Анин Владимир

2000 метров над уровнем моря[= Аданешь]

Владимир Анин

Аданешь

(2000 Метров над уровнем моря)

Глава 1

Стояло жаркое лето, одно из тех, что запомнились старожилам обширными лесными пожарами в Подмосковье. Сама Москва превратилась в гигантский раскаленный котел, невозможно было находиться ни на улице, ни в доме. Горожане, как один, стремились сбежать из задыхающейся столицы, но на каждой дороге путь им преграждали кордоны милиции, стерегущие зеленую зону от случайных поджигателей. Тем не менее, хитроумные москвичи все же умудрились постепенно просочиться через них, и улицы города заметно опустели.

В огромном кабинете было душно. Гулко тикали старинные напольные часы. Я уже успел привыкнуть к давящей тишине и полумраку этих кабинетов, к томительному ожиданию, сулившему, как правило, какое-нибудь скучное и малоприятное задание. Нередко нас, молодых сотрудников специального отдела, о названии и назначении которого я позволю себе умолчать, вызывали на инструктаж, смысл которого сводился к тому, что в кратчайшие сроки требовалось вычислить и обнаружить очередного подозрительного субъекта, вызвавшего интерес у Органов. Как правило, нас бывало человека три — тех, кого инструктировали одновременно. Редко — четыре-пять. Затем начинался процесс активного поиска, в результате которого обнаруженный субъект, в зависимости от степени предполагаемой опасности, либо доставлялся для беседы, либо за ним устанавливалось наблюдение, по итогам которого уже принималось решение о его дальнейшей судьбе.

Однако в этот раз меня вызвали одного. Сдержанно вдыхая пропитанный пылью и временем воздух кабинета, я стоял по стойке смирно напротив внушительного письменного стола, за которым, листая худенькое дело, сидел полковник Зотов. Он озабоченно покачивал головой, цокал языком, вздыхал и, время от времени, почесывал макушку. Его подернутая сединой шевелюра ходила туда-сюда по голове, когда он морщил лоб, длинные пальцы беспокойно барабанили по столу.

Наконец, он поднял на меня свой взгляд, который в этот день против обыкновения не буравил насквозь, а был даже какой-то потухший, и шумно вздохнул.

— Вот что, Суворов, проблема у нас. Серьезная.

Я молчал. Зотов терпеть не мог, когда его перебивали или задавали вопросы прежде, чем он разрешит это сделать. По его мнению, нетерпеливость и поспешность — самые серьезные недостатки сотрудников.

— В Аддис-Абебе, — продолжал полковник, — в Эфиопии, пропала дочь консула, товарища Романова. Информации на сегодняшний день — ноль. Известно только, что вчера с утра она была дома, а к вечеру исчезла. Никаких следов, никаких версий.

Он посмотрел мне в глаза.

— Чего молчишь?

— Слушаю, товарищ полковник.

— Слушает он, — Зотов снова вздохнул. — В общем, так, Суворов, вот тебе дело. — Он подвинул вперед тоненькую папочку. — Ознакомься. Прямо здесь.

Я подошел к столу и осторожно раскрыл папку скоросшивателя.

— Да ты сядь, — сказал полковник, а сам встал и подошел к окну.

Я принялся внимательно вчитываться в каждую страницу, стараясь «сфотографировать» документы до мельчайших подробностей. Зотов взял со стола пачку «Казбека» и молча протянул мне. Я вежливо отказался. Тогда он достал папиросу и стал расхаживать по кабинету, тщательно формируя мундштук, время от времени, вставляя его в рот, словно проверяя, нужную ли форму он ему придал. Наконец он чиркнул спичкой и неторопливо закурил.

На первой странице дела была краткая справка о дочери консула: Романова Наталия Анатольевна, дата и место рождения, домашний адрес.

«Тринадцати еще нет, — подумал я. — Совсем ребенок!»

На второй странице была фотография Наташи. Обыкновенная девочка: большие умные глаза, темные волосы заплетены в косу, одета в школьную форму с обязательным пионерским галстуком, повязанным на шее. «Записав» образ девочки в память, я перевернул страницу. Далее следовали кое-какие биографические детали, информация об основном месте жительства, родственниках, знакомых — в общем, все то, что могло хоть в какой-то степени помочь поискам, дать пусть тонюсенькую, но все же ниточку, ухватившись за которую, опытная ищейка может взять след и найти пропавшего человека. А я и был ни кем иным, как ищейкой, притом одной из лучших. Это не значит, что другие были хуже. Просто мне чаще везло. Именно поэтому Зотов выбрал меня.

На последней странице дела была информация о самом консуле, Анатолии Федоровиче Романове, и его жене Галине Павловне. Несмотря на довольно скромное досье, я, тем не менее, в душе поаплодировал ребятам из информационного отдела, которые в такие сжатые сроки сумели подготовить полноценные материалы. Полковник Зотов уже докуривал третью папиросу, когда я, наконец, захлопнул папку и, встав, доложил о готовности приступить к заданию.

— Ты, капитан, надеюсь, понял, что это поручение особой важности и секретности, — сказал Зотов. — С этой минуты ты — журналист. Над легендой голову ломать не будем, не тот случай. Она будет совсем незатейливая — работник Гостелерадио. Прихватишь с собой для виду кое-какое оборудование: фотоаппарат, кинокамеру. Времени на раскачку нет, поэтому вылетаешь сегодня же. Документы, билеты и все необходимое тебе доставят прямо в аэропорт. Ты должен быть в Шереметьево ровно в девятнадцать ноль-ноль. Последний инструктаж в дежурке у пограничников. Инструктировать будет подполковник Залезайло. Сейчас топай в медкабинет, тебе там сделают какие-то прививки. Это обязательно. А потом домой, собираться. Все ясно?

— Так точно!

— Удачи тебе, Саша.

— Спасибо, товарищ полковник.

Леонид Петрович, штатный врач нашего ведомства, пожилой сухощавый дядька невысокого роста в круглых очках, встретил меня недовольным взглядом.

— Где ж это видано, чтобы прививки делали в день отъезда! — сокрушенно воскликнул он. — О чем только ваше начальство думает?

Я молча пожал плечами.

— Вот-вот! А потом, если что не так, я же и буду отвечать. Так-с, что там у нас? — пробурчал он, листая мою медицинскую карту. — Ну, уже легче. Тебе перед поездкой в Среднюю Азию прививку от оспы делали? Делали, — сказал он, не дожидаясь ответа. — И от полиомиелита делали. Так, Настя!

Из соседнего кабинета, где располагалась массажная и процедурная, вышла полногрудая блондинка с налитыми бедрами, одетая в короткий белый халат. Это была наша медсестра. Она даже не посмотрела в мою сторону.

— Сделай этому герою «желтую лихорадку», он у нас в Африку собрался.

В пропахшей бинтами и йодом процедурной, когда я разделся по пояс, Настя приблизилась ко мне со шприцем в руке и шепнула на ухо:

— Ну, и когда ты мне позвонишь? Обещал ведь. Уже два месяца прошло.

Я действительно обещал ей позвонить, после того как случайно провел с ней ночь. Но с тех пор выкроить для нее время в моем плотном графике никак не удавалось. Да, если честно, не очень и хотелось. Она, конечно, девушка видная, но уж больно прилипчивая и с заскоками.

— Приеду, позвоню, — соврал я.

— Ну-ну, посмотрим, — сказала Настя и всадила мне больнющий укол.

Я поспешил одеться и поскорее убраться отсюда.

— Суворов, — остановил меня в дверях Леонид Петрович, — ты должен знать. Я твоему начальству уже говорил и повторю тебе: прививку надо делать за месяц, а так это совершенно бессмысленно.

— Понял, доктор, — ответил я. — Постараюсь быть осторожнее.

Было уже около полудня. Я забежал к себе в кабинет, который делил с пятью такими же оперативниками, собрал кое-какие вещи и, попрощавшись, отправился домой.

Поскольку служебная машина мне не полагалась по рангу, домой я отправился на общественном транспорте. До станции «Площадь Ногина» было всего пять минут ходьбы, но при такой погоде даже это расстояние преодолевалось с трудом. Солнце жарило немилосердно, асфальт потерял привычную твердость, и казалось, что шагаешь не по тротуару, а по ватному одеялу. По дороге я дважды останавливался у автоматов с газированной водой и залпом выпивал по два стакана.

В метро было немноголюдно. С привычным гулом подкатил пустой поезд. Я, не раздумывая, плюхнулся на потертое, с выпирающими пружинами, сиденье в самом углу вагона и, закрыв глаза, мгновенно заснул. Я вполне мог позволить себе такую вольность, потому что ехать мне нужно было до «Калужской», которая в те годы была конечной, а длинная фраза «поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны» всегда замечательно выполняла функцию будильника.

Квартира моя располагалась в одной из тех «хрущевских» пятиэтажек, коих вдоволь было на улице Обручева. Мне не хотелось париться в душном автобусе, и я решил пройтись пешком — всего-то три остановки. По дороге я зашел в кулинарию и купил домашних котлет. Конечно, домашними они только назывались, а, по сути, были очень далеки от тех ароматных, пахнувших детством котлет, которые делала моя мама. Но поскольку я в ту пору жил уже отдельно от родителей, в своей маленькой однокомнатной квартирке, то готовить мне приходилось самому, а способностями в этой области я не отличался. И потому довольствовался полуфабрикатами, хотя чаще всего я все же питался в столовой. В этот день у меня в очередной раз возникло желание самому что-нибудь приготовить. Такое случалось нечасто, но иногда, как это не покажется странным, мне даже нравилось повозиться у плиты.

Я поднялся на второй этаж, отпер дверь и вошел в свое холостяцкое обиталище, где в беспорядке были разбросаны по комнате вещи, а все убранство составляли маленькая тахта, видавший виды письменный стол да примостившийся на комоде старенький телевизор «Рекорд». Я жил один и вполне обходился тем, что у меня было. В двадцать восемь лет иметь отдельную квартиру почиталось за великое счастье. Зарабатывал я неплохо, к тому времени у меня на книжке уже накопилась кругленькая сумма. При этом нельзя сказать, что я себя в чем-то ограничивал. Часто встречался с друзьями — по выходным мы любили устраивать пикники за городом, раз в месяц хаживал в ресторан, одевался вполне прилично. В отношениях с противоположным полом у меня тоже все было в порядке.

Первым делом я позвонил Веронике, одной своей знакомой, с которой мы последнее время встречались довольно часто, и пригласил ее в гости. Она работала учительницей младших классов в школе и, поскольку на дворе стояло лето, наслаждалась длительным педагогическим отпуском. Я почему-то был уверен, что она свободна и ни в коем случае не откажется навестить меня. Потом я заказал такси (неужели добираться до аэропорта на автобусе?) и стал собирать чемодан. На это у меня ушло ровно полчаса. Трудно было загадывать, сколько продлится моя командировка, но больше того, что я успел упаковать, у меня все равно не было: пять пар белья, столько же носков, костюм, на всякий случай, и галстук, черные туфли, белая парадная рубашка и три повседневные с коротким рукавом. Одну рубашку, я, подумав, отложил, чтобы надеть в дорогу. Из брюк выбрал югославские джинсы. На ноги сначала думал надеть кеды, но потом бросил их в чемодан, а в дорогу приготовил летние замшевые туфли с дырочками.

Затем я отправился на кухню и стал накрывать на стол. Этому процессу я всегда уделял особое внимание. Мне нравилось, чтобы все было сделано в строгом соответствии с правилами этикета.

Не успел я завершить сервировку, как в дверь позвонили. На пороге стояла Вероника. Невысокого роста, худая, черноволосая, с немного вздернутым носиком и большими карими глазами, она радостно взвизгнула и бросилась мне на шею.

— Слушай, я у тебя целую вечность не была!

— Да, — согласился я, — дней десять уже прошло.

— Правда? А мне казалось, чуть ли не месяц… Такая жара на улице! Можно я душик приму?

— О чем речь! — ответил я. — Ванная в твоем распоряжении. А я пойду, пожарю котлеты. Ты ведь, наверное, проголодалась?

— Уж-жасно!

Через десять минут Вероника заявилась на кухню, одетая в мой старенький халат и, довольная, уселась на табуретку. От нее пахло мылом и свежестью. Этот запах дразнил и возбуждал. Вероника без умолку стрекотала, пытаясь сообщить мне все новости, и даже не заботилась о том, интересно ли мне это. По ее, женской, логике я, безусловно, должен был от этой информации приходить в восторг. Поэтому мне, время от времени, приходилось ахать, восклицать «да ты что!» или «не может быть!» и при этом обязательно цокать языком и покачивать головой. Правда, делал я это, по большей части, машинально, поскольку слушал ее не очень внимательно. Мысли мои все чаще уносили меня в далекую Эфиопию, которая представлялась мне огромной банановой плантацией, где под каждым деревом сидит негр и продает жевательную резинку.

Размышляя об Африке, я так увлекся, что чуть было не прокололся, когда на неожиданной вопрос Вероники, соскучился ли я по ней, машинально воскликнул:

— Да ты что! — И сразу спохватился, заметив ее озадаченный, переходящий в гневное недоумение, взгляд: — Как ты только могла сомневаться в этом?! Конечно!

Котлеты уже подходили. Я разлил вино по бокалам. Мы выпили, закусили ломтиками голландского сыра. Потом заели котлетами, оказавшимися вполне сносными, и, как это ни покажется странным, переместились в комнату на тахту, где и провели последующие несколько часов, придаваясь тому, что иные скромно называют любовными утехами.

Настойчивый звонок в дверь заставил меня вернуться в реальность. Я с трудом оторвал свои губы от Вероникиных и взглянул на часы — ровно пять тридцать. Вероника нахмурилась. В ее глазах читался вполне резонный вопрос: и кого это там черт принес? Мне ужасно не хотелось покидать ее страстные объятия, но долг — прежде всего.

— Дорогая, — сказал я, — боюсь, что мне пора.

— Куда? — недоуменно спросила Вероника.

В дверь опять позвонили. Я встал и, накинув халат, пошел открывать.

— Такси вызывали? — спросил прокуренным голосом пожилой мужчина в кожаной кепке со значком таксиста на околыше.

— Да. Спасибо. Через десять минут буду, — ответил я.

— Поторопитесь. У меня еще заказ, — буркнул таксист.

Я вернулся в комнату. Вероника сидела на тахте, поджав под себя ноги и обиженно надув губы. Молодое тело было безупречно, солнечные лучики, с трудом пробивавшиеся сквозь густую крону растущей за моим окном березы, беспечно бегали по ее груди веселыми зайчиками, будто бы нарочно указывая на самые привлекательные места.

Я невольно засмотрелся на нее, но, спохватившись, состроил извиняющуюся физиономию и сказал:

— Вероника, мне очень жаль, но меня внизу ждет в такси. Я должен ехать.

— Ну, хорошо, поезжай. Я подожду тебя.

— Это исключено. Меня не будет несколько дней. Так что, будь добра, быстренько одевайся и — домой.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет. То есть, да. Я позвоню тебе, как только вернусь.

Вероника вскочила и стала яростно натягивать на себя одежду.

— Суворов, ты все-таки сволочь. Так обмануть мои надежды! Я уже собиралась к тебе переехать, а ты…

«Так! — подумал я. — Похоже, я где-то дал маху. Как же это я позволил ей додуматься до такого? Переехать ко мне… Это в мои планы не входит».

— Дорогая, — сказал я, стараясь быть как можно деликатнее, — боюсь, что вопрос о твоем переезде ко мне еще не назрел. Это, конечно, возможно, но не сейчас. И не в ближайшем будущем.

Вероника даже зарычала от досады. Сарафан застрял у нее на голове. Она с такой силой дернула его вниз, что он жалобно затрещал, рискуя разойтись по швам. Втиснув ноги в босоножки, взлохмаченная и разъяренная, она стремительно направилась к выходу. Я было бросился за ней, но сообразил, что сейчас не время разыгрывать трагические сцены, и остановился. Хлопнув дверью так, что из-под наличника взметнулось целое облако пыли, Вероника зацокала каблуками по лестнице, продолжая сыпать в мою сторону проклятьями. Звуковая изоляция в хрущевке оставляет желать лучшего, и я прекрасно слышал все, что она говорила, вплоть до того момента, как вышла из подъезда.

Взгляд мой упал на единственный в комнате стул. На спинке небрежно висели беленькие шелковые трусики, по всей видимости, нарочно забытые Вероникой. Я отпер ключом комод — он у меня всегда был заперт — и положил трусики в верхний ящик, туда, где уже лежала дюжина таких же да еще десятка два всевозможных лифчиков и чулок. Ох, женщины! Такое ощущение, что они искренне верят, будто ненароком забытая в доме любовника деталь женского туалета действует как безотказное приворотное средство. И почему они так стремительны в своих чувствах? Почему им всегда невтерпеж? Стоит лишь дать слабину, и они уже смотрят на твой дом, как на свой новый плацдарм. Уже придумывают, как переставить мебель, что докупить, какие шторы повесить на окна и какой палас постелить на пол, потому что — о ужас! — в квартире такой плохой паркет, его обязательно надо чем-нибудь прикрыть.

Быстро одевшись, я схватил чемодан, запер квартиру и сбежал вниз по лестнице. У подъезда стояла бежевого цвета «Волга». Водитель нетерпеливо прохаживался рядом. Увидев меня, он что-то пробурчал, с недовольным видом поглядывая на часы, подхватил чемодан и ловко закинул его в открытую пасть багажника.

Я сел на заднее сиденье и через пять минут, блаженно растянувшись на просторном диване, окунулся в сладкие объятия Морфея. Во сне я видел Веронику, которая, абсолютно голая, скакала вокруг меня с каким-то причудливым бубном и все время приговаривала: «Сволочь ты, Суворов! Не дам тебе банан». Неожиданно она подошла ко мне вплотную и крикнула в самое ухо: «Приехали!»

Я вздрогнул и открыл глаза. Таксист, повернувшись вполоборота, выжидательно уставился на меня.

— Шереметьево, — сказал он, видя, что я никак не проснусь окончательно.

Таксометр нащелкал четыре рубля восемьдесят копеек. Я дал таксисту пятерку, отказавшись широким жестом от сдачи — я улетал за границу, настроение у меня было приподнятое, и мне хотелось быть щедрым.

В аэропорту я быстро отыскал дежурную комнату пограничников. Часы показывали без десяти минут семь, но подполковник Залезайло уже был на месте, как всегда, в форме — ему нравилось щеголять в погонах. Рядом с ним стоял Гарик, по прозвищу «Самоделкин», из технического отдела. Прозвище свое он получил за исключительные способности изобретать совершенно потрясающие приспособления и механизмы. Много лет спустя, познакомившись с историями об агенте 007, я невольно сравнивал нашего Самоделкина с флеминговским Кью и каждый раз отдавал дань нашему, отечественному, гению, который в отличие от британского коллеги зачастую был обделен средствами, однако, из простых, казалось бы, вещей умудрялся сконструировать нечто невероятное.

Вот и теперь он вытащил из кофра кинокамеру с фотоаппаратом и стал объяснять их особенности. На вид это были обыкновенные инструменты репортера, за исключением небольших деталей. В оба устройства были вмонтированы миниатюрные инфракрасные излучатели, работающие от обычной батарейки, и тепловизоры, что позволяло использовать их в качестве приборов ночного видения. Фотоаппарат известной марки «ФЭД» (для тех, кто не знает, поясню, что это расшифровывалось как «Феликс Эдмундович Дзержинский») был оборудован маленьким баллончиком, наподобие тех, что использовали в сифонах для приготовления домашней газировки. Маленькая кнопочка на днище «ФЭДа» приводила фотоаппарат в боевую готовность, а последующее нажатие на кнопку затвора выбрасывало мощную струю слезоточивого газа на пять-шесть метров. Кинокамера «Киев», как ни странно, ничем не стреляла: ни пулями, ни гранатами. Тем не менее, в рукоятке и в самом корпусе был спрятан заряд мощнейшей взрывчатки. Таким образом, при необходимости камеру можно было использовать в качестве небольшой бомбы.

— А ничего, что я с этим в самолет? — поинтересовался я.

Залезайло только поморщился, а стоявший рядом майор погранслужбы похлопал меня по плечу и сказал:

— Э, братец, и не такое провозили. Тебе, правда, лететь с пересадкой, но я со всей ответственностью заявляю: ни в одном аэропорту ничего не заметят. Мы уже просвечивали эту технику со всех сторон. Даже намека никакого. Просто чудеса!

— Не чудеса, а технология, — вставил Самоделкин, многозначительно воздев указательный палец к небу. — Все очень просто: баллончик с газом в фотоаппарате из прочного пластика. Взрывчатка пластиковая. Так что гарантия полная…

— Я разве лечу с пересадкой? — перебил я.

— Да, — подтвердил Залезайло. — Прямых рейсов на Аддис-Абебу нет, поэтому придется лететь через Хартум. А теперь, — Залезайло повернулся к присутствующим, — прошу оставить меня наедине с инструктируемым.

Трое пограничников и Самоделкин покинули дежурку.

— В аэропорту вас встретит наш человек из посольства, — сказал Залезайло. — Он поселит вас в городе, чтобы не мозолить глаза кому не следует. Мы связались с эфиопской службой безопасности, попросили оказать содействие. Они выделят вам своего специалиста. И помните, подробности операции известны только вам, Зотову и мне. В пределах разумного можете посвятить в детали эфиопского коллегу. Мы сообщили партнерам только то, что пропала девочка и что эта информация особого класса секретности. Так что о вашем визите будет знать только их шеф да тот агент, которого назначат вам в помощь. Агент придет к вам на квартиру двадцать пятого числа в девять ноль-ноль. Дальше — по обстоятельствам. Вопросы?

— А на каком языке мы будем общаться с эфиопским коллегой? — усмехнувшись, спросил я.

— Не юродствуйте, товарищ капитан. Неужели вы думаете, их специалист не владеет языками. Уж английский-то он знает не хуже вас. Вот ваши документы, — он протянул мне паспорт и билеты. — Инструктаж закончен.

Залезайло взял со стола фуражку и вышел из дежурки. Туда сразу вернулись пограничники и Самоделкин.

— Ну что, Саня, все в порядке? Ты это, с техникой разобрался? Кстати, не забудь про дорожный тайничок в кофре, — шепнул он мне на ухо. — Ну, ты понимаешь? А что за операция, а?

— Самоделкин, — спокойно сказал я, — слишком много вопросов. Спасибо за арсенал.

Я повесил кофр с аппаратурой на плечо и, взяв чемодан, вышел из комнаты.

— Приедешь, расскажешь? — крикнул мне вдогонку Самоделкин.

Глава 2

Я сидел у окна. Командир корабля объявил, что приветствует нас на борту авиалайнера Ильюшин-62, вылетающего рейсом Москва-Хартум. Мне довольно часто приходилось летать самолетами, но это были, в основном, командировки по стране. Один раз довелось побывать в Польше и дважды в Венгрии. Так далеко, в Африку, я летел впервые.

«Дорожным тайничком» Самоделкин называл потайное отделение кофра с четвертинкой «Русской» водки. Когда стюардесса подала ужин на маленьком синем подносе, я незаметно откупорил «мерзавчик» и залпом опрокинул в себя. Самолет был полупустой, и рядом со мной никто не сидел. Поэтому я не боялся нарваться на укоризненные взгляды благовоспитанных попутчиков. Алкоголь подействовал быстро. С аппетитом поужинав, я откинулся на спинку кресла и провалился в глубокий сон.

Было раннее утро, когда наш самолет приземлился в столице Судана. Рассвет только-только забрезжил — на горизонте проступила тоненькая розовая полоска. Остальная часть неба была абсолютно черной, крупными блестками на нем переливались яркие звезды, а прямо над головой тоненькой трещиной сиял молодой месяц. Едва ступив на трап, я всем своим телом ощутил плотность горячего тропического воздуха. Однако, закаленный необычной для Москвы жарой, я бодро сбежал вниз и пошел вслед за остальными пассажирами к небольшому зданию аэропорта. У транзитной стойки я встретил семью соотечественников, тоже летевших в Аддис-Абебу.

Мы познакомились. Отец семейства, Евгений, был высокого роста, с бакенбардами и густыми бровями. Серьезное выражение лица, рассудительная речь и тщательно подобранные слова выдавали в нем, хоть и молодого, но уже довольно опытного дипломата. Его жена Алевтина, яркая красавица с вьющимися каштановыми волосами, была немного взволнована, однако умело скрывала свои чувства за ослепительной улыбкой. Евгений и Алевтина путешествовали с трехлетней дочерью Настей, которая всю дорогу спала у папы на руках.

В аэропорту Хартума нам пришлось проторчать почти целый день. Наконец, около трех часов пополудни нас пригласили на посадку. А уже в пять мы спускались по трапу в столице Эфиопии. Первое, что неприятно удивило — это прохладный ветерок, никак не вязавшийся со временем года и тем более с Африкой. Первая мысль, что нас по ошибке привезли не туда. Уж больно резко здешняя погода отличалась от хартумской.

В аэропорту нас встречали двое посольских. Один из них не переставая болтал, другой был угрюм и все больше отмалчивался. Меня и семью Евгения посадили в микроавтобус и повезли в посольство. Дорога была великолепна. Колеса мягко шуршали по зеркально гладкому асфальту. Раскинув в стороны разлапистые ветви, могучие пальмы выстроились почетным караулом на протяжении всей трассы, придавая ей особый колорит. Казалось, мы катили во дворец какого-нибудь африканского короля. Это, отчасти, было правдой. Резиденция императора Хайле Селассие находилась неподалеку, и дорога из аэропорта — главных ворот государства, обязана была создать нужное впечатление.

Однако сама Аддис-Абеба оказалась городом немыслимых контрастов. Ухоженные зеленые проспекты с чередой роскошных современных зданий сменялись пыльными улочками нищенских кварталов, где единственными строениями были необычного вида, круглые глинобитные хижины с соломенной крышей.

Через некоторое время мы вновь очутились где-то на окраине города. Слева от дороги тянулся бесконечный каменный забор, за которым на пологом склоне высокой горы темнел эвкалиптовый лес. Микроавтобус притормозил у ворот с золоченой табличкой «Посольство СССР». Охранник-эфиоп, выйдя из своей будки, неторопливо поднял шлагбаум, и мы въехали в джунгли. Да-да, именно джунгли. Узкая асфальтированная дорога стрелой уходила в гору, с обеих сторон к ней вплотную подступали заросли буйной африканской флоры, среди которой особо выделялись высоченные эвкалипты. Их могучие, покрытие бахромящейся корой, стволы устремлялись в небо, и, казалось, своей кроной эти деревья уже задевают облака. Нижняя часть джунглей изобиловала высокой травой, густыми кустарниками и лианами, подобно гигантским змеям, свисающими с эвкалиптов.

— Это что, посольство? — удивленно спросил я.

— Да, — ответил сидевший за рулем мужчина, которого звали Стас. — Этот участок еще русскому императору подарили.

— А где же люди?

— Да вы не волнуйтесь, сейчас приедем. Зато смотрите, как тут красиво!

Вскоре справа от дороги показался белый двухэтажный особняк с толстыми колоннами, над главным входом которого развевался красный флаг.

— А вот и резиденция посла, — сказал Стас. — Ну, а нам сюда.

Он свернул налево, где у подножия эвкалиптов выстроились в три ряда аккуратные маленькие коттеджи.

— А где резиденция консула? — спросил я.

— Ну, официальный кабинет там же, где у посла, в особняке, — ответил Стас, вылезая из машины, — а живет он в доме чуть выше, на горе. Метров триста-четыреста отсюда.

— И что, это все территория посольства? Какая же тут площадь? — воскликнул Евгений.

— Площадь… а черт его знает! Но территория действительно огромная, самая большая из всех посольств.

— Как же ее охраняют? Здесь целый полк солдат нужен.

— Да ну что вы! Вся территория обнесена забором, вы же сами видели, сверху битое стекло. Просто так сюда никто не полезет. Да и вообще, здесь это вроде как не принято…

— А если не просто так? — встрял я.

— На моей памяти ни одного такого случая не было, — гордо ответил Стас.

Я помог Евгению выгрузить чемоданы, и мы направились вслед за Стасом, а его молчаливый спутник, имени которого я толком так и не расслышал — то ли Борислав, то ли Бронислав — остался в машине. Алевтина несла на руках спящую дочку и с интересом озиралась по сторонам. Стас услужливо распахнул дверь третьего по счету коттеджа и пригласил нас внутрь.

Это был симпатичный домик, построенный явно в африканском стиле, или, по крайней мере, с намеком на такой стиль. Кофейного цвета снаружи, с крышей, покрытой черной черепицей, внутри он был выкрашен белой краской, отчего комнаты казались просторными и воздушными. Элегантная плетеная мебель гостиной хорошо сочеталась с большим кирпичным камином и висящими на стенах деревянными масками.

— Это наши лучшие апартаменты, Евгений Николаевич, — сказал Стас. — Гостиная, две спальни, кухня.

— Ну, что ж, мне нравится, — отозвался Евгений. — А тебе? — обратился он к жене.

— Очень! — воскликнула Алевтина. — Здесь все такое милое!

Настя уже успела проснуться и своими огромными глазами изучала новую обстановку.

— Он что, большая шишка? — шепнул я Стасу.

— Первый секретарь, — так же шепотом ответил тот.

— А-а, — многозначительно протянул я.

— Ну, ладненько, — сказал Стас, обращаясь к Евгению. — Размещайтесь пока.

Мы со Стасом вернулись к микроавтобусу, где нас поджидал его давешний спутник. Я еще раньше догадался, что это и есть тот самый «наш человек», о котором меня предупреждал Залезайло.

— Петрович хочет переговорить с вами, — сказал Стас и, закурив, отошел в сторону.

Я забрался на заднее сиденье микроавтобуса и вопросительно посмотрел на лысеющий затылок.

— Суворов Александр Васильевич? — не поворачиваясь, спросил тот, хотя мы познакомились еще в аэропорту.

— Князь Италийский, граф Рымникский и Священной Римской империи, генералиссимус русской армии и генерал-фельдмаршал австрийской, — скороговоркой выпалил я.

— Вы что, издеваетесь? — В его голосе угадывалось едва скрываемое неудовольствие.

— Что вы, Борислав Петрович…

— Болеслав.

— Извините, Болеслав Петрович. Просто с детства привязавшаяся скороговорка. Все-таки имя обязывает.

— А вы что, родственником фельдмаршалу приходитесь?

— Вряд ли. Но тезка, как видите, полный.

— Ладно, Александр Васильевич, отставить шутки. Я майор Эн…

— Простите? — переспросил я.

— Эн Болеслав Петрович.

— Я страшно извиняюсь, товарищ майор, но вам что, и фамилию свою произносить нельзя?

Майор ответил не сразу. Чувствовалось, он с трудом борется с нахлынувшим на него негодованием, даже лысина его слегка покраснела.

— Эн — это моя фамилия, товарищ капитан. Две буквы: «э» и «н» — Эн. Я понятия не имею, с каким заданием вы сюда прибыли, но мне велено оказывать вам всяческое содействие, и я буду это делать в меру своих сил и возможностей.

Он, наконец, повернулся и вперился в меня своим колючим взглядом.

— Вот вам деньги. — Он протянул увесистую пачку. — По нашим меркам тут месяца на два хватит. Ну, да это не моего ума дело. Мне велели — я передал. Мордовцев, — он кивнул в сторону прогуливавшегося под эвкалиптами Стаса, — отвезет вас на квартиру, в город. У меня все. Вопросы будут?

— Нет, Болеслав Петрович. Спасибо.

— Ну и хорошо, — выдохнул он с видом человека, исполнившего свой долг. — Если вам что-нибудь еще потребуется, Мордовцев в вашем распоряжении.

— А он…

— Да, работает со мной, по званию — лейтенант, если вам интересно. Что-нибудь еще?

Не дождавшись ответа, он вылез из машины и, хлопнув дверью, зашагал в сторону резиденции посла. Я подозвал Стаса и попросил отвезти к консулу.

Не задавая лишних вопросов, он завел мотор. Трудяга микроавтобус, урча своим недостаточно мощным для таких поездок моторчиком, потащил нас к вершине горы. Пока мы ехали, я старался хоть как-то проанализировать обстановку. Строжайшая секретность, которой была окутана моя миссия, доказывала всю важность порученного мне задания. Если даже местные ребята не знают о цели моего приезда, каким образом консулу удалось сохранить в тайне исчезновение дочери? Хотя, конечно, консул, по всей видимости, человек неглупый и сразу связался напрямую с Москвой. И все же мне совершенно непонятно, зачем из этого делать страшную тайну. По-моему, если придать дело огласке, подключить полицию, общественность, найти девочку будет и быстрее, и проще. Вместо этого я должен неизвестно где искать этого ребенка, будто это не дочь консула, а какой-нибудь сверхсекретный агент.

Консул жил в небольшом особнячке, обнесенном каменным забором, сплошь поросшим вьющимися растениями. Прямо возле калитки раскорячился необъятных размеров баобаб. Я с интересом обошел вокруг дерева, желая убедиться, что оно настоящее. Уж очень необычным был кривой, извивающийся ствол, метров эдак десять в обхвате. Я толкнул калитку и очутился в маленьком, не слишком ухоженном садике. Трава в некоторых местах доходила, пожалуй, до пояса, а то и выше. К дому вела выложенная серой квадратной плиткой тропинка. Если девочка пропала прямо из дома, в какое время это могло произойти? Пропала сама (сбежала?) или похитили? Тогда, зачем? При желании для любого мало-мальски обученного спеца забраться сюда не составит никакого труда. Не помогут ни забор, ни битое стекло. Вопрос только в том, как удалось увести отсюда девочку. Как раз таки для нее забор должен был оказаться непреодолимым препятствием. А незаметно провести ее через ворота просто нереально. Хотя, может, я рано начал строить версии? Может быть, девочка пропала не здесь, на территории посольства, а совсем в другом месте. Тогда я опять попусту трачу время, пытаясь изображать из себя Шерлока Холмса. Надо сперва хорошенько расспросить консула, а уж потом пытаться сформулировать какое-нибудь предположение о том, что все-таки произошло.

Кнопки звонка я не нашел, зато на массивной входной двери висел бронзовый молоток в форме головы негритянки с огромным кольцом в носу. Я постучал. Дверь открыл высокий, лет сорока пяти, мужчина в домашнем халате и с бокалом коньяка в руке. Красные глаза и отекшие веки говорили о том, что он уже несколько дней толком не спал.

— Вы Суворов? — сухо спросил он.

— Да, а вы Романов Анатолий Федорович?

— Входите, — сказал консул и пропустил меня в дом.

Мы прошли в полутемный кабинет. У одной стены расположились два пышных кожаных кресла, между которыми примостился крохотный стеклянный столик. Пространство напротив занимал письменный стол, позади которого вместо привычного для подобных кабинетов книжного шкафа стоял старинный буфет.

— Садитесь. Выпить хотите? — предложил Романов.

— С огромным удовольствием, — не стесняясь ответил я.

Консул достал из буфета бутылку «Хеннесси» и, наполнив бокал чуть ли не до половины, протянул мне.

— Вот что, Александр… э…

— Васильевич, — подсказал я. — Можно просто Саша.

— Спасибо. Вот что, Саша, — продолжал Романов, — насколько я понимаю, вы в курсе, что моя дочь Наталия пропала. Вы также знаете, что это держится в строжайшем секрете. Вам, наверное, интересно знать, почему. Дело в том, что положение наше сегодня довольно сложное. Штаты предоставили Эфиопии огромную финансовую помощь, и естественно взаимоотношения наши с местными властями несколько поостыли. Ну, а в таких условиях любая шумиха, малейший скандал только на руку нашим соперникам. Короче, пришлось продолжать делать вид, что все в порядке. Слава Богу, у вашего руководства хорошие связи с эфиопскими спецслужбами, и они обещали помочь.

— Толя! — донеслось из-за двери.

— Дорогая, я занят, у меня посетитель, — вежливо, но повысив голос, чтобы его услышали, ответил консул. — Жена, — пояснил он.

— Она знает? — поинтересовался я.

— Конечно, но держится молодцом.

— А известно точно, когда пропала ваша дочь?

— Если вас интересует дата, двадцатого августа. Но это вы и так, наверняка, знаете. С утра она попросилась в город. Там есть магазин «Бембис», очень приличный универсам, или, как его тут называют, супермаркет. Я отправил ее со своим водителем Семеном. Но после магазина она уговорила его отвезти ее в «маркат». Это местный рынок. Даже не рынок, а целый рыночный квартал. Ей, видите ли, взбрело в голову купить себе джинсы. Она ведь сюда только на лето приехала. У нас здесь четырехлетка, а ей уже почти тринадцать. Поэтому в остальное время она живет с бабушкой. Вот на рынке Семен ее и потерял. Полдня бегал, искал. Она и сама уже большая, если бы просто потерялась, нашла бы способ добраться до дома. На такси, в конце концов, деньги-то у нее были. Но она просто исчезла, и я очень боюсь, что ее похитили.

— Простите, Анатолий Федорович, — перебил я, — но какой прок в похищении вашей дочери?

— Никакого. И это меня больше всего пугает. Ладно бы шантажировали или вымогали чего-нибудь. Нет, просто похитили и с концами. А тут ведь Африка, между прочим, — континент не самый цивилизованный.

— Анатолий Федорович, как вы считаете, могут ли к этому быть причастны… те же американцы?

— Версия о том, что похищение Наташи дело рук наших политических противников, кажется мне совершенно несостоятельной. Хотя в подобной ситуации, я бы и ее не стал отвергать. Но это маловероятно.

— Вы же сами говорите, любая шумиха им на руку.

— Вот именно, шумиха, а не само похищение.

— Так ведь можно организовать похищение специально для того, чтобы устроить шумиху.

— Похищение, рано или поздно, будет раскрыто. И если выяснится, что к нему причастны наши заокеанские «друзья», то начнется не просто шумиха, начнется целая буря, ураган. И уж это точно будет не в их пользу. Они это прекрасно понимают.

Значит, девочка пропала в городе, на рынке, подумал я. Это здорово усложняет задачу. Надо будет отправиться туда и опросить продавцов. Вот только как это, черт побери, сделать?.. Ах, ну да, завтра же у меня встреча с местным коллегой. Он-то мне и поможет в этом деле. Консул считает, что это простое похищение. Ничего себе простое? И вообще, бывают ли «простые» похищения? Политический мотив он отвергает. Что ж, наверное, он прав. Во всяком случае, ему виднее, он ведь дипломат. Похищение с целью выкупа? Но опять-таки консул говорит, что никто по поводу выкупа не обращался. Правда, могут еще обратиться. С какой целью могут похитить белую девочку здесь, в Африке? Рабство? Месть колонистам за годы унижений? Бред! Да и были ли эти колонисты здесь, в Эфиопии? Что же тогда? Чтобы придумать еще какие-то версии нужно знать местный менталитет. Нет, мне непременно нужна помощь эфиопского коллеги, без него я вряд ли смогу придумать что-либо действенное. А сейчас надо выяснить до мельчайших подробностей, где конкретно исчезла Наташа.

— Мне нужно поговорить с вашим водителем, — сказал я.

— Он живет в доме по соседству, — ответил консул. — У нас там клуб, а за ним жилой корпус. Квартира восемь.

— Спасибо, — сказал я, вставая. — А как вам удалось скрыть исчезновение дочери? — не удержался я. — У нее ведь здесь, наверное, знакомые?

— Для всех она заболела. Единственный, кто знает правду, кроме нас с женой — Семен. Но он будет молчать, как рыба. Даже ваши здешние коллеги не в курсе. У нас, конечно, не принято афишировать принадлежность к Органам, но, по-моему, здесь каждый догадывается, кто на самом деле этот Эн. У него даже фамилия какая-то шпионская.

Я едва сдержал улыбку.

— Вот мой номер телефона, — Романов протянул мне свою визитную карточку.

Я мельком взглянул на нее, «сфотографировал» номер и, сказав: «Я запомнил», — поблагодарил консула за коньяк и вышел на улицу.

Тем временем уже стемнело, в тропиках сумерки очень короткие. Я бросил взгляд на припаркованный у резиденции консула микроавтобус — Стас мирно спал, откинув назад голову и раскрыв рот. В свете уличного фонаря лицо его было устрашающе бледное, и я даже на мгновение испугался. Но переливистый храп, доносившийся через приоткрытое окно, меня успокоил.

Я поравнялся с клубом, из-за дверей которого доносились какие-то звуки. Прислушавшись, я понял, что там показывали кино. На улице не было ни души, и ночную тишину нарушали только треск цикад да натуженное кваканье древесных лягушек. Жилой корпус соединялся с клубом небольшим перешейком, в котором, как я потом выяснил, было помещение для отдыха и бильярдная. Вместе они образовывали довольно причудливое, выкрашенное в белый цвет здание, отдаленно напоминающее по стилю старинную русскую усадьбу.

Квартиру номер восемь я нашел без труда — на этаже их было всего десять. Дверь открыла молодая непричесанная женщина в наспех запахнутом халате, с маленьким ребенком на руках. На осунувшемся лице запечатлелась постоянная усталость. Ее взгляд не выражал никаких эмоций, в нем не было ни вопроса, ни удивления. Из квартиры пахнуло кислым молоком, хозяйственным мылом и влажным бельем. Я поздоровался, спросил, дома ли Семен. Она молча покачала головой, потом вздохнула и сообщила, что муж, скорее всего, в бильярдной.

— Спасибо, — сказал я, и женщина, не прощаясь, захлопнула дверь.

В бильярдной громко играла музыка, дым стоял коромыслом. В сизом табачном тумане можно было различить около десяти мужчин разного возраста и наружности. Кто-то стоял у бильярдного стола с кием в одной руке и стаканом в другой. Кто-то, развалившись в кресле, молча созерцал не то играющих, не то задымленный полумрак зала. От воздуха, наполненного, помимо дыма, концентрированными парами алкоголя и ароматом мужского пота, сразу начинало щипать в носу, и в глазах возникала неприятная резь.

Я обратился к мужчине в расстегнутой до пупа рубашке, с потным лицом, взлохмаченными бровями и потухшей сигаретой в зубах. Он полулежал в кресле, в руке у него был стакан, наполненный до половины желтоватой жидкостью. Мужчина посмотрел на меня мутными глазами, то ли не понимая, то ли не расслышав вопрос.

— Как мне найти Семена, водителя консула? — прокричал я, наклонившись как можно ближе.

Мужчина некоторое время молча смотрел на меня, потом громко икнул и показал стаканом в угол, где в таком же кресле, в полусознательном состоянии, развалился молодой, лет тридцати, здоровяк. Одет он был прилично и, в противоположность моему первому собеседнику, аккуратно застегнут. Потное неподвижное лицо и остекленевший взор говорили о том, что он мертвецки пьян. Взмокшие, коротко стриженые волосы стояли торчком, в руке — пустой стакан.

— Семен, добрый вечер. Меня зовут Александр. Мне надо с вами поговорить.

— Завтра, — еле шевеля губами, ответил Семен.

— Простите, но дело не терпит отлагательства, — сказал я и, наклонившись, шепнул ему на ухо: — Речь идет о Наталии Романовой.

Семен вздрогнул, взгляд его сразу просветлел, приобрел осмысленность, он резко побледнел и испуганно посмотрел на меня.

— Не бойтесь, я пришел, чтобы помочь. Я только что общался с консулом. Вы бы могли уделить мне несколько минут?

Семен брякнул стакан на журнальный столик, кое-как вытащил себя из кресла и, покачиваясь, пошел к выходу. По дороге он свернул в комнату с двумя нулями на двери и вернулся оттуда через минуту уже значительно посвежевший.

— Идем, — буркнул он и вышел на улицу.

Семен направился прямиком к дому консула, постучал в дверь и около минуты о чем-то оживленно беседовал с Романовым. Потом вернулся и знаком позвал меня за собой. Мы спустились по небольшой лесенке в кромешно-темный сад и сели на лавочку, с трех сторон окруженную густым кустарником. Семен шепотом стал рассказывать обо всем, что произошло в тот злополучный день двадцатого августа, стараясь не упустить ни одну деталь.

Из рассказа Семена я понял, что дочка консула та еще штучка, капризная и с гонором. Избалованная вниманием обожающих родителей, она буквально руки им выкручивала. В то утро она вдруг захотела ехать в «Бембис». Консул был сильно занят, а его жена, служащая при посольстве, тоже должна была идти на работу. В результате Романов попросил Семена свозить Наташу в магазин и помочь ей сделать покупки. Но Наташа на этом не успокоилась и пожелала посетить «маркат», так на эфиопский манер именовался рынок. Целый час она таскала Семена по рынку, придирчиво выбирая одежду. Наконец, несносная девчонка нашла то, ради чего, собственно, она сюда и приехала, а именно, джинсы «Ли» — хотя, скорее всего, это была подделка — и велела Семену сторожить сделанные до этого покупки, а сама отправилась в импровизированную примерочную. Когда, по прошествии десяти минут, Наташа так и не появилась, Семен забеспокоился и попытался объяснить продавцу, что пора бы девочке уже выйти. Тот, видимо, тоже заподозрил неладное и, подойдя к примерочной, стал тихонько звать: «Мадам?» У них все женщины «мадам», независимо от возраста, эфиопы просто не в состоянии выговорить «мадемуазель». Семен, бросив пакеты с покупками, перепрыгнул через прилавок и резко откинул полог. Там было пусто.

Словно бешеный зверь, рыча от негодования, бессилия и страха, он носился по всему рынку с выпученными глазами, наводя ужас на продавцов и покупателей. Но тщетно. Наташи нигде не было. Оставалась последняя надежда, что она, просто из вредности, решила отправиться домой самостоятельно, на такси. Но дома ее тоже не оказалось. Тогда Семен бросился к консулу и сообщил ему о случившемся.

— Консул строго-настрого приказал держать язык за зубами, — сказал Семен. — Если кто спросит, велел говорить, что Наташа заболела. Ну, а дальше вы знаете.

Семен замолчал.

— Ладно, — сказал я. — Все, что мне от вас нужно, это схема рынка и расположение того лотка, где все приключилось. Сможете нарисовать?

— Смогу. Когда?

— Прямо сейчас. — Я достал из кармана блокнот и ручку.

— Темновато здесь.

Я улыбнулся, щелкнул кнопочкой, и нижняя часть ручки — старый подарок Самоделкина — засветилась. Конечно, не настолько ярко, чтобы использовать эту ручку в качестве фонарика, но писать в темноте было можно.

— Ух, ты! — удивился Семен и, взяв чудо-ручку, начал рисовать в блокноте схему рынка.

— Вот здесь. — Он нарисовал маленький крестик.

— Спасибо. Я вас больше не задерживаю, можете идти.

Семен встал и медленно пошел по направлению к дому. Отойдя на несколько шагов, он вдруг обернулся и громко прошептал из темноты:

— Найдите ее, пожалуйста.

Я вернулся к микроавтобусу, разбудил сладко спящего и ничего не подозревающего Стаса и сказал, что пора бы определиться на ночлег.

В этот час на улице было немноголюдно. Миновав удручающие своей убогостью нищенские кварталы, мы довольно быстро очутились в центре. Поднявшись на высокий холм, проехали мимо какого-то, судя по наличию охраны у ворот, важного государственного учреждения, прятавшегося за решетчатым забором и густыми зарослями. Затем спустились с холма по круто сбегающей вниз улице и через несколько минут въехали в симпатичный спальный райончик.

Стас притормозил у небольшого пятиэтажного дома на тихой чистой улочке и протянул мне ключ с брелоком, на котором был выгравирован номер квартиры.

— Все, уважаемый, на этом моя миссия закончена. Ваша квартира на третьем этаже. Все, что там есть, в вашем полном распоряжении. И вот еще… Рекомендую вам быть предельно осторожным, вы все-таки находитесь в чужой стране.

Я невольно поморщился. Он еще будет меня учить! Тем не менее, я поблагодарил его за заботу и даже пожал руку. Затем достал из багажника свой скарб и, дружелюбно махнув Стасу, вошел в подъезд.

Квартира мне понравилась — скромная, но со вкусом: гостиная, спальня, небольшая кухня и лоджия. Побеленные стены и потолок. Непривычным показалось то, что пол во всей квартире выложен серым кафелем. Я привык ходить по дому босиком и ощущать под ногами паркет или, в крайнем случае, линолеум, как у меня на кухне. Кафель для такой цели казался холодноват. Хотя здесь, в Африке, не бывает зим, так что использование этого материала, видимо, вполне оправдано, в первую очередь благодаря его долговечности. Ну, а в Москве… Тут дело даже не в холоде. Это сколько же нужно деньжищ, чтобы отважиться на такое извращение. Кстати, возвращаясь, все к той же проблеме зимних московских холодов, сразу представляется, что всю эту красоту придется застилать коврами, каждый из которых стоит чуть ли не полмашины.

В гостиной я обнаружил два кресла, журнальный столик и даже телевизор. В спальне — огромная кровать и встроенный шкаф. Порадовала сверкающая белизной ванная комната с компактным унитазом и биде. На кухне — газовая плита с баллоном и холодильник, в котором очень кстати оказались две бутылки пива, масло, сыр и даже колбаса.

Я поставил на плиту чайник и не спеша разобрал чемодан. Затем включил телевизор, блаженно растянулся в кресле. По единственному эфиопскому телеканалу показывали какой-то детектив на английском языке. Я даже увлекся, совершенно забыв про стоявший на плите чайник. Спохватился я минут через сорок. К моему великому удивлению, чайник еще только собирался закипать. Я даже на всякий случай посмотрел, горит ли газ. Но все было в порядке, веселый голубой огонек полыхал вовсю. Мне говорили, что в Эфиопии, которая почти целиком лежит на высокогорном плато, около двух тысяч метров над уровнем моря, воздух более разреженный и атмосферное давление другое. Из-за этого вода закипает очень долго.

Фильм по телевизору уже закончился, когда чайник, наконец, соизволил, вскипеть. Я к тому времени успел выпить все пиво и закусить колбасой и сыром. Хлеба я в доме не нашел, но меня это не слишком огорчило. Чаю уже не хотелось. К тому же по телевизору начался новый фильм, причем весьма пикантного содержания. Я приглушил громкость, поскольку все равно уже не воспринимал английскую речь, а откровенные сцены можно смотреть и без звука.

Так, сидя в кресле, я и уснул.

Глава 3

Переливистый звонок в дверь вывел меня из оцепенения. Часы показывали ровно девять. На пороге стояла убийственно красивая девушка. Я уже заметил, что местные женщины поверх обыкновенной одежды, платья или юбки с кофточкой, носят накидки, преимущественно белого цвета, из, напоминающей марлю, ткани, и заворачиваются в них как в индийское сари, только еще на голову накидывают. Девушка, что стояла перед моей дверью, была одета не совсем традиционно. На ней были плотно обтягивающие короткие, немного ниже колен, белые брюки и такого же цвета блузка. И лишь полупрозрачный платок, покрывавший ее голову и плечи, спадая вниз, до пояса, создавал некое сходство с «сари». Безупречные черты лица. Не было видно только глаз, спрятанных за темными стеклами очков. Надо сказать, что еще в аэропорту я был немало удивлен — эфиопы опровергли мои былые представления о жителях Африканского континента. Черная, как смоль, кожа, приплюснутые широкие носы, толстые губы — это осталось где-то за границами Эфиопии. Здесь все было наоборот: европейские, без преувеличения, черты в сочетании с кожей цвета молочного шоколада давали потрясающий результат — красивые, а у женщин даже очень красивые, лица. Но моя гостья была просто божественно хороша. Я пожирал ее глазами, не зная, что сказать. Кто она? Что ей здесь нужно? Ошиблась квартирой?

— Может, все-таки предложите мне войти? — вдруг спросила она на чистейшем русском языке, скинув с головы платок.

Голос у нее был мягкий, грудной, с едва заметной хрипотцой. Волосы аккуратно сплетены в тонкие дорожки, переходящие в многочисленные косички. Изящную шею украшал маленький золотой крестик на тонкой цепочке. Я отступил в сторону, пропуская ее в квартиру.

— А вы…

— Лейтенант Аданешь Тамерат.

— Лейтенант?

Девушка прошла в комнату и уселась в кресло, закинув ногу на ногу.

— Итак, вы, если не ошибаюсь, капитан Суворов?

— Точно так, — растерянно проговорил я.

— Мне поручено оказать вам помощь в поисках пропавшей девочки. Начальство сообщило мне, что это дело особой важности и повышенной секретности. Больше мне ничего неизвестно. Но, поскольку операцию контролирует сам шеф, Маркос Габра, и он же инструктировал меня оказывать вам всяческое содействие, возможное и невозможное, я полностью в вашем распоряжении.

Все это время я стоял с открытым ртом — совсем непростительная для моей профессии слабость — и скользил взглядом по ее шикарному телу, тонким изящным рукам с покрытыми бордовым лаком ногтями на длинных пальцах, соблазнительным шоколадным щиколоткам, и далее по элегантным, с нежно розовыми пяточками и безупречным педикюром, ступням, обутым в белые босоножки на высоком каблуке.

— Простите, запамятовал, как вас…

— Аданешь Тамерат.

— Тамерат — это фамилия?

— У нас нет фамилий. Это имя моего отца.

— А-а, — протянул я, — отчество?

— Почти. В принципе, это может быть либо имя отца, либо деда.

— Понятно. Так вот, Аданешь Тамерат…

— Пожалуйста, называйте меня просто Аданешь.

— Хорошо, Аданешь. А вы называйте меня просто Саша. Договорились?

Она кивнула.

— Нам необходимо посетить местный рынок, — продолжал я. — Он, кажется, называется у вас «маркат». Вы не могли бы проводить меня туда?

— Конечно. А у вас не найдется чего-нибудь попить? Лучше, минералки.

— Вы знаете, в холодильнике было только пиво, — растерянно произнес я.

— Тогда зайдем в бар. — Аданешь встала. — Идемте.

Я не удержался от того, чтобы вновь не пробежать взглядом по ее телу снизу вверх и обратно. Подойдя к двери, Аданешь обернулась.

— Одно из двух: или вы прожжете во мне дыру своим взглядом, или у вас полопаются глаза. Если вы хотите, чтобы мы с вами сработались, не надо на меня так пялиться.

Я покраснел — еще одна непростительная слабость.

Мы вышли на улицу. За углом, в том же здании, где находилась моя квартира, оказался небольшой, но миленький бар. Мы сели за столик и заказали по стаканчику минералки.

— А теперь расскажите поподробнее, зачем нам рынок, — сказала Аданешь.

Я немного задумался, решая, посвящать ли ее во все детали. Может, конечно, ей и не стоит знать, что пропавшая девочка — дочь генерального консула СССР, но существует непреложное правило: между напарниками не будет согласия, если они не доверяют друг другу. И я решил раскрыть ей все карты. Я рассказал Аданешь обо всем, что сумел выяснить за последние сутки, общаясь с консулом и его водителем. Она молча слушала и кивала.

Когда я закончил свой рассказ, Аданешь допила воду и, поставив стакан на столик, произнесла:

— Ох, не нравится мне это. Вы, конечно же, правы — обыкновенных похищений не бывает, за каждым из них скрывается какой-то мотив. И, к сожалению, ваша гипотеза относительно рабства тоже имеет под собой вполне определенную почву. Правда, здесь антиколониальные настроения ни при чем. Если это дело рук Берхану, у нас могут быть серьезные проблемы.

— Берхану, это кто?

— Ужасный человек. Подпольный кофейный король и работорговец.

— Что значит «кофейный король»?

— Он владеет огромными плантациями кофе, в основном в провинции Кафа, который контрабандой вывозит в Европу и Азию. У Берхану огромная сеть нелегальных складов по всей стране, собственный транспорт и даже небольшие суда, но все это оформлено на подставные компании, поэтому докопаться до него практически невозможно.

— И еще он торгует людьми?! Ему что, кофе мало?

— Да, это у него что-то вроде хобби. А еще он содержит свой собственный гарем. Так что, если мы в ближайшее время не найдем вашу девочку, ее ждет печальная участь: попасть в гарем к Берхану или быть проданной в рабство какому-нибудь мерзавцу.

— А у вас разве разрешено многоженство?

— Берхану — мусульманин. А вообще, ему наплевать на все запреты, даже если бы они существовали. Вы допили?

— Да. — Я поставил пустой стакан на столик.

— Мамо! — позвала Аданешь мальчишку-официанта.

— Вы с ним знакомы? — удивился я.

— Нет, что вы. Просто так называют всех мальчиков, имени которых вы не знаете. Универсальное имя, или что-то в этом роде.

Мы расплатились и вышли на улицу.

— У меня машина, — сказала Аданешь, показывая на припаркованный у дома «Мустанг».

— Неплохо! — воскликнул я.

— Мой папа — министр, — словно извиняясь, сказала Аданешь.

— А муж? — ехидно спросил я.

— Я не замужем. Мне двадцать четыре года. Получила образование в Москве, поэтому хорошо говорю по-русски, — выпалила Аданешь. — Еще вопросы будут?

Она пристально посмотрела мне в глаза. Я смутился и, пожав плечами, молча сел в машину.

На перекрестке к нам подлетела толпа мальчишек и наперебой стала что-то кричать, а один из них даже попытался спеть жалобную песенку.

— У вас мелочь есть, — спросила Аданешь.

Я покачал головой.

— Зыр-зыр еллам, — крикнула она в окно, и мальчишки нехотя отстали.

— Что это значит? — полюбопытствовал я.

— «Мелочи нет».

Мы въехали в квартал, сплошь состоящий из бесчисленных лавчонок, больших и маленьких, старых, покосившихся, и новеньких, совсем недавно построенных. Толпы людей медленно плыли по узким проулкам. Словно гигантский живой организм, рынок шевелился, наполняя окрестности гулом тысяч голосов.

— Маркат очень большой, — предупредила Аданешь. — Вы знаете, куда идти?

К нам подбежал грязный сопливый мальчишка в лохмотьях.

— Забанья? — крикнул он.

— Иши, — ответила Аданешь. — Сторож. Машину покараулит, — пояснила она мне.

— А что такое «иши»?

Аданешь рассмеялась.

— «Иши» — это значит «хорошо» или «ладно». В общем, выражение согласия. Ну что, идем?

— Иши, — ответил я.

На рынке мы довольно быстро отыскали нужного лоточника. Помогла карта, нарисованная Семеном. Молодой парень, по имени Тулу, сначала не хотел с нами разговаривать, но когда Аданешь показала ему мятую купюру достоинством в пятьдесят быр — так называются эфиопские деньги, — он позвал нас в каморку за прилавком и с жаром стал что-то шептать моей спутнице, время от времени, замолкая и прислушиваясь. Аданешь внимала не перебивая, а когда Тулу закончил, сунула ему в руку купюру и, кивнув мне, вышла.

— Дело — дрянь, — сказала она, когда мы возвращались к машине. — Похоже, мои самые худшие предположения оправдались, и за этим действительно стоит Берхану.

— Почему вы так решили? Это вам торговец сказал?

— Не совсем. Он сказал, что в тот же день на рынке пропали еще две или три девочки. Местные.

— А разве их не мог похитить кто-нибудь другой?

— Александр… Простите, Саша, если здесь людей похищают, то только по указке одного человека — Берхану. По крайней мере, пока было именно так. Надо купить что-нибудь в дорогу.

— В дорогу? — переспросил я.

— Часах в пяти езды отсюда находится озеро Лангано. Тулу сказал, что там, в деревне Лама, располагается один из подпольных складов Берхану. Я не уверена, сможем ли мы его там застать, но, по крайней мере, на какую-то информацию можно рассчитывать. В любом случае, это пока единственная ниточка. Кстати, надо заехать к нам в управление и сделать вам вид на жительство, а то в дороге могут возникнуть проблемы.

Аданешь остановилась возле лотка с всевозможными сумками.

— Давайте купим пару рюкзаков или дорожных сумок, — предложила она. — На всякий случай. Тем более, мне мелочь нужна, чтобы расплатиться с забаньей.

Я удивленно поднял брови.

— С мальчишкой, который машину сторожит, — пояснила Аданешь, увидев мое замешательство.

В управлении пришлось проторчать почти час, пока, наконец, мне вынесли бумажку, испещренную эфиопской вязью, среди которой только в одном месте мое имя было вписано латинскими буквами. Наспех сделанная фотография получилась ужасной, но моя физиономия на ней была узнаваема, а это главное.

Потом мы заскочили в небольшой магазинчик, где Аданешь набрала целую корзину продуктов, а меня попросила взять несколько больших, литровых, бутылок местной минеральной воды «Амбо». Я решил прихватить еще бутылочку вина, так, на всякий случай. Должен признаться, что даже эта небольшая лавчонка приятно поразила меня изобилием продуктов, а в особенности фруктов и овощей. Москва семидесятых хоть и считалась вполне обеспеченным городом, но теперь явно проигрывала в моих глазах даже Эфиопии. Стыдно признаться, но это было именно так. Сперва рынок «маркат», где я был наповал сражен количеством продаваемого и покупаемого, мои югославские джинсы совершенно не смотрелись на фоне подделок а-ля «Ли» или «Левайс». В глазах рябило от сотен тысяч шмоток. Я даже попытался представить реакцию какой-нибудь своей подружки, хотя бы Вероники, попади она сюда.

И, наконец — продуктовая лавка с ее, не поддающимся перечислению, ассортиментом витаминосодержащих вкуснот. Особое чувство я испытал, увидев гигантскую гроздь бананов. Совсем недавно, буквально за месяц до моего отлета из Москвы, я наткнулся по дороге домой на очередь за бананами. Раз в год этот экзотический фрукт завозили к нам в овощную палатку на улице Обручева, и я каждый раз заставлял себя отстаивать полтора, а то и два часа с тем, чтобы побаловать себя бананчиками, к которым с детства питал слабость. На этот раз я проторчал в очереди два с половиной часа и — надо же такому случиться! — последние два зеленых банана достались стоявшей прямо передо мной толстой тетке. Я просто готов был взорваться — потерять уйму времени, и ради чего? Чтобы лицезреть гордый оскал толстухи победно размахивающей последней парой бананов перед носом у озлобленной очереди.

И вот теперь я дорвался. Я схватил дюжину бананов и потащил их к кассе. Аданешь удивленно взглянула на меня, но вежливо промолчала. Уже в машине, когда мы отъехали от магазина, она осторожно спросила, зачем мне столько, и я поведал ей грустную историю о своей неразделенной любви к бананам.

— Сочувствую, — сказала Аданешь, поглядывая на меня, очищавшего к тому времени уже пятый банан. — Я, конечно, хорошо знакома с этим, все-таки пять лет прожила в Москве. Но меня все же волнует один вопрос — вы не лопнете?

Она рассмеялась, а я улыбнулся и пообещал Аданешь, что обязательно остановлюсь вовремя.

— Кстати, вы не сочтете меня слишком любопытным, если я позволю себе поинтересоваться, в каком институте вы учились? — спросил я.

— Ну, почему же? Я окончила Университет имени Патриса Лумумбы, медицинский факультет.

— Не может быть! — воскликнул я.

— В каком смысле?

— Да ведь это совсем недалеко от моего дома! Я живу на улице Обручева. Знаете такую?

— Конечно, знаю.

— А раньше жил на улице Островитянова, это еще ближе. К тому же с этим университетом у меня еще кое-какие воспоминания связаны. Черт побери! Почему же я вас ни разу не встретил?

— Значит, не судьба. А, может, и встречали, просто не обратили внимания.

— Вот уж такого никак произойти не могло.

Тем временем мы уже выехали за пределы города и вскоре уперлись в хвост небольшой колонны автомобилей. Впереди двое автоматчиков проверяли документы, а на обочине притулился армейский джип, оснащенный крупнокалиберным пулеметом.

— Пост, — сказала Аданешь. — Приготовьте документы.

Автоматчики одновременно подошли к нашей машине с двух сторон. Я протянул выданную мне час назад, испещренную непонятными эфиопскими закорючками, бумагу. Главными в ней были моя фотография и печать, сразу ясно, что это — документ. Военный, офицер или солдат — кто их разберет? — взял эту бумажку и долго, придирчиво вчитывался. Аданешь протянула другому военному документ, очень похожий на мой. Я удивился, почему она не предъявила свое удостоверение в зеленой корочке, которое я видел у нее в Управлении, но решил не задавать лишних вопросов.

Наконец «мой» военный вернул мне бумагу, посмотрел на своего напарника и, кивнув, сказал:

— Иши!

Тот отдал Аданешь ее документ, цокнул языком и махнул рукой, мол, проезжайте.

Аданешь рванула машину с места, обдав военных пылью.

— Здесь всегда так строго? — поинтересовался я.

— Вообще-то нет. Но бывает. Видимо, они кого-то ищут.

— И проверяют документы у всех подряд? — удивился я и вспомнил свою недавнюю встречу с милиционером в метро.

— Да, — непринужденно ответила Аданешь.

«Интересно, — подумал я, — оказывается, бывают перегибы и в другую сторону».

Путь наш пролегал через разбегающуюся во все стороны, до самого горизонта, саванну. Местами бурная растительность сменялась редкими деревцами, потом вдруг вплотную к дороге подступали молодые эвкалиптовые рощи. Деревья эти были совсем маленькие по сравнению с теми великанами, что я видел в посольстве — не более пятнадцати метров в высоту, и росли впритык друг к другу, что сразу наводило на мысль об искусственных посадках.

Временами попадались небольшие деревушки, состоявшие из уже знакомых мне круглых глинобитных хижин с соломенными крышами, маленькими, без стекол, окошечками и низкими входами, вместо дверей завешенными чем-то вроде старого покрывала. Аданешь пояснила, что это традиционное эфиопское жилище и называется «тукуль».

Нередко можно было наблюдать бредущих вдоль дороги девушек в юбках из мешковины, выцветших кофточках и платках. Согнувшись в три погибели, они тащили на спине огромные связки хвороста. Завидев нас, девушки сразу выпрямлялись и, как-то очень искренне улыбаясь, махали нам рукой, будто встретили старых добрых знакомых. Мы проносились мимо, а девушки вновь сгибались под тяжестью своей ноши и шли дальше.

Часто встречались погонщики ослов, навьюченных гигантскими мешками или корзинами. Глядя на них, невольно возникал вопрос: как бедные животные еще умудряются перебирать ногами? Несколько раз дорогу преграждали огромные стада коров, которые здесь были невероятно рогатыми и с небольшими горбами, а также бесчисленные отары курдючных овец.

Потом пошли совсем дикие места.

— Скажите, а здесь вообще кто-нибудь живет? — поинтересовался я.

— Конечно, — ответила Аданешь. — Вон в тех лесах обитают дикие племена. Цивилизация просто обошла их стороной, они отстали, наверное, на несколько тысяч лет. Живут в своем замкнутом пространстве. Удивительно! Несмотря на то, что они постоянно каким-то образом соприкасаются с остальным миром — видят машины, несущиеся по шоссе, или самолеты, пролетающие у них над головой, — эти люди искусственно отгородились от нас и наотрез отказываются стать частью цивилизованного человечества. Им больше нравится быть частью этих девственных лесов, частью природы, потому что только здесь они могут быть счастливы.

— Серьезно? — удивился я.

— Абсолютно, — уверенно сказала Аданешь. — А вот вам и доказательства.

Навстречу нам по дороге шел человек. Аданешь сбросила скорость и даже притормозила, чтобы я мог получше разглядеть аборигена. К своему удивлению, я понял, что это женщина, причем совсем молодая. Из одежды на ней была только набедренная повязка да немыслимые бусы, как будто из бисера. В ушах болтались огромные серьги, сплетенные из такого же бисера. Коротко стриженные, под горшок, волосы собраны в сосульки. Я невольно засмотрелся на обнаженную грудь дикарки, но через мгновение мы уже проехали мимо, и мне оставалось только вздохнуть, скользнув взглядом по откровенным выпуклостям сидевшей рядом Аданешь.

— И что, они так и ходят тут, голые? — наконец спросил я.

— Да, — спокойно ответила Аданешь. — Но заигрывать с ними не советую, а то еще кто-нибудь заревнует.

— И кто же? — усмехнулся я.

— Да хотя бы вон тот.

Вдалеке показалась еще одна фигура. Это был уже мужчина. Одет так же, как и недавно встретившаяся дикарка, с такими же бусами и бисерными висюльками в ушах. Но прическа у него была вызывающая, я бы даже сказал, воинственная. Голова ото лба и до темечка выбрита и покрыта кирпичного цвета краской. Оставшиеся волосы на затылке густо смазаны чем-то бежевым и гладко уложены так, будто это не волосы, а глиняный колпак. На плече он нес огромное, украшенное цветными перьями копье. На этот раз Аданешь не стала притормаживать. Но дикарь успел бросить на нас свой жуткий, полный какой-то нескрываемой злобы взгляд, от которого мне даже стало не по себе.

Спустя час мы свернули с трассы возле указателя «Лангано» и вскоре выкатили на просторный песчаный берег огромного озера. Высокие пушистые туи, самый распространенный здесь вид хвойных, подступали в некоторых местах к самой воде. Почти под каждым деревом пристроился автомобиль. Аданешь рассказала, что Лангано — излюбленное место отдыха европейцев. И действительно, вокруг множества разбросанных по берегу автомобилей и палаток копошились, в основном белые люди, а в воде плескались белые детишки.

Я ступил на мягкий, изредка перемежавшийся мелкой галькой, песок. Мутная вода озера цветом своим напоминала какао. Но это совершенно не отпугивало. Напротив, мне ужасно захотелось скинуть потную одежду и швырнуть свое тело в манящую прохладу озера.

Аданешь закрыла машину, и мы направились в сторону кемпинга, маленькие хижины-номера которого, угадывались среди густой зелени тропического сада. Там, возле кемпинга, на берегу, мы арендовали надувную моторную лодку. Молодой долговязый эфиоп поначалу ломался, не соглашаясь отпускать нас одних, но потом уступил под натиском тяжеловесных купюр.

Я почему-то думал, что в надувной лодке сиденья тоже должны быть надувными, но это оказались обычные деревянные лавки. Мотор завелся раза с пятого и, немного почихав, мерно зарокотал. Хозяин лодки оттолкнул нас от берега. Аданешь уверенно взялась за рукоятку управления, вывернула газ до упора, и моторка, высоко задрав нос, побежала навстречу, скрывающимся в голубой дымке за озером, островерхим горам. Время от времени небольшие волны заставляли легкую лодку подпрыгивать, взмывая над поверхностью, и затем звонко ударять по воде всем своим плоским дном, щедро окатывая нас водой.

Через полчаса мы, наконец, причалили к противоположному берегу. Аданешь легко спрыгнула на песок и побежала вперед. Я вытащил лодку подальше из воды, чтобы она никуда не уплыла, и поспешил за напарницей. Мы очутились аккурат посреди небольшой деревушки, верее, посреди того, что от нее осталось. Зрелище, надо сказать, удручающее. Большая часть деревни была выжжена дотла. Сохранилось лишь несколько хижин-тукулей. Вокруг ни души, только угнетающая тишина. Аданешь что-то прокричала, но в ответ раздался только хриплый лай. Она вновь крикнула — результат нулевой. И только после того, как Аданешь, судя по интонации, крепко выругалась, из ближайшего тукуля выскочила худенькая девчушка в красной кофточке. Жалобным, плаксивым голосом, словно ябедничает, она быстро-быстро что-то затараторила, активно жестикулируя и даже подпрыгивая. Когда девочка смолкла, из уцелевшего тукуля вышла пожилая женщина. Поговорив с ней Аданешь, резко повернулась и побежала к лодке. Ничего не понимая, я бросился за ней.

Уже мчась на моторке обратно, Аданешь поделилась со мной услышанным. Берхану пронюхал, что жители деревни иногда подворовывают кофе с его склада, и приказал спалить деревню, а склад перенести. Сам Берхану здесь не появлялся, но… Здесь были его люди, человек десять, и с ними несколько девочек. Была ли среди них белая — неизвестно. Они все были закутаны в покрывала с головы до ног. Потом их погрузили на лодку и увезли. И главное — люди Берхану разговаривали между собой на языке тигринья и несколько раз упоминали название города Асмара.

— Стало быть, нам надо отправляться в Асмару, — заключил я. — Это далеко?

— Да, — ответила Аданешь. — На машине дня два добираться, если без приключений. Так что лучше воспользуемся воздушным транспортом.

Моторка уткнулась носом в песок. Хозяин лодки был немало удивлен, увидев нас так скоро. Он даже попытался вернуть нам часть уплаченных денег, но Аданешь замахала на него и что-то крикнула. Мы выскочили на берег и побежали к машине.

«Черт! — выругался я про себя. — Даже искупаться не удалось».

— Надо торопиться, — сказала Аданешь, уже сев за руль. — А то попадем в комендантский час.

Меня уже предупреждали об этом. С одиннадцати часов вечера до шести утра категорически запрещалось появляться на улице без специального пропуска. Нарушителей ждал огромный штраф или даже тюремная камера. Не говоря уже о том, что патрулям разрешалось применять оружие.

Я взглянул на часы — четверть седьмого.

— Успеем?

— Должны, — ответила Аданешь.

Она выжимала из своего «Мустанга» все, что только можно. Стрелка спидометра лежала на отметке сто восемьдесят. Я поначалу сидел, вцепившись в кресло, но вскоре привык и даже, достав с заднего сиденья пакет с продуктами, начал жевать. Аданешь есть отказалась, только попросила воды.

Смеркалось. От бешеной скорости я утратил ощущение времени и пространства. Однообразный пейзаж сбивал с толку, а километраж я засечь забыл.

— Долго еще? — спросил я, с опаской глядя на приближающуюся к нулю стрелку указателя уровня топлива.

Аданешь молча кивнула.

— Бензин кончается, — осторожно сказал я.

Она вновь кивнула.

«Мустанг» резко затормозил у обочины, на несколько секунд окутавшись облаком пыли.

— В багажнике канистры и шланг. Заправляйте, а я покараулю, — сказала Аданешь.

Мне такое было не впервой, я имею в виду — заправлять машину из канистры с помощью шланга. Но, помня о шагающем по шоссе дикаре с копьем наперевес, я замешкался.

— А здесь нет охотников за головами? — пытаясь шутить, спросил я.

— Вы о дикарях? Нет, те места мы уже миновали, не беспокойтесь.

— А зачем тогда караулить?

— Так, на всякий случай.

— Ну, ладно, — сказал я, хотя подобный ответ меня не слишком ободрил.

Было уже без пятнадцати одиннадцать, когда мы, наконец, стремительно ворвались в город. А еще через двенадцать минут Аданешь остановила машину у моего дома.

— Не возражаете, если я у вас переночую? — неожиданно спросила Аданешь.

— Нет, — ответил я не колеблясь.

— Вы не подумайте, — встрепенулась она, — просто на время выполнения этого задания у меня отобрали удостоверение сотрудника службы безопасности. Так что я теперь вроде как простой обыватель и тоже должна подчиняться требованиям комендантского часа.

Перспектива провести вечер в обществе такой очаровательной особы показалась мне исключительно привлекательной. А при мыслях о ночи мозг мой автоматически начал проигрывать возможные варианты развития событий. Но я постарался унять разыгравшееся воображение. Во-первых, любые интимные отношения с иностранцами для меня могли означать в лучшем случае конец карьеры. Конечно, если это станет достоянием гласности. Во-вторых, Аданешь, при всей ее открытости, показалась мне девушкой, если не пуританского воспитания, то, по крайней мере, осторожной и рассудительной. Так что вряд ли можно было рассчитывать на что-нибудь пикантное.

— А почему у вас отобрали удостоверение? — все же поинтересовался я.

— Видимо, потому что эта операция носит неофициальный характер.

— Ну да. Я ведь здесь тоже неофициально, — пробормотал я. — И какой у нас теперь план?

— Летим в Асмару, столицу провинции Эритрея. Там у нас есть осведомитель. Думаю, он сможет предоставить нам кое-какую информацию. Но следующий рейс только утром. Надо хорошенько отдохнуть. Вставать придется рано. Мне еще нужно кое-что прихватить из дома.

Мы провели вечер за бутылкой вина и легкими закусками, купленными еще перед поездкой на озеро Лангано, а ближе к двенадцати отправились спать. Я по-джентельменски уступил Аданешь место в спальне, а сам устроился в гостиной.

Глава 4

Мозг уже проснулся, а глаза все никак не хотели. Наконец, с трудом удалось приоткрыть тяжелые веки. Составленные вместе кресла, из которых я соорудил свое ложе, разъехались, и моя пятая точка оказалась на полу. Простыня скрутилась в плотный жгут и удавом обмоталась вокруг тела — видимо, спал я не очень спокойно.

Стараясь не шуметь, я кое-как встал и отправился на кухню ставить чайник. Немного поприседав и отжавшись двадцать раз от пола, я заперся в ванной. Не могу без душа по утрам! После армии, где полноценно помыться можно было только один раз в неделю, я месяца два принимал душ дважды в день: утром и вечером. Со временем это вошло в привычку.

Завершив водные процедуры, обмотал полотенце вокруг пояса и, причесавшись, пошел на кухню. Каково же было мое удивление, когда я увидел там Аданешь, сидевшую за столиком и намазывающую масло на ароматную булочку.

— Вы уже встали? — спросил я, немного растерявшись.

— Уже давно, даже успела съездить домой за вещами и забежать в пекарню за свежими булочками. Хотите? — Она кивнула на серый бумажный пакет.

— Не откажусь, — сказал я и вдруг почувствовал, что полотенце начинает предательски сползать с бедер. — Одну минуточку!

Придерживая полотенце, я побежал в комнату.

Было восемь утра, когда мы позавтракали и, сложив все необходимое в небольшие дорожные сумки, купленные накануне на рынке, вышли из подъезда. Народу на улице почти не было. Несмотря на будни, люди не торопились на службу. Рабочий день начинался, как правило, в девять, но даже до самой дальней точки Аддис-Абебы можно было добраться меньше, чем за полчаса. На машине, конечно. А район, в котором я временно поселился, был явно элитным, и вряд ли кто-то из проживающих в окрестных домах добирался до работы пешком или на городском транспорте.

Мы мчались в аэропорт на бешеной скорости. Я по старой привычке пытался запомнить дорогу, но это было непросто. Конечно, моя фотографическая память запечатлевала площади, перекрестки, улицы и даже их названия, если удавалось прочесть: надписи латинскими буквами были мелкие, гораздо меньше крупной амхарской вязи. Амхарский, или амаринья, язык, на котором говорит эта часть Эфиопии. Аданешь рассказала, что в каждой провинции свой язык и даже перечислила их, но я, как ни старался, запомнил только два названия: амаринья, местный, и тигринья — язык провинции, куда мы направлялись.

— Аданешь, а мы не слишком быстро едем? — спросил я с опаской.

— Я ведь дала вам поспать подольше, — ответила она, — теперь нужно торопиться.

— А если нас оштрафуют за превышение скорости?

— Не оштрафуют, — уверенно ответила Аданешь. — В Эфиопии нет ограничения скорости. Каждый сам себя ограничивает, если хочет. А вам разве страшно?

— Мне? Нисколько.

Я откинулся на спинку сиденья и постарался принять как можно более непринужденный вид. Но мне действительно было страшно. Конечно, это не вчерашние сто восемьдесят, а всего лишь какие-то сто двадцать, но ведь это — по городу. В Аддис-Абебе, а тем более в те годы, движение даже по утрам, в час пик, было более чем умеренное. Но это не слишком успокаивало, тем более что редкие, но от этого не менее бестолковые пешеходы и велосипедисты так и лезли под колеса.

Бросив машину на стоянке возле аэропорта, мы побежали на регистрацию. Вещей у нас было немного — на каждого по дорожной сумке. У меня, правда, был с собой еще кофр — мой реквизит журналиста с игрушками от Самоделкина. Повсюду расхаживали патрули, вооруженные маленькими американскими автоматиками М3. Вообще-то, если быть точным, этот вид оружия называется «пистолет-пулемет», но у нас в обиходе таким сложным словосочетанием не пользуются. Все что строчит — либо пулемет, если большой, либо автомат, если маленький. Что касается М3, то эта игрушка на вид совершенно несерьезная, я как-то слышал, что ее еще называют «шприц-масленка», а по мне так вообще — клизма. Но в ближнем бою, говорят, очень эффективное оружие. Офицер на контроле долго и придирчиво разглядывал мою кинокамеру, вертя ее в руках, даже пару раз встряхнул, чем чуть было не вверг меня в шок — я ведь помнил о том, что скрывается внутри этого устройства. В конце концов, не обнаружив ничего подозрительного, он пропустил нас.

Через полчаса мы уже сидели в «Боинге-707» Эфиопских авиалиний. Самолет медленно вырулил на взлетную полосу и, легко разогнавшись, взмыл в небо. Симпатичные стюардессы стали разносить напитки и завтрак. Хотя меня, признаться, затянутые в тугие зеленые костюмчики стройные тела бортпроводниц интересовали куда больше, чем еда.

Полет длился чуть более часа, расстояние до Асмары всего девятьсот километров. Погода в столице Эритреи стояла замечательная, было тепло и безветренно.

Мы взяли такси и отправились в гостиницу «Хилтон». Она располагалась в тихом районе города, в окружении великолепных садов. Портье, худощавый парень в малиновой униформе, оценивающе посмотрел на нас, взял документы и попросил заполнить гостевые карты. Узнав, что нам нужно два отдельных номера, он удивленно вскинул брови — видимо поначалу решил, что мы путешествующая влюбленная пара, — сделал какие-то записи в журнале и бросил на стойку два ключа с увесистыми, похожими на грушу, деревянными брелоками.

Бесшумный лифт поднял нас на четвертый этаж, и мы разошлись в разные стороны, поскольку наши номера находились в противоположных концах коридора. Я распахнул массивную, темного цвета, дверь и шагнул внутрь. Посреди просторной комнаты стояли две внушительных размеров двуспальные кровати. Напротив, у стены — комод, а рядом с ним письменный стол и стул. У окна — журнальный столик и два кресла. Ванная комната, отделанная нежно-розовым кафелем, тоже поражала своими размерами, в ней легко уместились бы две мои московские кухни. Здесь было и мыло, и шампунь в маленьком пузырьке, и даже шапочка для душа — неотъемлемые атрибуты гостиничного номера высокого класса.

В общем, здесь было все, что нужно для уставшего путешественника, кем бы этот путешественник ни был. Все, кроме телефона, что, в общем-то, не удивительно — слишком уж это большая роскошь для африканской гостиницы начала семидесятых, даже такой как «Хилтон».

«Черт побери! — подумал я. — Неужели в таком шикарном номере мне суждено провести всю ночь одному?»

Повздыхав, я бросил сумку на кровать и разделся. Через пятнадцать минут я обещал зайти за Аданешь, поэтому времени на раскачку у меня не было, и я поспешил нырнуть в душ. Стоя под горячей струей, я сосредоточенно мылил голову и пытался сообразить, что нам делать дальше. Аданешь упоминала про некоего осведомителя. Допустим, он подскажет, как найти Берхану. И что дальше? Попремся прямо к этому кофейному королю? Здрасьте, мы тут одну русскую девочку ищем, не хотите ли нам ее вернуть? Чушь какая-то! Он нас просто пошлет куда подальше или, того хуже, попросту пристрелит, «и никто не узнает, где могилка моя». А может, Берхану вообще тут ни при чем. Что тогда? Фу! У себя дома я легко разбирался в любых ситуациях. Во-первых, у нас нет никаких королей, в том числе, кофейных, и, тем более, работорговцев. А во-вторых, у нас как-то все проще… Да, вся надежда на Аданешь. Она, по всему видно, дамочка отчаянная, с характером, и дело свое знает неплохо. Что ж, придется положиться на ее инстинкт и интуицию. Это, пожалуй, будет самым благоразумным решением.

В назначенное время я постучал в комнату Аданешь. По всей видимости, она ждала меня, потому что открыла сразу.

— Едем? — спросил я.

— Да.

Я был налегке, если не считать неизменный кофр, Аданешь взяла с собой только маленькую дамскую сумочку. Мы спустились в холл и подошли к стойке проката автомобилей. Аданешь посоветовала взять неприметный «Фиат»-124, каких сотни раскатывали по городу. К слову сказать, это была как раз та самая машина, которая стала прототипом наших «Жигулей». Я не возражал, и через десять минут мы уже сели в довольно потрепанный, но чистенький автомобиль белого цвета, который подогнал к парадному подъезду услужливый клерк прокатной компании. Право сесть за руль я предоставил Аданешь, которая более-менее знала город. Машина, несмотря на зачуханный вид, резво катила по улицам Асмары, а я любовался окрестностями и не переставал удивляться пестроте стилей, порой совершенно не совместимых, но каким-то образом легко уживающихся в этом городе. Эфиопия — государство множества религий. Но в провинции Эритрея, а в те годы это была именно провинция, а не отдельное государство, которым она стала много лет спустя, — это особенно бросалось в глаза. Здесь, в Асмаре, столице Эритреи, православный храм соседствует с мечетью, католический монастырь располагается на одной улице с синагогой и лютеранской церковью. Я уже не говорю о методистах, адвентистах и прочих «истах».

Человека, которого нам предстояло отыскать, звали Абдель-Алем. Он работал официантом в ресторане «Милано» на улице Рас Алула, возле публичной библиотеки. Аданешь хоть и бывала в Асмаре неоднократно, но, будучи девушкой предусмотрительной, в чем я уже имел возможность убедиться, не побрезговала взять на стойке проката карту города. Это позволило нам быстро отыскать ресторан, располагавшийся под скромной голубой вывеской и зеленой маркизой в розовом двухэтажном доме. Я отметил, что розовый цвет один из самых популярных в городе, им были выкрашены более половины домов.

Мы уселись за маленький столик прямо у входа. Аданешь скинула с головы платок и повесила сумочку на спинку стула. Я жестом подозвал официанта. Заговаривать с ним было бесполезно — Аданешь предупредила, что эритрейцы говорят только на тигринья, местном языке, и немного по-итальянски. Здесь проживала огромная колония «макаронников», застрявших еще со времен оккупации. Итальянцы отстроили половину Асмары, придав ей неповторимый афро-европейский колорит, и вообще оказали большое влияние на развитие этого региона.

Итальянского я не знал, местного, естественно, тоже. Поэтому всецело полагался на свою спутницу. Плана у нас не было никакого. Да и какой план, если информации — ноль? Кроме той, что к похищению Наташи Романовой может быть причастен Берхану, и то со слов перепуганного до смерти рыночного торговца Тулу.

К нам подошел немолодой, коротко стриженый худощавый мужчина в синем, немного испачканном переднике.

— Си, сеньор, — проговорил он вкрадчивым голосом, слегка согнувшись и глядя мне в глаза.

Я кивнул в сторону Аданешь, и официант, не меняя позы, уставился на нее, но уже не так подобострастно. Аданешь что-то тихо проговорила, из всей фразы я понял только «Абдель-Алем». Официант сразу переменился в лице, выпрямился, разочарованно посмотрел на нас и кивнул.

— Это он, — сказала Аданешь и вновь обратилась к Абдель-Алему.

— Клетэй, — ответил тот.

— Он освободится в два часа и проводит нас к человеку, который поможет найти Берхану.

— Может, перекусим заодно, раз уж мы здесь? — спросил я.

— Давайте, — ответила Аданешь. — Вы что будете?

— В итальянском ресторане я бы предпочел что-нибудь итальянское. Макароны, например.

— У итальянцев это называется паста. Спагетти любите?

— Честно говоря, никогда не пробовал.

— Вот и попробуете. Я закажу еще салат и пиво.

Она вновь повернулась к официанту и что-то затараторила. Тот оживился — мысль о предстоящих чаевых заставила его на время забыть обо всех неприятностях, и он побежал на кухню.

— Чего он так напрягся? — спросил я у Аданешь.

— Этот человек — наш агент. Невольный. Мы вытащили его из Аддис-Абебы, где соседи чуть не растерзали его за кое-какие грешки. Устроили на работу. За это он снабжает нас информацией. Ему, конечно, это не нравится, но ничего не поделаешь — вину надо искупать. Я, правда, раньше с ним не встречалась, но наслышана о его проделках.

— А что он натворил?

Аданешь немного замялась.

— Изнасиловал ослицу на глазах у соседской девочки.

Я прыснул. Аданешь слегка улыбнулась.

— А сейчас он тоже… того? — спросил я, кивнув в сторону кухни.

— Думаю, что нет, — ответила Аданешь. — Его здорово припугнули. Сказали, что за ним будут наблюдать, и если что, немедленно… кастрируют, — она рассмеялась. — Так что он, скорее всего, и на женщин-то не заглядывается — довольствуется самоудовлетворением. Ой, простите! Что-то я совсем заговорилась.

— Нет, что вы! — возразил я. — Это очень интересно.

Когда Абдель-Алем принес поднос с тарелками, я брезгливо уставился на его руки. Но голод поборол отвращение, и я набросился на салат, который Аданешь называла «мисто». Официант открыл две бутылочки пива «Мелотти» и наполнил стаканы пенистым напитком. Я нашел пиво превосходным, а поданные вслед за салатом спагетти, оказавшиеся просто длинными макаронами с ароматным мясным соусом, были восхитительны. Или мне так казалось, потому что напротив сидела Аданешь. На мгновение я даже подумал, что само ее присутствие делает все вокруг каким-то необычным, особенно приятным и радужным. В общем, обед, хоть и довольно ранний, удался на славу.

Было около двенадцати тридцати, когда мы вышли из ресторана. До назначенной встречи с Абдель-Алемом оставалось полтора часа, и Аданешь предложила прокатиться до парка, который расположен на окраине города.

Редкие прохожие неспешно прогуливались по тенистым аллеям среди устремленных ввысь гигантских сосен и эвкалиптов, образующих настоящий тропический лес, разве что вычищенный и ухоженный, с множеством дорожек и тропинок. В будни, пояснила Аданешь, народу здесь мало, зато в выходные это самое популярное место отдыха в Асмаре.

— А сейчас я покажу вам самое интересное, — сказала Аданешь.

Она потащила меня из леса к открытой площадке на краю обрыва. За ним до самого горизонта низко стелился непонятно откуда взявшийся, молочного цвета густой туман, из которого вдалеке сизыми пиками торчали подпирающие небо горы. Подойдя к обрыву, я обомлел. Потому что это был никакой не туман, а самые настоящие облака, только почему-то оказавшиеся прямо у нас под ногами, будто заблудились, перепутали землю с небом.

— Как такое возможно? — воскликнул я.

—Здесь обрыв высотой более километра, его просто не видно из-за этих облаков, которые пришли с моря. Мы с вами, между прочим, стоим сейчас на отметке две тысячи двести десять метров над уровнем, — объявила Аданешь, весело глядя на меня и с удовлетворением отмечая, что я поражен до глубины души.

Как завороженный, стоял я на краю гигантской пропасти, глядя на клубящиеся у меня под ногами, похожие на горы белоснежной ваты, облака, чувствуя себя каким-то небожителем или птицей. Аданешь оставила меня восхищаться невиданным зрелищем, а сама куда-то отлучилась. Когда она вернулась, в руках у нее были две бутылочки «Мелотти». Я залпом выпил пиво, сразу же захмелев. Резко ударив в голову, пиво, видимо, задело какие-то важные мозговые центры, отвечающие за рассудительность, потому что я немедленно потерял способность здраво мыслить, захотелось разбежаться и прыгнуть на ближайшее облако, до которого, казалось, было рукой подать. Но Аданешь удержала меня от этого, явно необдуманного, поступка и сказала, что пора ехать на встречу с Абдель-Алемом.

Весь восторг сразу прошел, меня словно швырнуло с небес на землю, и я, еще раз бросив взгляд на сказочный пейзаж, поспешил за своей напарницей.

Абдель-Алем ждал нас около ресторана, беспокойно озираясь. Он шмыгнул в машину и что-то пробормотал на непонятном мне тигринья. Или амаринья, он же родом из Аддис-Абебы. А для меня, что один язык, что другой — совершеннейшая абракадабра.

— Он говорит, что надо ехать в Аксум. Абдель-Алем знает там одного человека, который знаком с Берхану, — сказала Аданешь. — И сам «кофейный король», похоже, сейчас обитает в Аксуме или где-то в его окрестностях.

Ага, значит, мои догадки оправдались: Аданешь намерена отправиться прямо в логово Берхану. Ничего не боится! Ну, на то у нее, видимо, есть основания.

— Аданешь, могу я спросить, что вы, собственно, собираетесь делать, когда мы узнаем, где прячется господин Берхану?

— Я — ничего. Это же ваша миссия. У меня в этом деле роль помощника. Я готова оказывать вам всяческое содействие, добывать информацию. Но действовать придется вам.

— Гм! Да, я понимаю, и у меня нет никаких возражений. Меня только смущает одна вещь. Вы действительно думаете, что мы… я могу спокойно заявиться пред ясныя очи Берхану и потребовать вернуть мне девочку?

— Вы что, боитесь? — сощурившись, спросила Аданешь.

— Честно? Боюсь. Я не знаю эту страну, местные обычаи, нравы. Я…

— Не бойтесь. — Она сложила губы бантиком и внимательно посмотрела на меня. — Я буду с вами. И… простите, я не подумала. Вы абсолютно правы в своих опасениях, я бы на вашем месте, наверное, тоже растерялась. Но… Доверьтесь мне. Для вас… Для нас сейчас самый лучший метод — наглость и неожиданность. Если мы будем придерживаться этого правила, у нас есть шанс найти девочку. Есть, конечно, и другой шанс — потерпеть фиаско и вообще…

— Вы имеете в виду?.. — Я провел большим пальцем по горлу, и Абдель-Алем, уловив этот жест, беспокойно завертелся на заднем сиденье.

— Да, — сказала Аданешь. — Вам приходилось бывать в подобных ситуациях?

— Бывало.

Да, мне действительно доводилось участвовать как минимум в трех операциях, где риск поймать пулю был очень велик. И однажды я умудрился это сделать. Мы тогда выследили одного крайне опасного субъекта, который пытался подбросить сильнодействующее отравляющее вещество в систему водоснабжения города. Оперативная группа задерживалась, и нам с напарником пришлось пойти ва-банк. Напарник погиб, а я отделался ранением в плечо. Архинеприятное ощущение, доложу вам. Я, правда, того субъекта успел завалить, прежде чем он сбросил контейнер в водозаборник. Всадил в него все восемь пуль из своего «Макара». Причем я заметил, что первая же попала ему прямо в лоб, но на меня будто что-то нашло, и я продолжал стрелять, пока он оседал по стене. А потом я потерял сознание. Кстати, то самое дело, после которого мне дали капитана.

Это был не первый случай, когда я убил человека. Первый был годом раньше. Тогда я тоже выследил одного отморозка — сексуального маньяка, специализирующегося исключительно на иностранках, преимущественно студентках Университета Дружбы Народов. По плану предполагалось, что я, сразу после обнаружения, передам это дело ребятам с Петровки, но случилось так, что он попался мне в тот момент, когда готовился надругаться над очередной своей жертвой. Я не раздумывая бросился на него. Он оказался здоровенным детиной и легко отшвырнул меня. Я выхватил пистолет, но он умудрился поймать меня за руку и чуть не вырвал оружие. При этом получилось так, что он моим пальцем надавил на курок. Раздался выстрел, и маньяк, удивленно вытаращившись на меня, рухнул на землю. Пуля прошила печень. Он умер практически мгновенно.

Я понимал, что мерзавец получил по заслугам, но все же целый месяц после этого не мог прийти в себя, места себе не находил. Ведь я убил человека!..

— И у меня бывало, — со вздохом отозвалась Аданешь. — Может быть гораздо чаще, чем этого хотелось.

— По-моему, этого никогда не хочется, — улыбнулся я.

— Вы правы. Я еще заметила, что страшно только в первый раз. Потом, конечно, тоже страшно, но уже не так. Просто привыкаешь к этому страху.

Тут я был с ней полностью согласен и с удовлетворением отметил, что даже в таком щекотливом вопросе мы друг друга поняли. А значит — сработаемся. Без сомнений.

— Так куда мы направляемся? — бодро спросил я.

— В Аксум.

— Аксум, это где?

Аданешь укоризненно, нет, даже немного презрительно посмотрела на меня, выдерживая многозначительную паузу. Поняв, наконец, что такой необразованный тупица, как я, не то что не вспомнит, но даже никогда не знал ничего из истории ее страны, она безнадежно махнула на меня рукой.

— Аксум — это древняя столица Аксумского царства. Родной город царицы Шебы, которая правила там несколько тысяч лет назад. Ее еще называли царицей Савской.

— Ах, ну да! — воскликнул я, боясь признаться в своей безграмотности и обидеть девушку.

Я что-то слышал о царице Савской, но сейчас, конечно, уже не помнил. Кто она такая, я и знать не знал, а что это как-то связано с Эфиопией, и подавно. Да и не нужно мне это было, если честно. Но Аданешь не поверила в мое внезапное озарение и решила таки меня просветить.

— В священной книге «Кыбрэ нэгэст» — «Слава царей» — рассказывается о том, что царица Шебы навестила Соломона с целью задать ему несколько коварных вопросов, дабы убедиться в его мудрости, о которой ходили легенды. Она покорила Соломона своей красотой, и тот захотел взять ее в жены. Однако, забеременев, царица Шебы вернулась в Аксум и родила мальчика, которому дали имя Менелик. Именно от Менелика ведет свой род династия эфиопских царей, и нынешний император Хайле Селассие согласно этому преданию — прямой потомок Соломона. Вот, вкратце, и все. Если хотите узнать больше, обратитесь к «Кыбрэ нэгэст», у меня есть эта книга на английском языке. Могу дать почитать, когда вернемся.

— О, спасибо! — улыбнулся я, а про себя подумал: «Боже упаси!».

Тем не менее, раз уж Аданешь затронула эту тему, я решил прояснить для себя еще один вопрос, связанный не столько с историей, сколько с происхождением эфиопского народа.

— Аданешь, а могу я задать вам один деликатный вопрос?

— Смотря насколько он деликатный. Ну ладно, задавайте. Если смогу, отвечу. Если не смогу — деликатно откажу.

— Спасибо. Я только хотел узнать: почему эфиопы не похожи на… негров? Это потому что они евреи? Ну, я имею в виду — предки Соломона и все такое.

Аданешь звонко расхохоталась. Абдель-Алем хлопал глазами, глядя то на меня, то на нее, видимо, силясь понять, не его ли мы сейчас обсуждаем.

Аданешь, наконец, успокоилась и вытерла тыльной стороной ладони льющиеся от неудержимого смеха слезы.

— Извините. Но это действительно было смешно. Ну, а отвечая на ваш вопрос, скажу, что все гораздо проще. Эфиопы произошли от поселенцев с Аравийского полуострова. Так что мы, скорее, арабы… Куда ты лезешь, идиот?! — крикнула она, чуть было не въехавшему нам под колеса, велосипедисту.

Аданешь высунулась из окна, и далее последовала тирада «непереводимого местного фольклора».

— Хотите, я сяду за руль? — предложил я, видя, что Аданешь стала немного нервничать.

— Я поведу машину до окраины города, — сказала Аданешь, — а дальше придется вам. По горной дороге я боюсь.

— Хорошо, — ответил я, не совсем понимая, почему она боится.

Глава 5

Мы выехали за город, и я сразу понял, чего так боялась Аданешь. Через несколько минут дорога, сузившись до двух полос — по одной в каждую сторону, — выскочила на самый край высоченного, не меньше полукилометра, обрыва и стала бешено петлять, огибая все неровности гигантской горы, склоны которой были сплошь покрыты густыми зарослями опунции. Миновав одну гору, мы очутились на другой, потом на третьей и так далее, медленно перебираясь вдоль тянущегося на юго-запад хребта. То и дело, из-за поворота возникали лениво ползущие навстречу грузовики. Разъехаться с ними было непросто — приходилось прижиматься к узкой, не более метра шириной, обочине, за которой зияла пугающая своей глубиной пропасть. Никаких бордюров или ограждений не было и в помине. Дальше — хуже. Через пару часов асфальт закончился, и мы покатили по грунтовой, посыпанной красноватым щебнем, дороге. Длинный шлейф рыжей пыли вился за нами. За последний час нам попался только один грузовик, двигающийся в попутном направлении. Поначалу пришлось тащиться за ним в густом облаке пыли, а потом обгонять, протискиваясь между грузовиком и нависшей над дорогой скалой. Пейзаж вокруг изменился, обретя какие-то фантастические, я бы даже сказал, марсианские черты. Вместо цветущих сине-зеленых гор, теперь вокруг высились полностью лишенные растительности бурые скалы, похожие на пирамиды расплавленного шлака.

Впереди показался довольно крутой поворот. Я сбросил скорость и плавно повернул руль. Машина, как капризный ребенок, которому надоело слушаться родителей, проигнорировала мои действия и упрямо двигалась вперед. Вдавив педаль тормоза в пол, я почувствовал, что все четыре колеса перестали вращаться, но круглые катышки щебня, будто ролики, продолжали по инерции тащить машину к обрыву. «Фиат» остановился только на самом краю, еще немного, и правое переднее колесо повисло бы над бездной. Двигатель заглох. Я облегченно выдохнул и посмотрел на своих попутчиков. Аданешь сидела, закрыв глаза, на лице Абдель-Алема застыла гримаса ужаса. У меня тряслись руки и ноги, от напряжения заболела шея. Я понял, что надо немного передохнуть. Аданешь осторожно выбралась из машины и закурила. Я вылез следом и, подойдя к обрыву, попытался заглянуть вниз, но сразу отшатнулся — закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Такого мне раньше видеть не приходилось. Останкинская башня отдыхает — тут высота была раза в два больше. Даже жутко представить, что было бы с нами, не остановись машина вовремя. Аданешь молча протянула мне сигарету, я жадно затянулся.

— Ну, ты ездун! — сказала она.

— Я-то тут при чем? — возмутился я. — Не нравится, садись за руль сама.

Мне стало обидно, и я даже не заметил, как мы нечаянно перешли на «ты». Аданешь, не говоря больше ни слова, подошла к машине и села на свое место. Я швырнул недокуренную сигарету в пропасть, проводив ее долгим взглядом.

— Ладно. Только больше никаких претензий. Тебе понятно? — обратился я к Аданешь, вновь садясь за руль. — А тебе? — зачем-то сказал я, повернувшись к Абдель-Алему.

Тот, конечно, ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

Я завел мотор, сдал немного назад, и мы поползли дальше. Километров через двадцать вновь появился асфальт — видимо, мы приближались к городу. За очередным поворотом открылся вид на бугристую, поросшую скудной растительностью, долину, и дорога резко нырнула вниз. Предстоял крутой спуск. Я включил вторую передачу и все время держал ногу на педали тормоза. Мотор натужно выл. Казалось, колеса вот-вот потеряют сцепление с асфальтом и машину понесет. В конце спуска нас поджидал «тещин язык» — резкий, на сто восемьдесят градусов, поворот, за которым дорога вновь под невероятным углом устремлялась вниз. Разобравшись еще с двумя «тещиными языками», мы, наконец, попали в долину и уже через десять минут въехали в Аксум.

Небольшой пыльный городишко, расположенный в северной части провинции Тиграй, он весь был застроен одноэтажными домиками, по большей части, глинобитными хижинами. Лысые холмы окружали Аксум с четырех сторон. Центральная площадь, расположенная на месте старого города, заметно отличалась от остальной части Аксума. Возникало волнующее чувство соприкосновения с великой тайной истории. Три монолитных обелиска, высеченных из гранита и украшенных невероятными узорами, устремлялись в небо, словно немое доказательство былого могущества Аксумского царства. Ни сами обелиски, ни ведущая к ним каменная лестница, казалось, совершенно неподвластны времени. Единственным напоминанием о бренности всего сущего являлся четвертый обелиск, рухнувший, видимо, много лет назад, и расколовшийся на огромные глыбы.

Столетия погребли под толщей земли большую часть города, но стараниями археологов многие памятники древней цивилизации были отвоеваны у времени и являли взору удивительные образцы аксумской культуры, в полной мере подтверждающие исключительное мастерство античных зодчих. В особенности, поражали изъеденные тремя тысячелетиями, но, тем не менее, сохранившиеся, стены дворца царицы Шебы и ее знаменитая купель, высеченная и огромного куска гранита.

Неподалеку возвышался необычной формы древний храм, православный, как сказала Аданешь. Однако я не нашел в нем ничего от наших, русских церквей, даже округлый восьмиконечный крест на макушке своей ажурностью напоминал, скорее, большую снежинку.

Абдель-Алем наклонился к Аданешь и что-то пробормотал.

— Нам туда, — сказала она, кивая на храм. — Абдель-Алем говорит, что абба может подсказать, где живет Берхану.

— Кто такая абба?

— Не такая, а такой. Священник.

— Понятно. Тоже универсальное имя?

— Нет, это просто означает — святой отец.

Я припарковал машину возле высокой металлической ограды, которой был обнесен храм и несколько прилегающих к нему строений. Возле ворот Аданешь остановилась.

— Дальше идите одни. Я подожду вас здесь.

— Почему? — не понял я.

— Это территория мужского монастыря. Мне туда нельзя.

— Прости, но как я буду объясняться с вашим эфиопским попом? — поинтересовался я не без иронии. — Этот, боюсь, вряд ли сойдет за переводчика? — кивнул я на Абдель-Алема

— Священники — люди образованные, — спокойно ответила Аданешь. — Абба наверняка говорит по-английски.

Я только пожал плечами.

В храме царила тишина, пахло воском и ладаном. Абдель-Алем со знанием дела направился к видневшейся справа от алтаря резной двери. За ней обнаружилась небольшая темная комната, посреди которой, стоя на коленях, молился священник в черной сутане. Лицо его было обращено к висевшей в углу иконе Божьей матери, совсем такой же, как наша Казанская, за небольшим исключением — черты лица Пресвятой девы и Младенца откровенно выдавали в них эфиопское происхождение. Меня это, признаться, даже немного повеселило.

Абба повернулся и вопросительно посмотрел на нас. Это был пожилой мужчина лет шестидесяти. Аккуратно стриженая борода с проседью едва доходила ему до груди. Черные угольки глаз, наполовину скрываясь под густыми бровями, терялись на фоне смуглого лица и потому, казалось, ничего не выражали.

Я поздоровался по-английски. Видимо, он меня понял, но продолжал молчать. Абдель-Алем выдал какую-то длинную фразу, трижды упомянув имя Берхану, и священник немного оживился, глаза его как будто выпрыгнули из-под бровей, и в них замерцало некоторое беспокойство. Он немного помялся, но потом все же протянул мне руку.

— Отец Ефрем, — сказал он на чистейшем английском. — Абдель-Алем сказал, что вы ищете Берхану.

— Да, — ответил я. — Меня зовут Александр Суворов.

— О! Переход Суворова через Альпы? — улыбнулся отец Ефрем.

— А вы знаете? — поразился я.

— Люблю историю. Всемирную.

— Потрясающе!

— А что касается Берхану… Могу я поинтересоваться, зачем он вам нужен?

— Видите ли, отец Ефрем, у меня есть подозрение, что к нему попала одна девочка, русская. И мне крайне необходимо ее вызволить.

— Мистер Суворов, желание ваше мне понятно. Но даже если эта девочка каким-то образом оказалась у господина Берхану, в чем я сомневаюсь, почему вы думаете, что он так вот просто вам ее отдаст. С какой стати? Кто вы такой, мистер Суворов?

— Я ее родственник, — не моргнув соврал я. — И если потребуется, я готов заплатить выкуп.

Отец Ефрем искоса посмотрел на меня и почесал бороду.

— Ну что ж, тогда вы найдете его дом на северном склоне холма Давида. Господин Берхану сейчас там.

Мне показалась подозрительной та легкость, с которой этот абба выдал мне тайну местонахождения Берхану.

— А это ничего, что вы так спокойно о нем говорите со мной? — на всякий случай поинтересовался я.

— Конечно, нет, — вновь улыбнулся отец Ефрем. — Если вы с ним договоритесь, он заплатит мне хороший процент, как посреднику. А если не договоритесь, он вас убьет. Так что я ничего не теряю.

«Вот те раз! — пронеслось у меня в голове. — А этот поп не лыком шит».

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо за помощь.

— Помогать страждущим — мой долг, — ответил священник, скромно потупив взор.

Абдель-Алем подошел к отцу Ефрему и что-то шепнул ему на ухо.

— Если Абдель-Алем вам больше не нужен, — сказал отец Ефрем, — он просит разрешения остаться в Аксуме. А вашей спутнице передайте, что он вернется в Асмару сам, через пару дней.

— Не возражаю, — ответил я и, попрощавшись, вышел из храма.

Аданешь ждала за оградой и курила. Я невольно залюбовался девушкой, она даже курила как-то особенно изящно. Грациозно зажав сигарету самыми кончиками пальцев и слегка отставив в сторону локоток, Аданешь задумчиво смотрела куда-то вдаль, на горы, и пускала тонкие струйки дыма, которые змейками обволакивали ее запястье, прежде чем сорваться и умчаться прочь, растворившись в воздухе.

— Ну, как прошла беседа? — спросила Аданешь, заметив меня.

— Нормально. Священник сказал, где находится дом Берхану.

— Надо же! Никогда бы не подумала, что это так легко узнать. Полиция гоняется за ним уже пять лет. И все безрезультатно.

— Знаешь, я тоже поначалу удивился, но этот поп не такой уж простой мужик. Он мне прямо сказал: если я выкуплю девочку, Берхану отстегнет ему процент за посредничество, а если у меня другие намерения, то живым я оттуда не уйду.

Аданешь усмехнулась и, бросив докуренную сигарету, втоптала ее в землю.

— А где наш дружок Абдель-Алем?

— Решил тут немного погостить. Сказал, что сам потом доберется до Асмары.

— Ну, пусть гостит. Надеюсь, он нам больше не понадобится.

Аданешь подошла к машине и села за руль.

— Говори, куда.

— На северном склоне какого-то холма, — начал вспоминать я.

— Давида?

— Точно. Ты знаешь, где это?

Аданешь кивнула и завела двигатель.

Мы ползли по жуткой, посыпанной крупным щебнем, дороге. Машину трясло, будто мы ехали по стиральной доске, камешки барабанили по днищу, а из-под колес взмывала едкая пыль и белыми клубами медленно растекалась по улице. Подъем стал круче, и Аданешь включила первую передачу. Мотор недовольно рычал, но все же тащил машину к вершине.

Наконец, мы вырулили на небольшую площадку и остановились. Я вышел, оглядываясь по сторонам. По одну сторону холма открывался вид на желтый, будто сделанный из песка, город Аксум. Другая сторона холма была покрыта зеленью, а вдалеке кучились бесконечные темные горы, постепенно исчезающие в голубоватой дымке и на горизонте практически сливающиеся с небом.

— Раз уж мы здесь, — сказала Аданешь, — давай я покажу тебе одну достопримечательность.

Она подвела меня к большому каменному колодцу, отверстие которого было выполнено в форме креста прямо на уровне земли. Стоявшие поблизости два эфиопа тут же бросились к нам, размахивая какими-то бумажками и наперебой тараторя на жуткой смеси всех европейских языков, но Аданешь что-то сказала им, и они, насупившись, отступили.

— Кто это? — поинтересовался я.

— Что-то вроде экскурсоводов. Рассказывают туристам об этом сооружении. Но я и так про него все знаю, так что позволь сегодня мне быть твоим гидом. Это, — она показала на крестообразный колодец, — вход в подземелье. От него лучами расходятся четыре тоннеля, созданные рабами царицы Шебы. Один, самый длинный, уходит вон за те горы. Я, честно говоря, уже не помню, сколько это километров, но очень далеко.

— Ничего себе! Сколько же им лет понадобилось, чтобы прорыть такое?

— Наверное, немало. Но они, при строительстве подземного хода, еще использовали систему естественных пещер, так что это им, думаю, здорово помогло. Тоннель сейчас завален, но когда-нибудь его расчистят. Тогда все сомнения насчет его протяженности будут развеяны, и это сооружение смело можно будет приравнять к чудесам света.

— А почему этот холм называется именем Давида? — спросил я.

— Ну, его по-разному называют, но чаще всего именно так. Чтобы звучало громко, наверное. Помнишь, я тебе говорила, что царица Шебы стала женой царя Соломона и родила сына. Его назвали Менелик, но у него были и другие имена. В Иерусалиме его знали под именем Давид. Его так и называли — Давид, сын Соломона, сына Давида, Царя Израилева. Однажды, когда враги попытались напасть на него, царь Менелик, он же Давид, спасся бегством, воспользовавшись этим тоннелем. Это, конечно, легенда. Но всякая легенда рождается из реальной истории. А теперь пошли, нам пора. Только прошу тебя, постарайся быть как можно сдержаннее. Не забывай, пожалуйста, с кем мы имеем дело. Нам важен результат. Не вздумай ничего требовать, угрожать. Только просить. И очень вежливо. Договорились?

Я кивнул.

На противоположном склоне холма, в самом низу, виднелась хижина с красной крышей, окруженная плетеным забором, сплошь покрытым зарослями какого-то растения с ярко-фиолетовыми цветами. Других строений поблизости не было, и, решив, что это и есть дом Берхану, мы направились к нему. Чем ближе мы подходили, тем больше я поражался необычайности этого строения. Издали оно действительно казалось небольшой хижиной с крашенной соломенной крышей. Однако, по мере приближения к ней, я начинал понимать, что это не хижина, а огромный дом, причем двухэтажный. Казавшийся издали невысоким, плетень на самом деле предстал двухметровым забором, построенным из длинных жердей, по всей видимости — стволов молодых эвкалиптов. Что можно сказать? Я был восхищен. Исключительно виртуозное использование ландшафта для создания оптического обмана!

Подходя к дому, мы услышали лай собак. Воспользоваться электрическим звонком на воротах даже не пришлось, они распахнулись, и нам навстречу шагнули два угрюмых охранника со старенькими американскими карабинами М-1 на плечах.

— Берхану! — выкрикнул я, не дав Аданешь даже рот раскрыть.

Охранники бесцеремонно прижали нас лицом к забору и обыскали. Мы были налегке, я даже свой шпионский кофр оставил в машине. Боюсь, если бы мне пришло в голову притащить его сюда, не видать мне больше ни фотоаппарата, ни кинокамеры.

Не найдя ничего подозрительного, охранники проводили нас в дом. Интерьер, признаться, впечатлял: мебель из черного дерева, устланный пушистыми коврами пол, картины, шкуры животных и богатая коллекция старинного оружия — все это было тщательно подобрано и с хорошим вкусом.

Нас довольно грубо усадили в шикарные, обитые бордовым атласом, кресла и оставили одних. Через минуту, дугой уходящая куда-то под потолок, деревянная лестница с широкими лакированными перилами протяжно скрипнула, и по украшающей ступени малиновой ковровой дорожке спустился одетый в ярко желтую шелковую рубаху и такого же цвета шаровары мужчина с толстой золотой цепью на шее. Я бы дал ему лет тридцать пять, но лицо у него было как у юноши, с блестящей, похожей на вареную сгущенку кожей. Увидев меня, он сразу расплылся в улыбке и заговорил на чистейшем английском языке.

— Чем могу служить, господа? — спросил Берхану, усаживаясь в кресло напротив.

Он мягко, по-кошачьи, положил руки на подлокотники, являя взору безупречный маникюр и огромные переливающиеся крупными драгоценными камнями, перстни, на каждом пальце, включая большой.

— Добрый день, Берхану, — сказал я, подумав про себя, как было бы здорово сейчас съездить чем-нибудь увесистым по этой холеной роже. — Меня зовут Александр, а это моя спутница Аданешь. Нам нужна ваша помощь.

— Помощь? — удивился Берхану, манерно захлопав длинными, как опахала, ресницами.

— Да, мы ищем белую девочку, которая, по всей видимости, могла каким-то образом, случайно, попасть к вам. — Я вопросительно посмотрел на Аданешь, правильно ли я все сказал. Она едва заметно кивнула.

Берхану помрачнел.

— Послушай, Берхану, — сказала Аданешь, — нам, правда, очень нужна эта девочка. Мы готовы заплатить за нее. Много. — Аданешь посмотрела на меня.

—Да, да, конечно, мы заплатим, — подтвердил я.

— Но у меня ее нет, — фальшиво улыбаясь и состроив невинную физиономию, ответил Берхану.

— Как это нет! — вскинулся я.

Он начинал злить меня, я даже забыл про охранников, которые наверняка наблюдали за нами.

— Лучше говори…

— Замолчи! — перебила меня Аданешь и заговорила с Берхану на своем языке.

Тот покачал головой и что-то буркнул.

— Дай ему тысячу быр, — сказала мне Аданешь.

— Что?!

— Тысячу быр!

— Каких, таких… Ах, ну да!

Я вспомнил, что так называются эфиопские деньги, и полез в карман за бумажником. Отсчитав десять сотенных купюр, я протянул их Берхану. Тот не шелохнулся, и мне пришлось положить деньги на стол перед ним.

— Вам придется отправиться на остров Дахлак Кебир, — тихим голосом проговорил Берхану. — Девочка, скорее всего, там. Ее купил Мехрет Шамседин.

— Это что еще за чудо-юдо? — спросил я.

— Мехрет?! — ужаснулась Аданешь. — Афар?

Берхану молча кивнул.

— Ты уверен, что он на острове? — не унималась Аданешь.

— Должен быть. Только поторопитесь. Больше я вам ничего не могу сказать, — ответил Берхану и встал.

Я ничего не понимал. Все надежды были на Аданешь. Хотелось верить, что из всей этой белиберды про остров она узнала что-то важное и полезное для нас. Мы вышли из дома и под пристальными взорами охранников покинули резиденцию кофейного короля.

— Признаться, я представлял себе его иначе, — сказал я. — Более грозным, что ли. А это прямо манекенщик какой-то.

— Внешность бывает обманчива, — возразила Аданешь. — Ты не представляешь, сколько он народу погубил.

— Так что же его никак не поймают? Мы ведь с тобой без труда нашли его.

— Мы — без труда. А для полиции он неуловим. Осторожный. И умный. Видел, как он живет?

— Да уж! И рожа у него гладкая, как задница у младенца.

Аданешь рассмеялась, услышав такое сравнение.

— А почему он вдруг взял и выдал нам, где находится Наташа? — задумался я.

— Ну, во-первых, не вдруг, а за тысячу быр. А во-вторых, я его немножко припугнула, так, самую малость.

— Поясни.

— Упомянула одно имя, которого он, как огня, боится, — уклончиво ответила Аданешь

— Вот, значит, как! Мне ты сказала «только просить», а сама попугать его решила?

— Только чуть-чуть. Это же сработало.

— Ну, хорошо. А зачем тогда было платить?

— Это была честная сделка.

Я почувствовал, что сейчас либо совсем запутаюсь, либо у меня начнется приступ ярости.

— Допустим, — сказал я. — А теперь, пожалуйста, объясни мне все по порядку. Про остров, про какого-то хрена.

— Мехрета. Пойдем в машину, нам надо торопиться, — сказала Аданешь. — Я тебе потом все объясню. Мне надо еще кое-что осмыслить…

— Послушай! — возмутился я. — По-моему мы работаем вместе. И, вообще, ты не забыла, что это моя миссия и кто-то должен и, кстати, обещал оказывать мне всяческое содействие?..

— Потом. Пожалуйста, — умоляюще сказала Аданешь.

— Ладно. — Я сел в машину и, хлопнув дверью, уставился в окно.

Вернувшись в город, мы заехали в маленький ресторанчик пообедать, а возможно, поужинать, поскольку дело уже было к вечеру.

— Как ты относишься к эфиопской кухне? — поинтересовалась Аданешь.

— А как я могу к ней относиться? Никак. Понятия не имею, что это такое. Я ведь только позавчера прилетел. И вот уже два дня ношусь с тобой по всей стране.

— Это еще не вся страна, — возразила Аданешь.

Мы уселись в плетеные кресла. Между нами стоял невысокий, тоже плетеный, круглый столик. Она подозвала мальчишку-официанта и стала ему что-то объяснять. Тот замотал головой и быстро-быстро заговорил, как мне показалось, плачущим, извиняющимся тоном. Тогда Аданешь махнула рукой, сказала еще что-то и повернулась ко мне.

— Хотела попросить, чтобы принесли не очень острый соус, но Мамо говорит, что у них есть только классический, рассчитанный на местных жителей.

— А что там такого острого? — спросил я.

Аданешь слегка пожала плечом.

— Увидишь.

Мальчишка принес четыре бутылки «Мелотти» и, откупорив, поставил пиво на пол, ибо качающийся плетеный столик, для этого явно не подходил. Затем убежал и через минуту вернулся, неся в руках плоскую плетеную вазу, раскрашенную в малиновый и фиолетовый цвета. Внутри этой вазы стояло большое блюдо, по краям которого горками высились разнообразные салаты, один из которых на вид очень напоминал наш винегрет. В центре дымилась ароматным варевом большая плошка, а вокруг лежали несколько рулонов чего-то серо-бежевого. По виду варево напоминало то ли поджарку в томатном соусе, то ли гуляш. Мальчишка подал нам салфетки и, поклонившись, ушел.

— Смотри и учись, — сказала Аданешь.

Прежде всего, она смочила салфетку пивом и протерла руки.

Я вопросительно посмотрел на нее.

— Здесь нет умывальника, — невозмутимо ответила Аданешь. — Это, — она подхватила один рулончик, — называется инжера. Ее готовят из тефа. Это такой злак.

Она отмотала небольшой кусочек от рулончика, и стало понятно, что инжера — какой-то необычный блин или лепешка. Она была очень нежная, так и трепыхалась в руках, будто студень, сверху гладенькая, шелковистая, а снизу ноздреватая, и по цвету напоминала наш черный хлеб, точнее, его мякоть. Аданешь ухватила лепешкой немного «винегрета» и отправила ее себе в рот. Я повторил этот фокус. Лепешка, как оказалось, и на вкус чем-то напоминала черный хлеб, только гораздо кислее.

— А это — вот, — сказала Аданешь, когда мы расправились с салатами, и макнула оторванный ломтик инжеры в дымящееся варево.

— Что «вот»? — не понял я.

Она рассмеялась.

— «Вот» — это национальное эфиопское блюдо. Особым способом приготовленное мясо с помидорами, луком и красным перцем «бербера». В общем, получается такой соус. Только имей в виду, он может показаться тебе очень острым. Так что особенно не увлекайся.

Аданешь отправила инжеру в рот и элегантно облизала пальцы. Я усмехнулся, видя, с каким спокойствием она поглощает это «острое» блюдо. Ей бы кавказскую кухню попробовать — вот где острота! Я оторвал кусок инжеры, в очередной раз поражаясь необычайной нежности лепешки, зачерпнул соуса, стараясь прихватить побольше мяса, и запихал себе в рот. Вкус у вота был исключительный. Кусочки мяса, некрупные, вроде азу, очень сочные и мягкие, буквально таяли во рту. Я блаженно закатил глаза, медленно пережевывая это творение эфиопской кухни. Но через пару секунд почувствовал, будто мне в рот сунули горящий факел. Уши налились кровью, лоб покрылся испариной, из глаз фонтаном брызнули слезы, а сами глаза полезли из орбит в поисках чего-нибудь охлаждающего. Я судорожно схватил пиво и залпом осушил бутылку. Этого оказалось мало, и я проглотил вторую.

— Только не говори, что я тебя не предупреждала, — рассмеялась Аданешь.

Я еще некоторое время сидел, пытаясь прийти в себя, икая и обливаясь потом. Аданешь, улыбаясь, продолжала поглощать огненную смесь. Я смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Но, голод все-таки поборол, тем более что мой желудок, с легкостью принял и, похоже, одобрил столь необычное подношение. Однако теперь я был осмотрительнее, соуса набирал совсем чуть-чуть и сразу запивал пивом. Под конец я уже привык к остроте вота и даже испытывал наслаждение, оттого как он обжигает внутренности. Пиво, правда, пришлось заказывать еще дважды. В результате, я выпил восемь бутылок и здорово захмелел. Заметив это, Аданешь сказала, что сама поведет машину — не хватало еще, чтобы я спьяну свалил нас в пропасть.

Послушавшись девушку, я забрался на заднее сиденье и лег, сообщив, что должен немного поспать. Аданешь ничего не ответила и закурила. Я смотрел на нее сзади сквозь полузакрытые веки и невольно любовался ее дерзкой красотой. Всякие мысли, большей частью эротические, лезли мне в голову. Я даже не пытался их отогнать — зачем отказывать себе в удовольствии помечтать? Тем более о такой роскошной женщине. Продолжая рисовать в своем воображении яркие, будоражащие сознание картинки, я не заметил, как сладкая дремота унесла меня из мира реальности в мир сказочных видений.

Солнце уже зашло, когда я проснулся и, сев, стал протирать глаза.

— Выспался? — спросила, не оборачиваясь, Аданешь.

— Угу. Где мы?

— Уже недалеко. Сейчас будет Ади-Угри. Но, боюсь, у нас могут возникнуть проблемы.

— Что за проблемы?

— Время уже почти одиннадцать.

— Черт! — воскликнул я. — Комендантский час! Неужели он даже здесь действует?

— Везде, — ответила Аданешь. — Попробуем, конечно, проскочить.

Впереди показался небольшой городок, а, скорее, даже поселок. Въезд уже был перекрыт шлагбаумом — длинной жердью на козлах. Мы остановились. Поблизости никого не было. Я выбрался из машины и оттащил жердь в сторону. Аданешь въехала в поселок. Вернув шлагбаум на место, я догнал ее, прыгнул на переднее сиденье, и мы покатили дальше. Но на выезде из поселка возле такого же шлагбаума стояли два вооруженных солдата, на груди у них висели «клизмы» М3. После коротких переговоров мы поняли, что застряли тут до утра, и поехали искать ночлег.

Маленькая одноэтажная гостиница «Авет», расположенная прямо у шоссе, особого восторга не вызывала, но выбора не было. Для нас нашлись два отдельных номера, расположенных по соседству. Я предложил закинуть вещи в комнаты и пойти в ресторан перекусить. Мы вроде бы уже и ужинали, в Аксуме, но с тех пор прошло много времени, к тому же эфиопская национальная еда оказалась не такой уж калорийной. Не знаю, как Аданешь, но я был ужасно голодный. Помимо нас в небольшом зале сидели еще пять человек, видимо, тоже застряли в Ади-Угри из-за комендантского часа. Меню не отличалось разнообразием, да и сам ресторан не слишком воодушевлял. Аданешь посоветовала заказать по большой порции джина в качестве дезинфекции.

Еда, тем не менее, оказалась довольно сносной. Мне принесли ароматную, с дымком, баранину на косточке, Аданешь заказала шашлык, который у них называется «шиш-кебаб». Все это сопровождалось огромной порцией свежих овощей. Правда, в самый разгар ужина погас свет. Официант сразу принес свечи и объяснил, что на ночь электричество отключают. Но это нисколько не испортило нам настроение, даже наоборот, прибавило немного романтизма и бесшабашности. Мы заказали по второй порции джина, а потом по третьей. Мне напиток понравился, я ведь раньше его не пробовал. Знал, что его обычно разбавляют, и теперь искренне удивлялся этому. В чистом виде джин — изумительный. Будто водку долго настаивали на хвое или на шишках.

Уже за полночь мы, совсем окосевшие, отправились спать. Я проводил Аданешь до ее номера и пожелал спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила она почти шепотом.

В темноте ее голос звучал так проникновенно, а глаза горели так волнующе, что я не удержался и поцеловал ее. Аданешь вскинула на меня свой взгляд, удивленный, даже немного испуганный, и погрозила пальцем. Но говорить ничего не стала, просто скрылась за дверью, оставив меня в темном коридоре наедине со своими мыслями.

Глава 6

Рано утром мы продолжили путь и уже через час прибыли в Асмару. Направившись прямиком в гостиницу, сразу забрали оставшиеся в номерах вещи и выписались. Досадно, конечно, было платить за роскошные апартаменты, в которых мы даже ни разу не переночевали. Тем не менее, я отсчитал администратору положенную сумму и, небрежно скомкав квитанцию, сунул ее в карман джинсов. По хорошему, ее надо было бы аккуратно сложить в какую-нибудь папочку — ведь мне потом придется отчитываться. Но папочки у меня не было, а если сунуть квитанцию в дорожную сумку, то я ее больше никогда не найду, это уж точно. Бумажник — тоже не выход, он и так толстый, а если я в него буду пихать все квитанции, он никуда не поместится. Карман, особенно карман брюк — самое надежное место. Там никогда ничего не теряется, наоборот, чего там только не находится! Даже после стирки или химчистки, бывало, сунешь руку в карман, а там… мятый трешник, выцветшая обертка от конфеты, использованные билеты в кино или записка с чьим-нибудь телефоном.

Аданешь вновь была одета во все белое и совершенно чистое, будто она не провела вчера весь день в дороге, а если и провела, то никакая пыль к ней не прилипала. Я не удержался и спросил, как ей это удается. Она засмеялась и, кивнув на свою сумку, поведала, что у нее там целый гардероб. Просто, белый — ее любимый цвет, поэтому кажется, что она все время ходит в одной и той же одежде. Кстати, я не первый ее об этом спросил, хотя, по ее мнению, подобные вопросы девушкам задавать невежливо.

Да, действительно, мой вопрос был не слишком деликатен и даже глуп. Это мужик может несколько дней кряду таскать одну рубашку, не обращая внимания на почерневший воротник и пронзительный запах пота. Женщина такое себе никогда не позволит, ведь сила женщины — в чистоте.

За завтраком Аданешь посоветовала мне не есть слишком много, потому что нам предстоит «тяжелая для желудка» горная дорога. Какая еще «тяжелая» дорога? Что может быть тяжелее той, что мы одолели вчера по пути в Аксум и обратно? Не вняв совету Аданешь, я с аппетитом наворачивал яичницу с беконом, сыр, всевозможные булочки с пятью сортами джема и новое для меня лакомство — йогурт, о котором раньше даже не слышал, поскольку этот замечательный и полезный продукт получил распространение в нашей стране только в девяностых, то есть примерно через двадцать лет после этого завтрака. Сама Аданешь ограничилась чашкой кофе с кусочком сыра и укоризненно смотрела на меня, но больше ничего не говорила. А я продолжал наедаться, потому что завтрак входил в стоимость проживания в гостинице, и, раз уж не удалось в ней переночевать, так хоть поесть от пуза.

— Ты сегодня тоже только до выезда из города поведешь? — спросил я, когда Аданешь села за руль нашего «Фиата».

— Нет, сегодня я за городом тоже поведу сама.

— Ты же говорила, что боишься ехать по горной дороге.

— Получила хорошую практику, когда везла тебя пьяного из Аксума. А вообще, да, я смертельно боюсь этих дорог. По своей воле я бы ни за что сюда не сунулась.

В девять часов мы вырулили на трассу Асмара — Массауа. Именно от Массауы, как сказала Аданешь, можно добраться до Дахлакского Архипелага, главным островом которого является Дахлак Кебир.

Дорога чем-то напоминала ту, по которой мы ехали в Аксум. Только здешний пейзаж изобиловал красками и радовал глаз буйной африканской флорой, придающей горам неповторимый изумрудный оттенок. В одном месте, где дорога совершала крутой поворот и машины двигались очень медленно, на небольшом уступе, в окружении кактусовых зарослей, грелась на солнце семейка павианов. Развалившись в непринужденных позах, они неотрывно смотрели на дорогу. Во взгляде обезьян угадывался неподдельный интерес к проезжающим машинам. Видимо, водители часто останавливались и угощали их чем-нибудь вкусненьким. Один павиан, наверное, вожак, здоровый, с пушистой серо-зеленой гривой, сидел на самом краю и нетерпеливо почесывал подбородок. На мгновение мне тоже захотелось покормить этих симпатичных попрошаек, и я было уже открыл рот, чтобы предложить Аданешь остановиться. Но вовремя сообразил, что сейчас не время предаваться детским забавам, к тому же на этот раз у нас в машине не было ничего съестного. Поняв, что от нас ожидать нечего, вожак демонстративно повернулся к нам задом, являя взору нежно-розовые ягодицы.

Я вдруг вспомнил, что Аданешь мне так и не рассказала о Мехрете, и невзначай намекнул ей об этом упущении.

— Ну, извини, — ответила та, — ты же сам напился и уснул в машине.

— Согласен, но потом мы с тобой провели вместе целый вечер. Да и сегодня утром времени было достаточно.

— Ну, так спросил бы!

— Ты ведь сказала, что тебе еще надо кое над чем поразмышлять, вот я и ждал, что ты сама начнешь этот разговор.

— Хорошо. Извини. Мне действительно надо было подумать. Все не так просто складывается, как хотелось бы. И… спасибо, что не терзал меня расспросами. А история вот такая.

И Аданешь рассказала, что на северо-востоке страны, недалеко от моря, есть необычное место — Данакильская пустыня, впадина, большая часть которой расположена ниже уровня моря, кое-где даже метров на сто, а то и больше. В некоторых местах земная кора настолько тонкая, что не выдерживает давления, и раскаленная лава вырывается на поверхность, образуя настоящие огненные озера. Данакильскую пустыню часто называют «адским котлом», днем температура воздуха в пустыне достигает пятидесяти градусов. Самое жуткое место на Земле! Длительное пребывание в пустыне может оказаться роковым — «адский котел» убивает незащищенного человека за сутки, максимум за двое. И только один таинственный народ, племя Афар, испокон веку постоянно живет в этой пустыне. Никто не знает, как этим людям удается там выживать, чем они питаются, где берут воду. Все, что связано с афарцами, окутано тайной. Известно только, что классические представители этого народа живут где-то в совершенно недоступных местах, и их вообще никто никогда не видит. Но есть отпочковавшаяся группа, которая продолжает жить в пустыне, но при этом имеет прочную связь с цивилизацией. Многие афарцы из этой ветви, узнав о том, что существует другой мир, сбежали в города и живут нормальной жизнью, занимаются рыболовством, торговлей. Некоторые, покидая пустыню, продолжают поддерживать связь со своим кланом, снабжают соплеменников провизией и всем необходимым.

— Мехрет — один из переселенцев, — сказала Аданешь. — Он возглавляет колонию Дахлакского Архипелага. А его брат, Джифар, правит тем самым отпочковавшимся звеном и считает себя хозяином Данакили. Настоящее чудовище! Культивирует все древние обычаи Афар, в том числе такие, как жертвоприношение и… в общем, еще разные нелицеприятные ритуалы. Я боюсь, что Мехрет купил девочку специально для брата, как игрушку, и мы должны выкрасть ее, пока она на острове. Если, конечно, еще не поздно.

— Ты хочешь сказать, что они могут принести ее в жертву?

— Запросто. В лучшем случае, сделают ее наложницей или рабыней.

— То есть как это, наложницей. Она же еще маленькая, ей еще тринадцати нет.

— К сожалению, Джифара это не остановит.

Я было хотел сказать «давай, гони быстрее!», но, посмотрев сперва на стрелку спидометра, а потом за окно, решил, что мы и так едем чересчур быстро.

Несмотря на необычайную красоту местного ландшафта, поездка оказалась не из приятных, в особенности, по причине большого количества попадающихся навстречу грузовиков, которые как всегда появлялись из-за поворота совершенно неожиданно. Дорога очень узкая, Аданешь начинает жаться к обрыву, и моему взору открывается чудовищная бездонная пропасть. Я машинально давлю ногой на несуществующую педаль тормоза, причем с такой силой, что вот-вот продавлю днище машины. Дорога бешено петляет, но Аданешь не сбавляет скорость. Ремней безопасности в машинах тогда предусмотрено не было, меня швыряет по машине, то вправо, и я влипаю в дверь, то влево, и я чуть не вырываю с мясом ручку двери, чтобы ненароком не упасть на Аданешь. Постепенно меня начинает укачивать, и я прошу Аданешь остановиться.

— Я же тебя предупреждала, — сказала Аданешь, выходя из машины и машинально закуривая.

Я подполз к обрыву и заглянул вниз. Там, далеко-далеко подо мной, едва различимо белели останки какого-то автомобиля. Перед глазами поплыло, и меня вырвало. Постояв немного на четвереньках, я с трудом поднялся и, покачиваясь, пошел к машине. Прополоскав рот водой, сел за руль.

— Ты сможешь вести? — недоверчиво спросила Аданешь.

Я кивнул. Мне показалось, что за рулем не будет так укачивать, ведь вчера я ехал, и ничего. Как потом выяснилось, я был прав. Несколько глотков уже успевшей нагреться минералки окончательно привели меня в себя. Я завел «Фиат», и мы двинулись дальше.

Наконец, казавшаяся бесконечной, череда гор отступила, и мы увидели внизу убегающую вдаль цветущую долину, на которую, словно клочки ваты, были накинуты маленькие кучерявые облачка. Облака естественно (хотя для меня это было совершенно противоестественно) были под нами, расстояние до них на глаз измерить трудно, но мне показалось, метров триста, а то и пятьсот. Что касается самой долины, то до нее было не меньше полутора километров. В общем, если не замечать дорогу и подступающие с одной стороны горы, то можно спокойно представить, что мы летим на самолете.

— Теперь не торопись, — предупредила Аданешь, — начинается серпантин.

Что это такое, я понял уже через минуту. Дорога резко пошла под уклон. Вскоре мы уперлись в уже знакомый по аксумской дороге «тещин язык», а еще через некоторое время — в следующий. И так далее: несколько минут в одну сторону, несколько — в другую. На таком спуске одними тормозами не обойдешься, приходилось притормаживать двигателем, чтобы не дать машине разогнаться. В каждом повороте шины отзывались пронзительным свистом, переходящим в жалобное завывание. Чтобы вести машину в таких условиях, требуется предельная концентрация. Я поймал себя на том, что тело мое напрягается, словно сжатая пружина, будто я сам стал частью автомобиля и притормаживаю вместе с ним, не давая соскочить с крутого поворота. Спуск продолжался более получаса. Наконец, дорога соскользнула с подножия высоченной горы, и утопающая в зелени долина Гинда приняла нас в свои объятия.

Метров через триста по правую руку показалось маленькое придорожное кафе. Очень удачно, подумал я — после такого напряжения требовалась передышка — и свернул на обочину.

Мы сели за столик в тени лимонного дерева и заказали чаю. Больше в эту минуту ничего не хотелось. Мы наслаждались душистым крепким напитком и, задрав головы, наблюдали за машинами, которые разноцветными бусинками ползли по серпантину, кто вниз, кто вверх. Грузовик с прицепом, казавшийся совсем крошечным, этакой красной точкой где-то уже совсем на небе, мелькнул на повороте и скрылся за облаком. Удивительно! Машина, исчезающая в облаках. Глядя на серпантин, становилось даже жутковато от мысли, что еще совсем недавно мы сами спускались по нему.

— До моря далеко еще? — спросил я, вставая из-за стола и потягиваясь.

— Не очень.

— А как насчет водного транспорта, на чем будем добираться до острова?

— Сейчас мы заедем к адмиралу, — сказала Аданешь, садясь за руль, — он хороший знакомый моего отца. Попросим у него какую-нибудь лодку.

— Надеюсь, с мотором? — съехидничал я.

— Там видно будет. А ты что, грести не умеешь? — в свою очередь съязвила Аданешь.

Цветущая долина быстро закончилась, уступив место обыкновенной песчаной пустыне с плоскими золотистыми барханами, над которыми местами плясал причудливый мираж. Прошло не более получаса, и за горизонтом блеснуло море. Как любой человек, живущий вдали от моря, я сразу испытал какое-то возбуждение. Эта водная стихия всегда поражает своей необъятностью, мощью и глубиной цвета.

Вскоре песок закончился, и мы вкатили на утес, на самом краю которого белела окруженная каменным забором вилла — дом адмирала. Хозяин, сияя белоснежной улыбкой, сам вышел встретить нас с распростертыми объятиями, видимо Аданешь успела позвонить ему из Асмары и предупредить о нашем визите. Это был высокий, крепко сложенный мужчина, одетый в белую форменную рубашку с коротким рукавом и белые брюки. Адмирал расцеловал Аданешь и пригласил нас в дом.

На открытой террасе, с которой открывался потрясающий вид на море, мы уселись в плетеные кресла, и адмирал принялся угощать нас вареными лобстерами и белым вином. У подножия утеса, возле небольшой пристани, были пришвартованы два катера и яхта. Чуть поодаль стоял на якоре сторожевой корабль.

Адмирал, которого Аданешь называла Гебре-Мариам, оказался очень разговорчивым. Он великолепно изъяснялся по-английски, а узнав, что я из Москвы, даже выдал несколько слов на русском. Несмотря на высокое звание, Гебре-Мариам был довольно молод — мне показалось, ему не больше сорока. Я почему-то даже подумал, что мне в его годы ни за что не стать генералом.

Наблюдая за тем, как Аданешь оживленно беседует с ним, как улыбается и даже строит глазки, я, грешным делом, подумал, уж нет ли чего между ними. В ту же секунду щемящая ревность гадкой скользкой змеей закралась мне в душу. Кровь забухала в висках, я перестал слышать, о чем они говорят, все окружающие звуки слились в один монотонный гул. Постепенно во мне начинала закипать слепая, беспричинная злоба. Я уже стал бросать в сторону адмирала недобрые взгляды, кулаки самопроизвольно сжались, но тут он неожиданно встал.

— Можете взять вон тот катер с зеленой полосой, — сказал он, показывая рукой в сторону пристани. — Ты, насколько я помню, легко управляешься с такими штуковинами, — обратился Гебре-Мариам к Аданешь.

— Я уже год на катере не каталась, — засмеялась девушка.

— Это наука нехитрая. Раз научившись, уже не позабудешь. Пойдемте.

Поняв, что мы уже уезжаем, я наспех допил вино из бокала и с тоской посмотрел на недоеденного лобстера. Когда еще мне доведется отведать такого диковинного рака?

Уже на пристани Гебре-Мариам дал последние наставления: где лучше оставить катер, к кому обратиться на острове за помощью. Два молоденьких матроса притащили из машины наши вещи и погрузили в катер.

— Ты уверена, что справишься? — спросил адмирал. — Может все-таки дать тебе в помощь людей.

— Уверена, — сказала Аданешь, подходя к нему и целуя в щеку. — Я же сказала, к этому делу категорически запрещено привлекать посторонних.

— А разве я посторонний? — нахмурился Гебре-Мариам.

— Ну, перестань! Ты же прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Я молча слушал этот разговор, мысленно благодаря обоих, Гебре-Мариама и Аданешь — в высшей степени воспитанных людей, которые общались друг с другом на английском языке только лишь потому, что я стоял поблизости, ибо считали неприличным изъясняться в моем присутствии на непонятном мне наречии.

— А это тебе на всякий случай, — сказал адмирал, беря у одного из матросов черный рюкзак и передавая его Аданешь.

— Это то, что я думаю? — спросила та.

— Может, даже больше, — улыбнулся адмирал. — Ну, желаю удачи!

Аданешь уверенным движением запустила мотор, который мощно взревел, выпустив в воздух облачко сизоватого дыма. Гебре-Мариам отвязал веревку и бросил конец мне.

Медленно набирая ход, мы отплыли от берега. Аданешь обернулась и помахала адмиралу рукой, а потом резко дала по газам. Катер рванул вперед, высоко задрав нос. Я не удержался на ногах и упал на пол, туда, где в углу были сложены спасательные жилеты и круг. Аданешь расхохоталась. Я на четвереньках подполз к ней и, держась за скользкий хромированный поручень, встал рядом. Мы неслись по сверкающей миллионами бликов водной глади навстречу горизонту. Дом адмирала остался далеко позади, а немного левее из-за утеса показался город Массауа с небольшим портом и несколькими кораблями, стоящими на рейде. Прошло немного времени, и город исчез из виду, а корабли превратились в маленькие щетинистые щепочки. Аданешь стояла у штурвала, и лицо ее светилось счастьем. В эту минуту она напоминала маленького ребенка, которому впервые в жизни дали порулить.

Вскоре на горизонте показались несколько пологих островов, из которых один особенно выделялся своими внушительными размерами.

— Дахлак-Кебир, — сказала Аданешь, кивнув в сторону острова.

Как и советовал адмирал, мы обогнули остров с запада и пристали возле небольшой деревушки. У покосившегося, с позеленевшими от воды сваями, мостка одиноко покачивался на волнах большой деревянный катер с надписью «Афар» на борту. На берег тут же высыпала толпа грязных оборванных ребятишек, которые наперебой стали что-то кричать. Аданешь обратилась к одному из них, тому, что был постарше, и протянула пятибыровую купюру. Мальчишка сразу отобрал нескольких ребят и, построив, стал давать какие-то указания, а остальных грубо отогнал от пристани.

— Это он взял на себя роль бригадира сторожей, — сказала Аданешь. — По крайней мере, теперь можно не беспокоиться — катер будет в целости и сохранности.

Я потянулся за кофром с моей «корреспондентской» аппаратурой. Аданешь удивленно посмотрела на меня.

— Ты что, и здесь собираешься журналиста из себя разыгрывать?

— Пригодится, — буркнул я.

— Ну, пошли, журналист. — Переложив что-то из своей сумки в рюкзак, Аданешь накинула его на плечо.

Часы показывали около шести пополудни, и солнце уже жарило не так беспощадно. Мы заглянули в обветшалую хижину с прогнившей соломенной крышей и ржавым флюгером. Под потолком висели связки сушеной рыбы, источая такой немыслимый запах, что в желудке начинались спазмы. Посреди хижины на земляном полу горел костер, над которым висел старый, почерневший от копоти котелок. Пожилая женщина в красных одеждах, стоя на коленях, что-то помешивала длинной палкой. В углу неподвижно, уставившись в окно, сидел старик и курил длинную трубку.

— Ты уверена, что нам сюда? — спросил я шепотом.

— Да, Гебре-Мариам же сказал про флюгер. А этот старик поможет нам найти дом Мехрета.

Аданешь поздоровалась и о чем-то спросила хозяев, упомянув имя адмирала. Женщина смерила нас недобрым взглядом и, поморщившись, отвернулась, продолжая мешать бурду в котелке, а старик вынул изо рта трубку, улыбнулся, обнажив крупные желтые зубы, и забормотал что-то сиплым голосом, указывая рукой в сторону.

— Повезло, — сказала Аданешь. — Дом Мехрета совсем рядом.

Она вновь о чем-то спросила, теперь уже обращаясь напрямую к старику.

— У-у! — протянул тот. — Арбатей.

— Он говорит, что дом охраняют четыре человека. Что будем делать?

— Нам нужно оружие, — сказал я, хотя это и так было ясно, как божий день.

— У меня есть пистолет и две гранаты.

— Откуда? — Я удивленно уставился на нее, хотя уже начал догадываться, в чем тут дело.

— Гебре-Мариам дал.

— Ну да, конечно. Рюкзачок. «На всякий случай». — Я кивнул на висевший у нее на плече рюкзак. — Давай-ка выйдем отсюда, здесь дышать невозможно.

Аданешь кивнула и направилась к выходу.

— Почему ты мне сразу не сказала? — спросил я, когда мы покинули хижину.

— Саша, — укоризненно покачала головой Аданешь, — ну, почему ты такой подозрительный? Ты же сам прекрасно видел, как Гебре-Мариам передал мне рюкзак, и, я уверена, сразу же догадался о его содержимом. Зачем ты теперь начинаешь?..

— Да ничего я не начинаю! Просто хочу, чтобы между нами не было секретов.

— Вообще никаких?

— Да, вообще.

— Но так не бывает! — пожала плечами Аданешь.

— Ладно, — махнул я рукой. — Проехали. Ты говоришь, что в доме четыре человека…

— И сам Мехрет.

— Хорошо. Всего — пять. — Я немного потоптался, меся и разглядывая, ставшую розовой в лучах заходящего солнца, пыль под ногами. — В общем, план такой: дожидаемся темноты, пробираемся в дом, укладываем всю охрану вместе с хозяином и забираем девочку.

— Это план? — Аданешь посмотрела на меня, как на придурка. — Ну, допустим, мы проберемся и даже обезвредим всю охрану, что сомнительно — он наверняка держит здоровенных амбалов. Но ты не забывай, что здесь на острове полно афарцев, которые за Мехрета глотку перегрызут. Это же не просто люди, они выросли в Данакильской пустыне, они как демоны, их даже убить невозможно. Почти…

— Что значит, почти?

— Ну… так говорят. Будто афарцы — неуязвимы. Хотя, на самом деле это полная чушь. Просто я боюсь, мы с тобой вдвоем пятерых не одолеем.

— А у нас есть выход?

— Нет, — помолчав, ответила Аданешь и закусила губу.

— Значит, будем полагаться на авось.

— Но, прежде чем лезть в пасть к дьяволу, хорошо бы иметь нормальный, четкий план, а не только твой русский «авось»!

— Аданешь, — спокойно сказал я, — а это и есть нормальный план. Мы ведь все равно ничего другого сейчас не придумаем. Ты согласна?

Она кивнула, глядя исподлобья куда-то в сторону.

— Ты… людей убивала? — осторожно спросил я.

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Потому, что именно это нам предстоит. Ты уверена, что…

— Можешь не сомневаться, капитан, — твердо произнесла Аданешь. — А сам-то ты в себе уверен?

Я промолчал, мне не хотелось вытаскивать на поверхность не самые приятные моменты своей биографии.

Тем временем мы подошли к большому особняку, обнесенному забором, почти таким же, как у Берхану, из толстых жердей. За оградой виднелась небольшая лужайка с садом, где прогуливались два здоровых мужика с автоматами наперевес. «Калашниковы», подметил я. Солнце уже зашло, начинало стремительно темнеть, как это обычно бывает в южных странах.

— Подождем здесь немного, — шепнул я, жестом указывая на пышный кустарник.

Через двадцать минут тропическая ночь густым черным покрывалом окутала остров. За домом что-то приглушенно затарахтело. Я сначала напрягся. А потом сообразил — запустили генератор. Сетевого-то электричества на острове, видимо, нет, по крайней мере, я нигде не видел ни столбов, ни проводов. В особняке зажегся свет, но в саду по-прежнему было темно. Я достал из кофра фотоаппарат и протянул Аданешь. Даже в темноте ее взгляд выдавал крайнее удивление. Мой палец легко нащупал на задней стенке корпуса фотоаппарата нужную кнопку, раздался щелчок, и я знаком показал, чтобы Аданешь заглянула в окуляр. Девушка взяла фотоаппарат в руки и, наконец, сообразив, что к чему, направила объектив в сторону дома. Я вооружился кинокамерой и тоже стал наблюдать за особняком.

— Как ты думаешь, есть в доме кто-нибудь еще, кроме охранников? — шепотом спросил я.

— Надеюсь, что наша пленница.

— Я тоже надеюсь, но я не про то. Кто-нибудь еще, прислуга какая-нибудь, женщины.

— Женщины и прислуга приходят только днем. Так что, думаю, нам никто не помешает.

Минут через пятнадцать охранники сменились. Следующая смена вряд ли раньше, чем через два часа. Значит, настал подходящий момент проникнуть в дом. С двумя-то я как-нибудь управлюсь. А потом будет легче, если удастся провернуть все без шума.

Аданешь протянула мне пистолет. Я осторожно передернул затвор — жалко, что без глушителя.

В руках у Аданешь появились два тонких кинжала.

— О-о! — восхищенно прошептал я.

— Отвернись, — сказала Аданешь.

Я повиновался. Она зашуршала своим рюкзаком и через некоторое время похлопала меня по плечу. Я обернулся и вздрогнул. Аданешь будто растворилась в ночи — переоделась в черное, и теперь только ее большие глаза сверкали во тьме.

— Ну, ты даешь! Человек-невидимка! — шепнул я.

Я стал ощупывать жерди в заборе. Вскоре мне попались две не прибитые или кем-то уже отломанные. Сдвинув их в сторону, мы нырнули в сад и поползли к дому.

Охранники курили и о чем-то переговаривались. Когда до них оставалось метров десять, я замер и судорожно стал соображать, как их можно отключить, не поднимая шума. Внезапно из-за моей спины одна за другой метнулись две тени, и через секунду оба охранника, схватившись за горло и хрипя, рухнули на землю. Я обернулся и увидел совершенно спокойное лицо Аданешь.

«Ни фига себе!» — подумал я, глядя, как она бесстрастно вытащила клинки из горла своих жертв и вытерла окровавленные лезвия об их же рубашки.

Мы оттащили тела в кусты и на цыпочках двинулись вокруг дома. Неожиданно прямо передо мной распахнулась дверь, и на открытую веранду вышел здоровенный эфиоп с небрежно зажатым подмышкой автоматом и сигаретой в зубах. Он держал в руках спички, намереваясь, видимо, прикурить, как раз в тот момент, когда я чуть не столкнулся с ним. Машинально подняв пистолет, я с размаху саданул его рукояткой по переносице. Что-то мягко хрустнуло, он крякнул и присел. Я врезал ему по темечку, и здоровенная туша гулко брякнулась на деревянный пол веранды. Автомат выскользнул из рук и с грохотом упал рядом. В дверях показался четвертый охранник, но быстрый, как молния, кинжал Аданешь даже не позволил ему выйти наружу. Он попытался что-то крикнуть, выплевывая фонтаны крови, но вскоре, ухватившись за косяк, медленно сполз на пол.

— Дида! Хамид! — донеслось из дома.

Аданешь юркнула в дом. Убедившись, что последний охранник мертв, а предыдущий, если и жив, то вряд ли очухается до утра, я поспешил за своей напарницей. В просторном зале с лакированными деревянными стенами никого не было. Под потолком горела огромная, ламп эдак на двадцать, люстра. Правда горела не слишком ярко, видимо, в доме использовали слабенькие лампочки — на мощные не хватало энергии. Две лестницы, справа и слева, вели наверх, где за резными перилами бельэтажа тянулся по периметру ряд массивных дверей. Взбежав по одной из лестниц, мы друг за дружкой — я с пистолетом впереди, Аданешь с кинжалами позади — стали красться от комнаты к комнате, прислушиваясь к звукам.

— Дида! — послышалось где-то рядом.

Я распахнул дверь. Передо мной стоял огромного роста черный, гораздо чернее, чем обычный эфиоп, человек с косматой гривой и бешено вращающимися, налитыми кровью глазами. Я сразу понял, что это и есть Мехрет. Он был совершенно голый. Страшные шрамы пересекали его живот снизу вверх и справа налево, будто его пропустили через швейную машинку, оставив стежки на теле. Он, не раздумывая, нанес мне в голову такой сокрушительный удар, что я, перелетев через перила, рухнул на первый этаж. От неминуемых переломов меня спас стоявший внизу диван. Но перед глазами у меня все плыло, я совершенно потерял ориентацию в пространстве, не в силах даже определить, где верх, где низ. Попытался встать и снова упал, теперь уже на пол.

Сверху донесся пронзительный женский крик. Я собрал волю в кулак, напряг зрение и посмотрел сквозь пелену туда, откуда только что спикировал. Мехрет схватил Аданешь. Он держал ее одной рукой за горло, подняв над собой и прижав к стене. Громогласный утробный хохот, чередующийся с диким рычанием, вырывался из его груди. Я судорожно стал шарить по полу в поисках пистолета. Наконец нащупал еще не успевшую остыть рукоятку. Правый глаз залило кровью, поэтому прицелиться было непросто. В эту секунду Аданешь из последних сил ногой нанесла громиле чудовищный удар в пах. Тот мгновенно выпустил ее, невольно согнувшись и отступив назад. Я выстрелил. Огромная голова резко дернулась, и Мехрет, попятившись, проломил перила и рухнул рядом со мной.

Он лежал на спине, на лице его застыла злобная гримаса. Пуля попала в затылок и прошла навылет прямо через глаз, вместо которого теперь зияла окровавленная дыра. Я подошел ближе, и мне показалось, что он еще дышит. Внезапно рука его дернулась и крепко схватила меня за щиколотку. Я вскрикнул и машинально всадил ему три пули в грудь.

Аданешь спустилась вниз, держась за стену и непрерывно кашляя.

— Ну, вот, — выдохнул я, — а ты говорила: демоны, неуязвимые. Сама-то как?

— Нормально, — прохрипела она. — Надо поскорее найти девочку. Выстрелы могли услышать.

На первом этаже, помимо комнаты охранников и зала, в котором осталось лежать тело Мехрета, было еще восемь помещений. На двери одного из них висел замок. Я с разбегу вышиб дверь и, нащупав выключатель, зажег свет. Тусклая лампочка неохотно вспыхнула, превратив кромешную тьму в полумрак. Судя потому, что вдоль стен громоздились пирамиды деревянных ящиков и картонных коробок, это была кладовая. В углу, прижавшись друг к другу, сидели четыре девочки, одна из которых была белая.

— Наташа, — позвал я. Девочка вздрогнула и спрятала лицо в колени. — Не бойся, я друг. Я пришел спасти тебя, твой папа прислал меня.

Наташа осторожно подняла взгляд и недоверчиво покосилась сначала на меня, потом на Аданешь, словно не понимая, что может связывать меня, белого, говорящего по-русски, человека с этой темнокожей женщиной, да еще к тому же так странно одетой. Наконец, признав во мне своего, она закрыла лицо руками и облегченно зарыдала.

— Саша, надо бежать отсюда, — сказала Аданешь.

— А что с остальными девочками? Не бросим же мы их здесь!

— Конечно, нет. Возьмем с собой и сдадим на берегу в полицию.

Она что-то сказала девочкам, и те сразу подскочили.

— Наташа, — сказал я как можно более спокойным голосом, — пожалуйста, вставай. Нам нужно торопиться.

Девочка поднялась, вытерла кулаками глаза, оставив на лице грязные разводы, и покорно подошла ко мне.

По пути я решил прихватить автомат одного из охранников и отстегнул еще один магазин от другого автомата, про запас. Подобрав спрятанные в кустах сумки, мы побежали к берегу.

На берегу возле мостка неторопливо прохаживались два маленьких силуэта, два «сторожа» — мальчишки-оборванцы из деревни, караулившие наш катер. Аданешь сунула им несколько монет, и те, довольные, растворились в темноте. В это время со стороны деревни послышались крики.

— Быстро в катер! — скомандовал я.

Аданешь запрыгнула первой и помогала перебраться девочкам, пока я отвязывал веревку. Взревел мотор, катер дал задний ход и стал разворачиваться. Девочки не устояли на ногах и попадали на пол, а мне пришлось схватиться за поручень.

Я вытащил из рюкзака Аданешь гранату и выдернул чеку.

— Полный вперед! — крикнул я и швырнул гранату в покачивающийся у мостка афарский катер.

Через несколько мгновений, когда мы уже были на безопасном расстоянии, огненная струя змеей метнулась ввысь, рассекая ночное небо, от грохота заложило уши, и сотни горящих щепок с шипением попадали в воду.

Мы мчались по ночному морю, оставляя за собой длинный пенный след, искрящийся в лунном свете.

— Ты знаешь, куда плыть? — крикнул я Аданешь.

— Да, — ответила она и показала на звезды.

Вскоре вдали замаячили огни города Массауа, еще немного и весь это кошмар закончится. Можно будет, наконец, расслабиться, а потом завалиться в какой-нибудь бар и от души напиться…

Неожиданно впереди вспыхнули фонари, и сразу пять моторных лодок ринулись нам на перерез. Когда раздались выстрелы, мы поняли, что островитяне каким-то образом успели сообщить о нашем визите своим людям в городе, и те устроили нам засаду. Аданешь резко развернула катер, направив его в обратную сторону.

— Теперь куда? — крикнул я, положив детей на пол и укрыв на всякий случай спасательными жилетами.

— Попробуем доплыть до Ассаба.

— А это далеко?

— Прилично. Во всяком случае, у этих лодок топлива точно не хватит.

Катер адмирала оказался резвой посудиной. При своих размерах, а в нем даже была маленькая каюта, он мчался по волнам, как хороший глиссер. Но наши преследователи не отставали, время от времени постреливая. Несколько раз они даже попали в катер, и пули, огрызаясь искрами, с оглушительным звоном отскакивали в ночное небо. Оставалось надеяться, что топливо у них действительно закончится раньше, чем у нас.

Так и случилось. Через пару часов они стали отставать, а вскоре и вовсе исчезли из поля зрения.

— Кажется, оторвались, — сказал я, внимательно вглядываясь в черный горизонт.

Яркая луна серебрила водную гладь, во всех направлениях, сколько видел глаз, было чисто. Аданешь сбавила ход и закрепила штурвал.

— Пойдем, покормим детей. Нам еще долго плыть.

— Долго, это сколько? — поинтересовался я.

— Думаю, часов восемь.

— Тогда взрослых тоже надо покормить, — сказал я, и Аданешь, улыбнувшись, кивнула. — Кстати, а нам-то самим бензина хватит, чтобы доплыть до этого Ассаба?

— Должно. Как-то раз адмирал возил нас с отцом на этом катере в Джибути, а это километров на двести дальше.

Мы достали из сумок провизию (спасибо адмиралу!) и устроили маленький пир. Когда я протянул лепешку одной из девочек, она вдруг попыталась поцеловать мою ладонь. Я немедленно одернул руку и погрозил ей пальцем. На этом недоразумения закончились. Эфиопские девочки — их звали Хава, Меклит и Фатума — уплетали за обе щеки, и только Наташа ела не спеша, видимо, так и не придя до конца в себя.

— Эх! Сейчас бы выпить чего-нибудь, да покрепче! — вздохнул я.

Аданешь лукаво посмотрела на меня и, словно фокусник, достала из сумки маленькую, в форме фляжки, бутылку джина «Гордонс». Сделав пару глотков, она поморщилась, вытерла губы рукавом рубашки и протянула «фляжку» мне.

— Вот это да! Ты прямо волшебница! — Я залпом осушил бутылку, даже глазом не моргнув. — Дезинфекция, — попытался оправдаться я, виновато глядя на удивленную напарницу и восхищенных девочек.

— Ложись, поспи. Через два часа я тебя разбужу, — сказала Аданешь.

Я покорно спустился в тесную каюту и, завалившись вместе с девочками на единственную койку, мгновенно отключился.

Глава 7

Когда Аданешь разбудила меня, уже рассвело. Она дала мне поспать целых четыре часа — пожалела. А сама все это время стойко несла вахту у штурвала. Мне стало ужасно стыдно. Конечно, мы оба на задании, и я в нашей команде старший, хотя я уже в этом иногда начинаю сомневаться. Но она же — хрупкая… ну, пускай, даже не очень хрупкая, но все-таки девушка, пережившая вчера не меньше, если не больше, чем я. Ей сейчас очень нужен отдых. А здоровый мужик Саша Суворов нагло дрыхнет вместе с детьми, напрочь позабыв о своей напарнице.

— Почему ты меня не разбудила раньше? — спросил я, пытаясь изобразить не то возмущение, не то обиду.

— Ты бы на себя посмотрел, квазимодо, — засмеялась она.

— Неужели так плох?

— Конечно, бывает и хуже. Но все же Мехрет тебя здорово отделал. А вообще, если честно, я обожаю встречать рассвет. Здесь, на море, он просто сказочный… Так что не переживай, все в порядке.

— У тебя зеркало есть? — спросил я.

Порывшись в своей сумочке, Аданешь протянула мне маленькое зеркальце. Я смог заглянуть в него только одним глазом, но и этого оказалось достаточно. Вид у меня действительно был ужасный: вся физиономия перепачкана кровью, правый глаз заплыл лиловой гематомой, а над бровью красовалось внушительное рассечение.

— Дай-ка я посмотрю, — сказала Аданешь.

— Зачем?

— Ты забыл? Я ведь все-таки медик.

— Да брось, ерунда! До свадьбы заживет.

— Зажить-то заживет, но посмотреть надо. — Она усадила мена на лавку и внимательно оглядела рану. — М-да, должна тебе сказать, что это довольно серьезно. Такая травма требует хирургического вмешательства.

— Ты шутишь? Какого еще вмешательства! — отмахнулся я.

— Надо зашивать. Иначе останется рубец. И продезинфицировать не мешает.

— Может, все-таки обойдется? — с надеждой спросил я.

— Не обойдется, — жестко ответила Аданешь и, еще раз осмотрев мою рану, достала из сумки бутылку минеральной воды. — На, умойся.

— Похоже, Мехрет был левшой, — сказал я, ополоснув лицо и шею.

Аданешь сжала левую руку в кулак и вытянула вперед, по направлению ко мне, словно прицеливаясь.

— Да, ты прав.

— Только не надо сейчас устраивать следственный эксперимент, — засмеялся я. — Иди лучше отдыхать.

— Не заблудишься? — улыбнулась Аданешь.

— Для этого надо очень постараться, — ответил я, кивнув на желтую полоску земли, тянущуюся справа от нас, вдоль горизонта.

— Ну, мало ли… Если что, буди.

Аданешь нырнула в каюту и присоединилась к мирно спавшим девочкам. Я откупорил бутылку «Кока-колы» и поболтал ее немного, прикрыв горлышко большим пальцем, чтобы выпустить избыток газа. Залпом осушил бутылку и выбросил ее за борт, испытав при этом мимолетный приступ стыда — все-таки нехорошо загрязнять окружающую среду. «Кока-кола» здорово помогает бороться со сном, это я уже успел заметить, да и вообще, я как-то незаметно успел пристраститься к этому напитку. Что я знал раньше? «Буратино», «Дюшес», «Крюшон», газировка с сиропом из автомата… Вот, пожалуй, и все. Нет, еще, конечно, квас, но это совсем другое. А теперь в моей жизни появились всевозможные спрайты, фанты… И все же номером один для меня стала именно «Кока-кола», в первую очередь благодаря своему феноменальному тонизирующему эффекту.

Утреннее солнце разбросало по сине-зеленой воде миллионы танцующих искорок, теплый встречный ветер гладил по щекам и ласково теребил волосы. Я стоял у штурвала, вглядываясь в морскую даль, и воображал себя капитаном дальнего плавания. Рядом, в каюте, спала самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо встречал. То, что вчера мне довелось спасти ее от неминуемой гибели, грело душу. И вот теперь я, рыцарь без коня и с фингалом под глазом, уносил свою даму на стремительном корабле прочь от бед и невзгод. Да, насчет «своей дамы» я, конечно, махнул. Но почему бы, в конце концов, не помечтать? Это ведь, как говорится, не вредно. А если задуматься, удачное вызволение из плена четырех девчушек — событие само по себе значимое. Я, безусловно, был доволен собой в эту минуту, хотя и понимал, что еще не все кончено, что еще предстоит доставить Наташу к ее родителям, и путь нам предстоит неблизкий, но чувство, если не исполненного долга, то, по крайней мере, успешно выполненной работы, переполняло меня.

Время пролетело незаметно. Плавящийся солнечный диск уже висел достаточно высоко над горизонтом, но жары пока не ощущалось. Я снял рубашку и намотал ее на голову. Взглянул на часы. Было без четверти восемь. Неожиданно из каюты выползла заспанная, взлохмаченная Наташа.

— Мне надо в туалет, — сказала она.

Я на мгновение растерялся. Мне почему-то и в голову не пришло, что девочкам может понадобиться в туалет и как они будут справляться с этой непростой задачей здесь, на катере, посреди моря. Мне-то что — пара пустяков. Когда приспичило, я взобрался на бортик катера и сделал свой вклад в мировой океан. Естественно, не при всех, а пока все спят и не могут наблюдать меня за этим занятием.

— Сюда, — послышался из каюты голос Аданешь. — Туалет внизу, за дверью.

Я облегченно выдохнул — одной проблемой меньше.

Аданешь, щурясь, поднялась на палубу.

— Ты же совсем не поспала! — запротестовал я.

— Достаточно, — махнула она рукой. — Давай потихоньку к берегу. Скоро Ассаб.

— А как мы определим, что это именно он? — спросил я.

— Это же крупный порт, — ответила Аданешь, потягиваясь и зевая. — Его издалека видно. Наташа, иди, умойся, и давайте завтракать! — крикнула она и что-то быстро затараторила на амхарском… или тигринья… или… черт его знает, на каком языке — они все для меня на одно лицо, а, точнее, на одно ухо…

Из каюты, одна за другой, вылезли девочки-эфиопки, шепотом переговариваясь и хихикая. Аданешь расстелила на полу один из спасательных жилетов и пригласила всех «к столу».

Не успели мы позавтракать солеными крекерами, как прямо по курсу на горизонте выросли стоявшие на рейде корабли. Ассаб был самым крупным портом Эфиопии, через который проходила львиная доля экспортных и импортных грузов. Здесь было не меньше десятка самых разнообразных судов.

Аданешь встала у штурвала и направила катер к берегу, немного не доходя до портовых сооружений, где, вдоль узенького пирса, сбившись в тесную стаю, покачивались на волнах небольшие суденышки.

Я с интересом смотрел, как суетятся в порту десятки рабочих, снуют погрузчики, вертит головой, словно аист, высоченный кран. Взгляд мой упал на два судна, пришвартованных у главного причала. Сердце екнуло, когда я заметил алое полотнище на флагштоке одного из них.

— Смотри, смотри! Там наш корабль! — закричал я, чуть ли не выпрыгивая из катера.

— Вижу, — холодно ответила Аданешь. — Но это не повод бросаться в воду.

Я, конечно, сразу остыл, и даже немного обиделся. Как можно не понимать того восторга, который испытывает человек, неожиданно увидевший на чужбине символ своей Родины!

— Должна тебя предупредить, — продолжала она, — что действовать надо быстро. Как причалим, ловим такси и отвозим тебя в больницу. — Аданешь покосилась на мою рассеченную бровь. — А я тем временем отвезу девочек в полицию.

— А Наташа?

— Наташу я оставлю с тобой. На всякий случай. Если вдруг через час я не вернусь… отправляйтесь в аэропорт и садитесь на ближайший рейс до Аддис-Абебы. Если не ошибаюсь, самолеты летают в столицу дважды в день. Конечно, не лайнеры, а маленькие, с пропеллерами, но все равно через три часа будете на месте.

— К чему такие предосторожности? — удивился я. — Мы ведь сейчас так далеко от этих афарцев!

— Я же тебе говорила, на Дахлаке живет лишь небольшая колония, а вообще афарцы живут в Данкильской пустыне, которая тянется с севера на юг вдоль побережья.

— И далеко эта пустыня?

— В том-то и дело, что рядом. Где-то около полутора часов езды от Ассаба, может, даже меньше. Единственная дорога на Аддис-Абебу как раз проходит через Данакильскую пустыню. Люди с Дахлака уже наверняка сообщили о нас кому-то из своих в Ассабе. Вспомни, как нас чуть не перехватили возле Массауы. Так что и здесь уже могут поджидать.

Вот те раз! Я уж было надеялся, что неприятностям конец, что все тревоги позади и наконец-то можно будет просто насладиться приятным путешествием в хорошей компании. Настроение совсем испортилось.

— Оружие с собой не бери, тебя могут арестовать ненароком. Полиция или военные.

— Но, насколько я понимаю, у тебя сейчас тоже нет разрешения на оружие, — возразил я.

— Неважно. Я как-нибудь выкручусь. А игрушки свои прихвати, — сказала Аданешь, кивнув на мой кофр, — вдруг пригодятся.

— Ты еще не знаешь, на что эти игрушки способны, — гордо сказал я.

— Правда? И на что же?

— При случае покажу.

Протиснувшись сквозь плотные ряды обшарпанных рыбацких шхун и моторных лодок, мы причалили у небольшой пристани. В каюте отыскалась внушительная цепь с замком, и Аданешь помогла мне «приковать» катер к бетонной опоре. Оставлять его здесь привязанным простой веревкой мы не решились. Я спрятал ключ в карман и поспешил за Аданешь, которая уже вывела девочек на улицу и стала ловить такси. Нам повезло — буквально через минуту рядом притормозила непонятного вида маленькая машинка, эдакий гибрид легкового автомобиля и микроавтобуса, выкрашенная, как и все такси в Эритрее, в желтый цвет. Я еще в Асмаре обратил внимание, что провинция Эритрея отличается от остальной Эфиопии всем, даже привязанностью к цветам. Это касалось и такси, которые в Аддис-Абебе были синие, с белой крышей, будто на них пролили сметану, а в Ассабе, равно как и в Асмаре, эти автомобили отличались ярко-желтым оттенком. Несмотря на скромные размеры и чудаковатый вид, в машинке было целых пять пассажирских мест. Поскольку я не отличался внушительными габаритами, а уж тем более Аданешь и девочки, мы легко уместились в такси и поехали, как договаривались, в больницу.

Небольшая частная клиника оказалась всего в трех минутах езды. Аданешь проводила нас с Наташей до приемной. Выяснив у медсестры, что врач свободно говорит на трех языках, в том числе и по-английски, она забрала у меня ключ от катера и убежала. Ждать пришлось недолго. Уже через десять минут медсестра пригласила меня в кабинет. За столом сидел молодой импозантный врач-эфиоп. Модная в то время у африканцев пышная шарообразная стрижка делала его похожим на торшер, в котором вместо лампочки светилась белоснежная улыбка. Хотя, улыбки у них тут, как я понял, почти у всех белоснежные. Я однажды поинтересовался у Аданешь, чем достигается такой эффект. Она рассказала, что традиционно эфиопы используют для чистки зубов ветви эвкалипта. Для этого выбирают молодые побеги толщиной не более сантиметра и нарезают палочки длиной эдак с пачку сигарет. С одной стороны такая палочка зачищается от коры. Теперь достаточно разжевать зубами древесину, превратив ее в жесткую щетку, и можно начинать чистить зубы. А выделяющийся при этом сок эвкалипта благотворно действует на десны. Я даже один раз сам испробовал это средство, но оно не произвело на меня особого впечатления — все-таки обыкновенная зубная щетка мне ближе.

Я попросил врача разрешить моей «племяннице», как я ее представил, посидеть в кабинете, пока он будет меня осматривать.

— Где это вас так угораздило, сэр? — удивился врач.

— В аварию попали, — соврал я.

— А почему же сразу к нам не приехали? Это ведь очень рискованно, здесь полно инфекции…

— Так это же на трассе произошло, далеко от города.

— А с вашей племянницей все в порядке? Она с вами была? — поинтересовался врач.

— Нет, она ехала в другой машине, и с ней все хорошо, — ответил я, косясь на сильно потрепанную, пыльную Наташину одежду.

Ко мне врач был немилосерден. Сначала он протер мне физиономию спиртовым раствором — жгло ужасно. Затем вколол легкое обезболивающее и стал зашивать бровь, не обращая внимания на мои ойканья и цыканья. Под конец он всадил мне укол от столбняка и, оставив лежать на кушетке, сел выписывать счет.

Сумма оказалась не слишком большая — немногим больше сотни быр. Я поблагодарил доктора, и мы с Наташей вышли в приемный покой.

— Можно мы здесь подождем нашу подругу? — спросил я у медсестры.

— Конечно, сэр, — ответила та. — Располагайтесь.

На столике лежала целая гора журналов. Наташа сразу отыскала что-то из мира моды и стала разглядывать картинки. Я последовал ее примеру, с той только разницей, что нас привлекали разные объекты: если Наташу интересовала женская одежда, то я все больше разглядывал тех, кто в нее был облачен.

Прошло не более пятнадцати минут, как в клинику вбежала Аданешь. Она тяжело дышала, если бы не причудливая африканская прическа, которой не страшны ни дождь, ни ветер, она, наверное, была бы еще и растрепанной.

— Все? — тяжело дыша, спросила она.

— Все, — эхом отозвался я.

— Девочек я пристроила, — быстро проговорила Аданешь, тревожно поглядывая на дверь. — Полиция о них позаботится, в этом я уверена. Хотя эритрейцы не очень любят амхарцев, а все девочки амхарки, из Аддис-Абебы. Но в отношении к детям все одинаково заботливы.

— Ага, — сказал я, — особенно Берхану, или Мехрет.

— Они — скоты. К тому же Берхану, как это не странно, амхарец, а Мехрет вообще афарец.

— Ладно, оставим их. Что с катером?

— Ключ я оставила полицейским, адмирал сам его заберет. Я ему позвонила.

— Ты ему рассказала про наши ночные приключения?

— Конечно, нет.

— А он не удивился, что мы вдруг очутились совсем в другом городе.

— Его мало чем удивишь.

— Ты чего такая встревоженная? — осторожно спросил я, заметив, что у Аданешь подрагивают руки.

— Нас засекли. Когда я вышла из участка, меня уже поджидали двое афарцев.

— Почему ты решила…

— Потому что их невозможно не узнать. Они гораздо темнее нас, и глаза… У них особенные глаза. Ты помнишь взгляд Мехрета? Хотя, как ты можешь помнить, ты ведь сразу в глаз схлопотал.

Я помнил тот взгляд. Мне хватило доли секунды, чтобы почувствовать, как он пронзает меня насквозь и словно буравит изнутри. Но я ничего не сказал Аданешь, я действительно очень быстро схлопотал по физиономии, да так, что вся правая часть лица до сих пор болела. И, кстати, сегодняшнее посещение врача, наложенные швы, которые сейчас спрятаны под полоской пластыря — все это результат того самого тумака. Признаться, я совсем не стыдился этого. Я ведь не какой-то там суперагент, я — сыщик. Ищейка. Мое дело находить людей, а не воевать с голиафами. Хотя, как показывает практика, и на этих громил находится управа — у кого-то в виде пращи, а у кого-то в виде банального пистолета.

— Они даже не подошли ко мне, — продолжала Аданешь, — просто стояли неподалеку и наблюдали. Поначалу я сделала вид, что не заметила их, а потом побежала. Слава Богу, город я знаю хорошо, попетляла немного и оторвалась. Но, боюсь, они скоро появятся здесь. Надо бежать.

И она бросилась к выходу. Мы с Наташей последовали за ней. Нырнув в какой-то узкий переулок, Аданешь остановилась.

— В аэропорт нам лучше не соваться, они наверняка уже ждут нас там, — сказала она. — У тебя есть какие-нибудь идеи?

Я на секунду задумался, и вдруг меня осенило.

— Корабль! Наш корабль, советский. Стоит у причала. Ну, помнишь, я показывал тебе, а ты еще бочку на меня стала катить…

— Говори дальше, — перебила Аданешь, видимо не совсем поняв насчет бочки, но не желая сейчас в это вникать.

— Так я и говорю. Бежим в порт. Наши моряки — народ гостеприимный. Спрячемся на корабле, а там уж будем думать, что дальше делать.

— Мне эта идея нравится, — сказала Аданешь и, наконец, улыбнулась. — Наташа, как насчет немножко побегать?

Девочка стояла, испуганно хлопая глазами и держась за меня. Она только молча кивнула и сильнее вцепилась в мою руку.

— Вот они! — прошептала Аданешь, кивнув в направлении клиники через дорогу.

Афарцев было двое, оба с головы до пят одеты во все черное. Один из них собирался было войти в клинику, но его товарищ оглянулся и неожиданно встретился взглядом с Аданешь, смотревшей на них из-за угла. Аданешь рванула с места, как заправский спринтер. Мы с Наташей еле поспевали за ней.

На наше счастье, эта часть города сплошь состояла из узких улочек и переулков. Минут через пять нам удалось запутать следы, и мы оторвались от преследователей. Но успокаиваться было рано. Чудом ориентируясь в этих лабиринтах, Аданешь, наконец, вывела нас к порту. Вход на территорию был свободный, мы без труда пробрались к причалу и подошли к великолепному, кажущемуся вблизи просто гигантским, черному с белой надстройкой, красавцу-кораблю, на круглой корме которого красовалась гордая надпись «Иртыш». Возле трапа прогуливался светловолосый мужичок с пышными усами и бакенбардами.

— Добрый день! — поздоровался я.

— Ба! — воскликнул мужичок. — Земляк! Какими судьбами?

— Да вот, по работе. А вы?

— И мы, стало быть, по работе. Жмых вот грузить собираемся. А завтра вечером — домой, в Мурманск, — сказал мужичок, сделав ударение на последнем слоге. — Меня Тимофеем величать, Петровичем. Старпом, то бишь старший помощник капитана. А эта черненькая, извините, с вами? — покосился он на Аданешь.

— Эта черненькая с ним, — резко ответила Аданешь, — и беленькая, кстати, тоже.

— Пардон, мадам! — смутился старпом.

— Мадемуазель, — поправила Аданешь.

Тимофей Петрович смутился еще больше, немного покряхтел и, наконец, произнес:

— Ну, милости прошу к нам в гости.

Поднявшись на борт и попетляв по узким коридорам, взобравшись по крутым лестницам, последняя из которых была заботливо устлана ковровой дорожкой, мы остановились у двери с надписью «капитан». Старпом постучал и вошел внутрь. Я шагнул за ним и очутился в просторной каюте. За большим письменным столом сидел сам капитан, мужчина лет сорока пяти, с характерной, слегка тронутой сединой бородкой. Увидев меня, капитан немного сощурился, но когда в каюту вошли Аданешь и Наташа, встал и слегка поклонился. Следом за нами в дверь заглянули еще двое моряков: невысокий, интеллигентного вида, брюнет и здоровенный белобрысый детина.

— Вот, Василий Егорыч, гостей привел, — весело сказал старпом. — Этот товарищ, стало быть, из наших, и девочка при них. А гражданочка…

— Из местных, — подсказала Аданешь.

— Ну, судя по тому, как вы легко говорите по-русски, тоже — наша, — улыбнулся капитан. — Проходите. Прошу, садитесь.

Посреди каюты располагался большой круглый полированный стол, а вокруг него, вдоль стены, невысокий диванчик.

— Позвольте представиться, — сказал я, снимая с плеча кофр. — Александр Суворов, журналист. А это — мои спутницы: Аданешь, тоже журналистка, и Наташа, моя племянница.

При этих словах Наташа было раскрыла рот, но Аданешь вовремя ткнула ее в бок, и та промолчала.

— С Тимофеем Петровичем, как я понимаю, вы уже знакомы. Я — Василий Егорович Борщов, капитан этого корабля. А вот эти ребята, — он показал на брюнета и детину, — наши механики.

— Виктор. Главный электромеханик, — сказал брюнет.

— Степан. Старший механик, — пробасил детина.

— Ну, вот и познакомились, — улыбнулся капитан.

Обменявшись рукопожатиями, мы устроились за столом: я со своими спутницами на диване, в окружении механиков, а капитан со старпомом — в креслах, напротив.

— Не желаете ли чего-нибудь прохладительного или, наоборот, горячительного? — поинтересовался капитан.

— Я желаю, — сказала Наташа. — Какого-нибудь сока.

— А мне что-нибудь покрепче, — попросил я.

— И мне, если можно, — вставила Аданешь.

— Юной даме могу предложить апельсиновый сок, — отвечал капитан, — а вам, уважаемые… к сожалению ни шампанского, ни вина у меня сейчас нет. Есть коньяк. «Арарат», пять звездочек. Устроит?

— Да, — ответили мы с Аданешь почти хором.

Капитан наполнил бокалы и, поднявшись, произнес:

— Добро пожаловать на борт дизель-электрохода «Иртыш». Предлагаю выпить за столь неожиданную, но приятную встречу и за знакомство.

Мы выпили, и я наконец-то почувствовал некоторое облегчение. Афарцы здесь появиться не рискнут, это уж точно. Значит, можно будет не спеша обдумать план дальнейших действий. Я знал, что на моряков можно положиться. Эти люди надежные, как скала. Жаль, конечно, что нельзя раскрыть перед ними все карты. Я уверен, они, не задумываясь, помогли бы нам. Но условия, в которые я был поставлен, не позволяли мне даже намекнуть им об истинной причине нашего пребывания в Ассабе. Скрепя сердце, я стал выдумывать какую-то более-менее правдоподобную историю.

Я рассказал, что мы с Аданешь готовим совместный репортаж о жизни порта Ассаб. Наташу я взял с собой по просьбе ее отца, моего брата, который работает в торгпредстве. Но сегодня с нами приключилось нечто из ряда вон выходящее. Возле самых ворот порта на нас попытались напасть двое подозрительных мужиков, одетых во все черное. Мы побежали от них и увидели пришвартованное у причала судно с советским флагом.

— Вот собственно и все. У меня к вам, товарищи, просьба. Вы не позволите нам переночевать сегодня на вашем корабле? В целях безопасности.

Повисла небольшая пауза.

— Ну, что же, я думаю, это возможно, — сказал, наконец, капитан.

— Да о чем речь! — воскликнул старпом.

— Устроим в лучшем виде, — сообщил главный электромеханик.

— Будете как у Христа за пазухой, — заверил старший механик. — Пущай эти зулусы только сунутся… Василий Егорыч, — он перевел взгляд на капитана, — может еще по маленькой?

На столе появилась новая бутылка и разнообразные закуски. Через два часа я почувствовал, что окончательно съезжаю с дивана. Под столом к тому времени уже скопилось пять пустых бутылок. Аданешь только пригубливала, а я старался пить наравне с моряками. Тут я, конечно, просчитался. Перепить моряка — все равно, что перепеть соловья, то есть практически невозможно.

— А хотите, мы вам покажем корабль? — предложил Степан.

— Хотим, хотим! — закричала Наташа, захлопав в ладоши.

Надо сказать, что я впервые оказался на настоящем морском судне, Аданешь, думаю, тоже. Поэтому мы с радостью согласились. А мне так вообще не мешало сделать небольшой перерывчик и проветриться.

Для начала мы посетили святая святых — капитанский мостик, расположенный на самом верхнем этаже надстройки. Больше всего меня поразило то, что корабельный штурвал против ожидания оказался неестественно маленьким, меньше автомобильного руля. Обзору слегка мешали торчащие прямо перед капитанским мостиком погрузочные колонны, но, в целом, вид отсюда открывался поистине великолепный. С одной стороны — багровое солнце, слегка касающиеся, малиновых гор; с другой стороны — синее море, постепенно темнеющее к горизонту и, в конце концов, сливающееся с таким же темным небом.

Потом мы спустились в машинное отделение — вотчину Виктора и Степана. Главный электромеханик, уже успел нас покинуть, и нашим экскурсоводом сейчас был только Степан. В машинном отделении стоял такой невероятный шум, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

Мы стали подниматься по крутым лестницам, пока, наконец, не забрались на такую высоту, что вниз было жутко взглянуть. Степан толкнул небольшую металлическую дверку, и мы, выйдя на воздух, оказались на крыше корабельной надстройки. Оглянувшись, я обнаружил, что вышли мы прямо из трубы. Точнее, из того возвышения на самой макушке корабля, из которой идет дым, и мы принимаем всю эту конструкцию за трубу. Как оказалось, сама труба занимает меньшую часть этого похожего на гребешок кожуха, внутри которого еще много всяких приспособлений и лесенок. Перед трубой возвышались еще несколько уровней главной надстройки, где, в частности, находилась каюты старшего состава, в том числе и капитана, а так же капитанский мостик.

Солнце уже успело скрыться, и на порт опустились сумерки. На мачтах зажглись фонари, создавая иллюзию праздника. Мы поднялись по внешним трапам еще на несколько пролетов и вскоре вернулись обратно в каюту капитана.

Пьянка длилась долго.

Глава 8

Я проснулся оттого, что кто-то настойчиво теребил меня за ухо. Глаза открылись только с третьей попытки. Надо мной, прижимая к губам палец, склонилась Аданешь. В каюте было темно, но света, проникавшего через иллюминатор, хватало, чтобы увидеть, как она напугана. Рядом стояла Наташа

— Что случилось? — прошептал я.

— Нас нашли, — чуть слышно ответила Аданешь.

— Кто?

— Афарцы! Я встала, чтобы сходить… ну, в общем, ты понимаешь… и услышала какой-то шорох. Прижала ухо к двери и отчетливо услышала, как один афарец сказал другому: «Они здесь!» Ну, я выждала немного, потом схватила Наташу и к тебе.

— А где я?

— Где-где… Пить надо меньше! В каюте, на корабле. Помнишь? А мы с Наташей в соседней каюте были. Короче, времени нет. Давай, поднимайся.

— Постой, а с чего ты решила, что это афарцы? — запротестовал я. — Ты что, знаешь афарский?

— Они говорили на тигринья. Да и вообще, не все ли равно. Или ты думаешь, будто это механики так напились, что теперь разгуливают по кораблю, беседуя друг с другом на неведомом им ранее африканском языке?

Я помотал головой.

— Главное, они знают, что мы здесь, — продолжала шептать Аданешь, — и, рано или поздно, они нас найдут. Надо бежать.

— Сколько времени?

— Не знаю. Уже светает.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Где мой кофр? А, вот он. — Я достал фотоаппарат и привел его в боевое состояние. — Пошли.

Мы на цыпочках вышли из каюты и двинулись вдоль длинного коридора к выходу. Неожиданно прямо перед нами возник афарец. Одетый во все черное, с черным лицом, он производил жуткое впечатление. В руке у него что-то блеснуло. Я навел на него фотоаппарат и нажал на кнопку спуска. Раздался громкий пшик, и афарец схватился за глаза. До него было метров пять, и струя слезоточивого газа едва достала его.

Для верности я запустил ему в голову, ставшим теперь уже ненужным, фотоаппаратом и крикнул:

— Бежим!

Мы припустили со всех ног в обратную сторону. Выскочив наружу, мы оказались возле шлюпбалок, как раз там, где стояли накануне во время прогулки по кораблю, когда вышли из «трубы». Возле дальней шлюпки мелькнул силуэт второго афарца.

— В трубу! — скомандовал я.

Мы повторили маршрут вчерашней экскурсии, только обратном направлении. Бежать вниз по крутым лестницам было сложно и, я бы даже сказал, небезопасно. Низкие перила не внушали уверенности, и стоило посмотреть вниз, как взору открывалась пропасть, высотой, наверное, с пятиэтажный дом, откуда доносился оглушительный рев работающего двигателя. Первый афарец, получив порцию едкого газа и оглушенный тяжелым фотоаппаратом, где-то отстал, зато второй был совсем близко. На очередном пролете мы нос к носу столкнулись со Степаном, одетым в грязную синюю майку и рваные джинсы.

— Вы что, с неба свалились? — ошарашено воскликнул он, но, увидев бегущего за нами афарца, заслонил нас своим могучим телом. — Ох, эфиоп, твою мать!

Афарец на бегу выхватил огромный нож. Степан, у которого в левой руке была монтировка, не раздумывая, врезал афарцу по плечу. Нож выскользнул, а Степан смачно припечатал свой, размером с футбольный мяч, кулак в челюсть летящего на него афарца. Тот, крякнув, отлетел, словно бадминтонный волан от ракетки, перекувырнулся через перила и спикировал вниз с десятиметровой высоты. Гулко шмякнувшись, он распластался по полу, как тряпичная кукла.

— Готов, — заключил Степан, посмотрев на него сверху.

— Их было двое! — крикнула Аданешь.

В это мгновение показался второй афарец. Но, увидев. Какая участь постигла его товарища, он развернулся и побежал обратно наверх.

— Куда, зулус хренов?! — заорал Степан и бросился вдогонку.

— Забавная штука, — тяжело дыша, сказала Аданешь. — Я имею в виду твой фотоаппарат. Что там было? Газ?

— Да, — ответил я. — Слезоточивый. Ладно, пошли к капитану.

Вскоре нас нагнал запыхавшийся Степан.

— Утек, зараза. Представляешь, в воду сиганул.

Капитан был уже на ногах, кто-то успел сообщить ему о случившемся. Видя, что он собирается начать серьезный разговор, я решил опередить его.

— Василий Егорович, прошу вас, никаких вопросов. Нам необходимо срочно покинуть ваш корабль. Большое спасибо вам за ночлег, за ваше гостеприимство…

Капитан поманил меня пальцем.

— Плохой из тебя шпион, Суворов, — шепнул он мне на ухо.

Я оторопело посмотрел на него.

— Ладно, не терзай себя.

— Но, Василий Егорович…

— Да я не обижаюсь. Ты только скажи, действительно дело серьезное?

— Очень, — выдохнул я.

— Ну, тогда пошли.

— Куда?

— В радиорубку. Свяжетесь с кем-нибудь, вызовете подмогу.

Я немного колебался, но капитан был прав — нам сейчас никак нельзя было рисковать. Я прокрутил в голове все номера телефонов, которые помнил, и пришел к выводу, что ни один из них сейчас не поможет.

— Ну, что встал? — нетерпеливо проговорил капитан.

— Сейчас.

Я подозвал Аданешь и в двух словах пересказал ей предложение капитана.

— Надо звонить адмиралу, — не раздумывая сказала она, и мы отправились в радиорубку.

— Спасибо, Василий Егорович! — поблагодарил я капитана, вышедшего проводить нас до трапа.

— Да не за что! Девок береги.

Уже совсем рассвело. Аданешь, Наташа и я вновь бежали по узким переулкам, пока, наконец, не выскочили на одну из главных улиц. Вокруг — ни души. Мы остановились, чтобы перевести дух, и огляделись. Возле дома напротив был припаркован «Фиат», точно такой же, как тот, что мы оставили у адмирала. Только этот — ярко-желтого цвета и с надписью «такси». Машина оказалась не заперта.

— Быстрее! — крикнула Аданешь, прыгая за руль.

— Ты что, хочешь угнать такси?! — изумился я.

— Не время, Саша! Залезайте!

Но мы уже были внутри — я впереди, Наташа на заднем сиденье. Аданешь выдернула провода из замка зажигания, немного поколдовала с ними, и мотор завелся. В ту же секунду она вдавила педаль газа в пол, и «Фиат» рванул с места, оставив позади белое облачко пыли.

На выезде из города Аданешь притормозила возле густых зарослей акации.

— Это здесь? — спросил я, имея в виду место встречи с машиной сопровождения, которую обещал прислать адмирал.

— Да, — ответила Аданешь. — Минут через пять должны подъехать. Это моряки из ассабского гарнизона, у них здесь база поблизости. Наташа, за мной!

Она подхватила девочку, и они исчезли в кустах, а вскоре вернулись, неся в руках наши сумки.

— Ну, ты даешь! — восхитился я. — Когда ты успела это спрятать?

— Перед тем, как ехать в полицию. Ты же понимаешь, что с этим, — Аданешь тряхнула сумкой, и из нее послышалось металлическое позвякивание, — туда приходить было нельзя. А оружие нам, похоже, еще понадобится. Теперь, твоя очередь.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что люди обычно делают в кустиках, — не глядя на меня, ответила она.

— Да я, вроде…

— Давай-давай, когда пересечем границу Данакильской пустыни, останавливаться не будем.

— Почему?

— Потому что ты меня никогда не слушаешь. Ты хоть и старше меня по званию, но я все же немного больше знаю о своей стране. Я же говорила — в этой пустыне живут афарцы. Ты можешь спокойно остановиться, кругом будет голая пустыня, тишь да гладь, и вдруг, как из-под земли, вырастет воин с огромной саблей. У афарцев до сих пор сохранилось много древних обычаев. Один из них — обручальный — самый… интересный. Его еще называют обрядом посвящения в совершеннолетние. Прежде, чем жениться, молодой человек должен доказать свою состоятельность, убедить соплеменников, что он — мужчина. Поэтому, когда юноша сватается к девушке, он должен предъявить ей… — Аданешь замолчала, потом заткнула Наташе уши, — мужской детородный орган. Заметь, не свой, а добытый на охоте…

— Дайте мне тоже послушать! — возмутилась Наташа, высвобождаясь из рук Аданешь.

— Для этого юноша собирает своих друзей, — продолжала Аданешь, — и отправляется на поиски какого-нибудь заблудшего мужчины из чужого племени. А белый человек — это вообще ценность.

— Я не поняла, а что юноша дарит девушке? — встряла Наташа, которая, видимо, уже совсем освоилась в нашей компании.

Аданешь помедлила, оценивая возможные последствия, но все же наклонилась к Наташиному уху и что-то прошептала. Глаза у девочки округлились, она с трудом сдержала улыбку и зарделась, стараясь не смотреть на меня.

Мне показалось, что Аданешь шутит, но она, заметив мой недоверчивый взгляд, покачала головой.

— На полном серьезе. Это, кстати, один из любимых обрядов Джифара.

Я скрылся в кустах, и осторожно оглядываясь, расстегнул ширинку. Солнце уже вовсю припекало, стало очень жарко, но в тени акации еще хранилась утренняя прохлада. Честно говоря, в туалет мне совсем не хотелось, а рассказ Аданешь так и вовсе отбил у меня всю охоту. Тем не менее, я, постояв минуту, все же слегка окропил траву продуктом своей жизнедеятельности и поспешил вернуться к машине. Аданешь стояла на обочине и курила.

— Все? — спросила она и непроизвольно бросила взгляд на мою ширинку, но тут же отвернулась.

Будь она белой, наверняка бы щеки ее покраснели. Я поймал этот взгляд и посмотрел вниз, решив, что забыл застегнуть брюки. Но все было в порядке. Возможно, ее привлекло что-то еще… Эта озорная мысль меня порадовала.

Послышался звук приближающегося автомобиля, и из-за поворота вынырнул зелененький микроавтобус «Фольксваген» с двумя моряками. Машина притормозила, моряк, сидевший справа, слегка кивнул Аданешь, и «Фольксваген» покатил дальше.

— Поехали, — бросила Аданешь, и мы забрались обратно в такси.

— Почему ты решила ехать на машине? — спросил я, когда мы вырулили на шоссе и пристроились за микроавтобусом.

— В этой ситуации самое лучшее решение — неожиданное. Дорога проходит через Данакильскую пустыню — землю племени Афар, там они нас меньше всего будут ждать. Правда, когда поймут, что от самолета мы решили отказаться, кинутся за нами — другого пути в Аддис-Абебу нет.

— А разве у местной полиции нельзя было попросить помощи? — удивился я.

— Попросить-то можно. Да вот только они в самую последнюю минуту могут отступить — боятся они афарцев.

— В смысле, боятся остаться без причинного места? — ухмыльнулся я, вспомнив рассказ Аданешь.

— Вроде того. Кстати, ты зря веселишься, это очень серьезно.

— Да нет, я не веселюсь. Просто все это как-то… чудно. А почему ты не позвонила в свою контору? Пусть пришлют помощь, мы бы где-нибудь отсиделись пока.

— Ты забыл? Эта операция секретная. О ней до поры до времени никто не должен знать. Ее просто не существует, этой операции.

— М-да, — только и смог сказать я.

Прошло немногим более часа, когда окружающий пейзаж стал стремительно меняться, становясь все более угрожающим и неестественным. Цивилизация осталась где-то далеко позади — за последние километров десять нам попалась одна единственная соломенная хижина, притулившаяся возле дороги. Растительность практически совсем исчезла: ни травинки, ни куста, ни деревца. Потрескавшуюся от зноя землю сменили белые пески, а затем красноватая каменистая почва, над которой, словно вставшие на хвост гигантские змеи, гуляли небольшие смерчи. Ландшафт приобрел совершенно инопланетные черты. Невероятной формы фигуры, образованные застывшей лавой, вырвавшейся когда-то из-под земли на месте Великого разлома, мрачными черными чудищами смотрели на дорогу. Дрожащий мираж поднимался от раскаленной земли, и казалось, что эти фигуры шевелятся. Воздух потерял прозрачность. Густое марево киселем стелилось над дорогой. Шоссе, прямое, как стрела, серой полоской убегало вдаль. И ни одной машины. Ни впереди, ни сзади.

— Такое ощущение, что здесь никто никогда не ездит, — заметил я.

— Ну почему же? Это основная дорога из порта Ассаб в столицу, — ответила Аданешь. — По ней все грузы идут. Еще увидишь.

И правда, минут через десять на горизонте показалась маленькая красная точка. Она стала приближаться и вскоре выросла в огромный, с трудом ползущий, грузовик с прицепом, явно перегруженный. Прикрытая тряпкой и перетянутая веревками высоченная, раза в два выше самого грузовика, пирамида ящиков, казалось, едва держится на неприспособленном для таких перевозок кузове. Следом за ним из-за горизонта выплыл еще один грузовик, а потом встретилась непонятно откуда взявшаяся старенькая «Волга».

Мы неслись со скоростью сто километров в час, больше наш потрепанный «Фиат» выдать не мог. Колеса, шумно чавкая, катились по плавящемуся асфальту. Стало невыносимо жарко. В нашем «Фиате», как и в большинстве машин того времени, кондиционера не было. Раскаленный воздух, плотный, как вата, врывался в открытые окна. Я достал из рюкзака бутылку с минеральной водой. Она была не просто теплая — казалось, она вот-вот закипит.

— Нас кто-то догоняет, — вдруг сказала Наташа.

Я обернулся, и сердце екнуло. Два песочного цвета «Виллиса» медленно, но неуклонно приближались к нам. Явно, не военные — у тех все машины, как и полагается, зеленые.

— Это они, — прошептала Аданешь.

Машина сопровождения резко сбавила скорость и пропустила нас вперед. Я с тревогой посмотрел на Аданешь.

— Они знают, что делают, — сказала она.

— Я в этом не сомневаюсь. Вопрос только… что, если они не справятся?

Аданешь бросила на меня быстрый взгляд и до упора втопила в пол педаль газа. «Фольксваген» с моряками, развернувшись, перегородил дорогу. Послышались далекие хлопки выстрелов.

Некоторое время мы ехали молча. Аданешь, в очередной раз посмотрев в зеркало заднего вида, напряглась. Я заметил, как сжались ее губы, и обернулся. «Виллисы» вновь маячили позади — значит, моряки не справились. Значит, помощи больше ждать неоткуда.

— Мы можем ехать быстрее? — задал я глупый вопрос, наперед зная ответ.

Аданешь покачала головой.

— Этот «Фиат» на большее не способен. Это же — такси. Мотор совсем убитый.

— Значит, надо готовиться к неминуемой встрече, — обреченно произнес я.

— Наташа, передай-ка Саше мою сумку, — сказала Аданешь.

Я взял сумку и вытащил оттуда автомат, который мы «одолжили» у одного из охранников Мехрета, и пистолет — практически весь наш арсенал. Была, правда, еще одна граната. Я положил автомат Аданешь на колени, а остальное оружие сунул в свой кофр.

Видишь вон ту гору, — сказал я, показывая на, странной формы, обрубленную, будто у нее снесли верхнюю часть, совершенно голую скалу серого цвета с черными прожилками, — как думаешь, сможем мы до нее на этом тарантасе доехать?

— Постараемся, — сквозь зубы процедила Аданешь, съезжая с дороги.

И вот мы уже несемся по камням, поднимая тучи красной пыли. Наших преследователей даже не видно. Но я знаю, что они там, совсем близко, и у них хорошие машины, очень даже приспособленные к езде по бездорожью, в отличие от нашего такси.

— Обогнешь гору справа и высадишь меня, а сами гоните дальше. Я их задержу.

— Ты что, дурак? — воскликнула Аданешь.

Первый раз я услышал от нее такое слово, но мне почему-то стало приятно. Когда женщина называет мужчину дураком, значит, она к нему неравнодушна. Если бы, к примеру, она назвала меня идиотом или кретином, это означало бы, что она меня таковым и считает. Дурак — это совсем иное. Дурак — почти дурачок, дурачок — почти дурашка, а дурашка…

— И не вздумай спорить, — отрезал я. — Твоя задача доставить девочку в Аддис-Абебу, целой и невредимой.

— Это твоя задача, — попыталась возразить Аданешь.

Я покачал головой.

— Теперь — твоя.

Меж тем мы уже достигли горы и стали огибать ее справа. Огромные валуны, выросшие прямо перед машиной, заставили Аданешь резко затормозить и взять немного в сторону. Я воспользовался моментом и, схватив кофр, выпрыгнул из машины. Рухнув на острые камни, я взвыл и, превознемогая боль, бросился к валунам. Граната была уже в руке, а чека выдернута, когда в облаке пыли, поднятом скрывшимся за скалой «Фиатом», показались очертания джипа. Бросок, томительные четыре секунды, и взрыв слегка подбрасывает «Виллис», отчего тот теряет управление и врезается в уступ. Еще один взрыв — это уже рванул бензин — и огненное облако взмывает к небу. Один готов. Думаю, что те, кто на нем ехал, уже отвоевались.

Второй джип остановился, четыре человека, спрыгнув на землю, спрятались за машиной и открыли огонь. Карабины! Мерзкая штука. Мощные пули ожесточенно крошат камень, осыпая меня мелкими колючими осколками. Больно, черт побери! Я стреляю из пистолета. Это у меня всегда получается хорошо. Как никак, мастер спорта по стрельбе. Один враг упал, второй. Пыль и дым застилают глаза, я почти ничего не вижу. Но вот из-за машины в мою сторону метнулась тень. Указательный палец машинально давит на курок, раздается выстрел. Еще один афарец рухнул на землю.

И тут я почувствовал, как что-то твердое уперлось мне в затылок. Я медленно поднимаю руки, кто-то выхватывает у меня пистолет. Оборачиваюсь. Передо мной стоят около десятка вооруженных до зубов людей, все одеты в черное. Один из них хохочет и бьет меня прикладом по голове…

Очнувшись, я обнаружил, что нахожусь в вертикальном положении. Голова страшно гудела. Левый глаз заплыл. Для симметрии, усмехнулся я про себя. Солнце жарило немилосердно. Руки, стянутые за спиной суровой веревкой, отчаянно ныли. Другая веревка больно давила на шею, затрудняя дыхание. Я был привязан к какому-то столбу, совершенно голый, в самом центре афарского поселения, состоявшего из нескольких десятков легких домиков-палаток полусферической формы. Невдалеке высилась та самая пепельно-серая гора, у подножия которой я пытался остановить преследователей. На краю поселения лежали несколько верблюдов, доносился собачий лай. Вокруг меня толпились люди. Мужчины, кто в черном, кто полуголый, косились на меня и громко переговаривались. Женщины, некоторые тоже в черном, укутанные так, что торчали одни глаза, и другие, все обвешанные какими-то украшениями с головы до ног, стояли небольшими группками и перешептывались. Молодые девушки показывали на меня пальцем и хихикали. Мне стало стыдно.

— Эй, чего вам нужно? — закричал я по-английски.

Ко мне подошла отвратительного вида беззубая старуха и больно ущипнула за живот своими костлявыми пальцами, а потом ткнула клюкой мне между ног, что-то злобно крикнув при этом. Толпа засмеялась. Из палатки вышел огромный мужик, голый по пояс, в каком-то гибриде штанов и юбки, с крупными пурпурными бусами на шее. Я посмотрел на него и обомлел — это был Мехрет. Тот самый, которого я уложил выстрелом в голову. Я отчаянно зажмурился и вновь посмотрел на него. Сомнений не оставалось — это был громила с острова Дахлак: та же физиономия, тот же бешеный взгляд. Неужели эти афарцы действительно бессмертны?

— Что ты делаешь в этой стране чужеземец? — произнес он на ломаном английском языке жутковатым, похожим на раскаты грома, голосом.

— Я?.. Изучаю историю государства, — нашелся я, — традиции и обряды его народов.

— Это ты убил моего брата Мехрета? — Он пристально посмотрел мне в глаза.

Я понял, что это все же не мистика, а брат-близнец.

— А ты, наверное, Джифар?

— Верно, — оскалился тот. — Так зачем ты это сделал?

— Твой брат первый начал, — брякнул я первое, что пришло на ум, понимая, что отпираться бесполезно — этот тип уже все знает.

— Зачем ты пришел в его дом?

— Мне нужна была девочка.

— А-а, значит, ты решил украсть то, что по праву принадлежит мне, и при этом убил моего брата и его людей. А теперь еще и моих людей. Не много ли ты себе позволяешь, чужеземец? Как ты думаешь, что тебе за это полагается?

Он повернулся к толпе и что-то прокричал. Толпа взорвалась радостными возгласами.

— Значит, изучаешь обряды?.. Ты когда-нибудь слышал о древнем обручальном обряде племени Афар?

Я напрягся. Наверное, даже вздрогнул.

— Вижу, что слышал, — усмехнулся он. — Сейчас у тебя будет возможность не только познакомиться с этим обычаем поближе, но и лично принять в нем участие. У нас как раз намечается свадьба. Азим, — обратился Джифар к молодому худощавому парню с взглядом волка, и тот выступил вперед. — Вот и наш жених. А Бисрат, — он подошел к совсем юной девушке, — его невеста. И очень скоро то, что сейчас висит у тебя между ног, будет украшать ее прекрасную шею.

Джифар подошел ко мне вплотную, его огромная лапа стиснула мою челюсть.

— Кто ты такой? — прорычал он, склонившись и глядя мне прямо в глаза.

— Журналист, — с трудом ворочая губами, ответил я.

— Журналист, говоришь? — Джифар отступил назад. — Это твои вещи? — спросил он, пнув ногой лежащий на земле кофр. — Очень хорошо. Я видел, у тебя там и камера приготовлена. Вот мы сейчас и снимем кино про то, как английский журналист…

— Я русский, — прохрипел я.

Губы пересохли и потрескались. Перед глазами все плыло, я уже начинал туго соображать. Окружающий мир утратил реальность.

— Русский? Не знаю таких. Неважно. Вонючая белая обезьяна лишается мужского достоинства! А потом мы отдадим тебя собакам на съедение. Они будут рвать твою живую плоть, а ты будешь кричать. Но никто не придет тебе на помощь. Ну что, хорошее кино я придумал?

Джифар загоготал, а я стал терять сознание.

— Эй, не сейчас, рано еще!

Он вновь схватил меня за челюсть и что-то гаркнул в сторону. В ту же секунду ко мне подбежал мальчишка и плеснул в лицо водой из какой-то плошки.

— Вот видишь, журналист, мне для тебя даже воды не жалко, — сказал Джифар. — Лишь бы ты смог во всей красе ощутить, что такое, когда тебя кастрируют.

Он снова загоготал, и толпа поддержала его.

— Прежде, чем солнце скроется за святой горой, от тебя останутся только обглоданные кости.

Джифар повернулся к толпе и стал что-то быстро говорить. Откуда ни возьмись, появился небольшой складной столик, который установили метрах в десяти от меня. Из моего кофра кто-то извлек кинокамеру и пристроил на столике. Толпа подошла ближе, обступив столик и разглядывая доселе невиданную штуковину. В этом племени мужчины, видимо, играли главенствующую роль, поскольку даже теперь, женщины и дети жались позади, а мужчины, и в первую очередь самые матерые воины, сгрудились вокруг вождя, переводя взгляд с камеры на меня. Было ощущение, что из всей этой толпы, а их тут было не меньше сотни, включая женщин и детей, только Джифар был более-менее образованным и знал многое о том, что происходит за пределами Данакильской пустыни. Кое-кто из его боевиков тоже имел возможность бывать в городе и был знаком с цивилизацией, но, судя по всему, очень поверхностно.

— Журналист, как включается эта штука?

— Пошел ты! — прохрипел я.

Какой-то парень подошел ко мне и ударил в живот. Я чуть не задохнулся, а когда, наконец, отдышался, посмотрел ему в глаза и смачно плюнул в лицо. Парень выхватил из-за пояса здоровенный нож и приставил мне к горлу.

— Журналист! — крикнул Джифар. — Ты же не хочешь умереть в безвестности.

И тут шальная мысль промелькнула у меня в голове. Как же я забыл?! Сюрприз от Самоделкина! Дешево я им не дамся. Если уж суждено отправиться в мир иной, то только в компании, скажем, десятка этих дикарей. А главное — в компании Джифара. Он явно по Мехрету соскучился. Вот пусть эти братья-разбойники там, в аду, и веселятся, как хотят, да похищают… кого?.. чертенят, если смогут. Мне даже стало весело от этой мысли, но улыбаться уже сил не было.

— Джифар! — выдавил я из себя.

Тот поднял руку, и толпа смолкла. Голос мой был слаб, требовалось прикладывать немало усилий, чтобы вообще говорить. Слова, с хрипом вырывавшиеся из пересохшего горла, с трудом достигали ушей притихших афарцев.

— Сбоку на камере круглый переключатель. Поворачивай, пока красная точка не окажется внизу.

С каким-то странным наслаждением я наблюдал, как Джифар, ни о чем не подозревая, старательно устанавливает регулятор в положение боевого взвода. Легкое возбуждение охватило меня.

— Теперь заведи пружину. До упора.

Мотор камеры работал от пружинного завода, которого хватало на тридцать три секунды непрерывной работы. Так были устроены многие кинокамеры.

— Теперь нажимай на большую кнопку спереди и снимай…

Джифар сказал что-то стоявшему возле него парню и сунул камеру ему в руки. Тот повертел ее немного, потом приставил окуляр к глазу и навел объектив на своего вождя.

— Ха-а! — закричал Джифар.

— Ха-а! — отозвалась толпа.

Застрекотала камера. Джифар зашел перед объективом и стал что-то говорить, повернувшись лицом к «оператору». Я смотрел на это представление и про себя отсчитывал секунды. Двенадцать… Тринадцать… Четырнадцать… Вождь афарцев вновь что-то громко крикнул, толпа взревела. Двадцать один… Двадцать два… Джифар повернулся ко мне, заслонив оператора.

— Ну, вот и все, журналист.

Двадцать восемь… Двадцать девять…

— Джифар, я забыл тебе кое-что сказать.

— И что же? — удивился тот.

— Привет тебе. От Мехрета.

Яркая вспышка, возникшая позади Джифара, на мгновение ослепила меня. Грохнуло мощно, пронзительно, больно ударяя по ушам. Я заметил, как в глазах Джифара успел промелькнуть испуг. Земля дрогнула, и в ту же секунду его швырнуло к моим ногам. Что-то со звоном врезалось в столб прямо у меня над головой. Густое облако песка и пыли мгновенно окутало все вокруг. Раздались вопли, стоны. Когда пыль улеглась, страшная картина предстала моему взору. Там, где только что толпилась чуть ли не вся мужская половина племени, была груда изуродованных тел. Еще десятка два афарцев со стоном отползали в сторону. Я не мог поверить своим глазам. Что за адскую смесь подложил в эту камеру Самоделкин! Нелепо, конечно, благодарить Джифара, но именно он так вовремя заслонил меня своим могучим телом, и я остался жив.

Неожиданно послышался треск автоматной очереди, и из-за ближайшей палатки появилась Аданешь. Расталкивая бросившихся врассыпную женщин, она еще несколько раз выстрелила в боевиков, пытавшихся схватить оружие, и подбежала ко мне.

Скользнув взглядом вниз, видимо, желая убедиться, что не опоздала, она выхватила нож и перерезала веревки. Я не удержался на ногах и стал падать. Аданешь подхватила меня и потащила к стоявшему за палатками «Виллису». Сзади грохнул выстрел, Аданешь дернулась и уронила меня. Я упал, над головой оглушающими хлопками заговорил автомат.

Кое-как я поднялся. Острые камни больно впивались в босые ноги. Мы опять побежали. Затолкав меня в машину, Аданешь завела мотор — ключ был в замке зажигания, никому в голову не придет прятать его здесь, в пустыне — и мы помчались по направлению к пепельно-серой горе. Обогнув ее справа, Аданешь притормозила. Из «Фиата», спрятанного за уступом, выскочила Наташа с рюкзаком в руках и подбежала к нам. Она запрыгнула на заднее сиденье и, увидев меня, ойкнула и зажмурилась.

— Наташа, вперед, — скомандовала Аданешь, и девочка перелезла на переднее сиденье.

А мне даже не было стыдно. За то время, что простоял привязанный к столбу, я успел привыкнуть к своей наготе.

— Откуда ты? Я же велел… — едва слышно просипел я.

— Неужели ты думал, что мы тебя бросим? Помнишь, как у трех мушкетеров: один за всех, и все за одного? Вот и Наташа поддержала. Правда?

Девочка кивнула и посмотрела на меня, но, опомнившись, отвернулась.

— Держитесь! — крикнула Аданешь.

Ее предупреждение было вполне уместно. У «Виллиса» не было ни крыши, ни дверей — настоящий военный автомобиль, поэтому вывалиться из него на каком-нибудь ухабе ничего не стоило. Мы вновь были вместе и мчались по бездорожью, оставляя за собой густой, клубящийся шлейф красной данакильской пыли. И, хотя, в отличие от «Фиата», «Виллис» здорово трясло, двигался он гораздо увереннее. Впереди замаячило шоссе, и через несколько минут мы уже вырулили на асфальт.

Ветерок, хоть и горячий, понемногу привел меня в чувства, ко мне стала возвращаться способность соображать, и я спросил:

— Куда мы теперь?

— Домой, — ответила Аданешь. — Отсюда километров сто до города Асайита. Там заправимся и купим тебе одежду. Ты пока ложись. Наташа, дай ему рюкзак. У меня там платок должен быть, прикройся.

В рюкзаке действительно оказался белый полупрозрачный платок, и я обмотал его вокруг талии.

— А попить что-нибудь найдется? — с надеждой спросил я.

Аданешь покачала головой.

— Потерпи еще немного, — сказала она.

Я прикрыл глаза и то ли уснул, то ли потерял сознание.

Глава 9

Очнулся я оттого, что кто-то лил мне на голову воду. Открыв глаза, я увидел улыбающуюся Аданешь. Она протянула мне литровую бутылку минеральной воды. Я пил с такой жадностью, как, наверное, никогда в жизни. Пузырьки газа приятно обжигали горло, и с каждым глотком ко мне возвращались силы.

— Вот, примерь. — Аданешь протянула мне футболку, шорты и сандалии, вроде тех, в которых ходят местные мужчины. — Извини, но трусы как-то неловко было покупать.

Я напялил на себя обнову — все пришлось впору, глаз у Аданешь был наметанный.

— Ну, как? — поинтересовалась она.

— Отлично! Большое спасибо, — улыбнулся я и тут только заметил, что рука у нее перевязана повыше локтя. — Что это?

— А, ерунда. Зацепило чуть-чуть. Царапина.

Я недоверчиво посмотрел ей в глаза.

— Честное слово. Не волнуйся. До свадьбы заживет. Наташа, — повернулась она к девочке, — теперь можно на него смотреть.

Наташа вскочила, бросилась мне на шею и разрыдалась. От неожиданности я застыл, у меня даже комок к горлу подступил.

— Я так за тебя боялась! — повторяла она, захлебываясь слезами. — Не бросай нас больше, пожалуйста!

— Ну-ну, успокойся, Наташа. Все позади. Скоро ты будешь дома.

— Далеко мы по этой жаре не уедем, — сказала Аданешь. — Но и оставаться на месте рискованно. Примерно в часе езды отсюда будет национальный парк. На его территории — кемпинг. Охраняемый. Не ахти как, но все же лучше, чем ничего. К тому же всегда есть постояльцы. Так что относительно безопасно. Там можно будет передохнуть и заночевать. А завтра пораньше выйдем и часов за пять доберемся до Аддис-Абебы.

Сказано-сделано, и вот мы опять мчимся по шоссе. Вскоре дорога перевалила через небольшую горную гряду, за которой, казавшаяся бесконечной, пустыня, наконец, уступила место саванне. И хотя растительность здесь была довольно скудная, после мертвой пустыни и она радовала глаз, пусть пыльной, сероватой, но все же зеленью. Травы практически не было, лишь какие-то колючки торчали кое-где из-под земли. Редкие кустики перемежались странной формы корявыми деревцами с приплюснутой, похожей на блин, кроной. Но вскоре и саванна стала превращаться во все более и более живое пространство, растительность стала значительно гуще, а в некоторых местах даже сплошной стеной подступала к дороге.

Вдалеке показался какой-то указатель, и Аданешь сбавила ход. На большом, тронутом ржавчиной, металлическом щите, выцветшей и местами облупившейся краской было написано: «Национальный парк Аваш». Мы свернули на проселочную дорогу, уходящую вглубь саванны. Некоторое время двигались довольно быстро, но вскоре «Виллис» запрыгал, как мячик, и пришлось сбросить скорость километров до двадцати, потому что дорога стала ужасной. Внезапно, прямо перед нами дорогу перебежала зебра. Я даже привстал от неожиданности — таких животных на воле мне видеть не доводилось. Наташа захлопала в ладоши и подпрыгнула, мне даже показалось, что она сейчас вывалится из машины. А вот Аданешь даже бровью не повела, будто она каждый день только и делает, что разъезжает по саванне, кишащей зебрами и прочей экзотической живностью.

— Зебра, — на всякий случай сказал я.

— Я вижу, — спокойно ответила Аданешь. — А вот еще и свинья.

На дорогу выскочил здоровенный кабан и потрусил перед машиной, не обращая на нас никакого внимания. Аданешь пришлось несколько раз посигналить, прежде чем тот соизволил свернуть в сторону.

— Ой, смотрите, киска! — закричала Наташа.

И правда, слева от нас, совсем недалеко, стоял на пригорке могучий молодой леопард, с великолепной, ярко рыжей, сверкающей на солнце антрацитовыми пятнами, шкурой. Я невольно засмотрелся на этого зверя. Пожалуй, такой грацией, изяществом, не обладает ни одна дикая кошка. Впрочем, красота этого животного также необыкновенна, как его ум и коварство. Почему-то бытует мнение, что самые опасные хищники — это львы и тигры. Из-за размеров, наверное. Однако нет более кровожадного зверя, чем леопард. Подтверждением тому служат многочисленные рассказы охотников и шокирующие описания в книгах. Всюду, где он обитает, его считают одним из наиболее мощных, умных, смелых, коварных и опасных зверей. Невероятная сила, молниеносная реакция и незвериная сообразительность — вот его отличительные черты.

— У нас его называют «хозяин саванны», — сказала Аданешь.

Дорога пошла немного под уклон, и вскоре мы подкатили к решетчатым воротам с надписью «Кемпинг Аваш», от которых вправо и влево тянулся забор из колючей проволоки. Видимо, чтобы обезопасить постояльцев от визита непрошеных гостей из саванны, особенно тех, пятнистых. Однако, как я потом узнал, из хищников здесь обитают не только леопарды. В парке Аваш можно встретить гепарда, степную рысь и сервала. Да и остальных обитателей саванны, в первую очередь, кабанов, вряд ли кто из постояльцев пожелает увидеть в качестве соседей по ночлегу.

Из покосившейся деревянной будки вышел пожилой мужчина, вооруженный, однако, дробовиком. Следом за ним выбежали четыре собаки неопределенной породы. Аданешь обменялась с охранником несколькими только им понятными фразами, и он не спеша отворил ворота.

Спустя минуту, мы остановились возле небольшого вагончика, в котором располагалась администрация. К слову, апартаменты в кемпинге, тоже представляли собой небольшие вагончики, десятка два, не меньше, разбросанные вдоль берега реки Аваш. В каждом из них были две небольшие комнаты с отдельными входами. Вагончик оказался на редкость хорошо оборудован: в номере — просторная двуспальная кровать, кресло, журнальный столик, душ и туалет. Единственное, чего там, к сожалению, не было — кондиционера. Да и холодильник не помешал бы.

Ознакомившись с обстановкой моего номера, Аданешь с Наташей отправились на свою, девичью, половину, а я разделся и полез в душ. Мне не терпелось поскорее смыть с себя данакильскую пыль. Вода подавалась прямо из реки, поэтому была слегка мутноватая, но это меня нисколько не смущало. Нагретая солнцем прямо в накопительном баке на крыше вагончика, она приятно ласкала раздраженную зноем и пылью кожу. Я мылился с ног до головы раза три, пока, наконец, не ощутил себя чистым и посвежевшим.

Через полчаса мы встретились у входа. Солнце уже клонилось к закату, и в свете его багряных лучей, саванна окрасилась в причудливые цвета: от нежно-розового до кроваво-красного, — поражая взор своей совершенно нереальной, мистической красотой. Мы немного прогулялись вдоль берега реки, а когда сгустились сумерки, зашли поужинать в ресторан, который находился неподалеку в огромной, завешанной противомоскитными сетками, беседке.

Я заказал бутылочку вина, потом еще одну. Наташе тоже немного перепало. Аданешь, правда, укоризненно покачала головой и заявила, что нехорошо спаивать ребенка, но Наташа схватила бокал и твердо заявила, что после таких переживаний «ребенку» просто необходима небольшая порция вина. Я поддержал Наташу, сказав, что один-два глотка девочке не повредят, да и вообще где здесь «ребенок», я, мол, вижу вполне взрослую девушку. Наташа, конечно, сразу зарделась, а Аданешь махнула на нас рукой — делайте, что хотите. Но Наташа, выпив полбокала вина, больше не просила, и когда я ей втихаря предложил еще, вежливо отказалась.

Зато Аданешь и я отрывались, что называется, по полной программе. Мы долго сидели за столом, уплетая сочный, крепко сдобренный перцем, шиш-кебаб, болтая и незаметно хмелея. Было уже совсем поздно, когда мы, приговорив четвертую бутылку вина, покинули, наконец, ресторан и, держась друг за друга, направились на поиски своего вагончика. Все надежды были на Наташу, поскольку мы с Аданешь были совершенно пьяные.

Тишину спящей природы изредка нарушал осторожный треск цикад. Территория кемпинга не освещалась, тусклые фонарики висели лишь на вагончиках. Мы то и дело сбивались с тропы, натыкаясь на деревья и кусты. И каждый раз едва сдерживались от рвущегося наружу смеха, боясь разбудить других постояльцев кемпинга.

Доведя нас до цели, Наташа быстро забежала в вагончик и захлопнула за собой дверь.

— Эй, ты чего? Открывай, — сказала Аданешь и подергала за ручку.

— Я буду спать одна, — ответила Наташа.

— Не валяй дурака!

— В чем дело? — спросил я, подойдя к Аданешь.

— Да вот, заперлась. Говорит, будет одна ночевать.

— А ты? — задал я глупый вопрос.

— А я хочу, чтобы она меня впустила.

— А она не пускает?

— Ты что, совсем пьяный?

Я действительно здорово наклюкался.

— А ты? — спросил я Аданешь, легонько толкнув ее.

Она еле удержалась на ногах, а я, в свою очередь, качнулся назад и тоже чуть не упал. Мы дружно расхохотались.

— Наташка! — крикнул я. — А меня тоже не пустишь?

— Еще чего! Тебе и с Аданешь будет нескучно.

— Что?! — воскликнула Аданешь. — Ну-ка сейчас же открой, провокатор ты этакий.

— Я уже сплю, — невозмутимо ответила Наташа.

— Ну и ладно! Фиг с тобой! Только запрись на все замки.

— Угу, — ответила та.

— Вот шалава! — сказал я, отворяя дверь соседнего номера. — Гоняешься за ней, понимаешь, по всей Африке…

Аданешь сразу повалилась на кровать. Я было собрался лечь рядом, но она запротестовала.

— Но здесь же негде больше спать! — взмолился я.

Аданешь приподняла голову, окинула взглядом комнатенку и, поняв, что я прав, махнула рукой и вновь легла.

— Только не приставать, — еле ворочая языком, сказала она.

— Само собой, — согласился я, ложась рядом…

Это была длинная, бурная ночь любви, память о которой сохранилась у меня на всю жизнь. И понять меня сможет только тот, кто хотя бы раз спал с африканкой, и не просто африканкой, а чертовски красивой, сногсшибательной. Сказать, что я был в экстазе, значит не сказать ничего. Это было что-то невероятное. Ураган чувств и буря эмоций, море ласки и океан нежности, фонтан страстей и лавина невиданных ощущений. Мы лишь давали отдохнуть себе немного и вновь бросались друг другу в объятия. И так раз… даже не знаю, сколько, я сбился со счета и понял, что весь мой прежний богатый опыт просто детские игры по сравнению с тем, что я испытал в объятиях несравненной Аданешь. Мы заснули только под утро, совершенно изможденные и счастливые.

Когда я открыл глаза, часы показывали восемь тридцать. Аданешь рядом не было, но по звукам, доносившимся из душа, я понял, что встала она совсем недавно. Постель еще хранила тепло и аромат ее тела. Я закинул руки за голову и уставился в потолок, размышляя о том, что, в сущности, между нами произошло. В общем-то, ничего из ряда вон выходящего. Двое молодых людей, занятые общим делом, оказались волею судьбы и не без участия одной очень сообразительной девочки в одной комнате, более того — в одной постели, и к тому же изрядно захмелевшие. Если мне кто-то скажет, что в такой ситуации между мужчиной и женщиной ничего не может произойти, я рассмеюсь ему в лицо — он либо извращенец, либо импотент. Бывают, наверное, исключения из правил, но, как минимум, в девяносто девяти случаях из ста это заканчивается сексом. Я, конечно, серьезно рисковал — мне по роду деятельности категорически запрещалось вступать в интимные отношения с иностранцами, тем более на их территории. Но не побежит ведь Аданешь теперь рассказывать всем подряд, что переспала с Сашей Суворовым? У нее в конторе тоже наверняка правила строгие. Хотя, может, и не такие строгие. Но, все равно, она не побежит.

Дверь ванной распахнулась, и в комнату вошла Аданешь, завернутая в полотенце.

— Доброе утро, — произнесла она своим бархатным, с легкой возбуждающей хрипотцой голосом, но немного прохладнее, чем хотелось бы.

— Привет! — откликнулся я и потянулся, чтобы обнять ее.

Аданешь слегка отстранилась.

— Не надо, Саша. Ночь прошла, сказка закончилась. И, пожалуйста, не забывай, что ты все еще на задании.

— Но… — запротестовал было я.

— Нет.

— Почему? — взмолился я.

— Потому что так надо. И, в первую очередь, тебе самому. Поэтому постарайся забыть о том, что между нами произошло.

— Погоди-ка, но я так не могу. И не хочу. Что, вот так, раз и навсегда, обо всем забыть?

Аданешь молча пожала плечами.

Раздосадованный до глубины души, я вскочил и, даже не прикрывая свои прелести, отправился в ванную. Аданешь была холодна, как лед, и не обратила никакого внимания на мой демарш. Я долго стоял под прохладным душем — вода в накопительном баке на крыше успела за ночь остыть. Состояние мое в ту минуту можно описать только одним словом — «отвратительное», а настроению больше всего подходило определение «поганое». Завершив водные процедуры, я еще минут пять простоял, упершись руками в раковину и глядя на себя в зеркало. Она, конечно, права. Нам вообще не стоило начинать этого. Но, черт побери! Раз уж до этого дошло, как можно так вот взять и обрубить все? Вкус ее слегка пухлых губ, шелковистость кожи и упругость груди, гибкость тела и идущий изнутри жар — как можно забыть это? А, черт!

Я ополоснул лицо холодной водой и вышел из ванной. Аданешь сидела уже одетая в свой, на этот раз слегка запыленный, белый наряд.

— Не сердись, — сказала она. — Просто это не должно было произойти. Ты мне очень нравишься, но нельзя было этого допускать. Я виновата…

— Но ты же говорила, что… не замужем, — с опаской произнес я, стараясь отмахнуться от неприятной догадки.

— Это правда. Я — вдова.

— Как это? — ужаснулся я.

— Я не хотела об этом рассказывать.

— Прости.

— Да, ладно. Раз уж начала… В моей стране мальчиков и девочек очень часто обручают рано, еще детьми. А через несколько лет устраивают свадьбу. Это, конечно, еще не полноценная семья, просто таким образом будущие муж и жена привыкают друг к другу с детства. Меня выдали замуж в четырнадцать лет. Мой муж Джима был старше на год. Мы стали жить вместе, у нас даже был свой дом. Мой папа работал тогда заместителем министра по транспорту, а отец Джимы возглавлял столичную транспортную компанию. Конечно, между нами не было ничего такого, что бывает между супругами. По нашим обычаям, нужно было ждать до моего совершеннолетия, то есть когда мне исполнится шестнадцать. А через полгода после свадьбы Джима с отцом попали в аварию — их машина сорвалась в пропасть. Они погибли…

— С тех пор ты боишься горных дорог, — предположил я.

— Верно. К тому времени я уже успела привязаться к Джиме, — продолжала Аданешь. — Он мне был очень дорог. Я любила его. Может, не как мужа — я ведь так и не познала его, — а как брата, но все равно любила. Я очень долго не могла оправиться. После школы попросила папу отправить меня на учебу за границу. Он предложил поехать в Москву, и я согласилась.

— Послушай, — сказал я в недоумении, — так у тебя потом никого не было?

— Саша. — Аданешь укоризненно покачала головой. — Я ведь пять лет жила в Москве, в студенческом общежитии…

Я понял, что сглупил. Но теперь мне хотелось знать об Аданешь все.

— Ну, а теперь? У тебя есть жених?

— Был… Но с ним все в порядке, он жив, здоров, — спохватилась она, увидев, что вопрос уже повис у меня на губах. — Мы просто расстались.

Я и вправду подумал, что ее друга постигло несчастье, а стало быть, Аданешь просто какая-то роковая женщина. Но, поняв, что ошибся, успокоился — значит, у меня еще есть шанс.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, Саша, что в организациях, где мы с тобой работаем, подобные отношения, мягко говоря, не приветствуются.

— Да знаю! — Шумный вздох вырвался из моей груди. — Завтракать? — спросил я, стараясь говорить как можно более бесстрастно.

— И побыстрее, — ответила Аданешь.

Мы вышли на воздух и замерли — дверь соседнего номера была приоткрыта. Самые ужасные мысли сразу полезли в голову, чувство бесконечной вины кольнуло в сердце. Зачем? Зачем мы позволили Наташе ночевать одной? Почему не настояли? Были пьяными? Но это не оправдание.

— Сбегаю в ресторан, — сказала Аданешь. — Может, она без нас решила позавтракать.

Я был в полной растерянности. Куда бежать? Где искать? И тут у меня в голове мелькнула догадка. Я бросился к реке в надежде, что Наташа просто решила прогуляться — ей очень понравилось бродить по берегу вчера вечером. И я оказался прав. Наташа сидела на крутом берегу, свесив ноги с обрыва и уставившись на воду.

— Ты с ума сошла! — заорал я.

Она молча посмотрела на меня и знаком пригласила сесть рядом. Во мне все кипело, я готов был снять ремень и выпороть эту дрянную девчонку, но я все же послушался ее и опустился на край обрыва, на высушенную солнцем, колючую траву.

Некоторое время мы сидели в тишине, болтая ногами.

— Ты когда-нибудь видел бегемотиков? На воле? — тихо спросила Наташа.

Я растерянно помотал головой.

— Тогда смотри. Только тихо, а то спугнешь.

Через минуту на поверхности что-то показалось. Ноздри! А вот и уши. А вон еще одни, напротив.

— Видишь? — прошептала Наташа. — Они целуются.

— Вот вы где! — послышался сзади возмущенный голос Аданешь.

— Ш-ш! — сказал я, приложив палец к губам.

Она удивленно посмотрела на нас и села рядом со мной.

Мы просидели так не меньше получаса, безмолвно глядя на мутную воду реки Аваш и парочку влюбленных бегемотов. В какой-то момент я машинально положил руку не плечо Аданешь и слегка прижал ее к себе. Она не сопротивлялась.

Неожиданно Наташа встала.

— Вы говорили, нам надо выехать пораньше. Пошли завтракать, а то я жутко проголодалась.

После завтрака, мы выписались из кемпинга и, заправив машину, на единственной, но такой необходимой в этих местах колонке, продолжили наш путь. Вновь, как и вчера, мы катили по саванне, любуясь богатой фауной заповедника. Кого здесь только не было: кабаны, зебры, газели, антилопы, сернобыки, тростниковые козлы, павианы. Один раз даже встретился сервал — нечто вроде леопарда в миниатюре.

Дорога вильнула вправо, и Аданешь резко затормозила. Я даже не успел схватиться за что-нибудь и крепко приложился лбом о ветровое стекло «Виллиса», а Наташа чуть не перелетела на переднее сиденье. Дорогу перегородил «Фиат» — то самое такси, на котором мы вчера удирали из Ассаба, а перед машиной стоял… Джифар. В руках у него у него был пулемет М60, эдакая дура, с помощью которой можно все разнести в пух и прах. Глаза Джифара горели, злорадная усмешка играла на губах. Как и вчера, он был по пояс голый, и могучие мышцы на груди нервно подрагивали.

— Журналист! — крикнул он. — А ты, похоже, совсем и не журналист. Откуда у журналиста такие необыкновенные игрушки? Твоя чертова камера убила пятнадцать моих людей. И еще двадцать ранила. И после этого ты будешь утверждать, что ты журналист?

— Ты прав, я не совсем журналист, — ответил я как можно более спокойным голосом, пытаясь хоть немного оттянуть время и судорожно соображая, что делать.

Аданешь потянулась к спрятанному в ногах автомату.

— Не надо, — сказал Джифар, и она одернула руку. — Я пришел за тобой, журналист, и хочу забрать у тебя то, что не успел взять вчера. Бедная Бисрат осталась без жениха — ему оторвало голову, так что мне придется самому взять ее в жены и лично преподнести ей то, что пока еще болтается у тебя между ног.

— А ты разве еще не женат? — спросил я. — Или тебя женщины вообще не привлекают? Может, ты гомосексуалист?

— У меня уже есть десять жен… Но если хочешь, я могу и тебя изнасиловать после того, как кастрирую.

— Боже упаси!

— А из этих, — Джифар окинул взглядом Аданешь и Наташу, — получатся хорошие рабыни.

— Ладно, — сказал я, подняв руки и выходя из машины. — Тебе нужен я, убийца твоего брата. Но они-то тебе зачем? Отпусти девушек.

— Их? Ни за что! Ни эта ли красавица положила вчера десяток моих людей?

— На это у нее была уважительная причина — она спасала меня.

Я уже стоял в пяти шагах от Джифара. Он достал из кармана моток пеньковой веревки и бросил мне.

— Свяжи их, — приказал Джифар, наставив на меня дуло пулемета.

Я поймал моток и сделал шаг назад, не сводя глаз с афарца и машинально разматывая веревку.

Внезапно какая-то тень мелькнула у него за спиной. А через секунду из-за «Фиата» показалась пятнистая голова. Из приоткрытой пасти торчали огромные клики. От взгляда мутно-желтых глаз мурашки пробежали по спине. У меня мгновенно пересохло в горле, ноги стали ватные и слегка подкосились. Почему-то вид приближающегося хищника, испугал гораздо больше, чем нацеленный на меня пулемет. Я невольно скосил глаза на огромного леопарда, который, бесшумно ступая, почти вплотную подошел к Джифару.

Перехватив мой, видимо, полный ужаса, взгляд, Джифар резко обернулся, и в ту же секунду словно стремительный желтый смерч метнулся в его сторону — хозяин саванны прыгнул и сбил с ног хозяина Данакили, вцепившись ему в плечо. Все четыре лапы вонзились острыми когтями в тело Джифара, яростно раздирая черную плоть афарца. Пулемет отлетел в сторону, Джифар взревел и схватил леопарда за шею.

Я попятился назад. Аданешь закрыла Наташе глаза рукой. Почти не дыша, я забрался в машину, стараясь не привлекать внимания хищника. Но он и так был слишком занят борьбой с Джифаром. Аданешь завела мотор и, свернув с колеи, погнала «Виллис» через заросли. Вырулив немного поодаль обратно на дорогу, Аданешь вдавила педаль акселератора в пол, и, не обращая внимания на ухабы, мы понеслись прочь.

Глава 10

Около четырех часов пополудни мы подъехали к моему дому. Хотя «своим» я мог назвать этот дом с натяжкой, поскольку в нем мне довелось переночевать лишь дважды. Сразу по прибытии я позвонил консулу и назвал адрес. Майору Эн я ничего сообщать не стал, он и теперь не должен быть в курсе происшедших событий. Не того полета птица. В Москву я отчитываться не спешил, наверное, из суеверия. Очень уж часто последнее время судьба подбрасывала неприятные сюрпризы, как только я расслаблялся, считая, что дело уже завершено. Сначала надо передать консулу его дочь, так сказать, из рук в руки.

Аданешь меж тем позвонила своему начальству и отрапортовала об успешном окончании операции.

Через полчаса к дому одновременно подкатили несколько машин. Из белого «Мерседеса» выскочили Романов с женой. Из других машин вышли два эфиопа в штатском и несколько крепких парней в униформе, с автоматами наперевес.

Дверь в квартиру была открыта. Консул буквально влетел в нее.

— Папа! — закричала Наташа, бросаясь ему навстречу.

В квартире сразу стало тесно. Темнокожий мужчина в синем костюме и темных очках подошел к Аданешь и молча пожал ей руку.

Затем он посмотрел на меня и на чистом русском произнес:

— Я полковник Маркос Габра. Поздравляю, господин Суворов! Блестящая операция! Мы уже доложили обо всем полковнику Зотову.

— Вы знаете Зотова? — удивился я.

— Мы вместе учились.

Вот это номер! Теперь понятно, откуда у моего начальника связи в Эфиопии.

— Он попросил меня организовать доставку девочки в аэропорт, — продолжал полковник. — А вас, господин Суворов, он ждет с докладом послезавтра. Ваш самолет вылетает завтра в семь утра. Вы, наверное, уже устали от Африки.

— Сказать по правде, мне здесь понравилось, — ответил я, бросив взгляд на Аданешь. — Но, все равно, спасибо.

— Кстати, вы полетите вместе с этой юной леди. — Маркос Габра кивнул на Наташу.

— Ура! — завопила та. — А ты? — вдруг опомнилась она, подбегая к Аданешь.

— Я приеду в аэропорт проводить вас, — ответила та, улыбнувшись.

— Чем я могу вас отблагодарить? — дрожащим от волнения голосом произнес консул, схватив меня за руку.

— О чем вы говорите, Анатолий Федорович! Я просто выполнял свой долг.

— Вы нашли ее, нашли…

— Должен признаться, что это, в первую очередь, заслуга лейтенанта Аданешь Тамерат, — сказал я, не без гордости взглянув на свою напарницу.

— Спасибо вам! — сквозь слезы прошептала Галина Павловна Романова, подойдя к Аданешь и обняв ее.

— Все, господа, на выход! — призвал полковник.

— Александр Васильевич, — сказал Романов, — а вас я жду сегодня на прием. Формально, это просто небольшой светский раут для коллег из дипломатических ведомств других стран, ну а на самом деле мы с вами обязаны выпить вместе за счастливое спасение моей дочери. Семен заедет за вами через два часа.

— Хорошо. Благодарю вас, я обязательно буду, — ответил я, слегка склонив голову.

На самом деле, это было как нельзя кстати. С той секунды, как Аданешь, оглянувшись и незаметно послав мне воздушный поцелуй, покинула квартиру, у меня на душе заскребли кошки, нужно было чем-то отвлечься. Поэтому я воспринял приглашение консула, как столь необходимую мне сейчас палочку-выручалочку.

Как только шаги на лестнице стихли, на меня нахлынула тоска. Я закрыл дверь и пошел в ванную. Умывшись, достал из чемодана костюм и долго возился с галстуком, который мне приходилось завязывать довольно редко. Справившись, наконец, с этой нелегкой задачей, я стал слоняться по квартире, скрипя неразношенными туфлями. И все думал, думал. О ней. О моей Аданешь. Вернее, об Аданешь, которую отчаянно мечтал назвать своей. О той, которая за эти несколько дней стала для меня такой близкой и дорогой. Я не хотел верить, что наша близость была случайностью, что Аданешь действительно хочет поскорее выкинуть из головы этот мимолетный роман. Я же видел ее взгляд там, в дверях, когда она уходила вместе с полковником Маркосом Габра. В этом взгляде не было безразличия. Наоборот, в нем было столько тепла и любви! Я бы отдал все на свете за то, чтобы вновь увидеть ее. Конечно, Аданешь обязательно приедет завтра в аэропорт. Она ведь обещала Наташе, а на ее слово можно рассчитывать. Но она нужна мне сейчас! Именно она, а не консул со своими дипломатами.

Два часа пролетели незаметно. Свистя покрышками, к дому лихо подкатил консульский «Мерседес». Я не стал дожидаться, пока Семен поднимется за мной, и сам вышел ему на встречу.

Мне не доводилось раньше бывать на светских раутах, но, тем не менее, это мероприятие не произвело на меня большого впечатления. В залитом светом зале приемов десятка три самодовольных, чопорных мужей от дипломатии, рассредоточившись на небольшие группы, вели исключительно важные беседы на совершенно отвлеченные темы, неся полную бессмыслицу, фальшиво улыбаясь и лениво потягивая шампанское из неудобных длинных фужеров. Однако их можно понять. Попытайся кто-нибудь их них заговорить о вполне понятных, конкретных вещах, его сразу же заподозрят в какой-нибудь провокации, а то и в подрывной деятельности или шпионаже. Поэтому они говорили красиво, правильно, изыскано, но таким образом, что через минуту все это забывалось, поскольку не несло в себе по сути никакого смысла. Жены дипломатов — прекрасная половина высокого общества, перенимая манеру своих мужей, тоже кучковались, правда, в более многочисленные компании и шумно стрекотали ни о чем, чокаясь с каждой вновь прибывающей дамой и, в знак приветствия, целуя воздух возле ее уха. При этом они охали, ахали, расхваливая внешний вид и одежды друг друга, корча смешные, неестественные гримасы, которые должны были означать восторг и умиление, радость и удивление, одобрение и восхищение.

Из всей этой компании, кроме консула с супругой, я узнал еще Евгения и Алевтину. Увидев меня, они заулыбались и пригласили присоединиться к ним.

— Какими судьбами? — воскликнул Евгений.

— Да вот, по личному приглашению консула, — скромно ответил я.

— О! Выходит дело, ты — важная птица.

Он было хотел дружески похлопать меня по плечу, но окружающая обстановка и его положение в этом обществе не позволяли таких фамильярностей, и взмывшая рука лишь описала в воздухе неопределенный жест.

— Выходит, — сказал я, пожимая плечами.

— Ну, рассказывай. Как успехи? Много удалось наснимать? — Евгений, наконец, нашел подходящую форму физического контакта и вежливо взял меня под локоть.

— Чего наснимать, — не сразу сообразил я. — Ах, да! Конечно, много. Материала хоть отбавляй, пленки целый чемодан. Даже не на репортаж, а на полнометражный документальный фильм хватит.

— Серьезно? И на какую же тему?

Я на секунду задумался.

— Это будет фильм о людях этой страны, об обычаях и нравах, о море и горах… о любви… — неожиданно для самого себя сказал я.

— Прошу прощения? — не понял Евгений. — Ты сказал, о любви?

— Ну, да… в смысле, я имел в виду — о любви к природе, — спохватился я.

— А название для своего фильма ты уже придумал?

— Придумал. Он будет называться… «Две тысячи метров над уровнем моря».

— Как романтично! — воскликнула Алевтина. — Вот бы посмотреть! А когда он будет готов?

— Ну, вы знаете… монтаж, туда-сюда… Думаю, не раньше, чем через два месяца.

Я врал, и мне было немного совестно. Евгений и Алевтина — такие замечательные ребята, а я тут стою и вешаю им на уши откровенную лапшу. Я даже слегка покраснел от этой мысли. Но, похоже, мои собеседники этого не заметили.

— И его покажут по телевизору?

— Знаете, Алевтина, будь у меня возможность запечатлеть на пленке вас, этот фильм обязательно включили бы в показ. А так — даже не знаю. Могут вообще зарубить.

Алевтина поняла мою шутку, но решила подыграть.

— Тогда давайте завтра сниматься!

— Завтра я уже отбываю на Родину.

— Так скоро? — удивился Евгений. — А я собирался пригласить тебя в гости.

— Я бы с удовольствием, но…

— Понимаю, — кивнул Евгений, — служба.

При этом слове я невольно вздрогнул, но потом вспомнил, что службой Евгений называет любую работу.

— Ты лучше о себе расскажи, — сказал я. — Как вы тут устроились?

— Великолепно! Честно скажу, не ожидал. Я ведь не первый раз выезжаю. Уже успел поработать два года в Болгарии и три года в Монголии. В этот раз надеялся на какую-нибудь капстрану. Когда меня назначили в Эфиопию, я, признаться, немного огорчился. Думал, засылают за тридевять земель, в какую-то Африку. А здесь очень даже ничего. В общем, я доволен. И Алешка тоже, правда?

Алешкой он называл Алевтину.

— Очень! — откликнулась та. — И люди здесь приятные. Кстати, Женечка, я пойду, с девочками поболтаю. Ты не против?

— Нет, конечно! Иди, дорогая. Александр, — обратился Евгений ко мне, — ты уж прости, но я тоже вынужден тебя на время покинуть. Сам понимаешь, нужно пообщаться с коллегами. Ты не обидишься?

— Ну что ты! Я тут тоже пообщаюсь.

Я стал перемещаться от одной группы к другой, слушая пространные рассуждения надувшихся от важности дипломатов и абсолютно ничего не понимая. Шампанское уже стояло в горле, ни одной интересной истории, а уж тем более анекдота, я так и не услышал. Решив, наконец, что я на этом празднике лишний, подошел к Романову и попрощался. Консул, видимо, поняв причину моего бегства, виновато улыбнулся, из вежливости предложил еще немного задержаться, но когда я сослался на усталость, не стал больше настаивать. Он вызвал Семена, и тот быстро домчал меня до дому.

На душе было совсем кисло. Мои надежды на то, что светский раут поможет мне отвлечься от мрачных мыслей, не оправдались. Скорее, наоборот. Обилие дамских платьев и разнообразие парфюмерных ароматов только растревожили меня. Отчаянная тоска, навалившись, овладела всем моим существом и раздирала меня изнутри.

«Пожалуй, остается единственное средство», — подумал я и, схватив бумажник, выбежал на улицу.

Небольшой магазинчик отыскался на соседней улице. Пожилой продавец дремал за прилавком, время от времени, приоткрывая один глаз. Маленький мальчишка-уборщик, громко шмыгая носом, лениво возил по полу грязной шваброй. Я купил бутылку джина и несколько бананов. К джину как напитку я за эти несколько дней проникся самым нежным чувством. Я даже прикидывал, где я теперь буду доставать этот благословенный напиток в Москве. Ну, а страсть моя к бананам не поутихла и после того, как я ими здорово объелся. Так что такое, казалось бы, на первый взгляд, странное сочетание, было вполне логичным.

Вернувшись домой, я разделся и полез в душ — мне требовался хороший водный массаж.

«Помыться, напиться и забыться», — пронеслось в голове.

Горячие струи приятно колотили по телу. Я люблю принимать душ подолгу, когда ничто не отвлекает. Это расслабляет, успокаивает. Даже думать перестаешь. Что-то вроде медитации.

— Вот и все, Суворов, — сказал я своему отражению в зеркале, вытираясь полотенцем, — закончилось твое сафари.

Неожиданно в дверь позвонили. Кто бы это мог быть? Я обмотал полотенце вокруг пояса и пошел открывать.

Дежа вю! На пороге стояла Аданешь. Правда, сейчас она улыбалась, а не была такой серьезной, как во время нашей первой встречи. В руках у нее была бутылка джина «Гордонс» и гроздь бананов.

— Я, наверное, зря это делаю, — сказала Аданешь.

— Наверное, — сказал я и протянул к ней руки.

Полотенце упало на пол, и я остался в чем мать родила. Аданешь засмеялась.

— Последние дни ты что-то часто предстаешь предо мной в таком виде. Это, наверное, знак! — сказала она и шагнула в квартиру.

Рано утром за мной заехал невыспавшийся и мрачный Мордовцев, чтобы отвезти в аэропорт. Он был очень удивлен, увидев в квартире постороннюю женщину, да еще и эфиопку. Мы с Аданешь как раз сели завтракать.

— Стас, познакомься, — сказал я. — Это…

— Лейтенант Аданешь Тамерат, — сказала та, протягивая руку.

Мордовцев оторопело пожал ее.

— Лейтенант Стас… то есть, Мордовцев. А вы…

— Аданешь оказала мне огромную помощь, — сказал я. — Даже, не побоюсь этого слова, неоценимую помощь в выполнении очень ответственного задания государственной важности.

— Ну, не надо преувеличивать, — улыбнулась Аданешь.

— Государственную важность невозможно преувеличить, — возразил я. Мне было забавно наблюдать за реакцией Мордовцева. — Государственная важность — самая важная из всех важностей. Правда, Стас?

Тот неопределенно кивнул, явно не понимая, о чем я тут говорю.

— Я не про важность, а про неоценимую помощь, — рассмеялась Аданешь. — И что это вы Александр так гостя с порога информацией нагружаете? Может, человек устал, есть-пить хочет.

Мордовцев, наконец, немного расслабился. Он попросил чаю, так как не успел позавтракать дома, боялся опоздать. А оказывается времени еще — вагон. Пришлось кормить его завтраком. Аданешь вызвалась поухаживать за гостем, а я отправился в спальню. Не зажигая свет, чтобы не привлекать внимание Мордовцева к подозрительному беспорядку, я быстро сгреб все, что попалось под руки в чемодан, в том числе и бутылку джина — ведь у нас вчера оказалось аж две.

— Я готов, — сообщил я, выйдя из спальни.

Раскрасневшийся от горячего чая, смущенный вниманием Аданешь, Мордовцев подхватил мой чемодан и засеменил к выходу. Однако стоявшая на полу пустая бутылка из-под джина не ускользнула от его взгляда, и он все же бросил на меня подозрительный взгляд, выходя из квартиры.

Возле аэропорта нас уже ждала семья Романовых. Семен, водитель консула, стоял рядом и улыбался. Видимо больше всего на свете он радовался тому, что, наконец, избавился от главного своего раздражителя — несносной девчонки, дочери консула. Чуть поодаль, стараясь не привлекать внимания, стояли трое мужчин. В одном из них я сразу узнал полковника Маркоса Габра. Он незаметно кивнул мне, и я также незаметно ответил на его приветствие. Наташа, увидев нас, подбежала и обняла Аданешь. Слава Богу, Мордовцев, который замешкался у машины, не видел этой сцены, а то бы замучил вопросами, откуда Аданешь знает консульскую дочку.

— Ты все-таки пришла!

— Я ведь обещала. Неужели ты могла подумать, что я не сдержу слово? — изображая обиду, ответила Аданешь.

— Нет, но я все равно волновалась, — сказала Наташа и шепотом спросила: — Ты с ним приехала? Молодец! — воскликнула она, выпуская ее из своих объятий, и повернулась ко мне: — А ты, значит, летишь со мной?

— Наташа! — немного хмурясь, сказал Романов. — Разве можно говорить «ты» взрослым людям? Александру Васильевичу это может не понравиться.

— Пап, а разве друзьям говорят «вы»? — искренне удивляясь, спросила Наташа. — Мы ведь друзья, так? — обратилась она ко мне за поддержкой.

— Так, — ответил я, погладив ее по голове.

— А вот нежностей не надо, — гордо сказала она. — Вдруг я еще влюблюсь в тебя. Ты ведь мой герой-спаситель!

— Наташа! — смутилась Галина Павловна Романова.

— Мама, я уже не маленькая. Дай мне пококетничать с молодым человеком, — она подмигнула мне, — если, конечно, Аданешь не возражает.

Я немного напрягся и бросил взгляд на Мордовцева, который уже успел подойти и, слушая во все уши, косился то на меня, то на Аданешь. Это было очень некстати. Еще не хватало, чтобы этот филер заложил меня руководству, он ведь может и приукрасить.

— Хватит болтать! — засмеялась Аданешь и легонько шлепнула Наташу.

Краем глаза я заметил, как Маркос Габра с подручными вошли в здание аэропорта, и машинально взглянул на часы.

— Ну что, не пора ли нам?.. — сказал консул, хлопнув в ладоши. — Скоро объявят посадку.

Вместо ответа я лишь вздохнул и посмотрел на Аданешь. Больше всего в это мгновение мне хотелось, не обращая внимания на Мордовцева, подойти к Аданешь, обнять ее крепко-крепко и поцеловать. Я понимал, что больше ее не увижу. И от этой мысли мне вдруг стало так горько, так обидно. Ведь вот она стоит передо мной, женщина, которую я полюбил так, как никогда никого не любил. Здесь, вдалеке от родных мест, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, я обрел свое счастье. И почему, когда я, наконец, нашел ту единственную, с которой хочу навсегда связать свою судьбу, я должен с ней расстаться. Почему такая несправедливость?! Я смотрел ей в глаза, и мне было уже наплевать на правила, на Мордовцева, мне было все равно, что подумает обо мне консул и его жена, а уж тем более Семен.

Я подошел к Аданешь и взял ее за руку. Она смотрела на меня своими озорными угольками-глазками и улыбалась.

— Я приеду к тебе, — шепотом сказала она. — Ты будешь ждать меня?

— И ты еще спрашиваешь?! Я буду ждать тебя всю жизнь!

— Всю жизнь, надеюсь, не потребуется. Я что-нибудь придумаю, попрошусь на какую-нибудь учебу или стажировку и приеду. В самое ближайшее время… Я люблю тебя, Саша.

Неужели это не сон? Неужели я это слышу? Неужели она это произнесла? Целый ураган чувств поднялся в моей душе, мурашками пробежал по спине и защекотал в носу и глазах. Мне показалось, что я сейчас лопну от счастья. Я крепче сжал ее руку.

— Я люблю тебя, Аданешь.

— Поцелуй меня, — попросила она. — Если можешь.

Да, Аданешь прекрасно понимала, что сейчас не время и не место для подобных романтических сцен. Что, с одной стороны, на нас смотрят консул с женой (про Наташу речь не идет), Семен и, главное, Мордовцев, а, с другой стороны, из здания аэропорта, через стекло, за нами наблюдает полковник Маркос Габра. Но Аданешь, как и мне, было сейчас все равно. Главным для нас было то, что мы вот так стоим, держась за руки, смотрим друг другу в глаза и… любим.

Я крепко обнял Аданешь. Все остальное не имело значения. Люди и предметы вокруг превратились в простые декорации. Окружающие звуки слились в одну волшебную музыку, где отдельные партии представали собой шелест деревьев, пение птиц, отдаленный гул самолетов, топот десятков ног пассажиров, спешащих на рейс или, наоборот, с рейса — в город, урчание подъезжающих и отъезжающих автомобилей, шипение открывающихся дверей автобуса. Постепенно и эта музыка растворилась в бесконечности. На всем свете остались только мы с Аданешь, наше дыхание, биение наших сердец, а вокруг — лишь бесконечный, безмолвный космос…

Грянул выстрел. Я даже сначала не понял, что это выстрел. Просто что-то оглушительно хлопнуло. Я только почувствовал, как внезапно дернулось тело Аданешь, и тут же ослабло. Стайка испуганных голубей шумно вспорхнула и отлетела в сторону.

Аданешь обхватила меня за шею и удивленно посмотрела в глаза. А потом стала медленно оседать. Я смотрел на нее и не мог понять, что происходит. Мой мозг отказывался принимать это. Такого просто не могло быть! Время для меня остановилось. Тысячи мыслей вихрем пронеслись в голове.

Я медленно поднял взгляд и увидел… Джифара. Он стоял возле распахнутой дверцы серого от пыли «Фиата». На лице, изуродованном жуткими рубцами, играла зверская усмешка. Грязный серый балахон, накинутый на плечи, расходился спереди, обнажая грудь, на которой отчетливо виднелись глубокие раны. В руке Джифар сжимал револьвер, из ствола струился дымок. Я держал Аданешь под руки и неотрывно смотрел на этого зверя, на этого мистического афарца, который и вправду оказался неуязвимым. Он выжил после взрыва бомбы, когда полегли десятки его людей. Он выжил после схватки с самым опасным и кровожадным хищником — леопардом. И вот теперь он стоял здесь лицом к лицу со мной, и я ждал, что он опять крикнет: «Журналист!» Но он молчал и лишь криво усмехался своей, разорванной в схватке с леопардом, губой.

Из дверей аэропорта выскочил полковник Маркос Габра. Его подручные, выхватив пистолеты, открыли яростный огонь по афарцу. Но Джифар продолжал стоять, с ухмылкой глядя на меня из-под своих косматых бровей. Казалось, свинцовые пули, одна за другой, впивающиеся в его могучее тело, не причиняют ему никакого вреда, будто это не пули, а назойливые москиты. Он лишь слегка подергивался, будто ему щекотно. И только когда сам полковник выстрелил ему в голову, Джифар покачнулся и рухнул на дорогу лицом вниз.

Я сидел на асфальте, положив голову Аданешь себе на колени. Она виновато смотрела на меня, как будто просила прощения, а потом медленно прикрыла веки. Рядом в голос рыдала Наташа, суетились какие-то люди.

Я плакал. Слезы стекали с моего носа и капали на лицо Аданешь.

— Не плачь, — чуть слышно прошептала она, открыв глаза. — Ты уж прости, что обманула тебя… Пообещала приехать к тебе в Москву, но, видно, не судьба…

— Да что ты такое говоришь! Сейчас мы отвезем тебя в больницу, тебя обязательно вылечат. Вот увидишь!

Она попыталась улыбнуться, но только поморщилась.

— Ты… опять забыл… Я же медик… Я знаю… наверняка — мне уже… не помочь, — с трудом произнесла она.

Я отчаянно замотал головой.

— И тебе придется… — продолжала Аданешь, — ждать меня… всю жизнь. Как и обещал.

Я с остервенением кусал губы и оглядывался в поисках застрявшей где-то «скорой помощи».

— И последнее… Я ведь просила поцеловать меня. Ты так и не успел… Сделай это теперь.

Я склонился и прижал свои губы к ее сухим губам. Последнее слабое дыхание вырвалось у нее из груди, и она затихла. Жизнь в ее глазах медленно потухала.

Послышался приближающийся гнусавый звук сирены. Возле нас затормозил белый микроавтобус с красным крестом на борту. Из машины выскочили санитары с носилками. Молодой худощавый врач подбежал к Аданешь и, склонившись, приложил пальцы к ее горлу. Через некоторое время он поднялся и обреченно покачал головой.

Дальнейшее происходило, как во сне. Причем, в таком сне, о котором совершенно ничего не помнишь. Кто-то подхватил меня и долго-долго нес или тащил непонятно куда. Я не сопротивлялся и покорно шагал, а может, не шагал, а летел куда-то вслед за кем-то. Все вокруг вращалось с бешеной скоростью, я даже не успевал остановить взгляд на чем-нибудь. Потом словно десятки салютных залпов прогремели в моей голове, перед глазами забегали вспышки и отблески, и мне показалось, что я куда-то провалился.

Я пришел в себя только в самолете, когда мы уже поднялись выше облаков и стюардессы стали разносить напитки. Я попросил порцию джина в чистом виде. Наташа молча сидела рядом и смотрела в окно. На вопрос, будет ли она что-нибудь пить, девочка, не оборачиваясь, покачала головой.

Я выпил джин и попросил еще, а потом еще. Стюардесса, с трудом скрывая неудовольствие, вернулась с целой бутылкой и поставила ее передо мной на столик.

— Почему ты не спас ее? — послышался голос Наташи.

Я повернулся и растерянно посмотрел на нее.

— Почему ты не спас ее? — повторила она свой вопрос.

Я не знал, что ей ответить.

2

Владимир Анин. АДАНЕШЬ — Искатель

Content

Анин Владимир 2000 метров над уровнем моря[= Аданешь]

Владимир Анин Аданешь (2000 Метров над уровнем моря)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10