Вера Ферра-Микура

Двенадцать человек — не дюжина

Глава первая, которая называется «Суббота». В ней почти ничего не происходит, но зато она такая короткая, что её дочитаешь скорее, чем дососёшь леденец

У фазана очень красивый хвост, и он неглупая птица, но в субботу он никогда не знает, что сегодня суббота. А если спросить кенгуру, ежа или акулу: «Сегодня у нас суббота?», они вообще промолчат.

Зверей это не волнует, у них своих дел по горло.

Нелли Зомер, с которой мы скоро познакомимся ближе, как-то раз написала сочинение про субботу:

«Суббота — это здорово придумано. Во-первых, знаешь, что завтра можешь спать сколько хочешь. И вообще, в субботу у нас два урока рисования и один физкультуры, а на дом ничего не задают. Правда, у моей мамы суббота — не такой счастливый день. Она покупает в субботу продукты, чтобы приготовить завтра обед на двенадцать человек, и сумки жутко тяжёлые. Тётя Фелицита могла бы вместо неё сходить в магазин, но она даже точно не знает, сколько стоит буханка хлеба. А отец приходит в субботу домой поздно. Он работает официантом в ресторане гостиницы „Могикане“, а в субботу постояльцы вообще не хотят уходить. У отца давно ноги болят, а он всё бегает от столика к столику. Бабушка, когда она ещё была жива, всегда говорила: „Карл, тебе надо делать перед сном ножные хвойные ванны“. Но отец от усталости еле добирается до постели и тут же засыпает».

Учительница написала тогда под сочинением Нелли красными чернилами: «Сочинение не очень удачное. Где же вывод?»

А Нелли обиделась и сказала своей соседке по парте:

— Ладно, ладно, она ещё увидит! Вот стану писательницей, как моя тётя Фелицита, и буду всем в книжном магазине автографы подписывать!

Но вернёмся к субботе.

Бывают люди, которые в субботу даже не знают, суббота сегодня или нет. Им приходится глядеть в календарь или срочно покупать газету.

Детям, которые ходят в школу в Яблоневом переулке, это, конечно, делать незачем. Ведь каждую субботу, когда они вприпрыжку спускаются с лестницы после уроков, все дверные ручки сияют как золото, а все окна в коридоре распахнуты настежь, и плакаты «Молоко полезно для здоровья» и «Наша родина прекрасна» шуршат и трепещут на ветру.

И во всякое время года эти раскрытые окна дарят ребятам что-нибудь радостное: зимой — пригоршню снега с подоконника, весной — запах мокрой земли и птичьи голоса, осенью — листья каштана с золотым отливом.

Каждую субботу в углу на первом этаже стоят две половые щётки из чёрного конского волоса с длинными ручками и две метёлочки из перьев для пыли. А у входа в подвал — два голубых бака с водой, на обоих надпись: «Собственность школы в Яблоневом переулке». И каждую субботу из каморки, где живёт сторож дядя Вессели, пахнет огромным жёлтым пирогом.

Правда, ребята никогда этого пирога не видели, но никто из них не сомневался, что пирог громадный и жёлтый, как желток. Такого праздничного запаха ни у какого другого пирога быть не может.

Пробегая мимо, почти все ребята поворачивают голову и смотрят на запертую дверь швейцарской — а вдруг она случайно откроется, и они собственными глазами увидят этот пирог: словно жёлтый холм возвышается он на столе, посыпанный ванильным сахаром, будто искрящимся снегом.

Как видите, школьникам из Яблоневого переулка вполне хватало доказательств, что сегодня суббота.

А люди, которые жили напротив школы, и подавно не могли спутать субботу ни с каким другим днём. По субботам толпа ребят вырывалась из ворот школы, словно вода из пожарного шланга, и с шумом растекалась в разные стороны. «В субботу они как осиный рой», — говорили жители Яблоневого переулка.

Суббота и вправду особенный день.

Потому-то наша история и начинается не с понедельника и не со среды, а с субботы.

Никого из людей это не удивит.

А фазанам, кенгуру, ежам и акулам до этого и вовсе нет дела.

Во второй главе Нелли Зомер отвергает своё родство с чайными ложками, английскими булавками и пуговицами

Нелли Зомер остановилась у школьных ворот.

Девочки из её класса, стремительно пробегая мимо, чуть не сшибли её с ног. Линейка, торчавшая из чьего-то портфеля, царапнула её по колену, и Нелли, сморщив курносый нос, вскрикнула:

— Ой!

— Что случилось? — спросила на бегу владелица линейки и тут же исчезла в толпе.

— Воображала! — крикнула Нелли ей вслед.

Но в это мгновение Ева, которая, как известно, весит пятьдесят два кило, наступила ей на ногу, потому что в воротах была жуткая давка.

— Ой, Нелли, бедненькая! — с сочувствием сказала Ева.

У Нелли было такое чувство, будто ступня у неё расплющена.

— Вот петрушка! — проворчала она, прыгая на одной ноге и морщась от боли.

Ева прекрасно понимала, что на «петрушку» обижаться нечего. Просто «петрушка» было у них в классе самое модное слово. Склонив голову набок, она осведомилась:

— А идти-то ты можешь?

— Да уж дойду как-нибудь, — сказала Нелли, — всё-таки ты не пятитонка!

— Да уж конечно. — И Ева, надув губы, зашагала по переулку.

А Нелли всё стояла на том же месте и разглядывала толпу ребят, протискивавшуюся через ворота школьного двора, — пёстрые летние платья, смеющиеся лица, растрёпанные волосы… Осторожно пробуя ступить больной ногой, она думала: «Вот петрушка! Дойти-то я дойду, но ведь мне ещё надо дождаться Марианну! Сегодня или никогда!»

Она упорно не двигалась с места и ждала Марианну — та вышла из дверей школы чуть ли не самая последняя. Никогда ещё Нелли не ждала Марианну. Во-первых, им было не по пути, а во-вторых, Марианна не была её подругой. За весь учебный год они не сказали друг другу и десяти слов.

Ни одной из них даже ни разу не пришло в голову попросить другую написать ей что-нибудь в альбом. Хотя вообще-то и это ещё не доказательство дружбы. В Неллином альбоме, например, красуется такой стишок:

Розы и гвоздики быстро увядают,

Палку из железа можно разломать.

Только нашу дружбу годы не сломают,

Только нашей дружбе век не увядать.

А написала-то это Лили. На самом деле она скорее проглотит свой ластик, чем даст им Нелли ошибку стереть.

Наконец Марианна поравнялась с воротами.

Нелли решилась.

«Теперь или никогда! — повторяла она про себя. — Теперь или никогда!»

Марианна очень удивилась, увидев, что Нелли приближается к ней с таким решительным видом.

— Послушай-ка, Марианна!

— М-м-м… — пробормотала Марианна с полным ртом и проглотила остатки бутерброда с колбасой. Нелли даже почувствовала запах колбасы — так близко они стояли друг к другу.

Она тоже глотнула и сказала:

— Пойдём, я тебе что-то покажу!

— Новое кафе-мороженое? Да я уж его видала!

— А вот и нет!

— Не кафе-мороженое?

— Нет! — Голос у Нелли дрогнул. Может, от нетерпения, а может, и от досады.

Марианна снова удивлённо раскрыла глаза.

— Интересно, — сказала она. — Позавчера Рози показала мне «привидение». Манекен в паутине. На лестнице чёрного хода. Видно, дурочкой меня считает!

— Я тебя дурочкой не считаю, — сказала Нелли, — и привидений тебе показывать не собираюсь. Для этого мы уже слишком стары.

— Вот именно.

Они брели по Яблоневому переулку всё дальше и дальше, потом свернули в Морской переулок. Марианна, размахивая портфелем, беззаботно напевала песенку.

Но вдруг она перестала размахивать портфелем и нахмурилась:

— В половине первого мне надо быть дома. Во что бы то ни стало!

Нелли заправила свою блузку в юбку, потом взяла портфель в другую руку и заправила блузку с другой стороны.

— Так быстро из всего вырастаешь! — сказала она со взрослым видом.

— Слышишь, мне в половине первого обязательно надо быть дома, — повторила Марианна.

— Подумаешь! — махнула рукой Нелли.

— Да нет, ты не понимаешь, — сказала Марианна, — обязательно.

Нелли не стала спрашивать, почему Марианна должна быть дома в половине первого. Она только сказала:

— Мы ведь не в кругосветное путешествие отправились!

Они дошли до небольшого старомодного магазинчика, над дверью которого висела вывеска: «Всё для домашнего хозяйства», и Нелли объявила:

— Ну вот, мы пришли!

Марианна, стараясь скрыть разочарование, удивлённо спросила:

— Пришли? Куда?

Она прижалась носом к стеклу витрины и стала разглядывать выставленные тут вещи. Ничего особенного. Только стекло пахнет каким-то порошком для мытья посуды.

— Разыгрываешь? — спросила она.

— Ну говори, что ты тут видишь? — настаивала Нелли.

Казалось, она только что бежала бегом и никак не могла отдышаться. Но ведь она вообще не бежала. Значит, это у неё от волнения такой голос?

Марианна пожала плечами.

— Что я вижу? Так, всякую ерунду. Щётки, мыло, чайные ложки, пуговицы на бумажках — белые, чёрные…

— Стой, стой, — перебила её Нелли, — всё, хватит!

Но Марианна продолжала перечислять:

— Кнопки, поварёшки, пепельницы… Ну и выставка!

— Ха-ха! А ты приглядись повнимательней, — сказала Нелли.

Марианна отступила на полшага назад и потёрла нос кулаком.

— Честно говоря, Нелли, Розино привидение мне больше понравилось.

Нелли взволнованно хмыкнула:

— «Понравилось»! Разве тут в этом дело? Я… я должна защитить нашу честь!

— Нашу честь?

— Да не нашу с тобой, а нашу. — Вся фигура Нелли выражала нетерпение. — Нашу! Нашей семьи!

— А-а-а! — сказала Марианна. — Вашу!

— Ну да!

— Ничего не понимаю!

— А ты погляди повнимательней, — опять сказала Нелли, — на все эти вещи, которые скреплены и сложены по двенадцать штук. Ну, например, двенадцать чайных ложек в коробочке, или двенадцать пуговиц на картонке, или двенадцать английских булавок на одной резиночке. Двенадцать, двенадцать, двенадцать — вот это и называется дюжина.

— Ну и что? — спросила Марианна.

Нелли никак не могла понять, почему Марианна так спокойна. «Ну и что!» Сама она чуть не задыхалась от волнения. Голос её звенел:

— Марианна! А разве ты не помнишь, что было на последнем уроке арифметики, когда объясняли, что такое дюжина? Ты подняла руку и крикнула: «Семья Нелли Зомер — тоже дюжина!» Скажешь, не крикнула?

Лицо Марианны выразило изумление.

— Так вот ты о чём! А разве это неправильно? Ведь вас ровно двенадцать! Это каждый знает!

— Ну да, двенадцать, — сердито кивнула Нелли.

— А я что говорю?

— Конечно, двенадцать, — не унималась Нелли, — только двенадцать человек — это не дюжина! Мы не двенадцать чайных ложек! И не двенадцать пуговиц с фабрики, похожих друг на друга как две капли воды! И не двенадцать английских булавок, а двенадцать совсем разных людей. Мы не дюжина!

— Да чего ты так разъярилась? — недоумевала Марианна.

Но Нелли её даже не слушала.

— Вот теперь ты сама увидела, что такое дюжина чайных ложек! А двенадцать человек — это совсем другое дело. И больше никогда не выкрикивай, что двенадцать человек…

— …это дюжина, — докончила Марианна.

— Ну да! — кивнула Нелли и вздохнула с облегчением.

— Но ведь я ничего плохого не думала, Нелли, когда сказала про дюжину, честное-пречестное слово!

— Хватит и честного! — буркнула Нелли.

— Ну, тогда честное, — сказала Марианна.

Они молча прошли ещё несколько шагов. Потом остановились и поглядели друг на друга. И вдруг рассмеялись. Уж очень забавными показались им их собственные торжественные лица. Сначала они смеялись тихо и смущённо, потом всё громче и громче, и вот уже хохотали так, что чуть не падали от смеха.

— Ой, у меня прямо всё болит от смеха! — наконец простонала Нелли. — А у тебя?

— И у меня! Особенно коленки… — еле выговорила Марианна.

— Что?

— Коленки…

И хотя у обеих уже и так всё болело от смеха, они рассмеялись ещё громче и смеялись, смеялись, смеялись, пока какая-то женщина из окна нижнего этажа не крикнула:

— Эй вы, квочки, потише!

Они отошли от раскрытого окна и снова двинулись по переулку: Нелли — то и дело заправляя блузку в юбку, а Марианна — то и дело прыская со смеху. И каждая про себя удивлялась, как это они не подружились раньше.

— Приходи ко мне, — сказала Нелли.

А Марианна ответила:

— Ладно!

А Нелли сказала:

— Приходи сегодня!

Марианна смутилась и искоса взглянула на Нелли:

— Прямо сегодня?

— А что? Приходи!

— Если получится… Только я не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Смогу ли…

— Да почему же не сможешь? Разве уроки заданы? Нет! Ведь сегодня суббота. Или, может, дождь идёт? Нет! — Нелли показала на небо.

Марианна взглянула на небо, но промолчала.

— Значит, ты придёшь, — сказала Нелли. — Только не забудь адрес: улица Небоскрёбов, дом двадцать. Дом ты сразу узнаешь — он маленький и очень старый, словно карлик среди великанов.

— Чудеса! — удивилась Марианна. — Разве там есть маленькие старые дома?

— Кроме нашего, ни одного! — с гордостью ответила Нелли. — Наш дом находится под охраной государства как памятник старины.

— Чудеса! — опять сказала Марианна.

— Честное-пречестное слово! — сказала Нелли.

— Как памятник старины?

— Честное-пречестное слово!

— Нет, нет, хватит и честного!

Марианна опять взглянула на небо и покачалась на каблуках.

Ей хотелось узнать про этот дом побольше, но Нелли уже прощалась, всё повторяя:

— Значит, сразу после обеда. Точно, да? Ну, привет!

Она повернулась и, помахав рукой, вприпрыжку помчалась по переулку.

— Нелли, Нелли!.. — крикнула Марианна ей вдогонку.

— Не забудь адрес!

И в следующее мгновение Нелли исчезла за поворотом.

Марианна осталась одна в длинном Морском переулке, среди серых домом. Ей было немного досадно, что Нелли вдруг просто так взяла да и ускакала.

Она прислонила портфель к стене дома и, подтягивая носки, пробормотала: «Петрушка!» Не то чтобы она всерьёз рассердилась, но ведь «петрушка» было самое модное слово у них в классе.

Когда Марианна выпрямилась, мимо неё как раз проходила какая-то женщина, толкая перед собой белую детскую коляску. Младенец в коляске громко заорал: «Уа-уа-уа!»

И тут Марианна вдруг вспомнила, что она обещала вернуться домой к половине первого.

Глава третья, из которой мы узнаём, о чём думала Марианна

Никто в классе и не подозревал, о чём всё думала Марианна. Даже Рози, её соседка по парте, ни о чём не догадывалась.

До сегодняшнего дня Марианна не поделилась своими мыслями ни с одним человеком. Может быть, потому, что боялась, как бы её не высмеяли. И чем дольше она молчала, тем труднее ей было заговорить.

Она всё шла по Морскому переулку, глубоко вздыхая через каждые пять шагов. Конечно, примерно через каждые пять.

Теперь она уже не могла беззаботно напевать, размахивая портфелем. На неё вдруг нахлынули мысли о доме, о будущем, о том, что её теперь ждёт. И уйти от них было некуда.

В её жизни скоро наступят большие перемены.

Да и сейчас уже многое изменилось.

Марианна мрачно смотрела вперёд сквозь упавшие ей на глаза волосы. Она сделала слабую попытку сдуть их со лба, но они не сдувались.

«Космы! — подумала Марианна. — Завтра же куплю заколки. Ах нет, завтра ведь воскресенье. Послезавтра. Сразу целую дюжину!»

Целую дюжину!

«Двенадцать человек — не дюжина! — вспомнились ей слова Нелли. — Уж очень она обидчивая! Разве я что плохое сказать хотела?»

И тут же мысли Марианны снова вернулись к предстоящим переменам в её жизни.

Её мама раньше всегда вязала свитеры, шапки и пёстрые варежки только для одной Марианны. А теперь — вот уже больше месяца — она всё вяжет ползунки, кофточки и чепчики из мягкой голубой шерсти. Не для Марианны. Для ребёнка, который появится на свет через несколько дней.

Через несколько дней — самое позднее через неделю — Марианна уже не будет единственной дочкой у своих родителей.

И конечно, она уже не будет занимать в их жизни такое место.

Это ясно как дважды два.

Этого ребёнка ещё даже и на свете-то нет, а они уже говорят о нём при каждом удобном случае. Вот и вчера всё обсуждали, какую кроватку ему покупать — жёлтую или белую. И в какой угол её лучше поставить. А ещё собирались отдать в химчистку большого плюшевого медведя, с которым Марианна давно уже не играет. Ясное дело, не для Марианны, а для этого их малыша.

Честно говоря, Марианна про этого медведя давно и думать забыла. Но уж очень ей было жалко саму себя. Просто дурно от жалости. Будто она съела полкило слив вместе с косточками.

К половине первого она должна быть дома. И всё только из-за того, что сразу после обеда мама поведёт её к фрау Кульм.

«Нам надо нанести визит фрау Кульм, — сказала мама за завтраком. — А заодно отнесём туда твою ночную рубашку, и вторую пару домашних туфель, и ещё кое-какие мелочи, чтобы потом, когда придёт время, об этом уже не думать. Захватишь с собой зубную щётку и переселишься».

О переселении к фрау Кульм и подумать-то было страшно!

Марианна перестала вздыхать. Она шагала теперь быстрее и уверенней. Она так топала по булыжнику, что шаги прямо отдавались у неё в голове.

От этого ей стало немного легче.

Но ведь нельзя же всё время топать — прохожие оборачиваются. Марианне не хотелось обращать на себя внимание. И она опять пошла как все люди. Ну а уж что она зубами скрипит, этого всё равно никто не услышит.

Фрау Кульм иногда приносила Марианниной маме в починку постельное бельё. И в последний раз она сама ей сказала:

«Не ломайте над этим голову, фрау Шпиндель! Неделя, которую вы пробудете в больнице, пройдёт быстро. А Марианна может на эти дни переселиться ко мне. Уж не сомневайтесь, у меня девочке будет хорошо во всех отношениях. А муж ваш только обрадуется, что ему придётся заботиться лишь о самом себе. Мужчины ведь так неумелы в хозяйственных делах, а Марианна ещё совсем беспомощное существо!»

Беспомощное существо!

Что, собственно, вообразила эта фрау Кульм? Откуда она взяла, что Марианна — беспомощное существо? И вообще — «существо»!

«У неё что ни слово, то враньё», — думала Марианна.

И всем она успела наболтать, что Марианнина мама умоляла её позаботиться о Марианне, пока она будет в роддоме. И в молочной, и в пекарне наболтала, и в ателье, где занавески шьют… Даже электромонтёру сообщила и соседкам в парке на лавочке. «Умоляла меня позаботиться!» Враньё, враньё, враньё!

Марианна изо всех сил наподдала ногой по осколку кирпича.

Ничего её мама не умоляла! Никогда бы в жизни умолять не стала!

И она опять наподдала ногой по осколку. На этот раз кирпич угодил в канаву.

«Никогда в жизни! — думала Марианна. — А папа ведь ещё раньше сказал: „Знаешь, как мы сделаем? Я приду с работы и приготовлю обед. А ты вымоешь посуду. А кровати будем стелить вместе. А цветы поливать по очереди. И если у нас в эту неделю, как нарочно, не оборвутся все пуговицы, то мы отлично справимся. Ещё перед сном в домино сыграем!“»

Но мама очень боялась обидеть фрау Кульм. А вдруг та сочтёт это грубой неблагодарностью?

И ещё она боялась за Марианну: как же она будет одна в квартире, когда придёт из школы? Целых семь дней!

А что если Марианна подогреет себе обед, а газ закрыть забудет? Или высунется из окна и упадёт? Или откроет дверь кому-нибудь чужому? Мало ли какие бывают случаи!

Марианна и сама всё это хорошо понимала, но переселяться к фрау Кульм ей всё равно не хотелось.

«А вдруг эта фрау Кульм прямо сегодня меня домой не отпустит! — пришло ей вдруг в голову. — Такой врунье ещё визиты наносить!»

Марианна с решительным видом вошла во двор своего дома. Она была готова к борьбе. Она так хлопнула входной дверью, что стёкла на узенькой дверце, отделявшей вестибюль от лестницы, подозрительно зазвенели. Шаги её гулко отдавались в пустом вестибюле. На третьей ступеньке она остановилась оглянулась назад. Нет, все стёкла целы.

— Да тише вы! — сказала им Марианна.

Всё-таки удивительно, до чего прочные эти стёкла.

Марианна потёрла пальцем большую медную шляпку гвоздя на перилах. «Спрошу маму, — решила она. — Она вообще-то меня ещё хоть немножко любит?»

На втором этаже Марианна снова остановилась.

Это ведь мамин голос? Да, мамин!

Мама пела там, наверху, — она мыла пол в передней. Было хорошо слышно, как она скребёт щёткой половицы. Она всегда поёт, когда работает. И ни разу ещё не пожаловалась, что ей уже трудно нагибаться.

Марианна обхватила перила обеими руками.

Шмыгнула носом, глотнула слёзы, опять шмыгнула носом.

Мама в таком хорошем настроении, а Марианна своим унылым видом сейчас всё испортит. Какое уж тут пение! Посмотрит, будто хочет что-то спросить, но ничего не спросит. Так и будет молча мыть пол дальше.

Она изо всех сил моргала глазами и сопела, чтобы не разреветься.

«Не реви, не реви, не реви!»

И тут же опять почувствовала, что вот-вот расплачется.

Но вдруг сказала сама себе строго: «Петрушка! Всё! Не смей реветь! Петрушка! Слышишь?»

Иногда Марианна строила перед зеркалом разные рожи — весёлые, грустные, надменные, милые. А то даже и страшные. Но сейчас никакого зеркала тут не было. Можно, правда, поглядеться в блестящий замок портфеля, но в нём сама себя не узнаешь — не девочка, а какая-то надутая резиновая кукла. И всё-таки Марианна посмотрелась в замок портфеля и примерила милую улыбку.

Это ей вполне удалось.

Правда, улыбка была поддельная, но Марианна осталась ею довольна.

Ступенька за ступенькой она поднималась всё выше, неся свою улыбку, словно наполненный до краёв кувшин с молоком.

«Только бы донести!..»

Она думала: «Вечером в постели спрячу голову под подушку и наревусь досыта!»

«Только бы донести!..»

Она улыбалась.

И, окрылённая своим геройством — для мамы! — она, перескакивая через последние ступеньки, подбежала к двери и нажала кнопку звонка.

Глава четвёртая, которую никому не советуем пропускать, потому что в ней будут представлены все члены семьи Нелли Зомер

Сестра и два брата:

Нелли Зомер, одиннадцати с половиной лет, волосы светлые, размер обуви — 37. Когда идёт дождь, бегает в школу в резиновых сапогах своего брата Эриха.

Эрих Зомер, двенадцати с половиной лет. Считает, что здравомыслящие девчонки встречаются чрезвычайно редко. Карманы набиты винтиками, гвоздями, засохшей жевательной резинкой, шариками и другими предметами.

Фриц Зомер, пятнадцати лет, ученик выпускного класса и мастер на все руки. Он старший брат, на которого можно положиться. С того дня, когда ему исполнилось четырнадцать лет, добровольно моет шею и уши.

Отец:

Карл Зомер, официант в ресторане гостиницы «Могикане». В другом ресторане он зарабатывал бы больше, но поскольку поступил в «Могикане» ещё мальчишкой-посыльным, то так уж там и остался.

Мать:

Иоганна Зомер, в девичестве Херинг. Она ведёт хозяйство всей семьи и ещё работает надомницей — шьёт платья для кукол.

Сёстры отца:

Фелицита Зомер, двадцати четырёх лет, писательница. Иной раз с ней случаются истинные чудеса.

Грета Зомер, двадцати семи лет. Держит маленькое «Ателье проката велосипедов». Ходит в комбинезоне, заляпанном зелёной краской, и очень любит читать грустные истории.

Брат матери:

Михаил Херинг, контролёр на железной дороге. Лицо у него совсем молодое, а голова почти лысая. В боковом кармане кителя он, правда, носит свою фотокарточку, на которой снят десятилетним кудрявым мальчиком.

Его жена:

Рези Херинг, работает в парикмахерской. У неё есть одна заветная мечта — ванная комната с душем, выложенная жёлтым кафелем.

Их сын:

Бруно Херинг, восьми лет, очень непоседливый. Он мечтает, когда вырастет, полететь на ракете или стать кондитером. А пока что почти каждую неделю приносит из школы расписку, которую должны подписать ещё и родители. В расписке всегда написано одно и то же: «Я больше не буду щипать и колотить моих соучеников!»

Отец отца:

Дедушка Зомер, как все его называют. Добродушный пожилой человек с закрученными кверху усами. Собирает почтовые марки и сам себе штопает носки. Пока не вышел на пенсию, работал в сберегательной кассе.

Отец матери:

Дедушка Херинг, как все его называют. Добродушный пожилой человек без усов. С ранней весны до поздней осени он каждое воскресенье выходит без четверти девять из дому, и никто не знает, куда он спешит. Ни один член семьи не посвящён в его тайну, кроме старшего внука Фрица. Но Фриц никогда никому не выдаст, где проводит свои воскресенья дедушка Херинг.

Глава пятая, в которой появляются зелёный экскурсионный автобус и стремянка с пятнадцатью перекладинами, а под конец ещё солнечные часы, но без солнца

Был как раз полдень. Солнце сияло вовсю на июньском небе, и на всех балконах многоэтажных домов раскрылись большие разноцветные зонты.

По улице Небоскрёбов пронёсся зелёный автобус. Но остановился он не перед одним из высоченных многоэтажных домов, а перед домом номер двадцать. Перед карликом среди великанов.

— Попрошу минуточку внимания! — крикнул экскурсовод в рупор. — Мы осматриваем сейчас старинный охотничий замок, который находится под охраной государства как памятник старины! Он напомнит нам о тех временах, когда на этом месте, на многие километры вокруг, простирались лишь луга да шумящие леса. В те годы, когда дом этот был ещё охотничьим замком, здесь водилось великое множество диких кабанов, зайцев и оленей…

— Дикие кабаны? О, это ужасно! — воскликнула дама в соломенной шляпке в лиловую полоску.

А другая, в соломенной шляпке в розовый горошек, заметила:

— По-моему, это безумно интересно!

Остальные туристы разглядывали из окон автобуса старинный охотничий замок, обвитый плющом. Одни молчали, другие же восклицали:

— О-о-о!

— Прошу следовать за мной! — крикнул в рупор экскурсовод. — Обратите прежде всего внимание на прелестный двор с колодцем трёхсотлетней давности! Колодец, правда, высох, но тем не менее заслуживает нашего внимания.

Туристы встали со своих мест и двинулись к двери автобуса. Выбравшись из него, они столпились перед широкими деревянными воротами, окованными железными полосами. Некоторые нацелили свои фотоаппараты.

Экскурсовод потянул за железный прут колокола — раздался мерный звон, и вслед за тем одна створка ворот распахнулась.

Белобрысая, щуплая особа, взглянув на экскурсовода, сказала:

— Здравствуйте! А тут и так было не заперто.

Это была Нелли Зомер.

— Добрый день, барышня! — приветствовал её экскурсовод. Он взял её под мышки, поднял высоко вверх и поставил возле арки, словно статую. Затем бодрым шагом прошёл через арку во двор, а вслед за ним с почтительным любопытством проследовали туристы.

Нелли разочарованно глядела им вслед. А она-то думала, что это пришла Марианна, потому так быстро и подскочила к воротам.

Экскурсовода она недолюбливала. Каждую субботу, когда он появлялся здесь вместе с автобусом, переполненным туристами, он говорил ей: «Здравствуйте, барышня!» Но Нелли-то ведь знала, что никакая она не барышня.

Она села на каменную тумбу у ворот, обтёсанную дождями и временем, и уткнула лицо в ладони. Может, Марианна вообще не придёт? Может, она и приглашение-то всерьёз не приняла?

А во дворе между тем происходили всякие события.

Бруно, непоседливый сынок тёти Рези и дяди Михаила, восседал на ветке каштана и ревел. Забраться-то он забрался, а вот слезть никак не решался.

Дедушка Зомер и дедушка Херинг как раз приступили к распутыванию бельевой верёвки в пятьдесят метров длиной, чтобы потом протянуть её из одного конца двора в другой, хотя Неллина мама убедительно просила их пока подождать с этим делом.

Но поскольку Бруно вопил на своём каштане всё громче и громче, дедушки приняли решение принести во двор стремянку с пятнадцатью перекладинами из мастерской покойного прадедушки-скульптора.

Мастерская эта была когда-то гаражом, а ещё раньше конюшней и находилась на задворках. Туда-то и поспешили оба дедушки, бросив посреди двора запутанную бельевую верёвку с множеством узлов и петель.

Туристам, осматривавшим старинный охотничий замок, приходилось передвигаться по двору с большой осторожностью. К счастью, никто из них не запутался и не попал в петлю. Только одна молодая дама в тёмных очках заявила своему спутнику:

— Всё-таки всё это очень странно. Похоже, что здесь живут какие-то ненормальные!

Но это ещё не всё, что происходило во дворе, когда туда пошли экскурсанты.

Тётя Грета в своём заляпанном зелёной краской комбинезоне как раз в этот момент перевернула вверх дном третий помойный бак и теперь перерывала лопатой его содержимое. Содержимое двух первых помойных баков было свалено тут же рядом. По правде сказать, зрелище не из приятных. Но что было делать тёте Грете? Она опять искала свои клещи!

И хотя клещи эти были ржавые, тётя Грета всё равно была до крайности раздражена их пропажей. Она злилась на тётю Фелициту, потому что кто же ещё, кроме неё, мог быть виноват в этой пропаже!

Тётя Фелицита имела дурную привычку открывать коробки с сардинами инструментами тёти Греты. А сардины она очень любила. И хотя к каждой коробке прилагался специальный ключик, она всё равно никогда не могла вспомнить, куда его положили. Мать Нелли, покупавшая продукты для всей семьи, всякий раз, выстроив из коробок небольшую башню, говорила ей:

— Вот, Фелицита, тут сардины. А тут, в бумажном пакете, все ключики!

— Красота! — радостно отвечала тётя Фелицита. — Ну уж на этот раз я их никуда не засуну!

Но… тут же оказывалось, что пакетик с ключиками куда-то запропастился. И приходилось применять инструменты тёти Греты.

А вторая дурная привычка писательницы заключалась в том, что она каждый раз — за очень редким исключением — сгребала потом пустые консервные банки вместе с инструментами тёти Греты и выбрасывала весь этот мусор в один из трёх помойных баков, стоявших в углу двора.

Она была немного рассеянна. Особенно когда работала над какой-нибудь большой рукописью.

А тёте Грете её инструменты всегда были нужны позарез. Как же она могла обойтись без них, если сама ремонтировала двенадцать велосипедов и три мопеда, да ещё красила их зелёной нитрокраской!

Неллина мама, Иоганна Зомер, была просто в ужасе от того, что происходит во дворе: запутанная бельевая верёвка, вывернутые помойные баки да ещё дикий рёв Бруно на ветке каштана. Ей было так совестно перед туристами, что она захлопнула окно кухни.

А тётя Грета и вообще не заметила, что туристы вошли во двор.

— Ну погоди, Фелицита, — громко ворчала она, — запру вот все свои инструменты! Не придётся тебе больше ни одной сардинки попробовать! Да куда ты запропастилась, Фелицита? Почему не помогаешь искать клещи? Ну и сестрица! Очаровательная, беззаботная сестрица!

Но тётя Фелицита не слышала ни угроз, ни язвительных комплиментов. Она сидела за пишущей машинкой в своей половине мансарды, оклеенной сиреневыми обоями, и вдохновенно постукивала. Она работала сейчас над очень увлекательной повестью. И как всегда, когда она работала, уши у неё были заткнуты ватой.

А рядом, за стеной, в другой половине мансарды, братья Эрих и Фриц, громко насвистывая, отпиливали ножки у хромоногого кухонного стола. Братья всегда были вне себя от радости, если им представлялась возможность модернизировать старую мебель.

Хорошо ещё, что мать их захлопнула окно и наглухо задёрнула занавески, а то бы у неё и вовсе голова пошла кругом. Так она хоть не видела отпиленной ножки стола, которая, вылетев из окна мансарды и раза три кувырнувшись в воздухе, шлёпнулась посреди двора. Она угодила прямо на грядку с чесноком, старательно возделанную тётей Рези.

Молодая туристка в больших тёмных очках, увидев ножку стола, кувыркающуюся в воздухе, заметила своему спутнику:

— Похоже, что это замок с привидениями!

Эриху Зомеру так и не удалось выбросить вторую ножку стола из окна мансарды. Его старший брат Фриц потребовал даже, чтобы он сию же минуту спустился вниз и принёс назад первую ножку. И Эрих не посмел ему перечить.

Тем временем два дедушки вытащили стремянку с пятнадцатью перекладинами из мастерской прадедушки-скульптора и, пронеся её через двор, прислонили к стволу каштана. Бруно тут же перестал реветь и начал спускаться вниз. Во дворе стало значительно тише.

Правда, тётя Грета всё ещё продолжала, ворча, искать свои клещи, а дедушка Зомер и дедушка Херинг снова принялись с увлечением распутывать бельевую верёвку в пятьдесят метров длиной.

Туристы между тем сгруппировались вокруг колодца и заглядывали в его глубокую яму, где, собственно, ничего нельзя было увидеть, кроме темноты. Один из экскурсантов навёл свою камеру на колодец и сфотографировал темноту. А дама в соломенной шляпке в розовый горошек бросила в колодец камешек и воскликнула:

— По-моему, этот старинный колодец безумно интересен!

Нелли всё в той же позе сидела на тумбе у ворот. Она уже отсидела ногу, но уходить всё равно не хотела. И тут, наконец, появилась Марианна.

— Вот и я! — сказала Марианна.

Нелли чуть не бросилась ей на шею. Она была так рада, что Марианна всё же пришла! Правда, настроение у её новой подруги было, как видно, не слишком весёлое. Брови насуплены, лоб нахмурен.

— Что с тобой? — удивлённо спросила Нелли.

— Да нет, ничего, — сказала Марианна, в замешательстве теребя своё платье.

Нелли заправила блузку в юбку.

— Ну, тогда хорошо.

Она потянула Марианну через арку во двор. И здесь нерешительно спросила:

— Тебе у нас нравится?

Марианна молча кивнула.

Ещё только полчаса назад фрау Кульм задала ей тот же самый вопрос: «Тебе у нас нравится?» И Марианна молча кивнула. Тогда фрау Кульм сказала: «А мне вот совсем не нравится, что у тебя такой хмурый вид. Ребёнок должен быть всегда весёлым, Марианна. Понимаешь?»

— Хорошо, правда? — спросила Нелли. И, схватив Марианну за руку, потащила её дальше. — Гляди, вон там, на карнизе, солнечные часы. Раньше по ним вправду узнавали время.

Марианна всё ещё никак не могла забыть фрау Кульм и потому рассеянно спросила:

— А теперь они что, испортились?

— Как так испортились? — рассмеялась Нелли. — Ты что же, думаешь, в них пружина сломалась? У них и пружины-то никакой нет!

— А почему же они тогда не ходят? — спросила Марианна.

— Потому что высокие дома отбрасывают на них тень, — объяснила Нелли. — Только уйдёт тень от одного дома, а тут уже другой тень отбрасывает.

— А-а-а… Ты про солнечные часы говоришь? — спросила Марианна.

— А про что же ещё?

— А-а-а… — Марианна заморгала. — Жалко!

Нелли, шаркнув ногой по каменной плите, сказала как бы между прочим:

— Да вообще-то это не так уж важно, что они не ходят. У нас ведь есть ещё на кухне часы, и у дедушки Херинга часы с маятником, а у дедушки Зомера часы в углу стоят, а у дяди Михаила — карманные часы, а у папы — будильник, а у моего старшего брата Фрица — секундомер. И ещё так штук восемь ручных часов.

Марианна уже и думать забыла про солнечные часы. Даже фрау Кульм вылетела у неё из головы. Она с удивлением разглядывала толпу людей во дворе. А потом прошептала:

— Если они все из вашей семьи, то вас ведь гораздо больше двенадцати!

В шестой главе Марианна знакомится с некоторыми членами семьи Нелли Зомер

Прежде чем туристы покинули двор, какая-то улыбающаяся пожилая дама протянула девочкам круглую стопочку мятных леденцов и плитку шоколада с орехами, слегка размякшую от жары.

Обернувшись к Бруно, который стоял тут же, ковыряя в носу, она сказала:

— Ты так орал на дереве, что я ни слова не поняла из объяснений экскурсовода.

И ему она ничего не дала.

Нелли и Марианна поделились с ним сластями, и Бруно, засунув в рот три леденца и кусок шоколада, молча удалился.

— Это была твоя бабушка? — спросила Марианна.

Они уже поднимались на крыльцо.

— Как — бабушка? — Нелли даже остановилась от удивления.

— Да ведь она дала нам конфеты и шоколад!

— Ну и что же? Почему обязательно бабушка?

— А-а-а… Может, это твоя тётя?

— Да я её вовсе и не знаю, — сказала Нелли. — Раза два в год случается, что кто-нибудь из туристов угостит нас шоколадом или ещё чем-нибудь. Какая-то женщина в прошлом году даже сказала: «Вот тебе нитка инжира! В утешение за то, что ты живёшь в таком старом доме!» Вот чудачка! А может, мне тут очень нравится жить!

— А я думала, это твоя бабушка.

— У меня уже нет бабушки, — терпеливо объясняла Нелли.

— Зато целых два дедушки — один с усами, другой без усов. Отличные ребята!

— Отличные ребята?

— Это так тётя Фелицита говорит. И правда. Один другого лучше. Видишь, вон они там с верёвкой возятся!

— А кто тот мальчик, который в носу ковырял?

— Это мой двоюродный брат Бруно. Его отец — брат моей мамы, Михаил Херинг. Он контролёр на железной дороге. А жена его в парикмахерской работает. Она у нас всех стрижёт. Дяди Михаила и тёти Рези сегодня нет дома. А когда их нет дома, Бруно всегда невесть что вытворяет.

Марианна растерянно моргала.

— Всё сразу я пока не могу запомнить, — созналась она. — Но понемногу я, конечно, разберусь в твоих родственниках… У меня ведь нет ни дядей, ни тётей, вообще никаких родных… Я и мои родители — мы одни… — Она замолчала и потёрла лоб.

Ей пришло вдруг в голову, что через несколько дней у неё появится брат или сестра, и тогда она уже больше не будет одна со своими родителями.

Может, сейчас самый подходящий момент рассказать Нелли обо всех своих бедах? Нелли ведь здорово разбирается в братьях и сёстрах. Уж она-то знает, любят ли родители нескольких детей так же сильно, как одного…

— Послушай, Нелли, — начала она, запинаясь, — ты не можешь мне сказать….

Но Нелли не дала ей договорить.

— Разве это так трудно запомнить? — воскликнула она удивлённо. — Ну ладно, сейчас я тебе объясню ещё раз. У моей мамы есть брат…

— Ну да…

— А у него есть жена.

— Ну да…

— Это и есть дядя Михаил и тётя Рези.

— А, понятно!

— А мальчик, который ковырял в носу, их сын. А зовут его Бруно. — Нелли раскусила мятный леденец, и он хрустнул. — Ну вот видишь? В этом ты уже не ошибёшься. А скоро ты и всех моих родственников выучишь.

— Ну да, — сказала Марианна, — я ведь не дура какая-нибудь!

Вот она и упустила момент поговорить с Нелли о своих бедах.

Нелли приоткрыла дверь в большую кухню и, просунув в щель голову, крикнула:

— Мама, а у нас гости!

— Ну да, туристы. Как всегда, — ответила фрау Зомер.

— А еще Марианна! Ты ведь знаешь — Марианна Шпиндель, которая на арифметике сказала, что мы — дюжина.

Марианна чуть сквозь землю не провалилась.

— Нелли!.. — только и смогла она сказать. — Нелли!..

Фрау Зомер широко распахнула дверь и, отстранив Нелли, с улыбкой кивнула Марианне. Она, как видно, не принимала так близко к сердцу эту «дюжину».

— А не поможете ли вы дедушкам распутать верёвку? — предложила она.

— Конечно, поможем, — с облегчением ответила Марианна.

— Попробуем, — сказала Нелли. — Пошли, Марианна!

Девочки двинулись по двору, держа курс на дедушку Зомера и дедушку Херинга. Но оба дедушки тут же энергично отклонили их помощь.

Дедушка Зомер, крутя ус, гордо ответил:

— Хо-хо! Благодарим покорно! Наш жизненный опыт достаточно велик, чтобы справиться с верёвкой. Верёвка нас не страшит. Можете на нас положиться. Я даже носки — и то сам штопаю. Верно, дедушка Херинг?

Дедушка Херинг громко высморкался в синий клетчатый носовой платок и сказал:

— Верно, дедушка Зомер!

— Вдвоём с дедушкой Херингом мы можем горы свернуть, — продолжал дедушка Зомер. — Верно, дедушка Херинг?

— Верно, — сказал дедушка Херинг. — Пусть лучше девочки помогут бедной Грете искать клещи. А мы уж с этой верёвкой как-нибудь сами…

— И с превеликим удовольствием! — сказал дедушка Зомер.

— Ну ладно, — сказала Нелли. — Я так и знала, что вы никого не подпустите.

Тётя Грета перерывала лопатой увядшие листья салата, картофельную шелуху, осколки бутылок и мятую бумагу и ссыпала всё это обратно в помойные баки, когда перед ней вдруг выросли Марианна и Нелли.

Пот катил с неё градом, щёки горели.

— Ну, ребята, — с восторгом сообщила она девочкам, — чего только я тут не нашла! Даже новую отвёртку и мой самый любимый молоток, который Фриц подарил мне на день рожденья! Такой отличный, удобный! Здорово, правда?

— Ещё бы не здорово! — ответила Нелли, не моргнув глазом.

На Марианну речь тёти Греты произвела сильное впечатление. Только одного она не могла понять — как это тёте Грете удалось найти в помойном ведре новенькую отвёртку? Да ещё и отличный молоток!

— А я вот никогда не нахожу таких хороших вещей, — сказала она с сожалением.

— А у тебя разве тоже есть сестра, которая любит сардины и выбрасывает в помойку всё, чем открывает консервные банки? — спросила тётя Грета. И когда Марианна отрицательно покачала головой, она поучительно добавила: — Ну вот видишь, как же ты можешь найти на помойке молоток и отвёртку?

Марианна смущённо глядела в землю.

— Ну разве это не ясно как день? — спросила тётя Грета.

Марианна всё никак не могла оторвать глаз от носков своих ботинок.

— Не знаю… — пробормотала она. — Не понимаю…

— Ты у нас тут в первый раз — вот тебе и трудно понять! — сказала тёти Грета. Она вытерла лоб рукавом комбинезона и обратилась к своей племяннице: — Очень прошу тебя, Нелли, сходи наверх к тёте Фелиците и спроси её, когда она в последний раз ела сардины. Может, клещи вообще лежат у неё в комнате?

Нелли покосилась на окно тёти Фелициты и сморщила нос:

— Да ну…

— Очень тебя прошу! — повторила тётя Грета.

— Да ну… — Нелли снова сморщила нос. — Да она ведь меня не впустит. Слышишь, как стучит машинка? Слышишь, как громко?

— Иди, иди, — сказала тётя Грета. — Тебе-то она простит, если ты постучишься. Или вот попроси твою подружку. У неё такой смелый вид!

Вид у Марианны был обескураженный. В растерянности она облизывала свои липкие от шоколада пальцы. Она чувствовала, что постучаться к сестре тёти Греты — дело очень опасное.

— У меня? Смелый?

— Да нет, — со вздохом сказала Нелли, — просто тётя Грета хочет этим сказать, что у меня смелости не хватает. Этого я, конечно, не потерплю. Ладно уж, придётся пойти.

И она нехотя поплелась через двор.

— Погоди, я с тобой! — крикнула ей вдогонку Марианна.

Нелли обернулась и кивнула. Они подошли к двери, увитой плющом и вьюнками. Даже каменная кабанья голова над дверью была почти скрыта листьями, и разглядеть можно было только широко раскрытую пасть.

Марианна, посмотрев вверх, сказала:

— А красиво!

Нелли пренебрежительно пожала плечами:

— Безвкусица!

На узкой винтовой лестнице пахло сыростью и стариной. Марианна зажмурила глаза и принюхалась.

— Тут надо идти потише, — шёпотом сказала Нелли, — а то ступеньки скрипят…

Марианна поёжилась:

— Может, снять туфли?

Туфли ей вообще-то снимать не хотелось, потому что на одном носке у неё была дырка.

— Да что ты! — прошептала Нелли. — Здесь на лестнице всегда валяются гвозди, гайки и стёкла.

— Гвозди, гайки и стёкла?..

— Ну да, ясное дело, — сказала Нелли. — Это всё у Эриха из карманов высыпается, когда он носовой платок ищет. У тебя нет брата, вот ты и не понимаешь.

— Ага, — сказала Марианна.

Они были уже на верхней ступеньке. Нелли указала рукой на маленькую дверку под сводом ниши в самом конце узкого, недавно побелённого коридора:

— Вон там!

Они подкрались на цыпочках поближе… И вдруг лицо Нелли выразило огорчение.

— Ну, всё, можно поворачивать назад! Вот невезение!

Она показала на картонку, криво подвешенную к дверной ручке. На ней крупными буквами было написано:

Не мешать!

Кто сейчас постучит в дверь, тот плохой человек!

С глубоким уважением

Фелицита Зомер.

— Ч… ч… что это значит?

— Тревога!

— Что-о?

— Тревога! Когда висит картонка с «плохим человеком» — лучше не подходи! Тётя Фелицита не знает пощады. У неё есть ещё всякие картонки. На одной написано: «Входи, если уж тебе так не терпится».

— Нет, ты всерьёз говоришь? — спросила Марианна, с опасением покосившись на дверь.

— Конечно, всерьёз! А на другой картонке вот что: «Вход воспрещён всем, кроме тех, кто несёт кофе с бутербродами и умеет молчать. Почтальону с денежным переводом — добро пожаловать! Даже если он не умеет молчать». Но больше всего мы любим мешочки с ирисками. Тогда я сто раз в день сюда бегаю!

Марианна не поняла ни слова.

— Какие ещё мешочки с ирисками? — спросила она.

И, держась рукой за перила лестницы, стала спускаться по ступенькам, всё время оглядываясь на маленькую дверку в нише.

— А это самая прекрасная идея тёти Фелициты, — объяснила Нелли. — Вот повесит она вместо картонки мешочек с ирисками на дверную ручку, и всякий, кто удержался и не постучал в дверь, может взять себе в награду из мешочка одну ириску.

— Ну и дальше что?

— А ничего. Взял — и спускайся вниз по лестнице.

— А тётя Фелицита что?

— Ничего! Она очень рада, когда остаётся мало ирисок.

— Ну и чудеса бывают на свете!

— Это ещё что! У нас и не то бывает.

— Про такое и в книжке не прочитаешь…

Нелли улыбнулась.

Марианна тоже улыбнулась.

— Нет, правда, всё какие-то чудеса!..

Нелли нагнулась, собрала несколько ржавых гаек и весело сказала:

— Вот теперь ты сама видишь, что мы не дюжина чайных ложек!

В седьмой главе нам представляется случай познакомиться с трёхметровым президентам Вашингтоном и с восседающим в кресле императором Наполеоном

Когда они спустились вниз, Нелли предложила:

— Давай-ка я тебя лучше отведу к президенту Вашингтону и императору Наполеону. Они-то уж вообще никогда не нервничают.

Марианна, хоть и была готова ко всему, вытаращила глаза:

— К кому, к кому?

Нелли таинственно хмыкнула:

— Сама увидишь. Могу пока сказать тебе только одно: они тверды как камень! И холодны как камень!

— Пра-а-вда?

— Да нет, нет, они добрые!

— Правда?

— Вот сама увидишь, — сказала Нелли и взяла её за руку.

Тётя Грета тем временем отправилась в мастерскую прадедушки-скульптора и возилась теперь в том углу, где стояли зелёные велосипеды и мопеды. Пять зелёных велосипедов только что выкатили из мастерской, и тётя Грета в это мгновение как раз выглянула из двери, чтобы посмотреть вслед пятерым юным велосипедистам, выруливающим к воротам. На лице её играла довольная улыбка. — У тёти Фелициты «тревога», — сообщила ей Нелли, — она вывесила картонку с «плохим человеком».

Тётя Грета кивнула. Длинный жёлтый карандаш, заложенный за ухо, упал при этом на землю. Подняв его, тётя Грета сказала:

— Попробуйте ещё раз, часа через два, — и опять заложила карандаш за ухо. Вид у неё был очень деловой. Можно было подумать, будто она только и делает, что непрерывно выписывает квитанции на прокат велосипедов — одну за другой.

Она всё ещё провожала взглядом пятерых велосипедистов, пока те не скрылись за воротами.

— Ребята знают, что велосипеды у меня качественные! — с гордостью сказала тётя Грета и, вынув карандаш из-за уха, а перочинный ножик — из нагрудного кармана комбинезона, принялась чинить карандаш. Заметив, что Нелли с Марианной всё ещё стоят рядом, она повторила:

— Будьте уж так добры, попробуйте через два часа снова!

Самой ей, судя по всему, не хватало смелости постучать в дверь к тёте Фелиците.

— А пока мы сходим в гости к президенту и императору, — сказала Нелли. — Пошли, Марианна!

В мастерскую прадедушки вело много дверей. Нелли направилась к самой широкой. Марианна, заложив руки за спину, молча следовала за ней.

Потянув к себе длинную створку двери, Нелли просунула коленку в образовавшуюся щель и, ухватившись обеими руками за железный засов, повисла на нём, словно игрушечная обезьянка на резиночке.

Марианна уже подумала было, что дверь сейчас с грохотом распахнётся и, стукнувшись о стену, прихлопнет Нелли, висящую на засове. Но этого не случилось. Нелли спрыгнула на землю и совершенно спокойно сказала:

— Когда петли смазаны, это получается лучше. Входи, Марианна!

Марианна вошла и застыла от изумления.

Перед ней стоял каменный великан. Голова его упиралась в потолок. На постаменте золотыми буквами было высечено его имя. Надпись гласила: «Джордж Вашингтон».

В нескольких шагах от него сидел другой каменный великан в какой-то невиданной шляпе.

— Наполеон, восседающий в кресле, — пояснила Нелли.

— У нас… у нас дома тоже есть Наполеон, — запинаясь, проговорила Марианна, — только… только наш гораздо меньше, и он бронзовый. Мой папа прижимает им конверт, когда письмо заклеивает.

— Нашим Наполеоном можно сразу хоть сто тысяч писем заклеить!

Марианна долго и основательно осматривала каждую скульптуру. Она шмыгала носом, склоняла голову набок, потом откидывала её назад, закрывала то правый, то левый глаз и, наконец, спросила:

— А почему эти памятники стоят тут у вас? Вы их из какого-нибудь парка домой притащили?

— Да ты что! — возмутилась Нелли. — Как тебе это только в голову пришло? Разве такую громадину подымешь? Разве её засунешь в карман?

— Вот и я думаю…

— Ведь это садовая скульптура! — с видом знатока сказала Нелли.

— Вот я и говорю! — кивнула Марианна. — Вот я и не понимаю, как могли к вам попасть два настоящих памятника…

— Да ведь это скульптуры моего прадедушки, — объяснила Нелли.

— Скульптуры твоего…

— Прадедушки! Его фамилия тоже была Зомер. И он был отцом дедушки Зомера.

— A-а, понятно, — сказала Марианна. — Ну и что?

Нелли доверительно положила руку на колено Наполеона.

Глаза её сияли.

— Мой прадедушка был знаменитый скульптор, — со скромным достоинством заявила она. — Он изваял очень много статуй и получил за них целую кучу денег. А то как бы он мог купить этот старинный охотничий замок?

— Конечно, ведь замки дорого стоят, — кивнула Марианна.

Нелли погладила каменное колено Наполеона.

— Только императора и президента никто не захотел купить. Прадедушка так и не нашёл покупателя.

— Вот они и остались тут стоять! — сообразила наконец Марианна.

— Ага! Правильно! — сказала Нелли.

Она вытерла об юбку руку, которой гладила коленку Наполеона, и поглядела вверх, на серьёзное лицо Вашингтона.

— По-моему, оба они великолепны! — сказала она убеждённо. — Но прадедушке некоторые люди тогда говорили, что лучше бы он посадил Вашингтона на коня. А другие, самые нахальные, заявляли, что у него чересчур уж длинная шея. А про Наполеона они говорили, что у него только одна шляпа и похожа, а будь он без шляпы, его и узнать бы нельзя было. Представляешь?!

— Вот наглость! — сказала Марианна.

— Правда ведь наглость? Прадедушка сам рассказывал это дедушке Зомеру, а дедушка Зомер сам рассказывал нам. Значит, всё это чистая правда.

— А ведь на самом-то деле он точь-в-точь такой же, как наш бронзовый, — сказала Марианна, — только побольше.

— Да уж люди чего не наболтают! — вздохнула Нелли. — Молочница, которая жила тут по соседству — она тоже давно померла, — хотела их взять к себе и поставить в огород за домом. Для красоты. Но, конечно, задаром. Задаром! Представляешь, какая обида для нашего прадедушки? И он ответил, что никогда они не будут стоять среди репы и моркови, как огородные пугала. Уж лучше пусть здесь остаются.

— Вот это правильно! — кивнула Марианна.

А Нелли, увлечённая собственной речью, с горящими глазами продолжала:

— И до тридцатого столетия тут будут стоять Вашингтон с Наполеоном. А может, даже ещё дольше! И мои прапраправнуки будут глядеть на них и говорить: «Это осталось нам на память от прадедушки нашей прапрапрабабушки!» Представляешь?

— Твои прапраправнуки… Вот это да!

Они замолчали и принялись снова с торжественным видом разглядывать памятники.

Между президентом Вашингтоном и императором Наполеоном была протянута верёвка. На этой верёвке болталась маленькая жестяная лодочка.

— Это Эрих подвесил, — коротко сказала Нелли. — Подвесная дорога.

Ей, видно, не особенно хотелось распространяться на эту тему.

— Да? Как так? — не поняла Марианна. Нелли смущённо кашлянула.

— Вашингтон — горная станция, а Наполеон — станция в долине. Дядя Михаил говорит, что прадедушка обиделся бы, если бы узнал про эту подвесную дорогу. Покачал бы головой и сказал: «Мой правнук Эрих ничего не смыслит в искусстве!»

— Ха-ха! «Ничего не смыслит в искусстве»! — передразнил её кто-то за дверью. — И всё-то ты повторяешь, Нелли! Как попугай!

Девочки испуганно обернулись.

В дверях, широко расставив ноги, стоял мальчишка лет двенадцати с пилой на плече. Он насмешливо глядел на Нелли.

— А, это ты, Эрих! — удивлённо воскликнула Нелли.

— Да ты ведь и так сразу поняла, что это я! Голос-то мой ты знаешь!

— Конечно… — смутилась Нелли. — А мы тут как раз говорим про императора и президента. Марианна, это мой брат Эрих. Это Марианна Шпиндель из нашего класса. Мы с ней сегодня подружились.

Марианна обрадовалась: хорошо хоть Нелли на этот раз не упомянула про «дюжину».

— И ты, не теряя времени, давай рассказывать новой подруге всякие ужасы, — сказал Эрих, покачав головой. — Так значит, я ничего не смыслю в искусстве? А кто сметает пыль с Вашингтона и Наполеона? Кто снимает у них с головы паутину? Кто фотографирует их во всех ракурсах?

— Ты, — поспешно согласилась Нелли. — Конечно, всё ты, Эрих!

— И я, выходит, ничего не смыслю в искусстве! Ха-ха!

— Ну ладно, — сказала Нелли, — а всё-таки признай, что с подвесной дорогой — это детская выходка!

— «Детская выходка»! Ха-ха! Какая солидная особа! Если не ошибаюсь, ты, кажется, на целый год меня моложе, уважаемая!

Эрих повесил свою пилу на крюк, вбитый в стену, и, легонько щёлкнув по ней ногтем, стал глядеть, как она качается, словно маятник. А только она остановилась, снова дал ей щелчка…

Нелли, кашлянув, примирительно спросила:

— Ну что, отпилили ножки у кухонного стола? Теперь он современный?

— Да нет, это мы с братцем Фрицем карандашики точили, — ответил Эрих и снова дал щелчка остановившейся было пиле.

Нелли и Марианна, весело взглянув друг на друга, захихикали.

Эрих засунул руки в карманы и прошёлся по мастерской с таким видом, будто никаких девчонок тут вообще не было. Подойдя к двери, он обернулся и сказал:

— Могу спорить, Нелли…

— О чём, Эрих? — спросила Нелли.

— Могу спорить, что ты не спросила входного билета!

Нелли перестала хихикать.

И Марианна тоже.

На одно мгновенье в мастерской воцарилась тишина.

И вдруг Нелли сказала:

— А вот и спросила! Как раз перед твоим приходом! Что, думаешь, вру?

Эрих ещё глубже засунул руки в карманы. Казалось, его руки вот-вот вылезут снизу из коротких полотняных штанов.

— Думаю, врёшь, — сказал он.

— А вот и не вру! — крикнула Нелли.

— А вот и врёшь!

— А вот не вру!

— А вот врёшь!

— Не вру!

— Врёшь!

— Не вру, не вру, не вру!

— Врёшь, врёшь, врёшь!

Марианна, сев на каменный ботинок Наполеона, глядела то на одного, то на другого.

— Из-за чего вы ссоритесь? — спросила она с недоумением.

— Да мы не ссоримся, — удивлённо ответила Нелли. — А разве кажется, что мы ссоримся?

Она провела рукой по пьедесталу Вашингтона и хмуро бросила брату:

— Нет, я не вру!

— Врёшь! — сказал Эрих сквозь зубы.

— Нет, я не вру! — мрачно повторила Нелли.

— И это называется — вы не ссоритесь? — спросила Марианна.

— Конечно, нет, — ответила Нелли.

— Ага…

Марианна прислонилась спиной к ноге Наполеона и, сложив руки на груди, принялась ощупывать кончиком языка то один, то другой зуб.

— Конечно, нет, — подтвердил Эрих. — Но, возможно, мы ещё поссоримся. Потому что Нелли наверняка струсила потребовать плату за входной билет. А ведь мы постановили на последнем тайном собрании: «Десять грошей с носа — будь ты хоть враг, хоть друг». Дешевле не бывает. Пять — за Вашингтона и пять — за Наполеона. Хочешь смотреть — гони монету! Всего десять грошей! Да это вообще задаром!

— Ох! — пробормотала Марианна, заливаясь краской, и от смущения заёрзала на ботинке Наполеона. Наконец-то она поняла, о чём вообще идёт разговор. Нелли, значит, должна была взять с неё десять грошей за осмотр скульптур, а она постеснялась…

А Нелли, размахивая руками от возмущения, всё повторяла:

— Эрих!.. Эрих!.. Эрих!..

Эрих глядел на неё прищурясь.

— Ну, что «Эрих»? — язвительно спросил он.

— Эрих! — крикнула она наконец. — Мама правильно говорит! Сразу видно, что у тебя переходный возраст! Ты ведёшь себя, как… как… всё равно как…

— Знаю, знаю! — крикнул Эрих. — Как болван! Как обезьяна! А обезьяны, между прочим, совсем не так глупы, как ты думаешь!

— Ты вообще оскандалился перед моей подругой! — крикнула Нелли ещё громче. — Из-за каких-то десяти грошей! И вообще мы купили входной билет! Да, купили! Просто эти деньги случайно упали в колодец. Мы в него заглянули, и я зазевалась, и эта монетка как полетит вниз! Вот и всё! А внизу там как звякнет! Очень хорошо было слышно. У тебя у самого новая авторучка в колодец упала! Что, забыл?

Голос Нелли подозрительно дрогнул. Собрав последние силы, она продолжала:

— Она там и до сих пор на дне валяется, эта авторучка! Гниёт, плесневеет!.. А от меня ты требуешь, чтобы я лезла в колодец, в такую глубину, из-за десяти грошей! А если я расшибусь, сломаю шею, ты даже не заплачешь!

— Ну уж не такой я подлец! — взревел Эрих. — И ты это прекрасно знаешь! Уж не такой я подлец!

— Конечно, знаю! — крикнула Нелли, и голос её снова дрогнул. Казалось, она вот-вот заревёт.

Марианна вскочила:

— Я сейчас побегу домой и принесу вам новую монетку, только не ссорьтесь, пожалуйста!

— Да мы вовсе и не ссоримся, Марианна! — выговорила Нелли с трудом.

— И не думаем! — подтвердил Эрих. — А всё-таки Нелли струсила, не потребовала входного билета! А у дедушки Зомера завтра день рождения, ему семьдесят лет! И теперь, если нас тётя Фелицита не выручит, нам не хватит денег на подарок. А мы хотели его удивить!

— Что-о? Что-о? Что-о-о? — опять заорала Нелли. — И Марианнины десять грошей нас спасли бы? На них даже бутерброда без колбасы и то не купишь!

— А вы что, хотите вашему дедушке бутерброд с колбасой на день рождения подарить? — удивлённо спросила Марианна.

— А почему бы и нет? — выпалили брат с сестрой в один голос.

— Я всегда думала, что на день рождения полагается торт с зажжёнными свечками и букет цветов. А у вас тут всё по-другому?

— Совсем по-другому, — сказала Нелли.

— Ничего похожего! — сказал Эрих.

Марианна широко раскрыла глаза:

— Без торта?

— Конечно, — дружно ответили брат и сестра.

— И без зажжённых свечей?

— Конечно.

— И без букета?

— А что тут такого? — спросили брат с сестрой в один голос.

— Подумать только! — растерянно сказала Марианна. — Чудеса!

— Сейчас я тебе всё объясню, — успокоила её Нелли. — Представляешь, мы каждый год справляем двенадцать дней рождения! Двенадцать тортов, двенадцать букетов, двенадцать раз зажигать свечи… Ведь это было бы… это было бы…

— Это было бы лишено всякой фантазии, — закончил Эрих.

— А потому смертельная скука!

— Вот именно! — сказала Нелли.

— Двенадцать бутербродов с колбасой — это тоже смертельная скука, — заметила Марианна. И, испугавшись собственной смелости, добавила: — Я хочу сказать, что это ведь было бы то же самое, что двенадцать тортов!

— Да кто ж говорит о двенадцати бутербродах с колбасой? — поразился Эрих.

Нелли так упорно глядела в глаза брату, словно хотела его загипнотизировать.

— Эрих, а Эрих… Если ты не возражаешь… Давай в порядке исключения…

— Ну? — спросил Эрих.

— Если ты не возражаешь, мы можем повести Марианну в наш чулан и показать ей «Семейную хронику».

— Ладно, не возражаю, — сказал Эрих.

— Красота! — в восторге выкрикнула Нелли.

— Ну, пошли! — скачал Эрих девочкам.

И когда Марианна в нерешительности замялась, он великодушно разъяснил:

— Не трусь! Ничего там такого не будет.

— Чего не будет?

— Он хочет сказать, — смущённо пробормотала Нелли, — он хочет сказать…

— Нечего тут церемонии разводить! — перебил её Эрих.

— Я хочу сказать: не бойся, в чулан входной билет не потребуется!

В главе восьмой действие одновременно происходит в двух местах: в чулане охотничьего замка и в квартире родителей Марианны

В чулане было прекрасно.

Пахло мышами, старой мебелью, нафталином и замазкой.

Марианна сразу почувствовала себя как дома среди всякого хлама и таинственно поблёскивавших сетей паутины.

Про свои домашние дела она и думать забыла.

Даже ни разу не вспомнила про дом.

Она сидела в пропылённом кресле-качалке как раз под чердачным окошком, сквозь которое проникали в чулан лучи света, и, поставив ноги на старый саквояж, с увлечением читала страницу за страницей.

«Семейная хроника» оказалась обыкновенной общей тетрадкой в линеечку, с замусоленными уголками, но то, что в ней было записано, удивляло Марианну всё больше и больше. Например, на той странице, которую первым делом раскрыл Эрих, Марианна прочла:

Семьдесят первый день рождения дедушки Херинга

(Описан его внучкой Нелли Зомер.)

Дедушка Херинг очень любит вальс «Дунайские волны». Мы с Эрихом пошли в музыкальный магазин и купили ему пластинку. Никто про это ничего не знал. Нам продали эту пластинку дешевле, потому что с одного края немножко откололось.

Мы с Эрихом очень гордились нашим подарком и положили его за завтраком на стол. Завернули в папиросную бумагу. И перевязали золотой тесёмкой от конфет.

Дедушка Херинг очень обрадовался.

Дедушка Зомер почистил дедушке Херингу ботинки. От Бруно дедушка Херинг получил в подарок зелёное перо — играть в индейцев. Вообще он получил целую кучу подарков: мыло для бритья, которое пахнет розами, маленькую книжку про грибы, большую книгу про певчих птиц, мешочек солёного миндаля, тёмные очки от солнца, набор почтовой бумаги и конверты, резиновую грелку.

Дедушка Херинг всех нас обнимал и целовал и от радости даже перевернул свою чашку кофе. Но потом вдруг нам стало очень грустно, потому что тётя Грета сказала:

«А что же дедушка Херинг будет делать с этой пластинкой?»

Сперва мы не поняли, про что она говорит. А потом поняли.

Мы с Эрихом совсем забыли, что у нас ведь нет патефона. А что делать с пластинкой без патефона?

Дедушка Херинг, чтобы нас утешить, сказал: «Это чудесная пластинка! Что, собственно, вы имеете против этой пластинки? Я повешу её над моей кроватью как картину и буду каждое утро на неё смотреть и радоваться, что мне её подарили!»

Эрих побледнел и сказал: «Ну вот, тётя Грета нам всё испортила!» Хотя это было несправедливо.

А я пошла к Наполеону и плакала, пока за мной не пришла тётя Фелицита. Она сказала: «Успокойся, Нелли, будь человеком! Сейчас у меня пока не хватает денег, потому что этот дурацкий спортивный костюм оказался гораздо дороже, но скоро я получу, и тогда мы купим небольшой симпатичный патефончик, на котором дедушка Херинг сможет крутить вальс „Дунайские волны“ хоть сто раз в день!»

Вечером мы всей семьёй пошли в дом № 28. Он самый высокий на улице Небоскрёбов. И в нём очень добрый вахтёр. Вахтёр разрешил нам подняться на лифте на верхний этаж. Но, конечно, не всем сразу, а то бы кабина застряла. С верхнего этажа нам открылся прекрасный вид, и мы осмотрели сверху все окрестности. Мы всё смотрели, пока дедушка Херинг не сказал: «Дети, у меня уже голова кружится!» Тогда мы снова спустились вниз на лифте. Это был очень счастливый день.

Марианна подняла голову от тетрадки и спросила:

— А зачем вы поднялись на лифте на самый верхний этаж?

— Как — зачем? — поразилась Нелли. — Чтобы порадовать дедушку Херинга.

— Так ведь у него же голова закружилась, — сказала Марианна.

— Но ведь он всё равно был рад, — возразила Нелли.

— А-а, — сказала Марианна, моргая.

— Нет, она всё-таки не понимает, — сказал Эрих Нелли.

— Потому что она слишком мало знает дедушку Херинга. И не знает, что дедушка Херинг хотел бы хоть раз полететь по воздуху.

— Летать — это ведь совсем другое дело! — удивилась Марианна. — Без самолёта разве по воздуху полетишь? Я себе этого не представляю…

— Это потому, что у тебя мало фантазии, — сказала Нелли.

— А вот мы летали на лифте. Во всяком случае, мы взлетели так высоко, что дедушка Херинг был очень рад!

Нелли раскрыла тетрадку в другом месте и пристроилась рядом с Марианной на ручке кресла-качалки. А Эрих наклонился над тетрадкой с другой стороны, и они все втроём стали читать про «Девятый день рождения Нелли»:

Девятый день рождения Нелли

(Описан Иоганной Зомер.)

А некоторые ещё говорят, что братья не способны на подвиг ради своей сестры!

Фриц и Эрих совершили сегодня для Нелли настоящий подвиг. Снега было очень мало, и им пришлось встать в половине пятого утра и сгрести весь снег с улицы Небоскрёбов. А потом перевезти его в баках к нам во двор, чтобы слепить огромную снежную бабу.

Когда Нелли в семь часов утра поглядела в окно, снежная баба уже стояла посреди двора с банкой солёных огурцов на голове, зажав в руке связку сосисок. На шее у неё красовались бусы из чернослива.

Нелли обняла своих братьев и снежную бабу, а за завтраком съела чуть ли не половину всех сосисок и штук десять солёных огурцов. И в школе ей стало так плохо, что её отпустили домой на час раньше.

После обеда Нелли ожидало ещё одно приятное событие. Она всегда мечтала вместе со всей семьёй поехать на велосипедах куда-нибудь на экскурсию. Но с весны до осени Грета не может выдать нам все двенадцать велосипедов, потому что их берут напрокат. А вот теперь, в середине зимы, мы решили совершить небольшое путешествие.

Нелли, сияя от счастья, жала на педали — она катила впереди всех по улице Небоскрёбов, а за ней растянулась длинная вереница велосипедистов.

На голове у обоих дедушек были меховые шапки. Все мы вырядились как эскимосы. И всё же, когда мы слезли с велосипедов, оказалось, что все окоченели. Пришлось срочно выпить горячего чаю с апельсиновым соком. Рези даже на всякий случай проглотила две таблетки аспирина. А бедняге Бруно, который полетел с велосипеда, поскользнувшись на льду, пришлось заклеить нос лейкопластырем.

Перед сном мы разожгли во дворе небольшой костёр. Дедушка Зомер, раздувая огонь, слегка опалил усы, но больше, к счастью, ничего не случилось, и все мы, довольные, отправились спать.

Нелли нашла у себя под подушкой большую жестяную коробку с килограммом ирисок (это была идея моей невестки Фелициты) и золотисто-жёлтого плюшевого медведя. Но это уже была и вправду самая последняя приятная неожиданность, и Нелли заснула очень радостная, сжимая в одной руке коробку с ирисками, а другой обнимая медведя.

Ну как Марианна могла сейчас думать о доме?

Перевёртывая страницу за страницей, она всё больше удивлялась этим дням рождения без тортов, свечей и букетов. И всё удобнее устраивалась в кресле-качалке.

А тем временем её мама с беспокойством выглядывала из окна на улицу.

Она была просто в отчаянии.

По переулку проходили разные люди, в том числе, конечно, и школьницы с портфелями и без портфелей, но Марианны среди них не было. И вдруг на той стороне улицы показалась какая-то девочка, очень похожая на Марианну.

У Марианниной мамы даже в сердце закололо, когда она разглядела, что это не Марианна…

Отец Марианны чинил в это время сломанный электрический утюг. Он сперва даже не заметил, что жена его куда-то собирается. Но когда обернулся и увидел, что она достаёт из шкафа свою сумку, спросил:

— Пойдём погуляем?

Она молча покачала головой.

— Нет… Я уже не могу больше гулять… Мне придётся ехать в роддом.

— Так что же ты до сих пор молчала! — крикнул отец. Он вскочил и начал как угорелый носиться по комнате. — Да где же мои ботинки?..

Бегая взад и вперёд по комнате, он то и дело потирал себе лоб.

Мать оперлась о спинку стула и сказала:

— Я хотела подождать, пока Марианна вернётся от подруги.

Отец тем временем наконец-то оделся.

— Я сейчас! Главное, ты не волнуйся. Я вернусь сию же минуту!

И он сломя голову бросился вниз по лестнице за такси.

Мать Марианны невольно рассмеялась. Но тут же она снова с огорчением вспомнила, что ей придётся уехать, так и не попрощавшись с Марианной.

Она села к столу и на клочке бумаги написала записку:

Дорогая моя Марианна!

Не пугайся, что тебе никто не открыл. Папа повёз меня на такси в больницу. Он скоро вернётся. Подожди его, пожалуйста, на лестнице. Он проводит тебя к фрау Кульм.

Всё это случилось так неожиданно. А через несколько часов наш малыш уже будет громко кричать. Мне грустно, что я смогу обнять и поцеловать тебя только через неделю.

Любящая тебя мама.

Мать подошла к входной двери и, свернув записку в трубочку, сунула её в замочную скважину нижнего замка. Оставив дверь полуоткрытой, она снова вернулась к окну.

С робкой надеждой она выглянула на улицу. «Хоть бы Марианна пришла, пока не подъехало такси! Хоть бы только она пришла!..» — всё думала она.

В эту минуту такси, обогнув угол, подкатило к их дому, и Марианнин отец, выскочив из него, скрылся в подъезде. На площадке второго этажа он встретил свою жену. В одной руке она держала чемоданчик и сумку, другой опиралась на перила. Она была очень бледна.

— Записка для Марианны в замочной скважине, — сказала она, силясь улыбнуться.

Муж поспешил взять у неё из рук чемоданчик.

— Бери меня под руку, Эльза!

Осторожно спустившись по лестнице, они сели в такси и уехали.

А Марианна всё ещё так ни разу и не вспомнила про свой дом.

В чулане старинного охотничьего замка было так таинственно, а в «Семейной хронике» с замусоленными уголками можно было рыться, словно в сундуке с драгоценностями. Вот Марианна нашла описание десятого дня рождения Эриха.

Гвоздём программы была жаркая битва — битва подушками. Одна подушка лопнула, и тут пух тучами закружился в воздухе. Фелицита даже чуть не проглотила одну пушинку, потому что хохотала с открытым ртом. А под конец вся семья ползала на четвереньках по двору и собирала пух-перо, чтобы запихнуть его обратно в наволочку. А Эрих в восторге заявил: «На мой одиннадцатый день рождения у меня только два желания: давайте опять устроим великую битву подушками, а ещё подарите мне целую миску клубники со взбитыми сливками!»

Марианна ещё долго рылась бы в этой редкостной «Семейной хронике», если бы в приоткрывшуюся дверь чулана не просунулась вдруг голова тёти Греты.

— Нелли, а Нелли! — сказала тётя Грета. — Вот теперь вы уж наверняка могли бы постучаться к тёте Фелиците и спросить, когда она в последний раз ела сардины. Мне просто позарез нужны клещи!

— Ой!.. — сказала Нелли, сморщив нос. — Марианна даже не прочла ещё про день рождения дяди Михаила… Ну, про тот, когда он дежурил, и мы…

— И мы все спрятались в одном купе! — подхватила тётя Грета. — А когда раздался голос дяди Михаила: «Ваши билеты, пожалуйста!» — мы все держали дверь купе и его не впускали. Это была одна из самых блестящих идей тёти Фелициты! Правда, билеты обошлись недёшево…

— Да ведь мы всего только две остановки проехали, — возразил Эрих. — А назад пешком шли.

— Ладно, всё это хорошо, — сказала тётя Грета, — но без клещей мне всё равно не обойтись! Не упрямься, Нелли, сбегай наверх!

— Да уж ладно! А заодно я посоветуюсь с тётей Фелицитой насчёт дня рождения дедушки Зомера. Ты, наверное, ещё ничего не придумала, тётя Грета?

— Я подарю ему банку компота из крыжовника и три японские почтовые марки… Так позаботься, пожалуйста, о моих клещах! Будь так добра!

Нелли, тихонько сказав ещё два раза «Ой! Ой!», слезла с кресла-качалки.

— Будь так добра! — повторила тётя Грета. И голова её скрылась за дверью.

— Ну, пошли! — сказала Нелли Марианне. — Попытаем счастья. В конце концов, тётя Фелицита нас не съест.

Но с Марианны было довольно и первой попытки проникнуть к тёте Фелиците. А вдруг эта картонка с «плохим человеком» до сих пор висит на ручке двери? И вообще…

И тут ей пришла в голову спасительная мысль.

— Да что же это я? Мне ведь пора домой!

— Ты шутишь! — сказала Нелли.

— Да нет, нет… Давно пора… Мне ещё час назад надо было домой… Как же это я?..

— Петрушка! — сказала Нелли.

А Эрих ничего не сказал. Он молча положил «Семейную хронику» в какой-то ящик и закрыл его крышкой.

Марианна начала пробираться через хлам.

— А у вас тут весело! Правда, весело… И… и…

Эрих пожал плечами.

— У девчонок вообще нет никакой выдержки, — сказал он. И тут же обернулся к Нелли: — Может, она решила добыть десять грошей?

— Из колодца? — вспыхнула Нелли.

— Нет, из дому.

— Я в следующий раз принесу, — поспешно пообещала Марианна.

— Будем надеяться, — сказал Эрих.

Нелли сурово посмотрела на брата и буркнула:

— Вымогатель!

Они гуськом вышли из чулана.

Марианна пересекла двор и быстрым шагом вышла через арку на улицу Небоскрёбов. Солнце было уже на западе, небо вокруг него порозовело. Худая и длинная Марианнина тень танцевала на тротуаре.

Отговорка, что ей пора домой, уже не казалась ей больше отговоркой.

Она думала: «Мама и папа, наверно, ждут меня не дождутся, из окна выглядывают. А когда я выйду из-за угла, они мне помашут!»

Марианна ясно представляла себе, как увидит их в окне — такие милые знакомые лица над цветочными горшками с зелёными листьями.

У Нелли ей очень понравилось. Но как хорошо возвращаться домой! Как хорошо думать: «Мама и папа помашут мне из окна!»

Марианна вдруг побежала бегом.

В девятой главе Марианна узнаёт, что её маме не до неё

Папа и мама не выглянули из окна, хотя Марианна твёрдо на это рассчитывала.

С чувством разочарования она поднималась по лестнице.

Нерешительно подошла она к двери своей квартиры. Позвонила. Прислушалась. Снова позвонила. Сейчас раздадутся шаги и откроется дверной глазок… Но этого не произошло. В квартире было тихо.

Марианна сунула палец в щёлку для писем и, приподняв крышку с той стороны двери, посмотрела сквозь узенькую щёлку в переднюю. Там было полутемно. На полулежали серые тени.

Она медленно вытащила палец.

Ещё несколько раз она изо всех сил нажала кнопку звонка и даже стукнула по нему кулаком… Она звонила и звонила, хотя теперь уже точно знала, что это бесполезно.

Марианна со злостью глядела на запертую дверь.

И тут вдруг она заметила свёрнутую бумажку в замочной скважине. Она вытащила её и развернула.

— «Дорогая моя Марианна!» — прочла они вполголоса.

Сердце её громко стучало.

«Не пугайся…»

«Папа повёз меня на такси в больницу…»

Как же так?.. Ведь ребёнок должен был появиться на свет только через несколько дней! А теперь мама уехала в больницу, даже не попрощавшись…

Она вздрогнула, и бумажка в её руке так затряслась, что читать дальше было уже невозможно.

Последние строчки расплылись перед глазами.

Прислонившись к двери, она лихорадочно думала, что же ей теперь делать.

В голове была путаница. И вдруг из этой путаницы вынырнула одна мысль.

«Побегу за такси! Может быть… Ну конечно, я его догоню… Я ведь быстро бегаю!»

Она бросилась вниз по лестнице.

Больница находилась на Ромбергштрассе, в конце аллеи, по которой она часто гуляла с родителями.

Она неслась со всех ног, натыкаясь на встречных, перебегая улицу где попало, не глядя ни направо, ни налево. Прохожие оборачивались ей вслед.

«Мама, мама! — думала она. — Как только я до тебя добегу, я перелезу через ограду и буду искать тебя, пока не найду…»

Дышать было трудно, в горле пересохло.

Она замедлила бег и даже прошла немного шагом, слегка пошатываясь и держась рукою за бок. Ноги были словно деревянные.

Но мысль, что она уже близка к цели, придала ей сил.

Она бежала теперь по аллее мимо больших деревьев; листья крутились и качались на ветках, подгоняемые вечерним ветром, прозрачно-зелёные в свете закатных лучей.

Деревья, деревья, деревья…

Казалось, что бежишь всё время на одном месте. Воробьи чирикали в листве. Да кончится ли когда-нибудь эта аллея?..

Деревья, деревья, деревья…

Но вот наконец вдали показались белые корпуса больницы с блестящими окнами, с колоннами у широких решётчатых ворот.

Расстояние до ворот Марианна пробежала с быстротой ветра. Теперь только высокие прутья ограды отделяли её от больничного двора. Марианна глядела на них с ненавистью. Они стояли здесь, выстроивший в ряд, словно стража, холодные, чёрные, железные.

Там, в белом доме, за одним из этих окон — её мама. И она даже не знает, что Марианна ходит тут по улице и смотрит в окна.

Перебежав на другую сторону улицы с такой быстротой, словно кто-то перетянул её туда на верёвке, она закричала изо всех сил:

— Ма-а-ма! Ма-а-ма! Ма-а-ма!

Прохожие оглядывались и останавливались.

— Мама-а-а-а! — кричала Марианна охрипшим голосом.

Но вдруг из калитки около ворот вышел привратник и сердито замахал на неё руками. Выдавив из себя последнее, уже совсем жалостное и безнадёжное «Ма-а-ма!», Марианна, опустив голову, бросилась бежать.

Были уже сумерки.

Матери возвращались со своими детьми с бульвара домой.

Повсюду стояли и шли люди — парами, группками.

«Только до меня нет никому никакого дела!» — думала Марианна.

Никогда ещё она не чувствовала себя такой заброшенной, обиженной, позабытой. В глазах у неё стояли слёзы.

«Если бы мама и папа только знали! — думала она, ото всей души жалея саму себя. — Ну и пусть! Вот хорошо бы я заблудилась! Хорошо бы я никогда-никогда не нашла дороги домой!»

Марианна шагала по булыжнику всё дальше и дальше.

«Никогда больше не вернусь!.. Вот и буду всё так идти, пока город не кончится. А когда кончится, пойду ещё дальше…»

Она прошла ещё несколько домов и вдруг заметила, что держит что-то в руке. Смятая мамина записка… Твёрдый и влажный бумажный шарик…

Марианна поставила ногу на низкий выступ стены, разгладила записку на колене и прочла ещё раз, что ей писала мама.

Неужели это та самая записка, которую она вытащила из замочной скважины? Ведь она уже один раз читала все эти слова. Но сейчас ей казалось, что слова тут совсем другие.

«Мне грустно, что я смогу обнять и поцеловать тебя только через неделю».

И как только ей пришла в голову эта дурацкая мысль, что мама её больше не любит?..

А откуда вдруг взялась эта фраза: «Подожди его, пожалуйста, на лестнице»? Ведь она стоит посредине записки…

«Почему же я не подождала папу? — изумлялась Марианна.

— Бросилась догонять такси! А может, они уже полчаса назад уехали!»

В голове у неё вдруг прояснилось. Она набрала воздуху в лёгкие и помчалась со всех ног.

Только уже не в неизвестном направлении.

Дорога домой вела через Ромбергштрассе. Пробегая мимо больничной ограды, она поглядела вверх на освещённые окна.

Не обязательно ведь мамино окно выходит на улицу. Может быть, оно выходит в сад!

Марианна уцепилась за эту мысль.

Если мамино окно выходит в сад, тогда она не слышала её крика… А вот если… Нет! Нет!

Она пробежала ещё целый квартал.

Обратный путь к дому был словно вдвое длиннее.

«Вот если бы я умела летать…» — думала Марианна.

В десятой главе дедушка Херинг и его старший внук Фриц два раза залезают под стол

— Передай мне, пожалуйста, солонку! — сказала Иоганна Зомер своему сыну Фрицу.

— Вообще-то мне не надо бы есть на ужин такую жирную колбасу, — сказал вполголоса дедушка Зомер дедушке Херингу. — Вкусная-то она вкусная, да как бы живот не разболелся.

Дедушка Херинг водрузил кусочек чесноку на хлеб с маслом и ответил:

— Гм! Ты считаешь? — И, обратившись к своей дочери, попросил: — Будь добра, Иоганна, передай солонку!

Тётя Грета выудила солёный огурец из фарфоровой миски и, разрезая его на ровные кусочки, сказала тёте Фелиците:

— Да, пока я не забыла… Эта история с клещами меня, право, очень огорчает. Извини, пожалуйста, Фелицита!

— Да чепуха! — ответила тётя Фелицита, откладывая на край тарелки корочку сала. — Какое это имеет значение! Я вовсе не так обидчива.

— Но ведь… — продолжала тётя Грета. — Но ведь как же я могла догадаться, что клещи лежат у Фрица в ящике с гвоздями?

— Я не обидчива, — продолжала тётя Фелицита. — Главное, что клещи нашлись. А не всё ли равно, Грета, у кого они лежали? — Тётя Фелицита откусила внушительный кусок бутерброда и обратилась к дедушке Херингу: — Ты передашь мне солонку, дедушка Херинг?

Тётя Грета, поглядев, как она солит сыр, сказала:

— Если бы ты только знала, дорогая моя Фелицита, что я ещё нашла!

— А что?

— Молоток и отвёртку. Только не у Фрица.

— Не у Фрица? — удивилась тётя Фелицита. — А где же тогда?

— На помойке!

— Какое счастье! — сказала тётя Фелицита и передала солонку тёте Рези, которая терпеливо держала протянутую руку.

Бруно, подскочив на стуле, сказал:

— Мама, а потом дай солонку мне!

Фрау Зомер вытерла пальцы салфеткой и обратилась к тёте Фелиците:

— Ну и дела тут сегодня творились у нас во дворе! Приезжают туристы, входят во двор, а наши дедушки расстелили по всему двору верёвку и распутывают. А Грета вывернула на землю мусор сразу из всех баков, а Бруно орёт благим матом на каштане!

Тётя Фелицита в недоумении заморгала глазами.

— Я сегодня написала семнадцать машинописных страниц и вообще не заметила, что происходит во дворе.

Она говорила не совсем внятно, потому что рот у неё был набит сыром.

— Мы так отлично натянули верёвку — прямо хоть танцуй на ней! — миролюбиво пояснил дедушка Зомер. Он наклонился к уху дедушки Херинга и сказал: — Возьми немного горчицы. Я тоже возьму.

— Бруно, гони солонку! — крикнул Эрих через весь стол. Он ловко поймал солонку и буркнул: «Ладно, ладно, сейчас!», когда Нелли его подтолкнула:

— Давай её сюда! Мне надо бутерброд посолить.

Фрау Зомер поглядела на пустой стул своего мужа и вздохнула:

— Сегодня у отца опять ни минуты покоя в «Могиканах». Хоть бы когда-нибудь передохнул…

Нелли, передав солонку дедушке Зомеру, сказала:

— А теперь мы расскажем дедушке Зомеру, какую программу мы придумали для его дня рождения.

— Только пусть дедушка Зомер сперва передаст мне солонку! — попросила тётя Грета и, покачав головой, прибавила:

— Почему у нас вообще-то только одна солонка? Для меня это загадка.

Дедушка Зомер поспешно досолил кусок хлеба и, сунув солонку тёте Грете, пальцем растёр на нём соль.

— Нелли, — сказал он, всё ещё растирая соль, — ты что-то там начала говорить обо мне…

— О твоём дне рождения, дедушка Зомер!

— Верно, завтра у меня день рождения. Семьдесят лет… Хо-хо!.. Круглая дата!

— А здорово нам повезло, что твой день рождения как раз завтра, правда? — воскликнула Нелли. — Нам в школу не идти — раз, в «Могиканах» в воскресенье ресторан выходной — два, парикмахерская закрыта — три, у тёти Греты «Ателье проката» после обеда на два часа запирается — четыре, дядя Михаил не дежурный — пять. Значит, мы можем наконец все вместе пойти…

Нелли вдруг смолкла и тут же накинулась на Эриха:

— Да что ты мне всё на ногу наступаешь?

— Я что-то вспомнил, Нелли!

— Это ещё не причина! — разъярилась Нелли.

— А вот и причина! Я вспомнил, что дедушка Херинг…

— И из-за этого надо мне на ногу наступать? Что дедушка Херинг?

— Дедушка Херинг не сможет с нами пойти… Он в воскресенье всегда занят.

— Ах да! — Нелли даже открыла рот.

Теперь все поглядели на дедушку Херинга, а дедушка Херинг поспешно сказал дедушке Зомеру:

— Ты прав! К этой колбасе требуется горчица…

Он отвинтил крышечку у тюбика с горчицей и выдавил на свою тарелку довольно высокий холмик. А когда он стал снова завинчивать крышку, тётя Фелицита сказала:

— Дорогой дедушка Херинг! На этот раз ты, я думаю, сделаешь исключение. У нас на завтра такая весёлая программа…

Мы все вместе с дедушкой Зомером отправляемся в десять часов утра в парк Румельдорф! Ну неужели ты не примешь в этом участие?

Дедушка Херинг выронил из рук крышечку от горчицы и полез под стол её искать. И в то же мгновение Фриц вскочил, с шумом отодвинув свой стул, и тоже принялся ползать по полу, что-то ища под столом. Бруно услышал, что они о чём-то взволнованно шепчутся.

— А дедушка Херинг с Фрицем секретничают! — сообщил он. — Тогда я тоже полезу под стол!

Но дедушка Херинг и Фриц уже вылезли из-под стола, очень растерянные, и заняли снова свои места. Они больше не шептались.

Вид у дедушки Херинга был очень несчастный. Он выдавил ещё целый холмик горчицы на свою тарелку и сказал:

— Не обижайтесь, дети. Но завтра воскресенье. А раз воскресенье, значит, я занят.

— И оставьте в покое дедушку Херинга, — мрачно сказал Фриц. — Отвяжитесь!

Нелли, красная как рак, крикнула со слезами в голосе:

— Не подводи нас, дедушка Херинг! Ну пожалуйста! Завтра мы все свободны, и у дедушки Зомера как раз день рождения, и все участвуют в празднике… И ни у кого даже голова не болит! И даже горло! И нога ни у кого не сломана! А ты лучший друг дедушки Зомера. Ведь это была бы для него обида! Как же ты можешь его так огорчать?..

Вид у дедушки Херинга стал ещё более несчастный. Он взял в руки тюбик с горчицей, потом опять положил его на стол, потому что на его тарелке и так уже был целый горный хребет, и, повернувшись к дедушке Зомеру, сказал дрогнувшим голосом:

— Дорогой дедушка Зомер!.. — Но тут он запнулся, откашлялся и начал снова: — Дорогой дедушка Зомер!.. Если ты хочешь, я всю неделю буду играть с тобой в шахматы. Ежедневно по две партии. Но завтра воскресенье, а на все воскресные дни у меня твёрдая программа, в которой я ничего не могу изменить, дорогой дедушка Зомер.

Дедушка Зомер скатал в один шарик все крошки вокруг своей тарелки и пробормотал:

— Да не ломай ты голову над моим днём рождения, дедушка Херинг! Мне, конечно, было бы приятно, если бы ты оказал мне честь и праздновал его вместе со мной. Но раз уж у тебя вошло в привычку уходить по воскресеньям из дому без четверти девять, мне остаётся только отнестись с уважением к этой твоей привычке.

Наступило тягостное молчание. Было так тихо, что стало вдруг слышно, как тикают в кухне часы и скрипят балки в старом доме. И тётя Грета сказала:

— Дедушка Херинг!..

А тётя Фелицита сказала чуть-чуть позвонче:

— Дед ушка Херинг!..

И тётя Рези, и фрау Зомер, и Эрих, и Бруно, и Нелли тоже сказали на разные голоса:

— Дедушка Херинг!..

Один только Фриц ничего не сказал.

Он сидел молча и солил во второй раз уже посоленный бутерброд.

Отец его и дядя Михаил тоже ничего не могли сказать, потому что их здесь не было.

Отец ещё не вернулся с работы из ресторана гостиницы «Могикане», а дядя Михаил переходил из одного железнодорожного вагона в другой, прокалывая билеты пассажиров.

Но если бы они были дома, они бы, наверное, тоже сказали: «Дедушка Херинг!..» — и поглядели бы на него просительно.

Дедушка Херинг нарисовал зубьями вилки полосочки на своей горчице, потом отложил вилку в сторону и начал плести косичку из бахромы скатерти.

Наконец он сказал:

— Поверьте, я ничего не могу поделать. Моя воскресная программа установлена раз и навсегда и не поддаётся изменению.

— На этот раз ты мог бы всё-таки сделать исключение! — сказала тётя Грета с мягкой решительностью. — Ведь мы, дедушка Херинг, никогда не спрашивали тебя, где ты проводишь свои воскресенья. Но сегодня нам хотелось бы узнать, гуляешь ли ты часами в Ботаническом саду, или наблюдаешь за рыболовами на берегу реки, или сидишь в каком-нибудь кафе и часами читаешь газету…

Дедушка Херинг молчал, продолжая плести косичку. А Нелли сказала:

— Или ты каждое воскресенье ходишь к кому-нибудь в гости, дедушка Херинг? Или ты… или у тебя есть невеста?

— Попридержи язык, Нелли, — одёрнула её мать.

Тётя Фелицита сломала зубочистку на мелкие кусочки и проговорила:

— Жалко, дедушка Херинг! Очень жалко! Как раз когда нам выпал счастливый случай посетить вместе с дедушкой Зомером парк Румельдорф, ты вдруг выходишь из игры. А ты только представь себе, как мы повеселимся, дедушка Херинг! Посмотрим кукольный театр, постреляем в тире, купим каждому воздушный шар и петушка на палочке, покатаемся все вместе на «чёртовом колесе», заглянем в «комнату ужасов».

Когда тётя Фелицита произнесла последние слова, дедушка Херинг ещё больше разволновался и вдруг снова исчез под столом. А его старший внук Фриц поспешно сказал:

— Дедушка Херинг ищет крышечку от горчицы… Я ему помогу!

И тоже скрылся под столом. А Бруно надулся, потому что мать не разрешила ему залезть под стол к дедушке Херингу и Фрицу.

Тётя Фелицита, раскрошив остаток зубочистки на ещё более мелкие кусочки, продолжала:

— А насчёт счастливого случая, вот как было дело, дедушка Херинг… Дедушка Херинг, ты меня слышишь?

— Да, — ответил дедушка Херинг из-под стола.

— Сперва у нас ведь не было денег, чтобы достойно отпраздновать день рождения, потому что Карлу с Иоганной пришлось оплатить счёт кровельщика и стекольщика. А меня попросил директор книжного магазина прийти к ним в среду, чтобы давать автографы читателям. И для этого мне пришлось купить новую блузку и летние туфли. И ещё я купила ленту для машинки и пять пачек бумаги… Ты слышишь, дедушка Херинг?

— Да, — отозвался дедушка Херинг из-под стола.

— Ну так вот, — продолжала свой рассказ тётя Фелицита, — и потому наша касса оказалась почти совсем пустой. Я уж думала, что на этот раз придётся нам отказаться от всех наших прекрасных замыслов… Но тут вдруг я получила от моли двести шиллингов…

Дедушка Херинг и Фриц вылезли из-под стола и, тщательно отряхнув брюки, сказали в один голос:

— Крышечка от горчицы, как видно, закатилась под печь!

— Вы, наверно, там под столом ничего не слушали? — спросила тётя Фелицита.

— Нет, слушали, — возразил дедушка Херинг. — Я только не понимаю, как это ты получила от моли двести шиллингов.

— Очень просто, — сказала тётя Фелицита, — я рассовывала мешочки с нафталином по карманам зимних вещей, чтобы их моль не съела. И вдруг нахожу в кармане моего зелёного зимнего пальто двести шиллингов. Здорово, правда?

— Конечно, — согласился дедушка Херинг.

В кухне снова наступила тишина.

Наконец тётя Фелицита сказала:

— Ну, дедушка Херинг, ты обдумал? Сделаешь завтра исключение?

— Никак не выходит, — глухим голосом ответил дедушка Херинг.

— К сожалению, — поддержал его Фриц.

И раньше чем кто-либо успел задать ещё какой-нибудь вопрос, дедушка Херинг с Фрицем встали и направились к двери, сказав:

— Извините, пожалуйста, мы идём спать!

Они поспешно вышли во двор, и, когда дверь за ними захлопнулась, Нелли и Эрих подскочили к окну и увидели, что дедушка Херинг и Фриц торопливо пробираются между развешенным для просушки бельём.

— Странно! — заметила фрау Зомер. — Не понимаю, почему дедушка Херинг так упорно стоит на своём. Он ведь всегда такой покладистый!

— А Фриц-то хорош! — возмутилась Нелли. — Сговорился с дедушкой Херингом против нас и против дня рождения!

— Наверно, он знает его тайну про невесту, — заявил Эрих.

— А вы что же думаете, у него невесты нет? Уж точно есть. Вот и вся его тайна!

Дедушка Зомер рассмеялся и, взяв Эриха за ухо, сказал:

— Хо-хо, Эрих! Уж не собираешься ли ты давать дедушке Херингу указания? Погляди-ка на меня, Эрих. Я… я вообще ни капельки не обижен. А кроме того, я не хочу, чтобы за спиной дедушки Херинга о нём сплетничали. Это непорядочно.

Дедушка Зомер откинулся на спинку кресла и стал разглаживать свои усы.

Эрих пристыженно втянул голову. Нелли покусывала палец. Фрау Зомер, тётя Рези и тётя Грета одновременно протянули руку за солонкой. А Бруно залез под стол и стал искать там крышечку от горчицы. У всех было грустное настроение.

Даже вода из крана и то капала печально.

Никто не говорил ни слова.

Наконец тётя Фелицита прервала тягостное молчание. Да ещё каким страшным грохотом! Раскачиваясь по своей привычке на стуле, она упала на пол вместе с ним.

Дедушка Зомер, фрау Зомер, тётя Грета, тётя Рези, Нелли, Эрих и Бруно бросились подымать её с пола, потому что тётя Фелицита, потрясённая своим падением, так и осталась лежать на спине, словно жук лапками кверху. Тётя Грета и Эрих, нагнувшись над ней, даже стукнулись лбами, а дедушка Зомер тем временем протянул Фелиците руку, и она наконец поднялась.

— Благодарю за спасение! — сказала тётя Фелицита, снова оказавшись на ногах. Она потирала спину, тихонько охая, а тётя Грета и Эрих держались за лоб.

— Ещё счастье, что всё это хорошо кончилось!.. — причитала тётя Рези.

— Вот именно, — сказала тётя Фелицита. Она уже перестала растирать спину и, ухватившись руками за край стола, начала громко хохотать.

А Эрих, забыв, что у него гудит голова, в восторге крикнул:

— Тётя Фелицита опять смеётся, как отбойный молоток!

Тут и все остальные рассмеялись. И хорошо, что рассмеялись, потому что, пока смеялись, совсем позабыли про воскресную тайну дедушки Херинга.

В одиннадцатой главе становится известно, что у фрау Кульм бывают всякие настроения и что тот, кто помешает ей принимать ножную ванну, рискует вызвать ее раздражение

«Вот сейчас добегу до папы и всё ему объясню», — думала Марианна.

Как раз в эту минуту она бежала мимо телефонной будки.

Пробежав ещё несколько шагов, она вдруг остановилась как вкопанная и, повернувшись, помчалась обратно.

В телефонной будке горел свет, и можно было хорошо разглядеть человека, который в ней стоял. Это был Марианнин отец.

Марианна рванула к себе дверь и, протиснувшись в кабину, прижалась к отцу, а он, не говоря ни слова, обнял её за плечи и прижал её мокрое лицо к своему пиджаку. Пиджак был жёсткий и колючий, но она так и стояла, тихо-тихо.

В телефоне что-то щёлкнуло, и женский голос быстро произнёс несколько слов. А когда он смолк, отец сказал:

— Большое спасибо, сестра! Я позвоню ещё раз попозже. Большое спасибо! — и повесил трубку.

— Папа, — пробормотала Марианна, — папа!

Отец вздохнул.

— Папа, ты ведь не волновался… Я была… Я была…

Отец прижал Марианну к себе ещё крепче. Ей было даже трудно дышать. И потому она спросила совсем слабым голосом:

— Ты ведь не волновался?..

— Пойдём, — сказал отец. Они вышли на улицу, Они шагали рядом в вечерних сумерках, не говоря ни слова. Только в парадном отец сказал:

— Я рад, что ты пришла. Мамина записка из замочной скважины исчезла, и ты тоже исчезла, а я ходил по квартире взад и вперёд, как тигр в клетке, и понять не мог, куда ты девалась… Представляешь?

— Да, — сказала Марианна.

— Это было для меня неразрешимой загадкой.

— Не сердись, — сказала Марианна.

Голос у неё был такой глухой, словно доносился из пещеры.

— Главное, что с тобой ничего не случилось, — сказал отец.

— На улице такое движение… Сразу начинаешь думать о несчастном случае…

Марианна долго молчала, опустив голову.

— Это было так, папа, — наконец сказала она. — Я решила вас догнать и побежала за такси. Но такси-то гораздо быстрее ехало… И вообще я его не видела…

— Так ты побежала догонять такси, которого даже не видела? — с изумлением спросил отец.

— Да.

— Ну и ну!

— Я, наверное, просто обалдела…

Отец отпер ключом дверь. Марианна прошла за ним на кухню и села на край ящика с углём, зажав руки между коленками. Она молчала, сжимая в ладонях маленький влажный бумажный шарик.

— Есть хочешь? — Отец приподнимал крышки разных кастрюлек и закрывал их снова. — Я-то ещё есть не хочу, но, может, ты поешь, Марианна?

— Я тоже не хочу… Я только устала… и всё время думаю про маму…

— А мы скоро опять позвоним… Может быть, малыш уже родился.

— Папа!.. — Марианна отвела взгляд. Она смотрела на календарь, висевший на стене. — Папа, ты, случайно, не знаешь, мамино окно выходит на улицу или в сад?

Отец сел рядом с ней на ящик с углем.

— Понятия не имею, — сказал он. — Мы с мамой расстались в коридоре… В длинном белом коридоре. Дальше меня не пустили.

— А-а, — сказала Марианна.

Отец снова поднялся и поглядел на часы.

— Может, всё-таки разогреть тебе ужин? Как же ты без ужина спать ляжешь? Маму бы это огорчило. А на завтра у нас жаркое в духовке. Мы его только разогреем.

У Марианны звенело в ушах. Завтра? Как так завтра? Забыл папа, что ли, что он должен отвести её сегодня к фрау Кульм?

— Мама говорила, что лучше бы всего нам отварить ещё макароны, — рассказывал отец, — но я ей сразу сказал, что мы можем про них забыть и у нас получится каша. Тогда мама сказала: «Ну возьмите варёный рис в кулинарии!»

Марианна перестала катать шарик в ладонях.

Сердце её громко стучало.

Неужели он правда забыл?..

Отец взял тряпку и вытер клеёнку на столе, хотя она и так блестела.

— Варёный рис из кулинарии — отличный выход, — продолжал он.

Теперь Марианна была совершенно уверена, что он забыл про фрау Кульм. Она сидела словно одеревенев и боялась произнести хоть слово.

— Марианна!..

Она вздрогнула. «Вот сейчас он об этом заговорит…» — испуганно подумала она. Но отец сказал:

— Знаешь, Марианна, мама не хотела уезжать в больницу, пока ты не вернёшься. Она была страшно огорчена, что так тебя и не дождалась.

Марианна кивнула.

Отец снова заглянул в кастрюли и, погромыхав крышками, закрыл их.

А потом сказал с неловкой улыбкой:

— Мама ведь всегда думает о себе в последнюю очередь… Марианна нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

— Папа… я так хочу пить!.. Прямо горло пересохло…

Она и сама не знала, почему сказала это только сейчас. Зато она знала другое — нехорошо хитрить с мамой. Мама ведь ясно написала: «Он проводит тебя к фрау Кульм». А Марианна всё старалась придумать какой-нибудь ход, чтобы отвлечь отца от фрау Кульм. Может, он про неё и не вспомнит — ведь он так растерян, взволнован. На этом нетрудно сыграть. А как бы чудесно было остаться с папой! Сегодня, завтра, послезавтра — всю неделю! А если он сам вспомнит про фрау Кульм, Марианна быстро переведёт разговор на другое. Уж это-то она сумеет…

Она встала и, достав из посудного шкафа кружку, налила в неё воды.

— Ты ведь уже немного остыла, не такая разгорячённая, правда? — спросил отец.

— Ага!

Она жадно выпила воду и поставила кружку на стол. Потом снова подошла к ящику с углем, села на него и вздохнула.

И вдруг подняла голову и решительно сказала:

— Папа… а как же с фрау Кульм?

Не так-то ей было легко поднять голову и задать этот вопрос. Она даже сама испугалась своей смелости.

Затаив дыхание, она не отрываясь глядела на отца. Отец ответил не сразу. Вид у него был растерянный.

— А-а-а… Фрау Кульм…

— Ну да, — сказала Марианна. — Ты говоришь: «На завтра у нас жаркое в духовке. Мы его только разогреем». «Мы»… — Ну вот, теперь она посмотрела правде в глаза. Она говорила всё уверенней: — «Мы»… Как так «мы»?

Отец глядел на неё в замешательстве.

— Мы с мамой ещё в такси обо всём договорились, — сказал он наконец. — Сегодня и завтра ты уж во всяком случае можешь побыть со мной! А к фрау Кульм успеешь и в понедельник.

Марианна вскочила с ящика.

— Сегодня и завтра! — крикнула она и, повиснув у отца на шее, задрыгала в воздухе ногами, как разыгравшийся жеребёнок. — Сегодня и завтра!..

— Тише, а то ты сейчас меня повалишь!.. Марианна!

— Сегодня и завтра! — повторяла Марианна. — Ух, какая красота!..

Она заплясала вокруг кухонного стола, напевая от радости. Но вдруг остановилась и, понурив голову, спросила:

— Значит… нам ещё сегодня придётся пойти к фрау Кульм… насчёт понедельника?

Отец прокашлялся.

— Ты, видно, просто дождаться не можешь! Только об этой фрау Кульм и думаешь!

— Наоборот, — сказала Марианна, — мне так не хотелось тебе напоминать. Но я ведь уже не маленькая…

— Серьёзное соображение, — сказал отец.

— Мне ведь почти двенадцать…

— Почти двенадцать?

— Ну да, — сказала Марианна, — придётся уж проглотить эту пилюлю.

Отец хотел было что-то сказать, но промолчал. Он глядел на Марианну, как-то странно улыбаясь.

Марианна откинула волосы со лба.

— Ну да, ты не принимаешь меня всерьёз!

— Наоборот, — сказал отец. — Марианна…

— Да, папа?..

— Я уже был у фрау Кульм.

— Ты уже… — От удивления она даже не сразу закрыла рот.

— Ты представь себе, Марианна… Прихожу я домой, записка из замка исчезла, и ты тоже исчезла…

— И ты ходишь взад-вперёд по комнате, как тигр в клетке.

— Вот-вот. И вдруг мне приходит в голову, что ты взяла да и побежала прямо к фрау Кульм. Ну и я туда отправляюсь. Прихожу, звоню раз, звоню другой, а после третьего звонка за дверью раздаётся: «Да-а-а! Кто та-а-ам?» Я отвечаю: «Шпиндель». Фрау Кульм приоткрывает дверь, смотрит на меня через щёлку и говорит: «Ах, это вы?» А я ей через щёлку отвечаю: «Добрый вечер, фрау Кульм!» И объясняю, что маме пришлось неожиданно уехать в роддом и что я тебя ищу. Спрашиваю: устраивает ли её, если ты переселишься к ней в понедельник…

— А она?..

— Представляешь, она говорит: «Простите, в понедельник? Ах да, понедельник! Так я же в понедельник уезжаю к моей сестре за город! Ведь ваша жена была у меня сегодня. Кто же мог предположить, что всё это произойдёт так быстро. Теперь мне пришлось бы посылать телеграмму сестре, а сестру всегда так волнуют телеграммы. Да и вообще все мои планы рухнули бы, как карточный домик. Поэтому попрошу вас прислать ко мне Марианну в среду. И вообще я сейчас как раз принимаю ножную ванну и стою босиком в коридоре с мокрыми ногами!»

— «Извините, пожалуйста, фрау Кульм! — говорю я. — Извините за беспокойство!» Но фрау Кульм не говорит мне: «Ничего, ничего!» или там «Пожалуйста!», а высоко поднимает брови и чихает через щёлочку в двери. А потом прикрывает дверь ещё плотнее, так что мне уже виден один только кончик её носа, и говорит: «Значит, договорились. Марианна приходит в среду!» Но тут я, вежливо поклонившись…

— Ну?.. — спросила Марианна затаив дыхание.

— …говорю: «Нет, спасибо».

— «Нет, спасибо»?

— Да.

— А фрау Кульм?

— Фрау Кульм чихает и говорит: «Так вы, значит, отказываетесь от моей помощи? Вы не пошлёте ко мне Марианну в среду?» И тут я ответил: «Да, с вашего разрешения, не пошлю. Спокойной ночи, фрау Кульм!» И спустился с лестницы. Вот и всё.

— Вот и всё! — сказала Марианна. Больше она ничего не могла выговорить.

А отец стоял перед ней с виноватым видом, словно мальчишка, нечаянно попавший камнем в окно.

— Фрау Кульм, наверно, никогда больше не отдаст маме бельё в починку, — проговорил он наконец. — Но мама всё равно скажет, что я был прав, когда я ей завтра утром всё расскажу. И я очень рад за тебя, Марианна, что тебе не придётся переселяться к фрау Кульм.

— Я тоже очень рада, — сказала Марианна, покраснев.

Отец снял с гвоздя зажигалку, задумчиво покрутил колёсико и выпустил в воздух сноп искр.

— Может быть, ты теперь уже голодна? — спросил он.

— Как волк!

— Ну вот видишь! Пора нам и в самом деле поужинать!

Глава двенадцатая, самая подходящая для описания двенадцати часов ночи

Двенадцать часов ночи!

На всех городских башнях часы бьют двенадцать раз. Все колокола на колокольнях издают двенадцать ударов. Во всех квартирах часы с маятником возвещают, что наступил таинственный час привидений.

Но нигде во всём городе не появилось ни одного привидения, ни один дух не вышел из каменной ниши, и даже вблизи кладбища не засветились во тьме ничьи глаза.

Нигде не было ничего необычного, всё было как всегда.

Правда, по Вокзальной улице двигалась какая-то одинокая фигура. Это был дядя Михаил, железнодорожный контролёр. Он тихонько насвистывал. Как всегда, когда возвращался после дежурства домой. Вдруг дядя Михаил испугался… Из-под грузовика, стоящего возле тротуара, выскочили две кошки, и он чуть об них не споткнулся. Но тут же он рассмеялся, потому что из окна второго этажа послышался женский голос:

— Большое спасибо, что вы прогнали кошек! Целый час орут тут под грузовиком: «Мяу, мяу, мяу!» Всякое терпение лопнет!

А в то время как дядя Михаил шагал по тёмной улице мимо тёмных домов, Карл Зомер поспешно перебегал от столика к столику в ресторане гостиницы «Могикане». Из одного конца зала кричали: «Официант!», из другого — «Официант!», из отдельного кабинета и с террасы — «Офици-а-а-ант!» А человек, одиноко сидевший за столиком под чучелом ястреба, упорно выкрикивал: «Официант, а официант!» Но когда официант Карл Зомер подошёл к нему и сказал: «Пожалуйста, что вам угодно?», он только поинтересовался:

— Это что же за птица такая? Сокол или коршун?

— Это ястреб, — любезно ответил Карл Зомер. И тут же снова забегал по залу от столика к столику, разнося заказанные блюда, убирая пустые тарелки и стаканы, предъявляя счёт посетителям, кричавшим: «Получите с меня!» И когда он пробегал с подносом, уставленным тарелками, мимо человека, сидевшего под ястребом, тот делился с ним своей радостью:

— Уж теперь-то я знаю, как выглядит коршун!

А Карл Зомер терпеливо отвечал ему:

— Это не коршун. Это ястреб.

Он был так вежлив и приветлив, что ни один посетитель в зале даже не замечал, как он устал.

И жена его тоже очень устала, но она всё ещё сидела возле своей швейной машинки. До четверга она должна была сшить ещё дюжину кукольных платьев, а днём у неё редко когда выдавалось полчаса, чтобы заняться шитьём.

Настольная лампа отбрасывала свет на её руки, на огрубевшие от стирки, разъеденные содой пальцы, возившиеся с тоненькими, как паутинка, кружевами и серебряными пуговичками на нарядных кукольных платьях. Комната была погружена в темноту и тишину. Слышен был даже лёгкий шорох, с которым нитки проходили сквозь шёлк.

За стеной спала Нелли, свернувшись как ёжик. Она дышала глубоко и спокойно. На уголке её подушки сидела огромная ночная бабочка, залетевшая со двора.

Наверху, в одной половине мансарды, спали её братья — Эрих и Фриц. Одеяло у Эриха было натянуто до самого лба, а голые пятки упирались в стену. Фриц лежал вытянувшись на кровати во весь рост, и ноги его торчали между железными прутьями спинки.

Во второй половине мансарды, в комнате с сиреневыми обоями, спала тётя Фелицита. Она нарочно легла на живот, чтобы бигуди не давили ей на затылок, и заснула, уткнувшись носом в подушку. А потому храпела и сопела, как небольшой бегемот.

Окно тёти Греты было ярко освещено. Что делала в этот поздний час тётя Грета в своей комнатушке, дверь из которой вела в «Ателье проката», отгороженное фанерной перегородкой от мастерской прадедушки-скульптора? Она сидела в кровати и крепко спала. Под спину её было подложено множество вышитых пёстрых подушечек. Книга, которую она читала, выскользнув у неё из рук, валялась на коврике перед кроватью. Она стояла тут, словно палатка, рядом с ярко-красными домашними туфлями тёти Греты, и страницы её были загнуты в разные стороны.

Оба дедушки тоже давно уже спали.

Кончики усов дедушки Зомера вздрагивали всякий раз, когда он всхрапывал. Сам же он лежал неподвижно, сложив руки на животе.

Дедушка Херинг, наоборот, ворочался во сне с боку на бок, боролся со своей простынёй и колотил пятками по матрацу. Ему, очевидно, было жарко или же снился страшный сон.

А тётя Рези видела чудесный сон. Ей снилось, что кладовка рядом с кухней переоборудована в ванную комнату, выложенную жёлтым кафелем. Жёлтая кафельная ванная с душем была заветной мечтой тёти Рези, и сейчас, во сне, эта мечта наконец сбылась. Тётя Рези хотела как раз отвернуть горячий кран, как вдруг услышала тоненькое повизгивание. С удивлением подняв взгляд на окошко, она увидела там нахохлившуюся птичку и хотела уже к ней подойти, как вдруг визг стал очень громким. Тётя Рези проснулась и села. Сон исчез, но жалобный визг из жёлтой кафельной ванной всё ещё стоял у неё в ушах.

— Что случилось? — сонно пробормотала тётя Рези. И тут из угла комнаты послышался голос Бруно:

— Мама… у меня… кровь из носа!..

Тётя Рези, тут же забыв про свой сон, включила свет и бросилась босиком к постели Бруно. Увидев, что у него из носа хлещет кровь, она вытащила из шкафа пачку ваты и засунула ему в ноздри толстые ватные тампоны. И тотчас побежала вниз по лестнице в кухню за тазом и кастрюлей с водой.

Вымыв сыну руки и лицо, она осторожно перенесла его в свою кровать и положила ему под голову влажную тряпку, а на лоб мокрое полотенце.

Бруно теперь молчал словно немой. Только время от времени показывал пальцем на свой нос, если кровь просачивалась сквозь тампон и щекотала ему губу. Тогда тётя Рези брала большой кусок ваты и осторожно вытирала кровь. Она вытирала так раз десять, а может, и больше, пока кровотечение не стало слабее. Тогда она поднялась с края кровати и достала из шкафа чистое постельное бельё. Переменив наволочку и пододеяльник на постели Бруно, она отнесла его обратно в его кровать и сидела рядом, держа его за руку, пока он не уснул.

Тётя Рези завесила лампочку газетой и залезла под одеяло, но заснуть уже не могла. Она очень боялась, что у Бруно снова пойдёт кровь носом и что с ним опять повторится то, что было два года назад.

Тогда пришлось вызвать «скорую помощь» и отвезти Бруно в больницу. Тётя Рези прислушивалась к дыханию Бруно и думала: «Не буду спать всю ночь, лишь бы не прозевать!»

На улице было темно, звёзды сияли над городом, но ещё многие люди не могли в это время уснуть.

Например, фрау Шпиндель, мать Марианны. Она лежала в большой палате, слабо освещённой голубоватым светом лампы. И улыбалась.

Вечером, ровно в девять часов, у неё родился мальчик. А примерно в половине десятого медицинская сестра, подойдя к её постели, сказала шёпотом:

— Фрау Шпиндель, только что звонил ваш муж. Он, конечно, хотел тут же прибежать, но я велела ему прийти утром. Завтра он сможет на несколько минут войти к вам в палату. — Сестра усмехнулась и покачала головой: — Ох уж эти отцы! Ваш муж тут же спросил, какого роста ребёнок и сколько он весит. И когда я сказала: «Рост — пятьдесят сантиметров, вес — три с половиной килограмма», очень обрадовался. Он просил меня передать вам, что Марианна уже спит крепким сном, а дома полный порядок.

Марианнин отец не попросил, конечно, передать Марианниной маме, как трудно ему было уложить Марианну спать.

Когда же это наконец ему удалось и он остался один, он взялся за посуду. Потому что Марианна забыла не только почистить зубы, но и помыть посуду. Но он на неё за это не рассердился и вообще не придал этому никакого значения. Ведь сегодня был особенный день.

Налив в эмалированный таз горячей воды, он высыпал туда полпакета мыльного порошка. Не удивительно, что из-за пены и мыльных пузырей ему уже не видно было ни тарелок, ни чашек, ни блюдец, и он мыл их на ощупь. Не удивительно и то, что когда он стал вытирать посуду, одна тарелка упала и разбилась. Руки у него были до того скользкие, что тарелка из них просто сама выскользнула.

Убедившись, что Марианна не проснулась от грохота, он выбросил осколки в помойное ведро и помчался к телефонной будке. Назад, от телефонной будки до парадного, он тоже бежал бегом, хотя спешить ему теперь, собственно, было некуда. Всё прошло благополучно, всё уже было позади. Его жена и новорождённый чувствовали себя хорошо. Поднявшись по лестнице и войдя в квартиру, он решил, что может пойти лечь спать.

Когда все часы на городских башнях пробили двенадцать раз, он уже спал как сурок. Он не слышал ни боя часов, ни ударов колокола, не слышал даже, как Марианна громко и ясно сказала во сне: «Двенадцать чайных ложек…»

Но даже если бы он это слышал, для него всё равно бы осталось загадкой, почему Марианне снятся чайные ложки.

Только Нелли Зомер, Марианна да мы могли бы открыть ему эту тайну.

А теперь давайте расстанемся с часом привидений без привидений и переведём стрелку на восемь часов вперёд. Так мы приблизимся к…

…тринадцатой главе, которая покажет нам всё в утреннем свете воскресного дня и закончится весьма неожиданно

Тётя Фелицита боролась перед зеркалом со своими кудрями.

— Завтракать! — крикнула Нелли со двора. — Ты скоро сойдёшь вниз, тётя Фелицита?

Тётя Фелицита высунулась из окна.

— Ух, проклятые бигуди!.. — крикнула она в ответ. — Просто не знаю, что делать!

— Ты идёшь?

— Не могу же я предстать перед вами в виде огородного пугала! — опять крикнула тётя Фелицита и снова бросилась к зеркалу.

Нелли, бегая по двору, кричала во все окна:

— Завтракать! Завтракать! Завтракать!

Потом она исчезла в дверях кухни.

Большой стол был празднично накрыт. Фрау Зомер достала сегодня самые нарядные чашки, а посреди стола были выставлены подарки дедушке Зомеру: банка компота из крыжовника, набор разноцветной шерстяной штопки, ярко-красная шариковая ручка, стопочка билетиков на трамвай, галстук в горошек, лупа, одёжная щётка с белоснежной щетиной, сборник баллад, папка для газет и три японские почтовые марки. Но почтовые марки были почти не видны, зато на самом видном месте красовался кусок картона с наклеенной цифрой «70», вырезанной из золотой бумаги.

Дедушка Зомер стоял у дверей и обнимал всех входивших в кухню. Он радостно говорил каждому:

— Большое спасибо за пожелание счастья!

Иногда он говорил это даже раньше, чем поздравляющий успевал раскрыть рот.

В кухне уже присутствовали: Карл Зомер с супругой, тётя Грета, надевшая сегодня вместо заляпанного зелёной краской комбинезона бледно-жёлтое летнее платье, Фриц, Нелли и Эрих. В эту минуту в кухню как раз входил дядя Михаил. Он был гладко выбрит и благоухал, словно букет роз. И он так сердечно пожал руку дедушке Зомеру, что тот даже согнул коленки и, воскликнув: «Ой, ой-ой!», стал дуть себе на пальцы.

Затем дедушка Зомер, сияя от счастья, спросил:

— А где же Рези и Бруно?

Но в это мгновение в дверях появился дедушка Херинг и бросился в объятия дедушки Зомера, а потому дядя Михаил так и не успел ответить на заданный вопрос.

Вслед за дедушкой Херингом в кухню вошла тётя Фелицита. Она выглядела прелестно: кудрявая, с бусами из голубых стеклянных шариков, обмотанными в четыре ряда вокруг шеи. Только на ноги её лучше было не смотреть, потому что на одной ноге у неё был светлый капроновый чулок, а на другой — тёмный. Но когда фрау Зомер робко обратила на это её внимание, тетя Фелицита сказала с обворожительной улыбкой:

— Один — светлый, другой — тёмный? Забавно, правда?

— Так ты, значит, и сама это знаешь? — спросила фрау Зомер.

— Ну конечно, — ответила тётя Фелицита. — А что же мне было делать? Все остальные чулки или с дырками, или со спущенными петлями… Это был ещё лучший вариант!

— Если хочешь, я дам тебе пару чулок, — предложила фрау Зомер. Она поставила на стол блюдо с вишнёвым пирогом и, оглядев всех присутствующих, сказала:

— Двоих не хватает!

Дядя Михаил, засунув палец за крахмальный воротничок, подёргал его, словно хотел растянуть, — Рези сейчас спустится, — сказал он. — Она ищет для Бруно чистую ночную рубашку. Но я могу подняться к ней и сказать, что вы все её ждёте.

— Чистую ночную рубашку?.. — переспросил Эрих.

Дядя Михаил уже бежал через двор, петляя между развешанным для просушки бельём. Аромат роз всё ещё стоял в кухне.

— Как так… чистую ночную рубашку? — спросила Нелли. А тётя Фелицита, удивлённо покачав кудрявой головой, сделала смелое предположение:

— Дядя Михаил нас разыгрывает! Утром говорит о чистых ночных рубашках!

— Ах ты Господи! Да что же там случилось? — воскликнула фрау Зомер и бросилась догонять дядю Михаила.

Дедушка Зомер, хлопнув дедушку Херинга по плечу, предложил:

— Может, мы, старики, пока сядем за стол?

Нелли, Фриц, Эрих и их отец, стоя в дверях кухни, озабоченно глядели через двор в окно второго этажа — в комнату тёти Рези, дяди Михаила и Бруно.

Дверь, которая вела к ним на лестницу, была не видна из-за развешанного белья, но и за окном ничего особенного не происходило. И Карл Зомер вместе со своими детьми вскоре вернулся на кухню.

— А кофе сегодня особенно вкусно пахнет, — сказал он. Во дворе послышались голоса, и в кухню тут же вошли дядя Михаил, тётя Рези и фрау Зомер. Тётя Рези поцеловала дедушку Зомера в лоб и пробормотала поздравление, а дедушка Зомер, поцеловав её в щёку, сказал:

— А наша Рези-то! Ещё в халате! И такая бледная… У тебя что-нибудь случилось?

— Да нет, — ответила тётя Рези. — Ничего не случилось…

— Она отвернулась и, глотая слёзы, шмыгнула носом. — Просто неважно спала…

— Эх вы, молодёжь… — сказал дедушка Зомер. — А я вот всегда хорошо сплю. А ты, дедушка Херинг?

— Не могу пожаловаться, — отвечал дедушка Херинг. Тётя Рези взяла из рук фрау Зомер поднос с куском пирога и чашкой кофе и молча вынесла его из кухни.

— Рези отнесёт Бруно завтрак, — объяснил дядя Михаил и поглядел на свою сестру Иоганну Зомер, умоляя о помощи.

И фрау Зомер провозгласила как-то уж чересчур громко и весело:

— Ну, дети, скорее к столу! А то кофе остынет!

Раздался дружный топот, похожий на раскат грома, и вот уже все сидели вокруг стола. Стало так тихо, что можно было расслышать, как булькает кофе, выливаясь из носика кофейника. Все, словно сговорившись, следили за кофейником, передвигавшимся от чашки к чашке, пока фрау Зомер в шутку не пригрозила:

— Вот погодите, сейчас пролью на скатерть, будете знать!

— Что, собственно говоря, у нас сегодня происходит? — спросил дедушка Зомер, указывая на пустые стулья тёти Рези и Бруно. — Почему Рези убежала с подносом?

— Она сейчас вернётся, — сказал дядя Михаил.

— А Бруно?

— Бруно останется в постели.

— Останется в постели?..

— Да… У него сегодня ночью и в пять часов утра шла кровь носом, и мы с Рези боимся, как бы это не случилось опять.

— Так вот оно что, — огорчённо сказал дедушка Зомер.

— Ой!.. — сказала Нелли, сморщив нос.

— А когда ему можно будет встать? — спросил Эрих. — Через час ведь он наверняка уже мог бы…

— К сожалению, нет, — скачал дядя Михаил, дёргая свой крахмальный воротничок. — Самое лучшее ему сегодня вообще не вставать. Весь день.

— Весь день?.. Но ведь… в десять часов… в десять часов мы идём с дедушкой Зомером в парк Румельдорф… — с трудом выговорила Нелли.

Дядя Михаил кивнул.

— Разумеется. Я только хотел сказать, что Бруно лучше остаться дома. И тётя Рези с ним останется. Ну и я уж останусь дома, раз они остаются.

Он сказал это шутливым тоном. Но никто не рассмеялся.

Тётя Рези вошла, села к столу и сказала:

— Привет вам от Бруно! Он желает вам хорошо повеселиться.

— Спасибо, — ответил Эрих, — но боюсь, это не получится.

— Я тоже боюсь, — сказала тётя Фелицита.

— А разве это так опасно для Бруно — пойти вместе с нами? — спросила Нелли. — А давайте возьмём с собой огромную пачку ваты!

— Да что ты, Нелли… — вздохнула тётя Рези. Больше ей и говорить ничего не пришлось. Все и так всё поняли. Нелли подпёрла щёку рукой и молчала.

Эрих ёрзал на стуле.

— Я хочу вам что-то сказать… Я… я сегодня в Румельдорф не иду.

Нелли так испугалась, что, выдернув руку из-под щеки, чуть не стукнулась подбородком об стол.

— Что-о? Ты тоже не идёшь?..

— А что же — без тёти Рези, без дяди Михаила и без Бруно?

— Он бросил взгляд через стол на дедушку Херинга. — С дедушки Херинга всё началось… и… и теперь вообще ничего уже не получится из нашей экскурсии… Теперь всё развалилось!

— Вообще-то он прав, — поддержала Эриха тётя Грета. — Я тоже хочу вам кое-что сообщить. Я остаюсь дома и вешаю это платье в шкаф. Буду играть с Бруно в «Братец, не сердись!»

— И я хочу вам кое-что сообщить, — сказала тётя Фелицита. — Но что именно, этого уж никто не угадает!

— А я угадаю! — сказал дедушка Зомер. — Ты тоже не идёшь в Румельдорф! Правильно?

— От тебя, я вижу, ничего не утаишь! — воскликнула тётя Фелицита. — Ты прямо читаешь мои мысли!

— Главное — сноровка, — скромно ответил дедушка Зомер.

— Я ещё тогда тебя насквозь видел, когда ты была маленькой растрёпой. — Он погрозил дочери пальцем. — А теперь слушайте. У меня сенсационное сообщение. Не упадите со стула!

— Ты, наверно, остаёшься дома? — сказал дядя Михаил.

— Хо-хо! А этот Михаил парень с головой! — Дедушка Зомер постучал ложечкой по своей чашке с кофе. — Итак, мы решили перенести мой день рождения на другой день. В году, как известно, триста шестьдесят пять дней. Правда, из них не так уж много дней, когда мы собираемся все вместе. Но в один прекрасный день такой день наступит.

Дедушка Зомер выпрямился на своём стуле.

А тётя Фелицита начала вдруг опять смеяться, как отбойный молоток.

Дедушка Зомер, поглядев на неё, спросил:

— Ты смеёшься потому, что я сказал «в один прекрасный день такой день наступит»? Тебе, видно, не понравилась эта фраза? Но ведь я не писатель!

— Я совсем не над тобой смеюсь и не над твоей фразой, — сказала тётя Фелицита. И засмеялась ещё громче. Она так хохотала, что все четыре ряда её голубых стеклянных бус звенели.

— Я смеюсь потому, что я что-то придумала! — И она обратилась к тёте Рези: — Ты поставишь после обеда кровать Бруно к окну? Тогда Бруно сможет глядеть на всё из постели.

— Как вы все хорошо отнеслись к моему Бруно, — сказала растроганная тётя Рези. — А я-то всегда думала… я ведь правда всегда думала… что вы его не выносите….

— Да ты что, тётя Рези! — поразился Эрих. — Почему это?

Тётя Рези, растерянно поглядев на свои руки, смущённо сказала:

— Да ведь… только вы не сердитесь, что я так говорю… Я ведь часами там стою, в парикмахерской, в дамском салоне, накручиваю дамам локончики, крашу ресницы, ну и всё такое, а сама всё вспоминаю про Бруно. Ах, я ведь знаю, что он не всегда так уж мил и послушен… и какой он вспыльчивый… И я так беспокоюсь, что он тут что-нибудь натворил, и иной раз меня так и подмывает бросить работу и бежать домой. А вдруг, думаю, там случилось что-нибудь, вдруг он сейчас с кем-нибудь поругался или подрался… или опять сидит на каштане и боится слезть… или связал две верёвки и хочет спуститься в колодец. Чего только за день не передумаешь! И потом, я ещё думаю… Эрих и Нелли могут когда-нибудь здорово разозлиться и отколотить Бруно или запереть его у Наполеона и Вашингтона…

— Ну, тётя Рези, ты уж совсем! — возмутилась Нелли. — Двое против одного… так мы не делаем! Ха… двое против одного!

— Может быть, я не так выразилась, — сказала тётя Рези.

— Я только хотела сказать, что… что…

— Ты хотела сказать, — помог ей Эрих, — что он не всегда у нас ходит в любимчиках.

— Ну да, примерно…

— Это потому, что он из-за каждого пустяка бежит к тебе жаловаться, тётя Рези!

— Да, иногда он на вас жалуется, — тихо сказала тётя Рези.

— Ну, и что он тебе рассказывал? — спросила Нелли. — Что я ему сахарную пудру на голову высыпала?

— Да, — сказала тётя Рези.

— Он сам был виноват, — сказала Нелли. — Вот представь себе… Я как раз кормлю Муравьёв сахарной пудрой, потому что они её очень любят… Они выползают из трещины возле водосточной трубы, и я наблюдаю, как они радуются, заметив рассыпанный сахар. А тут подходит Бруно и говорит, как какой-то тиран: «Да брось ты этих дурацких Муравьёв, пошли играть со мной в индейцев!» А я ему говорю: «Не мешай, пожалуйста, я изучаю жизнь Муравьёв». А он говорит: «Если ты сейчас же не пойдёшь играть в индейцев, я раздавлю в наказание трёх Муравьёв!» Ну и ты ведь сама понимаешь, тётя Рези, что мне пришлось высыпать ему на голову сахарную пудру! Чтобы он убежал!

— А я один раз положил Бруно дохлого жука на одеяло, — признался Эрих. — Но это ещё совсем не доказывает, что я его терпеть не могу. Просто это была шутка!

— Ведь он наш двоюродный брат… И вообще он наш! Хотя он часто жульничает, а как проиграет, сразу давай реветь, — сказала Нелли. — Но ведь у каждого человека есть свои недостатки!

Все сидевшие за столом рассмеялись над этим изречением, даже сама Нелли рассмеялась.

Тётя Фелицита уже опять раскачивалась на стуле, но на этот раз она не упала. Вовремя остановившись, она сказала тёте Рези:

— Значит, ты поставишь кровать Бруно поближе к окну — так, чтобы он мог смотреть во двор, как на сцену?..

— Ну конечно, Фелицита, — кивнула тётя Рези. — А потом что будет?

— Сперва я спрошу дедушку Зомера, нравится ли ему моя затея. Ведь вы ничего не имеете против, если я шепну ему что-то на ухо?

Тётя Фелицита долго что-то шептала, хихикая, на ухо дедушке Зомеру, а дедушка Зомер только удивлённо поднимал брови и всё повторял:

— А, понятно, понятно!.. Только не шипи мне так в ухо, а то очень щекотно.

Наконец они похлопали друг друга по плечу и, погрозив друг другу пальцем со словами: «Тс-сс-с! Только молчи!», таинственно друг другу подмигнули. И дедушка Зомер объявил:

— У моей дочери Фелициты бывают лёгкие завихрения. Что за дикие идеи иной раз приходят ей в голову! Просто волосы дыбом встают! Но что до меня, я не против. Я принимаю игру. Эта игра в самый раз для семидесятилетних!

И тут его со всех сторон начали забрасывать вопросами. Все, кроме дедушки Херинга, который задумчиво помешивал кофе ложечкой.

— Э, нет, я вам ничего не скажу! — крикнул дедушка Зомер и, обратившись к Нелли, попросил: — Пойди-ка во двор и пощупай, высохло ли бельё на верёвке, да заодно погляди, какого цвета сегодня небо, точно ли небесно-голубого?

— Что-что? — переспросила Нелли, склонив голову набок, хотя прекрасно расслышала каждое слово. Потом она каким-то деревянным шагом поплелась во двор, а через минуту вернулась назад и сообщила: — Бельё почти что высохло, а небо небесно-голубое.

— Отлично, — сказал дедушка Зомер.

— Отлично, — сказала и тётя Фелицита.

Дедушка Зомер подкрутил кончики усов, и они стали торчать у него, словно рога.

— Ну ладно, дети. Погода так и останется прекрасной, а бельё мы после обеда сможем снять с верёвки. Вот и всё, что я хотел узнать.

И дедушка Зомер снова откинулся на спинку стула с весьма независимым видом — будто он тут в гостях. Только разок-другой чуть-чуть улыбнулся да ещё всего один раз вдруг прыснул со смеху, но потом сразу встал и пробормотал:

— Простите… весьма сожалею… но я вынужден удалиться. Часы показывали без трёх минут девять.

— Всего хорошего, — сказал немного погромче дедушка Херинг. — Всего хорошего, дети.

— Дедушка Херинг, подожди, я тебя провожу до ворот!

— И я!

— И я!

В одно мгновение все стулья опустели. Тяжёлые мужские шаги, торопливые женские шаги, поспешные детские шаги простучали по каменным плитам мощёного двора. Потом заскрипели петли ворот, и дедушка Херинг сказал:

— Спасибо вам, дети.

Он зашагал по улице Небоскрёбов. Его белые волосы светились от утреннего солнца.

Все глядели ему вслед.

Эрих больше не говорил: «У дедушки Херинга уж точно есть невеста». Он смущённо сказал Нелли:

— Я сегодня в первый раз заметил, что дедушка Херинг старый…

— Замолчи! — сказала Нелли. — И без тебя тошно!..

— Очень старый, — всё-таки договорил Эрих. — И так похудел… Раньше он лучше выглядел…

— Замолчи, замолчи, замолчи!

Все вернулись на кухню и снова сели за стол, а дедушка Зомер, сняв под столом ботинки, облегчённо вздохнул и, с удовлетворением оглядев по очереди всех членов своей семьи, поднял глаза к потолку и сказал:

— Жизнь имеет множество прекрасных сторон, дети. Множество прекрасных сторон! Нужно только раскрыть глаза и их увидеть!

В четырнадцатой главе Марианна просыпается и видит, что комната погружена в синий туман

— Папа! Папа!

Ответа нет.

Марианна выпуталась из одеяла и спустила ноги с кровати.

— Папа!.. Дым! Что-то горит! Папа!..

Она бросилась на кухню. Здесь синий туман был ещё гуще. Марианна подскочила к плите и заглянула в кастрюлю, из которой валил дым. Потом понеслась к окну, чтобы его распахнуть, но окно и так оказалось открытым. И тут Марианне пришла в голову блестящая идея — выключить газ!

— Это было какао! — объяснила она самой себе. — Наш завтрак.

Установив этот факт, она так закашлялась, что слёзы потекли у неё из глаз и даже из носа.

Схватив первое попавшееся кухонное полотенце, она вытерла им лицо и стала крутить его в воздухе, словно вентилятор.

— Что ты тут делаешь, Марианна?.. — Отец вошёл в кухню с воскресным номером газеты под мышкой. — Что случилось?..

— Доброе утро, папа, — сказала Марианна трагическим голосом. — Какао подгорело.

— Это исключено. — Отец закашлялся. — Я только за газетой в киоск спустился, буквально на минутку. Правда, кое-кто из соседей останавливал меня на лестнице и спрашивал про маму. А на углу я встретил маляра Шефеля… А в парадном…

Отец взял полотенце из рук Марианны и похлопал им, разгоняя дым. А Марианна тёрла глаза и огорчённо бубнила:

— Вот видишь, папа… Вот так начало!..

Отец перестал хлопать полотенцем. Казалось, он вообще позабыл и про подгоревшее какао, и про густой горький дым.

— Чудно! — сказал он с блаженной улыбкой. — Чудные всё-таки люди… То пробегают мимо, едва кивнув… а то вдруг очнутся от своего равнодушия…

Марианна снова закашлялась.

— Как это?..

— Все так искренне радовались вместе со мной, — сказал отец, — и все спрашивали, сколько он весит, и какого он роста, и здоров ли, а маляр Шефель даже спросил, есть ли у него волосики.

Марианна, продолжая кашлять, спросила:

— У кого?

Отец, покачиваясь на каблуках, радостно сообщил:

— Рост — пятьдесят сантиметров, вес — три с половиной кило! А вот насчёт волосиков я и сам не знаю… Но, наверно, уже есть хоть сколько-нибудь!..

Марианна, показав на кастрюльку, сказала:

— Папа… если бы ты меня разбудил, какао не подгорело бы…

— Вот-вот, в том-то и ошибка! — согласился отец. — Но я ведь хотел тебя удивить, принести какао прямо в постель!

— А-а-а… — сказала Марианна. И вытерла нос.

— Да, намерения у меня были самые лучшие.

Марианна глядела на него и думала: «Так вот какие у него были намерения! Сейчас брошусь ему на шею!»

Почему она этого так и не сделала, она и сама не знала. Выбежав из кухни, она собрала свои вещи, разбросанные по всей комнате, и, сев на край кровати, начала одеваться.

— Чай — это тоже неплохо! — крикнул из кухни отец. — Или, может, ты хочешь кофе с цикорием?

«Да ответь же ему как человек, — уговаривала сама себя Марианна. — Перестань разыгрывать несчастную жертву!» Она повернулась лицом к двери и крикнула:

— Да ну, папа!.. Кофе с цикорием я терпеть не могу!

— Ну, значит, чай, — весело ответил из кухни отец. Марианна надела носок шиворот-навыворот и теперь опять стянула его с ноги.

«Да ещё дырка на пальце! — думала она. — И вообще они грязные…»

Она вытащила из шкафчика чистые носки, а эти бросила на пол.

— Что ты хочешь к чаю? — спросил отец через щёлку в двери. — Бутерброд? Сдобную булку? Мама напомнила мне сегодня про паштет. Просила, чтобы мы не оставляли его на завтра.

Марианна застыла на месте. «Мама… сегодня?..»

Она выбежала из комнаты и ворвалась в кухню:

— Когда мама сказала про паштет?

— Как — когда? Сегодня!

— Значит, ты уже был… ты уже был сегодня у мамы?

— Рано утром!

Отец высыпал на тарелку чай из коробочки и поставил тарелку рядом с плитой.

— Тебя это удивляет? — спросил он. — Ты этого не понимаешь?

— Нет, нет… Понимаю!.. — сказала Марианна.

— А почему у тебя последнее время всегда какое-то кислое выражение лица?

— Кислое?..

Отец насыпал в чайник столовую ложку чая.

— Ну да. Почему, собственно? — спросил он.

— По-моему, хватит чаю… — сказала Марианна. Губы её дрожали.

— У тебя какое-нибудь горе? Что-нибудь случилось?

— Не знаю, папа…

Она прислонилась к дверному косяку и, в упор глядя на отца, быстро проговорила:

— Иногда мне так грустно… Иногда я думаю, что вы меня уже не любите так, как раньше. Особенно мама… Она теперь всё только для малыша вяжет. И вообще… Я не знаю, как это сказать… Всё стало как-то по-другому… — И, помолчав, она добавила: — Ну вязать-то, конечно, для него надо. Я не про то говорю. Маленького ребёнка ведь надо во что-нибудь одеть… а у меня и так довольно свитеров в шкафу…

— Марианна… — тихонько сказал отец. — Ах, Марианна, Марианна!..

Наконец-то она это выговорила. А ведь ещё несколько минут назад она думала, что и рта раскрыть не сможет. Она подскочила к отцу и обхватила его руками за шею.

А отец, собравшийся было намазать хлеб паштетом, осторожно отложил в сторону нож и погладил её по голове.

— Хорошо, что ты всё мне рассказала. Только тебе бы надо было сделать это раньше. Гораздо раньше. Тогда бы всё давно разъяснилось. Ведь это настоящее недоразумение, что ты решила, будто бы мы теперь тебя уже не так любим. Сегодня, как только я пришёл, мама раньше всего спросила о тебе. Как ты… Что ты сказала… Долго ли ждала перед запертой дверью. Хорошо ли вчера поужинала. А потом ещё спросила, не может ли быть, что ты ревнуешь. А я ответил: «Не думаю. Разве только ей трудновато привыкнуть к мысли, что она уже у нас не одна». А мама тогда сказала: «Марианна, когда родилась, была ну точь-в-точь такая же, как Эрих… Только голова у Эриха немного побольше».

— У какого Эриха? — спросила Марианна звенящим голосом.

— У твоего брата!

— У моего брата?

— Ну да, мы так его назовём.

— Эрих?

— А что, разве Эрих — плохое имя? — Марианна высвободилась из рук отца. Теперь он мог снова намазывать хлеб паштетом. — По-моему, хорошее имя. Правда?

— Правда, — сказала Марианна. — Неллиного брата тоже так зовут.

— Это меня успокаивает, — улыбнулся отец.

— А ты его видел?

— Кого?

— Ну… его… Эриха!

— Какого Эриха — брата этой Хелли или…

— Не Хелли, а Нелли. Да нет, не его… нашего Эриха!

— Пока нет. Сегодня с двух до четырёх приёмные часы. Вот я и посмотрю на него в первый раз. И он на меня тоже. Конечно, если не будет спать.

— Папа… а я?..

— Гм…

— А-а-а… Значит, мне нельзя? Жалко…

— А знаешь, что нам советует мама, Марианна? Может быть, это тебя утешит. Она говорит: бросьте-ка вы сегодня все дела и отправляйтесь в парк Румельдорф!..

— Правда? — радостно спросила Марианна.

В пятнадцатой главе Марианна выигрывает длинную конфету в жёлтую и красную полоску и видит возле «комнаты ужасов» человека, который кажется ей знакомым

Они совсем было собрались выходить.

Отец начал открывать ключом дверь.

И вдруг он опустил руку.

— Всё-таки мне как-то не по себе, — сказал он. — Может, не надо принимать мамины слова так уж всерьёз.

— Как так? — не поняла Марианна.

— Нет, ты только погляди вокруг, — сказал отец. — Что тут делается!.. Нет, вон туда погляди… и вон туда!

Марианна, пожав плечами, огляделась по сторонам.

— Как после взрыва, — сказал отец.

— Похоже, — сказала Марианна.

— А мама только вчера уехала!

— Но ведь у нас пока ещё нет опыта, папа!

— А ну-ка, пошли на кухню! Ведь мы с тобой, кажется, решили делать всё вместе…

— Ладно, давай уж быстро наведём порядок!

И они попробовали быстро навести порядок. Но это оказалось не так-то просто.

Повсюду стояла грязная посуда. В обгоревшую кастрюльку из-под какао не была даже налита вода. На полу был рассыпан сахарный песок, повсюду валялись хлебные крошки и всякие вещи. Тут одна зубная щётка, там другая; тут банка с ваксой, там мочалка для мытья посуды. В раковине плавала крышка от коробочки с чаем. Конечно, совершенно случайно. И так же случайно остатки паштета лежали на стуле. Одно полотенце висело на ключе посудного шкафа, а второе было накручено на ручку двери. Ящик кухонного стола был так сильно выдвинут, что казалось, он вот-вот с грохотом полетит на пол. Через открытую дверь комнаты было видно, как на незастеленных кроватях сугробами лежат одеяла. Марианнины носки красовались на полу. Из перевернувшегося кверху дном портфеля вывалились книжки и тетрадки. Занавеска застряла между створками окна. Земля в цветочных горшках была тверда как камень.

Отец с дочерью трудились в поте лица.

— Только теперь понимаешь, сколько дел успевает переделать мама за день! — сказал отец.

— Мама, наверно, знает какой-нибудь секрет, — сказала Марианна. — А вот мы ничего не знаем!

Без четверти девять всё у них было готово. И вот они спустились по лестнице, очень гордые своими успехами.

В парадном Марианна сказала:

— Знаешь, папа, давай вернёмся домой и удивимся, какой там порядок. Как будто мы мама.

— Давай, — сказал отец. — Поднимаемся!

Потом он снова запер дверь, и они сбежали вниз по лестнице.

Держась за руки, они шагали по улицам.

— Только сейчас мне и вправду стало весело, — сказала Марианна.

До парка было недалеко.

Они пришли как раз к его пробуждению. Он словно ещё зевал спросонья. В кафе под открытым небом толпились под большими зонтами — будто стадо овец — разноцветные стулья. С медленным скрипом открылись раскрашенные ставни киоска. За кассой появилась какая-то женщина. Качели ещё стояли — только одна лодка раскачивалась вверх и вниз. Какой-то человек расставлял олеандры в зелёных бочках у входа в «комнату смеха». А самые усердные карусели со скрежетом крутились порожняком по кругу. Окошки будок теперь раскрывались одно за другим.

— Подходите поближе, — сказала женщина в одном окошке.

— Будете сегодня первыми! Первыми что-нибудь выиграете!

Она сказала это совершенно спокойно. Громко кричать ей придётся потом, когда тут начнётся давка.

— Попробуем, папа? — спросила Марианна.

Она бросила жёсткий матерчатый мячик в длинный ряд жестяных пузатых кеглей. Шесть мячиков, ещё шесть и ещё шесть! Только восемнадцатый мячик попал в цель, и она выиграла длинную-предлинную конфету, завёрнутую в яркую бумажку. Сама конфета была в красную и жёлтую полоску и походила на мачту, по которой взлетает флаг.

— Откусывай, папа, — сказала Марианна.

— Да нет уж, ешь сама, — сказал отец.

— Я лучше пока её спрячу. Для Эриха. Как ты думаешь, он такие любит?

— Конечно, — сказал отец. — Только у него пока ещё нет зубов. Но этак примерно через годик они уже вырастут.

— Ну, до тех пор она запылится, — сказала Марианна.

Она стала с увлечением грызть конфету. Когда от конфеты осталось примерно две трети, пыл её немного остыл. А когда осталась половина, она сказала:

— Я уже просто объелась. Может, ты её спрячешь?

Отец спрятал конфету в карман пиджака, мокрым концом вниз.

— Вот это день! — сказал он. — Чудесный день!

— Да, — сказала Марианна. — А вчера был не такой чудесный… Вчера я хотела уйти на край света.

— Честное слово? Так далеко?

— Ещё дальше, — сказала Марианна. — А когда я сейчас про это вспоминаю, я даже понять это не могу. Вчера я просто обалдела.

Марианна подкинула ногой пустой стаканчик из-под мороженого.

— А ты больше об этом не думай, — сказал отец. И вдруг он как-то неловко улыбнулся: — А теперь всё — давай смеяться!

— Смеяться?..

— Да! Смеяться ведь очень полезно!

— А над собой смеяться тоже полезно?

— Полезнее всего!..

— Гм…

Марианна попробовала изобразить на лице улыбку, но у неё ничего не вышло. И вдруг посреди пробуждающегося парка она тихонько расплакалась.

— Ага! Водопроводный кран подтекает, — сказал отец. — А я, как назло, забыл дома носовой платок. Ах нет, вот он…

Он вытер Марианне лицо, а она молчала, так и не раскрывая глаз, а потом стала говорить, то и дело всхлипывая:

— Пожалуйста… дай мне… мою длинную полосатую конфету… Она… не такая уж… противная…

Отец достал полосатую конфету из кармана пиджака, вывернув подкладку, — конфета прилипла к ней обсосанным концом.

— А я-то думал, тебе «почти двенадцать»…

Марианна облизнула с губ последние слёзы.

И, взявшись за руки, они пошли бродить между киосками, каруселями и качелями, а остаток конфеты Марианна скормила пони, запряжённому в тележку.

Обернувшись, она заметила какого-то пожилого человека, шедшего не по главной аллее, а по узкой боковой тропинке.

Она сразу поняла, что знает этого человека. Только никак не могла вспомнить откуда.

Он прошёл мимо них очень близко и направился к «комнате ужасов», хотя вход туда был пока что закрыт. Молодая женщина только ещё протирала окошечко кассы. Пожилой человек что-то сказал ей, а потом зашёл за железную ограду и исчез в дверях балагана.

— Вспомнила, — сказала Марианна.

— Что вспомнила? — не понял отец.

— Этот старичок, — сказала Марианна, — похож на одного из дедушек Нелли.

— У твоей Нелли, похоже, родственников хоть отбавляй, — поддразнил Марианну отец.

— Их целая дюжина! — ответила Марианна. И тут же поправилась: — Да нет, их двенадцать человек!

Она всё глядела на деревянную дверцу балагана, захлопнувшуюся за пожилым человеком.

«Что же он там делает?» — думала она.

Молодая женщина, протерев окошко, села за кассу и стала складывать ровными стопками входные билеты.

— Давай немного подождём, папа. Может, это он так, на минутку туда зашёл… — сказала Марианна. А сама всё думала: «Может быть, Неллин дедушка здесь работает? Но почему же она мне тогда об этом не рассказала? Странно».

Наверху, на ярко раскрашенном балконе, появилась какая-то фигура.

— Гляди! — крикнула Марианна.

На балконе стоял во весь рост мохнатый орангутанг. Он скалил зубы. Лицо его было хорошо видно.

— Это ведь… Нет, нет! — пробормотала Марианна. — Это ведь Неллин дедушка… Нет, не может быть!

— Ты можешь её об этом спросить! — сказал отец.

— Да, я её спрошу, обязательно спрошу. Но если это не её дедушка, то, значит, это его двойник! Папа… сегодня с двух до четырёх я пойду к Нелли. Прямо сегодня! И как раз отнесу ей десять грошей за Вашингтона и Наполеона.

— За кого?

— За Вашингтона и Наполеона. Эрих говорит, что это просто задаром.

— Что-что? — переспросил отец, совершенно опешив. — Вашингтон? Наполеон? Десять грошей? Что всё это значит?

Марианна терпеливо ему объяснила и вообще рассказала всё, что знала о жителях старинного охотничьего замка. И отец всё выслушал с большим интересом: и про памятники, и про картонку с «плохим человеком», и про дни рождения без тортов, свечей и букетов. А под конец даже дал Марианне один совет:

— Знаешь что, принеси-ка в подарок дедушке, которому сегодня исполнилось семьдесят лет, воздушный шар!..

Парк Румельдорф теперь уже окончательно проснулся. Репродукторы бубнили, рупоры зазывали посетителей, вокруг раздавались выстрелы, звонки, слышалось шуршание и скрип каруселей, а качели скрежетали и повизгивали. Все дорожки, тропинки и площадки были заполнены людьми, «чёртово колесо» крутилось — в воздухе на головокружительной высоте раскачивались гондолы, а потом снова сползали вниз. Моторные лодки, взревев, срывались с места, красные автомобильчики на автодроме пыхтели и рычали, звонки звонили, гудки гудели, колокольчики звенели. Было пыльно, пахло горячими пирожками и сардельками.

Марианна с отцом шли куда-то вместе с толпой, окружённые музыкой и шумом голосов. И вот уже они оказались в кругу водящих хоровод. А потом воевали со своими порциями мороженого, которые слишком быстро таяли. И летали в лодке на цепях по воздуху, высоко над головами людей. А когда они наконец стали пробираться к выходу, ноги у них подкашивались от усталости, и они мечтали только о том, что скоро придут домой, в свою прохладную пустую квартиру, и пообедают.

— А хорошо было, — сказала Марианна. Она глядела вверх на воздушный шар, который плясал у неё над головой на верёвочке. — Правда, папа? Просто замечательно! — И она ухватилась за его шершавый рукав.

В шестнадцатой главе десять мокрых куриц держат совет

На улицах было тихо. Летнее солнце нагрело булыжник мостовой.

Марианна радовалась, что навстречу ей попадается не так уж много прохожих. Как-никак ей вот-вот стукнет двенадцать. А в этом возрасте мало кто разгуливает по улицам с воздушным шариком.

Перед старинным замком на улице Небоскрёбов стояли несколько мальчишек. Один из них непрерывно раскачивал железный прут колокола. Второй, уткнувшись носом в ворота, глядел через замочную скважину во двор и громко гоготал.

Когда к воротам приблизилась Марианна с шариком на верёвочке, все остальные мальчишки тоже расхохотались.

— Пропустите меня, — сказала Марианна таким тоном, словно была здесь главная.

Она нажала на ручку ворот, но они не раскрылись.

— Погляди-ка вот в дырку, — сказал мальчишка, смотревший в замочную скважину, — что там творится!

Марианна сперва зажмурилась. Из замочной скважины на неё повеяло холодом и сыростью.

Но потом она разглядела, что во дворе и вправду происходит что-то странное. Это было не только видно, но и слышно.

Кто-то, наверно, крутил вокруг себя водопроводный шланг, и вода летела во все стороны. Мимо ворот то и дело пробегали какие-то фигуры в купальных костюмах… И вдруг Марианна увидела, как Нелли и Эрих отнимают друг у друга полный бачок воды, а потом Эрих, схватив бачок, выливает воду Нелли на голову.

— Да тише вы! — крикнула Марианна мальчишкам, толпившимся вокруг неё у ворот. — Тише!

Но один из них всё ещё непрерывно раскачивал железный прут, а другие всё громче выражали своё недовольство.

Наконец к воротам через арку пробежала тётя Грета и отодвинула засов. Узнать её было нелегко. Марианна сперва даже не догадалась, что это она.

Вместо заляпанного зелёной краской комбинезона на ней была мохнатая купальная простыня, окутывавшая сверху донизу всю её фигуру. С волос её стекала вода, и возле ног от этого тут же образовалось целое море.

— «Ателье проката» откроется только через полчаса, — еле переводя дыхание, проговорила тётя Грета. Она хотела было опять задвинуть засов, но вдруг заметила новую Неллину подружку и кивком пригласила её войти.

Марианна проскользнула в ворота, и тётя Грета так быстро за ней их захлопнула, что чуть не защемила красный воздушный шар.

— Мы празднуем день рождения, — сказала она Марианне.

— У нас тут водная баталия! Конечно, это идея моей сестры Фелициты!

Не успели Марианна с тётей Гретой выйти из-под арки, как прямо на них кто-то направил струю воды.

— Погодите! — крикнула тётя Грета и, быстро подняв над головой кастрюлю с водой, помчалась с ней через двор.

Марианна осторожно высунулась из-под арки и с увлечением стала следить за тем, как члены семьи Нелли Зомер поливают друг друга водой из кастрюль, сковородок и целлофановых пакетов — да так, что вокруг только брызги летят! — и словно безумные скачут по лужам, отнимая друг у друга шланг. Марианне было досадно, что сама она в платье, а не в купальном костюме, и что ей приходится прятаться тут, хотя бы уж из-за одного воздушного шара.

Во дворе стоял крик и визг, а из окна второго этажа глядел на всё это маленький Бруно и тоже кричал и визжал от удовольствия. А дедушка Зомер в ярко-красной купальной шапочке хохотал и орал громче всех.

Нелли бросилась к водопроводному крану, торчащему из стены возле кухонной двери, но тут тётя Грета ей что-то крикнула, и она, поставив на землю свою кастрюлю, помчалась через двор к Марианне в арку.

— Ну как? Ну как? — кричала она. — Хороший у нас сегодня день рождения? Видишь, опять получился великий праздник!

— Я пришла поздравить, — сказала Марианна. — Вот… с воздушным шаром.

— Эй, перестаньте брызгаться! — крикнула Нелли мокрым дикарям, носившимся по двору. — Эй, вы! Перестаньте! Слышите? — Она изо всех сил размахивала руками. — Да перестаньте! Гости пришли! Дедушка Зомер, погляди, что тебе подарили!

Она потащила Марианну за руку во двор. Дедушка Зомер снял с головы свою ярко-красную купальную шапочку и растроганно сказал:

— Хо-хо! Какой великолепный шар! Наверно, уже целых шестьдесят лет прошло с тех пор… Хо-хо, да, не меньше шестидесяти… с тех пор как мне в последний раз подарили воздушный шар!

Он горячо пожал Марианне руку — брызги так и полетели во все стороны.

Остальные члены семьи стояли вокруг них, одобрительно качая головой, и со всех с них капала вода. А Марианна, оглядев одну за другой всех этих мокрых куриц, спросила:

— Тут ведь не все?..

— Конечно, не все, — сказал Эрих. — У Бруно ночью шла кровь носом, и теперь он вон там — видишь? — глядит на нас сверху из окна.

— А дедушка Херинг пошел погулять в Ботанический сад, — сказала Нелли. — А то, может, он сидит на берегу и смотрит, как рыболовы удят рыбу.

— А то, может, он в парке Румельдорф, — сказала Марианна, подмигивая и улыбаясь. — Я его там как раз встретила. А то, может, это его двойник?..

— В парке Румельдорф?

— Дедушка Херинг?

— Это исключено!

— Когда?

— Ты, наверно, обозналась!

— Дедушка Херинг в Румельдорфе?

— Быть не может! Как раз в Румельдорфе, куда он ни за что не хотел с нами идти?

Марианна в растерянности переминалась с ноги на ногу.

Что-то тут было не так. Может быть, семья не знала, что дедушка Херинг играет орангутанга в «комнате ужасов»?.. Или, может быть, это правда был двойник дедушки Херинга?

— Я ведь только вчера познакомилась с дедушкой Херингом, — сказала Марианна. — Я его так мало знаю…

Все молчали.

— Наверно, — сказала Марианна, — это был всё-таки какой-то другой старичок — тот, что вошёл в балаган с вывеской «комната ужасов».

Все молчали.

— И этот орангутанг, который вскоре появился на балконе балагана, тоже был какой-то другой человек.

И тут вдруг все заговорили сразу. Только и слышно было: «Орангутанг!», «Орангутанг!», «Орангутанг!».

Марианна совсем растерялась.

«Что же это я опять натворила?» — думала она.

Тётя Фелицита, у которой все кудри окончательно развились и теперь с головы свисали мокрые патлы, воскликнула:

— Надо нам навестить этого двойника, ребята! Двойник ведь исключительно редкое явление природы!

— Нет, тётя Фелицита, не надо! — крикнул Фриц. — Не делайте этого! Ну пожалуйста, не надо! — И, немного помолчав, он тихо добавил: — Он так стесняется, что он орангутанг…

— Кто?

— Дедушка Херинг. — Фриц глубоко вздохнул. — Потому он и скрывал от вас этого «орангутанга»… Но он ведь хотел… он хотел…

Никто не проронил ни слова.

— Он хотел, — с волнением продолжал Фриц, — заработать немного денег на мелкие расходы, чтобы никто не заметил его обмана… Дело в том, что… дедушка Херинг отдаёт всю свою пенсию на хозяйство, а себе ни копейки не оставляет. А тебе, мама, он всегда говорит, будто бы взял уже карманные деньги из пенсии… Ну, а вы ведь знаете, какой дедушка Херинг и как он любит дарить всем подарки… Особенно по понедельникам. Вы этого не замечали? По понедельникам он всегда приносит фрукты… А в прошлый понедельник — помните? — банку мёда… Ну, и, случается, у него набойки там оторвутся… А он не хочет идти к маме и просить: «Не можешь ли ты мне дать немного денег?» Он знает, что маме и так трудно приходится, и вообще всей семье… И вот…

— Боже мой! — прошептала фрау Зомер. — А я-то и представления ни о чём не имею!

— С этим надо кончать! — сказал отец. — Прямо сегодня. Дедушка Херинг не должен вносить на хозяйство всю свою пенсию. И он никогда больше не будет играть орангутанга!

— Ой! — сказал Эрих, вытирая глаза кулаком. Наверно, вода капала со лба ему в глаза.

А тётя Рези и дядя Михаил сказали:

— Бедный дедушка Херинг!

А тётя Фелицита сказала:

— Он герой.

А дедушка Зомер, намотав верёвочку от воздушного шара на палец, объявил:

— В следующее воскресенье, клянусь вам, дедушка Херинг будет сидеть со мной на лавочке под каштаном и играть в шахматы. Или просто дышать свежим воздухом. И каждый месяц он будет брать себе из пенсии деньги на карманные расходы. Как я. — Дедушка Зомер поглядел на свои босые пятки и кашлянул. — Завтра за завтраком мы осторожно и тактично намекнём дедушке Херингу, что он был героем. А потом обратимся к нему с горячей просьбой послать открытку директору «комнаты ужасов». Текст её будет примерно такой: «Многоуважаемый господин директор! Прошу Вас срочно подыскать себе нового орангутанга на следующее воскресенье, а также на все последующие. Я окончательно выхожу на пенсию и буду теперь сидеть на берегу и смотреть, как рыбаки ловят рыбу, или гулять в Ботаническом саду, или поливать чеснок на грядке у тёти Рези, или играть в шахматы с моим старым другом дедушкой Зомером. С почтением, Антониус Херинг».

— Браво, дедушка Зомер! — крикнула тётя Фелицита. — Браво! Браво!

И опять наступила тишина.

— А я… я… я… — Эрих уткнул лицо в ладони, но все отвернулись и сделали вид, будто ничего не видят и не слышат. Только мать, прижав его к себе, пробормотала:

— Успокойся, Эрих, успокойся… Не ты один был несправедлив к дедушке Херингу.

На этом собрание членов семьи закрылось. Один за другим исчезали они со двора, чтобы переодеться.

— Пора открывать «Ателье проката», — сказала, уходя, тётя Грета, — клиенты ждут за воротами!

А Нелли, оставшаяся последней во дворе, подошла поближе к Марианне:

— Спасибо тебе, Марианна! От нас всех!

И тут Марианна обняла Нелли, хотя та была вся мокрая и с неё даже капала вода, и, прижавшись к её уху, сказала:

— …Нелли… представляешь… моего брата тоже зовут Эрих!..

— С каких пор у тебя появился брат?

— Со вчерашнего вечера…

— Со вчерашнего вечера?

— Да.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Настоящий брат?

— Да… И он точь-в-точь такой же, как была я, когда родилась… только голова немного побольше. Так мама сказала.

Нелли глядела на неё с изумлением.

— Но почему же… — Она широко раскрыла глаза. — Но почему же… Ты ведь, наверно, и раньше знала, что у тебя будет брат?..

— Нет.

— Как так — нет?

— А может, была бы сестра…

— Да нет! Я хочу сказать… почему же ты никогда не говорила, что у тебя скоро будет брат или сестра?

— Да, не говорила… — сказала Марианна. — Мне и самой верить не хотелось…

— Ну, уж это ты петрушка!

— Знаю, — сказала Марианна. — Но теперь-то я рада, что он есть.

— Ещё бы! — сказала Нелли. И поцеловала Марианну в щёку, оставив на ней мокрый след. — Поздравляю!

В семнадцатой главе речь опять пойдёт о субботе

и называется она «Суббота». Просто невероятно, как быстро пролетает неделя!

Было десять часов утра.

В Яблоневом переулке царила такая тишина, что казалось, будто здесь вообще нет никакой школы. А что тут будет через два часа!

Жёлтый пирог величиной с холм уже стоял на столе в комнатушке сторожа Весселе. Он остывал, и запах его, проникая сквозь дверь, разносился по всей школе.

Дверные ручки и водопроводные краны, начищенные мелом, сияли как золото.

Окна в коридоре были распахнуты настежь, и плакаты «Молоко полезно для здоровья» и «Наша родина прекрасна» шуршали и трепетали на ветру.

На первом этаже, в углу коридора, стояли две половые щётки из чёрного конского волоса и две метёлочки из перьев для пыли.

А у входа в подвал красовались два голубых бака с водой. Надпись на них гласила: «Собственность школы в Яблоневом переулке».

Всё было так, как обычно бывает в субботу.

Но в эту субботу случилось нечто необычное.

У ворот школы остановилось такси.

Из него вылез какой-то человек и поглядел вверх на окна школы.

Из окна на втором этаже выглянула девочка и крикнула:

— Иду, папа!

Потом она снова исчезла.

Та самая Лили, которая скорее проглотит свой ластик, чем даст хоть разок кому-нибудь стереть им ошибку, шепнула Марианне:

— Тебе-то хорошо! А нам ещё целых два часа тут сидеть!

Марианна сказала учительнице «Спасибо!» и, схватив портфель, выскочила из класса. Она бегом спустилась по лестнице.

А Нелли Зомер, подперев щёку рукой, всё глядела и глядела на дверь.

Дверь давно уже закрылась за Марианной, а она всё глядела и глядела. И улыбалась.

Марианна ехала вместе с отцом в больницу за мамой и Эрихом. Чтобы отвезти их домой.

А Нелли представляла себе, как всё это будет.

Вот Марианнин отец открывает ключом дверь квартиры. И Марианнина мать с маленьким Эрихом на руках переступает порог. А за ней идут Марианна с отцом. В квартире всё сияет чистотой. Полный порядок. А как же! Ведь Нелли и сама им вчера помогала наводить блеск перед возвращением мамы. Только одну кастрюльку они вдвоём с Марианной так и не смогли отчистить. И засунули её под плиту. Туда, к самой стенке, чтобы её не было видно.

На столе стоит букет роз.

А в углу комнаты — детская кроватка с решёткой. Заново отполированная. В этой кроватке первым спал Фриц. А вторым — Эрих. А третьей спала Нелли. А последним — Бруно. Но она совсем как новая.

— Нелли Зомер! Ты раздала бумагу для рисования?

Нелли тихонько вздохнула.

— Нелли Зомер!

— Да?

Она так вздрогнула, что, выдернув руку из-под щеки, чуть не стукнулась подбородком о парту.

— Ты раздала бумагу для рисования?

— Сейчас!..

Нелли вскочила и бросилась к шкафу за бумагой.

— Сразу видно, что сегодня суббота! — улыбаясь, сказала учительница.

И она, конечно, была права.

Потому-то наш рассказ кончается не в понедельник, не в среду, а в субботу.

И никого, я думаю, это не удивит.

Послесловие для взрослых

Детская литература последних десятилетий стремится «показать ребёнку объективную картину мира», по возможности ничего не скрывая и не приукрашивая. Мол, это раньше в детской литературе всё было чётко и недвусмысленно: вот это — Добро, его цвет белый, и белизна эта безупречна; а вот — Зло, оно чёрное-пречёрное. Зло нападает (потому что злое), Добро обороняется и побеждает, после чего к его адептам приходит заслуженное счастье. Дети такой литературный продукт с благодарностью потребляли, а про то, что реальный мир дифференцирован совсем не так чётко, узнавали много позже. Но не таков нынешний читатель. Ему подавай жизненную правду; только так можно заслужить доверие детской аудитории.[1] Ведь вон что творится вокруг: родители разводятся и приводят новых «пап» и «мам»; родные или просто знакомые болеют и умирают; мир оказывается населён людьми разного достатка, культуры, цвета кожи (не говоря уж о прочих, иной раз весьма пикантных, различиях), а отношения между этими людьми далеко не всегда описываются оппозицией «плохое/хорошее». И мимо всего это детская литература должна проходить зажмурившись?!

Тех, кого описанная тенденция скорее тревожит, хочу порадовать: австрийская писательница Вера Ферра-Микура всю жизнь была поборником традиционных взглядов на детскую литературу. Их она многократно формулировала в интервью:

«Дети любят истории, которые хорошо кончаются. Иногда происходят печальные или опасные события, но в итоге всё должно быть разрешено и уравновешено утешением и надеждой. Неясный или грустный финал подавляет читателя. Даже взрослому, сильному человеку необходимы иллюзии…»

Или вот:

«То, что не годится детям, — цинизм, злая ирония, всё бесчестное, ядовитое, — всё это задвинем в угол; из этого я буду делать истории для взрослых. Иной путь — путь террористки».

К радости и пользе любителей историй с чёткой моралью и счастливым концом, писательница не пошла путём террористки, хотя и отдала в молодости дань пессимизму — ведь начинала она как взрослый поэт-лирик, на носу которого «розовые очки» смотрятся особенно неестественно.

Вера Ферра-Микура (1923–1997) родилась и всю жизнь прожила в Вене. Её отец Раймунд Ферра, вернувшись с Первой мировой войны инвалидом, выбрал себе исключительно мирную профессию — стал разводить канареек. Выращенные им птицы получали призы на певческих конкурсах; ещё он писал стихи (для себя) и статьи (для специализированных птицеводческих журналов). Кроме того, семейное предприятие выпускало птичий корм. Это позволило Раймунду Ферра создать собственный способ бытования поэтических текстов — он печатал свои стихи на упаковках разных зёрнышек. Так прошло детство будущей писательницы — «между птичьими клетками и книжными шкафами, битком набитыми томами классиков».

Окончив школу, Вера (тогда ещё Гертруд[2]) Ферра стала работать вместе с родителями и по вечерам учиться стенографии. Затем она была стенографисткой в архитектурном бюро и секретаршей в издательстве. Шла война, но литературная жизнь в Вене не прекращалась: выходили журналы, действовали писательские организации. В 1941 году мать Гертруд втайне от дочери передала папку с её стихами в австрийский Союз демократических писателей, и вскоре в журнале «Der Plan» состоялся литературный дебют молодой поэтессы. С этого момента литература становится её единственной профессией; Вера Ферра-Микура — один из лидеров своего писательского поколения, признанный мастер, работавший в разных жанрах: поэзии, прозе, драматургии. Но особенно плодотворной и долговременной стала её связь с детской литературой: десятки повестей, сборники стихов, первые для австрийской литературы опыты в жанре научной фантастики (для подростков), первый австрийский детский мюзикл. Издания и переиздания, переводы на другие языки[3], множество премий (в числе прочего Вера Ферра-Микура шесть раз удостаивалась государственной премии Австрии в области детской литературы)…

Повесть «Двенадцать человек — не дюжина» (ZwolfLeute sind kein Dutzend) впервые была напечатана в 1962 году. Её страницы очень густо заселены — главную героиню окружают одноклассники, соседи, родители и, главное, те самые двенадцать человек, обитатели старинного замка на улице Небоскрёбов. Парадоксальность места их обитания лишь подчёркивает отличие этого «сообщества» от условной нормы: их слишком много, они такие разные, необычные… Ну просто как настоящие люди в реальной жизни. И как они только уживаются друг с другом!?

Книга эта, конечно, назидательная. Но Вере Ферра-Микуре удаётся сочетать педагогику с литературой. «Юный читатель должен думать о герое и сопереживать ему. И получать при этом удовольствие! У меня редко бывает осознанное намерение воспитывать читателя. Разумеется, я считаю необходимым утверждение гуманистического мышления, при этом, однако, вполне можно обходиться без указательного пальца» — это тоже из её интервью. «Двенадцать человек..» — гимн ценности (вернее, бесценности) человеческой близости, духовному и физическому родству. Со страниц этой книги к читателю обращён вечно актуальный призыв: «Будь собой — и думай о других».

Марианна у ворот замка семьи Зомер (иллюстрация из книги «Бабушка на яблоне», 1974. Художники. Дурасов)

Примечания

1

Занятно проследить эту тенденцию на примере двух книг, двух трилогий: «Кольца Тьмы» Ника Перумова и «Тёмных начал» Филипа Пулмана. Первая — римейк толкиновского эпоса; при этом симпатии героев (и автора) явно на стороне «третьей силы», отсутствовавшей у автора «Властелина колец» и вступающей в противоборство с «силами Добра». Но это условное «Добро» поименовано нейтрально, в соответствии с традициями «фэнтези» (эльфы, демиурги-Валары и т. д.). Тот же, кому успешно противостоят герои «Тёмных начал», назван Пулманом недвусмысленно: это «Бог», «Творец», «Господь»; он, с точки зрения автора, претендует на обладание абсолютной истиной и стремится не допустить к её плодам новоявленных Адама и Еву.

2

Став поэтессой (и выйдя вскоре замуж), Гертруд Ферра взяла псевдоним, сам по себе звучащий как стихотворение — «Вера Ферра-Микура», объединив девичью фамилию с фамилией мужа (Людвиг Микура был танцовщиком Венской государственной оперы).

3

В том числе — на русский. Издаваемый нами перевод А. Исаевой (псевдоним замечательного переводчика Александры Исаевны Гулыги) впервые увидел свет в 1974 году в сборнике «Бабушка на яблоне», изданном «Детской литературой». Туда вошли четыре повести: две — Ферра-Микуры (вторая — «Валентин свистит в травинку») и две — другой австрийской писательницы, Миры Лобе.

Content

Вера Ферра-Микура
Двенадцать человек — не дюжина

Глава первая, которая называется «Суббота». В ней почти ничего не происходит, но зато она такая короткая, что её дочитаешь скорее, чем дососёшь леденец

Во второй главе Нелли Зомер отвергает своё родство с чайными ложками, английскими булавками и пуговицами

Глава третья, из которой мы узнаём, о чём думала Марианна

Глава четвёртая, которую никому не советуем пропускать, потому что в ней будут представлены все члены семьи Нелли Зомер

Глава пятая, в которой появляются зелёный экскурсионный автобус и стремянка с пятнадцатью перекладинами, а под конец ещё солнечные часы, но без солнца

В шестой главе Марианна знакомится с некоторыми членами семьи Нелли Зомер

В седьмой главе нам представляется случай познакомиться с трёхметровым президентам Вашингтоном и с восседающим в кресле императором Наполеоном

В главе восьмой действие одновременно происходит в двух местах: в чулане охотничьего замка и в квартире родителей Марианны

В девятой главе Марианна узнаёт, что её маме не до неё

В десятой главе дедушка Херинг и его старший внук Фриц два раза залезают под стол

В одиннадцатой главе становится известно, что у фрау Кульм бывают всякие настроения и что тот, кто помешает ей принимать ножную ванну, рискует вызвать ее раздражение

Глава двенадцатая, самая подходящая для описания двенадцати часов ночи

…тринадцатой главе, которая покажет нам всё в утреннем свете воскресного дня и закончится весьма неожиданно

В четырнадцатой главе Марианна просыпается и видит, что комната погружена в синий туман

В пятнадцатой главе Марианна выигрывает длинную конфету в жёлтую и красную полоску и видит возле «комнаты ужасов» человека, который кажется ей знакомым

В шестнадцатой главе десять мокрых куриц держат совет

В семнадцатой главе речь опять пойдёт о субботе

Послесловие для взрослых

Примечания