов, чтобы познакомиться с организацией полетов на этой нелегкой трассе. Еле заметный среди вековых деревьев тенистого парка, штаб разместился в небольшом двухэтажном домике. Годы покрыли его темные стены толстым слоем пыли, а из больших трещин тянулась к небу ярко-зеленая растительность. Знакомый нам уже колонель-лейтенант Булстроед повел нас на второй этаж. Из широких окон кабинета открывался вид на летное поле, уставленное множеством то стоящих, то двигающихся самолетов. Чуть правее играли в гольф, а еще дальше виднелся покрытый седой пеной бушующий безбрежный океан. Стены помещения были увешаны картами Атлантики с нанесенными на них аэродромами, радиостанциями, маяками и воздушными линиями. Булстроед дал консультацию по всем интересующим нас вопросам.

Поблагодарив, спустились этажом ниже, к диспетчерам. Сразу бросилась в глаза громадная карта Атлантического океана, занимавшая всю стену. На карте — три модели самолетов. Радиопеленгаторные станции нанесены в виде больших, поделенных на 360 градусов, кругов, в центре каждого из них — круглый шарик. Получив по телефону пеленги летящего над океаном самолета, диспетчер брал два шарика в руки и, вытянув их, направлял тянущиеся за шариками цветные нити точно над теми градусами, которые были ему сообщены. Точка пересечения нитей указывала место самолета в момент пеленгирования. Просто и наглядно. В случае отклонения самолета с маршрута диспетчер тут же сообщал об этом по радио экипажу.

Рядом, на другой стане, висела большая черная доска, где мелом регистрировались все прибывшие и улетевшие самолеты, фамилии летчиков, номера самолетов, начало и конец маршрута. Гам мы увидели и себя: «самолет ТБ-7, летчик Пусэп, из Советского Союза, в Исландию».

Над столами вдоль стен склонилось человек десять помощников главного диспетчера, наносивших на карты маршруты самолетов. В середине комнаты — стол главного диспетчера, тоже с картой и шеренгой телефонных аппаратов.

В комнате рядом с диспетчерской помещалось синоптическое бюро. Несколько длинноногих девиц, облаченных в военную форму цвета темной стали, беспрерывно сновали взад-вперед, принося чанные о состоянии погоды. Нас интересовала погода по маршруту на Исландию. На этой, как и на других воздушных линиях, имелся свой «начальник погоды». Подошли к его столу. Но не тут-то было! «Начальник погоды» на Исландию заявил нам, что, во-первых, ему некогда, а во-вторых, он вообще не имеет права давать кому бы то ни было консультации…. Вот тебе раз! Оказывается, его обязанности состоят только в сборе необходимых данных: количество и формы облачности и их высота, давление воздуха, направление и сила ветра, температура воздуха по высотам, осадки и видимость… И только когда все это аккуратно перепечатано и подшито в папку, тогда он с почтительным поклоном передаст псе главному синоптику. И только главный синоптик, основательно ознакомившись с содержанием этой папки, уполномочен давать советы и консультации летчикам и штурманам.

Все это было очень интересно, но время подгоняло нас, и нам пришлось ограничиться лишь поверхностным ознакомлением с этой сложной кухней погоды.

Мы уже собрались уходить, когда вошли два американца. Один высокий и худой, в чине полковника, другой — ростом пониже, кругленький и с румянцем на всю щеку — капитан.

— Полковник Хиллс, — представил нам высокого Булстроед. Младший что-то пробормотал сам. Ага! Это тот самый командующий американскими воздушными силами, о котором говорил нам в Лондоне полковник Стукалов. Малоразговорчивый американский полковник выдал нам комплимент, сказав, что если мы через фронты и оккупированные Гитлером территории добрались до Англии, то дальнейший путь не будет представлять особого труда…

Булстроед напоследок проявил верх любезности, предложив мне занять место за рулем его личной автомашины:

— Пока вы находитесь в Англии, сможете поразвлечься и осмотреть окрестности…

Предложение было больше чем соблазнительное, но… для его реализации не хватало пустяка — времени.

В «вестибюле гостиницы нас ждали гости: инженеры Борисенко и Иванов, присланные послом для оказания нам помощи в подготовке корабля. Это было весьма кстати, ибо ни наш «штатный» переводчик каптен Хадсон, ни Сережа Романов не смогли справиться с переводом множества присущих только авиации технических терминов, без которых невозможно изъясняться с хозяевами.

К вечеру все предполетные работы были выполнены, и я уже собрался доложить об этом наркому, как меня самого попросили к телефону.

— Говорит Стукалов. Англичане советуют хозяину взять с собой и навигатора и радиста.

Ну и ну! Только этого нам не хватало…

— Товарищ полковник! Экипаж наш и так уже дублирован: два штурмана, два радиста. Каждый из них — мастер своего дела. Мы тут буквально лезем из кожи вон, чтобы облегчить вес самолета и за счет этого увеличить запас горючего, а тут… Совершенно незачем нам брать с собой двести килограммов бесполезного балласта!

— А что я скажу хозяину? — спрашивает скучным голосом полковник.

— Передайте наркому, что в способностях ни штурманов, ни радистов я не сомневаюсь. Я уверен в них, как в самом себе. Надо в самой вежливой форме отказаться от предложения англичан.

— Хорошо… — не очень-то уверенно протянул полковник, — попытаюсь…

Когда я сообщил новость экипажу, лица штурманов и радистов помрачнели.

Штепенко, самый экспансивный из всех, тут же вскипел:

— Тогда оставляйте нас всех здесь.

— Но-но! Не пузырись раньше времени. Ведь я же отказался от их услуг.

В тот же вечер, часа через два, когда я собрался ко сну, в двери робко постучали. Мальчик-бой снова позвал меня к телефону. У телефона был сам Молотов:

— Англичане очень настойчиво предлагают нам в помощь своих опытных специалистов для перелета через океан, — звучал в трубке его спокойный голос. — Ваше мнение мне доложили, но, мне кажется, что опытный радист нам пригодится…

Ну что тут окажешь?.. Одного придется взять.

Ложась спать, я представлял себе, как расцветут Штепенко и Романов, и вытянутся физиономии Низовцева и Муханова, когда они утром узнают об этом.

Так оно и получилось. Оба наши радиста повесили носы и с покорным безразличным видом молча ожидали прибытия «опытного специалиста». Тот не заставил себя долго ждать, и вскоре мы имели удовольствие лицезреть его более чем тучную фигуру, сопровождаемую кзптаном Хадсоном. Уже в годах, с красным отечным лицом, в середине которого возвышался такого же цвета нос с фиолетовыми прожилками, «опытный специалист», угадав во мне командира, обогнал Хадсона и, протягивая широченную ладонь, изрек несоразмерным со всей его комплекцией тоненьким голоском:

— Кемпбелл, радиомэн.

— Радист будет сопровождать вас до Вашингтона и обратно, — счел необходимым пояснить переводчик.

Широко улыбаясь, толстяк сказал что-то по-английски.

— Мистер Кемпбелл говорит, что он работает радистом с того самого дня, когда Маркони изобрел радио.

— Мистер Кемлбелл ошибается. Передайте ему, что изобретатель радио отнюдь не Маркони, а русский ученый Александр Степанович Попов, — наставительно сказал Борис Низовцев.

— Попофф? Какой Попофф? Не слышал, нет, не слышал. Радио — это Маркони. Великий Гульельмо Маркони. Да! Об этом знают все радисты мира. Всего мира! — настаивал на своеммистер.

— Никакой не Маркони, а Александр Попов, — не унимался Низовцев. — Уже в 1895 году наш русский ученый доложил свою схему электромагнитной связи Русскому обществу физиков, а ваш Маркони просто слямзил его изобретение…

Переводчик оказался в затруднении.

— Что означает «слямзил»? допытывался он у Низовцева.

Тот улыбнулся:

— Это — украл.

— Как — украл? Кто украл? Не мог он украсть. Маркони никогда не был в России. Он итальянец, а патент он получил у нас, в Англии, — продолжал доказывать свою правоту Кемпбелл.

— Патент ваш Маркони получил только потому, что Александр Попов не считал нужным заботиться в первую очередь о собственном кармане. А ваш Маркони прочитал опубликованный в январе 1896 года доклад Попова и в том же году помчался, зa патентом к вам, — сразил своего оппонента Низовцев.

— Как — помчался? Куда помчался? — не понял англичанин.

— Как куда? К вам помчался, в Англию, он же у вас патент получил, — уже раздражаясь, объяснял Борис.

— Не слышал, нет, не слышал, — улыбался мистер. — А может быть и так, все может быть, — закончил он миролюбиво.

Переводчика отозвали, и спор о приоритете изобретения радио прекратился сам по себе.

Мистер Кемпбелл продолжал улыбаться, но мне было не до смеха. Я размышлял о доброй сотне лишних килограммов, свалившихся так неожиданно нам на шею. Но делать нечего. Было нас двенадцать, пусть будет и тринадцатый. Для меня это число уже не раз становилось счастливым.

Первым проявлением инициативы нового члена экипажа был щелчок по собственному горлу, — жест, понятный мужчинам всего мира… Пошли в бар. Размахивая руками, жестикулируя пальцами и гримасничая, мистер Кемлбелл пытался что-то еще нам объяснить, но до прихода переводчика успеха не имел. Тот объяснил, что супруга мистера Кемпбелла впервые за долгую совместную жизнь расщедрилась и выдала ему на сода-виски целых четыре фунта.

Вокруг нас уже во время дискуссии об изобретателях радио собралась многочисленная компания летчиков из разных стран. Следуя заразительному примеру, поданному Кемпбеллом, все они вскоре вооружились бокалами. Бармен еле поспевал выполнять заказы. Звучали многочисленные тосты: за победу над гитлеровцами, за успехи и здравие Красной Армии и советских летчиков, за дружбу и сотрудничество, и еще за многое другое, доброе и желанное. И так уже цветастые лицо и нос мистера Кемпбелла приобретали все более яркую расцветку. А летчики все прибывали и прибывали… Каждый вновь прибывший считал своим долгом произнести новый тост. Мне не подливали: все уже знали, что командир советского самолета пьет только пиво. Мистер же Кемпбелл пил одну порцию виски за другой. Но чувствовал он себя как рыба во все прибывающей воде…

Кэптен Хадсон принес приглашение на вечер самодеятельности, устраиваемый расположившимися по соседству летчиками истребительного полка.

Посоветовавшись с экипажем, поблагодарили за честь и отправились на присланном за нами автобусе в гости.

Участники самодеятельности блистали, наверное, остроумием, но за довольно «деревянным» переводом кэптена Хадсона многое до нас не доходило. Зал то и дело рукоплескал, хохотал и свистел, мы же лишь (недоуменно переглядывались. Правда, один из номеров, вызвавших в зале буквально бурю восторга, мы поняли. На аэродром налетела вражеская авиация. Пока дежурный докладывал об этом событии по нескольким телефонам в различные высшие инстанции, прося разрешения на открытие огня по вражеским самолетам, те успели высадить десант парашютистов и исчезли с поля зрения… Когда же, наконец, разрешение на стрельбу было получено, оказалось, что к этому времени девушки-военнослужащие из команды аэродромного обслуживания уже переловили и захватили в плен всех вражеских десантников…

По окончании программы командир полка пригласил нас «на чашку чая». Чая, правда, не было, зато имелись в обилии все остальные, более крепкие налитки. В обставленном мягкими диванами, креслами я столиками большом помещении собрались летчики-офицеры разных стран и национальностей, местные — с женами и дочерьми.

Пели песни, танцевали. Вскоре из одного угла, где разместились летчики-канадцы, донеслись звуки мелодичной задушевной песни. Все разрастаясь, она охватила весь зал, заглушив танцевальную музыку. Песни чередовались одна за другой… Начинали то норвежцы, то канадцы, англичане и новозеландцы. Пришлось спеть и нам. Начали со «Стеньки Разина». Сами удивились, что она у нас получилась! Усердно старался и кэптен Хадсон. Но когда мы под конец затянули песню амурских партизан, наш переводчик свел брови и обиженно засопел… Закончив свой небогатый «репертуар», мы с удивлением прослушали его еще раз! Все наши песни повторили… канадцы, правда, без слов! Пели они просто мастерски.

Заканчивая вечер, распорядитель, он же постановщик, режиссер и… священник полка, залез на стол и поднял бокал за советских летчиков, за победу Красной Армии, отражающей натиск общего врага.

Пора уходить. Поручили отблагодарить наших радушных хозяев признанному оратору и златоусту — Саше Штепенко.

Беря пример с распорядителя, Саша также влез на стол.

— От имени присутствующих здесь советских летчиков говорю большое спасибо за гостеприимство и приятно проведенный у вас вечер. Прошу выпить вместе с нами за людей, кто любит свободу, кто любит своих матерей, жен и детей, за всех тех, кто умеет бороться за все это, отстоять его и для себя и для своих близких!

Переводчик перевел. В помещении воцарилась тишина… и тут же взорвалась громкими аплодисментами. И Сашу бережно сняли со стола десять пар рук и долго еще качали.

Казалось, все шло хорошо, ан нет! Отголоски прошедшего в теплой и дружественной атмосфере вечера были более чем странные. На следующее утро наш кэптен Хадсон бродил хмурый и сосредоточенный. То и дело вызывали его к телефону, и это происходило так часто, что дверь его номера все время стояла полуоткрытой. В перерывах между долгими разговорами по телефону кэптен исписал несколько листов бумаги… Оказалось, что обязанности переводчика отнюдь не были главными, и не из-за них он прислушивался к каждому нашему слову. В его обязанности входили непрерывная слежка, донесения и доклады о наших делах и разговорах…

В стране гейзеров

Нам предстояло перелететь через Фарерские острова в Исландию. Расстояние и обилие воды нас не смущали. Смущало другое: аэродром в Рейкьявике имел слишком короткую взлетно-посадочную полосу. Об этом знали и мы сами, знало и наше командование, разрабатывая маршрут полета. Но деваться некуда — наш самолет не мог пролететь без посадки все расстояние от Престиика до берегов США. Как в Москве, так и в Англии нас утешали наличием в Исландии сильных ветров, дующих изодня в день. Они должны помочь и при посадке и при взлете.

Погода была не из лучших, но взлететь можно. Сильный в 6–7 баллов ветер катил с запада высокие пенистые валы и с грохотом разбивал их о прибрежные скалы. С неба крапал дождь. Резкие порывы ветра больно кидали капли в лицо.

Прибывшие из Лондона пассажиры были приятно удивлены метаморфозой, происшедшей в центральном отсеке нашего корабля. Общими усилиями экипажа и работников посольства отсек превратился в настоящий салон, с мягкими сиденьями и даже ковром «на полу.

Стартовали по одной из коротких полос аэродрома. Но сильный ветер помог нам приобрести необходимую для отрыва скорость задолго до конца бетона.

Начало пути на север, к Фарерским островам, прошли вдоль проливов, по возможности стараясь держаться по их середине. Порывистый ветер бросал многотонный воздушный корабль то вверх, то вниз. Не видя конца беспрерывной болтанке, решаем пробиться вверх, за облака. Кстати подвернулось «окно» — просвет в серой сырой мути. Прибавив моторам обороты, полезли вверх. «Окно» оказалось маловатым. Оно кончилось значительно раньше, чем мы рассчитывали, и дальнейший набор высоты проходил вслепую, в облаках. На высоте двух с половиной тысяч метров выскочили наверх, под яркое сияние голубого солнечного неба.

Штурманам — уже который раз — пришлось усердно слушать радиостанции и рассчитывать свои навигационные дела по их точкам-тире, призывая время от времени на помощь само солнце. Но это не впервые.

Через час с небольшим Штепенко доложил:

— Проходим над радиостанцией мыса Рот.

Все! Кончилась твердая земля, дальше на тысячи километров вода и только вода. Еще через полчаса слышу, как препираются штурманы с мистерам Кемобеллом. Сгибаясь в три погибели, наклоняюсь вниз и вяжу: мистер втиснул свое грузное тело в сиденье радиста, сидит улыбаясь, сложив на животе руки. Ни-зовцев и Муханов устроились с кислыми лицами на полу. Саша Штепенко подает Кемпбеллу бланк с текстом радиограммы и борется за ключ передатчика, надеясь, что мистер его поймет и передаст донесение в эфир. Однако канадец улыбается пуще прежнего и засовывает бланк себе в карман! Штепенко не сдастся. Призвав себе на помощь Романова, он пытается и словами и жестами заставить нашего благоприобретенного «специалиста» заняться делом. Напрасный труд. Толстяк, продолжая все так же любезно улыбаться, только разводит руками. Позже выяснилось, что мистер Кемпбелл не брался за ключ из-за боязни, что нас могут засечь фашисты! Это здесь, над Атлантикой! Не очень-то храбрым оказался заморский «специалист».

…Жестикулирующий Штепенко вдруг исчезает в темноте. Выпрямившись, я обнаруживаю, что летим в облаках. Обухов ведет самолет вслепую. Взяв в руки штурвал, начинаю набирать высоту. Моторы ревут вовсю, но облачность все не кончается. Па стеклах кабины появляются кристаллики льда.

Высота растет с каждой минутой. 3000… 3500 метров. Становится холодней.

— Одеть кислородные маски!

4000… 5000… Наконец-то снова выходим к солнцу.

— Штурманы, как курс? — спрашиваю я.

— А что? Курс хороший, — отвечает Штепенко и, как мне кажется, слишком бодрым голосом.

Курс мог быть и в самом деле хорошим, а вот как с местонахождением самолета? Романов то и дело высовывает голову с секстантом наружу и долго крутит его верньеры. Через два часа тридцать минут полета мы должны находиться над архипелагом. Во все глаза всматриваемся в ослепительно сверкающую холмистую равнину облачности.

— Земля слева! — вопит вдруг кто-то из стрелков. И действительно, слева впереди под курсовым углом 40–45 градусов появились в разрывах облаков темные пятна.

— Нема там земли, — басит Штепенко.

Несмотря на его категорическое утверждение, все (и я в том числе) остаются при своем мнении. Я начинаю доворачивать влево. Но вскоре приходится сдаться. Никакая это не земля. Темные пятна — это тень верхних разорванных облаков на сплошном слое нижних… Приходится ложиться на прежний курс. Мы виновато умолкли.

Вскоре штурманы и наши «коренные» радисты ловят соединенными усилиями передачу радиостанции на Скапа-Флоу и берут на него пеленг. Все становится на свои места. Снизу на нас снова напирают облака. Опять ревут на полную мощность все четыре мотора. Золотарев и Дмитриев регулируют качество смеси. Хотя запас горючего у нас порядочный, но чем больше, тем лучше. Время от времени проскакиваем верхушки облачных гор. 5500… 5800… 6000… Кажется, на этот раз хватит. Смежно-белая вата облаков остается ниже нас и больше не пухнет. Все в норме. Нет лишь связи с Рейкьявиком — целью нашего полета. Начинаю настаивать, чтобы мистер Кемпбелл показал, что он может. А мочь он должен многое, так как еще перед вылетом, втаскивая в самолет свой объемистый желтый портфель, он гордо известил нас, что у него там разместилось «радио всего мира».

— Запросить погоду! — даю команду. Время идет и идет… Ответа нет.

— Алло! Радисты! Как с погодой?

— Никак, — отвечает Низовцев, — мистер Кемпбелл сказал, что еще рано погоду запрашивать…

Что это такое? Какой-то там мистер будет вместо командира решать, когда и что нужно делать! Не-ет! Этот номер не пройдет…

— Передайте мистеру Кемпбеллу: немедленно, слышите, — немедленно связаться с Рейкьявиком и запросить погоду, — разозлившись, повторяю приказание.

— Есть! Сейчас передам, — отвечает Низовцев.

Прошло не меньше десяти минут, когда канадец, наконец, связался с радиостанцией аэродрома и передал мне радиограмму:

«Рейкьявик видимость хорошая тчк Облачность восемь баллов высота триста».

Теперь все ясно.

Ясно-то ясно, а вот как садиться при высоте облачности в триста метров, если аэродром окружают вершины гор высотой до тысячи метров? Но сесть нам все равно надо. Что-то надо предпринять, а что — пока не знаю.

Посоветовавшись с Обуховым и штурманами, решаем выйти под облака над океаном. Бензина еще достаточно, дойдем до радиостанции аэродрома, и от нее — вниз, через облака. Затем развернемся над морем и обратно на аэродром.

Верхняя кромка облаков снижается, мы — тоже. Вскоре освободились от масок. Под нами в облаках появляется громадное окно». Снизу виднеются белые гребешки на море. Завалив корабль в крутую спираль, хочу уйти вниз, используя чистое небо. Не получается. Снова врезаемся в облака. Приходится взять курс на юг — подальше от высоких берегов — и терять высоту по прямой. Снова лед на стеклах. Снова полет вслепую.

— Товарищ Молотов интересуется, чем вызваны такие сложные эволюции самолета и к чему должны готовиться пассажиры? — спрашивает Кожин.

— Передайте наркому, что минут через тридцать пассажиры могут сесть за обеденный стол в Рейкьявике. Пробивались под облака над океаном. В горах это значительно сложнее.

Выскочив на высоте четырехсот метров из облаков, сразу же увидели долгожданную землю.

Исландия — страна гейзеров и вулканов. Вершины гор скрываются в облаках, но в чистом полярном воздухе отлично виден южный берег острова. Под нами бушует седой океан. Этот эпитет как нельзя лучше подходит для определения покрытой сплошной пеной бескрайней клокочущей массы воды. Громадные гороподобные валы катились с запада на восток. А поперек их, с севера на юг, идут новые повторные, тоже немалые волны, гребни которых, срываясь и падая, образуют на поверхности океана оплошную серо-белую пелену.

Как потом рассказывали штурманы и радисты, наш «радио всего мира» — Кемпбелл развел тут, когда каждый уже видел берег, совершенно бесполезную деятельность: не снимая руки с ключа, отстукивал что-то, принимал и записывал никому уже не нужные сводки и пеленги, передавая их с торжественной улыбкой чуть ли не ежеминутно штурманам.

На горизонте, под самыми облаками, появляются две черных точки, приближающиеся к нам с огромной скоростью. Это встречают нас истребители союзников.

Разойдясь вправо и влево, они резко разворачиваются на 180 градусов и пристраиваются у самых консолей крыльев нашего гиганта. Это американские истребители «Аэрокобра». Идут они, вопреки общепринятому, очень близко. Лишь несколько метров отделяют их бешено вращающиеся пропеллеры от элеронов нашего корабля. Никакие сигналы не могут их заставить соблюдать безопасную дистанцию. Штепенко машет им рукой, стараясь отогнать истребителей подальше. Американцы, широко улыбаясь, поднимают большие пальцы: «О кей, все отлично!»

Уже виден и город, а рядом с ним полоса бетона, густо уставленная по обеим сторонам самолетами. Как же там садиться?

В этом узеньком коридоре между носами самолетов? До сих пор такого не приходилось нигде встречать. Но, видно, многое еще придется делать в первый раз…

Стараясь уместиться между горой, вершина которой скрылась в облаках, и городом, делаем круг над аэродромом. Истребители, качнув крылом, покидают нас. Невдалеке, на востоке, парят гейзеры. Самый крупный из них «Большой гейзер» не виден, он спрятался в глубине далеко вдающейся в остров долины, и пары его смешались с нависшими над островом облаками.

Благодаря мощному теплому Гольфстриму, одна из ветвей которого — течение Ирмингера, омывает западные и северные берега Исландии, климат острова значительно мягче, чем на тех же широтах в нашей Арктике, где царствует голый камень и безлесная тундра. Здесь, за исключением полей лавы и вулканического пепла, а также громадного ледяного плато в юго-восточной части острова, в долинах и на склонах гор растут березы и ивы, а местами можно встретить даже рябину.

Аэродром, примыкающий вплотную к юго-западной окраине Рейкьявика, построен на тундровой почве. Бетонная полоса длиной около тысячи метров справа и слева заставлена самолетами различных типов и назначений. Захожу на посадку. Мне кажется издали, что размах крыльев нашего корабля больше, чем ширина свободного пространства между стоявшими на бетоне самолетами… Но это только кажется. Правда, почти впритирку, садимся благополучно. Еще 1590 километров осталось позади.

Не успеваем мы еще остановиться, как рядом с нами появляется шустрый «виллис». Стоявший в нем во весь рост офицер выразительно размахивает флажками.

— Сколько весит ваш самолет? — переводит его вопрос Романов.

— Двадцать пять тонн.

Услышав ответ, офицер качает головой, предупреждая, чтобы мы рулили точно по тем плитам полосы, по которым он будет ехать впереди нас.

— Иначе продавите бетон и можете поломать свой самолет, — кричит дежурный.

Двинулись за «виллисом», стараясь ни на йоту не отклониться от его следов. Самолет ползет мимо «аэрокобр», транспортных «дугласов» и «каталин», двухмоторных амфибий, способных производить дальнюю разведку океана и уничтожать глубинными бомбами вражеские подводные лодки.

Хорошая боевая техника, только… она больше стоит на земле, чем занимается делом. И это в те дни, когда гитлеровские подводные пираты наглухо запирали морские пути союзников в северной Атлантике…

Группа американских офицеров приняла под свою опеку пассажиров. Младшие чины молча толпились поодаль. Кругом — только военные. Фото- и кинокорреспонденты, также одетые в военные мундиры, как всегда, снимали нас и спереди и сзади.

Нас попросили на обед. В офицерской столовой столы были уже накрыты, и на обед ушло не больше получаса времени. Отобедав, приступили к подготовке полета через «большую лужу». На самом деле эта «лужа» в том, самом узком месте, где нам предстояло ее пересечь, раскинулась на три тысячи километров.

Инженеры и стрелки вернулись к самолету, а мы — летчики со штурманами отправились к синоптикам. Первые же слова синоптиков испортили нам настроение. Никаких сведений о погоде у них не было, ибо уже сутки в эфире царил «глухор» — непрохождение радиоволн. Никакой связи с Америкой. А когда она наладится, никто не мог предсказать.

Единственное, что могли для нас сделать американские синоптики, это сообщить, когда наладится опять связь через океан.

Вышли на улицу. Было сравнительно тепло. С моря тянул ветер. Через окна облаков временами проглядывало солнце. Штурманы пошли на командный пункт аэродрома выяснить детали навигации предстоящего перелета через океан.

Вечером после ужина нас пригласили в местный клуб, размещенный в такой же «полуцистерне» из гофрированного железа, какими были и жилые помещения. Показывали кино. Любовь, поцелуи, погоня и стрельба, танцы и кутежи, скачки и бешеная езда на автомобилях… Скучно. Я потихоньку выбрался из зала и вернулся IB столовую. И тут было все так же, как и везде: за столиками сидели летчики многих национальностей и, потягивая кто пиво, кто сода-виски, лениво перебрасывались словами. Тоже невесело. Я уже собрался уходить, когда в зал вошла группа американских летчиков. Шумно переговариваясь между собой, все они устроились за одним столом. Наш новый переводчик, черная борода лопатой, по расцветке носа, видимо, тоже не дурак выпить, поспешил к вновь прибывшим, что-то им сказал и, вернувшись ко мне, торжественно сообщил:

— Колонель Арнольд имеет честь пригласить вас на кружку пива.

Я подошел к американцам.

— Колонель Арнольд, — привстал с поклоном средних лет коренастый офицер, одетый в традиционную для летчиков всех стран кожаную куртку.

Принесли пиво. Разговор вертелся вокруг событий войны, о полетах, о погоде. Выяснилось, что полковник Арнольд уже ряд лет летает на трансатлантических авиалиниях. Сейчас он летел из Англии в Гренландию. Узнав, что мы собираемся приземлиться в Ньюфаундленде, полковник вытащил из планшета карту. Переводчик переводил более чем посредственно, путал термины и названия.

— Прошу иметь в виду, что Ньюфаундленд отличается обилием туманных дней. Туман появляется всегда неожиданно, и никто не берется предсказать его появление или время исчезновения. Погода там, как капризная женщина, — улыбнулся американец, обнажая ряды золотых зубов.

— Чем же это обусловлено? — поинтересовался я. Американец заказал еще пива, раскурил трубку и, подумав немного, сказал:

— По всей вероятности, внезапные капризы погоды в этом уголке земного шара происходят из-за близости Гольфстрима и скрещивающегося с ним невдалеке от побережья Ньюфаундленда холодного Лабрадорского течения.

Рассказ полковника наводил на грустные размышления. Что остается предпринять летчикам, перелетевшим океан, если окажется, что беспросветный туман закрыл аэродром посадки? Горючее на исходе, аэродромов поблизости нет… Невеселая ситуация. Я вспомнил аналогичный случай из своей летной практики.

— Что-то похожее мне уже приходилось испытать, — подумал я вслух. — На островах архипелага Франца-Иосифа…

— Вы бывали там? — заинтересовался кто-то из собеседников.

— Дважды. И оба раза — с довольно неприятными происшествиями.

— Расскажите, пожалуйста!

— Первый раз мне пришлось побывать на этих забытых богом островах осенью 1937 года. Участвовал я тогда в экспедиции по поискам пропавшего без вести экипажа и самолета Героя Советского Союза Сигизмунда Леваневского. Как известно, самолет Леваневского был третьим, направившимся ъ то лето через полюс в Соединенные Штаты Америки. Перелетев уже через полюс, он исчез…

Из Москвы мы стартовали в октябре. Время года, как видите, было для вторжения к сердцу Арктики явно слишком поздним. Все это понимали, понимали и мы сами. Но там, в районе полюса недоступности, были наши друзья и товарищи, советские люди…

До Маточкина Шара все шло нормально. Нам осталось перелететь оттуда на остров Рудольфа, самый северный на Земле Франца-Иосифа, где находились аэродром (если так можно назвать единственный ледяной купол), горючее, мастерские, жилье, и главное — люди, работники самой северной полярной станции.

Прогноз погоды был хороший, гребень высокого давления тянулся от западных берегов архипелага Франца-Иосифа по восточной части Баренцева моря почти до материка. Ожидалась безоблачная и морозная погода. Куда еще лучше?

На рассвете 25 октября с берега бухты Канкрина поднялись один за другим три четырехмоторных самолета. Полет протекал лучше некуда. Под яркими лучами солнца слева от нас сверкали ледники и снега Навой Земли, справа темнело еще чистое ото льда Карское море. День был уже короткий, но мы рассчитывали приземлиться до того, как он совсем угаснет. Оставили за собой самую северную точку Новой Земли — мыс Желания. Вскоре на горизонте перед нами зачернели скалистые берега островов архипелага… и тут же стали исчезать, словно таяли в предвечерних сумерках… Внезапно появившийся туман и низкая облачность покрыли их непроницаемой для глаз серой пеленой.

Когда по расчету времени мы находились уже над островами, солнце скрылось за горизонтом и наступили сумерки. Обе расположенные на островах радиостанции сообщили, что купола аэродромов закрыты туманом.

Я закурил и сделал пару глотков из стоявшей передо мной кружки. Наш чернобородый толмач переводил рассказанное.

— И как же вы выпутались? — нетерпеливо спросил Арнольд.

— Просто… Нам повезло. Повезло отчаянным образом. Горючее было на исходе, и нас ожидала или посадка на море, или столкновение со скалами и ледником. Делая «руги над низкими серыми облаками и туманом, заметили в стороне белое пятно. Это мог быть либо снег, либо лед, просматривающийся в разрыве облачности. Выбирать не из чего, и мы поспешили воспользоваться увиденным. Через несколько минут наши корабли один за другим плюхнулись на покрытый глубоким снегам лед. Что находится под ним, земля или океан, нас тогда мало интересовало. Главное — мы успели приземлиться на нечто твердое и устойчивое раньше, чем кончился бензин.

Выходит, что Ньюфаундленд может тоже выкинуть нечто подобное? Ведь и там, на Земле Франца-Иосифа, причиной нашей вынужденной посадки явился совершенно неожиданный каприз погоды.

— И долго вы там сидели? — спросил полковник, выслушав перевод.

— Порядочно, — ответил я неопределенно, — зарылись под снег и жили там, словно медведи.

— А второй раз? — напомнил Арнольд.

— Опять там же, на Земле Франца-Иосифа. Летели мы туда по заданию правительства охранять дрейфовавший в высоких широтах Ледовитого океана экипаж ледокола «Георгий Седов». Коварная погода этого архипелага снова нас подвела: купол на острове Рудольфа покрылся туманом, и нам пришлось опуститься на ледовое плато острова Мак-Клинтока. Соорудив из снеговых кирпичей «иглу», снежную эскимосскую хижину, дождались улучшения погоды и через несколько дней перелетели на базу.

— Это — медали? За что? — поинтересовался сосед, осторожно трогая мои ордена.

— Орден Красной Звезды я получил за охрану дрейфа упомянутого ледокола. Дрейф длился целый год. А орден Красного Знамени — за бомбардировку Берлина.

Помолчали. Покурили. Выпили еще пива. Потом Арнольд, порывшись в своем картодержателе, вытащил еще раз свою полетную карту. Разложил ее на столе и показал пальцем на нанесенный от руки красный кружок южнее озера Медвилл, находящегося на Лабрадорском полуострове.

— Гус-Бей. Аэродром. Хотя он и далеко от Ньюфаундленда, при случае может пригодиться. Правда, сейчас там готова только одна полоса, но длина ее — 5820 футов — вполне достаточна для вашего самолета. Есть там и бензин и масло. Есть также спальные мешки, консервы и горячий кофе. Ну, и виски — тоже, — закончил он улыбаясь.

Допив пиво и поблагодарив доброжелательного американского коллегу за приятную беседу, я поспешил к себе. Разыскал свою карту и, найдя там озеро Медвилл, поставил южнее его кружок. За этим занятием застали меня возвратившиеся из клуба штурманы.

— Что ты там колдуешь? — поинтересовался Романов. — Так, ничего… Изучаю маршрут полета.

— Что его изучать, — усмехнулся Штепенко, — вода и есть вода.

Штурманы начали пересказывать виденную кинокартину.

— А я познакомился с экипажем «Либерейтора», — сказал я, не слушая рассказчика.

— Тоже мне новость! — сдвинул брови Штепенко. — Мы их встретим еще немало.

— Выпил жару кружек пива…

— Это еще куда ни шло, — одобрил Романов.

— … приобрел запасной аэродром, выложил я главный козырь.

— Что ты говоришь? Какой аэродром? — сразу оживились штурманы.

— На Лабрадорском полуострове. Гус-Бей. Пока еще строится…

Штепенко и Романов развернули большую карту и нанесли мое «приобретение» по всем правилам на нее.

— Ты гляди! удивился Штепенко, — тут даже какое-то местечко есть. Так и называется: Гус-Бей!

Радиосвязь хотя и установилась, но погода на той стороне океана, да и по пути, отнюдь не благоприятствовала полету. Наш бородатый переводчик, называвший себя в зависимости от степени опьянения то капитаном, то художником, был на консультациях с синоптиками (весьма оригинален. Выслушав подробные объяснения главного синоптика, длившиеся минут пять, а то и дольше, художник-капитан сводил все к общему знаменателю и расправлялся с выводами главного весьма красноречивой фразой:

— Облака острые и длинные, ветер высокий, туман толстый, вся погода паршивая и лететь не надо. Пойдем пить виски.

Такая «четкая» терминология нас не волновала лишь потому, что сами мы могли прилично разобраться в дебрях многочисленных условных знаков карты погоды, а Сергей Романов мог и по-английски узнать у работников бюро погоды то, чего на карте не хватало.

На третий день нашего пребывания в Исландии наметилось улучшение погоды по нашему маршруту. Приняли решение вылететь в полночь. Но тут наш «остров ветров» перестал выдавать ветер! Полный штиль. Ни малейшего дуновения. Полосатый ветроуказатель провис, да еще и обмотался вокруг столба самым безнадежным образом. «А кольчужка-то коротка оказалась…» Взлетная полоса была при таких условиях явно недостаточна, а вес нашего корабля — безмерно велик. Пришлось тщательно проверить количество горючего. На поверку вышло, что, кроме положенного навигационного запаса и неофициального «запаса летчиков» — полтонны, наши инженеры влили в баки еще и свой, «инженерный запас», целую тонну. Пришлось этот последний запас «на всякий случай», слить обратно в заправщик… Хотя у меня на душе и скребли кошки.

Несмотря на ночное время, было светло как днем. Все-таки 60 градусов северной широты. Белые ночи. Еще светлее, чем у нас в Ленинграде или в Таллине.

Пассажиры, одеваясь в меховые одежды, радовались окончанию вынужденного сидения. Экипаж, готовый занять свои места, молча ждал у трапов. Вокруг нас — толпа провожающих. А ветра все нет да нет… Подозвав дежурного, вместе с ним на «виллисе» объехали взлетную полосу из конца в конец. Правда, длиннее она от этого не стала, а некоторые соображения у меня все же появились. Взлетать надо в сторону океана, ибо там нет за концом полосы препятствий. Другой же конец взлетной упирается в окраину города. Туда взлетать явно не годится. Вернувшись к молча ожидавшим меня экипажу и пассажирам, я все еще надеялся, что этот полосатый мешок, обнимающий свою мачту, все-таки оживет и хоть сдвинется с места. Черта с два! Ветроуказатель прилип к мачте, явно наслаждаясь отдыхом после беспрерывных многодневных трудов…

— По местам! — гаркнул я неожиданно громче, чем следовало. И… стало сразу легче. Последние рукопожатия, пожелания счастливого пути, куча фото-, кино — и прочих корреспондентов, вспышки ламп, и вскоре провожающие отошли в сторону.

Прогрели моторы. Порулили. Дойдя до городского конца полосы, развернулись так, что заднее колесо («дутик») оказалось вне бетона, а основные — на самом краешке начала полосы. Хоть десять метров — да мои…

— Пошли на взлет.

Под ровный рокот моторов самолет лениво трогается с места и начинает разбег. Справа и слева, как солдаты в строю, стоят ряды самолетов. На трети дорожки внимательно смотрю на указатель скорости. Стрелка еле сдвинулась с места.

— Форсаж.

Моторы заревели на максимальной мощности и самолет… резко рванул влево.

Скорость движения самолета еще настолько мала, что руль поворота бездействует. Убираю газ правому мотору. Но убираю больше, чем следовало, и самолет круто разворачивает вправо, а там совсем рядом стоят морские разведчики… Мать честная! Сейчас начнет их считать конец нашего крыла… Рывком прибавив до отказа обороты правой группе моторов, нажимаю сколько было силы на левую педаль руля поворота. Разворот вправо прекращается, но мимо консоли правого крыла в ужасающей близости проносятся носы «каталин». Изо всех сил крутнув влево штурвал, с облегчением вижу, как поднялось правое крыло, а носы «каталин» мелькают уже под крылом. Слава богу! Пронесло… Опасность на сей раз миновала.

Корабль стал слушаться рулей, и скорость дошла почти до необходимой для отрыва от земли. Кончалась полоса. Впереди крутой обрыв к океану…

Потянув штурвал на себя чуть энергичнее, чем обычно, «повесил» корабль в воздухе. Мелькнула темная полоска земли, отделяющая аэродром от обрыва, и… самолет стал медленно «приседать», опускаясь все ближе и ближе к бурунам прибоя… Но за эти секунды корабль успел набрать необходимую скорость, чтобы начать нормальный режим набора высоты. Уф-ф! Вот вам и «остров ветров»…

На провожающих, видевших наш небывалый взлет сзади, некоторые его детали оказали гораздо более сильное впечатление, чем на экипаж самолета и его пассажиров.

Когда, оторвавшись от земли, мы вдруг провалились за обрывом вниз и скрылись с глаз, мало кто из видевших это надеялся, что мы оттуда снова вынырнем.

— Убрать шасси! — даю я бодро команду. Скорость прибавилась еще немного, хотя высота была меньше ста метров. Приходится круто развернуться, чтобы вовремя уйти от мчавшейся нам навстречу большой горы.

Тишина в самолете продолжалась на этот раз значительно дольше обычного. Но все хорошо, что хорошо кончается… А забегая вперед, скажу, что моему удивлению не было границ, когда пассажиры позже хвалили этот взлет, они якобы даже не почувствовали, когда оторвались от земли!

Уточнили курс, включили автопилот. Сегодня он нужен как никогда: расставание с «островом ветров» стоило нам с Обуховым столько нервов и энергии, что чуток отдохнуть просто необходимо.

Через «Большую лужу»

Успокаивающе гудят моторы. Под нами — Атлантика. Впереди, наперерез нашего курса ползет караван судов — десяток транспортов, конвоируемых большой группой военных кораблей.

Мы идем пока на небольшой высоте и ясно видим, как над трубами судов взвиваются белые струи пара: моряки приветствуют нас неслышными за шумом моторов гудками. Палубы транспортов и боевых кораблей заполняются матросами. Моряки приветствуют нас, машут руками… Мы качаем им крыльями: счастливого вам плаванья, друзья!

Караван идет к нам, в Советский Союз. Везет он из США алюминий и автомашины, оборудование и многое другое, необходимое нам в эти трудные дни.

Багрово-красный шар солнца подходит уже к горизонту и начинает спускаться в море. Справа и позади нас светлое ярко-голубое, без единого облачка, чистое небо. Далеко влево, там, куда уже не доходят прямые лучи солнца, оно становится темным, сливаясь с поверхностью океана. Исчезают в сумраке горизонта сахарно-белые вершины Исландских ледников, так напоминающие нам наше советское Заполярье.

Пассажиры устраиваются на отдых. Ведь по времени сейчас очень раннее утро — вылет состоялся ровно в полночь. Сегодня отдохнуть можно: высота полета — не более 3000 метров.

Самолет идет на юго-запад. Солнечный диск совсем тает за горизонтом, но вокруг довольно светло. Арктика. Солнце снова вскоре вынырнет где-то справа от нас и будет провожать корабль до самой посадки, освещая его с кормы.

— Как у вас дела, Эндель Карлович? — подает голос Штепенко.

— Сейчас ничего, а раньше было жаркавато. А у вас как? — в свою очередь спрашиваю я.

— У нас порядок. Час-полтора пролетим по радиомаяку Исландии, последние триста километров дойдем по радиомаяку Ньюфаундленда.

— А середина, «кусочек» в две тысячи с лишним? Это как будем контролировать? — начинаю я раздражаться.

— Что тут думать? Скоро облака накроют океан, но нам останется небо…

— И что же вы увидите на таком светлом небе? Голубые дали?

— Зачем дали? Дали нам ни к чему… Вы взгляните на юг, там кое-что есть.

— Ага, вижу. Серпик луны. Ясно. Действуйте…

В корабле вновь тишина. Пассажиры кто читает, кто дремлет, кто беседует вполголоса. Маски засунуты куда попало — в этом перелете они вряд ли понадобятся. Пушкари и пулеметчики, не боясь встречи с вражескими истребителями, прикорнули на своих постах и дремлют под монотонную песнь моторов.

Покоя не знают только наши механики да еще радисты. Золотарев и Дмитриев колдуют над приборами, подкручивают разные ручки и рукоятки, добиваясь наивыгоднейшего режима работы моторов. Задача у них нелегкая: получить возможно большую мощность при возможно малом расходе горючего.

Потихоньку чертыхаются радисты: мистер Кемпбелл опять не может связаться с Америкой. А связь нужна. Меня волнует состояние погоды на той стороне океана…

Солнце вновь показывает свой краешек из-за горизонта. Гаснут звезды, поблек и еле сейчас различим серпик луны. Пассажиры спят, только Молотов читает при свете маленькой лампочки какие-то бумаги. Устали спорить с нашим «мистером» и тоже заснули Низовцев с Мухановым. Лишь канадец, прижимая к уху наушники, что-то сосредоточенно слушает. Как потом мне доложил Штепенко, он все пытался услышать уже затухшие сигналы исландского радиомаяка. Приобрели мы, однако, сокровище… Меня все сильнее начинает тревожить это уж слишком спокойное времяпрепровождение. Надо знать точно, где мы находимся, какая погода по маршруту и в местах возможных посадок.

— Штурманы, как у вас с навигацией? — задаю я вопрос нарочито спокойно, безразличным тоном.

— С астрономией покончили, не успели удрать от солнца.

— Когда будет Гренландия?

— Через час, — бодро отвечает Штепенко, но мне чудится, что в его голосе нет обычной уверенности.

— Но она останется под облаками, — добавляет Саша чуть спустя.

— А как же вы обойдетесь без Гренландии? Боюсь, проскочим, как пить дать. Как дела со связью?

— Не бойтесь, Гренландию не цроскочим. А связи пока нет. Наши спят, а мистер… мистер тоже дремлет, — сообщает Штепенко, высовывая голову в проход, чтобы видеть радистов. Затем идет к ним. Через несколько минут возвращается. Я, нагнувшись, жду. Между кабиной радистов и штурманской начинают мелькать листки радиограмм. «Порядок, — думаю я про себя, — наконец-то, наладили». Но радуюсь зря. Белые листки — не радиограммы, а переписка между штурманами и Кемпбеллом, в результате которой выясняется, что связи с Америкой по-прежнему нет.

Штепенко снова идет к радистам. Требовательно, коротко говорит:

— Рейкьявик! Радиопеленг!

Связь с Исландией была, и Кемпбелл, широко улыбаясь, кивает головой и быстро стучит ключом. Через несколько минут он с довольной улыбкой передал полученный радиопеленг штурманам. Штепенко доволен: полученный пеленг подтверждает, что мы идем правильно.

А с Америкой связи все нет и нет. Через некоторое время я заглянул в радиорубку. Мистер Кемпбелл, по-видимому, с сиденья так и не вставал. Теперь он выкладывает из своего знаменитого портфеля пачки каких-то таблиц, тетрадок, брошюр. Низовцев и Муханов сидят на полу и, разбирая эти таблицы и брошюры, раскладывают их вокруг себя. Время от времени один из них находит на таблице нечто, стоящее внимания, и тычет в это пальцем, другой начинает крутить верньеры передатчика, а мистер принимается лихорадочно стучать ключом… Потом, когда один из них осторожно вращает регулятор приемника, все трое вслушиваются, прижимая для верности шлемофоны обеими руками

Затем вновь начинают раскладываться таблицы, установка волны и вновь безрезультатно. Дела принимают плохой оборот. Летим без связи через океан, не зная, чем нас встретит берег? Как выйти к месту посадки? А если к тому времени там гроза Туман? Хватит ли бензина? Об этом думать не хочется. Надо было что-то предпринять. И штурманы нашли выход.

— Слушай, Саша, не попробовать ли нам поймать Америку на выпускную антенну? — говорит Романов.

— Это мысль…

Распустив выпускную антенну передатчика на всю длину около 80 метров, — заменили ею рамку радиополукомпаса. Саша начинает «шарить» по диапазону волн радиостанций Канадского побережья. Вскоре в наушниках начинает пищать буква «а». Не веря своим ушам, Штепенко просит послушать Романова.

— Буква «а», точка-тире, — невозмутимо подтверждает Романов.

Это работает нужный нам радиомаяк: мы уже зацепились за другой берег «лужи». Курс по-прежнему правильный.

Через четыре часа после взлета штурманы уверенно заявляют, что проходим Гренландию. Земли не видно — спряталась от нас за толстым слоем облаков.

А все-таки где мы будет садиться? Связи с берегом у Кемпбелла все еще нет. Истекает пятый час полета… Молчание прерывает Штепенко:

— Командир, доверните на 30 градусов вправо.

— Это еще зачем?

— Будем входить в зону радиомаяка.

— И долго мы будем в нее входить?

— Недолго, — успокаивает меня штурман, — минут двадцать. Ничего себе! За двадцать минут моторы сожгут уйму горючего.

— Доложите остаток горючего, — даю команду Дмитриеву. Через несколько минут мне протягивают записку. Бензина осталось еще немногим более 2000 литров. М-да-а! Это на три часа полета. А сколько мы еще будем в воздухе?

— Эндель Карлович, — слышу голос штурмана, — прежний курс.

Смотрю на часы: прошло десять минут. Удивляюсь:

— В зону вошли?

— Нет еще… — неопределенно тянет Саша, — войдем… Как с горючим?

— Часа на два, — отвечаю я.

Штепенко хочет еще что-то сказать, но в разговор вмешиваются радисты: связь с Америкой установлена. Наконец-то! Сводка погоды из Ньюфаундленда не радует: «Аэродром Гандер закрыт туманом тчк Севернее безоблачно тчк Видимость пять километров тчк Ветер умеренный вест тчк».

Оторвавшись от радиограммы, вижу впереди темную полосу.

— Облака кончаются, — осторожно сообщаю всем, еще сам не веря, что впереди нас виден берег материка.

— Земля! Впереди — земля, — рокочет густым басом лейтенант Гончаров, чье рабочее место находится впереди всех в носовой пулеметной башне.

Облачный покров обрывается вместе с морем, за ним раскинулся ряд не то льдин, не то мелких островков, а дальше — материк, Америка. Теперь остается уточнить свое местонахождение, прикинуть расстояние до аэродромов и соответственно этому исправить курс полета. Решаем лететь в Гус-Бей.

Борис Низовцев подает наверх радиограмму «Аэродром Гандер не принимает тчк Туман тчк Гус-Бей ясно видимость 5 километров тчк». Это мы уже знаем, но чем чаще идут радиограммы, пусть даже повторяющие сведения предыдущих, тем увереннее чувствует себя командир, кому жизненно важно знать все, что ожидает его впереди…

Нам везет, здорово везет, хотя… мне кажется, что люди нашего экипажа сами крепко, буквально за волосы, вытаскивают это везение.

Спускаемся ниже, чтобы лучше видеть землю, да и дышать там полегче. В самолете теплеет, и пассажиры начинают сбрасывать с себя унты и вылезают из меховых комбинезонов. Ловим позывные, а затем и зону радиомаяка на аэродроме Гус-Бей. Этот аэродром для нас теперь единственно возможное место посадки. Ньюфаундленд окончательно накрылся туманом. Внизу до боли знакомый ландшафт Заполярья: слегка холмистая тундра, с редкими кустарниками и кое-где притулившимся низкорослым ельничком. Множество больших и малых озер, рек, речушек. Уже вовсю светило солнце, но над реками и озерами стелется густой туман.

Штурманы прилипли к радиокомпасам. Мы с Обуховым пытаемся визуально «зацепиться» хоть к какому-нибудь мало-мальски характерному ориентиру на земле.

— Что-то непонятно, где это мы летим? Местность какая-то незнакомая, — говорю я ни к кому собственно не обращаясь.

— И я ее в первый раз вижу, — невинным голосом подтрунивает штурман.

— Что значит в первый раз? — вспыхиваю я. — Как курс?

— Все правильно. И курс правильный, только пятна тумана так искажают вид местности, что я и сам бы усомнился, если бы не был уверен в его правильности. Я думал бы так же, как и ты…

— Откуда ты можешь знать, о чем я думаю?

— Это угадать нетрудно. Ты думаешь о том, что внизу ничего не разобрать, местность незнакомая, а штурманы заблудились и вместо аэродрома придется плюхаться на брюхо неизвестно где в тундре…

— Ишь, ясновидец-хиромант какой! Ну, положим, что почти так.

— А ты не думай…

— И не собираюсь, — перебиваю я Сашу. — Аэродром уже вижу…

Впереди по курсу показалась просека, вырубленная в ельнике в виде громадного почти равнобедренного треугольника. Основанием его служила длинная черная полоса, а внутри треугольника желтели свежесрубленные деревянные постройки.

— Приготовиться к посадке, выпустить шасси!

Борттехники улыбаются. Им почти ничего не видно. Раз дана команда выпускать колеса, стало быть впереди твердая земля, а не тундровые топи…

Определив направление ветра по дыму, круто иду на посадку. Крутиться некогда, с дальнего конца полосы уже наползает туман! Планирую против ветра. Еще издали видно, что полоса тут значительно уже, чем в Рейкьявике или Прествике. Выдерживаю корабль над асфальтом, вижу, как рядом с консолью мелькают вершины малорослых елей. Сели благополучно, но уже в конце пробега нас мгновенно окутывает густой туман. Меня он уже не тревожит. «Большая лужа» осталась позади, под нами твердый асфальт. Надавив на тормоза, останавливаю корабль.

— Сзади «виллис», и с него кто-то машет флажком, — сообщает Обухов.

Самолет тяжело разворачивается, и мы, осторожно, чтобы не сойти с полосы, катимся за «виллисом». В указанном месте останавливаемся. Я глушу моторы. Даю разрешение на выход.

Вокруг нас — непроглядный туман. Метрах в двадцати угадывается опушка ельника. К самолету подходят люди. Опускаюсь и я вниз и… не верю ушам своим: встречающие нас говорят на русском языке! Куда это мы попали? Вдруг это наша советская Арктика? Но все быстро выясняется. Мы в Гус-Бее.

Люди вокруг нас, рабочие, строящие аэродром, прибыли сюда с Аляски. Это потомки тех русских, что поселились на Аляске в середине XIX столетия, когда Аляска еще принадлежала России. После продажи в 1867 году этой земли Америке тысячи русских остались здесь. Далеко не каждый смог вернуться на Родину со своей семьей. Для этого нужны были деньги и немалые…

Аэродром еще строится. Готова лишь одна полоса, та, на которую мы только что приземлились. Длина ее — 5800 футов — обеспечивает прием и отправку самолетов всех; типов. Еще две дорожки, замыкавшие треугольник, хотя и находятся в стадии стройки, но приземлиться можно при нужде и на них. Работа по строительству идет полным ходом. Десятки различных машин и сотни рабочих заняты дни и ночи. Возводятся ангары, строятся дома и мастерские. Уже функционируют метеостанция и два жилых дома.

Интенсивные воздушные перевозки между США и Англией заставили союзников спешно расширять сеть аэродромов на обоих берегах океана. Аэродром Гандер на острове Ньюфаундленд (как мы убедились на себе) был неспособен обеспечить безопасность и регулярность рейсов самолетов между Европой и Америкой.

Офицеры местного гарнизона ничего не знали об этом полете и были буквально ошеломлены, узнав, что на нашем самолете прилетел нарком иностранных дел Советского Союза «мистер Молотофф». Начальник гарнизона распорядился снабдить нас горючим, смазочным и всем необходимым для дальнейшего полета.

Золотарев и Дмитриев приступили к зарядке самолета. Летчиков и штурманов вместе с пассажирами пригласили перекусить. От той роскоши, которая окружала нас в Англии, здесь не было и следа. Складные столы и скамейки. Металлические кружки и тарелки. Вместо полотенец — рулон вафельной бумаги. Блюд много. Но… кроме сливочного масла и сыра, все приготовлено из консервированных продуктов: мясо, рыба, молочный и яичный порошок, сушеный картофель, консервированные фрукты. И, конечно, обилие сода-виски.

Руководители гарнизона, узнав о наших намерениях лететь дальше, как только выясним состояние погоды по маршруту, уговаривали Молотова сделать здесь остановку и отдохнуть после утомительного перелета.

— Когда победим фашистов, тогда и отдохнем, — улыбнулся нарком.

К концу завтрака завязалась оживленная беседа. Даже не беседа, а «утро» вопросов и ответов. Интересовало американцев многое: сумеет ли Красная Армия остановить фашистов до кавказских нефтепромыслов? Как разрешаются вопросы продовольствия, когда враг захватил Украину? Кто такие партизаны?..

Одновременно шла непрерывная охота за сувенирами. Форменные пуговицы, зажигалки, спички и спичечные коробки, различные мелочи одежды — все обменивалось и дарилось. Мы буквально онемели от неожиданности, когда сидящий напротив офицер изъявил желание получить на память мой орден Красной Звезды! знаю, как я вышел бы из этого неловкого положения, если б меня вызволил Молотов.

— О-о! Это у нас просто, — сказал нарком, и глаза его искрились от смеха. — Если вы соблаговолите принять личное участие в воздушных боях против гитлеровцев на нашем фронте, уверяю вас, что вы сможете приобрести таких звезд даже несколько штук.

Пока мы перекусывали», Штепенко и Романов успели ознакомиться с перспективами погоды: до самого Вашингтона ясно и солнечно. Здесь, в Гус-Бее, туман может рассеяться примерно через час.

Честно говоря отличный прогноз погоды, может быть, впервые в жизни, меня не радовал. Устал я основательно и втайне надеялся, что мы здесь задержимся…

Старший синоптик аэродрома подтвердил прогноз, добавив, что благоприятные условия погоды удержатся лишь в течение 10–12 часов. Нет, надо лететь немедленно, как только разойдется туман. Синоптик укоризненно покачал головой:

— До сегодняшнего дня еще никто из прилетавших из-за океана так не торопился…

Ну что ж! Пусть мы будем первыми. Попросив передать время старта высоту полета и маршрут соответствующим диспетчерским пунктам на аэродромы по пути следования, мы направились к стоявшему уже наготове кораблю. Пассажиры были на месте. Подъехали и другие члены экипажа, успевшие наскоро перекусить.

Туман быстро редеет. Через его тонкую пелену уже проглядывает солнце. Все в норме. «Вери гуд, сир!» — как любит говорить Золотарев.

Взлетели — лучше некуда. Помог свежий ветерок, дувший нам прямо навстречу. Уже через несколько минут под нами расстилается безбрежная, как и океан, тундра. Хилые группы елей, лужи, озера, топи.

На заданной нам американцами высоте дует сильный встречный ветер Курс наш лежит на юго-запад, и с каждой минутой корабль приближается к теплым краям. Вскоре расстилающаяся под нами тундра уступает место темно-зеленым лесным массивам, так похожим на тайгу моей Сибири.

Летим вдоль широкой и полноводной реки. Канада. Глухие и необитаемые места. Холмы и горы, густо заросшие лесом. Там и сям небольшие озера и реки, и нет никаких признаков присутствия человека. Над океаном летчик никогда не чувствует себя уютно, зная, что вынужденная посадка может стать последней в его биографии. Не очень весело и над бесконечными лесами Канады. За два с половиною часа полета мы не увидели ни одного клочка земли, годного для посадки. Все наше благополучие зависит от моторов.

Слева далеко впереди заблестели воды залива Святого Лаврентия. Стала видна и жизнь: разбросанные далеко друг от друга поселки, на мысу, вдающемся далеко в море, крошечный городов, железная дорога и даже маленький аэродром.

Солнце греет через стекла пилотской кабины уже по-летнему горячо. Снимаю меховую тужурку, смотрю, что и Золотарев с Дмитриевым орудуют у своих пультов в одних гимнастерках,

Сзади со стороны пассажирского «салона» доносятся запахи духов и одеколона! Пассажиры готовятся к встрече со столицей США.

— Эндель Карлович, — обращается ко мне Золотарев, нельзя ли немного повыше, греются моторы.

Еще новость! Поднимаемся выше.

Справа от нас все тот же берег залива. Внизу дымят трубы пароходов. Чем дальше мы летим, тем их больше. Наконец, оставляем за собой залив Святого Лаврентия, продолжаем полет над многоводной рекой. Она носит то же имя, что и залив. Несмотря на порядочную высоту, самолет начинает кидать во все стороны. Болтанка страшная, даже для нас, экипажа самолета, привыкшего к подобным вещам. Представляю, каково самочувствие пассажиров. Да еще в жару. Они поснимали не только меховые комбинезоны и пальто, но и пиджаки и тужурки. Все сидят в рубашках, расстегнув воротники…

Особенно сильно треплет нас над вершинами гор.

— Летчики, вы бы сторонкой обходили эти чертовы вершины, — просит Штепенко.

— А как же курс? — спрашиваю я.

— Держите вдоль реки. Лишь бы не болтало.

Вскоре должен быть Монреаль. С его приближением развил энергичную деятельность мистер Кемпбелл. Расстегнув свой морского покроя китель, в мягкой фетровой шляпе, он левой рукой прижимал к уху наушники, правой стучал по ключу и крутил рукоятки приемника. Но дело не шло! Как всегда, когда нужно, у него не было связи. Как позже выяснилось, все его неудачи происходили потому, что он работал шифром военного времени, в то время как американские радисты по-прежнему пользовались старым международным кодом.

Кое-как мистер Кемпбелл связывается, наконец, с Монреалем, оде находится Главное управление воздушных сообщений Канады. Мне подают радиограмму: «Предлагаем сесть на аэродроме Монреаль тчк Будет дана подробная информация погоды тчк Вместе взлетит и будет вас сопровождать до Вашингтона самолет «Боинг-17» тчк».

— Штурманы, что вы об этом думаете? Сколько осталось лететь до Вашингтона?

Романов и Штапенко единодушно протестуют.

— До Вашингтона осталось лететь три часа. Наше мнение — не садиться.

Борттехники также цротив посадки. Решаем лететь дальше, до Вашингтона.

В наушниках слышу тихий смешок, не то Штепенко, не то Романова.

— Что вы там хихикаете?

— Так, ничего… У мистера Кемпбелла доллары кончились, вот он и хотел сесть в Монреале. Ведь там у него жена и семья…

Вот оно что!

— Ладно, пишите ответ:

«Садиться в Монреале считаю нецелесообразным тчк Над аэродромом будем 17.15 высота 9000 футов тчк Вышлите сопровождающий «Боинг» в воздух тчк».

Над аэродромом проходим точно в назначенное время и на обещанной высоте. Сверху видно, как по бетонной полосе разбегается серебристый четырехмоторный бомбардировщик «Летающая крепость». Наши стрелки из подшассийных и кормовой башен еще некоторое время видят его. Но вскоре нам приходится войти в облака, и наш провожатый исчезает, и больше никто его не видит. Особой нужды в нам у нас нет, поэтому мы не очень огорчаемся.

В воздухе появляется сизая дымка, и видимость становится хуже. Самолет пересекает границу между Канадой и Соединенными Штатами. Внизу все такая же густо заросшая лесом дикая природа, как и раньше. За ориентировку я не опасаюсь, густая сеть радионавигационных средств помогает Штепенко и Романову точно выдержать маршрут полета.

Погода начинает портиться. Прогноз не оправдывается. Вместо ясного неба над нами уже висят сплошные облака и, опускаясь все ниже и ниже, принуждают снижаться и нас. Температура наружного воздуха растет. На термометре уже 30 градусов тепла. На плоскостях, за моторами, появились ручейки перегретого масла.

Облака прижимают нас совсем близко к земле. Летим на высоте двухсот метров. Это — по прибору. Учитывая рельеф местности, высота еще меньше. Обухову, сидящему за моей спиной, временами кажется, что корабль вот-вот врежется в очередной холм.

До цели остается не больше трехсот километров. Внизу то ч дело мелькают автомагистрали, железные дороги. Разобраться в их паутине невозможно. Штурманы перешли на радиомаяки.

Облачность немного приподнялась. Но жара все усиливается. Внутри корабля — 35 градусов тепла!

— Товарищ командир! Сожжем моторы! — волнуется Золотарев.

А что делать? Подняться за облака? Нельзя. Надо видеть землю, чтобы выйти точно на аэродром.

Вот под нами проносятся высокие дома и тесные ущелья улиц. Чуть слева опять большой залив. Доки. Причалы.

— Товарищ командир, — истошно вопит стрелок кормовой башни Белоусов, — слева бьют зенитки!

Забыл стрелок, что мы за много тысяч миль от войны. Это электросварка… По кораблю прокатывается хохот.

Внизу, как на киноленте, проносятся забитые автомобилями улицы. Мы даже видим обращенные к нам лица людей.

— Под нами Балтимора, — докладывает штурман.

— Выключаю третий мотор, — сообщает Золотарев, — вода кипит, прогорели свечи…

До Вашингтона еще миль сорок…

— Идем в зоне маяка Вашингтона, — ободряет штурман. Остается совсем немного… Инженер сбавляет обороты еще одному мотору. Я внимательно присматриваюсь к местности: вдруг придется идти на вынужденную…

Впереди блеснула широкая свинцово-серая лента. Это река Потомак. Виден Вашингтон! Курс наш — прямо на аэродром. Минутное колебание: на какой аэродром садиться? Они расположены друг против друга по обоим берегам реки. Вижу, что на левом берегу дорожка подлинней. Туда!

Идем низко над окраиной города. Слева от нас высокий обелиск, памятник президенту Георгу Вашингтону. Краем глаза замечаю еще один аэродром. Ну и шут с ним! Подтягивая на моторах, не заметил, что скорость чуть больше, чем следует… Скоро уже начало полосы. Резко убираю моторы и сажусь. Все! Катимся по ровным плитам широкой полосы. Вижу, что как-то уж слишком быстро несутся навстречу знаки, обозначающие конец бетона. Сильнее жму на тормоза.

Остановились вовремя. Делаю разворот в обратную сторону.

Часы показывают: летели восемь часов. Много! За это же время мы, перелетев океан, оставили за собой почти три тысячи километров. А теперь — только две.

— Открыть все люки и фонари. Быстро!

Мы с Обуховым также скидываем свои фонари, но воздух Вашингтона не несет прохлады.

У ангаров толпится множество людей, стоит десятка два автомашин.

— Стащить лестницы, выпустить пассажиров, выходить самим на землю.

Спускаюсь вниз. Бог ты мой! Наш корабль похож на пончик в масле! Отовсюду капает масло. Крылья лоснятся от него и сверху и снизу. Досталось ему, но выдержал, выдержал корабль наш даже эту непривычную для нас жару.

Наркома встречают государственный секретарь США Кордэлл Хэлл и полномочный посол СССР в США Максим Максимович Литвинов. Усевшись в автомобили вместе с другими пассажирами, они тут же уехали. Мы оказались в тесном кольце гомонящих встречающих. Нам что-то говорят, жмут руки, обнимают, хлопают нас по плечам. Людей становится больше. Подходят, обхлопав нас по плечам, отходят, их заменяют другие… И так без конца. Никто из встречающих не понимает по-русски, мы — по-английски. Тянутся руки с блокнотами, ручками. Нужны автографы.

Мы в своих суконных гимнастерках буквально задыхаемся от жары и духоты. Устали донельзя. Ведь вылетели мы из Исландии в полночь с 28 на 29 мая и за 16 часов полета перемахнули как океан, так и Северную Америку с севера на юг. И у нас нет более страстного желания, как облиться холодной водой и завалиться спать.

Наконец, появился молодой и энергичный капитан, судя по повязке — дежурный и, растолкав локтями охотников за автографами, повел нас к зданию невдалеке от ангара.

— Ну, наконец-то мы отдохнем, — вздыхает Золотарев.

Но до отдыха еще одна, совершенно обязательная процедура: бар. Это первое, что мы черпаем из американского образа жизни.

Наконец, отзвучали тосты за победу над наци и самураями, за встречи, что заняло добрых полчаса времени, и нас провели в отведенные для отдыха помещения. Холодный душ и спать. Спали здорово: шестнадцать часов кряду!

Глава 7

Приказ Родины выполнен

В стране доллара

Разбудило меня солнце. Оно вторглось без спросу в комнату и бесцеремонно начало шарить яркими лучами по моему лицу. Вскочив на ноги, я не сразу сообразил, где нахожусь. Лишь выглянув в окно, вспомнил вчерашний день, и в голове все стало на свое место.

Так вот она какая, эта Америка, Новый Свет, страна долларов и небоскребов. Из окна виден аэродром, а за рекой — второй, почти такой же. Под окнам начинается большая зеленая лужайка, окаймленная кудрявыми кронами бука. В тени деревьев стоят плетеные кресла.

Пока я одевался, на лужайку вышел тучный негр в шляпе и бархатном жилете, одетом на голое тело. За собой он тащит длинный резиновый шланг. Усевшись на траву, негр вытаскивает из кармана какую-то блестящую штуку, пристраивает ее к концу шланга. Когда я снова поворачиваюсь к окну, из шланга уже бьет струя воды.

В дверь стучат. Пришли Золотарев и Дмитриев. Выражение их лиц не предвещает ничего доброго.

— Плохи наши дела, Эндель Карлович, — говорит Александр Яковлевич. — На посадке вы изволили содрать с протектора левого колеса несколько слоев…

— Как это… содрать? — перебил я.

— Очень просто. Резина, она ведь в жаркую погоду тоже нагревается. И не только нагревается, но и становится мягкой и податливой…

Я начинаю понимать: виновата не столько непредвиденная для нас жара, на которую совсем не рассчитаны наши покрышки, сколько мой просчет. Я промазал начало полосы и нажал изо всех сил на тормоза. Вот резина и не выдержала.

Мы втроем отправились на аэродром. Все было действительно так, как сообщил Золотарев. С полутораметрового протектора провисали вниз наполовину оторванные лохмотья резины.

Пока мы с грустью рассматривали израненную покрышку, к огражденному веревкой кораблю подкатили два лимузина. Из одного из них вышел одетый в белый костюм пожилой седоголовый американец. Гостя сопровождали несколько увешанных блестящими аксельбантами старших офицеров армии США и наш советский военно-воздушный атташе — генерал Беляев.

— Министр обороны США, мистер Стимсон, — представили мне высокого гостя, — выразил желание ознакомиться с вашим самолетом.

— Пожалуйста!

Его прибытие было кстати. Осмотрев корабль и промерив пальцам диаметр ствола кормовой пушки, мистер Стимсон увидел также и злосчастное колесо и, сочувственно покачав головой, что-то сказал по-английски.

— Господин министр приказал командиру аэродрома обеспечить вас всем необходимым и позаботиться о замене или, если возможно, ремонте покрышки колеса, — перевел нам генерал Беляев.

На душе сразу полегчало. Появилась надежда, что все еще обойдется.

Попрощавшись с нами, гости уехали. А мы остались одни. Даже переводчика к нам не прикрепили. Это был уже непорядок, и я пошел в гостиницу, чтобы по телефону «выяснить отношения». На мое счастье, в объемистом гроссбухе, висящем почему-то на стальной цепи у находящегося в холле телефона, без труда нашел советское посольство и, набрав первый из обозначенных там номеров, сразу попал к секретарю посла. Тот любезно соединил меня с Максимом Максимовичем Литвиновым. Выслушав мою претензию, посол удивился:

— Как? Нет переводчика? Не может этого быть.

— Может, товарищ посол.

— Забота о вас и вашем самолете возложена на генерала Беляева. Я сейчас проверю. Да! За вами после обеда заедут. Вас приглашает к себе президент.

Вернувшись к кораблю, я застал там главного инженера аэродрома и еще нескольких офицеров. Золотарев вел при содействии Романова переговоры о судьбе колеса. Инженер обещал выяснить, можно ли приобрести новую, таких же размеров, покрышку. Пока мы завтракали, вопрос был выяснен: такого размера покрышек в стране нет, но фирма «Гудрич» способна отремонтировать нашу за трое суток.

— К этому следует приплюсовать время транспортировки туда и обратно, — добавил американец.

Значит — дней пять. Многовато. Но неизбежно.

— Вас зовут к телефону, — сообщает запыхавшийся от быстрого бега мальчик-бой.

— Товарищ Пусэп, мне поручили напомнить вам, что ровно к 15 часам вам и вашему экипажу надлежит прибыть в Белый дом. Вас примет президент Рузвельт.

Мать честная! С этим колесом я чуть было не забыл об этом. Ведь говорил же посол.

По установившейся в те годы традиции президент США принимал у себя всегда всех летчиков, впервые перелетевших океан.

Экипировка наша более чем скромная: суконные гимнастерки, такие же брюки, хромовые сапоги. Идет война и нам не до парадных мундиров. Но мы — советские офицеры, и вид должен быть у нас подобающий.

Вернувшись в гостиницу, привели себя в порядок: побрились, выутюжили обмундирование, навели блеск на сапоги, подшили свежие подворотнички. Час спустя мы уже катили на трех машинах по улицам Вашингтона.

Был дань 30 мая — день памяти американских солдат, погибших в годы первой мировой войны. В многочисленных парках, скверах и аллеях, по которым мы проезжали, было полно людей. Наши машины с трудом объезжали колонны военных грузовиков, на которых пели, плясали и просто шумели солдаты, чувствующие себя в этот день хозяевами улицы.

Я с нетерпением ждал, когда же мы доедем до самого Вашингтона, с его небоскребами, с глубокими ущельями улиц. Но все это, как оказалось, вовсе и не присуще Вашингтону. И ехали мы не по улицам, а по длинным аллеям тенистых деревьев, по паркам и скверам, где располагалось множество цветочных клумб, декоративных растений и весело прыгающих и бегающих белок. Непривычно было видеть, как постовой полицейский останавливает уличное движение, чтобы пропустить через аллею пушистого зверька.

Единственным, типично американским, было здесь лишь великое множество автомашин, заполнивших все и вся.

Вскоре машина свернула в открытые настежь железные ворота и покатила мимо клумб и зелени к небольшому двухэтажному Белому дому.

О президенте, Франклине Делано Рузвельте, имел я весьма слабое представление. Знал лишь то, что вскоре после предательского вторжения гитлеровских головорезов в пределы Советского Союза президент США обещал всенародно всячески поддерживать нашу страну в борьбе против фашистской Германии.

Действительность опрокинула все мои представления, и правы оказались американцы, говоря, что «Вашингтон — не Америка, а Рузвельт — не король».

В вестибюле нас встретил пожилой седовласый генерал. Пока мы снимали фуражки и пилотки, подъехал наш посол, и мы вместе, сопровождаемые генералом, поднялись на второй этаж. Широкая лестница, ведущая наверх, была разделена надвое: половина ее состояла из обычных ступенек, другая была ровным настилом, покрытым красной ковровой дорожкой. Потом нам сказали, что президент Рузвельт в результате детского паралича вынужден передвигаться по ней в коляске.

Когда мы вошли в просторный синий зал — кабинет главы правительства США — там уже находился Молотов.

Нас представили президенту. Мы стояли перед человеком, волей судьбы оказавшимся у руля одного из сильнейших государств, мира в годы, когда многое решалось в судьбе всего человечества. Политический ум Рузвельта, понимание им происходивших в мире процессов ставили его на голову выше многих других государственных деятелей мира. С приходом его в Белый дом были налажены нормальные дипломатические отношения с Советским Союзом. И это вопреки кредо правящей клики промышленно-банковских воротил, видевших в Советской России своего главного врага.

Теперь, когда через призму десятилетий многое тайное становится явным, надо признать и то, что, хотя Франклин Д. Рузвельт вложил весомый вклад в дело разгрома гитлеровской Германии и ее партнера по оси — милитаристской Японии, он самым тщательным образом заботился, чтобы в единоборстве с фашистской Германией перевес в пользу Советского Союза наступил бы возможно позднее.

Вместе с премьер-министром Англии Уинстоном Черчиллем откладывали они открытие давно обещанного второго фронта в Европе до тех пор, пока всем не стало ясно, что Красная Армия и без чужой помощи сломает хребет гитлеровскому вермахту и доведет войну до победного конца.

…Светлые волосы и открытое добродушное лицо, обращенное к нам, располагает к себе. Одет более чем скромно: светло-серые брюки, китель из отбеленного льняного полотна, из-под которого выглядывает сорочка. Мягкие парусиновые туфли. Вот и весь костюм президента.

— Поздравляю вас с благополучным прибытием из-за океана, — сказал нам Рузвельт. — Благодаря этому я имею удовольствие беседовать с таким прекрасным собеседником, как мистер Молотов. Привозите его к нам почаще. Надеюсь, что вы благополучно доставите мистера Молотова обратно в Москву. Особенно поздравляю ваших навигаторов, которые приводили вас точно в намеченное место.

На этом прием закончился.

Обратно меня повез работник нашего посольства в США майор Овчинников.

— Поездим немного, посмотрим Вашингтон, — предложил он, садясь за руль автомобиля. Мы ехали по окаймленным зелеными насаждениями улицам, а перед нами то и дело шныряли юркие белки, не боявшиеся ни машин, ни пешеходов. При виде пушистого зверька, скачущего по асфальту, шоферы тормозили и, снижая скорость, пропускали их через дорогу.

— Их тут тьма-тьмущая, — улыбался майор. — Белка для вашингтонца это почти то же, что для индуса священная корова. Никто их не пугает и не трогает.

Рассказ Овчинникова прерывается оглушающим ревом сирен. Уличное движение как пешеходное, так и автомобильное тотчас прекращается. Остановились и мы. Я с беспокойством стал шарить глазами по небу.

Майор звонко расхохотался:

— Что… что вы там ищете? Ха-ха-ха! Это полицейская сирена. А вы… вы думали, воздушная тревога?

Рассмеялся и я. Действительно, какая здесь может быть воздушная тревога, за тысячи километров от фронтов войны?

— Гонятся за каким-нибудь жуликом или гангстером, удирающим на машине. Это здесь обычное дело. Такого количества преступлений и убийств, как в США, нет ни в одной стране.

Так я узнал еще одну грань американского образа жизни. Машина свернула в густую аллею.

— Проезжаем аристократический район, — сообщил мой гид. Гладкое асфальтированное полотно шоссе извивалось среди деревьев словно в лесу.

— А это далеко отсюда? — полюбопытствовал я. Майор усмехнулся.

— Вглядитесь повнимательней.

И действительно, то тут, то там светлели за темными стволами вековых деревьев небольшие двух-, реже трехэтажные виллы и коттеджи, еле заметные в роскошной зелени вьющихся по стенам и верандам винограда и роз.

Дорога пошла на спуск в глубокую долину. Широкие кроны деревьев, сходясь над дорогой, не пропускали к нам солнечных лучей. В открытое боковое окно машины проникала приятная прохлада. За поворотом перед нами возникла довольно широкая река. Дорога кончалась на этом берегу, а там, на той стороне, снова продолжаясь, исчезала в лесу. Моста или какой-либо другой переправы не видно. Наша машина спокойно въехала в реку и через пару минут уже взбиралась по пологому подъему на другом берегу.

— Это верх предусмотрительности, — сказал мой спутник, — чтобы в рай Рокфеллеров и дюпонов на колесах автомобилей не провезли заразу… В этом районе находятся самые дорогие фешенебельные квартиры, а среди них зоопарк.

— Почему в Вашингтоне нет небоскребов? Таких, как в Чикаго, в Нью-Йорке и других крупных городах США? — полюбопытствовал я.

— Существует неписаный закон, запрещающий возведение высотных зданий в столице, якобы потому, что обелиск — памятник Георгу Вашингтону — должен быть виден отовсюду, с любого места города.

Мы спустились вниз и еще раз проехали через воду. Лес стал постепенно редеть, и мы очутились на обычной окаймленной деревьями улице. Проехали мост, перекинутый через реку Потомак.

— Негритянский район, — лаконично бросил Овчинников. — Здесь обитает около миллиона черного населения столицы.

Шумные ватаги чумазых ребятишек то и дело перебегали улицу, служившую детям игровой площадкой. Время от времени встречались и разодетые в пух и прах чернолицые бэби, сопровождаемые не менее дородными матронами. Большинство же этого юного населения действовало самостоятельно или под опекой старших сестер или братишек, не очень-то много отличавшихся ростом и разумом от своих подопечных.

Плотные ряды четырех-, пяти-, а иногда и семи-, восьмиэтажных зданий, прижатых друг к другу, тянулись квартал за кварталом. Все реже и реже встречались аллеи и деревья. По всему было видно, что здесь делали деньги из всего, даже из камней тротуаров и улиц. Как солдаты, выстроились в ряд десятки автоматов, где можно, опустив монету, приобрести и кока-кола, и сигареты, и конфеты, и еще многое другое. Почти перед каждым домом наведены краской то белые, то желтые квадраты, обозначающие границы платной стоянки для автомобилей. Против каждого такого квадрата стоял на тротуаре автомат. Час охраняемой стоянки стоил одну «мони» — десять центов. Поставив в квадрате машину, вы опускаете столько монет, на сколько часов намерены оставить там машину. Невидимый глаз будет стеречь ваш автомобиль ровно столько часов, сколько вы опустили в щелку автомата десятицентовиков, и ни минуты больше! Если вы опоздали и машина исчезла, пеняйте на себя.

Еще одна грань американского образа жизни…

Мы едем теперь по району «белых». Тотчас изменилась и жизнь улицы. Вот рослый полицейский остановил движение транспорта и, сгибаясь в три погибели, ведет за руку расфуфыренную девчушку; скачет белка — полицейский ждет, пока она дойдет до противоположного тротуара, и только тогда открывает путь автомашинам. Городские площади как на окраинах, так и в центре столицы превращены в платные гаражи. Через частокол установленных на крестовинах столбиков пропущена ярко-красная веревка, отмечающая границу этого своеобразного гаража под открытым небом.

Тысячи автомашин, чьи владельцы по тем или иным причинам прекратили пользование ими, стоят и ржавеют под дождем и снегом.

— Особенно много стало их сейчас, в дни войны, — поясняет майор, — горючее лимитируется очень строго. Ну, если в кармане долларов хватает, найдется горючее и сверх лимита. Знаете, тут существует интересное страховое общество. Владельцы автомашин могут быть застрахованы на любой случай. Уплатив солидный страховой взнос, вы можете спокойно делать все, что вам угодно, а также получить компенсацию за любой ущерб, который вам могут нанести другие. Если вы врежетесь в канаву, оставляйте машину (если, конечно, вы еще можете двигаться) на месте и сообщите об аварии в контору страховой компании. Вскоре вас известят, когда машина будет отремонтирована, и точно к сроку ее пригонят к вам домой. Случится вам наехать на пешехода либо столкнуться с кем-нибудь на шоссе, страховая компания будет судиться и выплатит убытки, если дело решилось не в вашу пользу.

— Так! Отсюда следует, что имея туго набитый кошелек, можно, не стесняясь, топтать других, — заключаю я.

Вот это типично для американского образа жизни. Эта грань сверкает там ярче других.

Мы разворачиваемся и едем обратно, к аэродрому Боллинг-Фельд. Золотарев и Дмитриев вместе с полдюжиной американских техников заняты съемом колеса. Изготовленные для этого на скорую руку приспособления не выдерживают нагрузки и ломаются одно за другим. Александр Яковлевич чертит на бумаге, показывая хозяевам аэродрома, что и как надо сделать. Те согласно кивают головами, но когда через пару часов привозят очередное приспособление, оно почему-то не подходит для нашего колеса. Так проходит ночь, и лишь под утро, часам к шести, удается разнять половинки диска и снять израненную покрышку.

Старший инженер аэродрома мистер Траубридж что-то говорит одному из механиков, и тот быстро бежит к стоявшим невдалеке от нас самолетам. Вскоре оттуда к ангару подруливает большой двухмоторный самолет. Покрышку подкатывают к его входному люку, но сколько ни пытаются затолкнуть ее в самолет, она не входит. Мистер Траубридж машет рукой, и самолет отруливает на свое место. Немного погодя подают другой самолет и… все повторяется сначала и также без успеха.

— Сергей Михайлович, скажи ты им, пожалуйста, — просит Золотарев Романова, — что надо сперва измерить высоту дверей самолета и, если она достаточная, тогда и гнать самолет сюда. А то все без толку… Ведь размер покрышки известен.

Романов несколько минут втолковывает инженеру смысл сказанного. Тот внимательно слушает, кивает головой, и все продолжается в том же духе. Лишь четвертый или пятый самолет обладает входным люком нужных размеров, и наша «больная» улетела в Детройт, на один из заводов фирмы «Гудрич», а мы отправились завтракать.

Только на чужбине начинаешь понимать, как много мелочей мешают тебе там жить. Одна из них — кухня. Не иметь изо дня в день простого черного хлеба, начинать обед со сладкого, завтракать ежедневной овсяной кашей! Все это становится невмоготу. Особенно тяжело отсутствие не только черного, но вообще хлеба. Какие бы деликатесы и яства не нагромождали тебе на стол, отсутствие черного хлеба вдвое снижает аппетит и здорово портит настроение.

… Даже во сне я видел настоящий флотский борщ и краюху черного хлеба с хрустящей корочкой… Днем меня позвали к телефону: «Хозяин просит вас прибыть к семнадцати ноль-ноль с докладом о готовности самолета к возвращению домой. Автомашина за вами выслана».

Вот какие пироги! А самолет будет готов не раньше, чем через неделю… Что тут скажешь?

Однако пришлось ехать.

В. М. Молотов и остальные наши пассажиры уже сидели за обеденным столом на квартире у Литвинова.

— Командир наш поспел вовремя, — сказал нарком, ответив на мое приветствие. — Садитесь с нами обедать и доложите, как идут дела, — он указал на свободный стул недалеко от себя.

— Самолет, к сожалению, будет готов к полету только через пять дней.

— Вот тебе на-а! — протянул недовольно Молотов. — А мы рассчитывали уже завтра вылететь в обратный путь.

Доложив подробно о состоянии самолета, я сообщил также об отправке в Детройт злополучной покрышки.

— Ну что ж! Приходится мириться, — сказал Молотов.

Вот тут был настоящий обед! Борщ с мясом и мозговой костью, со свеклой и помидорами. И хлеб! Хотя и не черный, но все же настоящий хлеб из кислого теста. Потом тефтели с рисом, а на десерт — фрукты.

…Только успел переступить порог гостиницы, как мне вручили записку: «Вас желает видеть русская дама. Она ждет вас в голубой машине против парадной двери гостиницы». Это еще что такое? Какая такая «русская дама»?

Когда я искал на стоянке среди множества автомобилей голубой, меня осторожно взяли под руку: рядом со мной оказался молодой человек в мундире пехотного офицера США:

— Прошу прощения! — сказал он по-русски. — Моя мать очень желала бы вас видеть.

Из небесно-голубого «форда» навстречу нам вышла почтенных лет женщина.

— Прошу меня извинить, — сказала она также на чистом русском языке, протягивая мне пухлую красную руку, — но я из России. Правда, это было очень давно, когда я уехала. Ох, как давно! Но мне так хочется перед смертью посмотреть на настоящего русского человека…

— Тогда мне придется огорчить вас. Я хотя и родился в России, но по национальности я эстонец.

— Эстонец! — подняла гостья белесые брови, — про такой народ я никогда не слышала… А где они живут? На севере?

Объяснив ей, где находится Эстония, я пригласил гостей к себе и попросил принести чаю. Беседа наша длилась недолго. Рассказав мне банальную историю своей жизни, о том, как канадский матрос увез ее в начале века из одесского кабачка, где она, рано лишившись родителей, работала у дяди, старушка допила чай, и гости уехали. Молодой человек все время молчал, с грустным любопытством рассматривая меня…

Что же заставило эту немолодую уже женщину предпринять долгий путь из Канады в Вашингтон? Только тоска по родине. Из всех потерь и огорчений ничто не может быть сравнимо с утратой Родины…

Вечером к нам зашли трое американцев. Старший из них полковник, двое помоложе, майор и капитан. Романов куда-то запропастился и нам с Сашей Штепенко пришлось до его возвращения угощать гостей любезными улыбками. Гости безуспешно пытались что-то объяснить, угощали нас сигаретами. Мы, не оставаясь в долгу, потчевали их «Казбеком». С полковником «Казбек» сыграл шутку: он сунул папиросу табаком в рот и запалил мундштук.

Капитан вышел и вскоре вернулся с газетой. Потыкав пальцем на какие-то объявления, помещенные на первой странице, он вопросительно уставился на нас. Майор пустился в пляс. До нас стало понемногу доходить: наверное, приглашают посмотреть нечто зрелищное. К счастью, подоспел Романов, и, уяснив окончательно, что нас зовут посетить кино, мы всей компанией поехали в город.

Американцы любят кино, пожалуй, больше любого другого вида зрелищ. Фильмы крутят голливудские: гангстеры и ковбои, пираты и ужасы, и, как правило, бедная девица завоевывает сердце богача, а конец обязательно благополучный, поцелуи и венец, В кино можно назначить свидание, поговорить о делах и не о делах, можно курить, поесть и попить. Даже лучше, чем в ресторане. Бывает и так, что, увлеченный пикантной сценой или стройными ножками «герлс», джентльмен гасит сигаретку о плечо сидящей впереди леди… В зал входят и выходят непрерывно, нет ни начала, ни конца сеансов. Если вы купили билет, никого уже не интересует, сколько вы там пробудете: будь то пять минут или пять часов подряд.

… Моторы и самолет доведены до готовности к старту. Все опробовано, просмотрено и проверено. Нет только покрышки. Мистер Траубридж утешает нас, что протектор вот-вот прибудет, фирма не подведет.

Решили воспользоваться свободным временем для реализации выданных нам долларов. Не в пример Лондону, столица Соединенных Штатов полна товарами. Ни карточек, ни талончиков. Всего вдоволь, не хватает лишь покупателей.

В любом, мало-мальски приличном торговом заведении находятся служащие, говорящие на русском языке. Они настойчиво расхваливают все, что имеется в продаже. Продавцы и кассиры, лифтеры и швейцары, реже — хозяева магазинов, покинувшие родину, спасаясь от революции, служат теперь единственному признанному в Америке богу — доллару.

Наши доллары уже подходили к концу, когда мы под вечер зашли в лавку суконщика. По его словам, он покинул Бердичев еще до первой мировой войны. Перед единственным прилавком толпилось несколько офицеров. Мы переглянулись, услышав вперемешку с английской скороговоркой сочный русский мат, которым старый еврей «обкладывал» своих покупателей.

— Давайте, ребята, пойдемте отсюда… — поежился Романов, когда в конце английской тирады снова прозвучало «в бога… в мать…». Но хозяин лавки, увидев нас, бросил своих клиентов и мигом очутился перед нами и на очень хорошем и вежливом русском языке начал предлагать свои товары. Саржа и шевиот защитного цвета нам приглянулись. Отмерив требуемое количество, лавочник тщательно упаковал покупки и… отказался от платы!

— Настоящим русским офицерам я продаю первый раз. Разрешите вам сделать подарок!

— Настоящие русские офицеры подаяний не принимают, — бросил ядовито Штепенко.

— Прошу меня простить! Я не хотел вас оскорбить! Уверяю вас: я преклоняюсь перед офицерами Красной Армии, которые так мужественно руководят обороной против фашистов. Вы ведь знаете, что делают с нами фашисты! — и старик рассказал нам о судьбе своих близких и далеких родственников, ограбленных изагнанных фашистами в лагеря смерти. Мы молча слушали его изобилующий страшными подробностями рассказ. Старик умолк. Затем быстро прошел за прилавок, вытащил большую книгу и, полистав ее немного, подозвал нас к себе.

— Господа, прошу вас! Вы видите эти цифры? Это покупная цена. Очень прошу вас: только по этой цене.

Горе и забота наша — протектор, прибыл, наконец, специальным самолетом обратно. Каждая заплата отмечена знаком фирмы «Гудрич». Что сделаешь — реклама!..

Вечером третьего июня я доложил Молотову о готовности к вылету.

— Отлично! — обрадовался нарком. — Стало быть, утром вылетаем?

— Так точно. Только предварительно мы должны опробовать самолет в воздухе.

— Хорошо, — согласился нарком, — мы соберемся и будем ждать утром вашего доклада.

Наутро погода подвела нас самым беспардонным образом. Густой туман накрыл плотной пеленой и аэродром, и город. Время идет, а туман не рассеивается. Ведь надо же, именно сегодня, когда нам дорог каждый час! Взлететь — не проблема. А вот посадка… К тому же с каждым часом усиливается жара. А что это означает для наших моторов, в этом мы уже могли убедиться.

Из посольства не перестают названивать, требуя сообщить, на какой час назначен вылет.

Часам к десяти туман стал редеть. Я решил взлететь. Машина легко оторвалась от земли. Полетали минут двадцать — все агрегаты работали нормально. Можно садиться. Я с тревогой смотрю в сторону аэродрома. Волны тумана то приоткрывают его краешек, то вновь скрывают. Попытки выйти на посадочную полосу ни к чему не приводят. Раза два или три мы проносились низко над аэродромом, но каждый раз полоса оказывается либо где-то сбоку, либо мы проходим ее под углом. Выручает Штепенко:

— Летчики, — слышу после очередной неудачи его бодрый голос, — попробуем по радиокомпасу. Сейчас включу.

— Давай. Включай.

Штурман выводит корабль в зону, которая проходит точно над бетонной полосой. Ведем корабль по стрелке радиополукомпаса и по указаниям штурмана с пологим снижением на аэродром.

— Убрать газы! — орет вдруг Штепенко.

Я этого сделать не решаюсь. Впереди сплошная мгла. Ни начала, ни конца полосы не видать. Убедившись, что вышли точно, даю полный газ, уходя еще раз на круг. Семь раз отмерь… Штепенко ворчит. Мы снова начинаем заход и благополучно опускаемся на бетон.

Теперь осталось закачать горючее и вызвать пассажиров.

Время приближалось к полудню. Солнце пекло самым немилосердным образом. Температура воздуха поднялась за 35° по Цельсию. Асфальт расплавился и прилипал к подошвам обуви. Душный воздух сушил рот и нос. По просьбе наших инженеров подъехала пожарная цистерна и время от времени обливала самолет холодной водой.

Сменили воду и в системе охлаждения двигателей.

Прибыли пассажиры, и я доложил В. М. Молотову о готовности к старту.

— Ну что ж, действуйте.

Вокруг нас, как и при встрече, снова сновали операторы и корреспонденты с аппаратами на треногах и без них, прожекторами и лампами, за которыми тянулись извивающиеся змеями провода. Все это трещало и щелкало, вспыхивало и блестело, окружая нас и провожающих плотным кольцом. Прибыл трактор-тягач и потащил корабль к линии старта. Газетный и кинолюд не отставал. Только часть крупногабаритных киноаппаратов и юпитеров осталась на месте. На ходу нам совали в руки вечные ручки и блокноты, просто клочки бумаги и денежные знаки, прося автографы.

Когда корабль остановился в начале бетонной полосы, я протиснулся к наркому и просил его ускорить нескончаемое прощание.

— Чем дольше, тем больше прогреется воздух и будет труднее стартовать.

Золотарев стоял рядом со мной и смахивал с лица пот собственной пилоткой.

— А наши моторы выдержат?

Золотарев уверенно ответил:

— Выдержат, товарищ нарком.

— Хорошо, давайте лететь, — и, приподняв шляпу, зашагал к трапу. Не дожидаясь команды, экипаж поспешил на свои места.

В обратный путь

Запущены все моторы. Впервые за всю мою летную практику пошли на взлет без предварительного опробования моторов на старте. И без этого вода в радиаторах нагрелась до 60 градусов.

Корабль, пробежав почти до конца двухкилометровую взлетную полосу, очень неохотно и тяжело оторвался от земли. Плотность воздуха ничтожно мала. Земля тянула нас, и мы дольше, чем когда-либо раньше, шли бреющим полетом, еле перетягивая через верхушки деревьев и невысокие строения вблизи аэродрома. Набрав метров двадцать высоты, пришлось снизить обороты двигателей: в радиаторах закипела вода. Маневрируем между горками и строениями, пока моторы понемногу остывают.

Минут через пять дали двигателям максимальные обороты и поднялись на 300 метров. Это уже лучше. Можно передохнуть самим, моторам — тоже.

— Штурманы! Давайте курс.

Пошли на северо-восток с набором высоты. Надо забираться повыше, чтобы не рисковать перегревом моторов. Проходим небольшую облачность. Через десяток минут она уже ниже нас. Над нами синее небо и огненный диск солнца.

Включаю автопилот. Высота — 3000. Температура наружного воздуха — 10°. Скорость по прибору 260 километров в час. Вое нормально. Остается лишь жалеть о том, что облака закрывают от нас проплывающие внизу Нью-Йорк, Филадельфию, Балтимору, Бостон и другие города американского Востока. Уже под конец полета, когда до аэродрома посадки остается по нашим расчетам не более часа, облака сгущаются и скоро встают перед нами сплошной стеной. Идем вслепую.

— Штурманы! Дайте погоду на Гандере. Что там?

— Ничего, хорошая погода, — невозмутимо отвечает Штепенко.

— А если конкретнее?

— Безоблачно, видимость 50 километров, ветер слабый.

— Откуда такие сведения?

— Из прогноза, — огорошивает меня штурман.

— Это я без вас знаю, — я начинаю «закипать». — Мне нужна фактическая погода в Гандере. Связь есть?

— В том-то и беда, что связи опять нет.

— Ну вот что, Александр Павлович, — чеканю я сухим командирским тоном, — когда по расчету времени окажемся над серединой пролива, будем спускаться ниже облаков. Ясно?

— Ясно. Там мы будем через десять минут.

Подрегулировав автопилот и убавив обороты моторам, начинаю снижение. На высоте 4500 метров попадаем в густой снегопад.

— Эй, летчики, — возмущается Штепенко, — у нас полно снегу.

— Ничего, скоро растает, — успокаиваю я, — смотри, уже идет дождь.

Чем ниже мы опускались, тем сильнее хлестал дождь. Никакой видимости, хотя идем уже под облаками. Что там внизу, облака или уже поверхность моря?

— Сальников, что вы видите? — спрашиваю кормового стрелка.

— Ничего, товарищ майор.

Спускаемся еще ниже. Высотомер показывает 1000 метров. «Хватит», — решаю про себя. Дождь прекратился, впереди на горизонте появилась светлая полоса. Там пробиваются солнечные лучи. Летим между двумя слоями облачности. Вскоре кончился верхний слой, и тепло и солнце мигом добираются до нас. Внизу появились «окна».

— Впереди по курсу — горы, — докладывает Гончаров. Все в порядке, это и есть остров Ньюфаундленд.

— Как дела со связью? — тереблю радистов.

— Молчат, — скучным голосом отвечает Борис Низовцев.

— Продолжайте вызывать, — командую я, хотя знаю, что итак все время выстукиваются соответствующие позывные.

За ключом сидит неизменный мистер Кемпбелл. Выглядывая временами в иллюминатор и видя вокруг лишь снегопад, ливневый дождь и серую муть облаков, он со страху забросил все свои коды и шифры и начал работать открытым текстом, умоляя всех сообщить «погибающему» кораблю погоду на Ньюфаундленде. Получив ответ, он еще больше расстроился, ничего не поняв в принятом им наборе латинских букв.

— Отшень хорошая погода, — разбирается в радиограмме Романов и показывает большой палец. — О кей, мистер Кемпбелл!

Как позже выяснилось, повторилось уже пройденное: канадец работал новым шифром, а аэродром — старым. В итоге ни тот, ни другой ничего не понимали… А когда мистер Кемлбелл завопил открытым текстом, на аэродроме нашли чеха, который и составил нам «отшень хорошую погоду». По случаю такого невиданного успеха мистер Кемпбелл решил подкрепиться, и его место за приемниками и передатчиками занял Муханов.

Облака оборвались точно там, где это предсказывал вашингтонский прогноз. Впереди точно по курсу вижу широченные и длинные полосы аэродрома Гандер. Бетонные взлетно-посадочные дорожки перекрещиваются друг с другом, образуя огромное бетонированное поле в середине аэродрома. Рядом — городок из деревянных домиков. Вместительные ангары. Как и в Гус-Бее — множество различных механизмов и машин, штабели труб, леса и других строительных материалов.

Подлетаем к аэродрому. Видим, зажегся вращающийся световой маяк и на одной из полос бетона вспыхнул длинный ряд посадочных огней. Огни расположены посредине полосы и закрыты толстыми стеклами почти вровень с поверхностью бетона. На них можно садиться без боязни, что колеса их передавят.

Определять ветер и направление посадки на этот раз нужды нет: перед нами снижается с зажжеными аэронавигационными огнями четырехмоторный «Либерейтор». Мы следуем его примеру.

Тормозить нет нужды. Длина аэродрома обеспечивает гашение скорости и без торможения. Золотарев посмеивается: «Пуганая ворона куста боится», намекая на неудачу с покрышкой при посадке в Вашингтоне.

Наш самолет ждали, и встречающих было также много. Проследив за организацией внешней охраны и оставив, как всегда, одного из стрелков внутри корабля, я с экипажем отправился вслед за пассажирами в клуб гарнизона. Большое деревянное здание снаружи походило на ангар, разве что в нем отсутствовали громадные ворота. Но это снаружи. Внутри же в нем было все, что положено: и большой зал, и бильярдные, и столовая с неизменным своим спутником — баром, и ванные, и умывальные с горячей и холодной водой.

Пока пассажиры переодевались, мы со штурманами, извинившись перед хозяевами, заглянули к синоптикам. Карта погоды над океаном не предвещала ничего хорошего… Очевидно завтра лететь дальше, вновь через «большую лужу», нам не удастся.

Посадка на этом отдаленном аэродроме советского самолета вызвала в гарнизоне большое оживление. Мистер Кемпбелл заметил, что за эти несколько часов ожидания нашего прилета местные портнихи заработали у гарнизонных дам денег больше, чем за весь год.

Ужин прошел оживленно и весело. Хозяева интересовались положением на фронтах, жизнью людей в тылу. В центре внимания были наши женщины, Мария и Вера, технические работники канцелярии наркома. Их рассматривали с неподдельным восхищением, сыпались комплименты мужеству и смелости советских женщин, отважившихся дважды пересечь океан.

Все было бы хорошо, не порти настроения мысль о невозможности лететь завтра. Как никогда остро хочется домой. Саша Штепенко клянет погоду, и «большую лужу», и всяких, по его мнению, перестраховщиков.

— В Арктике летали? Летали. Бомбить Данциг летали? А какая была погода? А тут улеглись на мягком и лежим.

— Мы не бомбы везем, дорогой мой, а нечто совершенно противоположное, — урезонивает его всегда спокойный и сдержанный Романов.

— Ну и что? — однако Саша, сообразив, что перехватил через край, замолкает.

…Утром мы вновь у синоптиков. Изменений в обстановке погоды нет. Разве только на карте появились некоторые уточнения в тех местах над океаном, где еще вчера были белые пятна. Главный синоптик Гандера, хорошо знавший, кто пассажиры нашего самолета, решительно начертал на папке с характеристикой погоды: «Погода неопределенная, лететь не советую». Неугомонный Штепенко уверен, что лететь нужно и можно. Однако я присоединяюсь к мнению главного синоптика — лезть на рожон в этих условиях не только глупо, но и преступно.

— Знаешь, Саша, тише едешь — дальше будешь, — говорю я миролюбиво.

— От места, куда едешь, — огрызается он.

— Не кипятись ты… Если мы вернемся в Москву днем или двумя позже, это не имеет никакого значения. А вот если вместо аэродрома в Рейкьявике мы плюхнемся в воду или невзначай чиркнем крылом по склону горы, тогда, пожалуй, будет поздно рассуждать, что «а если бы мы…» И рассуждать-то будет некому.

— Слушай, Штепенко, и что это у тебя вечно чешется? — говорит решительно Романов. — Ты что, забыл слова генерала? Что сказал генерал в Москве Пусэпу? Он сказал: не торопитесь! Не спешите!

Утро следующего дня не приносит ничего утешительного. В окно видно, как над аэродромом несутся под сильным ветром клочья густого тумана. Сверху крапает то дождь, то снег. Видимость не превышает нескольких десятков метров. Даже Штепенко не спешит к синоптикам, и так ясно — погоды нет. К нам заглядывает Борис Низовцев, ночевавший в соседней комнате:

— Знаете, братцы, наш мистер чуть не сыграл ночью в ящик…

— Что? В какой ящик? — не понимаем мы.

— За столом он встретил друзей-товарищей и, как всегда, устроился там, где больше всего бутылок. Пришел он к нам «елеможаху», разделся с трудом и забрался под одеяло. Я не успел еще уснуть, как наш мистер Кемпбелл вылез из-под одеяла, надел шляпу, схватил свой портфель под мышку и, как был в трусах, но в шляпе, двинулся к окну. Заметьте, не к двери, а к окну. Когда он уже заносил ногу на подоконник, я вскочил и стянул его оттуда, а ведь мы спим на втором этаже.

— И что он говорил?

— Кричал, что самолет уже уходит и надо спешить…

Позавтракав, отправились осматривать аэродром. Это в прямом смысле гигантское сооружение. Пять бетонированных полос, длиной от полутора до двух километров. Большой недостаток аэродрома в том, что построен он на наклонной к юго-западу поверхности. Неплохо, если взлет под гору, а посадка на гору, как садились и мы. А если наоборот?

Окрестности аэродрома напоминают нам Хатангу или берега реки Лены у Булуна. Бугристая тундра, с таким же мхом и лишайниками, впадинки, заросшие хилой стелющейся березой ч низкорослым ельником.

Аэродром Гандер построен для военных целей тремя государствами: США, Англией и Канадой. Но, так как частые туманы и другие капризы ньюфаундлендской погоды не гарантируют возможности принимать прибывшие из Европы самолеты в любое время суток, к этому гигантскому бетонному полю прибавили второй на Лабрадорском полуострове и третий, правда, значительно меньших размеров, в полсотне километров к востоку.

… Прошли еще сутки. Утро 7 июня было по-прежнему хмурым и безрадостным. К середине дня сквозь туманную пелену начинает временами просвечивать солнце.

— Ребята, вижу солнце, — заявляет Штепенко и тащит меня и Романова в бюро погоды. Остальные во главе с Обуховым отправляются к кораблю.

Пока мы шагаем к синоптикам, туман на наших глазах тает и редеет. Старший синоптик не торопится, основательно рассматривая карту погоды. Мы впиваемся глазами в его карандаш. Подумав еще какое-то время, синоптик выводит на папке прогноза погоды наконец долгожданное: «Погода определенная, советую вылетать».

Дает он нам и устный совет: лететь из Гандера 300 километров на восток, а потом взять курс на Исландию. По прогнозу это даст нам выигрыш в скорости — можно использовать попутный ветер. Но мы знаем по опыту, какие могут быть казусы со связью и с получением радиопеленгов, и этот вариант нас не устраивает. Решаем следовать маршрутом, предписанным нам еще перед вылетом из Москвы: Ньюфаундленд — Гренландия — Исландия. Этот маршрут обеспечивает наибольшую безопасность полета. Правда, потом в полете мы не раз жалели о том, что не последовали совету синоптика.

Старт назначен на час дня. Единственное, что меня тревожит, это наличие мощного теплого фронта между Ньюфаундлендом и Гренландией. Нам предстоит пробиться через него, а это — облака, снегопады, ливни, обледенение. Правда, синоптики уверяют меня, что если мы будем лететь на высоте не ниже 7–8 тысяч футов, то ширина этого фронта окажется не более пятидесяти миль.

Погода стала значительно лучше, выглянуло солнце, дул ровный свежий ветер. Подошли пассажиры. Церемония прощания завершается значительно быстрее, чем обычно. И мы, отбуксировав корабль на старт, легко поднимаемся в воздух.

Качаем крыльями — прощай, Америка! Курс — на Гренландию.

Вновь над океаном

Начинается полет хорошо: под нами стелется низкая рваная облачность. Но вскоре она превращается в сплошную и потихоньку начинает прижимать нас снизу. Который уже раз приходится насиловать двигатели и лезть вверх. Но теплый фронт проворнее нас, и вскоре мы оказываемся в его мощных объятиях. Сразу темнеет. Скрылись и солнце, и океан. Это пока не беда. Но беда в том, что одновременно прекращается связь с землей и перестают доходить до нас сигналы ньюфаундлендского радиомаяка. Мы оказываемся один на один с облаками, над бескрайней водной равниной. Другая беда, правда, известная нам заранее, состоит в беспримерных по величине магнитных склонениях, в 30 и даже в 40 градусов, и линии склонений идут поперек нашего маршрута. Если знать хотя бы каждые полчаса точно свое место, то все было бы нормально. Но мы своего точного места никаким способом определить не можем. Нужно непременно пробиваться наверх. Там солнце. Там штурманы сумеют уточнить наше место.

…Пробиваясь вверх, идем в оплошном ливне. Вода заливает у штурманов карты и приборы, но они молча переносят это, ожидая выхода под чистое небо.

Температура падает с каждым метром высоты. Вот уже по стеклам кабины летчиков прекращается бег струек и они начинают белеть. Лед… Вскоре по обшивке стучат куски льда, срывающиеся с лопастей винтов. Машина становится вялой и неповоротливой, тяжелеет с каждой минутой. Нет, не будет дела, как любит говорить Саша.

— Нам не пробиться наверх. Идем вниз, — говорю я по общей связи.

На 3000 метрах лед исчезает, и самолет приобретает свою обычную управляемость. Как лететь дальше? Спуститься вниз, под облака? Тогда нам не хватит горючего… Подняться наверх? Уже пробовали… Остается одно: лететь на этих самых 3000 метрах, на грани обледенения, надеясь, что обещанные 50 миль когда-нибудь кончатся. По времени полета мы прошли не 50, а 150 миль, а фронт облачности остается таким же, каким он был час тому назад. А если теплый фронт располагается не поперек нашего маршрута, а вдоль него, то мы так и дойдем до Гренландии, не видя ни моря, ни неба. А ведь Гренландия с ее ледяными плато и вершинами на целый километр выше, чем мы сейчас летим…

— Летчики, заверните вправо на 15 градусов.

— Почему так много?

— Если пятнадцать много, то давайте три раза по пять, — смеется Штепенко.

Хорошее настроение — признак добрый. Очевидно, штурманы что-то уловили.

— Добро, — я отказываюсь от мысли резко оборвать Штепенко.

В самолете надолго воцаряется молчание. Штурманы колдуют над папкой прогноза погоды. Радисты бесплодно постукивают время от времени ключом и безнадежно вздыхают. «Радио всего мира» — мистер Кемпбелл совсем сник. Некогда ни скучать, ни дремать только летчикам и инженеру с борттехником. Золотарев и Дмитриев в две пары глаз зорко следят за режимом работы двигателей. Экономить каждую каплю бензина — вокруг этого вертятся все их старания.

Пассажиры опят. Только светлое пятно лампочки над головой наркома говорит о том, что он что-то читает.

В наушниках раздается тихий бас Кожина:

— Товарищи, нарком просит предупредить его, когда будет Гренландия.

М-д-а-а! Я бы тоже не возражал точно знать это.

— Александр Павлович, — спрашиваю я, — какая высота гор Гренландии?

— На тысячу метров выше нашего полета.

— Какая погода в Гранландии? Сколько времени осталось еще лететь? — продолжаю допрос.

— По прогнозу — разорванная облачность. Подойти должны минут через двадцать, связи нет, — лаконично отвечает штурман

Однако! «Должны подойти»… «По прогнозу…» все это — гадание на кофейной гуще.

— Ну и выбрали погодку, — ворчу я, а на душе скребут кошки.

И вдруг в наушники врывается возбужденный голос Низовцева:

— Высокие облака, пять баллов… ветер…

— Пусть себе дует, — перебиваю радиста, — сам вижу…

В мгновенье ока нас заливает яркий солнечный свет, и над нами — ласковая голубизна ясного неба. А впереди чуть левее нашего курса сверкают грозные ледники и пики долгожданной Гренландии.

— Товарищ Кожин, передайте пассажирам, что слева впереди видна Гренландия.

— Уже передал, товарищ майор, — отвечает пушкарь бодрым голосом. Ему ведь еще лучше, чем летчикам, видно все вокруг.

Смотреть есть на что. Берег южной части этого самого большого в мире острова очень схож с берегами Норвегии. Далеко врезаются в глубь острова извилистые большие и малые фиорды. Отвесные черные скалы обрываются в воды океана, и мириадами брызг разбиваются о них грозные валы. Белыми гигантскими лебедями кажутся нам с высоты проплывающие вдоль берегов айсберги. Так же, как о береговые скалы, рушатся об эти величавые и сверкающие на солнце ледяные стены высокие волны океана, поднимая ввысь пенистые буруны. Дальше к северу тянутся ровные ледовые плато, местами изрезанные темными провалами глубоких многокилометровых трещин.

Глядя на грозные ледяные горы, величественно двигающиеся среди бурных волн, невольно вспоминаем «непотопляемый» «Титаник», погибший от столкновения с льдиной в апреле 1912 года и по сей день ржавеющий на дне Атлантического океана.

… Из отрывистых разговоров радистов узнаю, что наконец-то они установили связь с Исландией.

Это очень хорошо. Когда знаешь, что тебя ждет впереди, и работать, и жить куда проще и приятнее.

После возбуждения, вызванного появлением величественных видов Гренландии, в корабле снова устанавливается спокойная умиротворяющая тишина. Не та, осторожная и напряженная, какой она была у нас час-полтора тому назад, когда каждый нерв и мускул были натянуты до предела.

Теперь, когда большая часть пути осталась за кормой, меньшая, на два часа, не вызывает никаких опасений. Тем более, что есть устойчивая двухсторонняя связь с аэродромом посадки — с Рейкьявиком. Все хорошо, что хорошо кончается!

Идем на высоте 3500 метров. Внизу под нами стелется слой облаков, изредка через них просвечивается темная поверхность океана.

Слева, из-за ровной гряды облаков, показывается большой багровый диск солнца.

Начинается новый день.

Слышу, как штурманы переговариваются:

— Сергей Михайлович, послушайте маяк…

— По-моему «А» громче, чем «Н», — отвечает Романов.

— А ну, давайте мне, — вмешиваюсь я. — Два уха хорошо, а третье — ухо старого радиамаячника — еще лучше. Переключайте на меня.

— «Н», конечно, громче, чем «А», — заявляю минуту спустя. Если сигнал «Н», — тире-точка, слышен громче, а самолет летит на радиомаяк, то следует идти немного правее. Если наоборот — то левее. Идеально идет самолет в том случае, когда оба сигнала слышны одинаково громко.

— Так держать, — подытоживает Штепенко.

Подлетаем к Рейкьявику. Сигналы становятся все громче и громче, а угол их распространения все меньше. Соответственно становилось нам труднее удерживаться в зоне радиомаяка. А это абсолютно необходимо, так как 4–5-балльная облачность, которую сулили радисты Исландии, пока оставалась под нами сплошной, и мы можем выходить под нее, только точно зная точку, где расположен маяк.

— Летчики, опускайтесь потихоньку, скоро аэродром, — говорит Штепенко и добавляет:

— Идите пока над облаками.

Опустились до 2000 метров. Временами самолет проскакивает через верхушки облаков. Сигналы маяка звенят уже вовсю. Он где-то недалеко, впереди нас.

Связь работает четко и без перебоев.

Очередная сводка погоды из Рейкьявика начинает портить настроение: «Облачность 10 (баллов, высота 500, ветер юго-восточный, 8–12 метров в секунду».

И минут десять спустя: «Горы закрыты облаками, будьте внимательны…»

Единственно правильное решение, это пробивать облака над океаном. А для этого надо точно выйти на маяк, расположенный рядом с аэродромом.

— Александр Павлович, дай карту аэродрома.

Штепенко лезет ко мне с картой и, поняв, что мне надо, кричит в ухо:

— Курс от маяка 270 градусов.

Смотрю на карту-план аэродрома Рейкьявик и замечаю, что любое другое направление от радиомаяка — я а сушу, в горы. Только одно — на запад, в открытый океан. Все понятно, но надо еще точно выполнить.

Штепенко исчезает в штурманской, оставляя мне карту аэродрома, и тут же начинает корректировать курс:

— Два градуса вправо, чуть влево, еще чуть… так держать? Проходит еще несколько минут, и вдруг в наушниках наступает тишина. Это означает, что мы идем точно над маяком, в его «мертвой зоне». Затем звуки точка-тире, тире-точка снова звучат в наушниках. Пролетели «мертвую зону».

— Летчики, — торопит Штепенко, — давайте курс 270 градусов.

Заваливаю самолет в более глубокий крен, чем обычно, и разворачиваюсь па запад.

— Есть курс 270 градусов, — одновременно убираю газ всем моторам.

— Идем вниз.

Снова темно и сумрачно. Снова потоки воды врываются сквозь щели и отверстия во внутрь. И снова все замолкает.

Все-таки полет «од ярким солнцем и для пассажиров, и для летчиков — одно удовольствие. Полет же в снежном буране, в потоках ливневого дождя, да и просто в облаках, заставляет людей собраться, сосредоточиться. И это даже тогда, когда от поведения человека ничто не зависит, ничего не может быть изменено…

На высоте 500 метров от бушевавших внизу волн самолет выскакивает из облаков. Снова разворот, на этот раз на восток. Курс 90 градусов и уже виден берег и аэродром. В этот раз нас никто в воздухе не встречает. На рейде и в порту стоят корабли. По-прежнему бетонная полоса с обеих сторон тесно заставлена самолетами.

Проверив тормоза, выпускаем шасси и с ходу садимся на уже знакомую дорожку.

Немного позже до меня дошли слухи, что посадка в тесном коридоре между двумя рядами самолетов все же куда приятнее, чем взлет IB тех же условиях.

Встречают нас как давних друзей, мнут и треплют, обдавая характерными запахами, присущими всем, кто долго топтался у высокой стойки бара. Узнав о нашем вылете из-за «большой лужи», часть офицеров гарнизона всю ночь следила за нашим полетом, и время от времени поднимала бокалы за «счастливую посадку»…

Распорядившись о заправке самолета горючим и смазочными и отправив пассажиров и часть экипажа завтракать, идем узнавать погоду.

— Над Англией стоит область высокого давления, которая медленно смещается к югу-востоку. То, что надвигается на Исландию, вы должны были видеть сами, — улыбается, показывая ослепительно белые зубы, главный синоптик. — Я бы вам советовал вылететь как можно скорее. Уже завтра у нас может быть нелетная погода. Ожидается снижение температуры воздуха и обильные осадки со штормовым ветром.

Вручив нам пухлую зашнурованную лапку с таблицами и картами погоды то всей Европе, главный синоптик пожелал нам счастливой посадки в Москве, хотя мы пока собирались лететь только до Англии.

Доложив о состоянии погоды наркому и получив «добро» на вылет, я назначил время старта.

Хотя нам оставалось лететь еще только 1400 километров, подготовка к полету велась со всей тщательностью, следуя принципу, что в авиации мелочей не бывает. Любая неисправность, не замеченная и не устраненная вовремя, может привести к непоправимым последствиям. Суворовское правило: «Тяжело в ученье — легко в бою» полностью применимо и к авиации.

Ко времени вылета значительно усилился ветер, но дул он вдоль полосы, и корабль плавно и легко поднялся в воздух. В прибрежных водах острова на этот раз значительно оживленнее, чем раньше. Над морем, пересекая наш курс, проносится двухмоторная «Каталина», высматриваются вражеские подводные лодки. Много судов. То группами, то в одиночку, оставляя за собой светлые пенистые буруны, они двигаются к острову или уходят в океан. Время от времени встречаются военные корабли, сливающиеся с темной водой океана.

Штурманы, поколдовав с картой, предлагают лететь прямо, минуя Фарерские острова. Ну что ж, послушаемся штурманов. Это сократит время полета минут на 40–45.

Внизу под нами бушует шторм. Даже большие суда усердно кланяются прокатывающимся по океану огромным валам. Кидает и нас, хотя мы летим на двухкилометровой высоте. Картушка компаса беспрерывно крутится то вправо, то влево.

— Эндель Карлович, не лучше ли подняться немного повыше? — слышу голос Штапенко.

— Нет, — отрезаю я и, помедлив, объясняю:

— Надоело по высотам болтаться. Там и холодно, и кислород понадобится. Отсюда хоть океан посмотрим.

Штепенко пускается в рассуждения о вражеских подводных лодках, на которые мы запросто можем напороться. Ему начинает вторить и Романов.

— Раньше, чем мы увидим подлодку, она нас несколько раз обстреляет. Высота у нас небольшая, ее и не сразу увидишь…

— Что вы там накручиваете? Скажите прямо, что болтанка надоела, — поддаюсь я уговорам.

Прибавляю газ моторам, и самолет поднимается до 3000 метров. На этой высоте можно еще дышать без кислородных масок. Болтанка уменьшается. Ветер попутный.

На третьем часу полета внизу появляются облака. Но в этот раз нам везет. Когда до скалистых островов на западе Шотландии остается лететь не более 30 минут, в облачном покрове появляется длинный разрыв. Мы ныряем в него и снова нас подхватывает бешеная качка. Внизу по прежнему бушует буря. Ветер превращает поверхность моря в сплошную кипящую пену…

Впереди показываются острова. Это Гебриды. Мы почти у цели. Лавируем между высокими берегами, стараемся держаться посередине извилистых узких проливов. Нам кажется, что здесь, у берегов, волны еще больше. Они то и дело накрывают идущие под нами суда то с носа, то с кормы.

Уже виден аэродром. Ветер западный, поэтому проходим рядом с ним немного на восток, разворачиваемся и через несколько минут катимся по широким плитам бетона.

Охватывает чувство удовлетворения: мы дважды пересекли океан…

Смотрю на часы: летели 4 часа 15 минут. Многовато, но весь путь через океан в нелегких условиях погоды мы проделали за 12 с половиной часов. Мы снова на твердой земле, и самое тяжелое осталось позади.

Прямо с аэродрома всех наших пассажиров Иван Михайлович Майский увез в Лондон. Экипаж остался на аэродроме. Меня пригласил на завтрак командир аэродрома. Мы завтракали я улыбались друг другу. На большее ни я, ни он не были способны. Он знал из русского языка «карашо», я из английского «вери гуд».

В тот же день меня позвали к телефону. Звонил В. М. Молотов.

— Приезжайте вместе со штурманами в Лондон. Доложите о готовности самолета и о вашем плане полета в Москву.

— Будет исполнено. Утром будем у вас.

Заказали купе на троих. Вскоре мы уже сидели в поезде. Ночь была сырая и холодная. Вагоны, как обычно, не отапливались. Штепенко и Романов с час крутили различные краны и ручки, нажимали на кнопки и рычажки, но теплее от этого не стало. Спать и на этот раз пришлось по графику. Утром, уставшие и разбитые гораздо сильнее, чем после перелета через океан, мы прибыли в Лондон. В довершение ко всему приобрели жестокий насморк.

В кабинете посла за столом сидел народный комиссар.

Выслушав мой доклад о готовности корабля к возвращению на Родину, а также прогноз погоды, Вячеслав Михайлович взял со стола папку и, протягивая ее мне, сказал:

— Здесь результаты нашей работы. Если желаете, можете прочитать.

В написанных сжатым дипломатическим слогом документах, которые я имел честь прочитать первым из рядовых граждан Советского Союза, речь шла о союзе Англии и США с нашей страной в борьбе против фашизма. Союз этот не был результатом каких-то личных дружеских чувств президента США и английского премьер-министра. Черчилль, например, всегда являлся убежденным антисоветчиком и смешно было бы убеждать себя, что его отношение к нам изменилось. Союза этого требовали жизненные интересы двух крупнейших капиталистических стран мира. Бомбы не щадили ни Лондона, ни Ковентри. Грохот взрывающихся торпед в Скапа-Флоу не оставлял сомнений в том, что может произойти дальше. Соединенным Штатам не помог и океан. Япония потопила 7 декабря 1941 года в Пирл-Харборе одним ударом большую часть линейного флота США. Все это повлияло отрезвляюще. Кредо самой реакционной империалистической верхушки США, выраженное устами Трумэна: «Если мы увидим, что побеждает Германия, то нам надо помогать России, если же побеждает Россия, то надо помочь Германии, итак, пусть они убивают возможно больше», оказалось несостоятельным. Америка начала понимать, что игнорирование фашистской опасности ведет к смертельной угрозе и народам самой Америки.

Декабрьский разгром гитлеровских войск на подступах к Москве показал всему миру, на какие силы (нужно ориентироваться, чтобы выстоять IB смертельной борьбе и в конечном счете сломать зловещую военную машину Гитлера. Все это поневоле пришлось учитывать как Черчиллю, так и Рузвельту.

Результатом и явились документы — договоры о совместной борьбе против фашистских поработителей и о сотрудничестве после победы, заключенные Молотовым от имени Советского правительства в Лондоне и Вашингтоне…

— Англичане предлагают нам вернуться в Москву через Африку, чтобы избавиться от риска при перелете через оккупированные врагом территории. Как вы на это смотрите? — неожиданно спросил меня Молотов.

— Это лишено смысла, — ответил я твердо. — Полет через знойные пустыни Африки и горы Ирана таит в себе еще больше опасностей и риска, чем все то, что мы уже оставили позади. Нам предстоит при предлагаемом маршруте снова лететь над океаном, вдоль берегов оккупированной Франции и франкистской Испании… Затем пересекать пустыню Сахару, над которой температура воздуха в это время года значительно превышает допустимую для нормальной работы двигателей…

Кстати сказать, вопрос о маршруте перелета домой так и остался тогда нерешенным. Он решился лишь после консультации с генералом Головановым, который решительно отверг английское предложение, являющееся для нас невыполнимым по техническим причинам.

Мы понимали, что предложение англичан лететь через Африку не возникло само по себе. Дело в том, что гитлеровская разведка пронюхала о пребывании нашей правительственной делегации в Лондоне, и враг, безусловно, предпримет все возможное, чтобы перехватить по пути домой наш самолет. Взять в плен народного комиссара иностранных дел Советского Союза — это была бы сенсация!

Но этой сенсации не получилось…

— Как вы считаете, не следует ли опубликовать результаты нашего полета до возвращения в Москву? — задал новый вопрос нарком, вглядываясь в меня через свое пенсне.

Я понял смысл вопроса. Если радиостанции Москвы, Лондона и Вашингтона оповестят мир о результатах переговоров и опубликуют договоры, заключенные между союзными державами, то у врага появится предположение, что мы уже в Москве. (При заключении договоров было оговорено, что они будут опубликованы по возвращении В. М. Молотова в СССР). И можно себе представить, какую бурю поднимет бесноватый фюрер, узнав об этом. Перепадет шефу абвера Канарису, Гиммлеру и многим другим главарям разведки.

— Это будет замечательно! — воскликнул я. — Скажем, сегодня опубликовать, а завтра вечером стартовать в Москву.

— Я тоже так думаю. Значит — завтра в путь. Когда взлетаем?

— В двадцать ноль-ноль, по среднему местному летнему времени.

— Лучше давайте по-нашему, по-московскому, — и нарком улыбаясь, кивнул на свои часы.

Получив разрешение отбыть, я поспешил к штурманам. Те сидели у Стукалова и прикидывали варианты полета, предложенные англичанами. Мы стали готовиться к самому верному — к своему варианту. Тем более верному, что его подтвердила Москва.

Домой!

— Ребята, держитесь за большой палец, чтобы на маршруте была сплошная и толстая-претолстая облачность, — шучу я по дороге «синоптикам.

Еще совсем недавно мы проклинали облака и грозовые фронты, а теперь ненастье нужно нам позарез, нужно для того, чтобы прятаться в облачности от прожекторов и истребителей врага.

Синоптики дали отличную погоду: сплошные облака и сильный попутный ветер! Лучше и не придумаешь.

Провожать самолет прибыли наш посол в Англии с супругой, представители Министерства иностранных дел Великобритании и, как всегда, множество корреспондентов. Который уже раз устраивают они вокруг нас невообразимое столпотворение, а привыкнуть к этому мы никак не можем.

Перед самым стартом лопнул «дутик» — покрышка маленького хвостового колеса. Хорошо, что наш инженер Золотарев имел колесо в запасе. Минут через двадцать все было приведено в порядок.

Последний зарубежный старт… Полный газ, самолет бежит ровно и незаметно отрывается от земли. Над морем делаем разворот на 180 градусов и с курсом на восток пролетаем над только что покинутым аэродромом. Внизу машут шляпами, платками, и я вижу, как по той же полосе идут на взлет два «Спитфайра» — маленьких истребителя. Резко набрав высоту, они пристраиваются к нам справа и слева.

Летчики этих юрких самолетиков оказались подлинными мастерами своего дела. Пристроившись к нам вплотную, они отлично держали интервал и дистанцию, не покидая нас даже в облаках. Казалось, что везем мы их маленькие машины на жестком буксире. Пролетев весь остров с запада на восток, я думал, что наши спутники повернут к себе назад. Но нет! Несмотря на наши сигналы и покачивания с крыла на крыло, они упорно продолжают полет с нами. Наконец, один из них отстает и уходит назад, но другой еще с полчаса летит с нами над свинцовыми волнами Северного моря…

С востока надвигаются сумерки. Над головой уже блестят редкие звезды. Это нам некстати. Потеряв время на смену лопнувшего колеса, мы встречаем сумерки раньше, чем нам хотелось. Все сдвинулось на запад, в том числе и восход солнца.

Идем все время с набором высоты, и чем выше мы забираемся, тем яснее виднеется впереди бледно-розовая полоса восхода.

— Штурманы, где мы встретим солнце?

— Рассвет над Балтийским морем, солнце взойдет над Кенигсбергом.

— Так… А где кончаются облака?

— Там же, у Кенигсберга. Дальше — ясно.

— Раз так, то поднимемся до потолка, — резюмирую я. Да-а! Шут бы их взял… Не очень-то все хорошо. От Кенигсберга до линии фронта еще долгий путь, а лететь нам придется в ясном небе среди бела дня… Даже в том счастливом случае (на что мы твердо рассчитываем), если враг нас не ждет, нас может обнаружить любой наблюдатель и послать на нас истребителей. Воздушный бой нам в этот раз совсем ни к чему.

Тихо в корабле. Все иллюминаторы и окна занавешены, лампочки освещают лишь рабочие места на столах штурманов и радистов. Низовцев и Муханов (не в пример незадачливому Кемпбеллу) уже имеют связь с Москвой и в точно намеченные заранее минуты передают короткие сообщения. Высота 4000 метров. Даю команду:

— Всем надеть кислородные маски!

Золотарев и Дмитриев уже в масках, вплотную нагибаются к фосфоресцирующим циферблатам приборов, чтобы разглядеть их показания. Обухов ведет корабль. Он сам об этом попросил, «чтобы набить руку».

В пассажирской кабине Кожин проверяет кислородные маски и давление. Следит, чтобы не уснули. Сегодня это снова запрещено.

Медленно растет высота: 5000… 5500… 6000 метров. Уже делается зябко. Высота перевалила за 7000 метров, но на сегодня и этого мало.

Радисты передают, что в Москве уже взошло солнце… У нас пока только заалел восток. Край облаков обрывается далеко слева, а впереди еще везде покрывает землю. «Пусть сегодня ошибутся синоптики и штурманы. Пусть облака будут до самой линии фронта…» — думаю я про себя.

Высота 8000 метров, но стрелка вариометра, мелко вздрагивая, стоит немного выше нулевой отметки. Стало быть еще немного наберем…

С востока брызнул первый луч солнца. Сразу порозовели облака, круги пропеллеров, лица штурманов и летчиков. На глазах тает облачный покров. Вот уже еле заметная прозрачная пелена висит над темной поверхностью моря. Кенигсберг где-то далеко справа. Впереди нас латвийский берег.

— Стрелки, внимательно наблюдать за воздухом! — даю команду, уже много дней не даваемую.

— Есть смотреть! — один за другим докладывают все пятеро стрелков.

Смотрю на часы. Летим вроде и не очень долго, а отмахали уже порядочно. Усомнившись в своих расчетах, спрашиваю штурманов:

— Какова путевая скорость?

— Более пятисот, — отвечает бодро Саша, — через час будем на линии фронта.

Здорово! Мчимся как на истребителе.

— Товарищ майор, народный комиссар интересуется, когда прибудем в Москву? — спрашивает Кожин.

— Через два часа, — отвечает штурман.

— Радиограмма из Москвы: линию фронта пройти на максимальной высоте, — докладывает Низовцев.

Принимаю к сведению. Все, что могли наши моторы наскрести, взято. Идем на высоте 8500 метров. Больше набрать уже не удастся. Двигатели работают на полной мощности. Впереди, чуть левее нашего курса, блеснуло серебром. Озеро!

— Вижу Ильмень, впереди линия фронта! — громко сообщаю экипажу.

За озером и рекой Ловать ведут бои уже наши войска. Мы почти дома! Хотя до линии фронта оставалось еще лететь минут двадцать, напряжение опадает.

Внизу должно быть тепло, а у нас температура 35 градусов ниже нуля.

Самолет летит под голубым небом, сверкают на солнце круги винтов, стекла иллюминаторов… Пусть их никто не увидит с земли…

Золотарев и Дмитриев сидят нахохлившись перед щитками приборов. Им не видна земля, не видны ни пожары, ни вспышки, переворачивающие наизнанку саму землю на линии фронта. Моторы гудят ровно — на душе спокойно. Пассажирам видеть днем пылающие деревни и разрывы бомб и снарядов еще не приходилось. И теперь они сгрудились у иллюминаторов и жадно впиваются глазами в израненную землю.

Приближаемся к линии фронта. Днем она не очень видна. Только опытный глаз заметит вспышки орудийных выстрелов и разрывы снарядов. Вот она, наконец, линия фронта, прямо под нами.

Радисты передают в Москву: «Прошли линию фронта. Высота 8500. Скорость 550. Все в порядке».

Представляю себе, как вздохнули с облегчением и генерал Голованов, и Шевелев, и наш командир Лебедев. Теперь-то уже ничего с нами не может случиться. Дома и стены помогают.

Получаем распоряжение: «Посадку произвести на Центральном аэродроме».

Этот аэродром в самой Москве. Не очень большой, но постараемся сесть.

— Штурманы, рассчитайте курс на Москву.

— Есть рассчитать на Москву!

Все улыбаются. Кончились часы и дни нервного напряжения, волнений и беспокойства.

— Слева Калининский аэродром, — сообщает Гончаров из передней башни.

— Дать ракету: я свой.

Сбавляю обороты моторов до минимума.

— Снять маски!

Эта команда всегда выполняется удивительно быстро. Все рады избавиться от давящей лицо резины.

Слева проплывает широкой светлой лентой Волга. Блестит спокойная гладь Московского моря. Проходим город Клин.

Пассажиры вылезают из своих меховых комбинезонов, стягивают унты. Все спешат, словно боясь куда-то опоздать.

Высота 500. Прибавляем моторам обороты, начинаем горизонтальный полет. Становится тепло.

Уже видны башни Кремля. А вот и Петровский дворец. Делаю круг над аэродромом. Строю аккуратную «коробочку», как в учебном полете, на предпоследней прямой выпускаю закрылки.

— Выпустить шасси! Дать воздух в тормоза!

Делаю последний разворот. Эх, рассчитать бы точно…

— Держать газы, — говорю Дмитриеву и хватаюсь обеими руками за штурвал. Под нами близко-близко пронесся Петровский дворец. Вытягиваю штурвал на себя, и мягко касаемся колесами в самом начале дорожки. Порядок!

Не ожидая замешкавшегося дежурного, подруливаем к скоплению автомашин и приехавших нас встречать людей. Рулим по ярко-зеленой траве. Открываем люки. По-летнему теплый ветер приятно обдувает лицо. Все!

— Выходить строиться!

Экипаж быстро спускается на землю и становится впереди правой плоскости. К нам идут генерал Голованов, Марк Иванович Шевелев, генерал Марков и другие

— Смиррно! Товарищ генерал-лейтенант, ваше задание выполнено. Докладывает командир корабля майор Пусэп.

Широко улыбаясь, пожимает Голованов всем нам руки. Нас поздравляют с благополучным возвращением, благодарят экипаж за отлично выполненный перелет.

Молотов также подходит к экипажу и жмет всем руки, благодаря за полет.

— Если есть желание, можете остаться в Москве отдохнуть, — слышу голос начальника штаба АДД Шевелева.

— Домой, домой, — шумят ребята.

— Домой, так домой! Самолет и моторы в порядке. Если разрешите — полетим к себе, на свой аэродром.

— Ладно, лепите, — соглашается Шевелев и, к моему великому удовольствию, добавляет:

— Гуд бай, юджен!

Почти пустой корабль легко отрывается от бетона, и вскоре мы уже катимся по дорожке родного аэродрома. На этом отрезке пути мне не понадобились ни курсы, ни карта. И тут, дома, как только мы очутились на земле, нас начинают мять и кидать так, что дыхание останавливается. Кругом свои, друзья-товарищи.

…Завтра мы забудем о двойном перелете через «большую лужу». Каждый новый день в военном небе принесет нам новые заботы и новые задачи. Впереди еще без малого три года тяжелых боев, бомбометаний и налетов на глубокие тылы оккупантов и поработителей. Еще далеко тот светлый день, когда на куполе рейхстага будет сиять Красное знамя Победы.

…Со дня возвращения с правительственного задания прошел месяц, и командир полка сообщил нам ошеломляющую новость: Президиум Верховного Совета СССР за выполнение «… задания правительства по осуществлению дальнего ответственного перелета» присвоил А. П. Штепенко, С. М. Романову и мне высочайшую награду — звание Героя Советского Союза!

Второй летчик В. Обухов, борттехники А. Я. Золотарев и В. И. Дмитриев были награждены орденами Ленина. Орденами и медалями отмечены и все остальные члены экипажа.

Эпилог

…Приближался май 1945 года. Близился конец второй мировой войны.

Для нас, летчиков тяжелобомбардировочной авиации, война закончилась уже в последние дни апреля, — в небе над полями боев стало слишком тесно. Там хозяйничали полки и дивизии штурмовиков, истребителей и пикировщики фронтовой авиации. С некоторой долей зависти следили мы за делами своих братьев по оружию, которые над пылающими развалинами Берлина добивали все еще огрызавшиеся остатки гитлеровского вермахта.

Вряд ли кто-либо из участников этого заключительного аккорда войны, начавшегося на рассвете 16 апреля, сможет забыть эти дни. Залп двадцати двух тысяч орудий известил недобитые остатки гитлеровских «сверхчеловеков», что настал их последний час. Беспрерывно висели над фашистской столицей более тысячи советских самолетов, не дававших врагу передышки круглые сутки. Волна за волной прилетали и улетали они, чтобы облегчить наземным войскам продвижение вперед. Уже через неделю, 23 апреля 1945 года, в Москве прогремел очередной салют: войска 1-го Белорусского фронта вторглись в столицу врага! И среди них были легендарные гвардейцы генерал-полковника Чуйкова, которые в течение девяноста дней стояли насмерть под Сталинградом, выдержав ожесточенный натиск врага на узенькой полоске земли вдоль Волги.

Теперь они пришли на реку Шпрее, в сердце вражеской столицы.

Я вспомнил раннее утро 19 ноября 1942 года. Очередной полет на бомбометание по переднему краю вражеских окопов и укреплений в районе железнодорожного разъезда Конный, что северо-западнее Сталинграда. Каждый раз, выполняя задания на бомбардирование вражеских войск, мы с болью в сердце наблюдали за непрекращавшимися уже в течение многих месяцев пожарами, полыхавшими на протяжении десятков километров по правому берегу Волги.

В то раннее утро, «обработав» разъезд, мы были поражены открывшимся внизу грандиозным фейерверком. На извилистом многокилометровом отрезке линии фронта, и справа и слева от нас, вспыхивали всплески огня, покрывая яркими горящими нитями темную поверхность земли. Дотянувшись в глубину вражеской обороны, каждая струйка оканчивалась взрывом. Десятки километров тянулся по фронту этот фантастический ковер, основой которому служили огненные трассы тысяч «катюш», открывших в то раннее ноябрьское утро дорогу для окружения 330-тысячной группировки врага.

В то утро мы еще не знали, что тут под Сталинградом, начался решительный разгром врага. Не знали мы тогда, что являемся свидетелями поворота в войне, и что «начался на нашей улице праздник».

…25 апреля 1945 года закончилось окружение Берлина. Советские полки намертво зажали фашистскую столицу в стальном кольце.

А ведь не так давно бесноватый фюрер полагал перестроить Берлин во всемирную столицу нацистского сверхгосударства. Переименованная в Германию, она должна была представлять собой конгломерат гигантских монументов и колоссальных зданий, каких еще мир не видал. «Один раз в году, — заносился в облака мечтаний Гитлер, — надо привозить группу киргизов на экскурсию в столицу, чтобы они почувствовали мощь и величие наших монументов».

Теперь вместе с русскими, украинцами, белорусами, молдаванами и литовцами, таджиками и узбеками, казахами и ненцами, эстонцами и якутами пришли сюда и киргизы, пришли сами, пришли чтобы потребовать отчета и от фюрера и от всех его присных за все зло, что они причинили мирным людям.

… С каждым днем, с каждым часом сжималось и стягивалось огненное кольцо вокруг развалин центральной части города. Облака пыли и вонючего дыма застилали улицы и кварталы. Все ближе и ближе становился час окончательного разгрома врага.

В ночь на 1 мая над рейхстагом взвилось алое Знамя Победы. В ту же ночь отравился Адольф Гитлер…

Усталые и закоптевшие, собирались победители на улицах и площадях Берлина. Шел дождь. Дымились полевые кухни — кормили изголодавшихся берлинцев, миллионы оставшихся без пищи людей.

По улицам брели бесконечные колонны военнопленных, жалкие остатки «непобедимой»…

…Вечер 2 мая принес всем советским людям долгом». типун» весть: Верховный Главнокомандующий объявил о капитуляции. Берлина, благодарил участников его штурма, в том числе и нас, летчиков. Москва салютовала победителям 24 залпами из 324 орудий.

Первой мирной ночью стала для Европы ночь на 9 мин 1945 года.

С окон снималась черная бумага, улицы и площади города засверкали электричеством. Наступил конец владычеству и бесчинствам фашистских человеконенавистников.

Дорого заплатили советские люди за эту победу. В двадцать миллионов человеческих жизней обошлась она народам Советского Союза. Могилы их разбросаны по всем странам Европы, как бы напоминая ежечасно, кому обязаны народы Европы за свою свободу, независимость и счастье сегодняшней жизни…

Салют из тысячи орудий оповестил мир, что советский народ одержал историческую победу над силами мрака и насилия, объявил громом орудий, что советские воины спасли человечество и цивилизацию от фашистского мракобесия.

10 мая мы встретили в Берлине, прибыв туда из Москвы, где вчерашние дальние бомбардировщики «бомбардировали» ночную столицу гирляндами разноцветных ракет. Шагая по разбитым мостовым Берлина, мы вспоминали дни, когда наши воздушные — корабли еле дотягивали до него, когда требовалось 12–14 часов, полета, чтобы преодолеть расстояние туда и обратно.

Что-то гнетущее и удручающее чувствовалось в пустоте громадного, превращенного в руины, города, где можно было двигаться лишь по отдельным, специально очищенным магистральным улицам.

День был по-летнему жаркий. Температура воздуха доходила до 28–30 градусов. От многочисленных пожаров шел горький запах дыма, разносимого ветром по всему городу. Время от времени его перебивал приторный запах разлагающихся под развалинами трупов. Везде воронки от снарядов, мин и авиационных бомб, рваные осколки, обгорелые и разбитые автомашины, танки, опрокинутые и искореженные орудия, провалившиеся тоннели метро.

Серые развалины рейхсканцелярии напоминали, что именно здесь принимал Гитлер в начале своего возвышения парад банды орущих штурмовиков, отсюда руководил в течение десяти с лишним лет кровавой политикой третьего рейха.

Перед входом в здание, в грязи и пыли, валялся символ фашистов — свастика в когтях орла. Простреленная и растрескавшаяся, служила она теперь ступенькой для входа в рейхсканцелярию.

Входим в громадный зал. Слева — большие проемы выбитых окон, справа — двери в кабинеты высоких чинов нацистской государственной машины. Всюду пулеметные гнезда, даже на балконе, служившем когда-то трибуной самому фюреру. Везде обломки кирпича, осыпавшаяся штукатурка, рассыпанные по всему полу документы, бумаги…

Так называемый парадный зал забит мусором, пол его усыпан тысячами красных коробочек. В них награды: ордена, медали и различные знаки почета, никому теперь не нужные. Мы наступаем на них на каждом шагу.

Везде хаос и запустение. Оконные проемы заложены грудами книг. В бункере фюрера пахнет чем-то горелым, валяются бутылки из-под спиртных напитков. Разбитые телефонные аппараты, оборванные диваны и кресла, какие-то мундиры, картины в позолоченных рамах… Где-то здесь, в этих бетонных пещерах, отравились Гитлер и Геббельс. Тут же под нарами были найдены шестеро детей Геббельса: пять девочек и один мальчик, умертвланных руками своих родителей… Нас тошнит от всего этого. Вон отсюда, на свежий воздух!

… Под яркими лучами майского солнца на самом куполе видна красная пятиконечная звезда на… зеленом руле поворота самолета. Летчик, обитый в последние дни штурма вражеской столицы над городом, не пожелал сдаться в плен и похоронил себя там вместе с самолетом. Отец его, артиллерийский капитан, стоит рядом с нами. Молча жмем ему руку…

Из подвальных помещений здания рейхстага валит едкий белый дым. На закоптелых, изрешеченных пулями и снарядами стенах и колоннах руки победителей начертали множество надписей: «Мы из Сталинграда»… «Мы пришли из Красноярска»… И среди бесчисленного множества выделяется одна, самая лаконичная: «Я пришел. Иванов».

На одной из площадей стоит мощный памятник Фридриху Вильгельму. На все четыре стороны света стоят вокруг него готовые к прыжку фигуры львов. У льва, готового прыгнуть на восток, выбиты зубы и оторван хвост…

Комментарии

1

Добрый вечер (эст.)

2

Валгус — свет (эст.)

3

В. К. Оя до 1947 году учительствовал и заведовал учебными заведениями в Красноярском крае. В I960 году уехал в Эстонию, работал заместителем министра, затем министром просвещения Эстонской ССР. В настоящее-время — персональный пенсионер. Живет в Таллине.

4

Август Луйбов погиб в бою в начале Великой Отечественной войны. Вальтер Пигерт, ветеран Великой Отечественной войны, работал более 20 лет на одном из новосибирских заводов. Сейчас пенсионер.

5

«Культурными» или «образцовыми» называли в те годы крестьянские хозяйства, где был введен многопольный севооборот (вместо трехполки), разводили породистый скот и применялись новинки агротехники.

6

Аделе Яновна Пусеп окончила в 1927 году в Ленинграде Коммунистический университет народов Запада, работала в партийных органах в Красноярске, Новосибирске и Ойрот-Туре.

7

Из истории авиации и космонавтики. Вып. 22, М., 1974.

8

ИПМ — исходный пункт маршрута.

9

«Правда», 1942, 1 января.

10

Саб — световая авиационная бомба.

11

Ленд-лиз — система передачи США взаймы или в аренду вооружения, боеприпасов, стратегического сырья, продовольствия и других материальных ресурсов странам, участвовавшим в войне против гитлеровской Германии.

12

Самолетное переговорное устройство.

13

«Дублером» называется двойник первого самолета данного типа, который строится одновременно с эталоном.

14

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., т. II, М, стр. 21–22.

15

Патина — многовековые пыль и копоть, покрывающие старые здания. Чем толще слой этой грязи, тем больше почитаемы в Англии хозяева данного строения.

16

«Морской лев» — название плана вторжения в Англию.

17

Воинское звание в Англии, соответствующее нашему подполковнику.

Content

Пусэп Эндель Карлович Тревожное небо

Пусэп Эндель Карлович Тревожное небо

К читателям

Глава 1 На Выймовских хуторах

Глава 2 Буду летчиком

Глава 3 Над льдами Арктики

Глава 4 В небе войны

Глава 5 Мы держим экзамен

Глава 6 Правительственное задание

Глава 7 Приказ Родины выполнен

Комментарии