Эва Хансен

ЦВЕТ БОЛИ: КРАСНЫЙ

Посвящается А. К., без которого эта книга не состоялась бы.

Этот месяц не просто перевернул мою жизнь, он заставил меня изменить все представления о себе самой. В четыре недели вместилось столько надежды и страха, радости и ужаса, счастья и боли… Боли всех цветов и оттенков от простой физической до тяжелейшей душевной. Но что бы я не испытала, я ни на миг не пожалела о том, что произошло, потому что без этой боли не было бы самого большого счастья.

А начиналось все так обычно…

РОЗОВЫЙ

— Бритт! Бри-итт! — завязывая кроссовки, я зову подругу вовсе не для того, чтобы она составила мне компанию. Это нечто вроде первого звонка будильника. Когда вернусь с пробежки, последует второй, и только потом запах свежесваренного кофе поднимет Бритт с постели.

Из комнаты подруги доносится мычание:

— У-у…

— Я побежала.

— Угу…

Подруга делает вид, что простужена, а потому сегодня осталась дома, хотя это не редкость. Бритт частенько изыскивает поводы не бегать по утрам, не потому что ленива, а потому что патологическая сова, для нее встать раньше девяти сущее мучение. Испорченное из-за подъема в семь утра настроение не улучшит потом ничто, даже шведский шоколад, который Бритт готова есть килограммами.

Конечно, у нее есть оправдание, причем вполне логичное — Бритт американка, хотя сама себя считает шведкой. Об Америке она вспоминает, когда надо объяснить ночные бодрствования и дневной сон:

— В Америке еще ночь.

Или:

— В Америке еще не рассвело.

Хотя за столько месяцев учебы в Стокгольме можно бы и перевести свои биологические часы.

Выбежав из дома, я решительно поворачиваю в сторону Мастер-Микаэльс-гата. Это уже ритуал: в одиночку всегда отправляюсь к Фьелльгатан, Бритт же подавай прямо противоположный маршрут — к Рынку и Арке Боффиля, там, видите ли, условия лучше и освещенность тоже. А мне нравится пару раз сбежать по Лестнице Последнего Гроша, но не только потому, что лестница сама по себе хороша для тренировки мышц, просто я обожаю остров Сёдермальм, а именно район СоФо (Сёдер южнее Фолькункагатана — для тех, кому весь Стокгольм за пределами Гамла Стана это «где-то там»), что бы там о нем не говорили. А еще маленькие, почти деревенские домики возле Катарина-чюрки и сады на Фьелльгатан. Почему? Не знаю сама.

Конечно, СоФо не всегда был приятным районом. Мастер Микаэльс, чьим именем названа крошечная площадь, например, просто стокгольмский палач, а на месте очаровательной Норска-чюрка (Норвежской церкви) некогда стояла огромная виселица, на которой казненные болтались, как пальто в гардеробе — рядами. И Хэккельфьелль недаром назвали Чертовой горой, по поверьям именно здесь собирались ведьмы перед своим пролетом над городом на шабаш на горе Блокулла. Этого никто не видел своими глазами, но все в это верили. Лучшим способом расквитаться с приглянувшейся мужу соседкой было заявление, что та в полночь торопилась на Хэккельфьелль, правда, могли поинтересоваться, что сама делала в такой неурочный час на улице…

Это все в прошлом, ведьмы теперь ездят на «Саабах» или метро, Катарина-чюрку в очередной раз восстановили после пожара, но очарование древности и деревенского местечка осталось. Небольшие деревянные дома с садами за крашеными заборами и даже с водой из колонок — сколько мегаполисов могут таким похвастать? Мне почему-то кажется, что именно уголок СоФо залог живучести Стокгольма.

Когда моя ехидная сводная сестра, для которой Стокгольм это Норрмальм и Эстермальм, напоминала о мрачном прошлом некоторых местечек СоФо, я в ответ фыркала:

— Давно ли на месте твоего обожаемого Берцелий-парка была лужа, называвшаяся, между прочим, Каттхавет. Не знаешь почему?

Тереза лишь картинно пожимала плечами, и я с удовольствием отвечала сама:

— Потому что туда весь город свозил котят — топить! Поищи под кустиками, кошачьих косточек небось немало.

Выросшая в центре Норрмальма я, учась в университете, уже выбрала для собственного жилья другой конец города — СоФо, о котором насмешливо говорят, что в нем все такие независимые, что похожи друг на дружку, как две капли воды.

Это неправда, потому что жители СоФо вовсе не похожи. А то, что иногда одеваются словно под копирку, так это от слишком большого желания выглядеть стокгольмцами, ведь в СоФо частенько собираются провинциалы, жаждущие вкусить прелестей столичной жизни. Это быстро проходит, зато именно оттуда выходят гении дизайна.

Размышляя о жителях СоФо, я пробежала мимо красивой Норска-чюрки и направилась к любимой Лестнице. В этом районе туристы редки, их привлекает Гамла Стан, а если на этом берегу, то предпочитают Сёдермальмсторг (смешно, сейчас требуют вернуть ей старое название — Рюссгарден, «Русское подворье») возле Слюссена, центральную Йотгатан с Рынком и массой магазинов, а теперь вот еще обожаемую Стигом Ларссоном площадь Мария-торьет и Санкт-Паульсгатан. Вокруг фонтана Рыбалки Тора отныне толпы экскурсантов, разинув рты, слушают, как замечательно жилось героям ларссоновского «Миллениума».

Конечно, замечательно, что простой журналист смог себе позволить апартаменты в этаком месте. Но несоответствие никого не волнует, как и отсутствие реального адреса у крыши Карлсона. Гиды почему-то решили, что Карлсон жил в красном домике напротив скульптуры Георгия со змием на Купеческой улице, и даже автор не сумела никого в этом переубедить. Шведам все равно, они Карлсона не очень любят. Да и за что любить? Бездельник, лентяй и обжора. Ну и Микаэль Блумквист пусть живет в пентхаусе на Белльмансгатане, если этого так хотелось Стигу Ларссону. Меня никогда не притягивало то, что любят толпами, кажется, что это не любовь и даже не интерес, а просто желание «отметиться», мол, и я здесь был.

А туристы прилежно фотографируют крышу красного дома у Георгия со змием и пентхаус Белльмансгатан № 1, лестницу в Ратуше, по которой спускаются нобелевские лауреаты (интересно, хоть кто-то из этих организованных фотографов в действительности представляет себя в качестве лауреата, как советуют экскурсоводы?). Обязательно смену караула у Королевского дворца… И еще ресторан-клуб «Ривал», принадлежащий в том числе Бенни Андерсону, с балкона которого «АВВА» и звезды Голливуда приветствовали после съемок «Mamma mia» визжащую от восторга толпу. Пусть, шведы народ терпимый и терпеливый…

Лестницу Последнего Гроша не фотографируют. И слава богу!

* * *

Несмотря на свежий утренний воздух, спешившая по пустой улице женщина бодрой себя не чувствовала, напротив, отчаянно боролась со сном. Ничего, до дома два шага, даже душ решила не принимать, сразу завалиться спать. В единственный выходной Карин только и делала, что отсыпалась за всю неделю.

Дверь в дом придержала, чтобы та не грохнула, пусть остальные тоже поспят.

— Эй! — на своем этаже Карин обратила внимание на слегка приоткрытую дверь соседской квартиры. — Кайса, ты дома?

Из-за двери никто не отозвался, кажется, в комнате работал телевизор.

Кайса не слишком общительна, живет одна, мужчины к ней не ходят. Да и Карин некогда болтать, едва успевает прийти в себя после одной работы, как пора спешить на вторую. С трех ночи до утра она нелегально убирает в подпольном игровом клубе, потому всю неделю ходит сонной.

Обычно соседки ограничивались фразами приветствия, нос в дела друг друга не совали, проблем у всех хватало своих. Позавчера, уходя на работу поздно вечером, Карин услышала, как Кайса впускает кого-то в квартиру, кажется, женщину, а может даже двоих. Пришлось даже подождать, пока все не стихнет, прежде чем выйти самой, Карин ни к чему лишние вопросы. Неужели потом они вместе ушли, оставив дверь нараспашку?

Нет, лучше закрыть дверь и отправиться к себе. Карин так и поступила, однако уже в своей прихожей вдруг почувствовала настоятельное желание все же достучаться до соседки. Приоткрытая рано утром дверь в квартиру настораживала… Она пытались вспомнить, была ли дверь открыта, когда Карин вечером уходила на работу, но так и не вспомнила. Этаж верхний, квартиры только две, но мало ли что могло случиться?

Когда на зов снова никто не ответил, женщину почему-то охватил страх. Отворила дверь пошире. Из комнаты доносился голос ведущей утренней программы теленовостей… Вот это уже совсем не дело — уходить, оставив телевизор включенным!

— Кайса, ты спишь, что…

Договорить не смогла, завизжав на весь дом.

Прибежала соседка снизу Энн, посмотрела на выскочившую на площадку Карин с ужасом:

— Что случилось?!

— Там… там…

— Что там?

Но Карин не могла произнести ни слова, только показывала рукой в сторону прихожей. Заглянувшая в квартиру Энн схватилась за сердце:

— О, Господи!

Кайса висела, опутанная какими-то веревками. Ее лицо посинело от удушья, большой язык вывалился…

Карин уже тыкала в кнопки мобильника, вызывая службу спасения.

— Полицию… надо… — замотала головой Энн.

— Они вызовут.

Полиция приехала быстро.

Карин решила не упоминать, что слышала, как Кайса впускала кого-то в квартиру. Все равно женщину она не видела и даже о голосе ничего сказать не могла, голос как голос, а тогда пришлось бы объяснять, откуда сама возвращалась рано утром.

Кайса умерла еще позавчера, и вторые сутки болталась в таком виде. Страшная смерть от удушья.

Соседки судачили: маньяк?! И каждая проверяла крепость своих запоров. Если уж начали расправляться дома…

Вспоминали, что выглядело подозрительным в жизни Кайсы. Теперь таковым казалось все: жила одна, мало с кем общалась, гости бывали редко, мужчины никогда, только женщина такого же возраста.

Почему не интересовались соседкой целых два дня? А как интересоваться, если Кайса и раньше исчезала и неделями не появлялась, кто же знал, что на сей раз не так? Где она была в это время? Кто же знает, она не рассказывала. И где работала, тоже не говорила. Если человек не желает всем сообщать подробности своей жизни, кто вправе вмешиваться?

* * *

Жить в вечно бурлящем Норрмальме или роскошном Эстермальме я не осталась из-за сводной сестры. Когда мама второй раз вышла замуж, в семье появилось невыносимо самоуверенное и наглое создание — дочь отчима Тереза. Ее мать бросила девочку и умчалась с новым мужем на ту сторону Атлантики. Отец ребенка баловал, няня-итальянка, жалея малышку, позволяла ей все. Результат получился плачевным, со временем справиться с этим монстром не мог уже никто, переезд из Милана в Стокгольм положения не исправил. Замученная бесконечными капризами няня осталась в Италии, а пятнадцатилетняя Тереза решила, что сводная сестра вполне годится в качестве нового объекта издевательств. Между нами разница в полтора года, это, по мнению Терезы, давало ей право брать мои вещи без спроса. Возвращались они никуда не годными, если вообще возвращались.

На мое счастье это продолжалось недолго. Окончив школу и начав самостоятельную жизнь, я безапелляционно выставила сводную сестрицу вон, как только та попыталась проникнуть в мой новый мир, и сократила до минимума общение со всей семьей. Оставалась еще бабушка — мама моего вечно отсутствующего обожаемого папочки. Вот с ней мы созваниваемся ежедневно, даже когда на лето или ближе к Рождеству она уезжает в загородный дом на озеро Валентуна.

Бабушка считает, что проводить Рождество или летние каникулы в городе почти преступление. Я тоже, а потому, как только Бритт улетит в свою солнечную Калифорнию, отбуду на каникулы к бабушке. Но не раньше, потому что бросить хандрящую из-за осенне-зимнего ненастья подругу одну в Стокгольме мне не позволяет совесть. Приглашение провести каникулы в Бюле вместе со мной Бритт, конечно, не отвергла, но как-то так уклончиво ответила, что я поняла: спасибо, лучше не надо.

Вообще-то скорое отбытие Бритт в Калифорнию секрет, но секрет Полишинеля. Сама подруга об этом ни гу-гу, и мне очень обидно, что она скрывает. Я нечаянно увидела билет на самолет, Бритт об этом не догадывается, а я делаю вид, что не догадываюсь, почему она потихоньку собирает вещи.

Наверняка поставит меня перед фактом вроде:

— Линн, прости, я тут решила слетать домой… Ты ведь не обидишься?

Я обиделась и давно, но не на ее решение посетить родимый дом, а на то, что скрывает от меня. Обиделась и молчу, пусть думает, что не догадываюсь.

Можно, конечно, полететь с ней в Калифорнию, но меня туда не слишком тянет, не люблю длинные перелеты. К тому же у Бритт должна быть возможность решить все самой, а мое присутствие в их доме ка западном побережье США будет откровенным давлением на и без того не устойчивую душу Бритт. Что-то подсказывает мне, что она вряд ли вернется…

Любимая тема Бритт — маньяки, о всяких страстях она может говорить часами. Разумная и очень практичная в остальном девушка с замиранием сердца слушает новостные сводки, если сообщается об очередном убийстве, и сама с придыханием рассуждает о разных насильниках.

Когда я напоминаю, что подавляющее большинство людей за свою жизнь маньяков и не видели даже на фотографиях криминальных сводок, а неприятности имеют гадкое свойство притягиваться именно к тем, кто их ждет, Бритт горячится:

— Ты не права! Ты не права, и я тебе об этом ответственно заявляю!

Иногда мне кажется, что втайне Бритт надеется встретиться с маньяком, как бы дико это ни звучало. В Америке подруга даже ходила на какие-то курсы единоборств и кое-чему научилась, во всяком случае, время от времени демонстрирует воображаемому насильнику свои воображаемые умения: выставляет ладони ребром и с диким воплем: «Йе!» выбрасывает вперед правую ногу. Видно, это должно отбить у насильника малейшее желание связываться со столь тренированной и воинственной особой.

На деле же после такого упражнения Бритт редко удается удержаться на ногах, она теряет равновесие, и мне не раз приходилось старательно прятать улыбку.

— Все потому что я сейчас мало тренируюсь.

— Ты вообще этого не делаешь. Даже пробежаться утром тебя не заставишь.

Подруга зябко ежится:

— В такой холод?

— Какой холод, Бритт? Еще не зима!

— Тем хуже! Мокро, сыро, серо… — она прячет подбородок в большущий воротник теплого свитера, а кисти рук глубоко в рукава.

Я обнимаю ее, словно укрывая от холода и сырости. Бедная теплолюбивая девочка…

— Ты жалеешь, что приехала сюда учиться?

— Нет, что ты! — бодро отвечает моя американская подруга, но с каждым днем уверенности в ее голосе становится все меньше.

Подозреваю, что, улетев домой в свою солнечную Калифорнию на каникулы, обратно она не вернется. Родители Бритт шведы, но отца увезли в США совсем крохой, а вот у мамы остались детские воспоминания о сказочном Стокгольме и пушистом снеге на Рождество. Воспоминания, которыми она щедро делилась с дочерью, изобиловали восторгами: снежная зима, рождественские катания на санях, запряженных оленями, национальные костюмы… Забывая упомянуть о коротком световом дне половину года, пасмурном небе и том, что глубокие снега зимой — это север, а не юг Швеции, но там вообще полярная ночь.

Сама Бритт помнила только о самобытности шведских дизайнеров, которая просто недостижима ни для остальных европейцев, ни, тем паче, для американцев. Моя подруга уверовала — чтобы стать настоящим дизайнером, просто необходимо отправиться учиться в шведский колледж, что и сделала в августе этого года. Для американки у Бритт явно странные наклонности, насколько я помню, делать что-то собственными руками, если это не приготовление рождественской индейки или фирменного пирога, у них не в чести. Шить себе одежду? Зачем, ее полно в любом бутике на любой вкус и кошелек.

А уж создавать из деревянных брусочков светильники или из проволоки плечики для одежды и вовсе глупость. Куда лучше изготовленные промышленным способом.

Подозреваю, что именно необычное увлечение повышало ценность Бритт в собственных глазах. Это также был способ заявить о своей уникальности.

Она приехала учиться дизайну в Стокгольм, поступила в Бэкменсовский колледж и всю осень вдохновенно превращала километры ткани в оригинальные наряды. Но чем короче становился день, тем больше портилось настроение Бритт, бедолага все чаще задавала риторический вопрос: как можно жить без солнца по полгода?! Дождь приводил ее едва ли ни к зубной боли и отсутствию желания держать себя в форме. Никакие уговоры, что одна утренняя пробежка поднимает настроение куда заметней, чем килограмм вкуснейшего шведского шоколада, не помогали. Если на улице дул холодный ветер или шел дождь, пусть даже мелкий, Бритт оставалась валяться в постели.

* * *

— Погибшая — молодая женщина лет двадцати пяти… Точнее определить трудно, лицо слишком распухло… — поспешно наговаривал на диктофон старший инспектор Микаэль Бергман.

Он и впрямь торопился, потому что находиться рядом с этим трупом неприятно, хотя инспектор видел в своей жизни всякое. Просто он патологически не любил повешенных, вид вывалившегося языка вызывал тошноту. Скорей бы уж приехали медики да забрали…

Вообще-то, это не его дело — осматривать место преступления, но Микаэль разрешил своему подчиненному Дагу Вангеру задержаться сегодня утром, а потому выполнял его обязанности. Вангер уже звонил, должен вот-вот подъехать. Микаэль Бергман вздохнул, настроение и аппетит испорчены на весь день, но кто же мог знать, что здесь его ждет самое неприятное. С детства, после того, как увидел повесившегося соседа, самоубийц не переносил.

Бергман отправился на кухню, делая вид, что желает еще раз осмотреть оставшуюся на столе посуду… Ничего особенного — недопитая бутылка вина, пара фужеров, чашки, остатки пиццы…

Специалист «по пальчикам» отрицательно помотал головой:

— Нет, только ее пальцы.

— Но выпивали двое?

— Скорее ждала кого-то, второй фужер не тронут. И чашка тоже.

— Странно — пить рано утром.

— Пила вечером, пиццу ела тоже.

Наконец появился Даг Вангер, увидев труп, даже присвистнул:

— Самоубийство?

— Скорее несчастный случай. Самоудушение. Следов борьбы никаких, чужих пальчиков пока тоже.

Даг отправился опрашивать соседей, которых и было-то немного. Дом маленький, всего по две квартиры на каждом из трех этажей, в одной не живут, в двух тугие на ухо пенсионерки, соседка, что обнаружила труп, тоже ничего не видела…

Немного погодя приехали медики, констатировали смерть от удушья, забрали труп.

Инспектор вздохнул:

— Глупая смерть…

— Да, — отозвался старший команды медиков, — она умирала мучительно. Документы есть? Родственники будут опознавать тело?

— Пока не знаем, есть ли родственники. Жила одна.

Наконец, осмотр и опрос закончены. Бергман и Вангер с облегчением покинули квартиру. После увиденного даже хмурое небо показалось приятным. Все познается в сравнении.

Можно возвращаться в отдел и, оформив бумаги, сдавать дело в архив. Инспектор еще не знал, что это лишь первая из нелепых смертей женщин.

Но сразу уйти не удалось.

— Чертовы газетчики! Откуда они узнали?!

У дома уже крутились двое, у одного в руках камера, у второго микрофон.

— Инспектор, это самоубийство или убийство?

— Кто пустил сюда репортеров? Перестаньте снимать, еще ничего не понятно, а вы уже делаете репортаж!

Но избавиться от журналистов не удалось, пришлось обещать, что полиция непременно все расследует в ближайшее время и обязательно расскажет общественности о том, что произошло и кто виноват, если действительно виноват.

Бергман говорил нужные слова, прекрасно понимая, что сенсацию репортеры не упустят, уже через час Стокгольм будет знать о трагедии все подробности, включая и те, которых просто не могло быть. Но Микаэль давно уяснил, что воевать с шустрыми газетчиками себе дороже, они часто путают свободу слова с вседозволенностью, привлечь за безответственную болтовню удается крайне редко, остается либо не замечать, либо минимизировать вред, давая исчерпывающую информацию. Поскольку второе далеко не всегда возможно и нужно, оставалось первое.

— Пусть себе сообщают, — проворчал он, втискиваясь в машину Вангера. — Черт! Когда ты купишь нормальную машину?

— Мне хватает этой…

Можно бы поехать на более просторной служебной, на которой прибыл на место происшествия, но Бергману хотелось поговорить с Вангером, разговор личный, и в кабинете на него не будет времени.

* * *

Утром в субботу на улицах никого, кроме разве таких же бегунов, как я да хозяев собак, выводящих своих питомцев на прогулку. Вот и хорошо, вот и славно. Это не галдящий Норрмальм, где круглые сутки на улицах, больше похожих на проходы в «Галерее», толпится разношерстная публика.

Моя мама, наоборот, любит толчею и называет меня старушкой, обожающей деревню. Мама моложавая и очень активная. Чтобы только перечислить общественные организации, в которых она принимает участие, понадобилось бы немало времени. И в голове у нее компьютер, потому что помнить расписание всех мероприятий и имена всех сотрудников обычный человек не способен.

А я больше похожа на бабушку…

В окне первого этажа девочка приветственно машет мне рукой. Эта девочка — инвалид, она с раннего утра сидит в коляске перед окном, и если мимо проходит или пробегает кто-то хотя бы внешне знакомый, улыбается и поднимает тоненькую, почти прозрачную ручку.

Я знаю, что ей нужно, а потому машу в ответ, потом показываю, будто обнимаю малышку, та заливается счастливым смехом. В комнате появляется ее мать и тоже приветствует меня.

Много ли человеку надо? Этой малышке — видеть людей на улице и махать им рукой, ее матери улыбка на лице ребенка, а мне их ответная доброта.

Дважды сбежать и снова подняться по Лестнице Последнего Гроша, в очередной раз убедиться, что лучшего вида на город, чем с площадки рядом с рестораном «Херманс» на Катаринавагэн, не сыскать, хотя туристические каталоги называют другую — с террасы Мосебакке или хотя бы с площадки уже недействующего лифта Катаринахиссен — и отправиться обратно. Пусть туристы фотографируют открыточный Стокгольм с положенных мест, у меня есть свой, любимый и знакомый до каждого камешка под ногами.

Прохладно, пасмурно, но воздух свеж и напоен влагой. Замечательно! И вид прекрасный.

Рядом с домом:

— Хорошо выглядите, фру Сканссон…

Она фрекен, но намекать на несостоявшееся замужество не стоит, потому обойдемся «фру».

— Да уж, не жалуюсь.

Чтобы скрыть улыбку и не дать излиться словесному потоку фру Сканссон, я наклонилась к ее терьеру:

— Малыш, ты тоже. — Пес в ответ вежливо вильнул хвостом. — Всего доброго, фру Сканссон.

Это хитрость. Промедлив, можно застрять минимум на полчаса, выслушивая жалобы на нелегкое бытие и невнимательность соседей. Дело в том, что фру Сканссон больше всего на свете любит как раз жаловаться, и все, кто знает об этом ее качестве, по возможности старались избегать разговоров с ней. Бритт обиженная на жизнь фру называет «этой бессердечной американкой» и несколько раз пыталась посочувствовать мне из-за такой подруги. На заверения, что Бритт просто стесняется своего плохого шведского, было заявлено:

— Что вы, милая! Вы не знаете этих американцев! Они в принципе не могут смущаться!

— Не все американцы одинаковы…

— Все!

Я уже не помню, что избавило меня от длинной лекции по поводу недостатков всех американцев до единого, кажется, сама «бессердечная» Бритт, но с тех пор я стараюсь проскальзывать мимо соседки со скоростью стрижа над водой.

Вслед мне несется:

— Вы не знаете, что случилось?

— Где? — Это уже на лестнице, даже если она начнет рассказывать очередную страшилку, которые любит не меньше Бритт, я успею крикнуть, что слышала об этом ужасе, и у меня звонит телефон в квартире.

— Нашли повесившуюся девушку!

— А, да, конечно!

Я проскользнула в квартиру, радуясь, что встретила разговорчивую фру Сканссон на улице, а не на площадке, потому что тогда не избежать длинной беседы, разве что ее Фокс сделал бы от нетерпения лужу…

— Бритт! Лентяйка, ты все еще валяешься? Вставай!

В квартире тихо. Куда это она девалась?

Сбрасывая кроссовки и куртку, я прислушиваюсь.

— Бритт, ты же опоздаешь. Отзовись!

— Встаю… — сонный голос из комнаты Бритт. Что-то не похоже, чтобы она вставала, скорее, только намеревается это сделать.

— Наконец-то.

Я поспешила в ванную, прекрасно понимая, что если полусонная подруга займет душ раньше, то ее еще полчаса не выгонишь.

Существовала другая опасность, что эта соня, пока я буду мыться, снова уляжется в кровать. Или вообще вставать не будет, услышав звук льющейся воды.

Но не тут-то было. Бритт приползла следом и, плюхнувшись на закрытую крышку унитаза, философски поинтересовалась, не особенно стараясь перекричать шум от душа:

— Почему люди кончают жизнь самоубийством?

Я высунула голову из-за пластиковой занавески:

— Кто?

— Девушка повесилась…

Та-ак… второе сообщение на эту тему за полчаса. Они что, сговорились испортить прекрасное субботнее утро?

— Мало ли причин может быть для суицида.

За завтраком Бритт сделала попытку снова обсудить гибель девушки. Нет, у них с фру Сканссон есть что-то общее, пока не испортят настроение, от темы несовершенства мира не откажутся…

— Бритт, у тебя сегодня предварительная сдача работы. Больше преподаватель переносить не будет, сама же говорила.

— Угу, — мрачно согласилась подруга.

Через неделю у Бритт действительно выставка и дефиле, а я намеревалась это сфотографировать, чтобы сделать репортаж для студенческой интернет-газеты. Тех, кто сегодня не предоставит практически готовые работы, ни до какой выставки не допустят, это Бритт прекрасно понимала сама, потому мы нагрузили машину подруги мешками с одеждой и отправились в колледж.

Больше разговоров о суициде и повешении до конца дня не возникало, и слава богу.

* * *

Во второй половине дня Бергман вспомнил об утреннем деле.

— Ну, что там выяснилось?

Даг Вангер, которому пришлось провести ночь за рулем, а потом разбираться с повесившейся (или повешенной?), едва держался на ногах. Он так откровенно старался не заснуть, тараща глаза и усиленно моргая, что Бергман сжалился:

— Докладывай, что имеется, и отправляйся спать.

— Это даже не суицид, просто несчастный случай. Погибшая увлекалась БДСМ, связала сама себя и не рассчитала, освободиться не смогла, произошло удушение.

— Тьфу ты! Что за дуры? — возмутился старший инспектор. — Родственники есть?

— На севере, вызвали уже.

— Приедут, опознают, можно закрывать дело. Только проследи, чтобы судмедэксперты с заключением не тянули.

— Вообще-то она в последнее время этой глупостью не занималась. Раньше, лет пять назад — да, а сейчас нет. С чего вдруг начала? — Вангер растер ладонями лицо, взъерошил волосы.

— Не вздумай ехать домой на машине, возьми такси.

— Угу… Двое суток без сна. — Он потряс головой, вздохнул. — Какого черта в петлю полезла?

— Может, по старой памяти да подзабыла?

— Она кого-то ждала.

— Думаешь, не пришел? — Бергман с тоской обозрел стопку папок, которые следовало разобрать до конца дня.

Вешаться вообще нелепость, а уж так заковыристо, что и медики едва развязали, да еще из-за мужчины… Ох глупые…

Микаэль Бергман относился к жертвам по-отечески сочувственно, даже если жертвами были преступники, этим он славился в Управлении, следователи даже посмеивались, мол, чтобы Бергман пожалел, надо стать жертвой. Микаэль на их едкие замечания смотрел сквозь пальцы, потому что и к следователям относился тоже по-отечески. К тем, кто не ставил отдых превыше дела.

Он вскинул глаза на Ватера:

— Ладно, езжай домой, остальное завтра.

Ужасно, что Вангеру приходится заниматься чьим-то самоубийством после того, как вернулся с похорон брата. Брат был смертельно болен, что заставило бедолагу принять смертельную дозу снотворного… Бергман понимал, какие чувства должно вызывать у Дага слово самоубийство, но поручить это дело некому, все загружены работой и отчетами. Еще неизвестно, чем больше.

* * *

Демонстрация моделей в следующую субботу удалась, Бритт в том числе. Все признано имеющим яркую индивидуальность и в то же время вполне приемлемым для повседневного использования.

— Ваша концепция «Практичная индивидуальность» заслуживает особого внимания.

Эти слова для Бритт не просто бальзам на израненную пасмурной погодой душу, а настоящая осанна. Может, останется в Стокгольме? Мне без нее будет скучно.

Правда, пока вопрос возвращения не обсуждался. Но это потому, что и вопроса невозвращения тоже не было. Просто я подозревала, что доведенная отсутствием тепла и солнца почти до состояния депрессии, Бритт может предпочесть исторической родине своих родителей родину собственную. Бритт понимала, что я понимаю, и молчала. Я понимала, что она понимает, что я понимаю, и молчала тоже.

Успех следовало отметить в любом случае.

— В «Рокси». Терпеть не могу мужиков! — объявила Бритт, так свирепо покосившись на преподавателя, что я поняла: он недостаточно высоко оценил старания моей подруги.

«Рокси» на Нуторьет недалеко от нашего дома держат три подруги, соответственно и народ там собирается все больше женский. Но это не лесбийское собрание, просто дамские посиделки. Только не стоит думать, будто в «Рокси» все в розовом или гламурненько, как считают некоторые мужчины, вовсе нет, ресторан как ресторан, современный и даже несколько официозный. Просто компания душевная… и светильники своеобразные.

За Бритт никогда не наблюдалось ни особого пристрастия к противоположному полу, ни лесбийских наклонностей, скорее дело в обиде на несправедливую оценку. Ничего, посидит в «Рокси», оттает. Там ее успехи в деле создания уникальных нарядов оценят. СоФо самое место для таких как Бритт. Ну и я для нее тоже — самое то…

Посидели мы действительно хорошо. Когда вернулись домой, я решила отредактировать снимки, сделанные во время показа моделей, перенеся их в ноутбук. Заодно проверила почту.

Это был определенно знак судьбы, потому что, отложи я работу на завтра, моя жизнь сложилась бы иначе.

Среди нескольких писем, отправленных просто от нечего делать, нашлось одно — от Курта Малунгена, привлекшее мое внимание. Мы с Куртом вместе учились, почему бы не позвонить? Но он предпочел написать, предлагая завтра утром (воскресенье в десять утра) встретиться с некоей дамой — владелицей интернет-издания, которая набирает небольшую группу начинающих журналистов для интересной работы.

Я знала, что Курт ко мне, как говорила в таких случаях Бритт, «неровно дышит», потому, если бы он назначил встречу в восемь вечера, отмахнулась бы. Но утро воскресенья… Не настолько Малунген садист, чтобы так жестоко со мной поступать. И все же предпочла перезвонить.

— Курт, привет. Что за предложение?

— Привет, Линн. Не бойся, подвоха нет. Анна Свенссон, которая сейчас владеет интернет-изданием «На шаг впереди», решила его реформировать. Для работы ей нужны несколько начинающих журналистов.

Вообще-то, я переводилась на другую программу, но говорить об этом Курту почему-то не стала.

— А как же учеба?

— Это не постоянная работа, она набирает группу для выполнения задания, а потом распускает. — В голосе Курта было что-то кроме привычного энтузиазма.

В ответ я вздохнула совершенно без энтузиазма:

— Это хоть не детище «Экспрессена»?

— Не знаю, мне пока неизвестно, но не «Экспрессен» точно. Ты не любишь бульварную прессу?

— Не хочется начинать с желтых газет, потом в другие не возьмут. А что за задание?

— Вроде какое-то журналистское расследование, сейчас это модно. Завтра встреча, все скажут. В конце концов, если не подойдет, можно отказаться. А вдруг что-то интересное? Придешь?

Я посмотрела на адрес. Ничего особенного, это практически Арка Боффиля со стороны вокзала Седра. От дома два шага…

— Пожалуй, схожу. А почему ты предлагаешь мне?

Курт чуть замялся…

— Говори уж!

— Эрика должна пойти со мной, но ее родители вдруг собрались до середины января в Америку, Эрика с ними.

Не могу сказать, что меня задела такая простая замена меня на Эрику и Эрики на меня. У нас с Куртом ничего не было, он просто оказывал мелкие знаки внимания вроде угостить кофе из пластикового стаканчика или занять очередь на ланч в университетском кафе. Но все равно это признание не слишком обрадовало. Почему я ответила, что приду, и сама не знаю. Скорее всего, просто захотелось убедиться, что Курт не так уж сильно переживает из-за предательства Эрики.

Зачем мне он сам? Не нужен абсолютно.

Оговорив место и время встречи, я отправилась в ванную поваляться в пене.

Туда тут же заглянула Бритт:

— О чем размышляем?

Она права, замена обычного душа ванной означала серьезные раздумья.

— О жизни.

— И как? — выдавливая зубную пасту на щетку, деловито осведомилась подруга, словно от этих размышлений зависело если не будущее человечества, то, по крайней мере, наше с ней.

— Придумаю — сообщу, — не менее серьезно обещала я, заныривая в воздушные пузырьки глубже. Из пены должна торчать только голова, иначе какой в ней смысл?

— С кем разговаривала? — у нее получилось «ражговаривала» из-за зубной щетки во рту.

— Курт предлагает подработать на каникулах.

Сомневаюсь, что она помнит, кто такой Курт, но это неважно.

— Тебе нужны деньги? — подруга даже зубы чистить перестала.

— Нет, ради практики, какое-то журналистское расследование.

— А?!.. «Миллениум»?! — для Бритт в Швеции существовал только Стиг Ларссон и его «Миллениум», подозреваю, не для нее одной.

— Успокойся, нет, — я попыталась ногой закрыть кран. Но вместо этого нажала на переключатель душа, и вода хлынула сверху. От неожиданности я нырнула в пену с головой, а Бритт, которую отвернутый в сторону душ окатил с головы до ног, с визгом отскочила к двери.

Визжать было от чего, я сумела закрыть горячую воду, но не справилась с холодной, душ оказался ледяным…

Следующие полчаса нам оказалось не до Курта с его предложением. Это только в ванну вода наливается медленно, на пол она это делает почему-то куда быстрей…

Но Бритт о предложении не забыла, как же, расследование да без нее?

— Так что за «Миллениум»?

— Какое-то «На шаг впереди». Остальное узнаю завтра.

— Уже хорошо! Я с тобой.

Вот этого я и боялась, зеленые глаза подруги блестели слишком заинтересовано, чтобы дело закончилось добром. Может, я ошиблась, и она не собиралась улетать в свою Калифорнию?

— Тебе-то зачем?

— Ты же знаешь мою интуицию, она не подведет.

О, да! Интуиция Бритт неоспорима, она всегда подсказывает верно, ну, кроме тех случаев, когда почему-то ошибается. Однако упоминать об этих прискорбных недоразумениях не рекомендуется.

— Хорошо, если встанешь в девять.

— Надо покопаться в Интернете, — подруга подтянула к себе ноутбук и устроила на ногах, сложенных по-турецки.

А она молодец, заняв мысли Куртом и нашими с ним отношениями, которых, собственно, не было, я совсем забыла про Сеть. Там наверняка есть это самое «На шаг впереди».

* * *

Из Бодена приехала сестра Кайсы Стринберг. Они не слишком часто виделись с погибшей, но все же сестра есть сестра, Даг надеялся, что девушка сможет объяснить, почему Кайса полезла в петлю. Но, глядя на фрекен Стринберг, Вангер подумал, что понимает Кайсу, в шестнадцать лет сбежавшую в Стокгольм. Сестра всего лишь на два года старше погибшей, то есть, нет и тридцати, но внешне ей можно бы дать все сорок. Тусклым и безрадостный в ней было все — внешность, взгляд, голос… Человек, который с депрессией родился, с ней живет, от нее и умрет, вернее, давно умер, существует только оболочка.

— Мама все время плачет, с тех пор, как узнала, папа сидит молча. Она… мы всегда знали, что из этого ничего хорошего не выйдет. Разве можно ждать чего-то хорошего от жизни в сумасшедшем городе?

— Каком сумасшедшем?

— В Стокгольме! Тут могут убить. Тут всех убивают!

Вангер с изумлением выслушал эту тираду. Ого! Фрекен Стринберг очнулась?

— Так уж и всех, я, как видите, жив.

— Вы мужчина, — фрекен явно обвиняла Дага в позорной принадлежности к этой половине человечества, — а Кайса была женщиной!

Несмотря на всю серьезность ситуации, он едва сдержался, чтобы не поерничать:

— Да что вы говорите?!

Фрекен Стринберг мгновенной заминки инспектора не заметила, она продолжала обличать и пророчествовать:

— Это все ее дружки, это они виноваты!

— Виноваты в чем?

— В трагедии, в том, что Кайсы больше нет.

Что сестру убили, она все же не сказала, но доведение до самоубийства тоже преступление, которое требуется расследовать.

— Вы считаете, что ее довели до беды? — Дагу страшно не хотелось произносить слово «самоубийство». — Вы знаете кого-то из друзей сестры?

— Нет!

Но по тому, как Стринберг произнесла это слово и быстро отвела глаза, Вангер понял, что она лжет.

— Может, все-таки кого-то вспомните?

Губы поджались, превратившись в узкую полоску.

— Я не дружу с такими…

Фрекен обижена, только чем?

Ясно, самим подозрением, что она может знаться с кем-то в этом сумасшедшем городе, где с утра до вечера убивают всех без разбора. Нет, не всех, только женщин.

— С какими такими? Фру Стринберг, нам очень важно узнать о вашей сестре как можно больше, чтобы понять, виновен ли кто-то в ее гибели, а если виновен, то кто именно. Это поможет наказать виновного.

При слове «наказать» у Стринберг появился огонек в глазах.

— Кайса не очень много рассказывала о своей тяжелой жизни в Стокгольме, но кое-что я все-таки знала.

В следующие полчаса Вангер уяснил, что знала многое, видно, Кайсу контролировали, вероятно, звонили каждый день. Когда сестра погибшей закончила свой подробный и в то же время пространный рассказ, у Дага уже просто трещала голова.

— Да вы же ничего не записывали?! — вдруг ахнула фрекен Стринберг. — Я все это говорила зря?!

Вангер молча нажал на кнопку диктофона. Услышав собственный голос, Стринберг сначала испугалась, потом нахмурилась:

— Как-то не очень на меня похоже.

Даг подумал, что это неудивительно с ее-то дикцией, говорит, словно что-то держит во рту под языком, но укорять за невнятное произношение фрекен Стринберг не стал, напротив, совершенно серьезно прочитал целую лекцию ни о чем:

— Человек никогда не узнает собственный голос. Просто когда мы говорим, добавляется некий внутренний резонанс, вы понимаете? — Вангер понятия не имел, что там добавляется, но старался говорить как можно уверенней, чтобы эта серая курица почувствовала, что отвлекает очень серьезных и занятых людей. — Все, что вы сказали, записано, теперь я должен обработать полученную информацию, передать ее службе… слежения и получить от них данные обо всех, кого вы упомянули. После тщательной обработки этих данных можно будет сделать вывод о причастности или непричастности названных людей к произошедшей трагедии. Кроме того, мы должны получить заключение патологоанатомов о причинах и сроке смерти.

Все время, пока произносил эти общие, ничего не значащие фразы, Вангер, не отрываясь, смотрел в глаза фрекен Стринберг, та тоже пялилась, даже не моргая, и постоянно кивала. Со стороны могло показаться, что Даг инструктирует ее перед каким-то важным событием, и оба стараются ничего не пропустить и не забыть.

— Когда работа будет проведена, мы с вами свяжемся. Вы надолго в Стокгольм?

— На один день, сегодня должна обратно…

— Боюсь, вы не сможете забрать тело сестры, если только это не самоубийство.

— Это не самоубийство! — зло и почти по слогам произнесла серая курица.

Но Вангер не смутился, за шесть лет работы он видел всякие трупы и всяких родственников.

— Я тоже так думаю. Вам придется приехать позже. Вы не могли бы оставить мне дополнительный телефон для связи. Мне может понадобиться ваша консультация.

Фрекен Стринберг снова закивала, но уже не так послушно, просто соглашаясь, записала номер своего мобильного и удалилась, по пути, почти победно оглядев подпиравшую дверной косяк Фриду.

— Какой там службе ты собираешься передать информацию? — Фрида устроилась на стуле, где только что сидела Стринберг, и Вангер невольно сравнил двух девушек.

Они примерно одного возраста, Фриде тоже около тридцати, но она подтянутая, насмешливая, живая. Дело не в профессии, обязывающей инспектора Фриду Волер быть физически и эмоционально крепкой, она изначально не могла выбрать профессию, позволяющую быть рохлей и тянучкой, а сестра убитой Кайсы никогда не смогла бы стать инспектором.

— Интересно, кем она работает?

— Ты не спросил?

— Чтобы услышать подноготную всех сотрудников какой-нибудь службы Бодена? Уволь меня.

— Стереть? — Фрида кивнула на диктофон.

— Нет, пока пусть останется. Там немало занятной информации, мало ли где пригодится.

— Сказать, чтобы распечатали?

— Нет, просто сохрани. Что бы я без тебя делал?

— Пропал! Ладно, пойдем, попьем кофе?

— Попрошу Бергмана, чтобы на следующее дело поставил нас вместе.

— Свалить всю работу на меня, а самому отсыпаться за предыдущие шесть лет? Ну уж нет, не выйдет.

Вангеру действительно хотелось, чтобы Фриду прикрепили к нему в группу, хотя сама группа сейчас занималась всякой всячиной вразнобой.

* * *

Только бы Курт не решил, что я согласна стать его девушкой взамен променявшей его на заокеанские дали Эрики…

С чем-то подобным я только что распрощалась. Нет, я не вертихвостка, скорее наоборот, за два года учебы в университете рассталась всего с двумя парнями, причем похожими друг на друга как близнецы, то есть одинаково занудными, благовоспитанными и самое противное — предсказуемыми при всей их сексуальной раскованности.

Обоих мне «организовала» мама, это сыновья ее деловых партнеров, молодые люди, у которых расписано все на десятилетия вперед. Подошло время встречаться с девушкой, чтобы вовремя жениться, родители познакомили с подходящей, вот и все. Честное слово, я даже не подозревала, что в наше время такое возможно. В Швеции не в моде официальное оформление отношений, какая разница, состоялась ли церемония в Ратуше?

Нет, оба парня вовсе не были зашоренными идиотами, скорее наоборот. У Берга выявились склонности к бисексуальности, он слишком часто заглядывался на молодых людей, что приводило меня в ужас.

— Посмотри, какая у этого парня крепкая попка! Линн, ты определенно фригидна, если столь красивые ягодицы не впечатляют. Мне казалось, женщины должны умирать от таких форм.

Как хотите, а иметь парня, с восторгом рассуждающего о мужской заднице, это слишком. Однажды представив себе обладателя хороших форм в нашей постели третьим, я твердо заявила Бергу, что встретила другого. Тот лишь спокойно пожал плечами:

— Жаль, хотя, мне кажется, ты не стала бы понимающей супругой.

Вот с этим я вполне согласна! Я махровая гомофобка, как бы несовременно это ни звучало, и понять тягу одного мужчины к ягодицам другого могу, но не хочу. Вернее, пусть тянется… но только как-нибудь без меня и этими же руками меня не трогает.

Второй, Йен, ни геем, ни бисексуалом не был, он увлекался девушками, девушками и только ими. Неизвестно, что хуже. Для меня у Йена существовали два дня в неделю, в которые мы успевали посетить все значимые премьеры сезона, посидеть в роскошных ресторанах и даже полетать на воздушном шаре над городом. Это не были два определенных дня, потому что премьеры могли случаться в разные дни недели, но это были только два вечера и две ночи. Остальные пять Йен проводил по своему усмотрению и вмешиваться в распределение или ревновать, столкнувшись с ним где-нибудь в клубе в обществе очередной красотки, я не имела права.

Расстались без надрыва, как-то слишком цивилизованно. Просто однажды я произнесла:

— Йен, я думаю, тебе не стоит сегодня ночевать у меня…

— Я тебя не удовлетворяю?

Удовлетворял, мне хватало походов в театр, ресторан, клуб или кино дважды в неделю, а также двух ночей после них, тем более Йен весьма изобретателен и силен, но что же оставалось для меня? Домашняя игрушка, обязанная быть всегда довольной жизнью в отведенных рамках? Зачем это мне?

Когда я задала такой вопрос Йену, он усмехнулся:

— А чего ты ждешь, любви с первого взгляда или принца на белом коне, который заберет тебя в сказочную страну? Поверь, я предлагаю лучшее. Ты будешь обеспечена, будешь иметь постоянный секс и достаточную свободу для собственных увлечений. Я современный мужчина и согласен предоставить тебе таковую. Я всего лишь должен знать, что ты не даешь повода злословить за моей спиной и не подцепишь заразу.

— А любовь?

— Что?

— Любовь, Йен. Ты ни разу не сказал, что любишь меня. Подозреваю, что у тебя и сердце ни разу не забилось сильней при мысли обо мне.

— Ты взрослая женщина, а рассуждаешь как ребенок. Можешь считать, что люблю, если это так важно. Сказать тебе слова любви? Да пожалуйста. А цветы я дарю постоянно.

О, это я знаю. Еженедельно приносят букет из цветочного магазина. В среду. Утром. Всегда примерно одного размера и качества. Йен определенно оплатил нечто вроде абонемента на год вперед.

— Не нужно говорить ничего, Йен, совсем ничего. Вообще ничего. Ты найдешь себе взрослую женщину, которая будет рассуждать так же, как ты сам, примет твои условия и согласится на секс по расписанию без угрозы заражения.

— Это означает, что мы больше не будем встречаться?

— Мне показалось или ты действительно испытываешь облегчение?

— Ну-у… мне с тобой было хорошо… — в голосе любовника не слышалось стопроцентной уверенности.

— Так хорошо, что ты сотрешь мой номер телефона, едва я выйду из машины?

— Линн!

— Я не права?

— Нет, я буду поздравлять тебя с праздниками и звонить раз в неделю, чтобы узнать, как ты. — А вот нотки облегчения все же пробились, как бы Йен ни прикидывался.

— Раз в месяц.

— Хорошо, в месяц.

Черт, как он легко согласился! Может, не стоило так решительно? Но отступать некуда.

— Договорились.

— А дружеский секс иногда?

Я пожала плечами:

— Посмотрим… Кстати, не забудь аннулировать свой заказ в цветочном магазине, теперь нет необходимости в букетах.

Он явно смутился, потом рассмеялся даже лукаво:

— Букеты будут доставлять до Нового года.

— Йен… ты явно просчитался. Оплатил вперед?

Любовник смотрел на меня уже заинтересованно.

— Линн, а, может, попробуем еще раз?

— Нет, дорогой, не стоит.

Боже, какое это удовольствие отказывать любовнику, с которым давно не ладится! А ладилось ли? Теперь я уже не была уверена ни в чем. Однако что-то требовалось делать со мной самой. На такой разговор я могла решиться только в самый отчаянный момент, это против всех моих правил и жизненных установок. Мама иногда говорит, что ей кажется, будто она родила меня не в современном Стокгольме, а в монастыре в позапрошлом веке. «Нельзя быть такой несовременной!» Несовременной — это ходить с косой, играть на скрипке для души и быть сексуально зажатой. Ну и пусть, я такая, какая есть.

В тот вечер я долго не могла заснуть, размышляя над собственным отношением к жизни и сексу. Я не современная? Наверное, да. Йен прав, мне нужна любовь, пусть не с первого взгляда (хотя желательна именно такая, потому что вдруг разглядеть принца на белом коне среди тех, кого я давно и хорошо знаю, как-то не слишком реально), но захватывающая. Если страсть, то чтоб обо всем забыть и на все быть готовой.

С другой стороны способна ли я сама на такую страсть? Да и какой принц посмотрит на Линн Линдберг? Нет, посмотреть один раз может, но второго не будет. Большинство прекрасных принцев и вовсе скользят по мне взглядом, как по мебели. Чем зацепить?

Рост… ну… выше среднего. Упитанная, да-да, и никто меня в этом не разубедит! Классические 90–60–90 у меня превышены довольно заметно — 96–64–96. Ноги не от ушей, и шея не лебединая. Хотя тоже ничего… Все вроде в норме, но в результате получается середнячок…

Вот это самое мерзкое — середнячок, то, на что внимание обращают в последнюю очередь. Нет, я вовсе не желаю растолстеть, чтобы вслед глазели с жалостью или изумлением, но хочу быть яркой, чтобы парни в компании замечали сразу, а не через час после начала вечеринки. Хорошие волосы, белоснежная (без отбеливателей!) улыбка, красивые руки… да и ноги стройные… Изъянов нет, но все вместе каким-то непостижимым образом складывается в посредственность.

А все проклятые 96 см! И никто не переубедит меня, что при росте в 170 см это нормальный объем бедер, что будь я тоньше, выглядела бы жердиной (бабушкины слова, не мои). Я не сижу на диетах, потому что хорошо знаю: это временно, пока мучаешь себя голоданием или чем-то подобным, вес держится, но стоит позволить лишнее, как набирается куда больше, чем сбросила. К тому же стоит только добиться заветного количества килограммов, как выясняется, что идеальный вес распределен на твоей фигуре совершенно неправильно!

Для меня лучше держать в форме мышцы, потому бегаю по Лестнице Последнего Гроша, плаваю в Ериксдалбадет, стараюсь как можно больше двигаться. У меня хорошая растяжка, потому что в детстве занималась хореографией, пока маме не сказали, что я совершенно не гожусь в прима-балерины по физическим данным. Кстати, именно слова преподавательницы «кость широка, сама девочка обыкновенная» и определили мой комплекс. Обыкновенная… это обо мне, я так и осталась в собственной оценке обыкновенной, и ничто не способно изменить это мнение.

Слава богу, преподавательница не говорила об уме, хоть такого комплекса не случилось.

К сожалению, мама никогда не обращала на подобные мелочи внимания, а моя нынешняя уверенная в себе подруга Бритт страдала тем же. Мы обе стеснялись своих тел! Два комплекса рядом только усиливали друг друга, мы могли сколько угодно подчеркивать свою индивидуальность, в очередь за ней парни не выстраивались. Оставалось вопрошать;

— Да нужны ли они нам?!

Следовал ответ:

— Конечно, нет!

Объяснение простое: сказочная любовь бывает только в сказках.

Но так рассуждать хорошо, только когда рядом подружка, а если я останусь одна?

При мысли о таком одиночестве из глаз едва не брызнули слезы. Как уговорить Бритт не бросать учебу в Стокгольме? Мне без нее будет плохо.

Ничего выудить об интернет-издании Бритт не смогла. Раньше в нем вразвалочку занимались журналистскими расследованиями, впрочем, почти безрезультатно, громких разоблачений не имелось, новая владелица намерена все реорганизовать. Мобильные журналистские группы, общая координация дел…

— Ладно, завтра увидим!

* * *

— Даг, подожди сдавать дело о самоповешении в архив. Зайди ко мне, есть кое-какие новости.

Вангер чертыхнулся, вот так всегда, стоит решить, что все закрыто, как появляются новые данные или новые жертвы.

Стол Микаэля Бергмана завален бумагами, из-за которых начавшую лысеть голову старшего инспектора почти не видно. Он кивком пригласил Дага присесть и продолжил разговор по телефону.

Вангер сел, хотя возможности рассиживаться не было, как всегда в конце года львиная доля времени уходила на всякого рода отчеты и сводки. Конечно, этим занимается специальный отдел, но они то и дело норовят проконсультироваться, к тому же вдруг выясняется, что кучу безнадежных мелких дел нужно срочно сдать, что-то не оформлено, что-то просто не закрыто…

Положив трубку, Бергман вздохнул:

— Новая напасть на нашу голову — газетчики сунули свои носы в дело о самоповешении. Связались с БДСМщиками, накопали кучу всяких фактов, противоречащих версии самоубийства и требуют расследования на новом уровне.

— Ну, и что их не устраивает?

— Говорят, так не вешаются.

— А то мы без них не знаем! Ни нормальной петли, ни табуретки, выбитой из-под ног…

— Да нет, не так все просто, там какие-то особенные узлы, которые придумал определенный человек — Ларс Юханссон. Понимаешь, есть люди, которые изобретают перпетум-мобиле, а эти вот подвешивание.

— И что?

— Придется и тебе познакомиться с садо-мазо.

— Стоит ли?

— Похоже, стоит. У меня тут есть адресок, свяжись, расспроси, покажи снимки, может, они правы? А нет, так со спокойной совестью изложим мнение специалиста газетчикам.

— Времени нет.

— Да мне самому эта свобода прессы вот где! — Бергман красноречиво показал, как его достали газетчики. — Но отмахнуться нельзя, если они правы, то нас самих подвесят за упущения. Лучше кое-что отложи, посмотри там сам, что можно.

Вангер только кивнул, прекрасно понимая, что, имей Бергман возможность отмахнуться от соображений газетчиков, он бы с удовольствием отмахнулся. Может, в этом деле и правда что-то есть?

На листе, данном старшим, значились только номер телефона и имя: Леннарт Викстрём. Ладно, придется звонить Леннарту Викстрёму. Только сначала самому посмотреть, что это за зверь — БДСМ. В общих чертах Вангер об этом слышал, но только в общих. А вот пусть Викстрём и объяснит, не лазить же самому по порносайтам с розысками! Ему вполне хватало трупов, чтобы изучать еще и самоистязательство.

Дагу Вангеру никогда не нравились извращенцы, в чем бы извращения ни проявлялись. Даже бабушки, у которых дома по двадцать две кошки — это извращение. Даг придерживался того убеждения, что человечество не зря выработало принципы нормального поведения и считало отклонения от них извращениями, особенно если эти принципы давнишние. Не могли ошибаться миллионы людей, полагавшие, что любить боль свою и чужую — это ненормально. И детей надо делать традиционным способом с женой в постели, а не из пробирки или под потолком.

К сожалению, сейчас много развелось тех, кто считает извращением нормальную жизнь.

* * *

На следующее утро пробежку я устроила в сторону Арки Боффиля, надо же посмотреть на место встречи. Погода хорошая, прохладно, изо рта пар, на ногах «Эйсикс-2100», не потому что я помешана на лейблах, а потому что гелевые амортизаторы и впрямь удобны, в ушах наушники плеера с хорошим ритмом, это помогает двигаться, не чувствуя усталости… Все, как всегда, ритмичный бег для здоровья. Побегала в Фатбушпаркене, убедилась, что вокруг вокзала Седре людей полно и в ранний час воскресенья, порадовалась за спокойствие своих обожаемых улочек и вернулась домой. Растяжка, душ, и я готова к собеседованию!

Так считала я, но не подруга.

Бритт выдумывала наряды для визита, складывая вещи в немыслимых сочетаниях. Вот от чего я категорически отказалась, чтобы чувствовать себя хорошо, я должна быть самой собой, а в одежде даже из последней прекрасной коллекции Бритт я таковой не буду, коллекция для девочки-подростка.

— Ну и что ты наденешь?

— Джинсы и свитер.

— Ты идешь к работодателю. Первое впечатление очень важно. У тебя просто не будет второй возможности произвести первое впечатление. — Бритт оседлала любимого конька — мое перевоспитание в лучших традициях американских журналов для женщин.

— Коко Шанель права по поводу первого впечатления, потому я и хочу, чтобы оно было верным. Куда хуже, если мне потом придется соответствовать тому, что для меня самой неприемлемо.

Подругу больше всего смутило мое знание слов великой Шанель.

— Ты знаешь это выражение?

— А она что, говорила по секрету для дизайнеров?

— Но ведь ты идешь на собеседование по поводу работы.

— Бритт, ты в Швеции, а не в Штатах. Здесь не обязательно выглядеть офисной красоткой, чтобы тебя приняли. Тем более, это журналистское расследование. Думаю, журналисту вообще лучше ничем не отличаться от окружающих.

Бритт махнула рукой:

— Уговорила. Но ты не можешь запретить мне испробовать свою вчерашнюю коллекцию.

Хотелось воскликнуть: «О нет!», но я боялась обидеть подругу, в конце концов, это ее право выглядеть непокорным подростком.

Позже я не раз думала, пошла бы на эту встречу, знай, что произойдет, ввязалась бы во все, хотя бы подозревая, в какой кошмар окунусь и сколько всего перенесу, побывав на грани жизни и смерти? И каждый раз отвечала: «Да!» Да, даже если пришлось бы пройти все снова, только ради одной-единственной встречи, я бы согласилась пройти.

Но тогда мысли были радужные, подпорченные лишь пониманием, что подруга после каникул может в Стокгольм и не вернуться. А какую опасность могла представлять предстоящая работа? Разве что испортить Рождество, но до него еще далеко…

Мы пришли вовремя, даже на пять минут раньше, но Курт уже ждал. Кивнув в сторону входа в дом, он почему-то вздохнул:

— Остальные уже там.

— Но мы не опоздали. Еще пять минут.

— Нет, — с новым вздохом подтвердил Курт. Откуда у него эта привычка вздыхать, раньше я такой не замечала, парень как парень. Э, да он, кажется, глазеет на Бритт! Тут вздыхай не вздыхай, ничего не обломится. Бритт восхищается Швецией, но жить явно предпочтет в Америке. А уж замуж выйдет непременно за американского миллионера, бедному шведскому студенту ждать от моей подруги нечего. А уж когда Курт услышит, что и Бритт улетает в Америку… От этой подсмотренной мелочи почему-то стало весело.

— Здесь офис?

— Вообще, это жилой дом, но есть и офисы на первом этаже. Пойдемте.

Если это и был офис, то им не так часто пользовались, а посетителей не бывало и подавно. Трудно определить, насколько он велик, потому что мы видели всего лишь одну комнату, в которой стояли четыре офисных стола в две линии лицом друг к другу, с двумя компьютерами, висела большая доска с магнитами, пустая, потому понять, чем занимаются те, кто включает компьютеры, невозможно, одна из дверей комнаты закрыта, вторая открыта. Рядом с открытой дверью огромное окно, но не на улицу, а в соседнее помещение, видимо, небольшой конференц-зал с овальным столом, аппаратурой и большим экраном. На столе тоже компьютеры.

Мне показалось, что мы всего лишь в просторной квартире, часть которой превращена в офис. Хотя какая разница?

Остальных, о ком говорил Курт, оказалось только двое — рослый парень, смущенно переминавшийся с ноги на ногу, и эффектная девушка, рядом с которой я сразу почувствовала себя бедной родственницей. Но это ничуть не смутило, пусть себе выделяется.

Девушка и Бритт внимательно оглядели друг дружку на предмет мнимого превосходства, каждая явно осталась убеждена в отсутствии вкуса у соперницы, хотя никакими соперницами они не были. Я вспомнила, что видела девушку в университете, она на курс старше. И парень тоже, кажется, он серьезно занимается компьютерами. Во всяком случае, Улофа наши просили разобраться, если возникали проблемы с компами. Улоф и компьютеры внешне не сочетались никак, парень похож на медведя, большого белого медведя. Его короткие словно выбеленные волосы воинственно торчали на загривке, большие плечи сильно ссутулились, а огромные руки, которые Улоф вечно не знал куда девать, если не порхали над клавиатурой, то висели вдоль туловища, повернутые ладонями назад.

Едва мы успели оглядеться, вошел мужчина средних лет и пригласил в конференц-зал. Стульев вокруг стола оказалось шесть, а вот компьютеров пять. Конечно, Бритт была лишней, но ее это ничуть не смутило, в результате без компьютера остался белый медведь. Мужчина с интересом наблюдал за нашим рассаживанием, но подруга вела себя так, словно она и была главной из приглашенных. Мне Бритт тихонько шепнула:

— Ерунда, ведут себя, словно дети. Совершенно безликий офис.

Офис и впрямь был безликим, но не безвкусным. Работать явно удобно.

— Анна Свенссон пригласила нас для выполнения журналистского расследования… — Не успели мы отреагировать на слова мужчины, как тот добавил, повернувшись к двери: — …О котором она расскажет сама.

В комнату вошла женщина, при виде которой Бритт посмотрела на меня столь выразительно, что я поняла — оправдать свой сегодняшний затрапезный вид перед подругой мне не удастся до конца жизни.

Анна была именно такой красоткой, какой, по мнению Бритт, и должна быть настоящая бизнес-леди. Рослая, подтянутая, ухоженная, все при ней — ноги от ушей, а уши принадлежат гордо посаженной голове с правильными чертами лица, отменной кожей и волосок к волоску уложенной прической. Спокойный макияж, спокойные тона костюма, делового костюма, состоящего из узкой юбки, блузки и пиджака, что редкость в наше время. На руке часы, сами руки ухожены, маникюр неброский, но ногти определенно накладные.

Глаза у Анны Свенссон синие, но именно яркость цвета и незамутненность радужной оболочки сразу вызвала подозрение о линзах. В конце концов, это ее право.

— Здравствуйте. Как уже сказал Оле, я Анна Свенссон и намерена предложить вам работу на время каникул. Давайте сначала познакомимся. Это Оле Борг, он частный детектив и будет возглавлять вашу группу, если таковая состоится. Теперь вы.

— Курт Малунген. Студент.

— Вы?

— Марта Бергер, тоже студентка.

— Я знаю, что вы все студенты. Вы?

— Улоф Микаэльссон.

— Я Бритт Джонсон, тоже студентка, но не журналист.

Губы Анны чуть дрогнули в насмешливой улыбке:

— А кто?

— Я дизайнер. Сюда пришла с ней.

— Я Линн Линдберг.

Почему-то Анна задержала взгляд на нас с Бритт дольше остальных, словно что-то прикидывая. От этого стало чуть не по себе, но я постаралась выкинуть глупые мысли из головы. Может, она просто размышляет вдвоем с Бритт нас выставить или кого-то все же оставить?

— Хорошо. Группа поддержки тоже принимается. Пока вы не решили, будете у меня работать или нет, раскрывать всю информацию не могу, но постараюсь объяснить максимально подробно и ответить на все вопросы, которые возникнут.

Она подошла к большой доске и взяла в руки фломастер.

— Я новая владелица небольшого ежемесячного интернет-журнала, решившая его реорганизовать. Это не секрет, мне кажется, так работать будет удобней. Итак, журнал почти не имеет постоянных работников, зато у нас целых два офиса. Этот — один из них. Работу журнала я намерена построить по принципу постоянного координационного совета, который уже создан, Оле один из его членов, и нанимаемых для разовых расследований журналистов.

Анна нарисовала круг и отвела от него пять линий, на концах которых поставила свои кружочки. Один из них, видимо, изображал нашу группу. Пять линий превратились в двусторонние стрелки, означавшие взаимодействие.

— Журнал занимается и будет заниматься журналистскими расследованиями. В Швеции происходит немало преступлений, от которых полиция либо отмахивается, либо затягивает разбирательство на годы, либо относит к разряду не раскрываемых. Процент раскрываемости даже убийств невысок, а сколько информации пропадает втуне!.. Я не виню полицию, они не всегда могут пользоваться методами, доступными, например, журналистам. Не призываю нарушать закон или чьи-то права, но иногда мы можем узнать куда больше, чем инспектор розыскного отдела. Этим и предлагаю вам заняться.

Бритт, не удержавшись, шепнула:

— Ой, как интересно!

— Интересно? Наверное, но не скрою, может быть опасно. Мы постараемся обойтись без рисков, однако гарантировать вам полную безопасность я не могу.

Теперь усмехнулась уже Марта:

— Опасно даже переходить трамвайные пути.

— Конечно. Но здесь опасность иная. Журналистские расследования все чаще приводят к раскрытию таких преступлений, о которых полиция и не подозревала. Люди далеко не всё говорят полиции не потому что хотят скрыть, а потому что сами имеют какие-то тайны. Но сейчас речь не об этом.

— А другие группы чем занимаются, убийствами? — моя подруга никогда не стеснялась выяснять то, что ее интересовало. А интересовали Бритт маньяки и убийства на сексуальной почве, не фальшивомонетничеством же увлекаться!

— Наркотраффик, торговля людьми… Убийство только у нас.

Вот теперь я не сомневалась, что Бритт останется в этой группе, как же убийство и без нее?!

— Возможное убийство, — уточнил Оле.

— Почему именно мы? — в конце концов, почему бы и мне не задать интересующий вопрос?

Анна Свенссон чуть улыбнулась, вернулась к столу, обвела всех взглядом.

— Вы все здесь по рекомендации. Марту я знаю давно, она посоветовала Улофа и Курта, а Курт вас.

Теперь не выдержал уже Курт:

— Зачем тогда представляться?

— Это не для меня, это для вас. Позвольте, я продолжу. Если вы решите поработать, мы заключим с каждым договор на два месяца, оплата, как у журналиста среднего издания. Даже если расследование закончится раньше, оплата будет произведена полностью. Я не стану убеждать вас в важности определенной гражданской позиции и обязанности каждого, особенно журналистов, бороться с несправедливостью, но если вы решите работать, попрошу вместе с договором подписать обязательства о неразглашении. Это тоже важно не столько для меня, сколько для вас. Тем, кто решит работать, возможно, придется столкнуться с преступниками, ошибка одного может дорого стоить остальным.

Бритт под столом сжала мою коленку. Я прекрасно понимала ее мысли: ловить преступников — это же мечта! Интересно, что она сделает теперь, не полетит в Калифорнию или вообще поступит на факультет журналистики?

Анна Свенссон продолжила:

— Прошу подумать, возможно, кому-то предложенное неинтересно, кто-то решит, что два месяца слишком большой срок, кто-то не захочет рисковать. Я не буду выяснят причины отказа, просто встаньте и выйдите. Но если вы решите работать, то должны помимо сохранения тайны выполнять все распоряжения мои или Оле Борга. Это не каприз начальства, а жестокая необходимость, группа должна работать слаженно, чтобы не только действовать в одном ключе, но и не мешать друг другу. Перед вами образец договора, прочтите, чтобы понимать, что от вас требуется. Повторяю, кому неинтересно, либо что-то мешает, могут нас покинуть.

Анна отвернулась к Оле, словно обсуждая с ним что-то, но сам Оле осторожно косил на нас взглядом. Маскировочка! Как дети.

Договор типовой, не вызывающий никаких вопросов, отличало его от обычного только обязательство о неразглашении полученной информации, кроме как по требованию официальных лиц. Имелась в виду явно полиция.

— Ну, что, уходим?

Реакция Бритт на мой вопрос была вполне предсказуемой:

— С ума сошла?! — Она шипела, как гусак.

А я думала о том, что, подписав договор, Бритт два месяца никуда не уедет, а там и вовсе передумает возвращаться в свою солнечную Калифорнию. Уже ради одного этого стоило согласиться работать на Анну Свенссон.

Никто не тронулся с места, похоже, принять предложение решили все.

Анна внимательно оглядела нас, включая Бритт. Под ее взглядом я почувствовала себя школьницей, сдающей контрольную работу строгому учителю. Появилось желание встать и отрапортовать, что Линн Линдберг к выполнению задания готова. Кажется, у остальных тоже.

— Все остаются? Тогда продолжим. Вы будете работать вместе и врозь. Каждый получит собственное задание и будет его выполнять, уже к завтрашнему дню я продумаю, кто из вас чем займется и каждому сообщу отдельно. Вместе будем собираться раз в неделю, если не появится необходимость делать это чаще. Вызов по телефону, все вопросы к Оле или ко мне. Ваш наставник Оле, он опытный детектив, раньше служивший в полиции, а теперь занимающийся частным сыском. Он прекрасно знает границы, которые вам переходить законом не позволительно, если придется делать что-то сомнительное, лучше посоветоваться с ним. К тому же у Оле есть права, которых нет у вас, и возможности тоже. Зато у него нет вашей коммуникабельности, молодости и вообще, пять пар глаз всегда лучше, чем одна.

Я почему-то подумала, включила ли она в эти пять пар глаза Бритт.

— Заполните анкеты и оставьте свои электронные адреса и номера телефонов. В анкетах нет ничего провокационного или того, что может вас обеспокоить. Если какой-то вопрос все же смутит, можете не отвечать. Ваши номера такие же, как вы сидите, то есть Курт первый.

— А у меня четвертый или пятый номер?

— Ваша подруга тоже получила анкету, следовательно, пятый. Это мой телефон, а это Оле.

В анкетах были простые вопросы, но составленные так хитро, что легко рассказывали об авторе многое. Например, любимое кафе. Мы с Бритт переглянулись и написали «Рокси» и «Гилдас-Рум». Ничего особенного, да, там собираются преимущественно девушки, но не только.

Сидящий напротив Курт откровенно пытался прочесть мою анкету. Я заметила, как парень поскучнел, увидев «Рокси». Неожиданно на наше переглядывание отреагировала Анна, она рассмеялась:

— Эй, не подглядывать! Как дети на контрольной по математике. Только к своим задачам не стоит писать чужие ответы.

Собрав анкеты, Анна отдала их Оле и снова повернулась к нам:

— Договора вы возьмете здесь, — она положила руку на стопку папок, — еще раз внимательно прочтете и принесете на следующую встречу. А теперь о первом деле. Несколько дней назад нашли повесившейся некую девушку двадцати пяти лет. Полиция списала все на несчастный случай, хотя и довольно нелепый. Погибшая увлекалась БДСМ-связыванием, жила одна, связавшись, не сумела выпутаться и просто задохнулась в веревках.

При этих ее словах Оле включил проектор, и на экране появилось изображение подвешенной в немыслимой позе девушки с выпученными глазами и вывалившимся языком. Я быстро отвернулась. Из меня никогда бы не вышел патологоанатом, не могу видеть мертвецов вообще, а уж вот таких тем более. Только успела заметить, что девушка вся связана-перевязана веревками и подвешена к крюку светильника под потолком.

— Кошмар!

Анна сверкнула глазами на Марту, высказавшую свое отношение, и продолжила:

— Нелепая и очень тяжелая смерть, повешение всегда считалось самым мучительным способом казни. Самосвязывание в БДСМ-практике довольно популярно у тех, кто не имеет постоянных партнеров или недостаточно ими удовлетворен. Это опасно, риск много выше, чем при остальных техниках связывания, потому что на помощь никто не придет. Но суть не в этом.

Она вернулась к столу, встала, снова нас оглядела.

— При связывании применена техника, которой владеют немногие и едва ли владела сама погибшая. В БДСМ-сообществе появились сомнения в возможности такого самосвязывания и подозрения, что девушке помогли, оставив умирать.

— Кто?

— Вот это мы и должны выяснить. Хотелось бы.

— Как можно саму себя подвесить? Связать — это я еще понимаю, а подвесить? — Улоф пожал плечами. Он прав, я тоже этого не понимала.

Ответил Оле:

— Если бы вы пригляделись, то поняли схему. Ее ошибка в том, что, качнувшись, девушка уже не вернулась в исходное положение и не смогла дотянуться связанными руками до отцепки, чтобы освободить себя.

— Что такое отцепка?

— С девайсами БДСМ познакомитесь в специальных материалах, которые мы вам дадим, да и в Интернете всякой всячины немало. Но могу сказать коротко: отцепка — это система для быстрого освобождения нижнего в случае опасности.

— Откуда у вас информация?

Анна строго посмотрела на Улофа, задавшего вопрос.

— Позвольте мне не раскрывать своих источников. Я буду сообщать вам то, что смогу, но никогда не буду выдавать собственных информаторов. Так и вам, и мне легче. Поверьте, информация достоверна и проверена. Ваша задача за предстоящий месяц, а желательно чуть раньше, чтобы не портить читателям настроение перед Рождеством, расследовать это дело, используя те сведения, что получите от меня, и собственные умения, разузнать все, что только возможно, заметить, что не заметила полиция и провести анализ полученных данных. Если тот, кого мы подозреваем, виновен, наше дело предложить полиции материалы расследования, чтобы они были переданы в суд.

— А если не виновен?

Теперь Анна внимательно смотрела уже на меня, но я не опустила глаза. Человек может действительно не быть виновным — тогда как — все расследование зря?

— Тогда мы, не называя имен, публикуем все, что смогли выяснить, и читатели получат нечто вроде детективного романа. Напишите роман.

* * *

Леннарт Викстрём в восторг от звонка Дага не пришел, скорее напротив.

— Ну?

— Мне нужна ваша консультация.

— Нашли у кого спрашивать.

— Вы занимаетесь БДСМ?

— Это называется быть в Теме. Да, я в Теме. Но я не знаком с Кайсой.

Вангер обратил внимание на то, что парень назвал погибшую по имени.

— Мы могли бы встретиться? Мне нужны не столько сведения о погибшей девушке, сколько консультация опытного БДСМщика.

— Господи, назвали-то как! Ладно, но у меня мало времени.

— У меня тоже. Завтра у вас оно найдется?

— В пять. В другое время не смогу.

— Надеюсь, не утра? Где с вами лучше встретиться?

Викстрём хмыкнул, потом снова скомандовал:

— В «Шупошёфарде», идет?

— Где?

— Это бар. Не знаете такой?

Хотелось спросить, почему он должен знать все бары Стокгольма, но Даг дал себе слово не злиться.

— Нет.

— Седьмой этаж на крыше отеля «Шофард» на Катаринаваген. Скромно, за то вид потрясающий. Стоит побывать. Я буду ждать вас в холле отеля.

Вангер никогда не бывал в этом отеле, потому задал еще один вопрос:

— Как я вас там найду?

— Там небольшой холл и искать не придется. Завтра в пять. Все, меня ждут!

Черт бы побрал этих извращенцев! Нет, конечно, каждый имеет право сходить с ума по-своему, и если кому-то нравится задыхаться в веревках, не нужно мешать, только стоило бы оставить записку о своих намерениях с просьбой никого не винить в глупости, чтобы не морочить головы нормальным людям.

* * *

Распрощавшись со всеми, включая Курта, который все же пытался поплакать у меня на груди по поводу предательства Эрики, мы с Бритт отправились в «Гилдас Рум». Можно бы и домой, но, чтобы отвязаться от Курта, пришлось сказать, что у нас встреча в этом кафе. Такие, как Курт, в девичье «Гилдас Рум» не ходят, боясь насмешек. Его наверняка и в «Рокси» не затащишь.

Бритт не упустила возможности посмеяться над парнем, подмигнув:

— А ты небось прямиком в «Торьет»?

По тому, как покраснел Курт, мы поняли, что он там если и не бывал, то уж о репутации ресторана, как любимого места геев, знает точно. Ехидная Бритт притворно вздохнула:

— Что ж, каждому свое…

Чтобы не нарваться еще на какое-нибудь замечание, Курт поспешил распрощаться.

— Теперь он точно решит, что мы лесби.

— За то перестанет плакать тебе в жилетку из-за измен своей девушки.

— Или наоборот, усилит старания в попытках разобраться с женской точки зрения, почему Эрика предпочла ему поездку с родителями. Как объяснить Курту, что у Эрики может найтись кое-кто получше?

— А ну его!

Мы долго сидели в кафе, обмениваясь впечатлениями и измышлениями. Бритт волновал вопрос:

— Зачем ей все это? Не верю, чтобы можно было так хорошо заработать на сенсации, выложенной в интернет-журнале. Даже если это так, все равно, слишком много затрат на одно расследование.

— Может, Анне платит еще кто-то?

— Кто?

— Например, родственники погибшей девушки.

Мы принялись фантазировать на эту тему.

— Может, родственники состоятельны и их не устраивает работа полиции?

— Кого она в наше время устраивает? Только криминал, который она не трогает.

— А зачем тогда публикации?

— Знаешь, бывает, что вину человека доказать так и не удается, есть такие осторожные маньяки, но уже то, что его подозревают, поможет избежать следующих жертв.

Как бы я ни морщилась от пристрастия Бритт к теме маньяков, резон в ее словах был. Даже не сумев доказать или просто обнаружить вину убившего девушку человека (стоило бы задаться вопросом, существует ли убийца?), можно вынудить его притихнуть во избежание разоблачения.

— Да, а еще лучше пойти и сдаться полиции!

— Ну уж это, Бритт, едва ли.

— А что, бывает и такое. Муки совести, кстати, одни из самых жестоких.

Не знаю, до чего бы мы еще дофантазировались, но на мой телефон вдруг поступил звонок от Анны.

— Линн, я посмотрела ваши данные и хотела бы поговорить. Я уже знаю, что именно поручить вам. Вы не передумали?

— Нет. Я готова встретиться.

— Приходите.

— Прямо сейчас?

Что у нее за спешка?

— Вы ведь живете на Сёдермальме? За вами прислать машину? Где вы?

— Не нужно машину, мы на Нюторьет в «Гилдас Рум».

Анна тихонько рассмеялась в ответ.

— Если не слишком заняты, подходите по прежнему адресу, я покажу кое-какие материалы и все объясню. Понимаете, каждый день на счету…

— Но я не одна…

— Приходите с Бритт.

Я терпеть не могу, когда диктуют, что мне делать. Если попросить, сделаю, что угодно, даже то, чего не могу терпеть (в разумных пределах), но командовать мной нельзя. Любые распоряжения командным тоном вызывают протестную реакцию и жгучее желание сделать наоборот даже в ущерб себе.

И сейчас такое желание было, но вопреки собственной натуре я почему-то согласилась. Что-то в голосе и самом существовании этой Анны Свенссон заставляло поступать именно так, как она требовала.

Нет, Анна не требовала, она просила, но просьба бульдога не делать ни шагу вперед на его территорию или убраться восвояси обычно не обсуждается, а выполняется. Или просьба удава, обращенная к кролику, зовущая его прямо в пасть. Однажды я видела такие кадры: воробей, отчаянно пища, скакал прямо к удаву. Сейчас я совершала нечто похожее.

Анна ждала нас и на вызов домофона дверь открыла сразу.

— Прошу. Давайте перейдем на «ты», так удобней работать. Если вы обе не против.

— Нет-нет, — почему-то бодро заявили мы в один голос, хотя я не очень представляла, как буду тыкать Анне, годившейся нам почти в матери. Может, потом, когда-нибудь…

Она показала на стулья за столом уже в первой комнате, сама села напротив и вдруг сняла туфли, вытянув ноги на соседний стул:

— Прошу извинить, но целый день на каблуках тяжело. Это не для меня.

И от этого неожиданного поступка она стала вдруг нормальной, простой и понятной.

— Ничего, ничего!

— Линн, твои данные показались мне подходящими для выполнения, пожалуй, основной и самой важной части задания. Тебе предстоит познакомиться с человеком, которого мы подозреваем. Здесь несколько сложностей, но я надеюсь, что ты справишься.

Она кивнула на компьютер:

— Включи. На него стоит посмотреть.

Я пошевелила мышь, и на экране действительно появилось изображение… о, я даже не знаю, как описать то, что мы увидели. Это было сошедшее с Небес божество, но только не женственный Аполлон. Фигуры не видно, только лицо, шея и часть плеча, но и так понятно, что мышцы имеются, но не горой, а красивыми буграми. Меня поразили глаза. Почему-то черные ресницы у девушек смотрятся вполне обычно, а такие же у мужчин сногсшибательно. Красивые надбровные дуги, густые брови и частокол ресниц над серыми глазами с одной особенностью: большие зрачки и радужка, словно обведенная черной линией. Это неотразимый вариант, такие глаза пропустить невозможно.

Еще можно добавить высокий красивой формы лоб, аккуратные уши, блестящие волосы, непокорных прядей которых так и хотелось коснуться, шея, которой могли бы позавидовать многие девушки, и мужественный подбородок с едва заметной ямочкой.

Бритт даже присвистнула:

— Вот это да!

Анна в ответ рассмеялась:

— Я надеюсь, вы не увлекаетесь мужчинами?

— А он гей?

— Не думаю, хотя все может быть… Сейчас возможно все.

Мы согласились, я все так же молча, а Бритт громко фыркнув.

— Я отдам вам все изображения, только прошу не переносить в свой компьютер, смотрите с флэшки.

— У нас есть не подключенный к Интернету! — зачем-то заявила Бритт.

— Неважно. Это Ларс Юханссон. Его увлечения — викинги и все с ними связанное и БДСМ. Ларс в БДСМ — Мастер шибари, хотя назвать это настоящим шибари нельзя, он так много привнес своего, что это уже его личная практика.

— Что такое шибари?

— Это японская техника связывания, посмотрите в Интернете. Именно его узлами была связана погибшая девушка. Юханссон давно не практикует, партнерш не имеет, а если и имеет, то они скрыты, но с погибшей некогда был знаком.

— Откуда вы знаете?

— Мы перешли на «ты». И договорились, что я не буду раскрывать своих осведомителей. Не отрицаю, что методы не всегда законны, потому и не желаю тебя подставлять. Пока ты ничего не знаешь, ты не можешь отвечать. Так лучше. Позднее я добавлю информацию, пока о БДСМ достаточно, все, что нужно найдете сами. Для нас важно, что Ларс Юханссон как бэдээсэмщик совершенно недоступен. Он не желает ни проводить уроки мастерства, как делал когда-то, ни демонстрировать свои умения.

— А полиция об этом не догадывается? — вполне резонно усомнилась Бритт.

— Знает и даже допрашивала Юханссона, но у него алиби, — красивый жест красивой руки, выражающий несогласие и почти презрение.

— Которому вы не верите?

— Почему же, верю. Но алиби можно организовать. Что такое заявление слуги, что хозяин ночевал в своем замке на острове? Да еще и такого, который служит в доме много лет, став практически членом семьи. Привратник стар, собаки хозяина обожают, да и показаний дать не могут. Вот до этого человека нужно добраться, хорошо бы попасть к нему в дом, узнать как можно больше о нынешних привычках, распорядке дня, недели, месяца. У него большой дом, практически замок на острове.

— Вы хотите, чтобы я вплавь добралась до острова, отравила собак и обыскала замок с лупой в руках? Боюсь, что не гожусь в Джеймсы Бонды в женском обличье.

Анна рассмеялась:

— Я в этом не сомневаюсь. Нет, к нему нужно попасть по его собственному приглашению.

— Тогда лучше поручить Марте, у меня не получится.

— Мне не нужен роман с Ларсом Юханссоном. И Марта будет заниматься совсем другим — одним из его приятелей Оскаром. Ты забыла об основном занятии Юханссона, он специалист по культуре викингов. Насколько я помню, у тебя тоже есть работы, этому посвященные.

Я почему-то не удивилась ее осведомленности в отношении моих прошлых интересов и занятий. У меня дед увлекался викингами не на шутку, у него огромная библиотека на эту тему, а у бабушки до сих пор много всякой всячины вроде боевых топоров или набора рун, хотя и неполного. Мне очень нравились рассказы о морских походах на драккарах, суровом быте, воинской доблести хозяев морей. Я даже писала на эту тему, Анна права.

— Но если Юханссон никого не приглашает к себе, почему он должен сделать исключение для меня?

— Мы познакомим тебя с ним, используя свои каналы, но он не должен ничего заподозрить. Твое дело войти в доверие и подробно разузнать все о его нынешней жизни, в которую Юханссон не допускает никого.

— И все же, почему вы решили, что он допустит меня?

— Именно потому, что меньше всего похоже, что ты им интересуешься. Для диссертации тебе нужны материалы о викингах, лучше если это будут не сухие факты, а вдохновенный рассказ любящего свое дело специалиста. Ты должна вжиться в ту эпоху, прочувствовать все настолько, чтобы получилась не обычная диссертация, а настоящая поэма. Линн, даже если Ларс Юханссон ни в чем не виновен или тебе ничего не удастся раздобыть, разве не интересно пообщаться с человеком, который знает о викингах все или почти все?

— Интересно.

— Как жаль, что я уезжаю, — Бритт произнесла это в сердцах и тут же прикусила язык, сообразив, что проболталась.

Я сделала вид, что не заметила, а вот Анна кивнула:

— Я обратила внимание на приписку. Когда уезжаешь?

— Улетаю домой на каникулы, вернее, на свадьбу двоюродной сестры.

— Жаль, могла бы подключиться. Вернемся к тебе, Линн. Главное — не проболтайся, потому что одновременно с тобой парни и Марта будут собирать материал о погибшей, ее связях, возможных связях с Юханссоном и многом другом. Стоит тебе сказать одно лишнее слово, и вся их работа пойдет в мусорную корзину, если Юханссон догадается, что ты каким-либо образом со мной, вернее с журналом, связана, то не подпустит к себе и на шаг. Журналистские расследования ему не нужны. Диссертация и только диссертация.

Если честно, то вся эта заваруха уже перестала мне нравиться. Вместо того чтобы, досрочно сдав контрольные работы и освободив дополнительное время, отправиться на каникулах на целых полтора месяца к бабушке в Бюле покататься на лыжах, а то и просто поваляться на диване с книжкой в руках, я ввязывалась в опасное знакомство с каким-то красавцем, который, вполне возможно, обыкновенный убийца! Да нет, не обыкновенный. Он еще мастер по японскому связыванию (результат — задохнувшаяся в петле девушка) и знаток истории викингов.

Викинги мне интересны, а вот БДСМ ни в малейшей степени, в нем, насколько я помню, кроме связывания практикуется еще и порка. И как я должна смотреть в глаза этому монстру, который порет женщин и подвешивает их вниз головой с риском для жизни? О том, что и меня могут подвесить или выпороть, старалась не думать.

— Перед первой встречей с Юханссоном мы тебя еще проинструктируем, а пока просто посмотри фотографии и материалы, которые мы смогли собрать. Прежде всего викинги, ведь по легенде ты интересуешься именно ими. Пока не лезь в БДСМ, чтобы не выдать настоящий интерес к Юханссону. Я надеюсь, пары дней нам хватит, и тебе тоже. И пожалуйста, никому ни слова, то, что знают двое, знают все. Не поставь под удар работу других…

Она явно не так хотела закончиться фразу, но сдержалась. Мне показалось, что недосказанным было «и их жизнь». Нечего сказать, оптимистично!

Первое, что заявила Бритт, когда мы вышли из офиса Анны:

— Линн, я правда, на свадьбу Джоан.

— Что?

— Ты обиделась? Но Джоан выходит замуж, я должна побывать на этой свадьбе, иначе они решат, что я спасовала. — В зеленых глазах подруги почти отчаянье, редкий случай, когда Бритт сомневается в своем поступке.

— Я ничего не понимаю. Повтори. Кто такая Джоан?

— Моя двоюродная сестра. Она выходит замуж. Я обязана побывать на их свадьбе, чтобы не выглядеть идиоткой.

— Почему?

— Да потому что она выходит замуж за Джека! — Бритт со злостью пнула ногой столбик ограждения, словно тот был виноват в предстоящей свадьбе.

— Постой, Джек ведь твой парень?!

— Мой бывший парень. Вот поэтому я объявила, что желаю быть подружкой невесты!

— А… ты выдержишь? Ты уже потеряла к Джеку интерес?

— Конечно. Я здесь насмотрелась столько, что Джек для меня просто тьфу! — Она отчаянно жестикулировала, чем вызвала улыбку у пожилой пары, шедшей навстречу. — Понимаешь, Джек считает, что лучшая жена — это домохозяйка, у которой кругозор ограничен домом, детьми, супермаркетом и салоном красоты.

— Фитнес забыла.

— Что?

— Занятия спортом забыла. — Я с улыбкой смотрела на бунтующую подругу. Как надолго хватит ее запала?

— А, да… Раз в неделю встреча с подругами в бездарном кафе, дважды в месяц парикмахерская, по праздникам спектакль под названием «счастливая семья». Фи!

— А что тебе нужно?

— Творческая свобода. Я хочу создавать свои наряды, а не покупать готовые комплекты, в которых за меня продумали все от пальто до трусиков. — Она шла спиной вперед, размахивая руками перед моим лицом.

— Только поэтому ты бросила Джека?

Бритт остановилась как вкопанная.

— Пойдем в «Силветто»!

— Немного не по пути.

— Ерунда, пойдем. Там такой жилет!.. М-м-м… даже я бы не додумалась.

— Может лучше в «Грандпа»? — со слабой надеждой поскорей попасть домой выдавила я. Все же «Грандпа» на Сёдермангатан, совсем рядом с домом. Бритт «успокоила»:

— Туда на обратном пути.

Стало ясно, что домой мы вернемся к вечеру. Если подруга решила посетить дизайнерские бутики, пиши пропало, тем более, в «Силветто» все в обожаемом ею стиле 50-х, а в «Грандпа» полным-полно безделиц, вызывающих у Бритт восторженный писк и закатывание глаз. Если учесть, что у нее банковская карта без ограничения кредита, то неудивительно, что наша квартира битком набита разной дизайнерской дребеденью.

От полного захламления (я вовсе не считаю дизайнерские штучки хламом, но они хороши только в разумных количествах) нас спасает еще одна страсть Бритт — делать подарки всем вокруг. Часто покупки даже не распаковываются и немного погодя отправляются к новому хозяину.

Сейчас пара сумок Бритт набита мелочью, я понимаю, что это привет Америке, и не спорю. Но все же подруга покупает больше, чем раздаривает.

Мы свернули на Катаринабангата, а там рядом и Мальгадсваген с «Силветта».

Пока шли, я вернула Бритт к теме чужой свадьбы:

— Когда она?

Бритт развернулась спиной по ходу движения, чтобы видеть мою реакцию.

— Через десять дней. Линн, я только туда и обратно, даже Рождества ждать не буду, скажу, что мне нужно сдавать долги.

— В Сочельник?

— Ага! — рассмеялась подруга.

— Так ты собираешься вернуться? У тебя же билет только в одну сторону, — недоверчиво поинтересовалась я. Если скажет что-то вроде «ну да…», значит, не собирается.

Но Бритт снова встала как вкопанная, заставив велосипедиста вильнуть в сторону.

— Куда?

— В Стокгольм. Уйди с велосипедной дорожки.

— Я могла не вернуться? — Она вдруг сообразила, о чем я беспокоюсь. — Ты думаешь, я могла не вернуться?! А откуда ты знаешь про билет?

— Видела на столе.

— И молчала?

— Но и ты молчала.

— Я не знала, как тебе сказать, боялась ты обидишься, что не смогу быть здесь в Рождество. Ведь ты же звала меня к бабушке в Бюле. Мне очень хочется туда, Линн, правда, но я должна быть на свадьбе. А билет в одну сторону, потому что обратных нет, придется брать там. Я постараюсь вернуться к Рождеству. Ты не обиделась?

— Нет! Бритт, ты чудо! Знаешь, передай мой поцелуй Джеку и еще… Нет, я напишу ему сама, напишу, что он потерял самую лучшую девушку на свете.

— Не смей! Я вовсе не желаю, чтобы он думал, что я жалею о нашем разрыве. Ну его, ну их всех.

Пока ходили, позвонил Йен:

— Линн, не желаешь сходить в «Дебазер», там сегодня хороший концерт?

— Нет, я занята.

— Чем это? — похоже, мой бывший еще не до конца поверил в то, что теперь я сама по себе.

— Работы много, извини.

Только бы не поинтересовался, что за работа на каникулах. Если спросит, скажу, что решила сдать за один семестр программу двух. Но Йен не спросил, ему все равно, он предпочел сообщить другое:

— Я по тебе скучаю.

— Ничем не могу помочь.

У меня не было никакого желания начинать новый виток отношений с бывшим любовником.

— Может, я все-таки заеду вечером? Это же рядом с вами на Слюссене.

— Нет, Йен, правда, не могу.

— Ну как хочешь.

Бритт подвела итог:

— Теперь он за тобой будет бегать, помяни мое слово!

— Пусть бегает. Пойдем, нужно же посмотреть материалы, которые дала Анна.

Лучше бы мы гуляли по магазинам до самого вечера, лучше бы я отправилась с Йеном на концерт, а потом он остался ночевать у меня, лучше бы вовсе не открывала вчера почту, не читала письма Курта и не ходила к Анне… Где мое вчера, когда еще все можно было исправить?!

Первая фотография божества по имени Ларс Юханссон, которую мы видели в офисе Анны, оказалась худшим из его снимков, в этом я удостоверилась через две минуты, стоило только открыть файл.

Бритт даже не свистела, она просто плюхнулась на стул рядом со мной и молча таращилась на экран.

И с этим человеком мне предстояло познакомиться, делать вид, что я чего-то стою, выпытывать у него, выведывать и врать! Я поняла, что пропала, погибла и ничто уже не спасет. Вот она любовь с первого взгляда по одним фотографиям, вот он принц на белом коне, все так, за исключением одного — и принц, и его конь не для меня, а мне остается только безответная любовь и… навоз его Пегаса. Или Буцефала… Или… кто там у нас еще есть из знаменитых коней? Кентавр Хирон, например.

— Бритт, можно влюбиться в человека по фотографии?

— Можно, — вздохнула подруга. — Я тебе сочувствую, но помочь ничем не могу. Только знаешь что, моя интуиция, — Бритт приложила руку к желудку, словно интуиция лично у нее располагалась именно там, — подсказывает, что тебе не стоит отказываться от встречи с этим, — она осторожно кивнула на экран монитора, словно изображенный там красавец мог нас подслушать.

— Зачем? Чтобы влюбиться окончательно и выдать себя с головой в первую же минуту?

— А хорошо, что Анна дала его фотографии, ты хотя бы подготовишься морально. Представляешь, какой был бы шок, не будь ты готова.

Да, Бритт права, во всем есть свои положительные стороны. Но в том, что снимки оказались у нас сегодня, я увидела другое — возможность отказаться от задания. Отказаться, пока не поздно, пока есть возможность заменить меня Мартой, например.

Услышав такие рассуждения, Бритт просто взвыла:

— Ты отдашь этого красавца Марте?!

— Ты так говоришь, словно он мне принадлежит. Господи сделай так, чтобы он не пожелал читать мне лекции о жизни викингов.

— Совсем с ума сошла?! Ну-ка, открывай дальше файлы, тебе нужно серьезно подготовиться. Что там у них о викингах?

Бритт права, нужно подготовиться. Если это божество действительно знаток, то провал может оказаться не только полным, но и позорным.

Подбор материалов был недурным, но далеко не достаточным. У дедушки в библиотеке я читала больше. Дед мечтал сделать из меня историка, бабушка балерину, папа скрипачку, а мама бизнес-леди, Преуспели все понемногу, и никто окончательно. В балет меня не взяли ввиду профнепригодности, на скрипке я играю довольно профессионально, но только те произведения, которые мне нравятся (что свидетельствует о вопиющем непрофессионализме), объем знаний, полученных в библиотеке дедушки, немалый, но тоже сугубо избирательный, а успешной дамой я не смогу стать никогда, это исключено. Мне даже профессию окончательно выбрать трудно. Журналистика не мое, я слишком зажата, может, сравнительная литература и история идей окажутся более приемлемыми? Йен смеялся надо мной, мол, если человеку уж совсем нечем заняться, он учится на факультете истории идей. Мой бывший неправ, потому что вся история развития человечества это история развития его идей. Но спорить с рациональным Йеном я не стала…

— Линн, давай поиграем?

Подруга кивает на вытащенные из футляров скрипки. Я беру одну, Бритт вторую. Дело в том, что мы обе совершенно «неправильные». Вместо того чтобы проводить вечера в барах или клубах, время от времени дуэтом играем на скрипках, а бывает и просто затягиваем одну мелодию в унисон. Бритт еще хорошо играет на рояле, а я плохо. Стоило бы позаниматься с подругой, но рояль в нашей квартирке не поместится, разве что спать под ним или на нем. Мы решили не рисковать с акробатикой во сне и обошлись скрипками.

Бритт могла стать профессиональной скрипачкой, она училась много лет, однако, побывав в аварии, повредила кисть левой руки и подолгу держать скрипку не может. Но подруга нашла другую творческую стезю, она дизайнер. Пока будущий.

Мне профессиональная музыкальная карьера не грозила, я заявила сразу, что играть буду только ради удовольствия. Однако, двенадцать лет серьезных занятий скрипкой даром пройти не могли. Музыкальные способности у меня от папы, он действительно профессионально занимался музыкой. Но между разъездами по всему миру с концертами или такими же с рюкзаком выбрал второе. Теперь папа фотограф, который вечно в экспедициях по таким местам, где не ступает нога туриста. Мама не вынесла музыканта, фотографа да еще и вечно отсутствующего любителя экзотики в одном лице. Теперь у нее своя жизнь с бизнесменом, который водит ее по театрам, выставкам, но чаще ресторанам и магазинам.

С папой мы видимся редко, когда он приезжает, то живет у бабушки в загородном домике в Бюле. Там на втором этаже у нас с ним по комнатке, в эту комнатку я стремлюсь больше, чем в роскошную мамину квартиру на Кунгсгатан. Когда приезжает папа, мы часто играем дуэтом, иногда это две скрипки, иногда скрипка и рояль.

Играя вместе с Бритт, я всегда вспоминаю папу, он просил не бросать музыку в его отсутствие. А Бритт вспоминает свою любимую учительницу Дженнифер.

Бритт кивает и берет первые аккорды «Зимы» Вивальди. Я тоже киваю и присоединяюсь, сегодня ведущая Бритт, я аккомпанирую. Пока было тепло, мы устраивали концерты при открытых окнах, под которыми собирались все соседи. Но тогда солировала я, потому что Бритт действительно тяжело долго держать гриф. Сегодня пусть, это недолго.

«Шторм» я играю уже сама, Бритт только отбивает такт ногой, буквально заглядывая мне в рот. Интересно, что я вообще-то довольно мягкая и безвольная, такие произведения, как это, играю в техно — жестком стиле Ванессы Мэй.

* * *

Вангер опаздывал, оправдываться перед Викстрёмом не хотелось, потому Даг спешил, мало обращая внимания на неудобства, которые создавал прохожим. Он решил не ехать на машине, а потому от метро «Слюссен» почти бежал. На Катаринаваген Вангер столкнулся с двумя девушками и никак не мог разойтись. Так бывает, когда встретившиеся люди пытаются уступить дорогу друг другу. Закончилось тем, что девушки весело рассмеялись и подняли вверх сцепленные руки, позволяя Дагу скользнуть под ними. В другое время он тоже рассмеялся бы, но сейчас некогда. Где там этот «Шоффард»?

К счастью, отель располагался почти сразу за углом.

Леннарт Викстрём оказался форменным качком, в лапы которого даже нехилый Даг предпочел бы не попадать. Он сидел слева от входа на диване, единственном в действительно небольшом холле скромного отеля.

Викстрём сделал знак Вангеру, но навстречу не поднялся.

— Сначала два слова…

— Вы знали, как я выгляжу?

Леннарт пожал плечами:

— Кто еще стал бы разглядывать холл, едва войдя в двери? Если вы хотите говорить со мной о Кайсе и ее прежних связях, я пас.

— Мне нужно показать вам несколько снимков, чтобы вы высказали свое мнение, можно ли было так подвеситься самой.

— Я не Мастер шибари.

— Тогда посоветуйте кого-то.

Несколько мгновений Викстрём внимательно изучал собеседника, потом поднялся на ноги:

— Пойдемте, не здесь же сидеть.

В бар вел обычный гостиничный коридор, довольно узкий и ничем не примечательный. Даг уже решил, что Леннарт ведет его в свой номер, но в конце коридора обнаружился выход наверх. Сам бар Вангера тоже не впечатлил, а вот открывающийся вид был замечательным. Рабочий день еще не закончился, потому удалось найти столик с видом на залив. Зимой темнеет быстро, но огни Эстермальма вдали впечатляли. Даже не хотелось говорить об убийстве. Вангер для себя решил обязательно привести сюда… кого бы привести? Наверное, Фриду, с которой уже второй год работал в одном отделе.

Леннарт вернул его на землю:

— Какие там у вас вопросы?

— Вот, посмотрите, Она могла сама так подвеситься?

Взяв в руки снимки, Викстрём хмыкнул:

— Ни хрена себе! Вообще-то, могла. Если полная дура. Среди любительниц связываться самим такие встречаются, но, как я слышал, Кайса этим не страдала, Знаете, кто специалист по таким штучкам?

— Кто?

— Ларс Юханссон.

Дагу понадобилось усилие, чтобы не выдать свои мысли. Снова этот Юханссон!

— Он занимается БДСМ?

— Вообще-то, нет, но кто может сказать наверняка? Те, кто в Теме, не кричат об этом на улицах. Спросите у него.

Вангер вроде разглядывал вид из окна, в действительности размышляя, не пытается ли Викстрём попросту утопить Юханссона. Или подставляет его, точно зная, что у того алиби? Даг не слишком доверял всем этим, для которых нормальная жизнь это «ваниль».

— Вы знаете телефон Юханссона?

— Нет, мы с ним не играли в одной песочнице. Найдете, он личность в Стокгольме известная. — Поза вальяжная, нога на ноге, в руках какой-то брелок, глаза сморят почти с вызовом. Край верхней губы время от времени слегка приподнимается, выдавая скрытое презрение. Викстрём достаточно умен, чтобы не демонстрировать его откровенно, но Вангер изучал мимику и знает, что лицевые мышцы выдадут то, что человек желал бы скрыть.

— Чем известен Юханссон?

— Богат, как Крез.

— И при этом занимается вот таким?

— Вы считаете, что Тема удел нищих? Совсем нет. Поговорите с Юханссоном, он обожает веревки.

Леннарт Викстрём явно чего-то недоговаривал, если вообще не лгал. Он знал больше, чем изволил сказать, но Вангер решил пока не выдавать своих подозрений, чтобы не отпугнуть.

— Хорошо. Если мне еще понадобится ваша консультация, я могу позвонить?

Бровь Леннарта приподнялась:

— Я не нанимался консультировать полицию.

Теперь пожал плечами уже Вангер:

— Я могу и вызвать, но в моем кабинете нет такого вида из окна…

Разговаривать с этим качком больше не хотелось. Сухо простившись, Даг встал, так ничего и не заказав. Злило не нежелание Викстрёма разговаривать или выдавать секреты, а потеря драгоценного времени. Если эти журналисты такие ловкачи, могли бы и сами разузнать то, о чем говорят, помочь полиции. Но они если узнают, то выложат это на своих страницах с комментариями, мол, видите, какова полиция!

* * *

Бритт пора собираться, хотя в основном вещи сложены. Она почти ничего, кроме сувениров, не брала с собой. Я видела, как ей хочется остаться, но видела и то, что мысленно она уже больше дома. Даже интерес к необычной работе здесь не мог перебить мыслей о предстоящей свадьбе ее бывшего парня и двоюродной сестры.

У меня свободный день, пока Анна и Оле устраивали знакомство с красавцем Ларсом Юханссоном, я могла спокойно проводить Бритт.

Уже надев куртку и зашнуровав кроссовки, Бритт некоторое время задумчиво смотрела на меня, а потом вдруг бросилась в свою комнату.

— Забыла что-то?

— Линн! — Черт возьми, что за торжественный тон? Бритт действительно торжественно преподнесла мне книгу в кожаной обложке. Никогда такой у нее не видела. — Линн, послушай… Эта книга на английском, но ты им владеешь настолько, чтобы понять, что написано.

— И что в ней? — я уже заинтригована.

— Это пособие для настоящих женщин! Пожалуйста, не смейся и обещай прочитать, хотя бы основные положения. Тебе предстоит встреча с самым красивым мужчиной в мире, и я хочу, чтобы ты произвела на него определенное впечатление.

— Ты полагаешь, что при помощи вот этого пособия я уже к завтрашнему дню стану потрясающей красавицей, от одного взгляда на которую Ларс Юханссон грохнется на колени, сложив руки в мольбе о внимании?

— Я просила не смеяться. Это Шерри Аргов «Хочу быть стервой».

— Бритт, умоляю, я не хочу быть стервой.

— Я тоже, хотя здесь слово «стерва» в хорошем смысле. Я не знаю, будет ли между вами с Ларсом Юханссоном что-то, — она жестом останавливает мои возможные возражения, — даже не знаю, состоится ли вообще знакомство, но если вдруг, слышишь, Линн, если вдруг тебе понадобится совет, как вести себя с этим мужчиной, полистай книгу.

— Бритт, ты часто ею пользовалась?

— К сожалению, никогда. Но ты меня поймешь, в последний раз ты разговаривала со своим Йеном именно так, как это следовало делать с самого начала, и теперь твой бывший готов лизать подошвы твоих ног. Ладно, мне уже пора. Возьми книгу и не закидывай ее на дальнюю полку. Обещаешь?

Пришлось пообещать.

По дороге она еще несколько раз брала с меня торжественные клятвы пролистать сей учебник по стервологии и воспользоваться им в случае необходимости.

— Бритт, это уже пятое мое обещание, может, хватит? Если ты не веришь пяти первым, к чему давать еще пять?

— Прости, я верю, просто хочу лишний раз напомнить. Пожалуйста. Линн, что-то мне подсказывает, что все будет не просто.

Расцеловавшись на прощание и пообещав звонить друг дружке каждый день, мы наконец расстались. Но теперь я хотя бы уверена, что Бритт вернется, разве только свадьба расстроится, но, похоже, подруге этого уже не хотелось. Напротив, она мечтала блеснуть своей оригинальностью и европейским лоском. Я не рискнула напоминать Бритт, что этот лоск могут просто не понять, поскольку в Америке совсем другие понятия красивого и полезного и функциональная простота шведов там может быть воспринята почти как бедность.

Я была еще в аэропорту, когда позвонил Оле, пригласил на беседу. Если честно, не хотелось. Бритт уехала провожать сестру-соперницу к алтарю, а я должна заниматься каким-то то ли убийством, то ли несчастным случаем, выясняя у красивого мужика:

— А не вы ли, простите, укокошили свою знакомую? А вы ее сами связывали или только консультировали? А она сразу задохнулась или еще минут десять дергалась, умоляя вытащить ее из петли? А вы потом сразу домой поехали или в ресторан заглянули отметить удачное убийство?

Чего ему не хватало, если у него все есть? Чем могла эта девушка досадить божественному Ларсу Юханссону, доведя его до преступления? Или он маньяк?

Я даже оглянулась в испуге, проверяя, не слышит ли мои мысли Бритт, потому что, сообрази такое подруга, она бы уже заставила самолет развернуться или выбросилась на парашюте. Как же разоблачение маньяка, и без нее?!

Если честно, то была еще одна мыслишка, которую я старательно от себя гнала: что такого в этой обычной с виду девушке нашел красавец Ларс Юханссон, чтобы связывать и даже убивать?

Последние дни ноября не самое лучшее время, наверное, во всей Европе, а уж в Скандинавии и подавно. Ветер холодный, листьев на деревьях уже почти нет, пасмурно, серо, промозгло… Если снег идет, то мокрый и с дождем. Настроение дрянное.

Скорей бы уж выпал нормальный снег и температура опустилась ниже нуля. Снежные сугробы в Стокгольме — очень красиво, но это ближе к Рождеству.

Я села в экспресс от аэропорта Арланда к центру и привалилась к стеклу, прикрыв глаза. Смотреть на лужи за окном, покрытые из-за ветра рябью, не хотелось. С утра пытался идти снег, опять мокрый, и вместо сугробов каша под ногами, растекающаяся серыми холодными лужами. Какие все же разные лужи весной и осенью. Весной может быть тоже холодно, и ветер ледяной и даже пасмурно, но в воздухе разлито ожидание тепла и солнца, потому на облака, отраженные в лужах, хочется смотреть бесконечно. А сейчас не хотелось, напротив, было желание прикрыть глаза и повздыхать над своими так странно складывающимися каникулами.

Не тут-то было, соседкой оказалась весьма разговорчивая полная дама средних лет, почему-то уверенная, что она владеет шведским. Она беспрестанно что-то спрашивала. Разобраться в мешанине неправильно произносимых слов было трудно, я попросила перейти на английский.

— А вы говорите по-английски?! — искренне удивилась дама.

— Конечно, почему нет?

— Я не ожидала.

Оставшуюся часть пути я терпеливо разъясняла, что «Сергель Плаза» находится в самом центре. Правда, смотря что считать центром. Да, это Норрмальм. Да, она все сможет увидеть, даже не беря такси. От Сергель два шага до Гамла Стана и до Королевского дворца, и до Ратуши, и до Королевского театра. Ей просто повезло… Ей всегда везет…

Когда экспресс наконец прибыл, голова у меня просто гудела. Соседка долго вынимала свои сто килограммов из довольно узкого кресла, потом так же долго пропихивала их по проходу. Пользуясь тем, что ей необходимо было достать вещи из багажного отделения, я поторопилась распрощаться и затеряться на Центральном вокзале. Не слишком вежливо, но провожать ее на Сергель у меня не было ни малейшего желания.

Нырнула в метро, вышла на «Слюссен» и отправилась по своей любимой Йотгатан пешком, поскольку время до встречи с Оле еще было. Требовалось встряхнуться и еще раз осмыслить положение. Не у одной Бритт интуиция, моя тоже подсказывала, что я ввязываюсь во что-то, что не пройдет даром.

Словно в подтверждение этого взгляд наткнулся на вывеску магазина «Монки», над которым, по версии Стига Ларссона, располагался «Миллениум». А дальше на площади Мердборьярплатцен встретились то ли трансвеститы, то ли транссексуалы, не поняла, но видеть здоровенных мужиков, разодетых в женские тряпки, раскрашенных, как проститутки в дешевых борделях прошлого или позапрошлого века, на каблуках, хихикающих… было неприятно. Я не против отклонений — если они есть, никуда не денешься, но когда мужской с подвизгиванием голос верещит на всю улицу «Девочки, девочки…», меня коробит.

Пятерке мужчин с накладными бюстами наплевать на мои воззрения, они, продолжая веселиться, уселись в три машины и с ветерком покатили к Слюссену в сторону Гамла Стана.

Пока шла до Арки Боффиля, размышляла о своем отношении к геям, лесби, трансвеститам и прочей публике. У меня определенно гомофобия. Сейчас для нормальной шведки это неприемлемо, а уж для журналистки тем более. С этим надо бороться, и я честно пыталась.

В начале августа отправилась смотреть уже ставший привычным для Стокгольма гей-парад. Вовсе не потому, что мне нравится это зрелище, скорее из журналистского любопытства. Я натуралка, что в Швеции (во всяком случае, в Стокгольме) скоро будет считаться болезнью. Сейчас признаться, что ты натурал и любишь свою жену, не имея связей с мужчинами, как и женщине, что она предпочитает только своего мужа — почти признание в частичной неполноценности.

Я вовсе не ханжа и считаю, что каждый может выбирать себе пару по нраву: любишь крепкие мужские попки вместо женских — люби, обожаешь секс с фаллоимитаторами в руках у лесби-подружки — твое дело. Никто не мешает предпочитать накладные груди, женские чулочки и туфли 45-го размера на каблуках, помаду над чисто выбритыми подбородками и красные накладные ногти на крупных мужских руках. Но все это должно быть красиво. Красиво для меня значит спортивно, подтянуто и со вкусом.

Когда у гея из-под майки выпирает заросший волосами пивной живот, а шорты сползают с талии просто потому, что ее нет, мне наплевать, гей он или натурал, я вижу только этот самый живот. У лесбиянок слишком часто обвисшая грудь, у садо-мазо вопиющий целлюлит, а наряды трансвеститов вызывающе безвкусны из-за кислотных оттенков, обилия кружев и выпяченной сексапильности. Накладные груди больше похожие на футбольные мячи, боевая раскраска, напоминающая маску клоуна, лично у меня симпатий к человеку не прибавляет, опять-таки не как к трансвеститу, а как к не имеющему вкуса.

Pride Parade это весело, просто весело — шум, гам, многоцветье… Больше похоже на цирковое представление, чем на гражданское выступление. Плакаты и даже организация шествия по профессиям ничего не меняет. Мне кажется, что это шведская пародия на бразильский фестиваль. Торжественный, шумный, яркий проход, но до Рио Стокгольму в красочности далеко, возможно, лишь пока. Думаю, что из-за тематики так будет всегда. Создавать разноцветные платформы с танцующими самбу или румбу — это одно, а расцветить гей-шествие несколько другое.

Шведы, вопреки расхожему мнению о сексуальной распущенности, народ скромный и стеснительный, возможности показать себя во всей красе имеют не часто, а тут такая свобода! Вырядиться как угодно, не скрывая целлюлита, с которым не удается справиться, отсутствия фигуры или вкуса, пройти в толпе таких же раскрепощенных на час, повеселиться и заявить о себе — это ли ни повод влиться в гей-парад, даже если ты натурал или натуралка?

Кстати, почему «гей-парад», могут обидеться лесби, транссексуалы, трансвеститы, садисты, мазохисты и прочая, и прочая… Скоро в противовес нужно будет организовывать парады натуралов… Зимой, в самую неподходящую погоду, чтобы несчастные, замерзшие семейные пары тащили за руки ревущих детей в куртках с надписями на спине: «ДОЧЬ» или «СЫН». Сейчас это кажется бредом, но, думаю, дело не такого уж далекого будущего, если есть детские сады и школы, где отменены понятия «мальчик» или «девочка», то почему бы не пойти дальше?

В чем отличие от бразильского карнавала? Не в одном отсутствии немыслимо дорогих и расцвеченных платформ и костюмов (в Стокгольме все красочно, но куда менее дорого), но прежде всего в подходе. В Рио демонстрируют не только красивые костюмы и дорогостоящие выдумки декораторов, но и красивые тела. В Стокгольме — такие, какие имеют. Что правильно, а что нет — не знаю. Наверное, каждый прав по-своему.

Шведский парад словно призывает не стесняться самих себя и воспринимать такими как есть, даже если это «есть» с пивным животом, вульгарно раскрашенным лицом или целлюлитом на оголенной попе, размеры которой заметно превосходят мои собственные.

Вот я не смогла бы перетянуть толстый голый зад кожаными ремнями и пройтись в таком виде даже в толпе себе подобных. Наверное, я не современна, неправильна, но, в конце концов, если уважать мнение всех, то почему бы не уважать и мое собственное? Я не ханжа, не выпячиваю свою гомофобию, никому не мешаю и никого не осуждаю вслух, кроме как за неумение держать тело в форме, не осуждайте и меня.

Конечно, гомофобия не может украшать журналистку, потому я честно борюсь сама с собой, каленым железом выжигая не столько неприятие извращений, ибо дело не в нем, а неприятие собственного тела. Йен прав, начинать надо с себя. Мне неприятна перетянутая ремнями толстая попа мазохистки не только из-за целлюлита. Я просто представляю, что сама вот так не смогла бы, как не позволила бы чужим рукам расправляться с моим телом, обнажать его, связывать-перевязывать, подвешивать, делать больно.

Неужели можно получать удовольствие от боли? Нет, я не хотела бы… И вдруг пришло понимание, что хотела! От неожиданности я даже встала как вкопанная. Честно заглянув в себя, с дрожью вынуждена признаться, что где-то в глубине души… глубоко-глубоко… ну, совсем глубоко есть это чертово желание надеть маску, оголиться, как те, кто на параде, или вообще заняться чем-то совершенно недопустимым с точки зрения традиционной морали.

А если до конца честно, то я испытывала такое желание не раз, но всегда загоняла его глубже, считая недостойным. Позиции помимо миссионерской — пожалуйста, а вот извращения вроде садо-мазо… нет, увольте! Меня не соблазнить, у меня голова главенствует над телом, а не наоборот.

А теперь предстояло общаться с человеком, которому эти самые извращения, точно лакомства ребенку. Мастер связывания… Насколько я помню, связывают голышом или почти голышом. Это значит, что руки сероглазого красавца касались чужих тел?

Я разозлилась сама на себя, ну что за идиотка?! Ведь почти ревновала Ларса Юханссона к тем, кого он связывал. Мало того, внутри шевельнулось гадкое желание испробовать его умение на себе. Но это уж едва ли, и не потому, что я откажусь, а потому что ему сто лет не нужна такая модель, как я.

Вот еще! Может, Бритт не зря оставила мне свое пособие по стервологии? Ее интуиция, как известно, не подводит. Придется сегодня и впрямь влезть в это самое пособие. А, может, следовало не лезть в группу Анны и Оле, чтобы не было необходимости копаться в своих мазохистских глубоко законспирированных желаниях и не читать советы дипломированной стервы? Ну почему я не умею вовремя сказать нет?!

К тому времени, когда добралась до Арки Боффиля, я была сердита на весь мир, на всех нетрадиционных, на погоду, но больше всего досадовала на саму себя.

Анна отсутствовала, встретил меня Оле, посадил и начал беседу, как с душевнобольной.

— Ларс Юханссон один из самых странных и интересных людей, которых я вообще встречал в жизни. О внешности говорить не буду, ты сама видела — хорош, как бог. Богат, интересы разносторонние, проще перечислить, чем он не занимался или не увлекался, причем серьезно. Обмануть его будет очень трудно, потому выход один — забыть о БДСМ, о задании и даже об этом офисе, и действительно поверить, что тебя интересуют викинги.

— Но они меня и правда интересуют.

— Я помню. Ты прочитала подобранные материалы?

— Это для начинающих, у дедушки было куда больше.

— Ты знаешь больше?

— В каких-то областях да.

— Значит, попытайся заставить его рассказать еще больше. Если поймет, что ты не новичок, контакт будет налажен.

— Оле, я все равно не понимаю свою задачу. Ну, налажу я с ним контакт, расскажет он мне о викингах все, что знает сам, что дальше-то? Зачем это?

— Нам нужно знать, когда и где он бывает, как проводит день, чем занимается на острове или в Стокгольме. Нужно, чтобы Юханссон был под нашим присмотром двадцать четыре часа в сутки.

Я рассмеялась.

— Что?

— Если Ларс Юханссон будет часами рассказывать мне о викингах, то он только этим и будет заниматься.

— Когда наладятся отношения, разговор пойдет не только о викингах. Тогда и попробуешь разговорить его на тему БДСМ. Но не вздумай пытаться сделать это сразу, он очень умен, все поймет и в лучшем случае выгонит.

— А в худшем?

Оле только пожал плечами.

Нечего сказать, обнадеживающая реакция! Но я прекрасно понимала, что даже если мне грозит погибель, с Ларсом Юханссоном я постараюсь не только встретиться, но и познакомиться как можно ближе. Честное слово, это «ближе» не подразумевало под собой ничегошеньки этакого. Просто интересно посмотреть на по-настоящему богатых и безумно красивых людей в повседневной жизни.

Глупая какая-то слежка получалась. Меня познакомят с человеком, которому я вовек не нужна, а я обязана произвести на него впечатление такой умненькой, чтобы ему вдруг захотелось прочитать цикл лекций о викингах. Но при этом я обязана узнать, чем таким занимается Ларс Юханссон все остальное время. А если лекции состоятся где-нибудь в офисе, подобном тому, в котором мы сидим?

Оле в ответ почти сокрушенно качает головой:

— Есть такая опасность, Линн. У него есть офис, хотя Юханссон бывает там не часто. Но ты должна попасть к нему в дом на острове. Обязательно туда, запомни это, должна точно узнать, где он был в день убийства, можно ли верить его алиби, что представляет собой его слуга Свен, на показаниях которого основано алиби Ларса Юханссона. И очень важно, но это не сразу, а когда возникнет доверие, занимается ли он сейчас БДСМ, какие техники применяет.

Я хотела высказать сомнения по поводу доверия, но спросила другое:

— А это зачем? Какая нам разница, занимается или нет? Это же не противозаконно.

— Линн, вместо того чтобы выполнять задание, ты задаешь тысячу ненужных вопросов.

— Так замените меня кем-нибудь!

— Поздно что-то менять, завтра ты встречаешься с Ларсом.

Я чуть не добавила: «первый и последний раз». И правда, чего я суечусь? Выход проще некуда — не понравиться Юханссону, и все! Пусть он решит, что я дура и зануда, дилетантка, на которую не стоит тратить время, синий чулок и курица в одном лице.

Твердо решив так и поступить, я вдруг успокоилась. Никто меня не расстреляет, не повесит и даже не обругает. Что делать, если Ларс Юханссон столь сложная птица? Если полиция не считает его виновным, то пусть живет.

Оле посоветовал еще почитать о викингах, но я почему-то поступила иначе.

По пути домой завернула в «Pizza Hut», купила себе большую «Маргариту», добавила целое ведерко мороженого и отправилась уничтожать эти съестные припасы в одиночестве, словно в отместку всем за все.

Мы с Бритт редко позволяли себе такое безобразие, но бывало, именно таким способом расслаблялись. Правда, на следующий день не ели вообще ничего, только пили водичку. Так и поступим, сегодня я заедаю одиночество и необходимость дурацкой слежки за красивым мужчиной, которому до меня никакого дела, а завтра в качестве компенсации посижу на минералке. К тому же у меня есть оставленное Бритт пособие по стервологии, это куда занимательней, чем в сотый раз читать о викингах.

Пиццу я, конечно, не съела, слишком она большая даже в качестве мести самой себе, честно говоря, в меня поместился только кусочек, с мороженым тоже не справилась. Мало того, включив компьютер, полезла не в тему викингов, а принялась изучать БДСМ. В этом тоже выразилось мое несогласие, только с чем, не знаю. Настроение было просто мерзким. Покопавшись в себе, поняла причину — мое несоответствие Ларсу Юханссону и необходимость привлекать внимание человека, который этого внимания заведомо не удостоит.

Один из способов уничтожить мрачное настроение — довести себя до полного отчаянья. Я не из тех, кто подвержен суицидным порывам, а потому вполне могла применить технику лечения подобного подобным. Предстояло испортить себе жизнь на сегодня окончательно, убедившись, что красавчик Ларс Юханссон занимается откровенной гадостью. Именно так я представляла себе БДСМ.

А потому с мрачной решимостью дойти до тошноты и закончить сеанс терзаний склоненной над унитазом (тоже выход, можно доесть мороженое и завтра не сидеть на минералке) я полезла любоваться БДСМ-изысками. Зрелище не для слабонервных, во всяком случае, не для тех, в чьей видеотеке маловато порно.

Поисковая система послушно выдала миллионы публикаций на эту тему, в основном, конечно, порнокартинки и видео, но нашлись и вполне толковые материалы.

* * *

BDSM — БДСМ — сложная аббревиатура, состоящая из трех частей:

BD (Bondage & Discipline — неволя и дисциплина, воспитание) — связывание, ограничение подвижности, дисциплинарные и ролевые игры, игровое подчинение, унижение, наказания;

DS (Domination & Submission — доминирование и подчинение) — неигровое господство и подчинение; отношения, в которых в результате предварительной договоренности присутствует неравноправие партнеров;

SM (Sadism & Masochism — садизм и мазохизм) — садомазохизм; практики, связанные с получением удовольствия от причинения или переживания физической боли.

* * *

Это я все знаю, пока никаких вопросов. Собираются компаниями или парами ненормальные, нет, скажем мягче, не вполне нормальные любители боли своей и чужой и играют в игры.

Но если причинение боли кому-то я еще могла понять (но не оправдать!), то желание испытать боль самому… Неужели таких много? Как-то не замечала. Наверное, потому что садисты откровенней, их легче выхватить даже из толпы.

А этот самый Ларс Юханссон садист? Если связывает и подвешивает беззащитных девушек, то безусловно. Даже если они не погибают от связывания и подвешивания.

* * *

Эмблема БДСМ-сообщества — ТРИКСЕЛЬ.

Трехэлементный инь и ян. Трехэлементный дизайн может быть интерпретирован как взаимосвязь и взаимозависимость основных элементов субкультуры — BD, DS и SM; как три основных принципа БДСМ — SSC (англ. Safe, Sane & Concensual — Безопасность, Разумность и Добровольность); как три группы участников БДСМ-сообщества — топы, боттомы и свичи.

* * *

Ищем, кто такие топы, боттомы и свитчи.

Ага, вот оно. Топы — те, кто доминируют, то есть кто порет, связывает, подвешивает, капает на кожу горячим воском, зажимает тело зажимами и прочее, прочее, прочее…

Боттомы — те, кого порют, связывают, подвешивают, зажимают…

А свитчи — те, кто сегодня боттомы, завтра топы. Наверняка просто если подвернется более слабый. Самый мерзкий вариант. Вчера меня выпороли, сегодня я выпорю кого-то, кто не сможет дать сдачи.

Ларс Юханссон явно топ, если он мастер связывания, то боттомом быть не должен. Я ловлю себя на том, что… рада этому? Ну, да, представить красавца Юханссона в роли боттома невозможно, это было бы оскорблением моих эстетических чувств. Удивительно, но в отношении мужчины легче простить причинение боли кому-то, чем способность терпеть эту боль и унижение самому. А женщине? Наверное, наоборот. Крупные тетки в коже и с хлыстами в руках у меня лично вызывают настоящее отторжение, такое же, как и стоящие перед ними на четвереньках мужики с ошейниками и на цепи.

Я не современна? Наверное. Традиционно мужчина лидер, он сильней, и он хозяин. Но о таком мировоззрении лучше молчать.

Я явная гомофобка, сознаю, что это неправильно, но изменить себя не могу. Приходится скрывать.

Господи, угораздило же меня влипнуть в историю с садистом! Ларс Юханссон определенно садист, и мне придется сделать все, чтобы он не понял моей гомофобии. И все-таки хорошо, что он топ, а не боттом…

Ладно, теперь практика БДСМ.

* * *

Флагелляция — порка партнера (с его предварительного согласия) с помощью плети, хлыста, кнута и прочих гибких приспособлений.

Spanking — шлепанье или порка, воздействие на ягодицы с помощью ладони, ремня и прочих гибких и жестких приспособлений (таких, как паддл).

* * *

Паддл. Это еще что?

На картинке нечто вроде вытянутой теннисной ракетки. Понятно, это шлепалка. Да, такой получить по попе несладко, особенно если рука мужская.

Поехали дальше…

* * *

Бондаж — ограничение подвижности, например, связывание, приковывание, заключение в клетку.

Подвешивание — форма фиксации, при которой человека подвешивают в связанном состоянии.

* * *

Вот оно, то самое, что мне нужно. Бондаж бэдээсэмский в отличие от бандажа медицинского, поддерживающего, серьезно ограничивает возможность движения… Да не просто ограничивает, бондаж — это наручники, веревки, связывание, привязывание…

Ужас! Ловлю себя на том, что… хочется попробовать! Глупости, как нормальный человек может желать испытать обездвижение, да еще и в голом или полуголом виде?! Ничего я не хочу!

Но смотрю на фотографии связанных (да еще и с кляпами во рту!) девушек и понимаю, что хочу. Вот так вот — руки за спиной, ноги связаны… полная беспомощность и ожидание… чего? Вот в том все дело, если ждать просто насилия, как от преступника — это одно, а если по взаимной договоренности? Черт, внутри все сладко замирает и внизу живота заметно горячеет.

Самое большее, на что хватало моей садистской фантазии до сих пор в представлениях о том, как мучают женщин — это привязывание рук и ног к спинке кровати. А тут столько всего… Это как же нужно доверять мужчине, который связывает, чтобы на такое решиться?!

Нет, все равно глупость и извращение!

Поехали дальше…

* * *

Age Play (Игра с подменой возраста) — ролевая игра, в которой один или оба партнера играют роль «старшего» или «младшего» в дисциплинарной сцене.

Baby Play — ролевая игра, в которой один из партнеров играет роль ребенка.

Сенсорная депривация — ограничение либо полное лишение подчиняющегося возможности пользоваться осязанием, слухом, зрением, вкусом или обонянием в рамках сессии, производится с помощью масок, кляпов, берушей и мумификации.

Мумификация — тип бондажа, полное запеленывание тела человека, подобно мумиям, с целью полного обездвиживания, иногда в комбинации с маской, притупляющей слух, и закрывающей обзор, берушами, кляпом и т. д. Подразделом мумификации можно считать бондаж с помощью вакуумной кровати.

Игры с электричеством (Electric Play) — применение безопасного для организма воздействия электрическим током.

* * *

Дальше читать не смогла, потому что шли описания совсем неприемлемых для меня вещей — сидение на лице, лизание пяток, испускание мочи и т. п.

Привлекла внимание только японская техника связывания, которую где-то называли «шибари», где-то «сибари». Помнится, о Ларсе Юханссоне говорили, что он Мастер связывания на основе шибари, в которое внес много нового, Связать и подвесить так, чтобы нижняя оказалась беспомощной. В чем хитрость? В том, чтобы не изувечить, не погубить, а, напротив, доставить удовольствие.

На шибари задержалась снова. Если честно, это красиво, особенно на японских картинках, Надо же так изогнуть, переплести и подвесить! На фотографиях красиво далеко не все, дилетантов во всех областях человеческой жизни пруд пруди. Но Юханссон Мастер… Это значит, что он связывает и подвешивает эстетично? Увидеть бы его работы.

Существует еще самосвязывание, которому погибшую девушку, возможно, научил Юханссон, а может и не он. А может, она вообще связалась и подвесилась не сама. Интересно, как можно самой подвеситься? Загадка… Только девушка погибла, а у БДСМ-сообщества есть некие подозрения… И теперь мне предстояло познакомиться с этим садистом и разузнать, как он ее либо учил, либо подвешивал, а то и испытать кое-что на собственной шкуре, вернее, пятой точке (если вспомнить о порке). Такую возможность Анна и Оле не исключали. Господи, вот дура-то! Вместо того чтобы отбиваться от такой перспективы руками и ногами, я, наоборот, суюсь в самое пекло.

Открывала сайт за сайтом, смотрела ролик за роликом, пыталась понять, откуда в людях это стремление причинить или испытать боль. И все больше осознавала, что в этом что-то есть, что не просто так позволяют себя пороть, мучить, насиловать все те, кто в Теме. Пыталась прикинуть, на что могла бы согласиться лично я.

Для себя уяснила главное — в БДСМ обязательно обоюдное согласие и доверие, иначе это просто криминальные пытки (пытки по согласию не есть пытки, хотя пару лет назад человека все же осудили, при том, что сессия состоялась по инициативе партнерши, видно, перестарался). Ну вот, согласие же! Что обманывать себя — даже упор на согласие обнадеживал мало, Боль и беспомощность для меня мало сочетаются с добровольностью.

Основное — подчинение, лишение нижней (меня не интересовало женское доминирование, пусть себе лижут пятки своим госпожам, если хотят, мне предстояло распутывать мужское доминирование) возможности говорить, двигаться, создание дискомфорта и причинение физической боли с ее согласия.

Глядя на счастливые лица подвешенных и распятых, извивающихся под плетью или флоггером, я не могла поверить, что они действительно получают удовольствие. Но, просмотрев несколько роликов, в которых нижняя девушка сначала по-настоящему орет от боли, а от мучений у нее искажено лицо, но после окончания счастлива и довольна, начала понимать. Сначала показалось, что радость просто от избавления, из-за чувства освобождения, потом пришло осознание, что она ждет эту боль, стремится к ней, получает удовольствие от самой боли.

Неужели нижние сплошь мазохистки? Радоваться от того, что вся попа красная или вообще в шрамах после порки? Неужели на это идут добровольно?

Поймала себя на мысли, что бондаж, подвешивание или распятие еще ничего, пожалуй, в них есть своя прелесть. Но, увидев веревки, перетягивающие грудь до посинения, ужаснулась, нет, и это не для меня.

И все-таки главное, в чем я пыталась разобраться — не психология нижних, а что чувствуют доминанты. С нижними понятно — они научились получать удовольствие от дискомфорта и боли, странное, злое удовольствие, с надрывом, где боль физическая и боль душевная сплетаются и оттеняют друг дружку. А вот верхние, доминанты? Неужели им доставляет радость приносить боль другим, видеть, как нежная кожа вздувается красными полосами, превращается в месиво? Каким надо быть жестоким, чтобы получать от этого положительные эмоции!

И снова мне хотелось и не хотелось встречаться с Ларсом Юханссоном. Если он столь же жесток, то лучше держаться подальше. Эстетики в высунутом синем языке Кайсы Стринберг было маловато…

Легче от многочасового сидения перед компьютером не стало, правда, и совсем тошно тоже. Я так и не поняла своего отношения к БДСМ, в нем в единый клубок смешалось нечто, доставляющее физические и моральные муки и счастье. Нутром чувствовала, что их не разделить, как не разделить окончательно добро и зло. Человек легко переходит от страдания к удовольствию, бывает, когда грань между ними просто иллюзорна. Может, БДСМ и есть искусство балансировать на этой грани?

Тогда понятны искаженные лица и следом — улыбки у нижних. Интересно, что в роликах крайне редко показывают верхних. Разве только мастеров связывания.

Наверное, если понять, что испытывают верхние, и понять, мог ли Ларс Юханссон получать от мучений нижней удовольствие, поймешь и то, мог ли он убить, даже не преднамеренно.

Невольно вырвался вздох: во что я вмешиваюсь! Не лучше ли бежать от всех этих практик как можно дальше и забыть об их существовании до следующего Pride Parada, когда снова увижу на улицах Стокгольма затянутых в кожаные ремни голых девушек, видимо, нижних.

Не лезть бы мне туда. Но прекрасно понимала, что полезу, суну свой любопытный нос и в это. Остаться бы только живой…

Честно говоря, к утру уверенности заметно поубавилось. Я плохо переношу боль, а уж представить, что меня порют… Может, не надо?

* * *

Принесли отчет патологоанатомов по вскрытию Кайсы Стринберг. Ну вот, теперь можно разрешить родственникам забрать труп и похоронить. Вангер был готов положить бумагу с результатом в папку и набрать телефон фрекен Стринберг с сообщением, что можно приехать за телом сестры, как вдруг его взгляд зацепился за пару слов. Даг даже сам не мог объяснить, что именно показалось странным, но документ вернул и вчитался более внимательно. Он все равно увидел бы то, что увидел, через пару дней, когда приехали родственники или когда закрывал бы дело.

В отчете о результатах вскрытия говорилось, что Кайса если и не задохнулась еще до веревок, то наверняка была без сознания. Ее сначала пытались задушить, а потом повесили! А это уже не самоубийство, потому что сложно вязать на себе веревки, будучи без сознания.

Крепко выругавшись себе под нос, Вангер взял папку и отправился к Бергману.

— Неприятности? — Микаэль явно не ожидал ничего хорошего. Добровольно к нему являются только с проблемами…

— Угу. Стринберг не самоубийца, ее сначала душили, а потом повесили.

— Задушили?

— Даже если не задушили совсем, то сначала придушили, видимо, чтобы не сопротивлялась.

Бергман кивком показал, чтобы Вангер садился, взял папку, некоторое время зачем-то изучал содержание отчета патологоанатомов, хотя Даг прекрасно знал, что Бергману достаточно одного взгляда, чтобы ухватить суть.

— Ну, что мы имеем?

И этот вопрос Микаэль мог не задавать, Вангер понимал, что старший инспектор уже все проанализировал, однако все же озвучил соображения:

— Один труп, один подозреваемый, никаких свидетелей. При этом у подозреваемого алиби, а у трупа мазохистские замашки.

— Вот именно. Даг, начинай все сначала. Может, кто-нибудь из соседей вспомнит хоть что-то? Родственники ничего нового не добавили?

— Кроме того, что наговорила в прошлый раз сестра жертвы? Нет, мне и того достаточно.

— Кого тебе называли?

— Ларса Юханссона, но у него алиби.

— Надежное?

— Нет, но мотивов никаких…

— Пошерсти еще у БДСМщиков. Тебе дать в помощь кого-то?

— Пожалуй.

Вернувшись к себе, Вангер достал материалы дела и разложил на столе листы с записями.

Подозреваемый Ларс Юханссон, да и то только потому, что погибшая была связана при помощи каких-то там узлов, разработанных им. Конечно, они с погибшей некогда были знакомы и даже дружны, но уже несколько лет не встречались. Сам Юханссон богат, красив, умен и у него алиби — целый день был у себя в замке на острове, Стринберг не видел очень давно, известием о ее гибели явно потрясен.

Нет, заниматься Ларсом Юханссоном пока не стоит. Логичней снова вернуться в дом.

Начался новый круг расследования…

* * *

Пока сидела за компьютером, позвонил Йозеф Лессен, именно он должен завтра представить меня богоподобному Ларсу Юханссону. Йозефа я немного знала, он соратник дедушки, правда, виделись мы еще в те времена, когда я была похожа на Пеппи, а не на Карлсона, как сейчас. Хотя прошло немало лет, надеялась, что при встрече узнаю.

— Лизбет, ты умница! Продолжить дело своего деда для девушки почти героизм. Сейчас, когда молодежь увлекается разной нелепостью, заниматься историей своего народа, прошлым, извлекая из него уроки — это достойное занятие внучки Арвида Линдберга!

Я вспомнила Йозефа Лессена. Дед смеялся, что ему легче слово дать, чем потом отобрать. И разговаривает Йозеф только с восклицательными или вопросительными интонациями. Мне удалось пискнуть между его двумя фразами:

— Я Линн, Йозеф.

— А? Да! Я и говорю, молодец, Лиз!

Стонать бесполезно, но я все же застонала.

— Ты больна? Нет?

— Во сколько и где встреча?

— С Ларсом Юханссоном? Завтра в четыре тебя устроит?

— Почему нет? Где?

— В «КВ» на Смаландсгатан. Знаешь?

Конечно, я знала этот старинный бар, где собиралась «золотая творческая молодежь», как однажды выразилась Бритт. Мы бывали с ней в «КВ».

— Да, знаю, приду. А где мне там вас искать?

— Когда будешь подходить, позвони, я скажу, где мы сидим. И все-таки, Лиз, ты молодец!..

Ой, мама, начинался новый поток красноречия, который мне не остановить. И снова он звал меня Лиз, словно не слыша поправки.

— Извините, звонят в дверь, кто-то пришел.

— А… молодой человек? Завидую ему, ты должна вырасти в красавицу, твой дед всегда говорил, что его Лизбет обязательно будет красоткой…

— Извини!

Я отключилась, наплевав на вежливость, потому что в очередной раз слышать, как тебя называют чужим именем, не слишком приятно. К тому же дедушка никогда не говорил ничего подобного, он был не из тех, кто хвалится внешними данными своих женщин.

Настроение испортилось окончательно. Встретиться в баре «КВ» непонятно с кем с помощью непонятно кого непонятно зачем — это уже перебор. Как бы отказаться? Интересно, а какое отношение имеют к Йозефу Лессену Анна или Оле? Они тоже в детстве занимались викингами?

Больше в Интернет решила не лазить, чтобы коленки не дрожали. Зато вспомнила о книге, оставленной Бритт. Надо хотя бы открыть, не то подруга обидится по-настоящему.

Шерри Аргов. «Хочу быть стервой! Пособие для настоящих женщин». Сто Принципов Привлекательности… Ой, мама!

Я не хочу быть стервой, но читать все же начала и быстро поняла, что это книга не для перелистывания, нет, она не столь ценна, и многое я понимала сама, но собранное вместе наводило на определенные мысли. Типично американский подход, который не всегда применим к моей жизни, однако, читая один принцип за другим, я словно в зеркале видела отражение своих собственных отношений с тем же Йеном. Взгляд со стороны полезен.

В ней не было советов, как умело подвести глаза, чтобы они казались очами лани, а не поросячьими пуговками, как увеличить грудь без операции или чего-то подобного. Напротив, автор советовала, как с первой минуты держать себя с мужчиной так, чтобы он не мог не только оторвать глаз от твоей увеличенной груди, но и мыслей от твоего образа.

Мне понравился второй принцип: «Женщины, ради которых мужчины лезут на стенку, вовсе не обязательно какие-то особенные. Очень часто им просто нет до этих мужчин никакого дела». Я долго смеялась. Не в бровь, а в глаз! Если верить этому принципу, за мной должны бегать толпы потерявших головы самцов, потому как мне нет никакого дела до большинства знакомых мужчин. Однако никаких верениц влюбленных из-за моего равнодушия пока не наблюдалось.

Хотя все равно в ее сентенциях что-то было…

Принцип № 3: «Мужчина принимает женщину как ментальный вызов только в том случае, если не уверен, что она принадлежит ему на все сто процентов».

Или вот. Принцип № 8: «Самое главное различие между хорошей женщиной и стервой — это страх. Стерва всячески демонстрирует, что она не боится остаться без мужчины». Опля! А я, оказывается, стерва, и даже не догадывалась об этом. Я никому не принадлежу на сто процентов и никого не боюсь потерять, имеются в виду мужчины.

Конечно, эта книга никак не могла мне помочь в завтрашней встрече, однако появилось желание иметь ее под рукой. Мало того, я отсканировала и распечатала сто Принципов Привлекательности, которые отдельно приведены в конце книги. На пяти страницах убористого текста перечислялось, как сделать так, чтобы с первой встречи мужчина научился держать поводок в зубах, стоя перед вами на задних лапках.

Это не для моего знакомства с Ларсом Юханссоном, я вообще сомневалась, что оно к чему-то приведет, если даже состоится, но на будущее вполне может пригодиться. Мне не нужен мужчина с тапочками в зубах, однако почерпнуть из рассуждений Шерри нашлось что.

Чтение дамской макулатуры лишь помогло сбросить напряжение после ненужного знакомства с особенностями БДСМ-сообщества. Полегчало, и на волне этого облегчения я заснула сном праведницы. Снился мне Ларс Юханссон с плетью в руке и тапочками в зубах.

Однако, проснувшись, я поняла, что вовсе не желаю проверять принципы Шерри немедленно, да и вообще не хочу не во что вмешиваться.

Утром Оле, словно почувствовав мою нерешительность, позвонил сам и обнадежил, что никто меня прямо из бара на дыбу не потащит и пороть посреди Смаландсгатан не станет. Спасибо, конечно, но ведь это только начало.

— Может, вообще ничего не надо?

— Линн, что за детский сад?! Отказываться следовало с самого начала. Сейчас забудь, пожалуйста, о БДСМ и думай только о том, чтобы заинтересовать Юханссона своей диссертацией о викингах. Ты продумала вопросы, которые станешь задавать?

— Да.

Это вранье, я ни о чем таком не думала, потому что это не интервью. Хотя, может, и стоило.

— Кстати, Марта вчера уже встречалась с его приятелем. Только не вздумай проболтаться об этом Юханссону.

— Вот и нужно было отправить к Юханссону Марту, а меня к его приятелю.

Оле почему-то расхохотался:

— Сначала так и задумывалось, но, боюсь, тебе повезло, что мы передумали.

— Это почему?

— Ты трусишь перед Ларсом Юханссоном, куда тебе справиться с другими!

Из этого следовало, что Ларс Юханссон не самое кровожадное чудовище из тех, с кем нам придется иметь дело в ближайшем будущем. Уже легче…

Но идти все равно не хотелось! Обнаружилась неприятная истина — я трусиха. Если бы не звонок Оле, явно проверявшего мою готовность, придумала бы причину и не пошла. Заболела, поломался замок в двери, заклинило дверь подъезда… прямо перед подъездом упал метеорит, образовав огромную воронку, которую не перепрыгнуть… что угодно.

Чуяло мое сердце, что проблем после этой встречи не оберешься. Какого черта я вообще во все это ввязалась?

В чем идти к этому чертову красавчику?

Вопрос в том, какое впечатление я хочу на него произвести. Оле сказал, что им не нужен роман с Ларсом Юханссоном. Ну, положим, это мне не грозит, но и играть роль синего чулка почему-то тоже не хотелось. Наверное, это влияние книги по стервологии.

А почему, собственно, я вообще что-то должна играть, разве мало того, что мне придется изощренно врать о несуществующей диссертации? Если я буду играть сразу несколько ролей, то непременно запутаюсь. Выход один — одеться самой собой, загримироваться самой собой и вести себя так, как я обычно веду.

Я встала перед зеркалом. Бесцветная серая курица, конечно, не в джинсах, а облегающих брючках-стрейч, поверх которых длинная рубашка с намеком на парадность в виде белого воротничка над клеточкой. Вот и все, достаточно, я не ношу вечерних платьев и редко платья вообще, а длинная рубашка удачно прикрывает мое больное место. Да-да, я все о том же — проклятых 96 см.

Волосы забраны в конский хвост, на лице ни намека на макияж. Нет, пожалуй, прическу стоит изменить. Я больше люблю косу, заплетенную либо «колоском», либо низко, по самой шее. Времени достаточно, и я заплела колосок. Вот так, строгая девушка, у которой на уме никаких глупостей. А уж БДСМ и подавно.

Да, антураж самое то, с одной стороны, никакого насилия над собой, с другой — никакой вульгарности. Я просто забежала на минутку в бар на деловую встречу.

Рубашка мужская, потому грудь не облегает, но каким-то странным образом подчеркивает — это особенность просторных вещей. Мелькает мысль, что Ларс Юханссон едва ли будет глазеть на меня, но я тут же гордо вздергиваю подбородок: он в баре не один! Ага, еще болтливый Йозеф Лессен и пара старичков его возраста.

Ладно, пора ехать, не на романтическое рандеву собралась, на деловую встречу.

Сам бар нашла легко, мне всегда нравился венецианский налет у фасада здания, балкон с ажурной решеткой почти над входом и стрельчатые окна.

Без пяти четыре набрала номер Йозефа.

— Лизбет! — восторженно заорал Лессен. — Ищешь бар? Умница девочка.

— Уже нашла, я у входа. Где вас искать там, в баре или в банкетном зале?

— Подойди к большому окну слева от входа, я помашу тебе рукой.

Он действительно помахал. Не могло быть никаких сомнений — счастливый Йозеф Лессен с пегими от седины растрепанными волосами сидел за столиком у большого окна один! Почему-то я почувствовала облегчение. Ларса Юханссона нет? Может, и вовсе не придет? Может, это перед его дверью упал метеорит и образовал воронку? Или богоподобный Юханссон придумал другую причину не встречаться с какой-то там Линн Линдберг? Ну и ладно, по крайней мере, моей вины в срыве встречи не будет, а заставить меня решиться на нее второй раз не смогут все Анны и Оле вместе взятые.

В «КВ» вошла почти весело и с удовольствием. Даже если придется часа два выслушивать восторженные сентенции чудака Лессена и коверканье своего имени, я согласна потерпеть.

Сделала пару шагов и… наткнулась на Юханссона! Он с интересом разглядывал шаржи, висевшие на стене. Там действительно забавные рисунки, в другое время я бы тоже остановилась, но сейчас пулей пронеслась мимо, почти задев его плечом.

Ларс, как и все красавцы до него, просто скользнул по мне взглядом, почти не заметив. Описать свои ощущения единым словом я не смогла бы, это взрывоопасная смесь из облегчения (я его не интересую!), досады (почему это я его не интересую?!), паники (он еще красивей, чем на фото!) и решительности (я не боюсь разных красавцев, тем более зная, что у некоторых рыльца в пушку!). Но все затопило ощущение обреченности. Неважно, интересуется он мною или нет, неважно, продолжится ли наше знакомство дальше, я уже больна этим человеком.

Поворачивая в помещение бара, боковым зрением заметила, что Ларс смотрит мне вслед. Нет, чепуха, этого не могло быть, просто показалось. Хорошо, что не увидела раньше, наверняка споткнулась бы.

Йозеф призывно махал мне рукой от столика.

— Лизбет, ты умница!

— Я Линн, пожалуйста.

— Не может быть! — всплеснул руками Лессен и счастливо рассмеялся. — А я тебя все время зову Лизбет. Что же ты молчала?

— Я все время вас исправляла.

— Что ты говоришь?! — Счастья в голосе Йозефа заметно прибавилось. — Прости старого дурака. Ларс где-то здесь, он сейчас придет. Надеюсь, не сбежал от моей болтовни. Мы встретились чуть раньше, и я заговаривал ему зубы минут десять.

Я подумала, что стоило опоздать, тогда Ларс непременно сбежал бы, и все расстроилось само собой. Чуть не ляпнула, что он разглядывает шаржи на стене, вовремя сдержалась, сообразив, что не должна бы знать, как это божество выглядит.

— Когда Оле сказал, что ты интересуешься викингами, я сразу сообразил, с кем тебя познакомить.

Так, значит, подсуетился все же Оле. Интересно, откуда он знает Йозефа и как объяснил наше знакомство? Вдруг Йозеф что-то спросит про Оле, что мне отвечать? Это недоработка, я должна бы знать такие вещи.

— Твой дед…

— Йозеф, если можно, не упоминайте моего дедушку. Я не хочу использовать его имя. Или вы уже сказали Юханссону, чья я внучка?

Мне почему-то стыдно спекулировать именем деда, едва ли он одобрил бы вот эту вылазку на встречу с бэдээсэмщиком и использование темы викингов в столь далеких от нее вопросах. Мелькнула мысль, что не таких уж далеких, если вспомнить о берсерках и нанесении самим себе телесных повреждений, разных татуировок и прочем. Может, у Ларса Юханссона выявится именно эта связь? Тогда мне лучше упирать на этот аспект жизни викингов. Несколько странно для девушки, но чего ни бывает в нашей жизни.

— Нет, я не сказал. Ты думаешь, не стоит?

— Конечно, нет. Если он захочет работать со мной, то обойдется без дедушки, а если нет, то и начинать не стоит.

— Знаешь, Ларс несколько замкнутый человек, с ним вообще трудно подружиться, а девушке особенно.

Я мысленно вздохнула: «И слава богу!». Развела руками:

— На нет и суда не будет.

Дольше разговаривать не получилось, потому что приближалось само божество. Только бы не выдать свой повышенный интерес к Ларсу, и дело не в расследовании, а в том, что я уже таяла, как снег на весеннем солнце, буквально расплываясь по стулу лужей.

— Добрый день. Я Ларс Юханссон.

Пальцы предсказуемо длинные и сильные, пожатие твердое, но не холодное. Машинально я отметила, что он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем полагалось по правилам хорошего тона. Может, показалось? Его пальцы не просто слегка сжали, но, отпуская, чуть задержались в моей ладони и следом, словно перебрали мои пальцы, Чувствуя, как меня охватывает паника, я едва не вырвала руку. Вот, идиотка!

Говорят, чем теплее пальцы человека, тем холодней у него сердце. Если верить этой примете, в груди у Ларса Юханссона ледышка в состоянии абсолютного нуля. Все верно, если вспомнить подвешенную девушку…

— Линн.

Намеренно не стала добавлять фамилию, ведь она дедушкина.

Фотографы ничтожества, потому что ни один снимок не передал и сотой доли красоты Ларса Юханссона. Нет, все отображено верно — высокий рост (я при своем не таком уж малом ему едва до подбородка), широкие плечи атлета, лицо, волосы… Но на снимках не было главного — обаяния, особой ауры Ларса Юханссона, которая захватывала на расстоянии полусотни метров, брала в плен и не отпускала. Даже если бы он был в маске гориллы или вообще под колпаком, в плаще Бэтмена или в скафандре, все головы вокруг непременно повернулись в его сторону, и вовсе не из-за колпака или скафандра.

Это действительно божество в его земном воплощении. А красота какая! Какая-то опасная и манящая одновременно, так манит край пропасти — страшно и тянет шагнуть вперед.

Но окончательно я пропала, глянув в глаза Ларса.

Если фотографы ничтожества, то писатели, тысячами томов пересказывающие любовные истории самого разного толка и качества, и того хуже. «Синие омуты, в которых можно утонуть…». Олухи, никогда не видевшие по-настоящему бездонных глаз! Они никакие не синие и не омуты. Сталь сродни клинку, опушенная черным шелком ресниц. Потом я узнала, что у этих глаз, как у стали, тысячи оттенков, они могут сыпать искрами, могут быть теплыми и даже горячими, могут оказаться тяжелыми свинцовыми, могут сверкать смешинками… Ну и где вы такое видели у «синих бездонных омутов»? И я говорю, что нигде и никогда.

Я не утонула, тонущие хотя бы недолго барахтаются, я просто погибла. Сразу и навсегда. Камнем пошла ко дну этой бездонной стали. Моя гибель не вызывала ни малейшего сомнения.

Он мог не просто связать меня толстенными канатами, а саму завязать в узел и повесить на окно другим в назидание, я бы не подумала сопротивляться.

Но красавец со стальными глазами ничего такого делать не стал, напротив, улыбнулся.

Улыбка человека, привыкшего к всеобщему восхищению и поклонению. Он сознавал свою красоту и, кажется, даже чувствовал себя обремененным ею. Конечно, любому нормальному человеку надоест, если будут восторженно заглядывать в глаза или просто таращиться вслед. А он нормальный?

Мне плевать, какой Ларс Юханссон, потому мной овладела паника. Я тоже долго не продержусь, пара дежурных фраз, и будет ясно, что влюбилась, это нелепо и даже недостойно. Какие викинги?! Как могло Анне и Оле прийти в голову отправить к Ларсу меня, а не Марту?

Я вдруг поняла их замысел — Юханссон на меня будет смотреть, как на предмет мебели, безо всякого интереса, что позволит мне увидеть интересующие детали. Позволило бы, не потеряй я голову.

Размышлять не пришлось, встреча назначена вовсе не ради меня, следом за Ларсом к столику подошли еще трое, видимо, их он ждал в коридоре. Последовал обмен приветствиями, завязался разговор, в котором я явно была лишней. Самое время удрать, потому что долго держать себя в руках не сумею и начну позорно пялиться на Юханссона, испортив этим все.

Не знаю, сколько прошло времени, но я вдруг осознала, что Ларс сидит, откинувшись на спинку своего стула, и, не отрываясь, смотрит на меня, но вовсе не как на предмет барного декора, не разглядывает, а словно впитывает увиденное. А еще было ощущение, что он что-то придумывает… Нет, это нечестно, если он на всех смотрит вот так: долго и… будто приглашая в неведомые дали, я умру от ревности, не имея на нее никакого права. Уже умирала.

От его взгляда и улыбки, которая чуть тронула красивые губы, когда наши взгляды в очередной раз встретились, я едва не впала в истерику. Бежать, как можно скорее!

— Йозеф, я, пожалуй, пойду. Едва ли я способна поддержать ваш разговор, к тому же у меня встреча через сорок минут, — я нарочно посмотрела на часы, словно серьезно занята.

— Детка, но мы же ни о чем не договорились!

Эти переговоры услышал Ларс, наклонился ко мне:

— Линн, дайте мне ваш телефон, я перезвоню. И извините, что пришлось потерять время.

Для начала я задохнулась в аромате его парфюма. Задохнулась в хорошем смысле, на расстоянии от Ларса пахло безумно вкусно, а поблизости добавлялся некий божественный аромат от волос. В полуобморочном состоянии продиктовала телефон, он кивнул и что-то сказал бородачу, представившемуся мне как Оскар.

— Я вас провожу хотя бы до выхода, если уж не получается дальше.

Я с трудом сдержалась, чтобы не заорать: «Не надо!»

Юханссон галантно помог надеть куртку… А на прощанье вдруг… ласково коснулся моего запястья губами:

— Еще раз извините, что разговора сегодня не получилось.

Не понимаю, почему охрана бара не вызвала службу спасения, и как сам Ларс удержался на ногах, потому что стук моего сердца набатом разносился вокруг, а стены бара просто шатались от этого грохота. Странно, но никто этого не заметил. Оглохли все, что ли? И ослепли тоже. Всеобщее помешательство, не иначе.

Меня хватило на то, чтобы пробормотать:

— Ничего страшного…

— Я позвоню, и мы договоримся.

— Да, конечно.

Бросилась к выходу на ватных ногах (как вообще можно двигаться в столь размягченном состоянии?), уговаривая себя: «Только не рухнуть! Спокойно, Линн, спокойно».

Не рухнула, выбралась наружу и даже прошла мимо окна, чтобы хоть сквозь стекло краем глаза лицезреть божество еще раз. Божество приветственно помахало рукой и улыбнулось. Вот и все, с меня хватит. Остальное время отдано беседе с интересными людьми, в список которых я не вхожу. Нет, может, он и смотрел, но я не позволила себе оглянуться, боясь, что не удержусь на ногах. Причем чего боялась больше — того, что он отвернулся от окна, или наоборот, что смотрит, не знала сама. Бежать, и как можно скорее!

В то, что позвонит, не верила. Взял телефон, чтобы отвязалась. Ведь даже не поинтересовался, зачем я, собственно, притащилась в этот бар и вклинилась в их мужское общество. Вклинилась? Это можно назвать так? Ничего подобного, меня просто допустили посидеть рядом, не больше.

Я заметила, что и Йозеф мало участвовал в их беседе, вопреки своей привычке забивать болтовней всех вокруг. Видно, рядом с Ларсом это невозможно. Но сам Юханссон разговаривал немного, он больше слушал того же Оскара. О чем шла речь? О каком-то Стивене, о Петере и яхте, о предстоящей поездке в Лондон. Вот так, у него своя жизнь, в которой нет места всяким краснеющим дурочкам, и это вполне справедливо. Какое ему дело до меня? Никакого. Даже если позвонит из вежливости, то отговорится парой дежурных фраз и неимоверной занятостью.

У меня действительно должна состояться еще одна встреча, но ее время не оговорено. Оле потребовал, чтобы я пришла в офис прямо из бара. Я понимала, что они хотят узнать, что из этого мероприятия вышло. Увы, я могла с чистой совестью констатировать, что ничегошеньки!

Что и сделала. Несколько мгновений Анна внимательно разглядывала меня, потом почти ехидно поинтересовалась:

— Ты из бара? Ходила туда прямо вот так?

На самой Анне очередной потрясающий костюм серо-зеленого цвета, удивительно подходящий к синим глазам (Бритт немедленно выдала бы свои соображения по поводу связующих оттенков разных цветов, помимо маньяков, это тоже ее любимая тема).

Словно защищаясь, я пробормотала:

— Он обещал позвонить…

— Дал свой номер телефона?

— Нет, взял мой.

Анна рассмеялась каким-то жестким, почти злым смехом. Понятно, я бы на ее месте тоже так. Но мне уже надоело.

— Если не позвонит, будем считать, что я с заданием не справилась и могу отправляться к бабушке в Бюле на каникулы.

Анна задумчиво изучала мою внешность. Неизвестно, что она там обнаружила, но вздохнула:

— Ладно, будем надеяться, что позвонит. Ты хоть сказала, чья внучка?

— Вот еще!

— Не сказала?! — это уже Оле. — Я же нарочно вывел тебя на Лессена, который знал твоего деда.

— Я не желаю вмешивать имя деда ни в какие странные дела.

— Поосторожней со странными делами, детка.

— Ну, с убийцами…

— Отправляйся домой и никому ничего не говори. К сожалению, заменить тебя уже нельзя и ничего другого поручить тоже. Если Юханссон не позвонит до выходных, значит, попытка провальная. Ладно, что-нибудь придумаем…

По расстроенной интонации Анны было понятно, что они на меня рассчитывали, а я не справилась. Почему бы просто не поверить в невиновность человека, если у него есть алиби? Хотя, если вспомнить Ларса Юханссона, я бы тоже никакому алиби не поверила. Стоит ему повести глазом, и два десятка женщин с придыханием заявят, что он ночевал у них и только у них.

Весь вечер я с тоской смотрела на свой мобильник, но тот упорно молчал.

Бывают разные виды пыток: огнем, водой, каленым железом… А бывает ожиданием. Время растягивается, как жевательная резинка, часовая стрелка перестает двигаться, а цифры на мобильнике меняются в несколько раз медленней нормы. Делать ничего не получается, все валится из рук, думать ни о чем невозможно, а ожидаемое событие никак не происходит.

Это пытка ожиданием. Я хлебнула ее в тот вечер сполна.

Как у нас с Бритт заведено: если тошно, нужно довести состояние до полной тошноты, если слегка — заесть, а в особо тяжелых случаях, вроде нынешнего, взять скрипки и играть.

В этот вечер скрипка стала моей отдушиной. Я играю и играю, скрипка поняла мои страдания и откликнулась, мы с ней рыдаем, плачем над… Над чем? Несбывшимися надеждами? Нет, таковых не было, я хорошо понимала свое место в жизни Ларса Юханссона. Просто над тем, что я не нужна мужчине, который с первого мгновения встречи до смерти нужен мне самой. Я изливаю свою любовь, возникшую так вдруг, с первого взгляда, как мечталось, и которая останется безответной. Ну и пусть! Слезы катятся по щекам, скрипка поет, тоскуя вместе с моей душой… Одна и та же мелодия повторяется и повторяется…

Телефон молчит…

А в девять звонит Бритт.

— Ну как?

— Никак.

— То есть? Ты с ним не встречалась?

— Если это можно назвать так… Просто побывала в «КВ» за одним столиком с Юханссоном. Он встречался с другими, а я десять минут присутствовала при этом.

— И что? — подозрительно интересуется подруга. Я просто вижу, как ее глаза превращаются в щелочки. Интересно, что она сейчас делает, смотрит в зеркало или терзает розового плюшевого мишку?

— Сказала же: ничего! Обещал позвонить, но вот не звонит.

— Сегодня обещал? — Бритт пока не вызнает все до точки, не отстанет.

— Не знаю, не сказал когда.

— Так чего же ты со мной болтаешь?! Может, он как раз названивает, а телефон занят!

Я была бы рада так думать, это даже оправдание перед самой собой, мол, он звонил, да вот я была занята…

Подруга немедленно отключается.

Но почти сразу звонок раздается снова. Понятно, не все расспросила. Ей непременно надо узнать, так ли красив Ларс Юханссон в жизни, как на фото?

Я нажимаю кнопку:

— Да, Бритт?

Приятный баритон на том конце усмехается:

— Вы ждали другого звонка? Линн, это Ларс Юханссон, нам сегодня не удалось поговорить, извините. Я обещал перезвонить.

Хорошо, что он говорит сам, потому что лично у меня переклинило везде — в горле, голове и почему-то внизу живота. Черт побери, этот красавец сводит с ума даже по телефону!

— Да-да, конечно. Извините, я просто говорила с подругой, которая сейчас в Америке. Решила, что это снова она.

— Вы еще не потеряли интерес к разговору со мной?

Я чуть не заорала:

— Нет!

Удалось сдержаться и спокойно ответить:

— Нет, конечно.

— Давайте встретимся и обо всем договоримся?

И снова пришлось прикусить язык и сосчитать до трех, чтобы не завопить: «Сейчас?!»

— Да.

— Может, перекусим вместе? Ланч завтра в полдень вас устроит? Если вы заняты, назовите другое время или день недели.

Хотелось сказать, что я совершенно свободна до самого Нового года, а для него так и вообще ближайшие много лет, но я снова чинно произнесла:

— Устроит.

— Где вы живете, куда за вами заехать?

Чтоб он появился в этой квартире?! Да ни за что на свете!

— Я в СоФо, но могу подъехать сама в любой район города.

— Тогда договоримся так: за час до встречи, то есть в одиннадцать, я вам перезвоню, и мы обсудим, где именно стоит позавтракать. Время уже назначено.

Вот так просто: Ларс Юханссон, о котором даже Йозеф Лессен сказал, что он человек замкнутый и с девушками не дружит, предложил мне завтра встретиться за ланчем!

Сколько я просидела на диване перед включенным телевизором, тупо уставившись в экран и не соображая, что за тени на нем движутся, не знаю, но когда снова раздался звонок, даже подскочила, хрипло выдохнув в трубку:

— Да?

— Линн, это я, — Бритт говорила почему-то шепотом.

— А почему ты шепчешь, где ты?

— Я тихонько, вдруг ты с Ларсом разговариваешь?

— Бритт! — Меня отпустило, и я расхохоталась от души. — Как я могу одновременно говорить с тобой и с ним по одному телефону?!

Подруга тоже расхохоталась:

— Прости, я дура. Он не звонил?

— Позвонил.

— И?!

— И пригласил на завтра на ланч.

— Вау!!! Линн, ты должна надеть мое бирюзовое платье!

— Сдурела? Бирюзовое вечернее платье со шлейфом на ланч.

— Ой, правда. Тогда…

— Надену брюки и рубашку, — попыталась я пресечь все дизайнерские поползновения подруги.

— И новый жилет! Он подойдет. Ну, я тебя прошу, я тебя просто умоляю! Линн, я уже на коленях, ты видишь?

— Вставай, уговорила. Как ты там?

— Все говорят, что я похорошела и посвежела. И вообще, стала другой.

— А как жених с невестой?

— Ой, — я поняла, что Бритт машет рукой, — не спрашивай. Ссорятся каждый день, что у них будет через полгода? Поубивают друг дружку.

— А ты и рада?

— Я? Мне наплевать. Нет, правда наплевать. Ну их, давай лучше о Ларсе Юханссоне и о тебе.

Мне пришлось во всех подробностях пересказать сегодняшнюю встречу, вспомнить, сколько раз Ларс посмотрел на меня в баре (с изумлением осознала, что много!), дословно, что говорил там и потом по телефону, как выглядел, во что был одет, чем пах.

— Не знаю, но безумно приятно.

— Нет, вы ее видели?! Да ты должна все помнить до тонкостей.

Я поняла, что только расстояние в девять тысяч километров между нами с Бритт спасло меня от немедленного похода в магазин с целью перенюхать все мужские ароматы и точно назвать тот, что принадлежит Ларсу Юханссону.

— Я помню, просто не знаю, что это за парфюм.

— Ну да, Ларс Юханссон с его деньгами небось пользуется парфюмом, который Курту не по карману.

— Возможно.

Бритт начала второй круг:

— Повтори-ка, как он сказал?

— О, господи!

— Не господи, а повтори!

Все равно не отстанет, пришлось повторить. Вывод был однозначным:

— Линн, он в тебя влюбился! Чтоб мне сдохнуть, влюбился!

Давно я так не смеялась…

— Ты на солнце перегрелась? Где я и где Ларс Юханссон? Ты кого из нас забыла, его или меня? Могу прислать фотографии для сравнения.

— Ну и что! Чего ты смеешься? Почему это в тебя нельзя влюбиться, очень даже можно. Тебя вот только переодеть, и ты будешь полная красотка.

— Вот именно, что полная. Полненькая такая, полненькая. Карлсон в женском обличье.

— Я не о том. В смысле, настоящая.

— Переодеть, говоришь? А еще переобуть, перекрасить, сделать липосакцию и изменить половину черт лица.

— Линн, не кокетничай. Ничего тебе менять не надо. Два лишних килограмма при твоем росте еще не повод для самокритики. Талия у тебя тонкая, и вообще фигура, как у Джей Ло!

— Ладно тебе, я хорошо себя знаю и не фантазирую в отличие от некоторых болтушек.

Скажет тоже, влюбился… Да этот красавчик в принципе не ведает, что это такое! У его ног половина Стокгольма, а он будет влюбляться в серую мышь!

Поспать толком не удалось, крутилась с боку на бок всю ночь, пробежаться утром тоже — шел мокрый снег с дождем. По этой же причине укладывать волосы было совершенно бесполезно, и я заплела, как вчера, косу. Вот коса у меня хороша, она не слишком длинная, потому что я все же стригу волосы, в заплетенном виде чуть ниже лопаток, зато толстая. Коса, тонкая талия и грудь — моя гордость, об остальном лучше не думать…

В десять я уже была одета и обута. Жилет Бритт действительно прекрасно подошел к моей рубашке, и образовался симпатичный комплект. В зеркале отражалась пусть не красавица, но и не уродина. Ага, середнячка. Снова одно и то же — средняя, обычная, серая мышь. Ни малейшего намека на роковую красавицу (а как хотелось бы!..).

В одиннадцать раздался звонок. Мне пришлось трижды глубоко вздохнуть и основательно прокашляться, чтобы иметь возможность ответить собственным голосом, а не писком придушенной мазохистки.

— Линн, добрый день, это Ларс.

— Да, Ларс, здравствуйте.

— Мне очень неудобно, вчера проявил инициативу, а сегодня вынужден отменить встречу…

Ну, вот и все, его вежливости хватило только на то, чтобы вчера обнадежить. Этого и следовало ожидать. Сейчас скажет, что перезвонит через недельку, потом еще через неделю, а потом и вовсе забудет. Конечно, теперь я знаю его номер телефона, но, во-первых, кто сказал, что это его, а не подруги, из постели которой не хочется вылезать в такую погоду ради встречи с какой-то курицей? Во-вторых, даже зная номер, я сама все равно не позвоню. Хорошо, что не успела сообщить о планируемой встрече Анне или Оле… Сегодня скажу им, что Юханссон звонил из автомата.

Все это пронеслось в моей голове со сверхзвуковой скоростью, быстрее, чем он успел окончить фразу. И я вдруг успокоилась. Так даже лучше, никакой надежды и отрубить сразу. Что бы делала, встреться с ним сегодня? Краснела бы, как рак, бормотала глупости или вообще разрыдалась от избытка чувств?

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что ничего страшного, если у него нет возможности со мной общаться, я переживу. В другой раз… как-нибудь… может быть…

Но ничего произнести не успела, потому что услышала такое, от чего пришлось опуститься на диван, ноги не держали.

— Линн, у меня к вам более интересное предложение. Только не отказывайтесь сразу. Вы очень заняты в ближайшую неделю?

— Н-нет…

— Вас ведь интересуют материалы о викингах?

Голос чуть вкрадчивый, он явно не поверил в повод для знакомства. Наверняка решил, что я воспользовалась Йозефом Лессеном, чтобы навязаться ему самому. Почему-то взяло зло. Ну и черт с ним!

— Да, викинги.

— У меня все в доме на острове. Вы не хотите посетить сей заброшенный уголок, пожить там хотя бы пару дней и посмотреть собственными глазами, что интересно, а что нет? Поверьте, там тихо, уютно, а мой Свен прекрасно готовит.

Нахваливая своего Свена, Ларс сделал мне щедрый подарок во времени, за которое я успела проглотить вставший в горле ком и начать соображать снова.

— Когда?

— Сегодня, Я вынужден уехать раньше, но за вами пришлю маленькую яхту. Капитана зовут Петер, к пятнадцати часам он пришвартуется где-нибудь поближе к Музею фотографии и сообщит вам, где именно. Но на всякий случай запишите его номер телефона. Готовы?

Я судорожно искала ручку, не соображая, что та прямо под носом.

— Да.

Бумаги не нашлось, и я записала цифры прямо на руке, надеясь потом отмыть.

— С собой возьмите только личные вещи, все необходимое в гостевой комнате есть. Договорились?

— Да.

— Вы немногословны. Еще раз прошу извинить. Мне пора. До встречи.

Ну и как мне к этому относиться? Вчера в баре мы не поговорили, зато вечером Юханссон пригласил меня на ланч. Ланч не состоялся, но поступило предложение провести пару дней в его скромном доме на острове, о чем невозможно было даже мечтать. Я знала размеры этих скромных владений, это практически замок. Правда, таких вокруг Стокгольма на островах немало, но это не умаляло его ценности.

Однако дело не в ценности. Ларс пришлет за мной маленькую яхту! А вдруг это такая же отговорка, как и сегодняшний ланч? В три часа раздастся звонок, и капитан Петер сообщит, что, к сожалению, в баках закончилось горючее и на всех до единой заправках пусто, потому что не завезли из-за мирового топливного кризиса. А ветер внезапно стих, и штиль обещают до Рождества.

Решив ни за что самой не дуть на паруса и не грести подручными средствами, я задумалась.

Все же следовало быть готовой, хотя и ни на что не надеяться. Да, это лучший выход — прожить пару часов без мыслей о Ларсе Юханссоне и его обещаниях, но к трем на всякий случай сложить сумку. А пока нужно устроить ланч самой себе.

Нет, прежде собрать сумку, а потом отправиться на ланч или уже даже обед, потому что двенадцатый час. Решено, так и сделаем!

Но ничего этого не получилось.

Сначала я выяснила, что собраться на два дня ничуть не легче, чем на десять или месяц. Что брать с собой? Вдруг у них там приняты вечерние платья к ужину? Я порадовалась, что мои мысли не слышит Бритт, иначе через пять минут весь ее немалый и практически не использованный вечерний гардероб оказался бы упакован в дорожные чемоданы, потом к нему добавились бы наряды из нашего общего шкафа (по дюжине на каждый возможный жизненный случай) и еще пара-тройка стоек с одеждой из «Силветто».

Я представила, как притаскиваю на причал целый трейлер барахла, и яхта под тяжестью этого багажа просто идет ко дну. Или капитан при одном моем приближении в ужасе командует, как у них там положено: «Отдать швартовы!» Может еще добавить: «Полундра!»

Стало смешно. Ничего набирать я не буду, отправлюсь прямо как есть, а с собой возьму только белье на смену, пижаму и, пожалуй, свитер. Ну, и вторые джинсы. Я еду работать, а не развлекаться. Подумав, поняла, что еще одна рубашка не повредит. И пара футболок.

Но тут же выяснилось, что пижаму лучше бы обновить. Нет, все три мои не были ни застиранными, ни бесформенными, просто два последних раза мы покупали пижамы с Бритт, а потому они больше подходили девочкам-подросткам, чем взрослой девушке, потому что украшены кошечками и бантиками. Конечно, эксклюзивненько, как говорила Бритт, но не слишком подходяще для визита в замок Ларса Юханссона.

Я попыталась урезонить себя напоминанием, что меня приглашают не на пижамное рандеву и никто меня в спальном белье не увидит, но убедила в другом: на всякий случай соответствовать должно все. Второе удалось, из чего следовало, что пора отправляться за новой пижамой.

Это только кажется, что магазины Сёдермальма полны всякой всячиной. Если вдруг понадобится определенная вещь, именно такой не найдется. Я обежала весь СоФо, а когда обнаружила, что уже половина второго, просто махнула рукой, решив ничего не покупать, я же не намерена дефилировать по замку в пижаме, одну ночь как-нибудь сумею скрыть несоответствие своего ночного наряда требованиям высокой моды. Кто бы подсказал, чему там вообще придется соответствовать.

Следовало поторопиться. Пусть Музей фотографии от моего дома недалеко и надежды на появление возле него яхты Ларса Юханссона ничтожно мало, я должна быть готова.

Конечно, я врала сама себе, потому что на новую встречу с опасным красавцем очень рассчитывала. Не может же он постоянно водить меня за нос, это просто неприлично. Я его за язык не тянула… Если встреча снова отменится, больше ни о чем договариваться не буду, успокоюсь и уеду на каникулы к бабушке! Одна половинка меня ехидненько заметила, что никакого спокойствия ждать не стоит. Вспомнив горячие пальцы и серые глаза Ларса Юханссона я сама с собой согласилась.

* * *

Даг вынужден начать все с начала. Теперь уже вместе с Фридой, чему был очень рад. У Фриды Волер острый, наблюдательный ум, прекрасная память и умение располагать к себе людей.

— Даг, в том, что она не сама повесилась, сомнений нет. Но одному человеку такое сделать тоже не под силу. Патологоанатомы сказали, что она была без сознания, когда ее вешали. В одиночку с бесчувственными телом не справиться, это же не за ноги вниз по лестнице тащить. Надо искать двоих, и, не хилых физически. Соседки-пенсионерки не подойдут.

— Я тоже об этом думал. Причем, это знакомые убитой, потому что она сама пустила их в квартиру. Не может быть, чтобы в таком маленьком доме никто ничего не слышал.

— Ну что, отправимся к соседями убитой девушки?

— Да, нужно еще раз поговорить… А еще придется вытащить черный список злодеев, который надиктовала фрекен Стринберг. Видишь, не зря я попросил не стирать.

Соседи снова пожимали плечами, мол, никто никого не видел. Дольше других Фрида беседовала с соседкой Кайсы по площадке. Карин Йенссон явно нервничала, неужели что-то скрывала?

— Карин, а ведь вы видели кого-то, кто приходил к Кайсе в день убийства.

— Нет, я никого не видела.

Фрида усмехнулась:

— По статистике даже в обычной беседе человек лжет в среднем трижды за десять минут разговора. Простого разговора, заметьте, а если ему есть что скрывать? Вам ведь есть?

— С чего вы взяли?

— Хотите пройти детектор лжи?

— Нет. Но я никого не видела.

— Значит, слышали?

— И не слышала.

— Ложь. Вы лжете и при этом внимательно смотрите мне в лицо, чтобы проверить, верю ли я этому, — Фрида вдруг указала на левое плечо Карин, — и плечом дернули, а это означает, что вы сами не верите тому, что произносите. Вы не видели, но слышали тех, кто приходил к Кайсе, так?

И Фрида уставилась в лицо Карин:

— И вы знаете, как они выглядят? Знаете?

— Нет.

— Ложь. Не потому, что вы не смотрите мне в глаза, есть еще много способов заметить обман. Помните об этом, когда будете говорить неправду.

Карин молчала.

— Хорошо, расскажите, как прошел у вас тот день, только как можно подробней.

— Вы меня что ли подозреваете?!

— Ни в малейшей степени. Просто хочу, чтобы вы успокоились и поминутно вспомнили все, что делали в тот вечер. Начинайте со второй половины дня.

— Это было давно…

— Мы же не торопим.

Она перечисляла одно дело за другим. От Дага не ускользнуло, что, говоря о вечере, Карин явно сбавила темп и стала говорить осторожней. Но он все равно не понимал, зачем Фриде подробнейшее изложение мелких событий дня Карин.

— И легли спать?.. И ничего не слышали?

— Сказала же, ничего.

— Попробуйте еще раз с того момента, как вы вернулись после работы домой.

— Зачем еще раз?!

— Понимаете, вы могли, сами того не заметив, что-то услышать или увидеть. Повторите подробно: поднялись по лестнице, открыли дверь своей квартиры, положили сумку, вымыли руки…

Карин снова рассказала, как готовила ужин, смотрела телевизор, готовилась ко сну…

— А теперь в обратном порядке.

— Зачем?

— Ну, если вы так хорошо вспомнили, как и что готовили на ужин, почему бы не повторить в обратном порядке?

— Я не смогу.

— Потому что это неправда? Вы не ужинали дома, а только забежали и куда-то ушли снова? Но почему это нужно скрывать?

Женщина не выдержала, голос ее сорвался:

— Потому что я работала ночами. Это незаконно и меня могут оштрафовать.

Фрида вздохнула:

— Давайте также честно и об остальном. Вы что-то видели, уходя на работу?

— Нет, правда, не видела. Только слышала, как Кайса открывала дверь какой-то женщине, но я не стала выходить на площадку, потому что не хотела, чтобы видели, как ухожу работать ночью.

— Вы слышали голос женщины?

— Да, но это все.

— Снова лжете. Вы видели ее?

— Нет!

— Значит, видели где-то не в доме?

Теперь уже можно не объяснять, Даг заметил, как вздрогнула Карин.

— Видели? — наседала на нее Фрида.

— Я не знаю, она ли это. Просто в магазине голос показался очень знакомым, я посмотрела на женщину и все. Это правда все, я больше ничего не знаю.

— Вы должны пообщаться с нашими специалистами, чтобы они составили фоторобот.

— Меня арестуют?

— За что?

— За то, что я работала по ночам.

— Нет, мы никому не скажем. Поехали.

Еще через час фоторобот был готов, Карин оказалась толковой, она легко нашла общий язык с Теодором, тот даже признался, что давненько так легко не работал со свидетелем. Женщина обладала хорошей зрительной памятью и была наблюдательна, она толково описывала черты лица, а когда для проверки Теодор пытался подставить в картинку другие, даже раздражалась:

— Я же сказала, что верхняя губа узкая, а нижняя шире…

Убедившись, что все так, как она запомнила, Карин в очередной раз попросила не привлекать ее к ответственности за работу по ночам и собралась уходить.

— А где вы работали-то?

— Убирала в ночном клубе. Это с трех до самого утра…

— Больше не убираете?

— Сейчас нет.

Фоторобот ничего не дал, никто из соседей эту женщину раньше не видел, потому картинку просто положишь в папку.

Пришла пора «черного списка» фрекен Стринберг.

И первым в этом списке по праву значился Ларс Юханссон, красавец, умница и богач, Мастер, изобретший собственную систему узлов, некогда приятель Кайсы, у которого имелось алиби. Но Даг Вангер прекрасно знал, сколь это ненадежное оправдание — алиби…

На фотографию Ларса Юханссона у всех соседок реакция была одинаковой:

— Какой красавец! Нет, не видели, здесь не бывал.

В голосах слышалось сожаление, что это божество ни разу не посетило сей заброшенный уголок, из чего Вангер сделал вывод, что Юханссон не появлялся вблизи дома Кайсы, его не могли не заметить. Похоже, красавчик и впрямь не вешал Кайсу, а что до узлов… не обвинять же в преступлении каждого, кто хоть раз в жизни покупал нож или бельевую веревку.

АЛЫЙ

Капитан яхты Петер позвонил в половине третьего и сообщил, что пришвартовался неподалеку от Музея, яхта называется «Ника» и как только я буду готова, могу подходить…

В состоянии тихой паники я забыла, что так и не пообедала. Да и не завтракала тоже. И не ужинала вчера нормально… И вообще, когда нормально ела последний раз — не помню, кажется, это была пицца «Маргарита». До того ли? За мной прислали яхту!..

До конца так и не поверив в реальность происходящего, не стала сообщать Оле, что отправляюсь на остров, хотя стоило бы, мало ли что.

Нет, яхта не была миражом, вот она, у стенки причала, даже потрогать можно. И матрос у сходней в ожидании меня. Он поздоровался, подхватил сумку, помог подняться на борт. Конечно, никаких парусов, и капитан без трубки в зубах, но в остальном все по-настоящему. Петер сразу посоветовал мне либо спуститься вниз, либо зайти в его рубку:

— Ветер сегодня не слишком приятный. Зима…

Я спряталась в рубке, не люблю, когда горизонта не видно, это не морская болезнь, а простая трусость — а вдруг тонуть начнем?

— Синоптики обещают такую круговерть до завтрашнего обеда, потом вроде стихнет. — Он покосился на меня любопытным глазом и снова покачал головой. — Ларс сказал, что я должен привезти красивую девушку. Он ошибся. Нужно было сказать «очень красивую».

Я вымученно улыбнулась:

— Благодарю за комплимент.

— У Ларса хороший вкус.

Меня вдруг словно что-то потянуло за язык:

— А вы часто возите красивых девушек?

— К Ларсу? Никогда.

— Там есть еще кто-то?

— Сейчас нет, но иногда бывают родственники.

Мы с ним исподтишка разглядывали друг друга, а, встретившись глазами, немедленно их отводили. Я никогда не видела вблизи капитанов яхт, вернее, если и видела, то не в рубке при исполнении… А он? Наверное, любопытно, что за синий чулок Ларс Юханссон пригласил к себе в замок.

Мне надоело разглядывать, а Петеру?.. Пусть смотрит! Я такая, как есть и мне не стыдно. Вернее, если и стыдно, то это мое дело, мои недостатки — это мои недостатки и они мне дороги.

Придя к такому выводу, я вдруг успокоилась. Давно бы так.

Бритт вечера не дождалась, она звонит среди дня:

— Ну?! Только не говори, что ланч не состоялся!

— Бритт, я тебе потом перезвоню, сейчас неудобно. Я на яхте.

— Где?!

— На яхте, плыву на остров по приглашению Ларса Юханссона.

Бритт каким-то чудом удается не грохнуться в обморок от такого сообщения. Крепкая у меня подруга. Мало того, она решительно командует:

— Так! Как только будет минутка, немедленно позвони и подробно расскажи, что и как.

Я торжественно клянусь выполнить это требование.

— Строгая мама? — кивает на телефон Петер.

— Нет, подруга. Моей маме наплевать, где я и что делаю.

Вот зачем сказала о маме?! Язык мой — враг мой.

— Бывает…

— А бабушке надо позвонить… — Я тихонько хихикнула. — Этим двоим нельзя не звонить каждый день, организуют операцию по моему розыску и возвращению.

— А подруга чего же не с тобой? Надо было Ларсу сказать, что ты не одна.

— Она умчалась на свадьбу своего бывшего парня с двоюродной сестрой.

Капитан усмехнулся, метнув на меня любопытный взгляд:

— Расстраивать свадьбу?

— Нет, наслаждаться пониманием, что избежала незавидной участи.

Петер от души смеется, и мне вдруг становится легко и спокойно от этого смеха, этого соседства, от музыки, которая тихонько звучит в рубке.

Бабушке я коротко сообщаю, что отправилась в замок Ларса Юханссона изучать жизнь викингов. Она в мой исследовательский порыв не поверила, но вида не подает, только требует звонить каждый день и докладывать.

— Ба, я завтра обратно, он мне только материалы покажет…

Стоило закончить разговор с бабушкой, Петер снова с любопытством заглядывает мне в лицо:

— Завтра обратно? А чего так быстро? Наверное дома красавец ждет?

— Да нет, никто не ждет. Ларс приглашал на пару дней.

— Мне он ничего не говорил, ну, в смысле, что тебя завтра обратно везти.

— Я вплавь кролем. Или баттерфляем, как получится.

Петер смеется, мотая головой:

— Так и быть, подарю спасательный жилет.

— И весло, чтобы быстрей, а то холодно…

Снег прекратился еще когда я бегала по магазинам, но ветер сильный и море неспокойно. От вида белых барашков волн, которые по воле ветра пляшут вокруг яхты, в голове начинает звучать «Шторм» Вивальди. Невольно я начинаю отбивать такт ногой. Петер с беспокойством приглядывается:

— Тебе плохо?

Я смущаюсь:

— Нет, музыка… Вижу волны и слышу музыку.

Зря я это сказала, решит, что чокнутая. Но Петер согласно кивает:

— Ларс тоже головой мотает и такт ногой отбивает. А то и вовсе скрипку с собой берет, говорит, играть в море самое то. Выходим в море и играем. Честно говоря, хорошо, мне тоже нравится.

— Ларс Юханссон играет на скрипке?

Значит, кроме викингов у нас есть и другие общие интересы? Это хорошо…

Петер в ответ машет рукой:

— Проще сказать, чего он не делает. Не человек, а ходячая энциклопедия. И когда все успевает?

Да уж, задание осложняется… Ларс Юханссон ко всем своим внешним достоинствам еще и ходячая копилка знаний и умений. Когда красавец оказывается талантливым умницей, это превращает его почти в идеал. Но как раз с идеальными труднее всего. Не люблю идеальных, они снобы. А идеальный убийца?.. Влипла, сомнений нет!

Но возврата тоже нет, не бросаться же в бурлящее море, чтобы не доставаться этому самому снобу? Я вздыхаю с обреченным видом. Заметив это, Петер смеется:

— Не бойся Ларса, он хороший. А что насмешник, так дай сдачи.

Мама моя! Идеальный красавец еще и насмешник? Куда это меня несет?! Как я буду давать ему отпор, если краснею от любого пристального взгляда, а уж от его тем более?

Яхта причаливает довольно быстро. Если честно, меня несколько успокаивает понимание, что дом Ларса Юханссона на острове не один, чуть подальше видны еще дома. Но в основном стоит лес, хотя вдоль берега дорожка для прогулок.

На причале меня встречает мужчина, представляется:

— Я Жан, привратник Ларса. Пойдемте, я провожу вас в дом.

В стороне стоит привязанная лошадь. Заметив мой взгляд, Жан объясняет:

— У нас здесь нет машин, только лошади. Вы ездите верхом?

— Совсем немного.

Если честно, не езжу совсем, но признаваться в этом не хочется. Надеюсь за два дня никому не придет в голову проверять мой талант наездницы, вернее, его отсутствие?

Жан представляет симпатичную блондинку:

— Это моя жена Мари. Мы живем вон в том домике, Ларс часто уезжает в Стокгольм, если что-то будет нужно, обращайтесь. Мари приготовила вашу комнату.

Этот домик раза в полтора больше бабушкиного, но меня поражает другое — Жан говорит так, словно я должна прожить в этом замке не только сегодняшний и завтрашний день, а куда больше. Наверное, хозяин не предупредил, что пригласил некую особу на пару дней. Хорошо хоть предупредить, что приеду, не забыл.

Я здороваюсь с Мари и следую за Жаном к входу.

Яхта с капитаном и двумя матросами… привратник с супругой… Небось, внутри тоже штат вышколенной прислуги. Но насколько я поняла, Ларс Юханссон живет один? Да, красиво жить не запретишь, и богато тоже. Но ни Жан, ни Мари внешне не похожи на слуг, никаких передничков на платье в пол, кружевных воротничков и сложенных на животе рук, как и у Жана какого-нибудь форменного сюртука. Одеты, как обычно одеваются люди, живущие за городом.

На крыльце статный, полный достоинства мужчина с проседью в волосах.

— Здравствуйте, я Свен, камердинер Ларса.

Жан хмыкает:

— И наставник по совместительству.

— Бывает и это.

В холле нас встречает сам божественный хозяин. Он в джинсах и джинсовой же рубашке, расстегнутой на груди. Ноги босые.

Ларс по-хозяйски оценивающе оглядывает меня с ног до головы, от чего внутри все встает на дыбы. Конечно, я у него в гостях, но кто позволял этому красавцу подобную бесцеремонность? И тут же урезониваю себя: а не так ли только недавно смотрела ты сама?

— Я рад, что вы приняли мое приглашение. Так вас интересуют викинги?

Вообще-то мог бы поинтересоваться, как добралась. Или талантливым красавцам необязательно соблюдать правила приличия?

— Свен отнесет сумку в вашу комнату, а мы пройдем в библиотеку.

Вот так — быка за рога, чтобы не задавала лишних вопросов. Я уже понимаю, что разузнать что-то в этом доме, где все крутится вокруг Ларса Юханссона, будет очень трудно. Свен ободряюще улыбается мне и действительно уносит сумку. Ларс помогает снять куртку, кивает, чтобы разулась:

— У нас теплые полы во всех жилых помещениях, можно ходить просто в носках. Но если вам удобней обутой, то…

— Нет, я разуюсь.

Не хватает еще шлепать в кроссовках по толстенным коврам. Ковры, впрочем, не везде, но в библиотеке, куда меня приводит, крепко держа за руку Ларс (боится, что дам деру прямо в носках?), лежит. Ноги в нем просто тонут. От камина тянет теплом. Приятно.

— Я подготовил некоторые материалы. Для начала вам нужно с ними ознакомиться. Когда возникнут вопросы — поговорим. До ужина два часа, значит, обсуждать прочитанное будем после. Вот это для вас! — Ларс почти торжествующе показывает мне большой стол, заваленный горой книг.

В первое мгновение я теряюсь: ясно, что таким способом он вынуждает меня отказаться от своей задумки. Ну уж нет, я скорее подохну за этим столом, умру от голода и жажды, но осилю! Как бы дурацки это ни звучало, но я готова прочесть все книги без остановки, только чтобы доказать этому красавчику, что меня так просто не возьмешь. Подозреваю, что ему наплевать, но скорее он увидит мой бездыханный труп или вообще скелет в библиотеке, чем услышит слова сожаления и отказа. Умру, погибну на боевом посту, но не сдамся врагу!

А потому я направляюсь к столу.

Ларс с откровенным интересом наблюдает.

Мелькает идиотская мысль, что та девушка повесилась, не выдержав пыток книгами. Небось заставил прочитать вот столько же, бедолага и предпочла веревки. Ничего, читаю я быстро.

Первая книга мне хорошо знакома, у дедушки в библиотеке такая имелась. Вторая тоже… третья… это просто общие слова, компиляция из разных источников. Так, уже легче. Четвертая… пожалуй, здесь есть что посмотреть, но о викингах только глава… да и то написанная общими фразами. А эта на исландском, к чему смотреть, если языка не знаю?

Я быстро перебираю предложенные Ларсом материалы, абсолютное большинство оказывается в стопке, которую я и смотреть не собираюсь. Прекрасно, с оставшимися справлюсь за пару часов, а если вспомнить, что в сумке оставался кусок шоколадки, то быстрей, чтобы заполучить свой съестной приз. Пустой желудок напоминает о себе уже давно.

Взяв три книги, которые интересны, сажусь в кресло к окну, словно забыв о присутствии хозяина. Я зла на Ларса Юханссона, устроившего мне такую глупую проверку на вшивость.

— А эти? — он кивает на отставленную стопку.

— Эти я уже читала. — Вот тебе! И нечего приподнимать свою красивую бровь, выражая недоверие. — У дедушки в библиотеке есть.

— У дедушки? Кто ваш дедушка?

— Арвид Линдберг.

Ларс явно смущен.

— Извините. Что же вы сразу не сказали? Я знал вашего дедушку. Не близко, встречались дважды. А наши с вами дедушки даже дружили.

Ага! Один ноль в мою пользу! Я демонстративно пожимаю плечами:

— Я не прикрываюсь именем дедушки. Он этого не одобрил бы.

— Линн, эти книги можно взять с собой в комнату. — Тон больше не насмешливый, даже голос смягчился. — А сейчас вам пора устроиться, чтобы успеть к ужину. Свен прекрасно готовит и не простит нам небрежения своим искусством. Пойдемте, я покажу комнату.

Он ведет меня по дому, объясняя:

— Внизу холл, большая гостиная, малая, библиотека, где вы уже были, столовая и кухня. Наверху над центральной частью и правым крылом — спальни. Но у меня просьба, вернее, жесткое требование: не заглядывать в те комнаты, которые вам не нужны. Запомнили? Для вас ваша комната, гостиные, столовая и библиотека. Если что-то нужно, спросите Свена или меня, все предоставим.

Я киваю, чувствуя, как внутри что-то ёкает. Даже если в этом замке нет приведений, то комната Синей Бороды явно имеется… Да чтоб я?! Да ни за что! И завтра же обратно, жила без викингов и еще проживу.

Мое второе «я», то самое, которое исключительно совестливое и правильное, ехидно напоминает о хозяине, взгляд от которого с каждой минутой отвести все труднее. В ответ я обещаю «я» задушить его и оно обиженно замолкает, хотело же как лучше…

Мы поднимаемся по лестнице в большой холл снова с книжными стеллажами и креслами. Ларс кивком показывает на закрытую дверь сразу за холлом:

— Это моя комната. Ваша за поворотом.

Моя комната, видно гостевая, просторная с большой кроватью, письменным столом, креслом и диваном.

— Там гардеробная, а там ванная. Я позову вас на ужин. Полутора часов хватит, чтобы разобрать все?

— Да, конечно.

— Хорошо.

Ларс удаляется, а я оглядываюсь.

Будь на моем месте Бритт, она бы уже с визгом каталась по большущей кровати или скакала в гардеробной. А я опасаюсь сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть тишину, стоящую вокруг. Как ни спокоен и тих СоФо, но там присутствует городской шум — машины, людские голоса, здесь нет ничего. Ти-ши-на…

Может потому этот Ларс странный?

Хотя чем он странный? Что не встретил меня восторженным криком и устроил проверку на вшивость? Но он прав, надоели все интересующиеся, Петер же сказал, что на остров раз в неделю приезжают посетители, и тогда вообще приходится отсиживаться наверху или уезжать в Стокгольм. А тут еще какая-то настырная девица со своим фальшивым интересом к истории викингов.

Почему фальшивым? Интерес у меня как раз настоящий. Только вот цель знакомства несколько иная.

Я быстренько выкладываю вещи из сумки в гардеробной, где они просто теряются среди множества вешалок, ящиков, полок и даже двух манекенов. Моим вещам хватило и двадцатой части. Конечно, не все же гости прибывают с одной сумкой.

В ванной нашлись и полотенца — большое и маленькие, словно в отеле, и дамский халат вполне подходящего мне размера, и фен… Отменный шампунь, множество всяких средств, все гипоаллергенное.

Раскладывая вещи, я размышляю.

Ларс Юханссон оказался еще большим красавцем, чем на снимках. Красив, умен, насмешлив, безумно богат… и так далее. Перечислять можно бесконечно. Можно ли добавить, что он убийца? Не зная о его виновности, ни за что бы ни подумала.

Но как можно говорить о виновности, если у человека алиби? Я вспомнила Свена, который и был алиби Ларса Юханссона, и поняла, что оно очень шаткое. Свен явно обожает своего хозяина и готов был бы на крови поклясться, что лично держал Ларса за руку всю ночь и весь день, сидя на диване в холле.

Почему полиция на это не обратила внимание? Наверняка Свена расспрашивали. Значит, они лгут вместе?

Не может быть! Еще недавно такая твердая уверенность на глазах слабела, не верилось, что Ларс мог расправиться с девушкой так жестоко. Неужели Свен никогда не замечал у своего хозяина приступов ярости, жестокости, желания убить кого-то? Или это был хладнокровный расчет? Тогда еще хуже.

И вдруг меня осеняет: а что, если они вместе?! Да, именно вместе подвешивали эту несчастную? Тогда понятно, почему Свен стоит насмерть, он просто не может сознаться, потому что попадет за решетку сам.

Следующей догадкой является понимание, что я сама оказалась в замке только с этими двумя. Привратник с женой далеко в маленьком доме, если что, то не увидят и не услышат. Становится совсем не по себе, находиться с двумя возможными убийцами бок о бок на их территории не слишком приятно. Попытка успокоить себя тем, что волк вблизи своего логова не охотится, помогает мало, особенно когда вспоминаю требование не совать нос в те комнаты, что мне не предназначены. Что это за замок Синей Бороды? А что будет, если я все же суну? Может, тут уже вешано-перевешано таких дурочек, как я?

Сердце тоскливо сжимается. Перед глазами красивое лицо Ларса Юханссона и его насмешливые глаза. Он определенно обладает каким-то гипнотическим талантом. От такого понимания становится еще тошней.

Звонит мобильник. Это Бритт, которая не выдержала ожидания. Я закрываюсь в ванной, чтобы поговорить спокойно.

— Ну как он в обычной жизни, красивый?

— Да, Бритт, еще лучше, чем на фото.

— Это невозможно.

— Возможно, — скорбно констатирую я.

— Ты пропала?

— Да.

— Линн, немедленно достань книгу, что я тебе оставила, и попробуй почитать! Они все того не стоят.

— Кто они и чего не стоят, Бритт?

— Чтобы ты переживала.

— А я переживаю?

Мобильник запиликал, сигналя о том, что батареи разряжены.

— Бритт, у меня разряжен мобильник. Я перезвоню завтра, хорошо? Только скажи, как у тебя дела?

— Я не обращаю на Джека ни малейшего внимания, он уже осознал, какую драгоценность потерял, и теперь кусает локти.

— Свои или твои?

— Он готов бы и мои, если бы позволила.

— Ты не слишком усердствуй, драгоценность, не то сорвешь свадьбу.

— Тьфу, тьфу! Мне это ни к чему. Ладно, до завтра.

* * *

Первой из женщин в «черном списке» оказалась приятельница Кайсы Стринберг Бригитта Ларсен. Было заметно, что фрекен Стринберг не слишком жаловала подругу своей сестры. Интересно, почему? Едва увидев фрекен Ларсен, Даг все понял — зависть.

Бригитта Ларсен, как и Кайса, работала в миграционной службе клерком, но жила совсем иначе. Никакого ободранного подъезда, скрипучих лестниц или облупившейся краски, фрекен Ларсен пребывала в высотке на Кунгсхольмене. Консьержа нет, зато домофон с видео. И квартира просторная с хорошей мебелью, такую снимать дороговато…

Бригитта визиту не удивилась, напротив, она была изумлена, что случился так поздно.

— В таком случае, почему вы не пришли в полицию раньше? Вам есть что добавить или о чем заявить?

— У меня ничего нет, просто я не могу поверить, что Кайса сама повесилась. Она никогда не занимались такими глупостями. — Губы хозяйки квартиры почти презрительно скривились.

— А вы?

— Что я? — взгляд настороженный.

— Вы занимались БДСМ?

— Я была в Теме, но уже давно. И самосвязыванием никогда не увлекалась.

При всей готовности помочь, Бригитта не рассказала ничего нового или могущего пролить свет на произошедшее. Да, они с Кайсой когда-то были в Теме, но уже давно это бросили, возраст не тот. Женщину, нарисованную по описанию Карин, никогда не видела. С Кайсой ни в тот день, ни в два предыдущих не встречалась, только созванивались, но дальше приветов разговор не шел.

На вопрос о Ларсе Юханссоне Бригитта удивленно вскинула глаза:

— Ларс? Зачем это ему? Нет, они с Кайсой давно не общались.

— А с вами?

— И со мной тоже. — Девушка немного нервно затушила сигарету в пепельнице и сразу же достала из пачки другую. Вангер обратил внимание на то, что она почти не затягивается, только держит зажженную сигарету в пальцах красивой руки. Нервничает? Но почему?

— Говорят, это его узлы?

— Наверное. А кто сказал?

— Леннарт Викстрём.

— Этот может сказать что угодно, чтобы утопить Ларса. Нет, не думаю…

Когда уже сели в машину, Фрида вдруг задумчиво произнесла:

— А ведь она врет…

— О чем?

— Про БДСМ. Она что-то знает об этих узлах больше, чем говорит. И при упоминании Леннарта даже вздрогнула.

— У нее железное алиби, в ту ночь дежурила, это зафиксировано камерами, — вздохнул Даг, заводя свою маленькую машинку. Слава богу, Фрида не возмущалась ее размерами, не то что Бергман, тому все места мало, каждый раз выговаривал.

— Я помню. Но знает Бригитта больше, чем говорит.

— Ничего, выведем на чистую воду.

— Что их связывало, они же явно из разных кругов? На что эта Бригитта живет? Слушай, когда ты купишь себе нормальную машину? — Сказав это, Фрида с изумлением уставилась на Вангера, который вдруг расхохотался. — Что?

— Ты совсем как Бергман, тому все машина мала. Мне места хватает.

— В следующий раз поедем на моей.

— О!..

* * *

Мобильник разрядился окончательно. Только этого не хватало! Нужно подключить зарядное устройство, не то до утра останусь без телефона. Но в сумке устройства не оказалось. Я перевернула содержимое, злясь на себя все сильней, и ничего не нашла. Как можно забыть такую важную вещь?!

Нет, я не из тех, кто ловит ворон, зарядное устройство должно быть в сумке! Должно… но его не было.

Оставалось обратиться к хозяевам. Я осторожно выглянула в коридор. Спрашивать Ларса мне не хотелось, он, конечно, даст, но не упустит возможности усмехнуться. Может, у Свена есть?

В замке тихо, и нарушать эту тишину как-то совестно. Я двинулась вперед на цыпочках. Знать бы еще, где искать этого Свена…

Так… от моей комнаты нужно направо, за поворотом в коридоре еще комната (сколько их вообще в замке?), холл и лестница вниз. Другого способа попасть в общий холл я не знала, а потому взяла телефон и отправилась разыскивать Свена знакомым мне маршрутом мимо комнаты Ларса.

За поворотом пусто и тихо, это неудивительно, если нас в огромном доме всего трое. Ближайшая дверь справа приоткрыта, вернее, просто не закрыта полностью. Помня требование Ларса не соваться в те комнаты, которые меня не касаются, я вовсе и не собиралась этого делать — просто прислушалась, может, Свен там и мне не придется блуждать по всему дому? Ничего не услышав, приоткрыла дверь больше и позвала:

— Свен…

Никого, тихо. Ближе к лестнице напротив комната самого Ларса, эта дверь и вовсе открыта почти настежь. Любопытство мой порок, я об этом знаю, но поделать с собой ничего не могу. Я честно шла мимо, стараясь даже глазом не косить в сторону открытой двери. Но как же можно?!

Конечно, скосила, конечно, остановилась и даже тихонько позвала:

— Ларс? Ларс, вы здесь?

Пока звала, успела увидеть часть комнаты. Ничего особенного не обнаружила, большая кровать, кресло, дверь, видимо, в ванную…

Остальное разглядеть просто не успела, потому что на лестнице послышались шаги. Я запаниковала, что, если хозяин, застукает, что я лезу в его комнату?! Метнулась все так же на цыпочках обратно, но поняла, что даже заскочить за угол не успею. Что страшного, если Ларс обнаружит меня в коридоре с разряженным телефоном в руке? Ничего, но в состоянии близком к панике я об этом не подумала и сделала самую большую глупость, которую могла — юркнула в первую приоткрытую дверь и замерла за ней, изо всех сил сдерживая дыхание, чтобы не пыхтеть, как паровоз.

Послышался голос Ларса:

— Свен, ты меня звал?

И отклик снизу:

— Нет.

— У нас привидения?

Я на цыпочках отошла от двери и огляделась.

Это комната женщины, гламурная кровать с покрывалом, изображающим полуобнаженную красотку в наряде жрицы любви начала двадцатого века, белая дверь в ванну и арка в гардероб. Мне показалось, что вся наша с Бритт квартира меньше гардеробной комнаты, в которой собраны дамские наряды, обувь и всякая всячина. Вот бы Бритт сюда, подруга порадовалась обилию перьев, кружева, и… что это там?

Прислушавшись и решив, пока хозяин выясняет со слугой кто кого звал, хоть одним глазком посмотреть на это буйство красок и фантазии я сунула любопытный нос туда.

Последние лучи закатного зимнего солнца достаточно ярко освещали и спальню, и через большое окно гардероб. Видно, здесь жила женщина, обожавшая себя и наряды.

Множество париков всех оттенков и причесок расположились на головках манекенов, их хватило бы целой театральной труппе, играющей современные пьесы. Гримировальный стол с подсветкой по обеим сторонам, тройным зеркалом и целой стойкой с косметикой рядом. Даже опустошив косметички всех посетительниц «Рокси», я бы столько не набрала.

Мало того, я и понятия не имела о предназначении некоторых приспособлений и средств. Самым сложным, что знакомо лично мне в этом буйстве ухищрений для дамской привлекательности, была машинка для завивки ресниц. И накладные ногти всех цветов и раскрасок, упаковками подвешенные на крючках. Не всякий магазин косметики мог похвастать таким ассортиментом!

Платья тоже висели сплошной стеной, как в магазине готовой одежды. А внизу также плотно туфли, видно, по паре для каждого наряда, потому что для туфель предназначались целых три полки.

Какие они все большие! Я прикинула — размер ноги 40–41, не меньше. Однако… И перчатки, перекинутые через брус стойки, тоже на крупную руку.

Да уж, дама Ларса габаритами под стать ему самому, рост выше моего, ноги, как у мужчины, руки тоже…

Как у мужчины?! Но остановила не эта мысль, наоборот, она пришла после взгляда на отдельный стеллаж. К женскому белью в кружевах и множеству таких же кружевных корсетов со шнуровками я отнеслась спокойно, а вот то, что обнаружилось по соседству, повергло в шок.

На полке лежали искусственные женские груди! Я застыла, потрясенно переводя взгляд с полки с бюстами на туфли и обратно. Да это гардероб трансвестита! Как же я сразу не поняла? Потому и обувь большая, и париков так много, и все столь подчеркнуто женственное.

Господи, что происходит? Ларс Юханссон трансвестит?!

Пришлось прислониться к стене, чтобы не рухнуть замертво от осознания этого факта. Вот почему у него нет женщины, почему никого не допускают в замок, почему он запретил мне совать нос во все углы!

Я даже тихонько застонала:

— О, боже…

Представить себе мужественного красавца Ларса во всех этих тряпках и с накладной грудью слишком трудно, но против фактов не попрешь, вот они висят, стоят, лежат, топорщатся эти факты, всех возможных цветов, опенков, размеров и назначений.

Мелькнула идиотская мысль, какой серой мышью должна выглядеть в его глазах я, не пользующаяся декоративной косметикой, ногти которой всего лишь ухожены, но без рисунка на них, а в качестве одежды удобные джинсы и рубашки или свитера.

Но я отогнала эту мысль, почему-то обидевшись за себя. Я не обязана быть раскрашенной куклой, если этому трансвеститу нравятся кислотные оттенки кружевных нарядов, когти по сантиметру или каблуки высотой с поставленную на торец книгу. Я такая как есть, и меняться даже в угоду Ларсу Юханссону не собираюсь! Правда, он и не нуждался в моих изменениях, как и вообще во мне.

Я вспомнила, что пора выбираться из трансвеститского рая, вдруг этот самый извращенец меня уже ищет?

Постояла у двери, ничего не услышав, тихонько отворила, снова послушала. Тихо. Скользнула в коридор, быстро прикрыв дверь за собой, и замерла. У своей комнаты стоял Ларс Юханссон, насмешливо глядя на меня! Его голова чуть склонена к правому плечу, бровь вопросительно поднята, а в глазах пляшут веселые чертики.

Пару мгновений я разевала рот, словно рыба, вытащенная на берег, потом выдавила что-то вроде: «Извините. Перепутала двери!» — и метнулась к спасительному повороту коридора.

— Есть вопросы? — голос хозяина весел.

— Нет! — заорала я, поворачивая за угол.

— Через сорок минут ужин.

— Да, конечно.

О, господи, дернул меня черт заинтересоваться тем, чем не следует! Теперь он обязательно выгонит меня, обязательно. Ведь предупреждал же. И зачем любопытствовала?

Но все опасения по поводу гнева хозяина перебивала мысль о том, что Ларс трансвестит. Я даже застонала. Ну почему самый красивый мужчина, которого я встретила, принц на белом коне, оказался любителем женского барахла, которое даже Бритт признала бы слишком ярким и безвкусным? Боже, за что?!

Я понимала, что влюбилась в Ларса по-настоящему, а потому новость о его склонности к переодеваниям женщиной была ужасной. Попыталась представить Ларса в этих тряпках с наклеенными ресницами и помадой на губах. Ничего не получалось, совершенно не удавались картинки с накладной грудью и женским бельем. Ларс и бюстгальтер?.. Брр…

И вдруг увидела зарядное устройство, которое попросту выпало из сумки и лежало у ножки кресла. Чтоб тебе! Поставив мобильник на зарядку, я попыталась разыскать в сумке остатки шоколадки, они должны там быть. Но тоже не нашла. День пропаж и ненужных находок, ей-богу.

Метнулась в ванную, быстро приняла душ и подсушила волосы безжалостно горячим феном. Влезла в те же джинсы и рубашку и села заплетать косу. Есть хотелось невыносимо.

Читать стервозные наставления оказалось просто некогда. Ладно, я и без того помнила совет американки: вести себя так, словно интересующий вас мужчина никакого интереса для вас не представляет.

Самое то для меня сейчас, но легко посоветовать, а как выполнить?

В дверь постучали. Вот оно, сейчас выкинут с вещами на причал к яхте, а то и вовсе отправят вплавь. Утоплюсь! — твердо решила я, потому что лучше кормить рыб на дне морском, чем увидеть Ларса Юханссона в женских тряпках. Тут же мелькнула мысль: а тот светлый паричок очень даже ничего и Ларсу пошел бы. Тьфу ты, дура! Нашла о чем думать.

— Линн, Свен зовет нас ужинать. Вы меня слышите?

— Да.

— Поторопитесь, у него готова фазанья грудка.

Ага, сначала накормят фазаньей грудкой, вышвырнут потом. Что ж, в некотором гуманизме хозяину не откажешь. Но как я смогу смотреть Ларсу в глаза? От одного слова «грудка» стало не по себе.

Я чувствовала себя приговоренной к смерти, которой позволяют еще раз увидеть солнышко перед казнью. Да, выслушаю выговор от Ларса и гордо скажу, что готова покинуть его дом.

А если не выгонит? Все равно, уйду сама, как я могу дальше жить с тем знанием, которое неожиданно обрела сегодня? Не смогу, значит, надо уезжать.

Если честно, то уезжать вовсе не хотелось, даже если Ларс трансвестит, это не умаляет его мужской привлекательности. Черт возьми, как этому любителю бабских тряпок удается столь мужественно выглядеть в остальное время? А может, так и есть, я же не видела трансвеститов в обычной жизни, среди моих знакомых таковых не наблюдалось. Или они есть, но я не видела их в женских тряпках и с накладной грудью?

Тьфу ты, совсем запуталась!

Я вспоминала трансвеститов, принимавших участие в Pride Parade, и становилось тошно от мысли, что одна из этих раскрашенных женщин с грудью больше футбольных мячей и была Ларсом. О, нет, лучше на корм рыбам!

В столовую спускалась, как отправлялась в последний путь, размышляя о том, что скажет Анна. Я знаю, что она скажет, что Ларс Юханссон имеет право быть кем угодно, трансвестизм у нас не запрещен, другое дело его причастность к убийству. И я просто не имею права покидать боевой пост из-за нежелания представить Ларса в корсете и кружевах и вообще обязана перешагнуть через свою гомофобию. Современная девушка, стыдно!

Я поняла, что вру самой себе, и укоры от имени Анны Свенссон всего лишь жалкие попытки замаскировать собственное нежелание уезжать. Можно не прибивать ноги к полу, чтобы они не унесли меня на причал и прочь с острова, я не желала покидать этот дом, даже сознавая, что его хозяин… не вполне обычен, скажем так. Если меня не выгонят прочь, сама я не уйду. Только вот общаться будет сложно.

Нет, я современная, мне все равно, любит Ларс качать бицепсы или утягивать корсет, это не меняет его сущность. Как же не меняет, очень даже меняет! Ну и что? В современной Швеции каждый имеет право быть тем, кто он есть, нельзя только нарушать закон и мешать другим.

В чем я себя уговариваю? В том, что Ларс хорош даже в кружевах? Дура несчастная, если он преступник, то какая разница, есть у него в потайной комнате накладная грудь или нет?

От этой мысли я пришла в ужас. А что, если он пользуется своим внешним видом, чтобы проникать к жертвам?!

Каким жертвам, если таковая всего одна, да и то неясно, было ли убийство?

Все, решено, я должна распутать этот клубок, а для того забыть о нетрадиционных интересах Ларса и продолжить расследование!

Труднее всего обмануть свою половинку, которая тут же с усмешкой констатировала: нашла-таки повод остаться. Да, вот такая я ответственная! И нечего меня в этом укорять. Лучше бы вовремя посоветовала не лезть в гардероб.

Ларс уже сидел за столом, я приветствовала их со Свеном, стараясь не смотреть ни на того, ни на другого. Но все равно заметила, что глаза хозяина светятся насмешкой, он с трудом сдерживает улыбку.

Свен помог сесть, подвинул мой стул и открыл крышки с нескольких блюд. Ларс взял бутылку вина:

— Спасибо, Свен, я справлюсь сам. Позволь мне поухаживать за Линн.

Слуга только кивнул и удалился.

— Вина?

Вообще-то я не пью, но тут храбро кивнула:

— Немного.

— Это «Ришбур Гран Крю», одно из лучших красных вин. Попробуй.

Я кивнула. Неужели мы перешли на «ты»? Похоже, выгонять меня немедленно он не намерен.

— Линн, я позволил себе перейти на «ты». Ты не против?

Вообще-то, следовало бы скачала спросить, а потом переходить, но такое решение я могла только приветствовать.

— Нет, конечно, нет.

— Я подумал, что так будет проще беседовать о… викингах.

— Да, конечно.

Нечего сказать, у меня весьма богатая лексика! Что Юханссон подумает после моих заикающихся «да» и «нет»? Но я просто не знала, как надо себя вести со столь необычным трансвеститом.

— У тебя есть ко мне вопросы?

— Нет-нет, никаких.

Только бы не завел разговор о моем ненужном любопытстве и своих пристрастиях!

— Ты уверена? — В его глазах веселые чертики выделывали задорные па.

— Да, конечно. — Тьфу ты, черт! Опять «да» и «конечно».

— Я не по поводу «Ришбур».

Конечно, я поняла, по какому он поводу, но решила стоять до конца.

— Нет, никаких.

— Я имею в виду…

— Лучше о «Ришбур»!

Ларс кивнул, его глаза смеялись уже откровенно, даже губы дрогнули, сдерживая улыбку.

— Сначала попробуй.

Наливая мне бокал, он продолжил с самым серьезным видом:

— О «Ришбур»… Свен предложил нам фазанью грудку с запеченным картофелем, потому я выбрал именно это бургундское вино. Это виноградники Гран Крю Ришбур, одни из лучших виноградников Пино Нуар в Бургундии. У «Ришбур» RP рейтинг устойчиво 95–97. Вино 1997 года, самое время пить, — тон официален, в заключение следует приглашающий жест в сторону наполненного бокала.

Я смотрела на Ларса почти строго, это его манера издеваться? Сначала была гора литературы с требованием изучить за пару часов, теперь вот «Ришбур», Пино Нуар, Гран, как его там, Хрю? И рейтинг… PR?

— А если бы мы ели не фазанью грудку, а, например, оленя, то «Ришбур» пить нельзя?

Ларс на мгновенье задумался, потом кивнул:

— Можно. «Ришбур» хорош с тетеревом, олениной, косулей, а еще грибами в сливочном соусе. Да, и с кишем.

Это я знала, что такое. Киш — французский пирог с грибами, вкусны-ый…

— Что вы говорите?!.. А мы-то этого Хрю по-простецки, с тефтелями и пирог сам по себе…

— Угу, или с селедкой. Линн, я понимаю, что ты мало смыслишь в бургундских винах, и вовсе не пытаюсь указать на это. Бургундские вина не самая популярная тема в Швеции. Потом расскажу, почему разбираюсь сам и что к чему подходит. А сейчас пей, пожалуйста. Вкус действительно прекрасный.

Вообще-то вина, особенно красные, я не люблю, но неудобно разочаровать Ларса, внимательно приглядывавшегося ко мне в надежде увидеть восхищенную реакцию. Для себя уже решила, что даже если в бокале неразбавленный стрихнин или смесь пива с молоком и рыбьим жиром, все равно выпью. Если гадость неимоверная, то залпом. Лучше потом отпроситься в туалет и все вывернуть, чем обижать такого заботливого хозяина, который не повесил меня на воротах за самоволие в назидание следующим гостям.

Я сделала худшее, что могла сделать при пустом уже больше суток желудке — взялась за вино.

Осторожно пригубила… Ух ты! Какой там залп, было желание растереть этот глоточек по рту и медленно, осторожно разбирать аромат «по косточкам». Сначала ежевика, она заметней всего. Потом, пожалуй, кофе, чуть-чуть отдает розовыми лепестками, но не настолько, чтобы превратиться в запах духов. А еще определенно шоколад… черный… какие-то пряности и… да, легкий намек на дымок.

— Ежевичное?

— Что?

— Вино ежевичное?

Ларс рассмеялся:

— Нет, это «Пино Нуар», виноград называется Пино Нуар. Это волшебный виноград, из него получаются вина с такими разными вкусами, что только диву даешься. Понравилось?

— Очень! — За такую вкуснотищу я была готова простить Ларсу издевательство с книгами и демонстрацию знаний всяких «Хрю», но пока не содержимое гардероба.

— Ну, тогда отдадим должное фазаньей грудке и умению Свена.

Ларс определенно гордился своим Свеном, своими винами, своим домом. Честно говоря, было чем. Фазанья грудка таяла во рту, а «Ришбур» ей помогал, словно горячая печь мороженому.

Черт возьми, если меня угостят еще парой таких изысков, я, во-первых, категорически откажусь уезжать, во-вторых, если все же с неимоверными усилиями выпрут, замучаю всех рестораторов и сомелье Стокгольма в поисках фазаньих грудок и «Ришбура». Наверняка же в Мишленовских ресторанах такое имеется. Один минус, весь заработок уйдет на единственный обед, а в остальные дни месяца придется сидеть не просто на диете, а на подножном корму…

— То, что мы пьем, выращено, произведено и разлито в Бургундии. Этот виноградник соседствует с самым знаменитым Романе-Конти. Фамилия Гриво одна из старейших винодельческих фамилий Бургундии, они более четырехсот лет занимаются производством вина. Экологически чистое, все вручную, все отработано веками. «Ришбур» считается пусть не лидером, но одним из лидеров винного рынка.

— А кто лидеры?

— Соседи — «Романе-Конти» и «Ля Таш».

— Они не годятся для фазаньих грудок?

— Они не годятся для того, чтобы с них начинать. Нельзя начинать с лучшего. Сегодня я покажу тебе еще одно вино из Пино, только белое сладкое. Свен охлаждает его к десерту.

— Я до десерта не доживу.

Ларс рассмеялся:

— Почему?

— Никогда столько не ела и не пила. Боже мой, как же все вкусно!

— Я могу передать твои слова Свену? Он очень старался. Хотел бы я знать, чем это ты ему так понравилась?

— А что, нечем?

Во мне вдруг взыграло самолюбие, это наверняка результат бокала вина на голодный желудок. Почему это я не могу кому-то понравиться? Пусть не самому хозяину, так хотя бы его слуге?

Ларс оглядел меня, насколько позволял стол между нами, и кивнул:

— Вообще, что-то есть.

Не успела я снова возмутиться, как он продолжил:

— Вот только любопытный нос длинноват. Осторожней, прищемят ведь. А о десерте можешь не беспокоиться, он фруктовый, потому «Пино Гри Альтенбург» будет в самый раз.

— Что такое «Пино Гри»?

— Белое сладкое из винограда Пино Гри. У меня бутылка «Альтенбург Селексьон де Грэн Нобль» 1998 года.

— Важно, что 1998-го?

— Очень. — Ларс совершенно серьезен, словно от того, осознаю ли я важность преподнесенной информации, зависело многое. — Селексьон создают только в лучшие годы, 1998-й был таковым. У этого «Альтенбурга» RP был 99.

— PR? — не удержалась я.

— Нет, именно RP — Роберт Паркер, он один из самых авторитетных винных критиков. Вина с рейтингом свыше 90 считаются превосходными. А вообще балл может быть до 100.

— К чему подходит это вино?

— К фруктам, потому что пахнет айвой, клубникой, ревенем, печеными яблоками и еще много чем. Лучше сама попробуешь.

— А ты не боишься, что меня потом невозможно будет выгнать?

Он пожал плечами:

— Оставайся.

Я смутилась. Вот те на! Нелюдимый, замкнутый Ларс Юханссон, вместо того чтобы выставить меня вон после самовольного посещения его гардероба, предлагает остаться и попробовать еще вина.

Вспомнив о гардеробе и его начинке, я почувствовала жгучее желание заболеть амнезией, причем избирательной, чтобы просто сию минуту забыть накладную грудь и корсеты в кружевах. Но амнезия мне определенно не грозила, кружева так и стояли перед глазами! Зато грозил запой, голова уже кружилась. Только бы с этим головокружением не выболтать чего не нужно. А может, он меня и напоил нарочно?

Каким чутьем Ларс понял, о чем я думаю, неизвестно, но он снова поинтересовался с хитрющей ухмылкой:

— Так у тебя нет ко мне никаких вопросов?

И снова я почти заорала:

— Нет!

Красивая бровь красиво приподнялась:

— А как же викинги?

И вдруг его взгляд упал на мою разрисованную руку. Я старательно прикрывала написанный повыше запястья номер телефона Петера, полностью след от ручки смыть не удалось. Брови Ларса взлетели вверх:

— Тебе так дорог Петер, что сделала татуировку?

Я быстро одернула рукав рубашки:

— Это не татуировка…

Юханссон с удовольствием рассмеялся:

— Узнаю студенческие замашки — за неимением записной книжки — мобильник или записи на руке.

Я обиженно поджала губы, не зная, что ответить.

— Не сердись, я не скажу Петеру… Улыбнись. Ну, пожалуйста…

А глаза смеются… Я не выдержала, улыбнулась, потом рассмеялась тоже.

— Вот так лучше.

По знаку Ларса мы переместились в кресла ближе к камину, и он открыл вторую бутылку вина, стоявшую в ведерке со льдом. Первая осталась на столе недопитой. К чему открывать эту, если та недопита? Почему меня это заинтересовало, сама не знаю. Ларс на мой вопрос улыбнулся:

— Фазанов было несколько, а Свен и привратник с супругой тоже любят фазаньи грудки и «Ришбур» за две тысячи евро.

Я почти поперхнулась от страстного желания поступить на работу в этот замок.

— Хочу быть твоим привратником!

— Зачем? Оставайся гостить. Так как же с викингами?

— Можно завтра?

— Конечно.

— Просто у меня от вина кружится голова, вообще-то я не пью.

— Ты не ешь. Грудку поковыряла, остальное вообще не тронула… Почему бы не закружиться?

Ну вот, еще один воспитатель!

— Я ем!

Прозвучало почти жалостливо. Ларс рассмеялся.

— Хорошо, поступим иначе. В ближайшие дни Свен просто покажет свое поварское искусство, а ты обещаешь пробовать все, что он приготовит. Обещаешь? Иначе не буду ничего рассказывать и показывать. Возьми вино.

Вино было изумительно вкусным и совсем не похожим на предыдущее. Я определенно сопьюсь. Придется потребовать у Анны прибавки к оплате на лечение от алкоголизма.

После этого бокала, который мне показалось грешно заедать фруктами, хотя клубника заманчиво демонстрировала свои бока, манили и нарезанные дольками груши, айва и еще что-то, даже не помню, я вдруг объявила:

— Я сопьюсь. Стану алкоголичкой из-за слишком вкусных вин, которыми меня поит Ларс Юханссон!

Ларс с изумлением выслушал мою уже не вполне трезвую тираду и рассмеялся:

— Люди спиваются только из-за плохого алкоголя, дешевого.

— А я сопьюсь из-за хорошего и дорогого.

— Ну, попробуй. Только обещай не пить натощак.

— Обещаю, — вздохнула я. Как он понял, что я давно ничего не ела? И вдруг зачем-то поинтересовалась: — А чем отличаются красные вина от белых, ну, кроме цвета, естественно. Белые делают из белого винограда, вернее, из зеленого?

Я уже плохо понимала, что спрашиваю, наверное, глупость, но не вполне трезвый язык не остановить. И вино в бокале снова вкусное… Третий за сегодняшний вечер. Или четвертый?! Я пыталась сообразить, сколько бокалов «Ришбура» выпила за столом. Кажется, два. Кошмар! Что сказала бы моя бабушка?

— У красного технического винограда сок тоже светлый.

— Ну да! — недоверчиво возмутилась я. Кто же не помнит, как можно испачкать белую вещь, если на нее упадет раздавленная красная виноградина.

— Уж поверь. Во-первых, ты просто не могла видеть технические сорта винограда, потому что их не продают на рынках, они только для вина. Во-вторых, красным все делает кожица, именно в ней вся краска.

Я прикончила этот бокал и расслабленно слушала его рассказ. Кожица… Здорово! Что здорово, не смогла бы объяснить.

— А в-третьих, тебе пора спать!

— Да.

— Пойдем, я помогу подняться по лестнице.

— Я сама…

Он не спорил, просто некоторое время молча наблюдал за моей неуверенной походкой, потом подхватил почти под мышку и повел наверх.

Кажется, вошедший Свен укорил хозяина:

— Напоил девочку?

— Нет, она выпила пару бокалов вина. Но почти ничего не ела, хотя очень хвалила твое умение готовить.

— Худеет?

— Не знаю, завтра спросим.

Хотелось возразить, что вовсе не худею, просто так получилось, но я уже слишком плохо соображала. Недоступный Ларс Юханссон вел меня, скажем так: не слишком трезвую, в комнату. А что будет дальше?

Дальше он устроил меня на кровати, а на попытки воспротивиться, коротко объяснил:

— Я только джинсы сниму, чтобы могла спать нормально.

Пусть снимет джинсы… А еще что?

Ничего Ларс больше снимать не стал, укрыл одеялом, погасил свет и ушел, плотно прикрыв за собой дверь. И я не могла понять, рада этому или нет.

Заснула сразу, голодный день и вина дали о себе знать.

Проснулась в темноте. Не сразу сообразила, где это я и почему в рубашке и колготках вместо пижамы с кошечками, а когда сообразила и вспомнила, как и после чего сюда попала, забралась под одеяло с головой, свернувшись калачиком. Боже, какой стыд! Интеллигентная девушка, как говорит моя бабушка, начиная какое-нибудь внушение, даже если это внушение по поводу отсутствия шарфа на шее. Да, напилась вполне интеллигентно, не дешевым пивом, а настоящим… как его там… «Ришбуром», который в рейтинге бургундских вин стоит на третьем месте.

Я хоть не наговорила глупостей? Кажется, нет. Чтобы я еще раз… каким бы ни было это вино… даже «Романе-Конти»! Ни бокала, ни глотка, даже не принюхаюсь.

Что обо мне подумает Ларс? Напилась в первый же вечер. Стыдно до ужаса.

Часы на столе показывали половину четвертого. Ночи или дня? Наверное, все же ночи, потому что ужинали мы в шесть, а проспать весь следующий день я не могла.

Есть ли возможность удрать отсюда незамеченной? Я вздохнула: даже если выберусь из замка, то уж с острова никак. Придется утром выслушать лекцию о вреде пьянства и, понуро опустив голову, поплестись на причал к яхте. Поделом тебе, не умеешь пить — лучше пой, а не пей, позора будет меньше.

Я с тоской думала о глазах Ларса Юханссона, в которые придется смотреть утром.

Ну почему напиться второй раз в жизни нужно было именно в доме самого красивого мужчины в мире?!

Прислушиваясь к себе, с удивлением отметила, что голова не болит. И тошноты нет тоже. Значит, единственный побочный эффект отменного вина — глупое поведение.

Однажды испытанное похмелье отбило у меня всякую охоту брать в рот алкоголь. Это было еще в школе, мы храбро напились, потом страшно мучились утром, после чего я, проглотив все лекарства, что нашлись в бабушкиной аптечке, твердо обещала завязать с алкоголем. И удалось, а теперь вот расслабилась. Нет, не расслабилась! Я на задании и пила ради выполнения этого задания!

Сеанс самобичевания продолжался еще долго. Укорив себя во всех грехах, о которых только могла вспомнить, я лежала, пытаясь придумать, как действительно выскользнуть из замка незамеченной. Может, попросить помочь Свена, а потом Питера?

Вдруг вспомнился мобильный, который так и остался на зарядке и выключенным. А если мне звонили? Боже, Бритт может организовать операцию по моему спасению даже из Штатов, если пыталась со мной связаться и не смогла! Нужно немедленно включить телефон и самой позвонить подруге, пока не завыли полицейские сирены и не начался штурм замка!

Слава богу, звонков от Бритт еще не было. Зато звонил Оле, но это было вечером, сейчас перезванивать поздно. Придется ждать утра, даже думать о котором было страшно.

* * *

После визита к Бригитте Ларсен Даг долго не мог уснуть, но не потому что ему понравилась подруга, Кайсы, хотя молодая женщина действительно хороша, ухожена и умеет владеть собой, просто не удавалось отделаться от мысли, что они что-то упускают. Вангер снова и снова мысленно прокручивал разговор с Бригиттой.

Когда ей показали фоторобот, нарисованный по подсказке Карин Йенссон, Ларсен помотала головой, губы снова презрительно скривились:

— Нет, никогда рядом с Кайсой не видела…

О работе сказала, что иногда они с Кайсой занимались какой-то программой вместе, иногда каждая своим делом:

— Иммигрантов много, а потому и работы тоже. Скоро миграционную службу нужно будет увеличиваться до размеров полиции, особенно в Стокгольме. Иммигранты не едут на север, все норовят осесть либо на юге, либо в столице.

— Чем занималась Кайса?

— Мы в основном помогаем женщинам, большинство приезжает без профессии и знания языка, я даже не о шведском говорю, часто и английским не владеют. Всем нужно помочь, если уж пустили в страну, найти жилье, работу, выучить язык…

Очень важное и нужное дело, но говорила о нем Бригитта без внутреннего вдохновения, без огонька. Даг подумал, что просто потрясена гибелью подруги, кто бы остался спокойным?

Врачам, следователям и патологоанатомам нужно быть большими оптимистами, чтобы верить, что в мире существуют порядочные здоровые люди. Может, Вибике правильно поступила, когда ушла от него? И это вовсе не из-за бутылок из-под пива или подъемов среди ночи, а из-за его постоянного общения с преступниками и подозрений всех во всем.

Но как же тогда удается оставаться жизнерадостной Фриде?

И вдруг Даг понял, что именно зацепило — Бригитта боялась! Да, она боялась, хотя старательно это скрывала. Одна сигарета за другой, чуть подрагивающие пальцы, резковатый, обвинительный тон… Кого Бригитта обвиняла, иммигрантов, наводнивших Швецию и особенно Стокгольм, полицию, которая так нескоро пришла к ней, или себя за трусость? Нет… она знает куда больше, чем говорит.

Эту мысль прервал телефонный звонок. О, нет, только не еще один труп!

— Даг, прости, что поздно, но я знаю, что ты не спишь…

— Фрида, я рад тебя слышать в любое время суток. Что-то новое?

— Я тут подумала… Знаешь, она чего-то боялась.

Вангер рассмеялся:

— Мы с тобой думаем синхронно, эта умная мысль только что пришла и в мою голову. Надо заняться этой Бригиттой Ларсен серьезно.

* * *

Заснуть не удается, я не привыкла много спать, а ведь улеглась вчера часов в девять, пьяная, между прочим.

Так, где там спасительная книга, заботливо подсунутая мне подругой? Кажется, в ней были советы по тому, как вести себя с мужчинами при первой встрече, ну и потом тоже… Дельные советы мне сейчас не помешали бы.

Доставая из сумки книгу, я пытаюсь оправдаться сама перед собой.

Вчерашний вечер не прошел зря. Я совершила полезный экскурс в гардеробную. Теперь я знаю тайную фишку Ларса Юханссона, о которой даже не догадывается пронырливый Оле Борг со всеми его умопомрачительными возможностями. Виват любопытному носу!

Ага, и с этим носом ты сегодня отправишься домой, больше ничего не узнав. Нет, что-то мне подсказывало, что знакомство так просто не закончится, даже если я вернусь в свою квартиру уже утром, у меня будет право позвонить Ларсу Юханссону под каким-нибудь предлогом. Например, поблагодарить за потрясающее вино и поинтересоваться, где его можно купить. Мелькнула робкая надежда, что в ответ он может пригласить в дом еще раз…

Какое приглашение?! Так опозориться…

Я решительно открываю советы бывалой стервы. Даже если не найдется ничего полезного лично для меня и в той ситуации, в которой я оказалась (честнее сказать, вляпалась), то хоть самооценка, упавшая до уровня плинтуса после вчерашних событий, повысится, и то радость.

Читаю, пытаясь представить, как на моем месте повела бы себя настоящая стерва, и убеждаюсь, что до таковой мне безумно далеко. Но настроение заметно поднимается, даже гордость берет за других женщин, которые могут быть стервами. Не все потеряно, к старости и я стану. А сейчас мне бы хорошую физическую встряску, чтобы окончательно прийти в себя.

На часах почти семь. Самое время встать и отправиться на пробежку, но за окном черт-те что. За ночь погода испортилась окончательно, синоптики обещали природное безобразие только на первую половину дня, но в это верилось мало — за окнами снежная круговерть. Еще хуже, чем вчера, когда я даже не вышла на пробежку.

А сегодня выйду. Даже если на улице минус тридцать или проливной дождь, мне нужно пробежаться. И то, что погода отвратительная, хорошо, моему организму необходима встряска.

Я надеваю свитер прямо на рубашку, обуваюсь, с тоской осознав, что ноги быстро замерзнут, натягиваю капюшон куртки и тихонько пробираюсь в нижний холл, никем не замеченная.

Уже за дверью едва перевожу дыхание, ветер швыряет мокрый снег в лицо пригоршнями. Погода хуже некуда, а в моей совсем неподходящей для такого снегопада одежде и обуви это чувствуется еще сильнее. Но это то, что мне сейчас нужно, просто необходимо — замерзнуть, продрогнуть до костей, а еще — большая нагрузка, чтобы до боли в икрах. Это поможет прийти в себя. Нет, у меня никакого похмельного синдрома, приводить в порядок следует голову, а не тело.

Вчера я заметила уходящую вдоль берега дорожку, по ней удобно бегать. Надеюсь, злых собак у Ларса Юханссона нет, потому что собак и коров я боюсь до смерти.

Ни стада бодливых созданий, ни своры свирепых псов у дома не обнаружилось, только работает лопатой (и зачем, все равно же занесет?) привратник Жан.

Я машу Жану, с изумлением уставившемуся на мою не вполне соответствующую погоде экипировочку:

— Я недолго, только чуть пробегусь. Не замерзну!

— Осторожней, камни под снегом скользкие.

Замечание существенное, потому что на мне кроссовки удобные для бега в городе или по дорожкам парка в приличную погоду. Едва ли дома я вообще вышла бы на улицу в такую погоду. Ладно, немного пробегу и вернусь.

Ветер в спину, бежать обратно будет еще тяжелей, но об этом я не думаю совсем. Сейчас чем трудней физически, тем лучше. В голове кавардак, в душе нагадили все кошки Стокгольма, вспоминать вчерашний вечер тошно и… сладко одновременно.

Мне нужно освежить голову и привести в порядок мысли, потому что Ларс Юханссон ни капли не похож на убийцу и садиста.

Ха! А на трансвестита он похож? Еще меньше, тем не менее с гардеробной моей комнаты соседствует гардеробная трансвестита, и от этого никуда не денешься. Вывод? Внешность и приятный баритон Ларса Юханссона обманчивы, он не тот, за кого себя пытается выдать. Серые глаза могут сколь угодно насмехаться, в них могут плясать какие угодно чертики, я знаю, что у него есть тайна, и тайна эта черного цвета.

Как бы мне ни было жалко и больно, нужно прямо смотреть фактам в глаза — Анна и Оле не зря подозревают Ларса Юханссона, есть у него червоточина, есть…

Я бегу вдоль берега по расчищенной дорожке. Ледяной ветер от воды продувает куртку насквозь. Снег то прекращается, то вдруг снова начинает лететь хлопьями. Привратник прав, так и околеть недолго. Но мне нужно еще чуть-чуть подумать… Расчищенная часть закончилась, вернее, то, что вчера почистили, уходило в лес, туда мне вовсе ни к чему. Я попыталась спуститься ближе к воде. Сейчас, чуть-чуть постою и обратно.

Мысли возвращаются к Ларсу Юханссону.

Господи, ну почему?! Или это закон жизни: все самое красивое опасно, часто смертельно опасно? Потому красивый и обаятельный мужчина непременно должен оказаться либо садистом, либо убийцей, либо… ну да, либо геем или транссексуалом? Боже, получается, что Ларс Юханссон все сразу — возможно садист, возможно убийца, ну и трансвестит безо всяких возможно.

— Черт возьми! Предупреждали же дуру!

Это восклицание касается не знакомства с Ларсом Юханссоном, а скользкого камня под тонким слоем снега. Конечно, нога поехала и, конечно, подвернулась. Острая боль пронзила щиколотку. Пришлось сесть на камни прямо в снег. Попробовала подвигать ногой, нет, ничего, видно только растяжение, но наступать больно.

Выбралась на дорожку, заковыляла обратно.

Теперь все еще хуже — ветер в лицо, к тому же он явно усилился. Я вспомнила прогноз: в первой половине дня снег и ветер, во второй погода утихомирится. Но проблема в том, что сейчас утро и от улучшения погоды после обеда мне не легче.

Пока бежала, было относительно тепло, но теперь, когда бежать невозможно, ледяной ветер чувствовался особенно сильно. Если не воспаление легких, то простуда мне обеспечена. Пока доковыляю до дома, превращусь в ледышку.

Мало того, снег не позволял нормально смотреть вперед, хорошо, что дорожка расчищена, хотя и ее быстро заваливало. Вот влипла! Не хватает только потеряться и замерзнуть в снегах этого островка. Конечно, про замерзнуть в снегах это я слишком, но ковылять на ледяном ветру, почти ничего не видя перед собой, тяжело.

И вдруг прямо передо мной возникло что-то большое, я даже не успела сообразить, что именно, как услышала голос Ларса Юханссона, орущий:

— Линн, какого черта!

Он тут же укутал меня в большую куртку и потащил за собой:

— Быстрее в дом!

Но я не могла быстрей.

— Вы идите… я сама…

— Что? Что с тобой?!

— Нога… подвернула…

В следующее мгновение я уже была на руках у этого самого «возможно садиста, возможно убийцы и точно трансвестита». Он нес меня лицом к себе, отвернув от ветра, как маленького ребенка. У входа привратник, а на крыльце Свен.

— Что с ней?!

— Подвернула ногу.

— Я же предупреждал, что камни скользкие.

В холле Ларс сажает меня в кресло, снимает кроссовки.

— Какая нога?

— Правая, но, кажется, ничего страшного, просто подвернула, уже не болит. Спасибо вам.

— Не вам, а тебе. Покажи.

Ступня двигается нормально, не болит, просто пока больно наступать.

— Да, нужно туго перебинтовать, чтобы побыла в покое хоть половину дня.

— Линн нужен горячий душ. И как можно скорее, — Свен протягивает мне полотенце, чтобы вытерла снег с волос и лица. Я благодарно киваю.

— Мне тоже. На улице черт знает что, даже не верится, что к обеду стихнет.

Ларс снова подхватывает меня на руки, несмотря на мое сопротивление, и несет наверх.

— Да не съем я тебя. Отнесу в комнату. Правда, встань под горячий душ, не то заболеешь.

Я стою под струями душа и пытаюсь разобраться в своих мыслях и чувствах. Пока бежала на ледяном ветру, сомнений по поводу скелетов в шкафах у Ларса Юханссона не было никаких. А теперь…

Неужели это потому, что он принес меня на руках?

Обругав себя слабовольной, принимаюсь вспоминать все факты против благородства Ларса Юханссона, подозрения Анны и Оле, но, как ни накручиваю, осознать, что он монстр в красивом обличье, не могу.

Ерунда, я же не могу представить его в бабских тряпках, даже после того, как лично убедилась в наличии полного гардероба этих самых тряпок кислотных расцветок? Может, монстр тем и страшней, что он безумно красив и обаятелен и не похож на монстра?

Так ничего и не решив, закутываюсь в халат, слегка подсушиваю волосы полотенцем и выбираюсь в комнату.

Джинсы мокрые, все остальное тоже. Интересно, где бы это высушить, чтобы не пришлось тащить домой влажным? Хорошо, что у меня есть еще одни джинсы и рубашка. На сегодня хватит.

Вдруг стук в дверь.

— Линн, это Ларс. Можно?

Я плотней запахиваю банный халат. Волосы, конечно, еще мокрые, но не отказывать же хозяину дома в посещении?

— Да.

— Как ты?

— Спасибо, в порядке.

Его волосы тоже мокрые, торс обнажен, джинсы на бедрах. Боже, какая мускулатура! Даже лучше, чем я ожидала. Я невольно задерживаю взгляд на квадратиках брюшного пресса, подозревала, что они есть, но не такие же!

Ларс усмехается. И вдруг…

— А где моя награда?

— Награда?

— Конечно, я практически спас тебя от гибели, принеся домой на руках. Будь я честным человеком, уже обязан бы жениться.

Сердце сладко замирает, но игра мне нравится. Я округляю глаза с притворным ужасом:

— А ты бесчестен?

— Неужели ты сомневаешься в этом? Заманить бедную девочку в логово Синей Бороды… Так где моя награда?

С этими словами он просто припирает меня к стене!

Я стараюсь не сдаваться:

— Чего же ты хочешь, бесчестный человек?

— Что дарят спасителям? Поцелуи. Желательно погорячей и побольше.

Его рука просто берет меня за горло. Однако… Но я не успеваю ахнуть от такой перспективы (причем, неизвестно какой — то ли быть поцелованной Ларсом Юханссоном, то ли быть попросту удушенной его сильной рукой), как он качает головой:

— Но целоваться ты наверняка не умеешь. Я все сделаю сам.

В мгновение ока мой халат спущен с плеч, а руки заведены за спину. Я обнажена по пояс и приперта к стенке.

— Губы не мой профиль. Я хочу поцеловать грудь.

У меня перехватывает дыхание, потому что губы Ларса начинают священнодействовать над моими сосками! Он ласкает, покусывает сначала один, потом другой… Мое дыхание сбивается, стук сердца наверняка слышен до самого Стокгольма. Наверное, это продолжается недолго, потому что упасть в обморок от избытка чувств я все-таки не успеваю.

— Так я и думал, что под свитером ты прячешь такую роскошь! — Руки Ларса касаются моей груди и тут же отпускают. И сразу спокойный, почти деловой тон: — Одевайся, я сейчас принесу завтрак.

Дверь за ним закрывается, а я снова приваливаюсь к стене. В чувство меня приводит только окончательно сползший на пол халат. Бросаюсь в гардеробную со всех ног. Пока он действительно не вернулся, нужно успеть одеться и выскочить из комнаты, потому что встретиться взглядом с Ларсом без свидетелей после того, что произошло, я просто не в состоянии.

Боже! Грудь чувствует его обжигающие прикосновения, словно он оставил несмываемые следы от пальцев, соски вообще горят огнем… Но ощущение настолько приятное, что я даже не надеваю бюстгальтер, чтобы не смазать его. Да и некогда, едва успеваю натянуть запасные джинсы (хвала моей предусмотрительности!) и рубашку, как снова раздается стук:

— Кушать подано. Иди завтракать.

Он уже в футболке, которая не только не скрывает, а, кажется, подчеркивает все бугры мышц. Разве что квадратиков брюшного пресса не видно. А жаль…

В руках у Ларса большой поднос, уставленный всякой всячиной. Там столько, что позавтракать могла бы половина моего факультета.

— Садись, — он кивком указывает на кресло у стола. — Пока вот это не съешь, я не уйду.

— Я столько не съем! — подчиняясь его приказу, я усаживаюсь в кресло, но выполнить вторую часть не способна физически, даже раздувшись, как Карлсон.

Ларс с сомнением оглядывает поднос, потом меня и соглашается:

— Ладно, все можешь не есть. Но плотно позавтракать обязана. А то напьешься, как вчера, снова будешь буянить…

— Я буянила?

— Ты любишь омлет? — В глазах Ларса снова пляшут веселые чертики. — Конечно, стучала кулаком по столу, грозила разнести дом, насилу успокоили. Возьми хлеб, очень вкусно, Свен сам пек.

— Нечего было меня спаивать. Когда Свен успел испечь?

— А мы с ним не спим до полудня, как некоторые ленивые девчонки.

— Какой полдень, всего девятый час?!

Но Ларса не смутить, он подает мне чашку с ароматным кофе и со словами: «вот именно, а ты уже успела промерзнуть, чуть не свернуть себе шею и подвергнуться нападению сексуального маньяка», устраивается прямо на полу и принимается бинтовать мою ногу.

Я пытаюсь сохранить остатки самообладания. По опыту всей прежней жизни знаю, что лучшее средство для этого — тоже шутить, шепчу с восторгом:

— А ты сексуальный маньяк?!

Он игру принял, кивает:

— Еще какой. Ты даже не представляешь. Дело всей жизни — заманить в дом доверчивую девчонку, напоить бургундским и поцеловать грудь!

Тут я ляпаю то, за что потом костерю себя на чем свет стоит:

— И все?

— Хочешь большего? — Его руки уже ловко зафиксировали ступню, тон деловой, почти равнодушный — человек просто интересуется, не хочу ли я большего, чем страстные поцелуи груди. Мне в лицо он не смотрит, деловито расправляя эластичный бинт.

Я заливаюсь краской от ушей до… в общем, до того, на чем сижу. Что творится?! Самый красивый мужчина в мире у моих ног, склонившись над ними, его волосы совсем рядом с моей рукой, что вызывает жгучее желание запутаться в них пальцами, а пальцы самого Ларса перебирают пальцы моей ноги. Я слегка дергаюсь.

— Ты так чувствительна или боишься щекотки?

Приходится признаваться, что и то, и другое.

— Отлично, я буду знать, чем на тебя воздействовать.

Он с тихим смешком действительно проводит кончиками пальцев по подошве, от чего я дергаюсь сильней:

— Ларс!

— Да, дорогая?

«Дорогая»! Ларс Юханссон на коленях передо мной, и обе мои ступни у него в руках. Скажи мне кто еще два дня назад, что такое возможно, я бы только расхохоталась. Может, это результат «Ришбура» и я до сих пор сплю? Если так, то просыпаться совсем не хочется…

— Как тебе пришло в голову бегать в такой куртке?

— У меня нет с собой другой.

— Почему не взяла? — Бровь вопросительно приподнялась. Как ему удается приподнимать одну бровь? У меня вверх ползут обе.

— На два дня?

— Какие два дня?

— Ты пригласил меня на пару дней.

— Я? А, да! — Он смеется. — Думал, ты попытаешься сбежать, увидев гору книг.

— Хотел проверить, знаю ли я, как пишется берсерк — через «и» или через «е»?

— А ты знаешь как?

— До сих пор знала. А если бы я ужаснулась этой подборке литературы?

Пальцы тихонько щекочут мои ступни, я ерзаю, но Ларс держит крепко. От щекотки внизу живота все сводит и становится горячо.

— В любом случае ты проживешь здесь восемь дней и ни днем меньше. — В его глазах вызов, которого я не понимаю. Вообще-то, восемь лучше, чем два, гораздо лучше, тем более, если вспомнить вчерашний позор. Я не против, но на всякий случай интересуюсь:

— Почему именно восемь?

Голос в ответ вкрадчив:

— Потому что я так хочу. Запомни, дорогая, рядом со мной ты всегда будешь делать то, что хочу я.

Ничего себе заявочка! Еще бы знать, чего именно он хочет.

— Ты со всеми так?

Снова вызов, бровь чуть приподнимается:

— Нет, только с тобой.

— Почему я?

Несколько мгновений он изучает мое лицо, потом повторяет с совершенно непроницаемым видом:

— Потому что я так хочу. Доедай и пойдем заниматься викингами, если ты и впрямь этим интересуешься. Надо еще съездить в Стокгольм.

Хотелось спросить, а как же восемь дней, но Ларс опередил мой вопрос:

— Тебе нужно купить одежду. Не будешь же ты всю неделю ходить в одной рубашке.

— Зачем покупать, у меня все есть.

— Это у тебя для тебя. — Он уже на ногах, вдруг наклоняется ко мне, опираясь руками о кресло вплотную к моим бедрам, и шепчет на ухо: — А мы купим то, что ты будешь носить у меня для меня. И делать будешь все, что я прикажу. Договорились?

Губы Ларса касаются моего уха, а щека щеки, причем, явно сильнее, чем требуется, чтобы сообщить что-то по секрету. Мне кажется, или он на мгновение захватывает губами мочку уха? У меня состояние близкое к обмороку.

На мгновение, всего на мгновение его руки сжимают мои бедра, но Ларс тут же выпрямляется и, не оборачиваясь, направляется к двери, бросив через плечо:

— Жду тебя в библиотеке.

Некоторое время я сижу потрясенная, не в состоянии что-либо соображать.

Потом меня охватывает настоящая паника. Какое расследование? Какое выспрашивание? Я в полной власти этого человека, он может вить из меня веревки и этими же веревками связывать. Господи, во что я влипла?!

Я по уши влюблена в человека, который играет мной, как глупым котенком. Нет, Ларс не делает ничего, что было бы мне неприятно, чего мне не хотелось. Если честно, мне хочется куда большего. При всем этом я действительно глупый котенок, которого заставляют прыгать за бумажным бантиком на нитке.

Он хозяин, который волен погладить или нет, а я щенок, с восторгом заглядывающий в глаза своему хозяину.

С трудом придя в себя, я поспешно пытаюсь причесаться, понимаю, что ничего путного из этого не выйдет, и снова заплетаю косу. Ничего, вполне ученический вид, как и положено.

Беру вчерашние три книги и с ощущением близкой погибели отправляюсь в библиотеку. Мимо комнаты с гардеробом прохожу, стараясь не вспоминать, что там. Но непрошеные мысли одолевают. Ну как он умудряется быть таким мужественным, сексуальным и… любителем женских тряпок одновременно?

Мы купим мне одежду на его вкус… я с тоской вспоминаю этот самый вкус, увиденный в гардеробной, мимо которой прохожу, и начинаю злиться на все и всех — на такого непонятного, двуличного Ларса, на Анну, втравившую меня в это дело, но больше всего на саму себя, потому что понимаю: даже его трансвестизм не помеха. Плевать на любовь Ларса к женским тряпкам, все равно он самый красивый и сексуальный мужчина!

Свен внизу сообщает мне:

— Ларс в библиотеке.

— Свен, спасибо, хлеб очень вкусный…

— Тебе понравился хлеб? Да, на Эстермальмском рынке он хорош…

Черт, как же я могла так купиться?! Невольно смеюсь.

— Что?

— Ларс сказал, что это вы пекли.

— Ларс? Слушай его больше. — Свен заговорщически подмигивает мне. — Ты молодец, я давно его таким не видел. Держи Ларса в руках, он парень хороший.

Хочется спросить, каким это таким, но Свен уходит по своим делам, а я бреду в библиотеку. Единственный выход — думать о викингах, викингах и только викингах.

При моем появлении Ларс несколько мгновений оценивающе разглядывает меня и делает жест, приглашая садиться. Кресла большие, в них страшно неудобно, потому что мебель рассчитана на рослых, сильных мужчин, а не на пигалицу, пусть и выше среднего роста. Зато в них удобно затаиться в уголочке. Во всем можно найти свои плюсы, стоит только поискать.

Эта мысль слегка ободряет, я успокаиваюсь и забираюсь в кресло с ногами. Иначе просто не получится, оно глубокое, и чтобы достать ступнями до пола, мне пришлось бы сидеть на самом краешке.

Ларс хмуро наблюдает за моими манипуляциями. Ему не нравится, что я вот так вольно веду себя на дорогой кожаной мебели? Но я же не в обуви…

— Как нога?

— Спасибо.

— Что спасибо? Я спросил, как нога. Повязка не давит?

— Нормально.

— Так что тебя интересует у викингов?

Ну что за человек, если не желает со мной разговаривать, сказал бы сразу. Сам же велел идти в библиотеку. Но я поняла, что сейчас врать нельзя. У меня действительно есть интересующая тема.

— Берсерки.

Усмешка:

— А… медвежьи шкуры, кусание щита, рычание, мухоморы… Или обнаженка?

Он перечислил все, чем болеют любители темы берсерков, особенно в разного рода интернет-играх и популярных статьях, не требующих особых знаний для написания. Основная характеристика берсерков в любой популярной публикации содержит упоминания о том, что они в ярости кусали край щита, рычали, как дикие звери, вместо нормальной одежды шли в бой либо в медвежьих шкурах, либо вообще голышом и упивались настойкой мухомора, как колой или пивом. Этакие супермены древности в зверском обличье, накачавшиеся наркотиками.

— Кем они были в действительности, как ты думаешь? В одних сказаниях бесстрашные герои, а в исландских сагах это просто бандиты и грабители. Или все же верней в «Круге земном»?

По мере того, как я заканчиваю фразу, выражение лица и глаз Ларса меняется. Он недоверчиво интересуется:

— Ты читала драпу Торбьёрна о победе Харальда Прекрасноволосого?

— Читала, ну и что? «Берсерки рычали, битва кипела, облаченные в медвежьи шкуры выли и потрясали мечами». Это же почти ни о чем не говорит. Рычать может кто угодно, разве обязательно для этого носить медвежьи шкуры? Зато в исландских сагах берсерки не участвуют в боях, а попросту грабят фермы в отсутствии их хозяина. Где правда?

Ларс вдруг встает и протягивает мне руку, чтобы поднять с кресла. Ничего не понимая, я встаю.

— Пойдем к камину, там теплее.

Да, зима решила вступить в свои права, и хотя в доме тепло, посидеть у огня приятней, он прав. Но у камина всего одно большое кресло. Однако Ларс не садится в него, он устраивается прямо на ковре, привалившись к креслу спиной и вытянув ноги к огню, и зовет меня к себе.

Мы сидим бок о бок возле камина, смотрим на огонь и беседуем о викингах. Я наверху блаженства, забыты все Анны, Оле и погибшие девушки вместе взятые.

Ларс приносит несколько толстенных фолиантов, это переводы, а кое-что и просто копии рукописных текстов. Два фолианта в кожаном переплете с массивными бронзовыми застежками.

— Ух, ты!

— А ты думала!

Он устраивается вплотную, раскрытая книга ложится правой стороной на его ноги, а левой на мои. Чтобы было удобней и ближе сидеть, левая рука Ларса просто обнимает мои плечи.

Мамочка! Я сижу в обнимку с самым красивым мужчиной на свете, его рука охватывает мои плечи, наши бедра плотно прижаты (чтобы не соскользнула книга), и прямо над моим ухом звучит приятнейший в мире баритон. Почему я не теряю сознание, непонятно. Скорее всего, просто жду продолжения.

Продолжением является беседа, насыщенная информацией, действительно интересная. И книги он принес не зря, и разложил их тоже. Мы разбираем тексты, я не знаю исландского, тем более, древнеисландского, Ларс знает, потому что это обязательно при его профессии, а потому переводит.

— Не будем сейчас подробно разбирать «Круг Земной» Стурулсона, откуда в основном и берут сведения, что берсерки шли в бой без доспехов, грызли в ярости щиты, убивали людей и их не брали ни огонь, ни железо. Если уж ты знаешь драпу Торнбьерна, то Стурулсона знаешь тем более. Я тебе другое покажу. Смотри, вот здесь. «Сага о битве на пустоши». Читала?

— Только слышала. Она же исландская?

— Да. Слушай о чем в ней. Ярл Стюр, у которого служили два берсерка Халли и Лейкнир…

Мы разбираем подвиг двух берсерков, которым ярл поручил сделать дорогу на непроезжей лавовой пустоши. Братья справились всего лишь за ночь, они своротили целые скалы, оттащили их прочь, где-то закопали огромные куски, все разровняли…

«К утру закончили, и это один из величайших подвигов, какие знали люди, и дорога эта будет стоять вечно, пока существует Исландия…»

— Ну что, мало похоже на разбойничье нападение в отсутствии хозяина? Но ты права, есть и совсем другие, которые рассказывают именно о нападении и бешенстве, таких много. Например, в «Саге о Гисли».

«Жил человек по имени Бьерн Бледный. Он был берсерк. Он разъезжал по стране и вызывал на поединок всякого, кто ему не подчинялся…»

— Да, этот убивал безо всякого смысла, просто из вызова. Потому что ни дом, ни женщина, на которую он претендует, ему не нужны. В доме жить не будет, вообще не умеет жить дома, а женщину всего лишь возьмет силой, чтобы бросить. Но это принцип: отобрать все, что захочу. Конечно, их боялись, ненавидели, в лучшем случае сторонились.

— Но тогда человек становился по существу изгоем. А обиженный силач, тем более способный впадать в бешенство, опасен вдвойне?

— Умница. Мстить всем подряд просто за то, что тебя не любят, сторонятся, это вполне объяснимо. Если их силу признавали, уважали, то она могла использоваться во благо, как при прокладке дороги, а вот если просто боялись или бросали вызов, тут уже есть повод впасть в бешенство. Кстати, знаешь, чего ради Халли и Лейкнир совершали подвиг, строя дорогу? Жениться очень хотелось.

— Жениться? Ради женитьбы?

Ларс смеется:

— Да. Вот ярл Стюр и придумал им подвиг.

— А без подвига никак?

— Наверное, никак. Требовалось совершить нечто, чтобы красавица влюбилась и благосклонно согласилась стать женой. Во все века ради женщин совершали и подвиги, и безумства тоже.

— Хм, интересно… Все-таки за много лет человечество кое-чему научилось. Не превращайте людей в изгоев по любому признаку, если не хотите иметь врагов и преступников? Если каждый будет чувствовать себя ценным, куда меньше станет преступности? Тогда Швеция преуспела в этом.

Ларс с изумлением смотрит мне в лицо, потом прижимает к себе:

— Философ ты мой! Кстати, не задумывалась о разнице между одними и другими сагами?

— О разных людях? В том смысле, что одних оценили, других нет?

— Не только. В самых древних сагах берсерки часто помощники и защитники, во всяком случае, ударная сила ярла. А в поздних — бандиты. В «Саге о Ватисдале» есть строчки о том, что в Исландии берсеркам объявили войну. Это начало XII века, а на сто лет раньше в Норвегии ярлом Эриком Хаконарсоном они были объявлены вне закона. Как думаешь, почему?

Некоторое время я пытаюсь понять логику событий, потом ахаю:

— Христианство?!

— Да, Скандинавия крестилась, и бешенство берсерков стали объяснять одержимостью дьяволом. Это их закат, а потому и сведения только как о бандитах.

— Они действительно ели мухоморы?

— Ну, думаю, не сами мухоморы, но их настойку пить вполне могли. Знаешь, чем отличались берсерки от многих других воинов?

— Силой, мощью, неустрашимостью…

— А еще неимоверным количеством шрамов. Не иметь шрамов от серьезных ран считалось для сильного мужчины неприличным, а для воина и вовсе невозможным. Умереть от старости в постели — позор. Сообщают, что берсерков не брали ни мечи, ни огонь. Думаю, не так, просто они понижали свой болевой порог сознательно, а еще применяли техники железных мускулов, как применяют в восточных единоборствах, когда человек способен превратить свои мускулы в подобие металла, который не всякий клинок пробьет. А кусание щита — это тоже сознательное приведение себя в состояние ярости. Помнишь, как ведут себя перед схваткой участники боев без правил?

Я смеюсь:

— Как дети — бьют себя в грудь пяткой, демонстрируя кукольную ярость.

— Не совсем кукольную. Да, они играют на публику, чтобы ее разогреть, и на противника, чтобы того запугать до начала боя. Но это помогает и им самим. Когда женщина крутится перед зеркалом, убеждая себя, что хороша, это сродни битью пяткой в грудь для огромных мужчин. Я сильный, о, какой я сильный! Все меня боятся, даже я сам себя боюсь! И тому подобное. Глядишь, и поверил. А если еще и победить удалось…

— Значит, мухоморы ни при чем?

— Мухоморы? В них есть мусцимол… Не думаю, что мусцимол может вызвать такую ярость, которая заставила бы грызть металлическую окантовку щита. Много надо съесть или выпить. Эйфорию он вызывает, и даже бешенство тоже. Хотя, кто знает, ведь они физически были много крепче и могли потребить столько этого мусцимола, сколько для нас смертельно. Мы же не знаем их реакцию на такой возбудитель. Говорят, ели число грибов, кратное семи — 7–14–21… Если сейчас съесть двадцать один гриб, пожалуй, и врачи доехать не успеют, если вообще сумеешь дожевать этот двадцать первый гриб. А настойку мухомора я тебе дам попробовать.

— Это же отрава?!

— Конечно. Хотя отрава все вокруг. Жизнь вообще тяжелая штука, никто не выдерживает — все рано или поздно умирают. Ты не знала? Доза должна быть совсем небольшой и под контролем. Это будет сродни наркозу, его же тоже нельзя бесконтрольно.

Наверное, на моей физиономии отразился весь испытываемый мной ужас, потому что Ларс смеется:

— Не бойся, перед тем как предложить настойку, я тебя предупрежу. Свен ее на кухне не использует, клянусь. Трусиха.

В библиотеку, предварительно постучав, заглядывает Свен. Кажется, он не сразу нашел нас взглядом.

— Ларс, звонил Мартин и подтвердил.

— Тьфу ты! Который час?

— Через полчаса обед, как ты просил.

— Хорошо, уже идем. Линн, берсерки подождут до следующего раза, сегодня нам еще нужно в Стокгольм.

Мне очень не хочется в Стокгольм, вообще не хочется уходить от тепла камина, мягкого ковра, интересной беседы, а, главное, от близости Ларса. Похоже, ему тоже.

Но Ларс встает и легко поднимает за руки меня.

— Пойдем переодеваться. Я назначил Петеру отплытие через полтора часа.

На несколько мгновений мы оказываемся вплотную друг к другу, руки Ларса немедленно проникают под мою рубашку и прижимают к себе за спину. Но целует он лишь мой висок, шепча при этом на ухо:

— Ты умница. И не противься, все равно я сильней и ты моя. Напою мухоморами и сделаю все, что захочу. Да, я вот такой: коварный обольститель.

Я не успеваю даже глубоко вдохнуть от такого заявления, потому что в следующее мгновение уже перебираю ногами, стараясь успеть за своим хозяином (а как иначе?), который тянет меня за руку наверх.

— Свен, пусть книги останутся лежать, как есть. Они нам понадобятся завтра.

В полуобморочном состоянии взбегаю за Ларсом по лестнице, но у своей двери он подталкивает меня дальше:

— Иди, переодевайся для обеда и поездки сразу.

* * *

Вангер привык отрабатывать каждого подозреваемого или свидетеля так, чтобы потом к этому не возвращаться. Конечно, не всегда удавалось, потому что всплывали новые факты, но он старался.

Из этого следовало, что о Ларсе Юханссоне нужно выяснить все, что можно. Скорее автоматически, чем ожидая что-то получить, Даг запросил данные на Юханссона и получил сообщение, что… тот уже бывал в полиции, правда, в юности и как свидетель, но его пальчики нашлись, как и записи допросов.

Да здравствует век технических достижений, в архиве сохранились кассеты с материалами того дела. Юханссон проходил свидетелем, от показаний которого зависело, посадят ли его подружку. Подруга заметно старше самого Ларса, годилась ему если ни в матери, то в тетки точно. Ее обвиняли в торговле наркотиками. Пробежав глазами материалы дела, Вангер быстро понял, что все направлено не столько против обвиняемой (которую, кстати, признали виновной), сколько против ее мужа. Супруга усадить надолго не удалось, отыгрались на второй половине. Но деньги способны на многое, хорошие адвокаты быстро вытащили красавицу из тюрьмы.

Вангера меньше всего интересовали страсти по наркоте и куда больше взаимоотношения этих двоих: молодого красавца и его опытной наставницы. Уже прозвучало, что именно она познакомила Ларса с БДСМ, а потом Юханссон научил своих более молодых подружек вязать хитроумные узлы. В том числе и Кайсу.

Еще раз мысленно поблагодарив технический прогресс и компьютерщиков Управления, переведших все в цифру, Вангер скачал нужные материалы себе на компьютер и уселся перед экраном в кабинете. Раньше пришлось бы глазеть на большой экран и то и дело просить аппаратную остановить, вернуться на несколько кадров и пустить снова…

Уже час Даг Вангер внимательно смотрел на экран, на котором совсем молодой Ларс Юханссон давал показания по делу о наркоторговле в Стокгольме. Банду взяли с поличным, но некоторым удалось уйти или отделаться легким испугом. Одна из таких — Паула Якобс.

Нашлась и запись перекрестного допроса Юханссона, как свидетеля, и запись совместного допроса Паулы, обвиненной в содействии распространению наркотиков, и Юханссона. Именно его показания стали логической точкой обвинений и приговора Пауле.

Если честно, Вангеру нравился этот парень, было в нем что-то такое, что выделяло среди остальных. Но интуитивно Даг чувствовал какую-то заковыку. В жизни взгляд прямой и открытый, а вот на записи допросов что-то настораживало.

— Эй, хватит уже любоваться на своего красавчика! Кофе будешь? Фика… — в комнату заглянула Фрида.

Даг кивнул:

— Да. Только автомат не работает, я уже ходил к нему.

— Починили… — улыбнулась Фрида.

Даг только хмыкнул в ответ. Вот всегда так — стоит ему отправиться за кофе, в автомат перестанет поступать вода, в нем закончится сам кофе или что-то заест. У Фриды такого никогда не случается. Везучая…

Однажды он выложил приятельнице свои соображения, Фрида рассмеялась:

— Мне всегда везет. Знаешь, почему? Я в детстве в зоопарке подкову слона нашла.

Фика для шведов дело святое, не прерываться на кофе минимум дважды в день, значит, не быть шведом.

Инспектор подала пластиковый стаканчик с кофе из автомата и в пакете семлу, присела рядом со своим стаканчиком.

— Семла? Откуда?

Фрида пожала плечами:

— Уже продают, скоро начнут торговать семлой с Мидсоммара.

Вангер рассмеялся, хотя, почему бы не есть вкусные булочки со взбитыми сливками и в середине лета? Никто, наверное, и не помнит, когда и как именно нынешняя семла заменила прежний хетвэг — просто булочку, размоченную в молоке. Да, раньше ее ели размокшую большой ложкой, потом стали срезать верхушку и середину наполнять вкуснейшим кремом из взбитых сливок и марципана. У каждой кондитерской свой рецепт семлы, и хотя они не очень отличаются, кондитерские бои за право называться лучшими идут не на шутку.

— Это из «Ветекаттен». Их семла в прошлом году признавалась лучшей.

— О!.. А ты знаешь, что король Адольф Фредерик умер, объевшись семлой? — Вангер снял крышечку и слизал с нее крем, испачкав при этом нос.

— Не семлой, а хетвэгами. Неудивительно, съесть 14 хетвэгов после сытного обеда! И булочки тут не при чем, думаю, перед хетвэгами король съел еще пяток блюд побольше. — Фрида тоже облизала крышечку, но ее носик при этом остался чистым.

— Нам это не грозит…

— Что это ты ищешь? Какой красавец! — даже умницу Фриду впечатлила внешность Ларса Юханссона.

— Смотри, тебе не кажется, что на совместном допросе он словно чего-то побаивается, волнуется?

— Боится, потому что выдал ее?

— И так было все ясно. Его слова только уточнили кое-что. Нет, он словно спрашивает ее о чем-то взглядом, посмотри…

Они останавливали изображение, возвращали на пару кадров назад, снова пускали вперед, снова останавливали.

— Да, так и есть. По-моему, он просто ждал от нее каких-то показаний и удивлен, что она ничего не сказала.

— Значит, было что говорить?

— Значит… — Вангер затолкал в рот остатки семлы.

— Тоже торговал?

— Нет, чист, как стекло. И до того, и после.

Даг доел булочку, зачем-то заглянул в пакет, словно там могла прятаться еще одна, вздохнул, не обнаружив, и посмотрел на свои выпачканные сахарной пудрой пальцы.

— Ну вот, теперь руки мыть надо.

— Держи, — Фрида протянула ему влажную салфетку.

— Какая ты запасливая.

— Кто же о тебе, старом холостяке, позаботится, как ни коллеги? Не смотри больше записи, первое впечатление самое верное, что заметил, тому и поверь.

— Да у меня и двадцать второе с первым совпадает.

— Знаешь законы Мерфи?

— Конечно.

— Следствие ко второму закону Чизхолма гласит: «Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже». Так что, готовься.

— Благодарю, ты меня утешила.

— Не за что, — откликнулась Фрида, помахав рукой из коридора. Вангер вздохнул: достанется же такая кому-то в жены…

Итак, Ларс Юханссон явно чего-то боялся шесть лет назад. Конечно, это большой срок, расследовать, что именно означало его беспокойное ожидание, уже бесполезно, но если узнать, что это было, то можно понять, что значит вся эта заваруха с подвешенной красоткой. Иначе все это здорово смахивает на обыкновенную паранойю.

Интересно, а идиоты понимают, что они идиоты?

Да, жаль что семла у Фриды была только одна… Он решил по пути домой завернуть в кондитерскую и взять домой штук пять. Слабак этот король Адольф Фредрик — помереть от 14 семл. Даг, несмотря на свою худобу, смог бы съесть десяток, не напрягаясь. Рано их начали продавать в этом году, Фрида права, с каждым годом все раньше. Скоро семла вместо лакомства перед Постом станет круглогодичным лакомством. Даг не против…

Но размышления о вкусных семлах, их самих не добавляло, инспектор выключил аппаратуру, сдал ключ дежурному и отправился домой, потому что должен прийти водопроводчик. Удивительно, но водопроводчики, электрики, слесари и вообще представители любых служб умудряются назначать свои визиты исключительно в неподходящее время. Как им это удается, Даг так и не сумел понять.

Автомат с кофе в коридоре снова не работал, еще один такой же невезучий Ханс Тернер сокрушенно развел руками:

— Только что работал!

— А кто покупал кофе?

— Анита. Себе принесла и Марии, сказала, что все в порядке.

— Во-от… он на женщин настроен.

— Ну да?

— Точно тебе говорю, проверял!

Ханс известен как слишком доверчивый человек, такого даже обманывать неинтересно. Но даже он задумался…

* * *

Через полтора часа Петер действительно отчаливает, чтобы доставить нас в Стокгольм. У меня в голове творится черт-те что. То есть я двигаюсь, что-то делаю, даже говорю и, кажется, вполне разумно, но это моя оболочка, потому что все мысли там, в библиотеке, а в ушах стоит обещание: «…и ты моя». Что за заявление? «Не противься»… словно я способна сопротивляться. Вьет из меня веревки, закручивает узлами, морскими, шибари, собственными…

Все, чего удалось добиться ночными размышлениями и утренней пробежкой, давным-давно выветрилось из головы. И никакие советы бывалой стервы мне не помогут, потому что я б руках этого красавца, в плену его серых глаз. Сердце сладко замирает при воспоминании о его руках, а в голове полнейший сумбур.

— Если я правильно понял, ты предпочитаешь СоФо?

— Да.

— Там есть магазины стильных вещей? Я плохо знаю этот район.

— А какой знаешь хорошо, Эстермальм?

— Почему насмешка, чем Эстермальм хуже твоего СоФо?

— Не хуже, просто стиль другой.

— Да, я знаю Эстермальм и учился в Университете, у меня есть квартира в Норрмальме. Это плохо?

— Нет, конечно.

Я не говорю, что тоже учусь в Университете, моя мама тоже живет в Эстермальме, а бабушка в Норрмальме, и моего предпочтения Седра и СоФо они не понимают.

— Какие именно магазины тебе нужны?

— Не тебе, а нам. Там должны быть стильные, я знаю.

— Есть, например, «Силветто» — стиль середины двадцатого века.

— Замечательно, значит, в «Силветто».

Неужели мы вместе отправимся в «Силветто», где меня из-за Бритт знает половина продавцов? Может, лучше не надо?

Но мы едем именно туда, и Ларс демонстрирует потрясающий вкус, лично выбрав мне пяток платьев для примерки. Они в стиле Грейс Келли — с широкими юбками, поясами на талии, облегающим верхом. Мне нравится и идет, потому что под такой юбкой-колоколом не видна ширина бедер, а талия у меня приличная.

Отобрав платья, Ларс командует:

— Вот это. Иди, надевай и показывай.

Появление такого обаятельного красавца в магазине не могло остаться незамеченным, на нас не просто глазеют, продавцами забыты покупатели, а самими покупателями (это же женщины!) — то, за чем пришли в магазин. В «Силветто» царит Ларс, Ларс и только Ларс. На нас украдкой поглядывают, исподтишка подглядывают, откровенно таращатся со всех сторон, из всех углов. Моя внешность разобрана «по косточкам», естественно, вынесен смертный приговор, привести который в исполнение у судей нет никакой возможности. Я понимаю, что в лучшем случае они вышвырнули бы меня вон, потому что божеству не соответствую.

Ларса вся эта суета ничуть не смущает. Неудивительно, небось привык. Он словно не замечает ни восхищенных и призывных взглядов на себя, ни завистливых и презрительных на меня.

Я меряю одно платье за другим и жалею, что не ношу платья, потому что это красиво, очень красиво. Но платья требуют определенного стиля жизни, мне ближе джинсы и рубашка.

Каждый раз, когда я открываю занавес примерочной кабины и выхожу наружу, лицо Ларса озаряет улыбка, он чуть наклоняет голову к плечу, делая знак мне, чтобы повернулась, довольно кивает и просит показать следующее. Когда я выхожу в последнем — бело-бирюзовом, которое придало моим глазам такой же морской оттенок, Ларс подходит совсем близко, крепко берет меня за талию, затянутую широким поясом, и шепчет, уткнувшись в волосы:

— Какие девушки в СоФо…

Льщу себя надеждой, что замечание относится ко мне, а не к тем, кто замер в разных углах магазина, наблюдая за этой сценой.

— К этому всему нужна соответствующая обувь. Поехали покупать.

Ларс оплачивает покупку всех пяти платьев!

— Зачем столько?

— Тебе не понравились? Мне очень понравились. О, как мне будут завидовать, когда я буду поддерживать под локоток такую девушку!

— Мне понравились. Но обычно я ношу джинсы и рубашку.

— Это я заметил, джинсы и рубашка хороши дома и на острове, а там, куда мы пойдем ужинать, нужно платье.

— Куда это мы пойдем?

— Сегодня в «F-12». Знаешь такой?

— Знаю, но не была.

— А в «Операкалларен»?

— Была.

— Там прекрасный винный погреб.

— О, только не это!

Ларс смеется:

— Просто надо поесть сначала, тогда не заснешь после выпитого. А то я так надеялся на продолжение, а она взяла и уснула…

Его глаза смеются, а я краснею до кончиков волос.

Мы уже выбрались из магазина и укладываем купленные платья на заднее сиденье. Вернее, укладывают продавцы, все так же с любопытством поглядывая на меня. Что-то я раньше не замечала у них такого рвения — помогать покупателям сесть в машину, не иначе суетятся, чтобы подольше побыть с Ларсом рядом. Я чувствую легкий укол ревности.

— Я оценил СоФо, но теперь на Биргерярлсгатан.

Я развожу руками:

— К «Натали Шуттерман»?

— Обязательно!

Там мы покупаем туфли ко всем пяти платьям из «Силветто», а вот от платья в «Ланвин» я отказываюсь:

— Ларс, у меня дома почти такое.

Его бровь чуть приподнимается:

— А обувь?

— Тоже есть.

— Точно такое?

— Да.

— Вот в нем и пойдешь.

— Куда?!

— Я же сказал: ужинать во «Фредсгатан».

— Но я… — я оглядываю свою физиономию в витринное зеркало. В «F-12» публика избранная, а я даже не накрашена.

— Ты великолепна, дорогая.

Потом он, не обращая ни малейшего внимания на мои возражения, покупает стильный спортивный костюм, явно для утренних пробежек, но от попытки купить белье я отказываюсь категорически, всему есть свои пределы. Ларс понимающе кивает.

— У нас еще есть пара часов. Тебе нужно заскочить домой?

— Желательно.

Я бы вообще приняла душ, но как сказать об этом? Ларс понял все сам, как и то, что я не слишком желаю приводить его в свою квартиру.

— Линн, где тебя высадить и куда заехать потом?

Принимаю душ, сушу волосы, упрямо заплетаю косу, слегка подкрашиваюсь. Теперь платье… Надеюсь, я не поправилась с тех пор, как мы с Бритт его покупали. Платья вскладчину очень удобны, объем гардероба увеличивается раза в полтора.

Нет, я даже чуть похудела, все сидит отлично. И туфли тоже хорошо.

Я быстро закидываю в сумку еще джинсы, несколько рубашек и запас белья на неделю.

Стараюсь гнать мысль о том, что привез меня с острова самый красивый мужчина в мире, на зависть всему СоФо порхал вокруг в магазине, а теперь ведет в один из лучших ресторанов города.

Нужно позвонить Бритт, даже разбудив ее посреди ночи.

Подругу звонок испугал:

— У тебя что-то случилось?!

— Бритт, я стою перед зеркалом в нашем бордовом платье, обутая и причесанная, чтобы идти… знаешь куда?

— Ну?

— С Ларсом Юханссоном в «Фредсгатан».

— Иди ты!

— Иду.

— Линн, ты не врешь?

— Клянусь!

— Вау!

Платье выходное, но из строгих, в подобном была на свадьбе Кейт Миддлтон ее сестра Пипа. Я люблю такие вещи — спокойные и элегантные. В этом же стиле бирюзовое платье Бритт, только у него шлейф, носить который я не умею. Зато к такому стилю прекрасно подходит моя коса, заплетенная «колоском». А еще в нем не так заметны мои бедра.

Я набрасываю светлую меховую накидку Бритт, широкий капюшон которой тоже как нельзя лучше ложится на голову. Элегантная леди… только вот спортивная сумка слегка портит вид.

Ларс замер у машины, в его глазах бог знает что. Забрав сумку и закинув ее на заднее сиденье, он берет меня за талию, как в магазине:

— Не хочу в ресторан, хочу домой…

— Можем не ехать, я не против.

Ларс тоже переоделся. В пальто он так хорош, что у меня подгибаются колени, и мне тоже куда больше хочется к нему на остров, чем в самый лучший ресторан.

— Столик заказан. Садись.

Конечно, у Ларса обнаруживается много знакомых, он представляет меня всем с явным удовольствием. Сказка наяву. Еще вчера я дрожала от страха перед встречей с этим красавцем, а сегодня он держит меня за руку, представляет своими знакомыми, словно мы с ним, по крайней мере, большие друзья. Праздник души продолжается. Только бы карета в двенадцать ночи не превратилась в тыкву, а мое платье в лохмотья.

Я оказалась недалека от истины, в жизни без неприятностей не обходится ни один праздник, даже если души.

В ресторане мы сталкиваемся с… Терезой! Она с каким-то мужчиной, гораздо старше нее. При виде Ларса рядом со мной (или меня рядом с ним?) Тереза теряет дар речи, но не хватку. Уже через пару минут она у нашего столика:

— Добрый вечер, Линн. Я даже не сразу тебя узнала… А мама сказала, что ты усердно занимаешься. Познакомишь?

— Добрый вечер. Тереза, это Ларс Юханссон. Ларс, это моя сводная сестра Тереза.

— Обязательно сообщать, что сводная? — сестрица не сводит глаз с Ларса. Тот спокойно пожимает ей руку.

Мужчина, который с Терезой, явно нервничает, замечая ее интерес к Ларсу. Мне тоже не нравится, как моя завистливая сестра глазеет на нас. Взгляды прочь от моего божества!

Я невольно морщусь:

— Теперь всем сообщит, что она видела нас с тобой.

— Тебе это неприятно?

Ларс смотрит внимательно и даже насторожено. Я чуть улыбаюсь:

— Мне приятна зависть Терезы из-за тебя. И с тобой находиться приятно. Все равно где.

Он в ответ улыбается своей ослепительной чуть смущенной улыбкой. Я умудряюсь справиться со сладкой волной, захлестнувшей меня от сознания, что улыбка предназначена мне. Закаленный боец невидимого фронта.

Но все замечательное и приятное имеет дурное свойство быстро заканчиваться. Вот неприятное может тянуться годами, а то, что нравится, пролетает вмиг.

Тереза, явно поссорившись со своим спутником, уходит из ресторана почти сразу после нашего появления, однако и мы долго не задерживаемся, нам возвращаться на остров.

Я, замирая от собственной смелости, гадаю, будет ли продолжение дома. Но ничего не происходит. Ларс помогает снять накидку, сам несет сумку, объясняя, что Свен уже ушел к себе.

— Пойдем, — он ведет меня наверх и по коридору, но только до моей двери, перед которой следует совет:

— Дверь на ночь закрой. Если захочу войти я, у меня есть ключ. И еще: не реагируй ни на что, что бы ни услышала, не открывай ни на какие требования, может пострадать любопытный нос.

Ой, мамочки!

— Тут есть привидения?

— Нет, похуже.

— Но призраки умеют проходить сквозь стены.

— Этот, к счастью, нет. Закрой дверь и не открывай, у меня есть ключ. Ты поняла?

Повернув замок в двери, я приваливаюсь спиной к стене. Вот тебе и уютный дом с милым Свеном и красавцем-хозяином.

С опаской косясь на дверь, быстро переодеваюсь в гардеробной в пижаму и юркаю под одеяло. Но снаружи тихо, видно, призраки тоже утомились за день.

Заснуть, конечно, не удается. Я успеваю прокрутить в голове все события безумного дня, начиная с неудачной пробежки утром в метель (хотя кто сказал, что она неудачна, если учесть результат?) до возможности прихода Ларса, ведь у него есть свой ключ, о чем я предупреждена.

Сначала я с замиранием сердца жду поворота ключа в замке, потом даже берет легкая досада, что этого не случилось. Потом вспоминаю: Ларс, несущий меня на руках в дом… Сидение у камина с книгами, беседа о берсерках… Выбор нарядов, примерки… ресторан…

А как же расследование? Я уже знаю, что найду: неопровержимые доказательства, что Ларс был в тот день дома! Если показания Свена Анну и Оле ни в чем не убеждают, значит, надо найти еще кого-то, кто бы видел, слышал, знал.

Какое-то расследование навыворот получается. Но так бывает, когда расследование ведет адвокат в целях доказательства невиновности подозреваемого. Да, я адвокат Ларса, а Анна и Оле обвинители, и моя задача доказать свою правоту А если, разозлившись, Анна сообщит Ларсу, почему я в его доме? От этой мысли становится плохо. Ларс возненавидит меня!

Единственный выход пока ни Оле, ни Анне ничего не говорить, я, мол, пока расследую, оставьте меня в покое. Может, за это время найдется кто-то другой виновный? Марта, Улоф и Курт же тоже ищут? Да и сами Анна с Оле явно не сидят на месте. И чего они прицепились к Ларсу? Нет, Анну и Оле я вполне понимала. Не будучи близко знакома с этим сероглазым божеством, я тоже подозревала его во всех грехах…

А сейчас не подозреваю? Нет, и вовсе не потому, что он целовал мою грудь…

Глаза начинают закрываться от блаженной усталости, как вдруг откуда-то доносится женский визг! Я буквально подскакиваю на кровати. Сердце выдает все сто восемьдесят ударов в минуту.

Несколько секунд сижу, пытаясь сообразить, что это за голос и откуда он. Кроме нас с Ларсом в доме не должно быть никого, значит, все-таки приведения? Накидываю халат и на цыпочках подхожу к двери. Прислушиваюсь. Тихо…

Может, показалось? Да нет, визг определенно был.

Любопытство одерживает верх над страхом и здравым смыслом, я поворачиваю защелку и чуть приоткрываю дверь.

Откуда-то доносятся звуки скрипки… Ария Каварадосси из «Тоски», причем вариация Ванессы Мэй. Красивая мелодия, скрипка плачет навзрыд. Я выскальзываю в коридор, хочется слушать и слушать. Однако… Ларс поклонник стиля техно? Вот уж не подумала бы. Он прекрасно владеет смычком. Оглянувшись и не обнаружив на горизонте никаких привидений, я на цыпочках пробираюсь к лестнице в холл.

Звуки доносятся из открытой двери малой гостиной, видно там нечто вроде музыкального салона. Вокруг спокойно, и я стою, опершись на балюстраду, ограждающую лестницу вниз. Справа жилые комнаты — Ларса, вторая спальня, за поворотом моя и еще три. Влево уходит крыло, в котором, видно, не живут, в коридоре даже свет не горит. Понятно, к чему хозяину и одной-единственной гостье весь дом?

Но сейчас мне наплевать, поняв, что призраки цепями по коридору не гремят и не завывают, я решаю хоть немного послушать игру Ларса. А играет он действительно прекрасно. Однако…

За этим следует «Адажио» Альбинони. Скрипка плачет так, что у меня выступают слезы на глазах. Немного погодя стоять я уже не в состоянии, тихонько опускаюсь на пол, прислонясь к балюстраде. А перед глазами почему-то плывут картинки: Ларс в баре целует мне ладонь, прощаясь… Ларс смеется, подливая вино… на яхте, когда ветер треплет его волосы… восхищение в его глазах при словах «какие девочки в СоФо!»… склонил голову к плечу… «дорогая»… утверждение, что рядом с ним я буду делать то, что он хочет…

А мелодия меняется. Снова «Адажио», но уже Алессандро Марчелло. Это я играю и сама, очень люблю и готова плакать хоть всю ночь.

Как мне рядом с ним хорошо, восторженно и тревожно одновременно. В глубине души к понимаю, что человек, который вот так играет на скрипке, не может быть убийцей, это как-то не сочетается, так не бывает.

И вдруг…

Сзади меня за плечо хватают чьи-то цепкие пальцы! От неожиданности я ору на весь дом. Схвативший, вернее, схватившая отшатывается назад. Это молодая женщина, ее глаза явно безумны, хотя она хорошо одета и причесана. Это я замечаю машинально, потому что соображать не способна. Женщина впивается мне в руку ногтями и начинает горячо убеждать:

— Не верь ему… не верь… не ве-ерь…

Музыка, конечно, прекратилась, Ларс выскочил из гостиной и уже несется через ступеньку к нам наверх. А женщина тащит меня за собой по темному коридору, выкрикивая:

— Он обманет! Не верь! Обманет!

Правильно говорят, что у сумасшедших сил втрое больше, чем у обычных людей. Как ни упиралась, справиться с ней я не могла. На мое счастье Ларс уже рядом, он обхватывает руками женщину, гладит по голове:

— Успокойся, успокойся… Это не она… отпусти руку, не стоит ее за собой тащить… Отпусти… это другая…

Ее пальцы разжимаются. Я отшатываюсь, прижав руки к груди. От Ларса один-единственный бешеный взгляд:

— Иди к себе!

Женщину он, все так же обнимая, уводит по коридору в темную часть.

— Не бойся, его нет, он не придет.

Он? Кто этот он? Здесь есть еще такие же призраки?

На запястье следы от цепких пальцев, призраки таких не оставляют, это живая сумасшедшая женщина.

— Донна!

В ответ на шум и зов Ларса из-за поворота темного коридора появляется рослая, крепкая женщина. Я боюсь, что сумасшедшую сейчас скрутят, и спешу за спасительный поворот к своей двери, но все же бросаю взгляд назад. Нет, женщину никто не скручивает, теперь Донна с Ларсом уговаривают ее вдвоем.

В комнате я падаю в кресло совершенно без сил. Так хорошо начавшийся день так страшно заканчивается…

Немного погодя раздается стук в дверь:

— Линн, это Ларс. Открой, пожалуйста.

Я не знаю, стоит ли это делать, может, лучше сказать, что я сплю? Но почему-то тащусь к двери и открываю.

— Сильно испугалась?

У меня не достает сил врать:

— Испугалась.

— Это Жаклин. Она серьезно больна, и если удается вырваться на волю, довольно опасна. Можешь не верить, но она говорила не обо мне.

— А о ком?

— Опять суешь нос куда не следует? Скоро познакомишься. Не бойся, она через несколько дней отправится в клинику.

— Я не боюсь, закричала просто от неожиданности.

— Как ты там оказалась, я же сказал не выходить?

— Я слушала, как ты играешь…

— Ну вот еще!

— Нельзя?

Он только дергает плечом, не отвечая. Очень хочется спросить, означает это да или нет.

— Ладно, ложись спать. Только дверь закрой. Я постучу, если будет что-то нужно.

Интересно, что ему может быть у меня нужно? Мелькнула шальная мыслишка, не сказать ли, что все еще трясусь от страха, чтобы посидел подольше. Но я затаптываю ее на корню и старательно топчу после ухода Ларса еще минут десять.

Зачем я лезу не в свое дело? Мне сказано не высовываться из комнаты, вот и нужно было сидеть тихо, как мыши, слушая из-за двери. Меломанка несчастная! А играл он действительно здорово, лучше меня самой. Это неудивительно, я же не профессиональная музыкантша, хотя любительница высокого класса, чем и горжусь.

Некоторое время я еще старательно обманываю сама себя, размышляя о достоинствах игры Ларса, а потом вдруг начинаю рыдать. Да, он прекрасно играет, но разве сейчас в этом дело? Перед глазами стоит картина того, как бережно он обнимал эту женщину, как уговаривал, уводя. Конечно, она больна, но все равно красива. Какое отношение женщина имеет к Ларсу и кого проклинала, если не его? «Скоро познакомишься». Сколько же загадок в этом замке помимо самого хозяина?

Я вдруг понимаю, что не все мне хочется разгадывать. Обнадеживает то, что он пришел меня успокаивать. Вообще-то мог бы устроить выволочку, ведь я снова нарушила запрет. Правильно ведь запрещал, нарушаю и из-за этого страдаю.

Ничего я не страдаю! И пусть себе играет по ночам без меня! Вот вернусь домой, возьму скрипку в руки и буду целый день страдать вместе с ней. Или вообще открою наконец коробку с синтезатором, который мы с Бритт притащили, но так и не удосужились использовать после того, как ее учительница музыки по телефону устроила выговор, сказав, что синтезатор не для настоящих музыкантов.

Где-то на этой сердитой ноте я и сомкнула глаза…

Мама позвонила утром, когда я еще была в душе. Видно, сильно задело сообщение Терезы, потому что так рано моя мама встает в исключительных случаях.

— Дорогая, Тереза сказала, что видела тебя в ресторане с молодым человеком?

— Что в этом странного? Терезе можно ходить в «F-12», а мне нет?

— Ты скрытная… Тереза говорит…

— Мама, мне надоело слышать это имя. Что ты хочешь знать, с кем и в чем я была? Слушай: я была в красивом платье и с роскошным мужчиной, у которого сейчас нахожусь дома. Еще вопросы есть?

— Так ты у него дома?

— Ах, да, забыла сообщить, что это замок на острове. Остров не собственный, но замок настоящий. Он безумно красив, богат, имеет квартиру в Норрмальме, яхту и еще кучу всего. Только сразу тебя предупреждаю: это ничего, понимаешь, ничего не значит! Не вздумай фантазировать. Нас с Ларсом Юханссоном связывает только работа.

Мама ахает:

— Ты была с Юханссоном?!

— Ты его знаешь?

— Его нет, но о нем знаю.

— Что именно?

Сейчас как скажет, что слышала о его возможной виновности в убийстве, только этого мне не хватало!

— Это один из самых богатых людей!

О, боже, только не это! Теперь мою маму от Ларса не оторвать даже при помощи тяжелой бронетехники.

— Ты меня слышишь? Мы всего лишь вместе пишем работу о викингах.

— Ну да, ну да… Познакомишь?

— Нет!

— Хорошо, потом.

Казалось, настроение должно испортиться, но оно почему-то, наоборот, поднялось. Представила мамино лицо, когда я объявлю, что уехала из дома красавца Ларса добровольно. Нет, от репутации глупой курицы мне в семье не отделаться. Но я их не прошу вмешиваться в свои дела, они сами по себе, я сама. Если бы случайно не столкнулась с Терезой, не стала бы вообще ничего рассказывать. Разве только бабушке, ей можно поплакать в жилетку за отсутствием Бритт.

Оставался вопрос, как общаться с Ларсом.

Но решать его не пришлось.

* * *

Приглашенный для беседы Ларс Юханссон приехал вовремя, вел себя сдержанно, спокойно, говорил открыто.

Этот красавец действительно обладал не только выдающейся внешностью, но и невообразимым шармом, поэтому его появление в следственном отделе парализовало работу не только следователей и технического персонала, но и пары соседних отделов. За полчаса беседы в кабинет к Вангеру заглянула вся женская половина работающих, за чем только не заходили: от скрепок до вопроса, каким бензином он заправляет свою малышку.

Юханссон реагировал спокойно, здоровался улыбаясь и не сводил с очередной отчаянно красневшей любопытной своих серых глаз, пока та не покидала кабинет. В этом взгляде не было ничего от взгляда мачо, просто спокойная приветливость, но Ларс знал силу обаяния своих глаз.

Даг наблюдал за этим красавцем, пытаясь понять секрет. Красив? Да, красивые, мужественные черты лица, разлет бровей, высокий лоб, хорошие волосы… но бывает и красивей. И глаза не синие или голубые, а серые, хотя радужка словно обведена черным ободком, что делает их неотразимыми.

И все равно эффект производила не столько внешность, сколько сопутствующее ей обаяние. Женщины таяли и стекали на пол, как оплывшие свечи. Он мог вить веревки из любой.

О себе Юханссон рассказывал, ничего не скрывая, как и о том деле с торговлей наркотиками. По поводу гибели Кайсы снова выразил сожаление, Дагу показалось, что искренне.

— Как вы думаете, чего может бояться Бригитта Ларсен?

Юханссон вскинул на инспектора чуть удивленные глаза:

— Бояться? Не знаю, я очень давно ее не видел. После того, как распалась наша группа, встречал мельком, разговоры были о погоде, о природе, о видах не лето… Возможно, у Бригитты были свои проблемы, но я ее не очень хорошо знал и тогда, когда мы все дружили.

— Вы верите в то, что Кайса Стринберг повесилась сама?

— Я уже говорил прошлый раз: нет. Даже если Кайса не забыла то, чем мы занимались раньше и сейчас в Теме, кончать жизнь вот так нелепо. Она не могла настолько потерять осторожность, чтобы забыть об опасности.

Вангер с деланным безразличием чиркал в своем блокноте, он так поступал часто, если не смотреть в лицо свидетелю, тот чувствует себя свободней и говорит больше. Кроме того, деланное безразличие к показаниям подхлестывает у людей желание удивить еще чем-то, и они частенько говорят то, о чем собирались молчать. Но с Юханссоном этот номер не прошел. Он с таким же безразличием смотрел в лоб самому Догу.

Тот хмыкнул:

— Почему вы в этом уверены, если давно с ней не виделись?

— Вы умеете ездить на велосипеде или лыжах? Плавать? Кататься на коньках?

Пришла очередь Ватера изумляться, а Юханссон продолжил:

— Вас научили этому в детстве, и сколько бы лет ни прошло, вы будете помнить основные приемы, если даже не движения рук и ног, то безопасности обязательно. И действовать будете на уровне инстинктов. Так и в БДСМ, если человек осознал, что из-за ошибки своей или чужой может попасть в беду, он никогда больше такой не допустит и постарается не подставить себя.

— Почему вы перестали заниматься БДСМ? — вопрос в лоб, взгляд глаза в глаза, интуитивно Даг почувствовал, что именно здесь кроется загадка, не понял, какая, но уверен, что есть.

Юханссон взгляда не отвел.

— Именно поэтому.

И все, как отрезал. Спокойно глядя своими стальными глазами на Вангера, он словно говорил: это убитой не касается, и отвечать я не обязан.

Даг подумал, как богаты оттенками эти глаза, когда Юханссон смотрел на порхающих вокруг него женщин, они были светлыми, какими-то ласковыми, а теперь словно два клинка.

— У Кайсы есть родные?

— Да, в Бодене. Отец, мать…

— Сестра…

Было заметно, что Ларс удивлен этим добавлением.

— Сестра?

— Ну, да, такая серая шепелявая женщина.

— А… Может быть, я не знаю.

Что-то показалось Дагу странным в его реакции, но придраться не к чему, в конце концов, Юханссон не обязан знать, да и просто помнить всю родню бывших подружек.

— Где сейчас Паула Якобс?

Снова удивленный взгляд:

— Не знаю, она давно уехала из Швеции.

— Благодарю, спасибо.

— Я ничем не могу вам помочь, я действительно очень давно не встречался с Кайсой, как и с остальными.

— Кроме Оскара?

— Кроме него, с Оскаром мы остались приятелями.

Разговор не дал ничего, кроме подтверждения уверенности, что это убийство.

Но когда Юханссон уже был у двери, Даг бросил ему вслед:

— Кайсу сначала придушили, потом повесили.

Ларс обернулся, чуть прищурил глаза:

— Поэтому она не осознала опасности…

* * *

— Я в Стокгольм.

Вот и все, словно я вообще не существую. Не мешало было спросить и у меня, может, мне тоже туда нужно? И о вчерашнем тоже никаких разговоров.

Но я тут же осаживаю сама себя: это даже хорошо, что Ларса целый день не будет, я смогу поговорить со Свеном, с Жаном, Мари и может еще с кем-то, кто бы подтвердил, что Ларс был дома в день убийства девушки.

Некоторое время сижу в библиотеке, якобы занимаясь викингами, а в действительности пытаясь придумать повод, который позволит мне разузнать как можно больше обо всем происходящем в этом замке. Повод находится сам собой. Свен, который решил подложить дров в камин, со вздохом замечает:

— Испугалась ночью? Ларс сказал, что Жаклин тебя перепугала. Не стоило выходить из своей комнаты без надобности.

Конечно, мне страшно хочется спросить, кто такая Жаклин, но я задаю другой вопрос, возможно странный для того же Свена:

— Что за человек Ларс Юханссон?

Свен некоторое время молча смотрит на меня. Потом вздыхает:

— Не бойся его, тебе он не сделает ничего плохого.

— А есть те, кому может сделать?

— О, да! Есть те, кому Ларс мог бы свернуть шею, не задумавшись.

— Что останавливает?

— Только то, что у него есть голова.

Теперь уже я некоторое время смотрю на Свена, пытаясь понять, что можно спросить, а что нет.

— Ларс настолько разный, что я не могу понять, какой же он в действительности.

— Так просто не поймешь, нужно узнать его получше… Но он хороший.

— Вы его любите?

— Его любят все, кто знает больше пяти минут. — Вдруг Свен усмехается. — Нет, не все. Есть и те, кто ненавидит. Это взаимно.

— Чем больше слушаю, тем больше загадок.

— Хочешь посмотреть фотографии?

— Да…

— Сиди, сейчас принесу.

Увидеть семейные снимки — один из лучших способов понять человека. Детские лица открыты, дети не умеют прятать душу за подходящей маской, перед объективом чаще всего они такие, как есть. И хотя с детских лет человек может сильно измениться, что-нибудь подскажет, что именно у человека глубоко внутри.

Свен принес несколько толстенных альбомов.

— Смотри, это дед Ларса. Это его родители, они погибли, когда он был совсем мальчишкой. Воспитал дед, который ему и мама, и папа, и учитель, и наставник, и нянька. А еще настоящий друг.

Ларс действительно везде с дедом. На лошади… играют в снежки… Оба со скрипками… Ларс со скрипкой, дед за фортепиано… с мечами… Снимков очень много. Ларс взрослеет…

Он всегда был красивым, от первых детских снимков, лет семи-восьми, более ранних нет.

Мы добираемся до снимков где-то пяти-семилетней давности. Ларс уже красивый молодой человек. Рядом с ним девушки, тоже красивые… Ларс на горных лыжах. Ларс выходящий из моря. Ларс за роялем. Ларс у штурвала яхты… на лошади… на мотоцикле… со скрипкой, лицо не просто задумчиво, он парит где-то в своем собственном небе…

Господи, что же это за человек?!

И вдруг одна из фотографий заставляет меня буквально замереть. На снимке Ларс и, если я не путаю, Оскар и три девушки. Две стоят лицом к камере, одна почти спиной, но именно ее легко обняла сильная рука Ларса. Но не это объятие поражает меня. Одна из стоящих лицом девушек — та самая погибшая Кайса! Она рядом с Оскаром, и парень держит девушку рукой за шею, словно пытаясь согнуть, подчинить себе. Это явно шутка, потому что она смеется.

Свен замечает мой интерес, замер в ожидании. Хорошо, что в кадре Оскар, это дает мне возможность ткнуть в него пальцем:

— Это Оскар?

— Ты знаешь Оскара?

— Не знаю, просто видела в кафе, когда нас с Ларсом познакомили. Он так представился.

— Да, это Оскар, Кайса, Бригитта и Паула. И, конечно, Ларс.

— Друзья?

Свен вздыхает:

— Нет, они уже давно не дружат. И слава богу.

— Почему, они же с Оскаром общались вполне по-дружески.

— С Оскаром — да, а с остальными… У Ларса немало грехов на душе, только, знаешь, ты его не расспрашивай, он хороший, но замкнутый, можно годами общаться и не узнать, что у него на душе. Если захочет, сам расскажет.

— Я ничего не спрашивала… Только то, что вы сами показали, — я киваю на альбомы с фотографиями.

— Вот и не спрашивай. А за альбомы мне попадет.

Да что же все его так боятся?! Я слегка натянуто смеюсь:

— Ларс такой страшный и кровожадный? А мы не скажем, что я что-то видела.

— Ты врать не умеешь, на лице все написано. И то, что он тебе нравится, и то, что интересует куда больше твоих викингов, тоже.

Я мысленно ахаю и нелепо бормочу:

— Что, так видно?

Свен как-то очень по-доброму смеется:

— Линн, это хорошо, что он тебе нравится. Ты не такая, как эти, — теперь уже кивает на альбомы. — И у Ларса что-то щелкнуло. Не разочаруй.

— Кого?

— Хотя бы меня. Есть в тебе что-то настоящее, — в глазах Свена хитринка, заставляющая меня улыбнуться.

— Ну, спасибо…

— Ты слышала, как он играет?

— Да, нечаянно. Играет он великолепно.

— Дед хотел, чтобы он стал музыкантом, но это не для Ларса. Вот так изводить себя скрипкой или роялем — это, пожалуйста, а для кого-то играть нет. Только сам для себя.

Я снова натянуто смеюсь:

— А девушкам?

— Какие девушки, он никого к себе не подпускает после того случая…

И Свен замолкает, явно сказав что-то лишнее. Я не настаиваю. Лучше постепенно, иначе вообще перестанет рассказывать.

— Ему трудно, наверное, если допустить, то и рукава оторвут, каждая в свою сторону перетягивая.

Свен смотрит на меня с легким изумлением, потом смеется:

— Ты права. Знаешь, я, кажется, понимаю, почему он тебя привез.

— И почему?

— Ты… настоящая какая-то. Не пытаешься на его шее повиснуть, не завлекаешь.

Я чуть не ору, что мне бы этого так хотелось, но я не могу!

— Оставайся самой собой, не пытайся его завоевать.

Мое лицо заливает краска:

— А почему вы решили, что я его хочу завоевать?

— Плохо, если не хочешь. Но, может, оно и к лучшему.

— Вы его очень любите?

— Люблю. Он мне как сын. — Свен поднимается, забирая альбомы.

Мне очень хочется поговорить о Ларсе еще, просто поговорить, ничего не выспрашивая, но Свен вдруг приглашает:

— Ты в малой гостиной не была?

— Нет.

— Пойдем, покажу, где этот маньяк терзает себя по ночам.

Мамочки! Чем же можно терзать себя по ночам в гостиной?

Мы идем в малую гостиную, где Свен прячет альбомы в шкаф. Приспособлений для пыток там нет, хотя со мной не согласилось бы немало детей, которых силой заставляют играть на рояле или скрипке. Папа рассказывал, что его друг из музыкальной школы так и играл — с лежащим рядом на стуле ремнем и пустым углом, в который полагалось вставать на горох после неудачно отбарабаненных гамм. Конечно, для этого мальчишки рояль был орудием пытки.

— Пыточная?

— Это? — Свен смеется. — Для кого как.

Кроме рояля, нескольких шкафов, небольшого стола и кресел в комнате столик, на котором две скрипки в футлярах. Оба футляра открыты. При виде двух скрипок я вспоминаю Бритт. Наши скрипки так же сиротливо лежат рядышком. Мы уже несколько дней не играли, и мне этого явно не хватает…

Осторожно касаюсь пальцами скрипки.

— Играешь?

— Есть немного…

— Пока Ларса нет, сыграй что-нибудь?

Свен подает мне скрипку. Я принимаю, как зачарованная. Тихонько провожу смычком, понимая, что инструмент принял мои руки. Скрипка послушна. Не знаю почему, но начинаю играть «Адажио» Марчелло, которое Ларсу вчера вечером не удалось доиграть. Я очень люблю эту нежную, грустную мелодию.

Свен присаживается к роялю и начинает тихонько аккомпанировать. В этом доме слуги играют на рояле… Вчера аккомпанемента не было, Ларс играл один. Я подхожу со скрипкой к окну. Снаружи дождь, его капли сползают по стеклу, добавляя настроения. Ничего не хочется, только эти капли и мелодия…

Когда замирают последние звуки, Свен тихонько прокашливается и вдруг:

— А вот это, Линн?

По первым аккордам я понимаю, что он играет мелодию Рольфа Ловланда. Это тоже в числе любимых, это мы можем… это мы играли с папой…

Скрипка снова плачет, замирает, словно вспоминая чьи-то ласковые прикосновения, тоскуя по несбывшемуся. Свен хорошо играет на рояле, откуда? Но думать об этом не хочется, мелодия снова уводит за собой…

Когда затихают последние звуки, я замечаю быстрый взгляд Свена в сторону входа, поворачиваюсь и встречаюсь глазами с Ларсом. Он явно стоит уже давно, замер, потрясенный, даже не сняв куртку. Подозреваю, что слышал и «Адажио» тоже, слишком уж Свен старался, чтобы я играла спиной к двери. Ах, так? Сговорились?!

Я с вызовом вскидываю смычок и… Первые аккорды «Зимы» Вивальди словно призывают Ларса к действию, он сбрасывает куртку и берет в руки вторую скрипку. Узнал мелодию. Мгновение, и он уже поддерживает мои аккорды, а когда приходит время вступать солирующей скрипке, кивает мне. Его глаза не отрываются от моего лица, Ларс словно умоляет не останавливаться. Ну уж нет, это мы играли с Бритт не раз, я не собьюсь, моя скрипка поет, как надо. На лице Ларса появляется улыбка. Я победно смотрю на него. Дуэт получился даже без репетиций! Вау! — сказала бы Бритт. Жаль, что она не слышит.

Мы тянем последний аккорд, глядя друг на дружку с вопросом: что же дальше? И я вдруг понимаю что. Смычок опускается только на пару мгновений, потом взлетает снова.

А «Шторм» вы поиграть не желаете?

Желает! Ларс подхватывает, мы не просто играем, мы соревнуемся, кивком передавая друг другу партию ведущей скрипки. Я бросаю вызов всему: штормящему морю, музыке и Ларсу. Он вызов принимает. Так я еще никогда не играла, мы стоим, буквально впившись друг в друга глазами, кажется, смычки летают по струнам без нашего участия или отправляемые только вот этими бешеными взорами.

Музыка доходит до верхнего предела и замирает. Мы тоже замираем на мгновение, скрипки со смычками невольно опускаются в обессиленных руках. А потом Ларс прижимает меня к себе:

— Молодец, девочка!

Свен не выдерживает:

— Ну, вы даете!

Я с трудом перевожу дыхание, уткнувшись носом Ларсу в грудь. Такое впечатление, что бегом добралась до Бюле и обратно. Ларс тоже дышит, как после физической нагрузки. Эмоциональные нагрузки не менее тяжелы.

Вдруг я слышу его тихий смешок:

— Вот и соблазни такую.

Ха! Это я только с виду простушка. Ты меня еще не знаешь.

— Ты серьезно занималась музыкой?

— Серьезно? Нет. У меня папа музыкант.

— Концертирует?

— Сейчас нет, сменил скрипку на фотоаппарат. Ездит по всему миру, снимает, немыслимые уголки планеты.

— Но ты играешь на уровне виртуоза. Для такого надо репетировать каждый день. — Бережность, с которой Ларс укладывает скрипку в футляр, выдает в нем настоящего музыканта, такой не оставит инструмент просто на столе, проявляя тем самым неуважение.

— Не каждый, но играю. У нас с подругой хобби такое — развлекать прохожих концертами. — Я также бережно подаю свою скрипку.

— Завидую.

— Кому, мне?

Хочется спросить, кто ему мешает вот так играть каждый день?

— Нет, прохожим.

Его глаза снова изучают мое лицо так, словно он желает понять еще что-то, что я пока скрываю. А вот это фигушки, я тоже не так проста. Ты можешь целовать мою грудь, доводя меня до умопомрачения, можешь поить каким угодно вином, можешь играть на скрипке, делать, что угодно, но главного — зачем я здесь, я тебе не скажу.

И почему-то от вот этой решимости и этой возможности оставить хоть маленькую тайну от Ларса в обмен на ряды скелетов в его шкафах мне становится легко. Я даже способна бросить ему вызов не только со скрипкой в руках, но и полуобнаженной.

— Поиграешь еще?

— Не сейчас.

— Хорошо. Тебе надо чаще играть «Шторм», ты неотразима, когда бросаешь вызов.

— Вызова желаете?

Его глаза блестят.

— Да.

Я собираю все свое самообладание, которое от этих стальных глаз прямо-таки расползлось по углам и закоулкам души, и спокойно пожимаю плечами:

— Да ради бога!

Ларс поднимает мою голову за подбородок, с изумлением вглядывается в лицо:

— Ишь как заговорила. Пора принимать меры.

Боковым зрением я замечаю, что Свен выскальзывает из комнаты и плотно прикрывает дверь. Вовремя, потому что мерой, конечно, оказывается поцелуй. Ларс знает, чем меня взять, знает, в чем я не смогу сопротивляться. Одна рука охватывает спину, вторая затылок, чтобы не убрала голову. Но я и не собираюсь этого делать. Губы ласковые и настойчивые одновременно. А в голове мелодия, но вовсе не «Шторма», а «Таинственного сада» Ловланда.

— Чем ты сегодня занималась?

И я вдруг действительно бросаю вызов:

— Пыталась разузнать все, что можно, о хозяине этого дома Ларсе Юханссоне.

— Зачем?!

— Интересно же.

Несколько мгновений он снова внимательно изучает мое лицо. У меня достает сил не покраснеть и даже не спрятать глаза. Что страшного в том, что я интересуюсь? Не будет оставлять одну почти на полдня.

Не знаю, что уж там углядел Ларс, но он недоверчиво хмыкает:

— Ну и что же тебе рассказали?

— Да много всякого…

— Судя по тому, что ты еще здесь, не слишком страшное?

— Я не из пугливых.

— Да-а?.. Проверим. Ты сегодня берсерками-то занималась?

— Да.

— Проверю.

— Да, господин учитель.

Что происходит с Ларсом, не понимаю, но при слове «господин» он почти взрывается:

— Не смей произносить этого при мне!

— Хорошо, не буду.

— Через полчаса жду тебя в библиотеке.

У себя в комнате я снова стою, прижавшись спиной к стене (это становится привычной позой для раздумий). Что за непостижимый человек? То ласковый и даже нежный, то бешеный, то насмешливый, то грубый. Он может играть на скрипке для себя арию Каварадосси или подхватить «Шторм» Вивальди, а может быть нетерпимым, почти злым. Прекрасно знает культуру викингов, психологию берсерков, но в его гардеробной женские тряпки сумасшедших расцветок с кружевами, накладные груди и косметика.

Он не убийца, потому что действительно был весь тот день на острове, но на вопрос, мог ли убить, я не решусь дать однозначный ответ. Вот только что, когда он взбесился из-за единственного слова, я вполне могла поверить в это. Занимается ли Ларс БДСМ до сих пор? Наверняка, хотя на общие встречи не ходит и Свену не рассказывает. Связывает? Тоже наверное.

Я могу со спокойной совестью доложить Анне и Оле, что, хотя Ларс и знаком с погибшей Кайсой Стринберг, даже когда-то занимался с ней вместе этой самой Темой, к ее гибели не причастен. Но к разгадке тайны под именем Ларс Юханссон я не приблизилась и на миллиметр, даже на микрон. Скорее, напротив — стала еще дальше. Не убил, но мог убить? Благороден, но безжалостен? Ласков, но жесток? Любитель оружия викингов и скрипки, обладатель стальных мускулов и корсетов в кружевах.

У него, как сказал Свен, немало грехов на душе. Что это за грехи? Этот человек прячет свои мысли, эмоции, свою жизнь от всех, даже если она на виду. Сумею ли я разгадать тебя, непостижимый Ларс Юханссон? Пустишь ли ты меня в свою душу, приоткроешь ли туда дверь хоть чуть?

Я вспоминаю слова Свена о «том случае» и понимаю, что у Ларса Юханссона еще немало секретов. Жаль, не спросила Свена о Жаклин. Она явно полоумная. Ларс утверждал, что обвиняла не его. А кого? Хотя какое мне дело? Может, «тот случай» к ней и имеет отношение? Но расспрашивать опасно. Свен сказал, что все, что захочет, Ларс расскажет сам.

Я вспоминаю, что Оскар тоже знаком с погибшей Кайсой. И от этого легче и спокойней не становится. Анна сказала, что если не сам Ларс, то кто-то из его окружения мог убить девушку. Черт возьми, ну почему нельзя просто жить, любить, ссориться, в конце концов, просто разругаться вдрызг, почему убийство, и убийство ли это все же? Что, если умениями Ларса воспользовался Оскар? Считать ли самого Ларса в таком случае виноватым? Нет, нельзя, разве можно винить мастера, сделавшего клинок, в том, что этим клинком убиты люди?

Так ничего и не решив, я отправляюсь в библиотеку к загадочному Ларсу Юханссону, который изводит себя по ночам в малой гостиной, играя на рояле и скрипке.

Ларс с удобством расположился у единственного кресла, стоящего перед камином. При моем появлении он разводит руками:

— Tarse venientibus ossa.

О, эту фразу на латыни я знаю, это любимая поговорка дедушки! «Кто поздно приходит — тому кости», говоришь?

Я с сокрушенным вздохом киваю:

— Dura lex, sed lex (Суров закон, но это закон).

Брови Ларса ползут вверх, он протягивает ко мне руку:

— Такая покорность и такое знание латыни не могут не тронуть. Иди сюда, я подвинусь. И объясни, откуда ты знаешь латынь.

Вот так, и у меня есть чем удивить! Я сама скромность, а потому остаюсь на краешке своего кресла. Не объяснять же ему, что этими двумя фразами мои познания латыни и ограничиваются.

Рука Ларса хватает за лодыжку:

— Стащить тебя за ногу? Иди сюда.

Подчиняюсь приказу не без удовольствия.

— Ты всегда такая строптивая?

Я только хмыкаю.

— А как покорности добиться?

— Только лаской.

Сказала и покраснела. Опасные игры, опасные разговоры, но нам обоим нравится. Вопрос только в том, чем все закончится и как скоро.

— А разве я не ласков? Уж так стараюсь, но ты сама ко мне в спальню не приходишь, меня не приглашаешь…

С этими словами он сажает меня к себе на колени, правой рукой обхватив меня за спину, а левой, не теряя времени, ныряет под рубашку.

— Ларс!

— Да, дорогая?

Обезоруживающее «дорогая»… Он словно чуть удивлен и озабочен моей реакцией одновременно.

— Почему ты меня так боишься? Если бы я не мог держать себя в руках, давно бы изнасиловал, но я же держу. Нет, чтобы оценить усилия…

Его рука по-хозяйски играет с моей грудью.

— Ларс, перестань, пожалуйста.

Я умоляю не потому, что боюсь его, я боюсь себя.

— Неприятно? — мурлычет он мне на ухо.

Я задыхаюсь и от движения пальцев, и от шепота.

— Приятно.

— Тогда терпи. Я сейчас еще целовать буду. — Пальцы уже расстегивают рубашку. — А будешь сопротивляться, совсем раздену.

Теперь над моей грудью колдуют его губы. Не знаю, как долго длится сладкая мука, противиться которой у меня нет никаких сил. Невольно я выгибаюсь дугой от избытка ощущений. Его пальцы берутся за пояс джинсов…

Вдруг он резко пересаживает меня на пол и почти бросается к камину — подкладывать полено.

— Вот как опасно заниматься латынью с сексуальным маньяком…

Опомнившись, я торопливо застегиваю рубашку. Не оглядываясь, понимаю, что он излишне долго возится с камином, вороша и вороша поленья.

Когда Ларс возвращается к креслу, он уже взял себя в руки. Как жаль…

— Ты любишь Хуго Альвена?

— Шведскую рапсодию?

— Не только. — Ларс вдруг хитро прищуривается: — Сходи, оденься-ка потеплей, это надо слушать на берегу. Встретимся внизу, только надень свитер и носки. Ты сегодня уже обедала, тащить на руках будет тяжело. Иди, иди.

Что за непостижимый человек! Серьезность вперемежку с насмешкой и лукавством. И это после страстных поцелуев моей обнаженной груди!

В своей комнате я тихонько трогаю грудь, которая продолжает гореть. Конечно, мне до смерти хочется, чтобы он перестал сдерживаться, но не скажешь же ему это прямо в лицо? К тому же цель моего визита… несколько иная… Черт бы побрал эту Анну и Оле! С другой стороны, если бы не они, я никогда не встретила бы Ларса Юханссона.

Я вздыхаю: неизвестно еще, к чему эта встреча приведет. Поиграет со мной, как с котенком, и выбросит за дверь. Как он сказал, восемь дней и ни днем меньше? А через восемь будет другая? Я с тоской вспоминаю, что этот срок заканчивается совсем скоро. Но что я могу поделать, не вешаться же ему на шею? Если повешусь, спокойно снимет, развернет в сторону причала и поддаст рукой, чтобы быстрей бежала к яхте.

Я ничего не могу поделать ни чтобы подтолкнуть Ларса, ни чтобы остаться рядом с ним надолго.

Одеваюсь и спускаюсь вниз. Ларс ждет меня с наушниками в руках.

— Перчатки взяла? И шапку надень.

Строго проследив, чтобы я была укутана от ветра, он ведет меня на улицу. Ветер без снега, но весьма ощутимый. Ларс машет рукой обеспокоенному Жану:

— Мы на часок, постоим на мысу.

Рядом с Ларсом я готова час мерзнуть на ледяном ветру даже полуголой. Он крепко берет меня за руку и действительно приводит на самый мыс.

Порывы ветра вздымают волны. Сегодня погода явно не для плавания. И не для стояния на мысу. Пока не холодно, но я понимаю, что за час просто околею, несмотря на свитер и капюшон.

— Вот здесь. Наушники…

Одни мне на голову, вторые ему, я поняла, что слушать мы будем одно и то же. Ларс расстегивает свою куртку и прижимает меня к себе спиной, укутывая. Я зачем-то храбрюсь:

— Мне не холодно.

Его рука приподнимает мой наушник.

— Тебе неприятно, когда я обнимаю?

— Приятно. Я думала, ты решил меня согреть.

— И это тоже.

В наушниках начинает звучать музыка.

— Это четвертая симфония Альвена, «На краю архипелага». Слышала?

Я слышала, но никогда вот в таких условиях, когда свищет ветер, в лицо летят мелкие брызги от разбивающихся о камни волн. Руки Ларса запахнули на мне его куртку и крепко обнимают, его подбородок касается виска, я чувствую это сквозь ткань капюшона.

В наушниках словно из небытия возникает женский голос. Далеко-далеко… такое ощущение, что он слышится из-за того острова, что виден на горизонте… Ларс прав, то, что написано в море, надо слушать там же. Конечно, Альвен писал не прямо в море, но его душа в это время точно парила над волнами. Никакие лучшие залы с самой замечательной акустикой не способны передать ощущение, которое рождается при согласовании звука и волн. Мало того, природа словно подчиняется аккордам из наушников — когда нужно, ветер вдруг затихает и море у ног лишь слегка перекатывается, играет водой, а потом, согласно звукам, взрывается и швыряет на камни очередную волну, которая разбивается тысячами отдельных капель. При каждом таком приступе неистовства в лицо летят ледяные брызги, вода под ногами пенится от ярости… Я жадно вдыхаю эту ледяную морось всей грудью, ноздри раздуваются, тело напрягается, словно отвечая на вызов ветра и моря.

А потом музыка снова успокаивается, переливается, и послушный ей ветер улетает неистовствовать на другие острова. Я тихонько смеюсь…

— Что?

— Там, — я киваю в ту сторону, куда умчался ветер, — включили позднее? Ему нужно успеть побушевать и там?

Каким-то чудом Ларс понимает, о чем я, видно, думали об одном, усмехается:

— Сейчас вернется…

И правда, за мгновениями затишья следует новый штурм, потом снова все стихает… Так раз за разом. Я действительно не понимаю эту фантастику: ветер и море послушны музыке, или Хуго Альвен писал ее, наблюдая то же, что видим и мы, слыша это же неистовство?

А когда в конце и музыка, и волны доходят до высшей точки кипения, я выпрямляюсь, не просто противясь, а бросая вызов стихии, и… и то, и другое стихает, «склоняясь» передо мной. Затихают и вода, и аккорды…

Потрясенная до глубины души, невольно замираю. Все подчинилось моей воле, или Альвен волшебник, способный предугадать, что понадобится девушке, стоящей на ледяном ветру на мысу во втором десятилетии двадцать первого века?

Некоторое время мы стоим молча, даже шевелиться не хочется. Потом Ларс вздыхает:

— Пойдем в дом.

И тут выясняется, что я легко запрыгнула следом за ним на большой камень, а как слезть обратно, не представляю. Ларс протягивает снизу руки:

— Иди ко мне.

Храбро сваливаясь ему в объятия, слышу похвалу:

— Молодец. Учись доверять мне во всем. Замерзла?

— Нет.

— Тогда быстрей в дом, чтобы этого не случилось. Если есть вопросы, задашь их перед камином.

Место перед камином в библиотеке стало нашим любимым. Ларс подает бокал красного вина и присаживается рядом. Как обычно, мы на полу, это ближе к огню и почему-то удобней больших мягких кресел. Я тешу себя мыслью, что в больших креслах мы сидели бы удобно, но далеко друг от дружки, а так рядом, и что Ларсу это приятно. Обо мне и говорить нечего.

— Ну, что чувствовала?

— Ларс, это колдовство какое-то. Ветер и море подчинялись музыке?

— Молодец, заметила главное. Знаешь, об этой симфонии твердят, что она эротическая, и еще много всяких глупостей. А я знаю другое: сколько бы ни слушал ее на берегу, всегда одно и то же — музыка и море сливаются. Как это происходит, не понимаю, но происходит.

— Фантастика. В конце словно прикрикнула на море и… все успокоилось.

Он смеется:

— Не успокоилось, смотри, что творится.

За окном действительно началась снежная круговерть.

— Но оно же притихло!

Глаза смеются:

— Ну, выйди, прикажи еще раз.

Выходить совсем не хочется. Огонь камина приятно согревает, в руках бокал с превосходным вином, рядом Ларс…

— То-то же.

— Только не говори, что это ты организовал временное затишье!

В ответ хохот:

— Думаешь, не могу? О, ты даже не подозреваешь, как много я могу, особенно когда мне нужно совратить одну строптивую девчонку…

Конечно, я покраснела от слова «совратить».

— Господи, с кем связался… — И мотает головой: — Все равно! Давай заниматься викингами. Завтра заявится Мартин, вообще не до чего будет.

При этих словах его рука беззастенчиво ныряет под мою рубашку и гладит спину. Если честно, мои мысли несколько далеки от викингов… и даже Хуго Альвена с его морской симфонией… А тут еще какой-то Мартин…

— Кто такой Мартик?

Ларс откровенно морщится в ответ, я понимаю, что этот Мартин для него не самый приятный гость.

— Ты не слишком его жалуешь?

В глазах Ларса мелькает что-то не очень хорошее:

— Это такая сволочь, которую даже на тот свет не берут из брезгливости, чтобы ад не загадил.

— Зачем же приглашаешь в дом?

— Кто приглашает? Его не выгонишь. Разве денег дать, чтобы поскорей убрался. Придется…

Мы намерены говорить об оружии викингов.

Ларс снова раскрывает фолианты…

Я вдруг решаюсь задать вопрос:

— Как ты думаешь, мастер, создавая клинок, должен нести хоть какую-то ответственность за его использование? Я понимаю, что он не виноват, что оружие использовали, например, для убийства, но он же не мог не понимать, что оно будет именно так использовано?

— Ты прекрасно знаешь, что на этот вопрос ответа нет. Человечество никогда не сможет однозначно ответить, виноват ли создатель оружия в гибели людей от этого оружия.

— Человечество не может, а ты для себя можешь? — В его глазах что-то такое, чего я почти пугаюсь, и быстро добавляю: — Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Нет, почему же? — Ларс ворошит поленья, подкладывает еще одно и садится, прислонившись к креслу, задумчиво глядя на огонь. — Человек обязан отвечать за все свои поступки, даже совершенные по глупости.

Я не знаю, что говорить. Ларс сидит, глядя на огонь, молчит, и я понимаю, что он там, в своем мире, бесконечно далеком от меня. Мне до дрожи хочется провести рукой по его волосам, но я знаю, что, если только прикоснусь, он отбросит мою руку. Нет, он не пустил меня в свою жизнь, даже не позволил к ней приблизиться… Все, что было за эти дни, всего лишь видимость, мираж.

И вдруг…

— Знаешь, сегодня меня вызывали в полицию. Уже второй раз.

— Почему? — осторожно, боясь что трепетный огонек доверия погаснет от любого неосторожного слова.

— Расспрашивали о шибару…

Внутри у меня все замирает, готовясь рассыпаться огнями фейерверка, потому что он счел возможным говорить о себе. Но фейерверк не зажигается, напротив, в следующее мгновение я падаю в преисподнюю.

— Я убил человека.

Мир рухнул, просто перестал существовать. Может, кто-то и оставался жить на этом свете, и даже был счастлив, но мой мир погиб.

Значит, все-таки Анна и Оле правы в своих подозрениях, красавец и умница Ларс убийца. Хочется закричать: «Нет! Не может быть!», но он же сам только что признался. Мрак, охвативший меня, густой и непроницаемый, он почти осязаем. Внутри растет паника, нет, я не боюсь, что последую за Кайсой, но боюсь утонуть в этом мраке. И как тонущая отчаянно пытаюсь барахтаться.

Мысли расталкивают пелену, пробираясь к свету. Вопреки всем подозрениям, вопреки его собственному заявлению я НЕ ВЕРЮ, что Ларс убийца. Конечно, сейчас он скажет, что пошутил, это такая дурацкая шутка, чтобы меня испугать, вроде той, что была в первый день с книгами. Это проверка, как я сразу не поняла? Ларс проверяет мою способность не впадать в панику…

Сейчас он скажет, что пошутил… скажет…

Но Ларс молчит, ничего не опровергая и не объясняя.

Не знаю, сколько времени мы так сидим, я потеряла счет минутам. Полено почти прогорело.

Ларс вдруг поднимает голову и тихо просит:

— Линн, иди к себе…

— Извини, я не хотела…

Он не дает договорить.

— Иди к себе, Линн.

— Я возьму скрипку?

— Что?

— Я возьму ту скрипку, на которой играла?

— Да, бери.

В его голосе легкое изумление, но я уже не обращаю внимания, мне тошно. Тошно от понимания, что, если и была тоненькая ниточка, связывающая нас с Ларсом, она только что оборвалась. Оборвала ее я сама своим ненужным любопытством.

Не глядя на него, выхожу из библиотеки, плотно прикрываю за собой дверь. Почти на цыпочках спускаюсь в малую гостиную, но вместо того, чтобы взять скрипку и отправиться к себе, как сказала, сажусь за рояль и начинаю тихонько играть «Таинственный сад» Рольфа Ловланда. Сначала совсем тихо, чтобы не разбудить… А, собственно, кого? Ларс в библиотеке, там тяжелая дверь, ничего не слышно, а Свен ушел к себе… О том, что может появиться Жаклин и снова начнет угрожать, почему-то не думается. К тому же еще не поздно, часов девять вечера, спать рано.

Если явится Ларс или услышит Свен, извинюсь и уйду, а завтра обязательно уеду, не нужно мне никаких восьми дней.

Но дверь в гостиную плотно прикрыта, ни Ларс, ни Свен не появляются, я играю, уже не боясь, так, как это требует душа. Пальцы, конечно, подзабыли, играла вообще с месяц назад, а эту сказочную мелодию и вовсе давно, но папа прав, когда поет или плачет душа, струны тоже поют или плачут…

Рояль не скрипка, я владею им только как сопутствующим инструментом, то есть, как школьница, но это же не концерт…

Происходящее в моей собственной душе и моем сознании недоступно моему же пониманию. Ларс признался, что он убил человека. У меня нет никаких оснований этому не верить, тем более, я знаю кого и даже как, видела фотографию трупа. Чтобы убедиться в его виновности или невиновности я приехала сюда, да и вообще с ним познакомилась. Теперь знаю, что виноват, и… не верю в это! Почему? Потому что он умопомрачительно красив, что я тону в его стальных глазах, что ему нравится мое тело?..

Я понимаю, что в подобных вещах просто так не признаются, если это не была дурацкая шутка, то возводить столь страшную напраслину на себя Ларс просто не мог. И чем же занимается мой изощренный ум? Потрясающе, но он ищет… оправдания! Я цепляюсь за мелькнувшую мысль, что Ларс сказал «человека». Да, он же не сказал «девушку», «Кайсу» или что-то подобное? А может, этот человек был преступником! Люди разные…

Здравый смысл напоминает, что Ларса вызывали в полицию.

Даже собственному здравому смыслу можно возражать. Ну и что, что вызывали и даже дважды, отпустили же! Правильно, убийц не отпускают, а если и отпускают, то только когда обвинения не доказаны. Сознание хватается за эту соломинку, за эту травинку между голых отвесных скал в надежде удержаться. В конце туннеля появляется крохотная световая точка, в глубине души я понимаю, что это самообман, светлячок, а не выход, но отказаться даже от светлячка просто не могу. Иначе незачем жить.

Я не пианистка и репертуара, подобного скрипичному, у меня нет, чаще играю по памяти несколько любимых произведений и кое-что с листа. Уходить не хочется, и я заглядываю в лежащие на рояле ноты. Это произведения из репертуара Ричарда Клайдермана. Обожаю этого голубоглазого красавца! Он так легко играет, кажется, сейчас взлетишь вместе со звуками. У Клайдермана обычно грустные произведения, особенно если это Поль де Сенневиль. Безумно красивые и грустные. Самое подходящее для моего настроения.

Сборник легко открывается на странице с «Браком по любви», который часто называют «Весенним» или «Осенним» вальсом Шопена. Видно, хозяин частенько грустит под эту музыку. Интересно, а мне можно? Я тихонько…

Я отвожу душу, тихонько изливая ее слезы в чудесной мелодии. Потом следует «A Comme Amore», тоже грустная музыка.

Когда затихают последние звуки, решаю, что пора уносить ноги, потому что, если кто-то придет, все настроение будет испорчено. Беру скрипку, открываю дверь в холл и замираю на пороге, потому что рядом с дверью прямо на полу, прислонившись к ее второй половике спиной, сидит Ларс.

Я просто не знаю, что делать или говорить. Ларс поднимает голову, в глазах что-то такое, чего я понять просто не в состоянии.

— Ты хорошо играешь…

— Спасибо.

Он молчит, не шевелясь, мне остается только уйти к себе. Но скрипку я не выпускаю из рук.

Моя нога уже встает на нижнюю ступеньку лестницы, как сзади вдруг раздается тихое:

— Ее звали Маргит…

— Кого? — спрашиваю почти шепотом, не очень понимая о чем речь, но страшно боясь спугнуть откровение, которое предчувствую.

— Это было семь лет назад. Я нарушил первую заповедь топа: нести полную ответственность за боттома, связал нижнюю и оставил, понадеявшись на других…

Второй раз за вечер я переживаю шок. С трудом проглотив вставший в горле комок, выдавливаю из себя:

— Ты об этом убийстве говорил?

— Да, конечно. Иди спать, Линн.

Я послушно бреду к себе, пытаясь осознать услышанное.

В комнате широкая полоса лунного света, погода наконец решила побаловать нас ясным небом. Скрипка в моих руках еще долго плачет, рассказывая об умирающем лебеде, о несчастной любви, о тоскующей душе…

* * *

Удивительно, но ни сестра, ни отец Кайсы в ее квартире не появились, словно погибшая их вовсе не интересовала.

Вангер несколько раз перечитывал записи, сделанные наспех, когда осматривал вместе с Бергманом место преступления (тогда казалось, что это просто несчастный случай), но ничего интересного не находил. Ни-че-го… Так бывает у глухих дел, которые либо раскрываются вдруг, когда уже ничего хорошего не ждешь, либо не раскрываются никогда. У Дага было неприятное предчувствие, что на сей раз второй вариант.

Квартира Кайсы принадлежала муниципалитету, оттуда прислали запрос, можно ли освободить ее, сдав вещи на склад хранения, чтобы поселить других нуждающихся.

— Интересно, они сообщают новым жильцам, что случилось с прежними?

Вангер хмуро покосился на Фриду:

— Конечно, нет. Соседи расскажут в красках. Но, думаю, тем, кто туда переедет, выбирать не приходится, дом не слишком богатый, соседи пенсионеры и такие же малоимущие. К тому же в Стокгольме так много домов и квартир, где когда-то совершено преступление, что трудно выбрать некриминальное в прошлом место проживания. Да и в остальных городах тоже. У человечества тяга к лишению жизни себя или кого-то. Ты уверена, если живешь в старом доме, что в нем никто не умер или не повесился?

Фрида внимательно изучала Дага, произносившего эту тираду. Тот удивленно приподнял брови:

— Что?

— Никогда не слышала от тебя столь долгой речи. Что случилось?

— Ничего, — мотнул головой Вангер. — Меня удивляет, почему отец и сестра не забрали или не выбросили вещи.

— Хорошо, что не выбросили, мы можем еще раз посмотреть.

Даг с интересом вгляделся в лицо Фриды:

— Ты-то чем довольна?

Девушка рассмеялась:

— Это наших повешенных не касается. Это личное.

— Парень?

Глаза Фриды лукаво блеснули.

— А что?

— Ничего.

Вангер почувствовал легкий укол в сердце, он не мог представить Фриду в чьих-либо объятьях, хотя прекрасно понимал, что молодая, симпатичная, задорная девушка не будет одна. Но понимать не значит смириться. Он гнал от себя эти собственнические мысли, ведь не имел ни малейшего права ревновать даже просто как приятельницу. То, что Фрида носила кофе и булочки, а теперь вот работает с ним в паре, вовсе не означает, что она обязана отчитываться или спрашивать совета, как сестра. Но мысли не прогонялись.

Даг досадовал на себя, теперь весь день будет думать о причине веселости Фриды вместо того, чтобы думать о деле.

Управляющий компанией, встречая их, явно нервничал, кивал, беспрестанно вытирал взмокшую шею платком, ахал и охал, но толка от него было мало.

Уже в квартире Фрида покачала головой:

— Ну и родственнички, даже не зашли в квартиру! Почему они не поинтересовались ни тем, что от нее осталось, ни вообще ее жизнью?

— Помнишь, сколько всего наговорила ее сестра?

— Даг, а ты помнишь, как ее зовут?

— Черт, не помню. Фрекен Стринберг и все.

— Тоже хороши.

Вангер дернул щекой:

— Давай смотреть, хватит укорять себя, тогда мы думали, что Кайса повесилась.

Чистенько, но бедненько, ничего нового обнаружить не удалось, однако Фрида прихватила с собой пару альбомов с фотографиями, которые лежали в спальне:

— Посмотрю на досуге. Фотографии помогают понять человека.

Снимки действительно кое-что подсказали…

Детских не было совсем, только лет с шестнадцати. Вангер тоже заглянул через плечо Фриды, но снимки были обычными — под девизом «Здесь был я». И что за страсть у людей фотографироваться на фоне разных достопримечательностей? Словно без этого напоминания они не в состоянии понять, что сфотографировано.

Сейчас уже мало кто собирает снимки в альбомы, предпочитают хранить в компьютерах или мобильниках, это чревато — вместе с утерянным телефоном или вышедшим из строя диском теряется и множество фотографий. Но теперь сами фотографии ценят куда меньше, это когда-то бабушки и дедушки, посадив внуков рядом с собой в большое кресло, часами могли показывать выцветшие снимки и рассказывать кто есть кто на них.

Фрида подумала, что, будь у Кайсы дети, они вряд ли знали бы, как выглядят ее отец и мать, и даже сестра. Честно говоря, странно выглядят. Сестра, которая приходила после ее гибели, столь серая курица, что и не запомнишь. Отец немногим лучше, мрачный, молчаливый тип, но сестра хоть была разговорчивой, а отец больше трех слов не произнес. Нет, целых пять:

— Здравствуйте. Где расписаться? До свидания.

Богатый словарный запас, ничего не скажешь.

Даг вернулся за свой стол, его вовсе не интересовало, как выглядела Кайса, когда ходила в Музей корабля Васы.

— Даг, смотри, кто-то не хотел, чтобы знали, что он знаком с Кайсой.

Действительно у фотографии оторван правый край, от правой фигуры осталась только часть рукава. Кто же стоял рядом с Кайсой в музее? И кто фотографировал?

Снимок сложили пополам и по сгибу оторвали… Парень, с которым Кайса рассталась? Так бывает, когда бывшего милого жестоко разрисовывают на фотографиях, даже выкалывают глаза и пририсовывают рога, а бывает, вот так отрывают, чтобы и не вспоминать. Глупо, лучше уничтожить всю фотографию, ведь линия отрыва всегда будет напоминать того, кто был на снимке рядом.

Но Фрида возразит:

— Нет, там была девушка, но знаешь, что странно…

— Ну, теоретик ты мой, что еще нашла?

— Смотри, с одной стороны они совсем близко, с другой под ручку не взялись.

— Какое это имеет значение?

— Большее, чем ты думаешь.

Даг присел, понимая, что сейчас услышит ознавательную лекцию. Фрида ходячая энциклопедия, причем, ее знания, будучи теоретическими, оказываются очень полезными на практике.

— Еще раз и понятно.

Фрида кивнула.

— По тому, как близко держатся люди друг от друга, зная о ситуации в тот момент, можно наверняка сказать о степени их близости.

— Кайса лесбиянка?

— Не думаю, но я не о том. Вспомни любую очередь или транспорт, например, метро. Если есть возможность, люди норовят отодвинуться друг от друга, причем, это совершенно определенное расстояние — от метра до трех.

— Конечно, особенно в час пик.

— А ты уютно чувствуешь себя в транспорте, когда на тебя со всех сторон наседают? Неуютно, для удобства людям и нужны те самые один-три метра. Это называется социальным расстоянием, то есть, комфортным расстоянием между чужими людьми.

— Понял. Ты права. И что?

— Вторая дистанция личная — от метра до полуметра. Это если приятели, хорошо знакомые, те, кто не боится показаться неприятным, не боится, что от него отстранятся. И совсем маленькая дистанция от полуметра и ближе, когда чувствуют запах, дыхание, даже тепло тела, особенно как на этом снимке — в теплое время года. Это интимная дистанция, она позволительна между теми, кто спит друг с дружкой, либо между родственниками.

Вангер замер, присев сначала, он уже давно поднялся и навис над Фридой, разглядывая снимок, и почти касаясь ее виска щекой. Девушка не отодвинулась. Допускала его в свою интимную зону? Даг почему-то смутился, чего с ним раньше никогда не случалось.

— Но на фотографиях невозможно стоять на расстоянии метра.

Фрида внимательно посмотрела на вернувшегося на свой стул наставника, казалось, она не заметила его порозовевшие уши и легкое смущение. Кивнула:

— Конечно, но они и не стоят в метре друг от дружки, хотя отодвинуться есть куда. Они рядом, совсем рядом, и все же врозь. Когда близкие люди, особенно девушки, так фотографируются, одна почти наверняка подхватит вторую под руку, чтобы удобней стоять. Но Кайса даже чуть отвернута от своей соседки, хотя против интимной дистанции не протестует.

— Почему ты уверена, что это девушка, а не парень? Может, приревновала, поссорились, или вообще парень чужой?

— Чужого парня она обязательно подхватила бы под руку, свой, если уж фотографируется, приобнял бы ее саму. Я не знаю парней, которые, поссорившись с девушкой, стали бы терпеливо ходить с ней по музею и сниматься на фоне корабля Васы. Да и парень маловат. Кайса невысока — метр шестьдесят пять, у стоящей рядом фигуры локоть практически на том же уровне, если человек не урод, то рост где-то сто семьдесят сантиметров.

— Хорошо, уговорила, это девушка. Может, и правда, лесби?

— Может. А может сестра.

— Та самая?

— Да, о ней-то мы и забыли.

— Черт, я даже не спросил тогда ее имени, но она оставила телефон, чтобы сообщили, когда можно будет забрать тело сестры. Сейчас найду… — Вангер принялся лихорадочно перебирать бумаги на столе.

В его вечной свалке были свои преимущества — ничего не выбрасывалось, а просто лежало горами, зато при необходимости любую бумагу можно раскопать. И стикер с телефоном сестры убитой тоже нашелся.

— Звони, ты умеешь разговаривать с людьми, — Вангер подал записку Фриде, потому что терпеть не мог телефонные разговоры, говорить, не видя собеседника, для него каторга.

Трубку не брали долго…

— Фрекен Стринберг? Попросите к телефону фрекен Стринберг, пожалуйста. Нет такой? — Фрида чуть помолчала, видно выслушивая чью-то тираду, потом кивнула: — Извините, вероятно, я ошиблась номером. Еще раз извините.

Даг порадовался, что звонил не он.

— Что?

— Морг.

— Что?!

— Она посмеялась над тобой, Даг. Дама сказала, что студентки часто дают навязчивым поклонникам этот телефон.

Вангер еще раз порадовался, что поручил позвонить Фриде.

— Ну, шутница, я тебе покажу! Хотя, кто мог ожидать шуток от этой серой курицы?

* * *

Утром в окно заглядывает солнце, которого давненько не было, а потому настроение сразу улучшается. Ларс за мной на пробежку не заходит, выбегаю сама. Жан машет рукой, приветствуя, я отвечаю. В конце концов, что произошло? Ларс Юханссон дал понять, что у него есть (или была) другая, что он тоскует, жалеет о чем-то случившемся давно, потому плакала его скрипка. Я просто подвернулась под руку, потому и было оказано внимание, все разговоры Свена о моей неординарности или уговоры, что Ларс хороший, ничего не значат. Свен просто очень любит Ларса и хочет, чтобы тот смог забыть или хотя бы на время забыть о своей прошлой любви. Для этого годится и такая дурочка, как я.

Проблема только в том, что я в этой роли выступать не хочу. И не могу.

Что делать?

Оставалось одно: завязать саму себя в те самые узлы, которые Ларс умеет вязать, и остаться с ним в приятельских отношениях. Чтобы мое бегство бегством не выглядело, я постараюсь изобразить страшную занятость, не стану удирать с утра пораньше, хотя погода позволяет Петеру отвезти меня в Стокгольм. Нет, я должна как-то осторожно намекнуть Ларсу на наши отныне нормальные дружеские отношения и границы, которые переходить не стоит. Ларс для меня отныне недоступен, каким был и раньше. Только раньше я краснела и бледнела, теперь такого себе позволить не могу.

Но я знаю, что он не убивал ту девушку, а если и подозревает, кто это сделал, то это преступление уже другого рода. Ничего разбалтывать не буду, и как бы мне ни было хорошо в этом замке, отсюда надо удирать. А чтобы это действительно не выглядело бегством, нужно назначить отъезд, например, на завтра. «Подбить» итоги с темой викингов, чмокнуть Ларса в щеку и помахать ручкой.

Все, решено — завтра уезжаю! Сейчас у меня есть возможность и повод развязаться с Анной и Оле, никаких других заданий выполнять не буду, ничего разузнавать о друзьях Ларса или ком-то еще тоже. В конце концов, скоро Рождество, лучше отправиться к бабушке, там сердечные раны залижутся легче.

От этого решения вдруг становится легко и спокойно, словно я очнулась от тяжелого сна под названием Ларс Юханссон. Ничего, некоторыми болезнями нужно переболеть обязательно. Я не смогу забыть эти глаза цвета стали, не смогу забыть его руки, его губы, но я должна держаться от них подальше. Это даже хорошо, что разговор произошел вчера, а не тогда, когда я уже совсем не смогла бы пережить разлуку. Безответная любовь все равно любовь.

Я уже не сомневаюсь, что не нужна ему сама по себе, а клином быть не желаю. Нет, я не отдушина, я сама по себе, и если чем-то похожа на эту Паулу, то не виновата в том.

Настроение после таких размышлений даже поднялось, как ни удивительно. Да, я смогу справиться с собой. Пусть Ларс Юханссон сам разбирается со своими давними сердечными ранами, а Анна с Оле ищут нового кандидата в преступники. Все это без меня, пожалуйста.

Ларса так и не видно, бегаю, завтракаю и даже обедаю без него, на мой вопрос Свен отвечает, что скоро придет. Куда ушел, мне, конечно, не докладывают. Дернул меня вчера черт завести философскую беседу! Но я уже решила, что это к лучшему, и теперь не переживаю.

Пусть Ларс от меня прячется, заниматься без него есть чем, его библиотеку по теме викингов с дедушкиной не сравнишь. Я уже боюсь, что действительно придется писать на тему берсерков диссертацию, жаль будет набранного материала.

Но Мари, кажется, намерена вытереть пыль с книг с помощью Жана, я в библиотеке буду мешать. Помогать мне не дают, Мари смеется:

— Да тут и самим делать нечего.

Свен советует:

— Бери книги и перебирайся в малую гостиную, там тепло.

Ладно, подождем, пока явится хозяин, и поставим его перед фактом предстоящего отъезда.

Час честно сижу за книгами, но меня так и манит рояль. Вчера я играла Сенневиля, но сейчас настроение иное, почему-то хочется шалить. Интересно, можно ли в этом замке шалить или здесь играют только грустные мелодии? А я вот не хочу грустные!

Сборник Клайдермана так и лежит на рояле, как я его оставила.

Но из Клайдермана мне хочется сыграть «Леди Ди» — довольно лукавое произведение, одно из трех, которое я умею играть из этого репертуара. Играть — громко сказано, барабанить по клавишам, но мне неважно.

Есть ли такое в этом сборнике? Да, вот оно. Беря первые аккорды, вижу, что Ларс уже не просто в комнате, но у рояля. Я задорно киваю головой, у этого произведения четкий ритм. Ларс смотрит в ноты, потом на меня, а потом просто двигает меня вправо, присаживаясь на половину банкетки. Подстраивается, словно отбивая ритм, и… мы играем уже вдвоем. Ларс безжалостно вытеснил меня к верхним октавам, но это не мешает, он поймал ритм, с удовольствием поддержал, ловко перевернул страницу. И мы шалим в четыре руки, единение удивительное, как и тогда со скрипками, словно сливаемся в единое целое, не нужно договариваться, это нетрудно при ритме «Леди Ди», но все же.

— Эй, ты фальшивишь!

Я понимаю, что он прав, фальшивлю и довольно сильно, но все равно возражаю:

— Нет!

— Как это нет?! Вот тут, — Ларс останавливает игру и показывает, где я в очередной раз соврала.

Даже убедившись, что он прав, все равно продолжаю вредничать:

— Ну и что? Проехали.

— Нет, повтори правильно.

Ларс заставляет меня повторить, потом мы повторяем вместе.

— Может, концертировать начнем?

— До Нового года я совершенно свободна, пяток концертов дать успеем.

— Убедила. Не получится в Бервальда Холле, дадим прямо здесь, дома. Только придется репетировать. У меня есть еще один рояль, может, перетащить его сюда? Или скрипку возьмешь?

— Я лучше скрипку, не так часто играю на рояле.

— А училась?

— На скрипке.

— Почему играть не стала?

— Не мое. Одно дело для себя, и совсем иное концертировать.

— Давай действительно каждый день играть понемногу вдвоем?

— Согласна.

Боже, что я несу?! Я же завтра утром уезжаю. Но об этом думать почему-то не желаю.

— Хочешь, познакомлю с интересной парой? Они здесь на острове.

— Если ты называешь интересными, то хочу.

— Ты ездишь верхом?

— Н-нет… лучше нет.

— Понятно. Придется тебя отвезти.

— Как?

— Ну, на руках я уже носил, теперь посажу перед собой в седло.

— Ларс, а пешком далеко?

— Чтобы ты явилась в гости с красным носом?

Это моя беда — при температуре чуть ниже плюс пятнадцати нос совершенно неприлично краснеет.

— Но нос все равно будет красным, даже если я просто выйду на крыльцо.

— Трусишь?

— Нет, лошадь жалко.

Он смеется:

— Уговорила, пойдем пешком.

Мы идем по той самой тропинке, по которой я бегала в первый день на острове. Погода прекрасная, солнышко уже садится, но оно было целый день, забывать об этом не хочется…

Самое время сказать, что мне пора отбывать восвояси. Но я ничего не успеваю.

— Линн, вчерашний разговор забудь.

— Ты жалеешь, что был откровенен?

— В некоторой степени да.

— Хорошо, считай, что я ничего не слышала. Не беспокойся, никто и никогда не узнает, о чем ты говорил. Я не из болтливых и чужих секретов не выдаю.

Он морщится:

— Да нет никакого секрета, это известно всем, тому же Оскару…

— Но это не предназначалось для моих ушей? Хорошо, я уже забыла. Понимаю, что в число доверенных лиц не вхожу. Не переживай, все в порядке.

— Да не то! Постой! — Он хватает меня за руку и притягивает к себе. — Я просто не хочу, чтобы ты думала, что прошлое так сильно меня держит.

Это было худшее, что он мог сказать.

— Куда сильней, чем ты думаешь, Ларс. И не стоит это игнорировать. Разве это преступление — быть однолюбом? Ларс, пожалуйста, я уважаю твои чувства и даже по-хорошему завидую той девушке. Только прошу об одном… — я иду задом наперед, отступая, он на расстоянии вытянутой руки, кусает губы, заметно волнуясь, — …не делай из меня никакого заменителя, ладно? Я го…

Договорить не успеваю. Рывок, и я в его руках, глаза горят бешенством.

— Хуже ничего не придумала?!

— Почему же хуже?

— Линн, я тебя ни с кем никогда не сравнивал. Ты сама по себе, понимаешь?

Хочется верить, но меня поражает другое: Ларс снова мягкий и ласковый, он убеждает, а не приказывает. А ведь только что был в бешенстве. Неужели у него вот такие перепады настроения всегда? Это плохо.

Не знаю, чем бы закончилась эта беседа, но вдруг совсем недалеко раздается собачий лай. Собственно, назвать это лаем не повернется язык, «бухает» огромная собака. Я замираю от ужаса, собаки и коровы — что может быть страшней?

Ларс смотрит с веселым изумлением:

— Испугалась? Это Бой.

К нам подлетает нечто ростом и объемом больше похожее на теленка, чем на собаку и тычется огромной мордой в руки Ларса и… мои!

— Погладь, он же ждет.

Погладить и остаться без руки? Нет уж, руки мне еще пригодятся. Но пес уселся и смотрит. А Ларс смеется:

— Бой, она тебя боится.

Собака, пока он говорит, внимательно, даже с обожанием смотрит в лицо Ларсу. Вот так, его даже местные псы обожают. Потом Бой поворачивает голову ко мне и перебирает лапами на месте, кажется, все его существо просит: ну погладь, чего же ты?

Я протягиваю дрожащую руку, касаюсь шерсти надо лбом (черт возьми, где их там гладят, чтобы не разозлить?). Шерсть на удивление мягкая и ухоженная. Появляется желание запустить в эту шерсть руки, что я и делаю, ужасаясь сама себе. Попросту тереблю пса за ушами, он, довольно ворча, подчиняется рукам, а потом вдруг, коротко взвизгнув, лижет меня в нос!

В любое другое время меня бы уже собирали по частям с земли и отпаивали лекарствами, но сейчас почему-то смешно. Я усаживаюсь на корточки и… обнимаюсь с огромным псом, который в таком положении одного со мной роста.

— Эй, разобнимались тут! Пойдемте, нас ждут. Ждут, Бой?

Пес, освобожденный от моих рук, взвизгивает и галопом мчится обратно, откуда прибежал.

Ларс ворчит:

— Как Боя, так обнимать, а мне только: «Ларс, перестань!»…

Я мотаю головой:

— Впервые в жизни обнимала собаку, да еще такую огромную.

— Правда? Геройский поступок.

— Тебе смешно, а я боюсь собак и коров.

Ларс довольно хохочет:

— Придется подарить тебе маленького вредного сенбернара.

Пара, с которой Парс меня знакомит, действительно интересна. Их небольшой сказочный домик на лесной полянке в окружении заснеженных деревьев кажется чем-то нереальным. Увидев эту красоту, я замираю, как вкопанная.

— Что?

— Ларс, так не бывает…

— Рядом со мной все бывает. Ты еще не поняла, что я волшебник?

— Поняла.

На крыльце нас ждет Бой. Он протискивается в дверь рядом со мной, словно понимая, что без этого не пустят. Так и есть:

— Эй, а ты куда? Ну ладно, сиди у порога.

Бой переступает лапами, но двинуться дальше не решается. Я наклоняюсь к собаке:

— Сиди уж тут…

Хозяйка дома Инга слепа. Совершенно, и, видно, очень давно. Как все слепые, она держит голову приподнятой и слышит великолепно. Уверенно берет мои руки в свои:

— Как тебя зовут? Произнеси свое имя так, как ты хочешь, чтобы его произносили, и я все про тебя пойму.

Я невольно смеюсь:

— Ли-инн… так зовет меня бабушка.

Инга поворачивает голову к Ларсу:

— Тебе повезло. Торстен, принеси моего вина.

Ларс чуть наклоняет голову к плечу, насмешливо глядя на меня, мол, вот так-то!

Пока я помогаю хозяину дома Торстену накрыть на стол, Инга что-то тихонько говорит и говорит Ларсу, тот слушает с непроницаемым видом, но его глаза, не отрываясь, смотрят на меня.

А потом мы сидим, разговаривая обо всем на свете, и мне кажется, что я всю жизнь знаю этих людей.

— Бабушке бы очень понравилось у вас.

За это время Бой тихонько-тихонько, двигаясь по сантиметру, подобрался ко мне и уселся почти вплотную. Заметив это, Ларс хохочет:

— Вы посмотрите на этого хитреца!

Бой честно смотрит ему в глаза, мол, я ничего, Линн же не против. Я кладу руку на шею собаки, словно беря Боя под свою защиту, тот тихонько взвизгивает от избытка чувств. Теперь смеются все.

— Сиди уж!

В ответ раздается «Гав!», от которого я подскакиваю на месте.

— Только молча! — приказывает Инга, и Бой сконфуженно опускает голову.

Так хорошо мне бывает только у бабушки, когда папа возвращается из очередной поездки.

Когда приходит время возвращаться домой, Инга подзывает меня к себе, теперь Ларс стоит в стороне и наблюдает, как Инга беседует со мной.

— Я слепа, девочка, так давно, что не помню, как выглядят солнечные блики на воде, но я вижу сердцем. Вам с Ларсом повезло, что вы встретились. Ты любишь его… Не возражай, это так, и ты это знаешь. Он любит тебя, даже если не говорил пока этого. Знаешь, вы будете вместе, но перенесете столько трудностей, что временами будет казаться, что это невозможно. Но запомни: Бог не дает человеку испытания, которые тот не способен вынести. За счастье нужно платить, чем оно дороже достается, тем большим будет. Ты только верь Ларсу, тебе он не опасен. Иди, и будьте счастливы…

— Спасибо…

Бой провожает нас примерно до того места, где встретил, я снова долго тереблю его за ушами, потом целую в нос и отпускаю. Собака с восторженным лаем мчится обратно домой. Ларс возмущенно фыркает:

— Нет, вы на него посмотрите, мне даже «до свиданья» не сказал! Предатель.

Издали несется мощное «Гав!», «предатель» вспомнил и попрощался.

— Что тебе сказала Инга?

— Вот еще! Ты же мне не говоришь, что она тебе сказала.

— Она сказала, что ты меня любишь, — в глазах Ларса вызов. В ответ я пожимаю плечами:

— Мне тоже.

— Инга не ошибается…

— А еще она сказала, что нам с тобой предстоит много почти невозможных трудностей.

— Линн, ты испугалась?

— У меня такое же предчувствие.

Он обнимает меня, прижимает к себе, словно желая защитить от всех бед и невзгод на свете:

— Ничего плохого не случится, девочка. Ты только люби меня. Просто люби, с остальным я справлюсь сам.

Хочется крикнуть:

— С чем остальным, Ларс?!

Но я молчу, боясь спугнуть птицу счастья, которая села совсем рядышком на дерево и прикидывает, стоит ли опускаться нам на плечи.

Свет в доме горит во многих окнах. Ларс морщится:

— Явился…

— Кто?

— Сейчас увидишь.

Что-то неуловимо изменилось, Ларс, только что бывший мягким и ласковым, внезапно напрягся, стал жестче даже по отношению ко мне.

* * *

Опрошены все, кто только умеет разговаривать в округе, сняты все отпечатки пальцев, выверено поминутно, пошагово то, что происходило. Даг и Фрида знали об убийстве Кайсы Стринберг все, кроме главного — кто это сделал.

Ни фоторобот, ни фотографии красавца Ларса Юханссона никто не признал. Нет, таких не видели. Вангер умудрился даже прокрутить для Карин запись беседы с Ларсом Юханссоном, но та мотала головой:

— Нет, мужского голоса не слышала вообще, только женский.

За телом Кайсы приехал отец, много не разговаривал, оформил бумаги, все подписал и отбыл. Он даже не задавал вопросов о том, как дочь убили, то ли знал подробности от старшей, то ли ему просто все равно. Сестра погибшей словно в воду канула, как появилась тогда, наговорив кучу всякого и дав телефон морга, так и не появлялась. Да и зачем, если Кайсу кремировали и увезли в далекий Боден.

Но Вангер был этому рад. Они с Фридой уже устали от бесконечных разговоров, расспросов, размышлений. Кому-то Кайса Стринберг насолила настолько, что пришли и повесили. Вот все, что было понятно. Расследование топталось на месте и, как обычно бывало в таких случаях, начальство исподволь, осторожно принялось нагружать другими делами. Вангер понимал заботы Бергмана, кроме расследования убийства Кайсы Стринберг есть и другие преступления.

Наконец, Микаэль Бергман вызвал их с Фридой и, вздохнув, сообщил, что они должны заняться еще одним убийством, правда, там все проще:

— Она любила его, а он любил выпить. Сковородки бывают тяжелыми, хотя супруга погибшего твердит, что ничего не помнит, как вернулся с работы муж, не слышала, обнаружила его без сознания в прихожей на полу утром.

Пришлось заняться жертвой семейных разборок…

Загадки Кайсы Стринберг на время отложены. Но если не удается раскрыть дело по горячим следам, иногда бывает полезно отложить его на несколько дней, вдруг вспоминаются важные детали, что-то начинают говорить свидетели, что-то складывается, как мозаика…

Даг радовался только тому, что работает теперь с Фридой, как и хотел. Бергману тоже нравилась такая пара, Фрида Волер действовала на Вангера, как хороший транквилизатор, он становился живей и сообразительней.

Конечно, надо бы поехать в Боден, расспросить родственников основательней, потому что сказанное шустрой серой курицей на поверку оказалось пустой болтовней. Она назвала тех, кого Вангер и Фрида знали и без ее откровений. Даг все тянул с поездкой, мотивируя занятостью новым делом, в действительности ему просто не хотелось снова встречаться с обманувшей его серой дрянью. Фрида предлагала съездить самой, но Вангер отнекивался: сам напортачил, самому и исправлять.

* * *

В холле нас встречает Свен:

— Мартин наверху.

Ларс смеется:

— Да пусть себе.

В это время сверху раздается визгливый фальцет:

— Ла-арс? Ла-арс, ты уже верну-улся-а?

— Да. Я не один.

— Ты с девушко-ой? Ой! Как интере-есно-о… Я иду-у…

Так разговаривают капризные женщины или… или мужчины, пытающиеся говорить женским голосом — гортанно и заканчивая фразу на подъеме.

Я в изумлении таращу глаза сначала наверх, где говорящего пока не видно, только слышно, потом на Ларса. В глазах Ларса чертенята выплясывают зажигательную джигу. Он склоняет голову к плечу, уголки губ подрагивают в улыбке.

— Это мой двоюродный брат Мартин, в комнату которого ты умудрилась сунуть любопытный нос. Только не вздумай сказать ему об этом.

Меня пронзает понимание, даже дыхание перехватывает. Я беззвучно раскрываю рот, не в состоянии что-то вымолвить, потом осиливаю пару слов:

— А я… думала…

— Знаю, потому и интересовался, есть ли у тебя вопросы.

Меня охватывает неудержимый смех.

Внезапно Ларс хватает меня за плечи и прижимает к себе лицом, шепча на ухо:

— Не смей смеяться! Наживешь себе смертельного врага.

— Не могу…

Я смеюсь, уткнувшись в грудь Ларса, а он прижимает меня к себе, чтобы не были слышны всхлипы.

С лестницы раздается все тот же капризный голос:

— Девушка плачет? Ты обидел ее?

— Нет, насмешил. Она у меня смешливая. Линн, это Мартин. Мартин, это Линн.

Я с трудом отрываюсь от Ларса и киваю Мартину:

— Добрый вечер…

Ростом он ниже Ларса, но выше меня, лицо женственное, манеры жеманные.

— Ой… Ну сегодня и погода! — Его «г» гортанное до тошноты.

— Мартин, мы переоденемся к ужину.

Ларс хватает меня в охапку и тащит наверх, потому что я едва не заливаюсь неудержимым смехом снова. Затолкав в мою комнату, плотно прикрывает дверь и… начинает хохотать сам.

Мы падаем на постель и смеемся, уткнувшись друг в дружку.

— Па-агода-а…

— Ларс прекрати, это же хуже щекотки!

— Ты еще не слышала, как он по телефону воркует со своими «девочками».

— Я не пойду ужинать. Не смогу не смеяться.

— Ты же могла не хохотать, представляя меня в его тряпках?

— Не представляла, а вот теперь пытаюсь представить и не могу удержаться.

Ларс вдруг нависает надо мной.

— Как ты могла подумать, что это мои шмотки?! Или представить меня с накладной грудью?! — его глаза мечут притворные молнии.

— Не смогла, — честно признаюсь я.

— Правда?

— Угу, сколько ни старалась.

— Значит, все-таки старалась?

— Это единственная секретная комната?

— Не-ет… есть еще одна, — руки Ларса уже расстегивают пуговицы рубашки, оголяя мою грудь. — Комната страха и боли. Но туда я затащу тебя сам, и буду делать там с тобой все, что захочу.

От этой угрозы внутри у меня все сладко замирает, тем более, он разложил мои руки в стороны, прижал их к постели и принялся нежно целовать грудь.

— Ларс…

— Да, дорогая…

От его ласки я выгибаюсь дугой.

— Неприятно?

— Приятно…

— Тогда не крутись. А впрочем, крутись, так даже интересней.

— Ах… — я опять выгибаюсь от сладкой муки.

Ларс покусывает соски, ласкает их языком, потом его губы опускаются ниже, доходят до живота… Руки уже оставили мои запястья и взялись за молнию джинсов. Еще чуть, и я потеряю сознание.

И молния уже расстегнута… Но губы останавливаются на животе!

Ларс вдруг поднимается, его глаза потемнели явно от желания.

— Пора спускаться на ужин, не то этот урод явится сюда сам.

Он поднимает меня на ноги, я едва успеваю подхватить спадающие джинсы. Ларс прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

— Линн, старайся держаться от меня подальше.

Вот уж нет! Но я не успеваю спросить почему, он разворачивается и уже у двери, обернувшись, неожиданно добавляет:

— А от Мартина и того дальше.

— Почему?

— Увижу тебя рядом с ним — убью обоих.

За Ларсом закрывается дверь, а я стою, поддерживая расстегнутые джинсы. Вот так! Хозяин велел не приближаться к своему двоюродному брату.

Нет, я и без его требования не стала бы иметь с этим обладателем капризного фальцета никаких дел, но какое он имеет право мне указывать?!

И вдруг поняла, что имеет, потому что я влюблена в него по уши, потому что он действительно хозяин моей души, моего тела. Угу, хозяин, за которым я явилась сюда следить и которого подозревала в убийстве. Почему же мне не верится в его способность убить?

Ох, хорошо, что меня не слышат Анна или Оле. Доверили козлу капусту…

— Линн, ты уже одета?

От голоса Ларса я вздрагиваю и обнаруживаю себя в гардеробной, с задумчивым видом стоящей перед большим зеркалом. Он становится рядом.

— Надень платье, которое мы купили.

— Из-за Мартина? — ляпаю я и немедленно об этом жалею, потому что рука Ларса поворачивает мою голову за косу, а глаза впиваются в глаза. В голосе слышна угроза:

— Для меня! Еще раз услышу такое — убью. Чтоб не смела думать ни о ком другом! Пока я рядом, для тебя существую только я. Понятно? Одевайся, как я сказал.

— Хорошо, выйди.

Он качает головой:

— Не дождешься. Одевайся.

— Но, Ларс…

— Какого черта! Я видел твою грудь, от того, что увижу бедра, не растаешь.

— Нет, я толстая.

— Что у женщин за идиотские заботы по поводу идеального веса? Он для каждой свой, тебе, например, не пойдет худоба. У тебя и без диет все в норме. Раздевайся.

— Не буду!

Я тоже в бешенстве. Меня трудно вывести из себя, предпочитаю отступать и уступать, но все же бывает. В конце концов, все имеет свои пределы. Одно дело топлес… Видно, мой тон действует, он идет на попятную.

— Жду в комнате две минуты. Не вздумай упаковать грудь в бюстгальтер, сниму прямо в столовой.

Я поспешно натягиваю платье, поправляю волосы, обуваю босоножки и направляюсь к выходу. Непривычно ходить на каблуках…

Ларс оглядывает меня критическим взором, потом решительно затягивает пояс платья потуже:

— Ты все равно ничего не ешь.

Берет за руку и ведет вниз в столовую. Но еще перед лестницей вдруг проводит по спине рукой, видно проверяя наличие или отсутствие бюстгальтера. Однако, контроль!

Я вздергиваю подбородок, кажется, пора показывать зубки. В конце концов, что за хозяйский тон?! Если бы не огрызнулась, так и смотрел, как я переодеваюсь. И грудь не надо давать ему целовать, не то подумает черт-те что. Хотя о таком решении я тут же жалею, вспомнив, насколько это приятное мучение.

Ну, ладно, грудь пусть, но не больше!

Ларс с интересом наблюдает за моими душевными переживаниями.

— Ну, твердо решила не допускать меня до своего тела?

Я задыхаюсь от возмущения, а он смеется:

— Дурочка! Ты же не знаешь, на что я способен… Захочу и возьму сам. Но я не буду тебя насиловать, я тебя буду дразнить до тех пор, пока ты сама не придешь. — Вкрадчивый голос, обещание неземного блаженства и угроза одновременно. — А к Мартину не приближайся и не вздумай смеяться, он действительно опасен.

И все, словно не было этих переговоров, Ларс спокойно держит меня за руку, помогая спуститься по лестнице. Я осторожно перебираю ступеньки, ругая себя за малодушие и безволие.

Увидев меня, Свен за его спиной восхищенно качает головой и закатывает глаза, мол, красотка, да и только! Издает вопль восторга и Мартин:

— Вау! Какая красивая у тебя девушка! Стоило так долго воздерживаться, чтобы заполучить этакую красотку.

Ларс, не обращая внимания на его восторг, усаживает меня рядом с собой. Мы с Мартином оказываемся в разных концах довольно длинного стола. Видно, это привычно, потому что Мартин не возмущается.

— Ла-арс, съемка будет, как договаривались. — Похоже, он просто разучился нормально разговаривать.

— Я знаю. Придется уехать на это время.

— Ты звонил тете Энн?

— Да, звонил.

— Как ее картина?

— Пока не продана.

Разговор о предметах и людях, мне незнакомых. Ларс продолжает говорить с Мартином о каком-то Джерими.

На сей раз я, конечно, не напиваюсь и даже не допиваю свой бокал.

— Вино не понравилось?

— Нет, не хочу повторять предыдущий опыт.

Ларс серьезно кивает:

— Достойный урок. Но как только Мартин уедет, я напою тебя до беспамятства.

— Зачем?

Он спокойно пожимает плечами:

— Чтобы воспользоваться твоей беззащитностью сполна.

— Ларс…

— Да, дорогая? — В его глазах опять пляшут чертики. — Ты не допускаешь меня в свою гардеробную, не позволяешь увидеть нагишом, не зовешь с собой в душ… Что мне остается делать? Придется влезть в окно твоей спальни ночью и изнасиловать.

Все это произносится тихо и серьезно, словно речь идет о викингах, а не о наших отношениях.

Я привлекаю на помощь чувство юмора, не сидеть же дурочкой?

— И когда ты собираешься это сделать?

— Сегодня ночью тебя устроит? Кстати, у меня есть ключи от всех дверей, разбивать окно не придется.

Глаза смотрят внимательно, и непонятно, шутит он или говорит серьезно. В любом случае я смущаюсь:

— Ларс!

— Хорошо, не сегодня. Побойся еще немного, пары дней тебе хватит, чтобы привыкнуть к мысли, что принадлежишь мне и только мне?

Господи, да что к ней привыкать, если я уже привыкла с первой минуты первой встречи?! Но я держу марку.

Ларс улыбается:

— Мы трусим, но не боимся, правда?

Его рука стискивает мое колено.

— Ларс, перестань.

— Запомни: чем дольше ты будешь меня держать на расстоянии, тем сильнее потом я тебя накажу.

— Какое расстояние, ты делаешь со мной все, что захочешь!

Его глаза округляются:

— Ты всерьез полагаешь, что только этого и хочу — поцеловать твою грудь? О, нет, дорогая! Уверяю, ты даже не подозреваешь, что я хочу. — Его голос это голос змия-искусителя. — Ладно, ты права, всему свое время. И громко: — Мартин, а ты давно звонил тете Энн?

— Она не желает со мной общаться.

— Неудивительно. Но хотя бы с Рождеством тетушку поздравь.

— Чтобы она поспала меня к черту?

— Не велика беда, сходишь. Там тебя давно заждались…

Мартин смеется неприятным смехом мужчины, имитирующим женский голос. У таких и смех становится визгливым.

Ужин заканчивается довольно быстро и, похоже, ни у кого нет желания продлевать его. Встав из-за стола, Ларс снова крепко берет меня за руку.

— Мы с Линн еще в библиотеку, у нас остались дела с утра.

— Ну да, ну да, — противно хихикает Мартин.

Плотно прикрыв за собой дверь в библиотеку, Ларс интересуется:

— Целоваться будем или сразу к викингам?

Я вскидываю голову, решая не сдаваться этим серым глазам и настойчивым рукам вот так запросто. Он будет меня дразнить, пока я сама не приду? Если этого ждать, и весна пройдет, не то что зима, я не из тех, кто делает первый шаг. К тому же меня еще нужно заслужить!

Каким образом он догадывается о моих мыслях, не знаю.

— Понял, не будем. Это надо заслужить.

Пытаясь разжечь камин, он шутливо ворчит:

— Какие-то берсерки тебе дороже меня. А я так стараюсь заслужить твое доверие…

— При чем здесь доверие?

Его глаза вдруг становятся серьезными.

— Мне очень нужно твое доверие, Линн, очень. Настоящее. Нужно, чтобы ты не вздрагивала от каждого прикосновения, то есть, сначала можешь вздрагивать, но подчиняйся. На каждом шагу, во всем.

— Почему?

— Потому что ты принадлежишь мне.

— Я не вещь, Ларс.

— Конечно, нет. Но ты моя, абсолютно, совершенно. Каждой клеточкой своего тела. Внутри и снаружи. Ты пока этого просто не поняла. И я терплю твое сопротивление только пока приручаю.

— А… что будет, когда приручишь?

— Увидишь.

— А если нет?

Он только пожимает плечами. Я понимаю, что ничего хорошего.

— Пойдем отсюда. Камин разогреется нескоро.

В библиотеке действительно прохладно, тем более, мне в тонком платье.

У своей комнаты стоит Мартин и мерзко ухмыляется:

— Уже справились?

— Тебе-то что?

Ларс открывает свою дверь и за локоть подталкивает меня внутрь. Чтобы не видеть противную рожу Мартина, на голове которого сетка для волос, а на руках хлопчатобумажные перчатки, видно, сделал маску, я юркнула туда еще быстрее. Но что дальше?

Повинуясь жесту Ларса, сажусь в кресло. Он устраивается на ковре у моих ног, но рукам воли не дает.

— Линн, давай договоримся, я подожду. Столько, сколько будет нужно.

— Чего?

— Пока ты не привыкнешь к мысли, что принадлежишь мне и только мне от макушки до пяток, всеми своими клеточками, фибрами, выпуклостями и впадинками.

Я пытаюсь шутить:

— Зачем тебе так много всего?

Но Ларс на шутку не ведется, его глаза серьезны:

— Я хочу, чтобы ты это поняла и запомнила, чтобы приняла всем своим существом, всей душой эту принадлежность. Я слишком долго ждал тебя, чтобы отпустить, увидев.

— Ты… меня ждал?

— Да, ждал. Об этом потом. Попытайся ощутить прелесть подчинения моей воле. Полного и безоговорочного подчинения.

— Но… я не могу вечно сидеть здесь у тебя. У меня тоже есть жизнь, Ларс.

Я старалась не думать о причинах, приведших меня в этот дом. Почти удалось.

— О Стокгольме поговорим потом. Ты здесь будешь еще пять дней. Эти пять дней я полный твой хозяин, запомнила? Во всем. И если я захочу увидеть, как ты моешься в душе, я увижу.

— Ларс!

— Я хозяин.

— А я рабыня?

— Да! — И тут же мягче: — Да, дорогая.

— А если я не согласна?

Его бровь удивленно приподнимается:

— Я спрашивал твое согласие?

— Но…

— Безо всяких «но». Ра-бы-ня. Кстати, у тебя очень красивая грудь, тебе говорили об этом?

— Да.

— Кто?! — стальные глаза мечут молнии.

— Ларс, я не ребенок…

— Сомневаюсь, впрочем, это нетрудно проверить. Но с этой минуты любому, кто не только скажет это, но и подумает, я просто сверну шею. Я не желаю делить тебя ни с кем. Придется выбросить всех своих неумелых любовников из головы совершенно.

Почему-то меня задевает такая характеристика Йена и Берга.

— Почему это неумелых?

Его глаза насмешливы, эту насмешку я уже хорошо знаю.

— Если бы они были умелыми, разве ты сейчас была в моих руках? Но ты не пожалеешь, если будешь выполнять все мои требования. Запомнила?

— А если не буду?

Его лицо приближается к моему. В глазах два клинка, способных снести голову одним взглядом. Но мне не страшно, сносить нечего, я ее давно потеряла.

— Я тебя уничтожу! Не желаю делить тебя ни с кем даже в твоих воспоминаниях. Я твой хозяин, и любые мои приказания не обсуждаются, а выполняются. Любые. Будешь послушной, не пожалеешь.

И тут меня прорывает:

— Много у тебя таких послушных?

Он почти хватает меня за волосы, запрокидывает голову, глаза наливаются яростью. Это не просто сталь, это уже искры от клинка берсерка. О, Господи! Но я чувствую, что даже если он прямо сейчас убьет меня, то противиться не буду.

— Одна непослушная, которую я подчиню.

Хочется сказать, что уже подчинил, но одновременно рождается чувство протеста, в конце концов, я не резиновая кукла!

— А если я подчиню тебя?

Смех. Откровенный, веселый, задиристый:

— Попробуй. Это заманчиво.

— Хорошо, твои условия я выслушала. А как же мои?

— Феминистка несчастная! Ну, слушаю.

Я почти вскинула подбородок, стараясь выглядеть как можно решительней. Это трудно сделать, стоя практически в объятиях самого красивого обладателя стальных глаз в мире.

— Ты не должен делать ничего такого, что причинило бы вред моему здоровью…

— Обещаю, что не причиню.

— …физическому и моральному! — почти торжествующе заканчиваю я фразу.

Бровь Ларса приподнимается, он вдруг протягивает руку к столу, берет нож для отрезания кончиков сигар и… Если честно, то внутри у меня все холодеет.

Не успеваю я охнуть, как его рука поднимает платье и оттягивает трусики с одной стороны, нож легко перерезает тонкую ткань. Потом следует другой бок, и эта часть нижнего белья в уже невосстановимом виде падает на пол. Нож возвращается на стол.

— Это насилие над твоим моральным здоровьем?

Меня бросает в краску.

— Ну?

— Нет.

— Линн, ты сама сказала, что не ребенок, и, думаю, догадываешься, чего я от тебя хочу.

Мое дыхание окончательно сбивается.

Глаза Ларса смотрят лукаво:

— Нет, это не все. Я хочу безумно много, к тому же я хозяин, и либо ты это признаешь, либо завтра уедешь в Стокгольм с Мартином. — Его пальцы приподнимают мой подбородок. — Ты остаешься?

— Да.

— Не слышу.

— Да.

— И будешь подчиняться?

— Да.

— Беспрекословно?

— Да.

Его взгляд смягчается.

— Договорились. — И вдруг смешок: — Правильно, что решила остаться добровольно, потому что я все равно не отпустил бы тебя.

— А как же выбор?

— Какой выбор? У тебя выбор только один: подчиняться добровольно или повинуясь силе и получая за это наказание.

— Какое?

Ларс пожимает плечами:

— Порку, например.

— Ты… ты будешь меня пороть?!

— Обязательно. Такая красивая попа просто создана для порки. Тебе понравится.

— Понравится порка?!

— Угу. Линн, не искушай меня, не то продемонстрирую прямо сейчас.

Невольно я ойкаю.

— Вот именно. А сейчас к себе в комнату и спать. Завтра в семь пробежка. Но не в той тонкой курточке, а в том, что мы привезли. Я загляну, проверю, что ты надела.

— Ну, знаешь!..

— Знаю.

Я стою под душем, в очередной раз пытаясь привести свои мысли и чувства в порядок. Не удается. С тех пор как я увидела первый снимок Ларса Юханссона на экране монитора в офисе Анны Свенссон, у меня все в беспорядке.

Все перемешалось, один сумасшедший день плавно перетекает в другой еще более сумасшедший. Неужели так будет всегда? Сколько всего случилось за несколько дней…

Еще неделю назад я не подозревала о существовании Ларса. Потом Анна с Оле, Йозеф, знакомство с Ларсом Юханссоном и его дом…

Господи, он же обещал мне еще комнату… как он там сказал? Вот дура-то! Он же сказал, что есть еще комната страха и боли и он сам меня туда затащит! БДСМ, конечно же, БДСМ! Подчинение… рабыня… на что я соглашаюсь?!

Он будет меня искушать… Со мной творится нечто невообразимое. Мазохистка внутри меня оказывается махровой, она восторженно попискивает от обещанного Ларсом искушения, которое только-только началось. Никакие попытки напомнить ей о том, что я не извращенка, не помогают, мои моральные принципы как-то уж очень быстро сникли, сжались в комочек и затаились. Для перевоспитания оказалось достаточно нескольких дней, но, главное, серых глаз под черными ресницами, настойчивых рук и губ.

Думать о том, к чему перевоспитание приведет, совершенно не хочется…

Я вспоминаю увиденные фотографии и ролики о разных пытках во время сессий. Сердце сладко замирает от ужаса и возбуждения при мысли, что пусть не все, но кое-что из виденного мне предстоит пройти в руках Ларса. Больно? Но я поняла, что согласна уже на боль. А… если он все же настоящий садист? Ну и что, та девушка погибла при самосвязывании, я сама себя связывать не собираюсь…

Разговаривая вечером с Бритт, я честно признаюсь в своем «перевоспитании», правда, не рассказывая, что именно к нему привело. Подруга поняла без объяснений:

— Ладно, потом подробно расскажешь, я понимаю, что тебя могут услышать. Линн, ты только не сопротивляйся, второго случая не будет!

Она права, я понимаю все и сама. Но не сопротивляюсь не столько потому, что боюсь потерять Ларса, сколько потому, что мне это нравится самой. Вот так, благовоспитанные внучки строгих бабушек, обладательницы кос и любительницы скрипичной музыки на поверку могут оказаться обыкновенными мазохистками…

* * *

Как ни тянул, но ехать в Боден пришлось. Никто не заставлял, просто Вангер сам понимал, что встречаться с серой курицей придется. Пусть расскажет правду, все, что знает о сестре. Он надеялся, что в присутствии родителей она не посмеет врать.

— Как поедешь, поездом или на машине?

— Поездом, — отмахнулся Вангер. — Лучше посплю это время. Машину, думаю, и там можно взять, если понадобится, конечно.

— Боден не столь велик, чтобы разъезжать по нему на машине. Даг, может, мне с тобой? Что-то тревожно.

— Нет, Фрида, у тебя дел здесь по горло. Разбирайся пока с миграционной службой.

И вот теперь Даг дремал в поезде. Летом он, несомненно, выбрал бы дневной маршрут через Соллефтео, потому что эта дорога от Ёвле до Хернёсанда и даже до Крамфорса шла вдоль берега Ботнического залива. Временами так близко к берегу, что оставалось радоваться, что поезда катятся по рельсам, и у машиниста нет возможности случайно крутануть вправо.

Но зимой, когда темнеет рано, ехать днем нет смысла, все равно за окном только далекие огни мелькающих поселков и небольших городов. Вангер отправился ночным поездом на Луллео с Центрального вокзала без двух минут шесть вечера, чтобы прибыть в Боден в начале девятого утра. Конечно, зимой поезда частенько опаздывают, особенно на северном направлении, где очистить дорогу от выпавшего снега не так просто, но его никто не ждал в определенное время, потому переживать из-за возможного опоздания не стоило.

Купе пришлось взять одноместное, но Даг был рад доплатить, чтобы побыть одному, почитать, поспать, просто подумать. Попросил проводника разбудить себя в Эльвсбюне за полчаса до прибытия в Боден, аккуратно разложил вещи и записи, которые намеревался проработать, потом чуть подумал и все же сходил купил поесть. В бистро веселилась молодежная компания, что пришлось Вангеру не слишком по нутру, потому он просто забрал пакет с едой и напитками с собой.

К тому времени, когда Вангер наконец устроился в своем купе, поезд уже проехал Арландо и добрался до Упсалы. Но впереди еще четырнадцать часов поездки, успеет и выспаться, и почитать. Обычно он плохо спал в поездах, просыпаясь на каждой станции. Но скоростной ночной от Брёкке до самого Веннеса, то есть, с полуночи практически до пяти утра шел без остановок. Да и потом следующая остановка только в Бастутрёске и еще через полтора часа в Эльвсбюне.

Вангер хорошо отдохнул, успел почитать, просто поглазеть в темное окно, думая о своем, и поспать. В Боден приехал свежим, несмотря на темноту, словно покрывалом накрывшую город, чувствовал себя бодрым. Север… Здесь даже видны всполохи Полярного сияния. Было ощущение не утра, а ночи, многочисленные фонари не в силах разогнать тьму, их желтоватый свет словно впитывали многочисленные сугробы. Мороз небольшой, на табло — одиннадцать градусов, из-за безветрия почти не ощущался. Вангер ожидал холода покрепче.

Даг выбрал для проживания небольшой отель «Нива» как раз напротив центрального вокзала, только треугольный перекресток перейти. Конечно, есть и роскошней, тот же пятизвездочный «Боденси», но Вангер испытывал идиосинкразию к многоэтажным отелям, они казались опасными. У «Нивы» три этажа и около полусотни номеров, следовательно, есть возможность чувствовать себя почти гостем семьи. Месторасположение — напротив вокзала — могло бы смутить, но Боден не Стокгольм, где вокруг вокзалов круглые сутки толпится народ, особенно зимой после рождественских каникул. Основная масса катавшихся на лыжах во время рождественских каникул, уже отбыла восвояси, а летние прибудут в июне.

Он позвонил еще вечером и предупредил, что приедет раньше положенных для заселения трех часов дня, постояльцев видимо немного, и его обнадежили, что и поесть, и оставить вещи и даже отдохнуть возможность будет. Но Вангер хорошо отдохнул в поезде, а потому сразу отправился разыскивать семью Стринберг.

Город невелик, но двадцать восемь тысяч жителей все равно знать друг друга не могут, однако, улыбчивая девушка на ресепшене очень толково объяснила, как пройти на нужную улицу, правда, настоятельно посоветовала все же ехать. На вопрос как долго, чуть подумав, ответим:

— Пять минут.

— И пятнадцать ждать?

Она рассмеялась, демонстрируя ямочки на щеках:

— Для вас в Стокгольме это совсем недалеко…

Нужная улица неподалеку от Ипподрома, можно пройти мимо большого спортзала и аквапарка «Северный полюс». Вангер помнил о том, что Боден, как и многие города севера, славится своими аквапарками и бассейнами в каждом мало-мальски крупном отеле. Для себя он решил, что если придется остаться здесь на завтрашний день, вечером обязательно сходит в этот аквапарк.

Дом Стринбергов был небольшим и вполне обычным, если не сказать старым. Сам Стринберг встретил его настороженно, хотя в дом пригласил. Что это, привычка северян? Даг понимал, что чем северней, тем неукоснительней соблюдается неписаный закон: пригласить пришедшего в тепло, даже если подозреваешь в нем врага. Тепло очага для человека с холода — первое, что хозяин обязан предложить, а дальше твое дело.

В доме было чисто, почти вылизано, обстановка скромная и… какая-то старомодная, что ли.

— Вы меня должны помнить, я Даг Вангер, инспектор, вы заходили ко мне, когда приезжали в Стокгольм.

Йозеф Стринберг после этой тирады Дага еще пару мгновений молча смотрел на собеседника, и только потом вздохнул:

— Помню.

Хозяйка Беате Стринберг засуетилась, предлагая гостю садиться и намереваясь подать на стол какое-то угощение. Ее попытки быстро пресек муж:

— Он по делу.

Ничего себе! Даг не голоден и вовсе не собирался рассиживаться, но реакция Стринберга была неприятна.

— Да, я по делу. Мне нужна ваша старшая дочь. Где фрекен Стринберг?

Вангер мысленно обругал себя за то, что вовремя не удосужился узнать имя старшей сестры. Спрашивать человека, не зная, как его зовут, просто некрасиво, Стринберг вправе разозлиться на непрошеного гостя.

Но он не разозлился, а только фыркнул, как кот, унюхавший какую-то гадость:

— Откуда мне знать? Она в Стокгольме, там и ищите.

Даг надеялся, что отец назовет дочь по имени, это дало бы возможность и самому называть девушку не фрекен Стринберг, а более приемлемо. Но Йозеф Стринберг, словно издеваясь, говорил «она».

— Когда она уехала?

— Когда? — Широченные плечи Стринберга недоуменно приподнялись и опустились. — Девять лет назад. Я не хочу вспоминать.

— Но фрекен Стринберг сказала, что приехала из Бодена.

— В Стокгольм да. В детстве она жила здесь.

Вангер достал блокнот, он уже понял, что отец не слишком желает беседовать о дочери, пусть даст ее координаты, с остальным они с Фридой разберутся сами:

— Вы не могли бы продиктовать нынешний адрес или телефон дочери, номер, который она дала, я записал неправильно.

— Морг? — недобро усмехнулся Стринберг.

— Откуда вы знаете? — его усмешка застала Вангера врасплох, и тот произнес то, чего не стоило бы.

— Это ее обычная шутка. Она и матери давала номер морга, причем, трижды.

— Хорошо, а адрес?

— Понятия не имею. Она уехала в Стокгольм и сманила за собой младшую, мы ей не нужны, вот пусть и живет сама по себе.

Даг хотел сказать, что дочь выглядит плохо, слишком старо для своего возраста, возможно, больна и ей нужна помощь, но, во-первых, взгляд и поза Стринберга, так и не предложившего гостю присесть, говорили о полном нежелании продолжать разговор и выдавать какую-то информацию.

Во-вторых, Дага привлекла фотография, стоявшая в рамке на этажерке в углу. Эта фотография не бросалась в глаза, скорее наоборот, хозяева желали бы ее не замечать, но она была. Та самая с Кайсой в музее корабля Васы. И точно также переполовинена. Фотография поставлена явно в память о погибшей, она стояла так, что со своего места Вангеру видно: снимок не разорван пополам, он просто согнут.

Не нужно быть семи пядей во лбу или иметь потрясающую интуицию, чтобы понять, что на снимке сестры, и завернуто изображение старшей. То, что на виду оставлена Кайса, красноречиво свидетельствовало, что ее в родительском доме все же признавали, хотя на нее тоже обижены.

— Вы не могли бы показать мне эту фотографию? Я видел такую же в квартире у Кайсы, но на ней изображение сестры оторвано.

— Нет! — отрезал Стринберг.

Его супруга попыталась вмешаться:

— Но, Йозеф…

— Я сказал: нет!

Вангер чувствовал себя ужасно и очень пожалел, что не постарался заручиться поддержкой местной полиции. Нужно был прийти с обыском, основания имелись. Посмотреть бы, как тогда покрутился Йозеф Стринберг.

— Мои дочери много лет не появлялись в этом доме, здесь нет ничего, что относилось бы к ним. Младшая кремирована в Стокгольме, где старшая, не знаю и знать не хочу! Нам с женой больше нечего вам сказать.

Даг развернулся и вышел вон, даже не попрощавшись. Черт с ним! Ясно, что старшая из дочерей дома не живет. Ничего, найдут без них, в Стокгольме много Стринбергов, но не настолько, чтобы не найти одну-единственную женщину определенного возраста.

Ни оставаться еще на день, ни даже просто зайти в аквапарк желания у Вангера не было. Полное фиаско, разве что подтвердилась версия Фриды, что на снимке рядом с Кайсой ее сестра.

Девушка на ресепшене уже сдавала свою смену, она немного удивилась:

— Не нашли?

— Нашел, все в порядке.

В номере он улегся, закинув руки за голову, и попытался заснуть или хотя бы ни о чем не думать. Не удалось, тогда Даг нашел выход: если не думать не получается, нужно думать о… Фриде! Мысли об этой девушке способны перебить у него любые другие, чему Вангер был откровенно рад. Тем более, находясь от нее за тысячу километров. Он старательно обманывал себя, прикидываясь, что ценит Фриду, как хорошего работника, и понимал, что обманывает. Но эти игры с самим собой были даже приятны.

Вангер укорил себя: как мальчишка! Но, ни укор, ни попытка улечься на бок, чтобы подремать, не помогли. Думалось все равно о Фриде, причем, вовсе не как о хорошем коллеге.

Стук в дверь, но резкий, заставивший усомниться, что это горничная или миловидная девушка с ресепшена. Он попросил разбудить, если заснет, за час до поезда, надеясь поужинать до отъезда или купить себе еду. Но еще рановато… Вангер поморщился, неужели кому-то срочно понадобился номер? Сидеть вместо уютной гостинцы на вокзале или в баре не хотелось.

За дверью стоял Йозеф Стринберг:

— Я ненадолго.

Он не поинтересовался, можно ли войти, просто вошел, почти подвинув сильным плечом Дага, и уселся в единственное в номере кресло. Вангер закрыл дверь и устроился напротив на краешке кровати. Несколько мгновений папаша Стринберг молчал, потом потер лицо руками и вдруг начал говорить:

— У нас с Беате долго не было детей, вернее, были, но умирали, едва родившись. Я хотел сына и только сына. Говорят, так бывает, когда у матери с сыном не совпадает что-то там, она либо не донашивала, либо рожала мертвых или нежизнеспособных. Наконец, я попросил у Господа любого ребенка, пусть это будет дочь… Беате родила девочку, которая не умерла, а потом еще одну.

Вангеру очень хотелось, чтобы Стринберг перешел ближе к делу, но, боясь спугнуть откровение сурового северянина, молчал. А Стринберг и не обращал внимания на реакцию Дага, он просто выговаривал то, что держал в себе многие годы.

— У них всегда было все лучшее… Нет, не самое дорогое, но самое лучшее, это не одно и то же. Самая красивая и искусная резьба у колыбельки, самые ладные саночки, самые хорошие лыжи… Я лепил для них снеговиков, строил снежные городки, мастерил особые коньки, вырезал игрушки… Беате хорошо шьет и вяжет, девочки всегда были одеты, как маленькие принцессы.

Он снова растер лицо, чуть помолчал.

— Мы заботились об их душах, читали только хорошие книги, водили только на добрые фильмы. У нас нет дома телевизора, это разврат. Мы хотели, чтобы они все время были вместе, потому старшая начала учиться на год позже…

Даг обратил внимание, что отец так и зовет дочерей не по именам, а «старшая» и «младшая». На вопрос почему, Стринберг дернул плечом:

— Имена это из детства, уехав в Стокгольм, они от детства отказались, потому я не могу называть их по именам.

Вангер вздохнул, вот ненормальный! У девочек начала двадцать первого века не было не только компьютера или плеера, но и телевизора. Каково им было со сверстниками?

— Все рухнуло в тот день, когда старшая вернулась из поездки в Стокгольм, они ездили с классом, но у младшей был флюс, и она осталась дома. Я сразу понял, что это беда. Она увидела тот мир, от которого мы их так берегли, мир лживый, полный ничего не стоящей мишуры, но такой заманчивый для неокрепшей души. После этой поездки платья стали казаться старомодными, мебель убогой, а вся наша жизнь неправильной. Старшая заразила мечтой о Стокгольме и младшую, вернее, не столько заразила, сколько подчинила своей воле. Первой сбежала старшая, а на следующий год и младшая. Мы могли их вернуть с помощью полиции, но побегом они вычеркнули себя из нашей жизни.

— Кто сообщил вам о гибели Кайсы?

— Старшая. Позвонила и сказала матери, что Кайса погибла, нужно приехать и забрать тело.

И снова Даг обратил внимание, что младшую отец все же назвал по имени, а вот старшая так и осталась безымянной. Он хотел спросить, как же ее зовут, но не успел, Стринберг почти застонал:

— Мы оберегали их, старались защитить их души от грязи этого мира… Почему же так?..

Вангер вздохнул:

— Нужно было не оберегать их от мира, а научить в нем жить. Нельзя навсегда спрятать человека от соблазнов, иначе, столкнувшись с ними, он легче поддастся.

Стринберг смотрел на Дага, не отрываясь, несколько мгновений, потом опустил голову:

— Вы правы…

Договорить помешал новый стук в дверь, теперь это была дежурная, сообщившая, что пришло время собираться. Поблагодарив, Вангер вернулся в комнату. Йозеф Стринберг уже встал, глядя в пол, он скорбно вздохнул:

— Вы правы, в том, что они не справились, наша вина. — И повторил: — Наша.

— Где работает и живет ваша старшая дочь?

— Не знаю. Вот фотография, которую вы просили.

Даг взял, не глядя, потому что Стринберг уже шагнул к двери.

— У меня еще есть время, я просил разбудить пораньше…

— Нет, — Йозеф помотал головой, — говорить не о чем. Уже ничего не исправишь.

Когда он уже был за дверью, Даг сообразил:

— А как зовут вашу старшую дочь?

Отец произнес имя, словно споткнувшись, видно давалось нелегко, но оно ничего не сказало Вангеру, такое не числилось среди подозреваемых.

Уже садясь в свой вагон, Даг пожалел, что не получилось наладить контакт раньше. Но теперь у них была фотография и имя старшей из сестер. Нужно разыскать ее в Стокгольме и расспросить еще раз.

Что-то не вязалось, не складывалось во всей этой истории. Вангер вспоминал серую внешность старшей из сестер, сравнивал с младшей и понимал, что едва ли первая была способна на бунт больше, чем вторая. Может, отец чего-то не знает? Наверняка. Ограждали от жизни… оградили. Сколько лет сестры не были дома? Мать сказала, что восемь. Младшая иногда писала, даже фотографии присылала, чтобы знали, что все в порядке, а у старшей как отрезало.

Даг вспомнил о снимке, достал, отогнул закрытую половинку. Первый же взгляд на нее заставил включить свет и подсесть к лампе ближе. Фрида права, второй на снимке была девушка. Чуть выше Кайсы ростом и похожа на нее, не как две капли воды, но в том, что это сестры, сомневаться не приходилось. Вот почему отец перегнул фотографию пополам — справа была та самая ненавистная им старшая. И точно по такому же сгибу оторвано изображение на снимке из квартиры Кайсы.

Но не эта догадка подняла Дага с постели, а то, как выглядела девушка. Конечно, снимок не вчерашний, сделан лет пять назад, человек может сильно измениться за этот срок, иногда для разительной перемены достаточно и одного дня. От горя или болезни можно постареть в одночасье, а можно наоборот от счастья или в умелых руках специалистов превратиться в красотку, такое он тоже видел. Но здесь иное…

Вангера пронзило понимание, что именно показалось странным в облике и поведении старшей из сестер, когда та приходила к нему в кабинет. Фрида права, она сумела, не сказав ничего толкового, многое выведать, но это касалось разговоров, а Дагу запомнились руки. У невзрачной женщины, выглядевшей лет на десять старше собственного возраста, были ухоженные руки с качественным маникюром.

Этот маникюр очень подходил девушке, стоявшей на снимке рядом с Кайсой. Так вот настоящий облик старшей из сестер!

Вангер посмотрел на часы, поздновато для звонка, но Фрида не обидится.

Фрида не обиделась, напротив, она уже собиралась звонить Вангеру сама. Они пытались понять, что лучше сделать. Объявить старшую из сестер в розыск? А вдруг женщина не скрывается и действительно больна, потому так постарела?

— Ладно, завтра решим. Я сразу на работу, домой заезжать не буду, здесь хорошие условия, можно отдохнуть.

Вангеру снились руки с кроваво-красным лаком на ногтях и женский смех… Впрочем, потом выяснилось, что смех был настоящим, это в Бастутрёске в вагон села развеселая компания, которая еще долго не могла угомониться, взрывы смеха следовали один за другим, потому полноценно отдохнуть не удалось, и душ утром он не принял, попросту проспав.

* * *

На следующий день, возвращаясь с пробежки, я замираю внизу по знаку Свена, потому что наверху ссорятся братья.

— Еще слово, и я спущу тебя с лестницы! Пошел вон и не появляйся в этом доме!

— Тогда и ты не получишь того, о чем просишь! — фальцет Мартина переходит почти в визг.

— Повторяю: я не намерен оплачивать твои безумные траты. Это последняя сумма. Или ты завтра подпишешь бумаги, или лишишься и квартиры тоже.

Свен делает мне знак, чтобы ушла из холла в гостиную. Вовремя, потому что сверху опрометью несется Мартин.

— Я оспорю завещание!

Ларс наверху хохочет:

— И останешься вообще без ничего.

— Иди к черту! — визг уже из прихожей.

Я еще немного жду в гостиной и тихонько выбираюсь в холл. Как и следовало ожидать, Ларс стоит наверху лестницы.

— Слышала?

Я пожимаю плечами:

— Это не мое дело.

— Верно подмечено. Я просто хочу, чтобы он отказался от опекунства над Жаклин, передав его мне. Этот гаденыш потратил ее деньги и добрался до недвижимости. К тому же без его согласия я не могу положить Жаклин в клинику, а ей давно пора повторить курс.

— Ларс, не оправдывайся.

— Я не оправдываюсь, просто хочу, чтобы тебя не пугали вопли Жаклин по ночам.

— Я не боюсь. Это сестра Мартина?

— Да, старшая. Ее изнасиловали совсем девочкой. С тех пор проблемы…

Сегодня помимо саг мы много обсуждаем отношения между мужчинами и женщинами у викингов. Приходим к выводу, что им было нелегко, ведь если мужчина по полгода отсутствует и неизвестно, вернется ли вообще, женщине приходится брать все заботы о доме и семье на себя.

— Знаешь, я иногда думал, как чувствует себя мужчина, который дома гость? Вот его не было полгода в семье, без него устоялись многие привычки, взаимоотношения, когда он появляется, не становится ли почти лишним? Несколько дней даже рады, а потом? Если домом управляет разумная женщина, у нее и в отсутствии мужа вся мужская работа переделана слугами, рабами… И тут возвращается из похода хозяин… Что-то не по нему, что-то он вообще не знает, как должно быть… А люди они резкие, несдержанные.

— Наверное, это проблема не только викингов, но и всех мужчин, которые мало бывают дома. Разве сейчас моряки не сталкиваются с той же проблемой? У меня родители разошлись из-за этого.

— Разошлись?

— Да, когда папа стал ездить по миру не с концертами, а с фотоаппаратом, то есть жить без удобств, много времени проводить в условиях дикой природы, мама с ним ездить перестала, занялась своим бизнесом. Отец возвращался, несколько дней маялся от безделья и неумения приспособиться к организованной мамой жизни, и торопился еще куда-нибудь. Не потому, что не любил дом или не хотел нас видеть, а потому что был не у дел.

Мы решаем, что это проблема вечная, и возвращаемся к викингам…

Вечером Ларс вдруг усаживается напротив меня у камина и откладывает в сторону книгу. Я понимаю, что разговор предстоит не о викингах, а о нас с ним.

— Линн, давай объясню, что происходит, чтобы ты знала, чего рядом со мной бояться, а чего нет. Я уже многое говорил, но придется повторить.

Господи, о чем он? Одно присутствие этого человека лишает меня способности соображать ровно на половину, а сопротивляться и того больше.

— Ты строптива, не желаешь падать мне в руки, точно спелое яблоко, все твое существо протестует против моего поведения, приказов и необходимости подчиняться. Я мог бы просто сломать тебя, но хочу завоевать. Причем понимаю, что добивайся я этого обычными методами, то есть, просто приглашением в ресторан после встречи в баре или чем-то подобным, получил бы твое благосклонное внимание и даже благодарность, а мне нужно большее. Я хочу твою душу в свое полное распоряжение.

Я смотрю на Ларса в ужасе. Он тихонько качает головой:

— Это не так страшно, как звучит. Сейчас объясню. Ты как коконом укутана правилами приличия и соображениями женской гордости, ложной гордости, Линн. Первое идет со вторым рука об руку. Это означает, что все, что я до сих пор делал с тобой, то, как обращался, и, кстати, буду обращаться впредь, просто недопустимо, аморально и даже преступно. Правда, с точки зрения женской гордости в таком обращении даже есть своя прелесть, я же тебя завоевываю, объявляю себя хозяином, а тебя рабыней, но ты прекрасно понимаешь, что это рабство — не тапочки в зубах, а сексуальное подчинение, и знаешь, что на твоем месте хотели бы оказаться многие. И правила приличия не слишком страдают, потому что, как я целую твою грудь или глажу по попе, не видит никто, кроме нас с тобой, а мой напор дает тебе возможность делать вид, что ты даже сопротивляешься мне и собственным желаниям.

Во мне все взвивается, но что отвечать — просто не представляю, он во всем прав. Ларс с интересом наблюдает за моими мучениями. Потом кивает:

— Поискала, что возразить, и не нашла. Хорошо, хоть не сказала какую-нибудь глупость. Чтобы тебе было легче переносить мои слова, могу признаться сразу: я хочу тебя с первой минуты встречи в баре и укрощать себя мне стоит больших усилий… Но добьюсь своего именно так, как сказал: я совращу тебя. Я разрушу этот твой кокон и заставлю слушать желания своего тела, а не придуманные кем-то правила как можно и как нельзя. Вот на улицах Стокгольма нельзя многое, потому что оно может быть кому-то неприятно, оскорбить, обидеть кого-то. А когда мы вдвоем, за закрытой дверью, можно все, понимаешь, все, чего только потребуют тела, даже если это требование выходит за рамки морали там, за стенами.

Он смотрит в мои глаза, не отрываясь, а во мне все ухает вниз и замирает там от восторга и сладкого ужаса. Как кролик перед удавом… Я не знаю, что отвечать, потому что спорить не с чем, Ларс прав. Все сто принципов привлекательности вылетели из головы и возвращаться туда не собираются.

— Где граница нормальности и приличий? Мне, например, очень хочется ласкать твою грудь, тебе — чтобы я это делал. Тело желает, но разум твердит, что это ненормально — позволять касаться груди малознакомому человеку. И если бы я не загнал тебя в жесткие рамки подчинения, да еще и в своем доме, ты ни за что не позволила мне залезть под рубашку и, тем более, целовать грудь в первые же дни знакомства.

Я просто полыхаю огнем от слов Ларса. Его глаза не отпускают мои, Ларс словно гипнотизирует меня взглядом.

— Ты даже самой себе не желаешь признаваться, чего именно хочешь, боишься, но я разрушу твои страхи.

— Но…

Я понимаю, что он прав, не будь вот этих соображений приличий, согласно которым отдаваться никак нельзя, нужно, чтобы тебя брали, я бы давно отдалась сама.

— Тебе нечем возразить, потому что сейчас твоя грудь горит от желания моих губ. Но в мире строгой морали это означало бы развращенность, и ты предпочитаешь лучше терпеть, чем расстегнуть передо мной рубашку. Так ведь?

Я мямлю что-то вроде «нельзя во всем потакать своим желаниям, это может далеко завести».

Ларс хохочет:

— Выдала-таки глупость! Как далеко, Линн? Далеко — это тебя в мою постель, а меня в твою? Но ведь мы же желаем этого! Только не ври, что нет. Я знаю, что ты не бросаешься на шею мужчинам, ни за что не позволишь кому-то делать с собой то, что делаю я, но меня-то ты хочешь. И я тебя безумно хочу.

Сказать, что я полыхаю, значит, не сказать ничего. Он снова смеется:

— И не красней, ты прекрасно знаешь, что я прав. Но твоя вредная гордость ни за что не позволит признаться, что ты этого ждешь и жаждешь. Даже самой себе признаться не позволит. Моя дверь открыта каждую ночь, но пока я не иду к тебе, ты сама ко мне не придешь. Я щажу твою гордость, и потому до сих пор не разложил тебя прямо на полу нагишом. Но мы с гордостью договоримся, у меня есть союзник.

У меня перехватывает дыхание от перспективы быть разложенной руками Ларса на полу нагишом. Знал бы он, как я этого хочу! Но зачем-то интересуюсь:

— Кто?

— Вот даже сейчас вместо того, чтобы признаться, что хочешь того же, задаешь глупые вопросы. Союзник — твое тело. Я вынужу тебя слушать не только дурацкие правила приличия, но и собственное тело. Хочу, чтобы ты не стеснялась его из-за несоответствия каким-то чужим стандартам. Чтобы потакала его желаниям, шла у них на поводу, даже терпела боль из-за этих желаний. Зато какая сладость, когда тело получает удовлетворение!..

Я смущенно бормочу:

— Какие у тебя познания и опыт…

— Познания — да, опыта нет, но я научусь. Специально, чтобы соблазнить тебя, освою многое.

— Зачем я тебе?

Ларс недоуменно раскрывает глаза:

— Что за дурацкий вопрос? Я признаюсь женщине, что принимаю ледяной душ, только чтобы не взять ее силой, а совратить постепенно, а она спрашивает зачем!

— Ларс!

— Это все, что ты мне можешь ответить? Правила приличия не позволяют сказать, что по полночи не спишь и желаешь того же? Ладно, я потерплю, но, соблазнив тебя, получу все сполна. И ты с удовольствием заплатишь. Пойдем, пора ужинать. И запомни, чем дольше ты будешь сопротивляться, тем дороже заплатишь.

Он рывком поднимает меня на ноги и вдруг просит:

— Но ты сопротивляйся, пожалуйста, это разжигает желание. Когда я не смогу терпеть, я отброшу к чертям все приличия и возьму тебя силой.

Он гладит меня по спине и вдруг прижимает к себе. Губы захватывают мои губы. Это уже не ласковый поцелуй, он просто впивается в меня, язык проникает в мой рот и хозяйничает там. Я отвечаю не сразу, но потом отдаюсь безумному желанию…

Сколько мы целуемся, не знаю, первым приходит в себя Ларс, он снова смеется:

— Ну вот, попросил же сопротивляться!

Я вздрагиваю, как от удара, резко отстраняюсь, но ответить не успеваю. Он снова притягивает меня к себе, берет лицо в руки и тихонько советует:

— Помолчи.

На сей раз его губы ласковы, безумно ласковы.

Оставляет Ларс меня только потому, что слышен голос Свена, зовущий к ужину.

— Да, идем!

Заканчивается все новым страстным поцелуем, после которого мои губы просто немеют, и замечанием:

— Когда захочешь, чтобы я поцеловал тебя еще, скажешь. Только слушай губы, а не голову.

Как же ее слушать, если она идет кругом?!

За ужином Ларс вдруг тихонько говорит мне:

— Вот преимущества поцелуев груди. У тебя губы опухли. Если бы я так терзал твою грудь, следов никто не заметил. В следующий раз будем целовать грудь.

— Ларс, прекрати, — умоляю я, снова краснея до корней волос.

Свен делает вид, что его просто нет в столовой, хотя, конечно же, видел мои подпухшие губы и слышал, что сказал Ларс. Его глаза лукаво поблескивают, и слуга торопится выйти.

В этом доме я чувствую себя так, словно обнажена полностью. Ларс смотрит на меня раздевающим взглядом, а Свен явно его поощряет. Сексуальные маньяки! Но я ловлю себя на том, что мне очень хочется снова оказаться в руках Ларса-маньяка. Однако он зря рассчитывает, что я сама приду и попрошу даже просто поцеловать меня, на такое я неспособна. Пока неспособна? Нет, вообще! Такая я несовременная, и с этим Ларсу Юханссону придется считаться.

Он прав, я снова полночи верчусь без сна, восторженно замирая от мысли, что наступит день, когда Ларс не сможет терпеть и отбросит к черту все приличия.

Утром на пробежке он спокойно замечает:

— У меня дверь была приоткрыта. Могла бы и прийти. Тяжело тебя перевоспитывать.

Я краснею до кончиков волос, а Ларс кивком головы показывает, чтобы бежала следом. Обычно я бегу впереди, это его требование.

Привычное место — у камина в библиотеке, привычная поза — на ковре, привалившись спиной к креслу… но сегодня Ларсу явно не хочется беседовать о берсерках. Если честно, мне тоже, у Ларса какой-то мечтательный и вместе с тем чуть задорный вид, я подозреваю нечто новенькое.

— Знаешь, я попал в этот замок в восемь лет, а до того был просто деревенским мальчишкой.

— Дедушка купил замок?

Он машет рукой:

— Нет, это наследственное. Я жил у другого дедушки.

— В деревне?

— Угу. Родители моей мамы совсем простые, они работали на ферме в Швейцарии. Конечно, роман отца с мамой никого обрадовать не мог, слишком они разные.

Бритт на моем месте просто визжала бы от восторга: у принца на белом коне мать оказалась Золушкой! Сказка да и только.

Я тоже не удержалась, выказать заинтересованность:

— А как они познакомились?

Ларс смеется:

— Почти на балу. — Глаза смотрят лукаво. — Отец работал в Женеве, а мама там училась. Но меня родственники отца признали не сразу, только после гибели родителей. Дед забрал сюда, сменил фамилию и стал воспитывать…

— А… те бабушка с дедушкой?

— Мамин отец был старым, он много старше бабушки. Его уже нет на свете. А бабушка… помнишь, я говорил, что объясню, откуда знаю о Пино-Гри так много? Бабушка вернулась к своим родным во Францию и живет там. Там домик, десяток виноградных лоз, чтобы хватило на вино для себя, ничего другого она не хочет.

— А здешняя бабушка?..

— Я ее даже не видел, дед забрал меня сюда, оставшись один. Именно поэтому Мартин считает меня самозванцем.

— Дед завещал замок тебе?

Ларс меняет позу и внимательно смотрит на меня:

— Хочешь, расскажу, как из деревенского мальчишки пытались сделать аристократа?

— Пытались? А, что, не получилось? Очень хочу.

Он смеется, сегодня Ларс в прекрасном настроении.

— Нет, кое-что у деда вышло. Знаешь, в восемь лет трудно отвыкать от воли вольной и привыкать к строгим правилам во всем.

— Ты бунтовал?

— Еще как! К чему вот это все? — он обвел взглядом роскошную мебель в стиле Людовика какого-то там. — Видишь, так и не привык сидеть в кресле, предпочитаю просто у огня. А если серьезно, деду понадобилось много терпения, чтобы вылепить из меня что-то. Я не желал подчиняться, в этом мы с ним похожи, мы во многом похожи, наверное, потому он за меня и боролся.

Ларс поправил полено в камине и вернулся на место, Я поняла, что воспоминания доставляют ему удовольствие. Мне тоже, ведь сейчас он приоткрыл краешек завесы над своей жизнью. Ларс — восьмилетний бунтарь… это интересно.

— Он пытался дать мне все: лошадей, яхту, моторы, лыжи, путешествия… я сбегал, он возвращал, я не подчинялся, он гнул свое. И все равно ничего не получилось бы, если б не викинги. Его интерес оказался моим, мы подружились. И оказалось, что камин это здорово, Свен вовсе не зануда, несколько вилок слева и ножей справа от прибора не блажь, а удобство, ну, а гаммы на скрипке или рояле не ради издевательства, а чтобы руки слушались.

В его глазах плясали отблески каминного пламени, на лице задумчивое выражение. Таким Ларса я еще не видела, воспоминания полезная вещь.

Он усмехнулся:

— Дед сделал свое, но внутри я все равно остался тем же мальчишкой с пастбища. Второй раз взбунтовался после окончания школы. Взрослый… самостоятельный… почти независимый… У тебя не было бунта?

— Был, но он выразился просто в уходе из дома. Окончила школу, устроилась работать и сняла жилье. Мама до сих пор держит незанятой мою комнату, но я туда не вернусь.

— Это не бунт. Бунт, когда наркотики, опасные игры, опасные друзья, жизнь на грани ареста…

— Ого! У тебя были проблемы с полицией?

— Испугалась? Были. Не так чтобы очень, но дед справиться не мог. Если бы не тот случай… — Стальные глаза потемнели, отблески каминного пламени теперь казались зловещими. — Это вернуло меня на землю и погубило деда.

Некоторое время мы сидели молча. Так хорошо начиналось, но Ларс снова закрылся в своей раковине, стал напряженным.

— Ты спрашивала, должен ли мастер отвечать за свои изделия. Человек вообще должен отвечать за все. Дед перевернул мою жизнь, забрав сюда, он считал себя ответственным за это. Думаю, ему не раз хотелось вернуть меня обратно, но он понимал, что нельзя, дело не в привычке к лучшему, просто для пастбища я больше не годился и, уйдя отсюда, пропал бы даже с деньгами. Именно потому он завещал замок мне. Это не подарок, а скорее обуза, причем, весьма ощутимая. Я гражданин Швейцарии, но замок обязан содержать по шведским законам, а значит, вкладывать в него деньги, следить за сохранностью, не имею права ничего перестраивать и обязан пускать сюда инспекторов и киношников. Слава богу, хоть экскурсии не водят.

— Ты мог отказаться?

— Не мог. Но не в том дело, я тоже болен всем этим, ты видела библиотеку, в замке много оружия и предметов быта викингов, это мое.

Я вспомнила о наркотиках.

— Ты серьезно баловался?

— Смешной вопрос: баловаться серьезно. Не настолько, чтобы не соскочить. Следов нет, последствий тоже. Линн, зато я знаю, что жизнь разная, очень разная. В Альпах под звук колокольчиков на шеях у коров, в сумасшедшем Нью-Йорке, здесь у камина и в притонах, где самое желанное шприц, — везде иная.

— Ты кололся?

— Я же сказал: следов нет, — Ларс продемонстрировал свои вены.

— Я не о следах. Как тебе удалось соскочить? Просто, у меня приятель не сумел…

— Человек все может сам, если только захочет по-настоящему. Бесполезно лечить наркоманов, если у них внутри остается хоть одна завалящая мыслишка о кайфе. Наверное, я просто не успел увязнуть по уши. Ну что, тебе уже страшно?

— Ничуть.

— А что за приятель?

Я вздохнула:

— В школе вместе учились.

— Первая любовь?

— Скорее наоборот, ненависть.

Ларс тоже вздохнул, но притворно:

— Значит, любовь. Я уже ревную.

Снова дразнилки. Я комично округляю глаза:

— Что ты, что ты! Я ни в чем не виновата перед тобой.

Кивок головы, глаза блестят:

— Сейчас проверим.

Как сказала бы Бритт: ой, как интересно…

— Свен в Стокгольме и будет только завтра.

К чему это он?

— Потому мы можем делать все, что захотим. Я тут кое-что приготовил.

Однако…

Ларс протянул мне стакан с каким-то настоем.

— Что это?

— Мухомор. Ты же желала попробовать, что такое возможное опьянение берсерков.

Я замерла, не зная, что делать.

— Ты боишься? Я не отравлю. Если бы было опасно, не предлагал. Это слабый настой, к тому же немного. Я буду рядом, чтобы ты не натворила чего-то в состоянии опьянения.

— Ларс, я не буду пить!

— Скажи, ты просто трусишь или не доверяешь мне.

Как ему сказать, что я боюсь выболтать что-то?

— Я бы выпил одновременно с тобой, но боюсь потерять над тобой контроль. Нужно видеть, как ты себе будешь вести. Ты у нас во хмелю буйная, — его глаза уже смеются, хотя тон совершенно серьезный, — после бокала вина загоняла нас со Свеном, все требовала, чтобы мы приседали и отжимались.

Словно загипнотизированная, я приняла стакан и выпила. Нет, это не стрихнин, но и не кола. Язык пощипывало. Надо стараться удержать контроль над сознанием…

— Ларс, а вдруг я правда буду вести себя неприлично?

— Обязательно будешь. Но если ты станешь приставать ко мне с разными сексуальными предложениями, клянусь, я отказываться не буду. Ложись или просто посиди, где сидишь. Да не бойся, ничего страшного не случится, свалиться в камин я тебе не дам, а если перебьешь пару ваз, склеим.

Голова начала кружиться, все поплыло, состояние действительно как при опьянении. Ларс просто сидит рядом и внимательно смотрит. Просто смотрит… словно запоминает, впитывает каждую клеточку моего лица. Я пришла в ужас, при мысли, что на нем отражается что-то не то.

Ларс перебрался ближе, рука ласково провела по волосам:

— Чего ты испугалась?

— Почему ты так разглядываешь меня?

— Нравится… Нельзя?

Я, чувствуя, что проваливаюсь в какое-то состояние, в котором контролировать себя уже не могу, махнула рукой:

— Смотри.

В ответ тихий, ласковый смех:

— Давай я отнесу тебя в комнату, ты сама уже не дойдешь.

В комнату, так в комнату, мне весело…

А потом начались видения… Но какие! Не знаю, почему это берсерков тянуло на буйные подвиги, может, у них настойка была крепче или сами мухоморы ядовитей, но меня в состоянии эйфории тянуло только обниматься. Никакого желания покусать край стола за неимением щита, кого-то растерзать или хотя бы просто кричать боевые песни не наблюдалось. Эйфория была. Ларс, как и обещал, противиться не стал, даже наоборот, поддержал мои попытки братания, причем с явным удовольствием.

Нет, конечно, мне могло просто показаться и это только видения, но в этих видениях мы даже сексом занимались! Чего только ни привидится после настойки мухоморов.

Я очень быстро поняла, что действие мухомора закончилось, а волшебство продолжается. Наверняка Ларс перестраховался и сделал слабую настойку. Я читала, что действие мусцимола продолжается почти сутки, уж несколько часов обязательно, людей колбасит и корежит от избытка энергии, а потом они спят, едва живые, столько же. А если перестараются, то и вечным сном.

Меня не корежило, эйфория продолжалась недолго, ровно столько, чтобы я все же оказалась в объятиях Ларса в постели. Нет, не так, она продолжалась всю ночь, но мухомор и все ядовитые грибы планеты вместе взятые не имели к этому никакого отношения. Виновником был сам Ларс, его руки, его губы и… еще кое-что.

Легкая невменяемость присутствовала, кажется, я орала от восторга, во всяком случае, не сдерживалась, это точно. Если Ларс желал снять с меня оковы, то это ему вполне удалось…

Берг не прав, я не фригидна, мне не приходилось имитировать оргазм, но одно дело заниматься сексом, даже самым крутым, и совсем другое ЛЮБОВЬЮ. Все, что я до сих пор знала о самой себе, полетело в тартарары, весь мир отправился туда же, только чтобы не мешать нам. В этой жизни остались только Ларс и я, я и Ларс… нет, мы не были «и», мы стали единым целым. Тела, дыхание, души — все сплелось в единый клубок, перестало подчиняться любым земным и физическим законам, кроме одного: закона любви и страсти, но это закон божественный.

Разве можно такое назвать сексом? Не опошляйте великий момент слияния!

Не знаю, сколько времени длилось это безумство тел и душ. У меня осталось одно желание: либо, чтобы это продолжалось вечно, либо умереть, если такое невозможно. Конечно, я кричала, попробовали бы не закричать на моем месте!

Даже если у меня случится полная амнезия, даже через сто лет после собственной смерти я буду помнить этот миг и выгибаться дугой:

— Да, Ларс! Еще!

Наплевать, что лицо от воспоминании от собственной ненасытности будет заливать краской, такое забыть нельзя. Говорят, жизнь — это только те мгновения, от которых захватывает дух. У меня состоялось, дух не просто захватывало, не помню, дышала ли вообще.

Заснула лично я под утро, а когда открыла глаза, Ларса рядом не было.

Несколько мгновений пыталась сообразить, что было в действительности, а что привиделось.

Сомневаться не стоило — губы опухшие, тело обнажено. Я никогда не сплю без пижамы или ночной рубашки, не кусаю губы ни от досады, ни во сне, к тому же горело все тело, и в нем чувствовалась такая сладкая истома, что ошибиться невозможно.

Тихо муркнув от удовольствия, я сладко потянулась. Нет, викинги явно не дураки со своими мухоморами…

На часах половина восьмого. Ни о какой пробежке не может быть и речи, бегать после такой ночи просто преступление. Но где Ларс? Я точно помню, что заснула в его объятьях, удивляясь самой себе — вообще-то терпеть не могу, когда меня во что-то утыкают лицом, начинаю задыхаться, а тут лежала, уткнувшись носом в грудь Ларса, и ничего мне не мешало. Его рука по-хозяйски обняла меня, вторая покоилась под моей головой, а ровное дыхание слегка касалось волос. Ммм… как замечательно!

Хочу продолжения!

Нет, пожалуй, прямо сейчас продолжения не хочу, а вот подтверждения того, что оно будет, очень.

Кажется, будет, по коридору шаги, это Ларс.

Это действительно он, но не с широкой улыбкой, а озабоченный. Плотно прикрыл дверь и присел возле кровати на корточки:

— Линн, мне нужно с тобой поговорить.

Ничего себе продолжение ночных безумств! Я натянула одеяло до подбородка, поскольку лежала голышом. В стальных глазах мелькнула тревога. Он взъерошил рукой мокрые после душа волосы. Теперь тревожно стало и мне. Что-то случилось?

— Я вчера поступил с тобой бесчестно, напоил настойкой мухомора и просто воспользовался твоим состоянием…

У меня перехватило горло:

— Ты… жалеешь об этом?

— О том, что воспользовался? Да.

Все ухнуло вниз. Вот так, над тобой просто посмеялись, напоили, трахнули и посмотрели, как будешь при этом вопить от восторга. Продолжения ей хотелось…

Какого черта?! К чему эта его честность: сначала поднять в небеса, показать райские кущи, а потом вздыхать от сожаления, что я предварительно не дала подписку, что согласна их посмотреть? Это садизм высшего порядка.

Но он действительно озабочен, как бы ненормально это не выглядело после ночного безумства:

— Я предпочел бы, чтобы ты все делала в сознании, чтобы понимала, что происходит, и наутро помнила об этом.

— Я помню.

— Ты хочешь сказать…

— Да, в сознании я делала бы то же.

Ларс наклонился к моему лицу, глаза впились в мои.

— Мухоморы ни при чем?

— Настойка подействовала, но… я не против.

Проклятая способность краснеть, как вареный рак! В стальных глазах в ответ появились лукавые чертики:

— И ты… могла бы повторить?

— Да.

Да хоть сейчас! Нет, пожалуй, сейчас не смогла бы, я переполнена ночными ощущениями настолько, что боюсь их расплескать любым неосторожным движением. Хочется попросить, чтобы пока не трогал меня, я должна впитать все эти ощущения, поверить в то, что они не видение, не сон, осознать, что повторение возможно… ну, хотя бы теоретически.

Но если бы он поцеловал меня, я рискнула бы, даже опасаясь умереть от счастья.

Ларс целовать не стал, только отвел прядку волос с моего лба. Кажется, у него свалился с души огромнейший камень.

— Обещаешь? Наступит момент, когда я припомню тебе эти слова.

— Да.

— Ладно, сегодня поленись, так и быть, не буду выгонять на мороз…

Он со смехом закрыл за собой дверь. Я снова сладко потянулась. Лично мне больше нравилось, когда верх над Ларсом-аристократом брал Ларс-хулиган.

Спать не стала, отправилась в душ и долго стояла под струями, то поглаживая себя там, где ночью побывали руки Ларса, то просто прислонясь к стенке, наслаждаясь прикосновениями упругих водяных струй…

Вышла из душа нескоро. Вытираться полностью не стала, только промокнула волосы, завернулась в большое полотенце и… Напротив двери в ванную стоял Ларс и, чуть склонив голову к плечу, разглядывал меня. Ойкнув, я попыталась ретироваться, чтобы накинуть хотя бы халат, но нога Ларса закрыть дверь не позволила.

— Я думал, ты решила пробыть в душе до Рождества. Еще чуть и зашел бы сам. Иди сюда.

— Ларс, я… я сейчас оденусь!

— Вот еще! Мне, конечно, нравится тебя раздевать, но это вовсе не обязательно.

Его рука уже притянула меня вплотную, глаза заглянули в глаза.

— Я решил долго не ждать обещанного, чтобы у тебя не было времени передумать.

Даже если бы я намеревалась возразить, возможности не было, потому что мои губы оказались в плену его губ. Поцелуй, конечно, безумно хорош, но наблюдалось некоторое несоответствие: я всего лишь обмотана полотенцем, и достаточно неловкого движения, чтобы оно упало, а он в джинсах и рубашке, пусть даже расстегнутой на груди.

Ларс видно подумал о том же.

— Линн, черт, что у тебя были за учителя?! Тебе не приходит в голову раздеть меня?

Он угадал мое желание, но сдаваться я не собиралась, расстегивая оставшиеся пуговицы рубашки, пробормотала:

— Никаких учителей…

— Тогда учись у меня. Смелей.

Ах, ты так?! Я, может, и не занималась раздеванием мужчин, но в кино такое видела. Забыв об опасности остаться голышом, я демонстративно медленно стащила с Ларса рубашку. Его уверенный вид куда-то подевался, даже зрачки расширились от волнения, а дыхание явно сбилось. Ага! Я тоже кое-что могу.

Мои руки пробежали по его торсу, задержались на квадратиках брюшного пресса, взялись за пуговицу джинсов.

— Линн…

Я поняла, что надо поторопиться, потому что и сама не способна играть дальше.

До постели мы не добрались, потому что к тому времени, когда я, наконец, справилась с молнией его джинсов, терпеть не по силам было уже обоим.

Никогда не могла понять, как можно заниматься сексом стоя, практически на весу. Это же страшно неудобно! Но теперь поняла, что с любимым человеком неудобно не бывает, о любых неудобствах забываешь, потому что все поглощает страсть.

О чем можно думать, если бешенный стук сердец заглушает все звуки, дыхание сбивается, одновременно становясь более глубоким и редким, кажется, остался только вдох без выдоха, вдох быстрый, словно последний в жизни. Наши ритмы, наше сердцебиение и дыхание сливаются, мы снова становимся единым целым, кажется, еще чуть, и я взлечу.

На сей раз я не кричала, но так впилась в плечо Ларса пальцами и даже зубами, что остался след. Но застонал он не от боли, вернее, от нее, но это была боль сладострастия.

Когда все кончилось, Ларс медленно опустил меня на ноги и некоторое время мы стояли, тяжело дыша, обессиленные, оглушенные собственной страстью.

Когда дыхание чуть выровнялось, я вдруг услышала короткий смешок;

— Скромница называется…

Меня захлестнула волна возмущения:

— Ларс!

— В душ! — он развернул меня к двери и чуть подтолкнул.

Я думала, что сумею скрыться, но не удалось, потому что под душем мы оказались вдвоем. Нет, секса не было, но поцелуи… Черт, целоваться под душем еще приятней, чем в постели! Это подтвердил и Ларс:

— Мне так даже больше нравится. Не смей принимать душ без меня.

Я вдруг увидела себя со стороны: обнаженная в объятьях самого красивого мужчины на свете под душем. Так далеко я не заходила даже в самых буйных фантазиях по поводу Ларса. Если честно, то они вообще дальше скромного поцелуя не шли. Я невольно хихикнула.

Он заглянул в лицо:

— Что?

— Если бы мне кто-то сказал, что такое будет…

Ларс выключил воду.

— Нужно было спросить у меня, я бы расписал в красках.

У меня взыграло ретивое:

— Это твоя обычная программа?

Еще чуть, и сталь его глаз просто располосовала бы меня пополам. Рука резко повернула мою голову за волосы:

— Я давал тебе повод считать себя бабником?

— Н-нет…

— Тогда не смей говорить глупости!

Он шагнул из душа, подхватил мое полотенце, обернул его вокруг талии и только тогда повернулся:

— Кстати, Свена нет, потому еду придется готовить самим. Ты сможешь хотя бы тосты поджарить?

— Я неплохо готовлю!

— Да-а?.. Посмотрим.

Неизвестно к чему относилось это «посмотрим», к моим кулинарным способностям или к моей попытке закрыть створку душевой кабины, чтобы не стоять голышом на виду. Закрыться, конечно, не удалось, оглядев меня с ног до головы, Ларс довольно кивнул:

— Пойдет.

Возмутиться не успела, потому что снова оказалась в его руках, которые просто вынули меня из кабины и прижали к себе. Рот закрыт поцелуем.

— Вот так лучше. Ничего, я тебя перевоспитаю, чтобы не стеснялась.

Ларс спокойно удалился, бросив уже у двери комнаты:

— Кухня, если ты забыла, внизу.

Я не стала даже сушить волосы, просто хорошенько вытерла их, кстати, пришлось использовать халат, потому что маленького полотенца не хватило, а большое Ларс утащил на себе.

Вниз скользнула как можно незаметней, чтобы разобраться, пока не появился хозяин. Ларса на кухне еще не было. Запасы в холодильнике и шкафах у Свена оказались столь солидными, что можно было бы сделать не только завтрак, но и обед для десятка человек.

Я прикинула, что успею сотворить быстрей и решила, что это будут блинчики с беконом и яблоком. Впервые увидев, как я готовлю начинку для таких блинчиков, Бритт пришла в ужас:

— Соединять лук с беконом и яблоками?!

Но, попробовав, мнение изменила:

— Вы, шведы, удивительный народ, поливаете мясо брусничным вареньем и обжариваете яблоки с луком. Но это вкусно.

— Это не варенье, а соус, а в соединении несоединимого есть своя прелесть. Только не стоит мешать сладкое с соленым.

Надо бы позвонить подруге…

Руки привычно взбивают воздушное тесто, тоненько режут лук и ветчину. Вот так… пока печется первый блинчик, я успеваю разогреть сковороду для лука и ветчины.

Бритт легка на помине — звонит сама.

— Бритт, я немного позже перезвоню, ладно, не то у меня блинчик сгорит.

— Что у тебя сгорит? Что ты делаешь?

— Готовлю завтрак.

— Ты дома?

— У Ларса. Свен в Стокгольме, а есть что-то надо.

— Ладно, я позвоню еще. Не отрави…

По кухне уже разлился запах пекущихся блинов. У меня целых три сковороды, на каждой из которых свое: на одной блинчик, на второй пассируется лук, на третьей подрумянивается ветчина. Тесто взбито, яблоки нарезаны. Сейчас добавлю яблоки…

И вдруг я понимаю, что на кухне не одна. Так и есть, мое божество собственной персоной стоит, привалившись к косяку, и с любопытством наблюдает за моими священнодействиями.

Только бы не сплоховать, потому что я намерена показать коронный номер — переворачивание блинчика в воздухе. И-и-и… Удалось! Едва сдержавшись, чтобы не заорать: «Йес!», я довольно ухмыляюсь, потому что от двери слышатся аплодисменты. Ха! Ты меня еще не знаешь. Признаваться в том, сколько блинчиков у нас с Бритт полетело на пол, прежде чем этот трюк начал получаться, я, конечно, не намерена. Это просто издержки тренировок.

И в заваривании кофе у меня есть свои хитрости.

Печь к кофе ничего не пришлось, у Свена имелись булочки с корицей.

Боже мой, что творилось! Мы с Ларсом сидели за столом в кухне, ели приготовленные мной блинчики и шутили ни над чем. В его глазах снова плясали веселые чертики:

— А что, и обед будет?

— Ну, если хочешь.

— Пожалуй, стоит нанять тебя поваром.

Хочется взбрыкнуть, мол, кто сказал, что я пойду, но я спокойно пожимаю плечами:

— У тебя есть Свен.

— Свен здесь, а я большую часть времени провожу в Стокгольме.

Так… начинаются интересующие меня подробности. Главное, не дать понять до какой степени они меня интересуют.

— В Стокгольме есть рестораны с прекрасными поварами.

— Я хочу тебя.

Заявление вообще-то весьма двусмысленное, но я решаю не поддаваться.

— А что если я кроме блинчиков ничего не умею готовить?

— Ты не поняла, что я сказал, или прикидываешься?

Я подперла подбородок сложенными руками и внимательно посмотрела на Ларса:

— Я поняла, только не знаю, к чему именно относится фраза — к завтраку или ко мне.

— К тебе, дорогая. Мы выпустили джинна из бутылки. Этого я и боялся.

Снова нечестный удар. Он боялся, что не сможет сдержаться и возьмет меня. Это произошло, и что дальше?

— Ты боялся меня?

— Нет, себя. И тебе нужно меня бояться. Я ведь обещал тебя совратить и развратить. Ты хочешь, чтобы я тебя развратил?

Это вовсе не шутка, его глаза смотрят испытующе. Но я все равно пытаюсь шутить:

— Мечтаю…

— Ого! Договорились. Развращу совершенно, сама себя не узнаешь. Но сегодня обещаю вести себя прилично, как того требуют самые строгие правила.

Я едва сдержалась, чтобы не крикнуть:

— К черту все приличия! Я тоже хочу тебя и вовсе не собираюсь бояться.

Ларс понял мои мысли, но почему-то нахмурился. Потом поднял меня с высокого табурета, поставил почти вплотную. Я… что сейчас будет? Ничего не произошло, какое-то мгновение он словно ждал чего-то, но почти сразу от этого ожидания отказался.

— Пора, нам еще многое надо сделать сегодня. Завтра утром уезжать.

Спросить, почему я не успела, отпустив мои плечи, Ларс быстро вышел из кухни.

Первую часть своей угрозы Ларс выполнил — он совратил меня, а теперь просто не знает, что со мной делать. Я действительно приблудный щенок, захотят — оставят еще на день, а не захотят хозяева дома — выставят на пирс.

Готовить обед не приходится, из Стокгольма вернулся Свен и все взял в свои руки. Но, кажется, я даже рада, потому что настроение таково, что ничего хорошего бы не вышло.

ТЕМНО-КРАСНЫЙ

— Ты чем-то расстроена?

— Нет, все в порядке.

Но внимательные серые глаза не обмануть. Пальцы приподнимают мой подбородок.

— Эй?

Я пытаюсь выдержать этот взгляд:

— Все в порядке.

Но тут же заливаюсь краской, потому что его язык облизывает верхнюю губу, словно намекая на что-то. Глаза снова смеются, бровь вопросительно приподнята.

— В полном?

— Да!

— Я рад за тебя.

В остальном Ларс верен обещанию, никаких попыток раздеть меня или поцеловать, все чинно, спокойно, словно и не было того взрыва эмоций. Неужели он и правда принимает ледяной душ? Огромным усилием воли мне удается сдерживаться и не глазеть на его брюки.

Снова сиденье с книгами, он касается меня, бывает, при движении даже задевает грудь, проводит рукой по спине, перебирает пальцы ног и легонько щекочет ступню, но не больше. Ни разговоров о моем теле, ни попыток еще раз напоить мухоморами. Он что, действительно намерен ждать, когда я попрошу? Меня берет легкая досада. Восемь дней заканчиваются.

Мы уже третий час занимаемся берсерками, когда Ларс вдруг спокойно интересуется:

— Хочешь, выпорю?

— Что?! — у меня перехватывает дыхание.

— Выпорю, — его глаза смотрят спокойно, даже без насмешки. — Плеточкой.

Ларс поднимает меня на ноги и разглядывает с высоты своего роста.

— За что?

— Ну-у… в качестве профилактики, например. Или поощрения за хорошее поведение.

— Ничего себе поощрение!

— Но ведь хочешь же? Твое тело хочет.

Я не могу лгать этим серым глазам.

— Так почему бы не доставить удовольствие ему и мне? Помучайся немного для нас? А твоя гордость потерпит, пока мы с твоим телом будем наслаждаться поркой…

— Наслаждаться поркой?

— Да, еще как.

Я просто не знаю, что сказать, мое тело и впрямь желает получить от Ларса даже не пару шлепков, а чего-то посерьезней. Но не соглашаться же на порку добровольно?

— Знаешь, что это?

В руках у Ларса флоггер, он вытащил его из большого ящика письменного стола.

— Флоггер.

— Молодец. Смотри, какие хвостики. Он умеет ласково гладить, а умеет делать больно, обжигать, чтобы кожа горела огнем. Попробуем?

— Прямо здесь?

Я понимаю, что пороть он намерен в библиотеке.

— Сюда никто не войдет. — Ларс спокойно поворачивает ключ в двери и требует: — Давай руки.

— Зачем руки?

— Свяжу. Давай руки, Линн.

Я протягиваю.

— Сложи ладони. Вот так.

Мои руки связаны, не жестко, но не развяжешь.

— Зачем связывать, я же не сопротивляюсь?

— Чтобы ты не попыталась прикрыться и не сунула руку под удар. Это будут не шлепки рукой. А чтобы не задавала глупых вопросов, вот это. Открой рот.

Кляп… Глаза Ларса строги, повинуясь, я распахиваю рот. Его заполняет кожаный шарик с ароматом ванили.

— Ты любишь ваниль в качестве запаха? Кивни.

Я киваю.

— Расположи его языком удобней. Хорошо, — Ларс застегивает кожаную полоску на моем затылке. Теперь шарик заполняет рот плотно.

— Дыши носом. Дышишь?

Я снова киваю.

— Теперь помычи три раза. Это будет знак, если тебе станет невтерпеж. Ты меня поняла? Если не сможешь терпеть или вообще захочешь прекратить, промычишь. Просто стонать или плакать от избытка чувств не запрещается.

Он поворачивает меня к столу и командует:

— Поставь локти на стол, можешь опустить голову на руки.

Теперь я стою в полушаге от стола, опершись на него, плечи чуть опущены, потому грудь слегка касается края. Это возбуждает.

Ларс расстегивает мои джинсы и спускает их, но не до колен, а снимает совсем.

— Для порки нижняя часть тела должна быть обнажена. За надетые трусики сейчас получишь. — Трусики разрезаны и отброшены. Рубашка задирается до плеч. — Рубашку сегодня оставим, только задерем повыше, потом будешь снимать и ее. — Я в ужасе, потому что его взору открыто все, что должно быть скрыто, но при попытке хоть как-то выпрямиться Ларс спокойно возвращает ноги на место. — Ноги привязывать не стану, но если будешь крутиться, пристегну. Смажем, чтобы не пострадала кожа…

Он священнодействует, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не извиваться просто от его прикосновений.

— Поставь ноги чуть шире плеч и не меняй положение. Я не зря предупреждаю, потому что каждый мой удар будет точно рассчитан, дернешься, получится не запланировано больно. А теперь я буду тебя пороть и рассказывать, что делаю, чтобы в следующий раз ты знала, чего ждать…

Какой следующий раз, мне кажется, что я умру уже сегодня.

— Флоггер может вот так, — он медленно проводит кожаными хвостиками по ногам, внутренней стороне бедер, мои ягодицы невольно сжимаются. Что за сладкая мука!

Сдерживаться и не пытаться увильнуть от нее очень трудно. Я слышу, как Ларс тихонько смеется.

— Молодец. Терпи. А может так! — Следует удар. Но он не просто переносимый, а вообще не приносит боли, просто неожиданно. Я дергаюсь.

— Не дергайся, я же предупреждаю о следующем движении. Вот так… — теперь хвостики пробегают по спине, опускаются к ягодицам и задевают промежность. — У меня перехватывает дыхание не из-за кляпа, а потому, что он нарочно играет хвостиками. У него в руках два флоггера, они действую поочередно.

— И…

Я замираю в ожидании удара, но он все равно неожиданный и на сей раз куда болезненней.

Ларс снова и снова дразнит меня флоггерами, обводя им спину, бока, бедра, касаясь груди, и шлепает, мне кажется, что вся кожа тела возбуждена до предела не только там, где касаются кожаные полоски. Я вся один возбужденный нерв, это невыносимо приятно. А удары с каждым разом становятся все ощутимей.

— Терпишь? Кивни.

Я киваю.

— Тогда без щекоток, только порка. Можешь стонать, даже плакать, но не забудь о том, как прекратить, если невтерпеж.

Теперь он работает быстро и одновременно двумя флоггерами, потому что шлепки наносятся почти без остановки с двух сторон. Они обжигают с каждым ударом сильней и сильней. Сила и хлесткость увеличиваются. Ощущение, что с меня заживо сдирают кожу. Если бы не кляп, орала на весь остров или прокусила губы до крови.

— Как ты?

Ягодицы горят огнем, но я сдаваться не собираюсь. Ларс с моим телом получают удовольствие, гордость свернулась клубочком внутри и тихо скулит. Но я киваю, стараясь спрятать поневоле выступившие слезы. Рука Ларса ласково гладит пострадавшие места.

— Хорошо, тогда еще… Поплачь, если хочется.

Он добавляет на тело масло, видно флоггеры его сняли, и повторяет. Слева, справа, слева, справа… Ларс перестал играть, он порет. Потом снова смазывает. Я читала в Интернете о флоггере и помню, что это скорее игрушка, а не инструмент для порки. Если он умеет флоггером вот так, то что же он может плетью? Кожаные кончики обжигают, словно настоящий огонь, я пытаюсь считать удары, но на четвертом таком подходе не выдерживаю и все же виляю бедрами.

— Почему ты не даешь знать, чтобы я остановился?

Я снова киваю. Ничего, потерплю.

Но Ларс отбрасывает флоггеры, смазывает пострадавшие области, прикладывает к ним что-то холодное, отчего я испытываю неземное блаженство и даже издаю томительный стон.

— Что?

Я мотаю головой, давая понять, что все в порядке. Ларс оборачивает низ туловища чем-то мягким и прохладным, быстро освобождает руки и поднимает со стола:

— Вот твоя первая ошибка: героизм мне не нужен. Лучше выпороть дважды за день без синяков, чем раз в неделю со шрамами. Запомни это, пожалуйста.

От перспективы быть поротой дважды за день я прихожу в ужас. Может, не стоит позволять Ларсу вот так серьезно, не то войдет во вкус?

Он расстегивает кляп, осторожно вынимает изо рта.

— Как ты?

— Хорошо…

Ягодицы блаженствуют, потому что им прохладно, кожу, конечно, саднит, но боль постепенно стихает. И это действительно приятно. Черт возьми, неужели мне понравилась порка?!

— Я же говорил, что тебе понравится.

Он укладывает меня в кресло на бок и присаживается рядом на пол.

— Линн, какое блаженство наблюдать, как ты ждешь следующего движения! Как реагирует твое тело на прикосновение флоггера, как сжимаются и расслабляются мышцы!

— Неужели это красиво?

— Еще как. Кстати, очень помогает держать попу подтянутой. Я еще жажду помучить твою грудь, но до этого очередь дойдет. Знаешь, завтра надо заехать, сделать тебе пирсинг.

— Что?

— Пирсинг на сосках. Это лучше, чем зацепы, и не так больно.

— Ты извращенец!

— Конечно. И ты тоже, только пока об этом не знаешь. Я же обещал совратить тебя окончательно и научить потакать своему телу. Хочешь, покажу снимки с пирсингом на сосках? Нарочно для тебя приготовил.

Ничего себе подготовка! Значит, он знал, что я соглашусь быть выпоротой?

Ларс приносит стопку картинок, подает мне одну за другой. Я чувствую… легкую ревность. Вот бред, я ревную Ларса к изображенным на фото бюстам! А он сам начинает прикидывать, какой тип пирсинга и какое украшение мне подойдет. Для этого, конечно, грудь обнажена, сосок слегка выкручен, чтобы встал торчком.

— Ларс, — жалобно пищу я. Это уже слишком, он не просто ласкает мою грудь, а разглядывает ее, прикладывая разные картинки.

— Когда ты перестанешь меня стесняться? Смотри, я хочу для тебя вот так. Как раз в духе викингов.

На фотографии на сосок надет миниатюрный щит с отверстием посередине, а он сам проколот крошечным мечом, который этот щит закрепляет. Я чувствую, что моя грудь вздымается дыбом и без всяких прикосновений.

— Нравится? Завтра проколем, недели за две заживет, у меня есть хорошее средство. И к Рождеству можно будет вставить украшение. Сделаешь мне такой подарок?

— Слышал бы кто-нибудь, о чем ты просишь!

Он смеется.

— Линн, твое тело очень хочет иметь игрушки в сосках. Их же, как сережки, можно менять под настроение. Я тебе столько игрушек покажу в Стокгольме… Завтра сделаем пирсинг, а через пару дней поедем в комнату страха. Надо же испугать тебя окончательно, а то все обещаю, обещаю… Я потом еще кое о чем попрошу, и ты выполнишь.

Наверное, у меня вытягивается лицо.

— Трусиха. — Он вздыхает. — Все равно завтра придется уезжать, остров на десять дней оккупируют киношники. Потом, как обычно, не успеют, а там праздники, аппаратуру оставят на каждом шагу… Придется встречать Рождество в городе.

Он переворачивает меня на живот, снимает то, что приложил и снова обильно смазывает ягодицы.

— Ну вот, а ты боялась. К утру даже красноты не останется. Послезавтра можно пороть по-настоящему.

— А это как было?

— Это, дорогая, игрушки.

— А как насчет добровольности?

— Добровольно ты согласилась только встретиться со мной, все остальное делала, делаешь и будешь делать по моей воле. Я давно мог не только выпороть тебя, но и сделать вообще все, что угодно. Но я хочу, чтобы ты сначала испытала весь сладкий ужас предвкушения, чтобы заранее мысленно пережила все, что с тобой случится потом. Хочу, чтобы твое тело взяло верх над твоим разумом и заставило вытерпеть все.

— Ларс, я не буду заниматься БДСМ.

— БДСМ? Нет, это не то, но кое-какие приспособления в комнате страха есть. Ни пыток, ни крови, ни обжигающего воска, тока или чего-то зверского не будет. Кроме того, часто предвкушение интересней самого действия. Теперь если я вдруг закрою дверь в библиотеке на ключ, ты поймешь, что предстоит порка, и от одного осознания этого адреналина выбросится в кровь не меньше, чем от самой порки, правда?

Я вынуждена согласиться. Да уж…

— И если ты увидишь все, что есть в комнате боли, узнаешь, что я могу при помощи всех этих приспособлений с тобой сделать, ты испытаешь еще какие эмоции от одних фантазий… Прошу только об одном: не смотреть никакие ролики в Интернете, их слишком часто снимают дилетанты, мастера не всегда выставляют свое умение и свои эмоции напоказ. Можешь встать? Нам пора.

— Дай мне, пожалуйста, джинсы.

— Ты меня стесняешься? Это после того, как я тебя выпорол?

— Дай джинсы.

— Держи, я даже отвернусь, только посмотреть все равно должен. Кстати, учти, что это не настоящая порка, а только разогрев. В следующий раз будет жестче.

— Зачем ты меня пугаешь?

— Побойся немножко, это полезно. Мысленно покрутись, представляя, как по тебе гуляет плетка.

— Ларс!

— Да, дорогая?

Вот и весь разговор. Мне определенно не могут помочь никакие Принципы привлекательности. Мужчина, у которого я в руках, признается, что безумно меня хочет, но при этом мы не занимаемся сексом с утра до вечера и с вечера до утра, как могли бы; он хлещет меня пусть пока и флоггером и обещает отходить плеткой, но заботлив, как наседка; готов для меня на все, но при этом требует беспрекословного подчинения.

Ну, и чьи советы тут могут помочь? Ничьи!

Я вдруг понимаю, что только советы самого Ларса, вернее, один: когда мы вдвоем за закрытой дверью, отбросить все соображения приличий и слушать свое тело. Ей-богу, он прав, мое тело хочет вовсе не того, что диктует голова…

Я сложила сумку и позвонила Оле с сообщением, что с завтрашнего дня буду жить в своей квартире.

— Почему? Что случилось?

Пришлось сказать о киношниках.

Давно ли сам предлагал мне возвращаться?

Снова полночи не спала, но уже не пытаясь разобраться в себе, а фантазируя, какой будет наша жизнь в Стокгольме и что Ларс станет со мной делать. Будет связывать? Подвешивать? Пороть? От всех этих предположений становилось страшно и… сладко.

Я вспоминала все, что знала о БДСМ, пытаясь представить себя на месте тех, кого видела на фото или в роликах, и ужасалась:

— Нет, только не это!

Им не могло не быть больно, они рыдали, извивались под плетью, кричали, хотя потом плакали благодарными слезами. Неужели я такая же сумасшедшая?! Или такой стану рядом с Ларсом в попытке завоевать его или его попытке совратить меня окончательно? Тогда лучше бы вовсе не встречаться.

Я уже не верила, что Ларс виноват в гибели девушки, можно бы закрыть все вопросы, Ларса в тот день видел не только Свен, но и привратник Жан, его жена Мария, капитан яхты… Но главное — данные записи видеокамер. Потому полиция и не заинтересовалась Ларсом Юханссоном вопреки сомнениям БДСМщиков.

Слежку, во всяком случае, с моей стороны можно бы и прекратить, но теперь уже я сама не желала расставаться с Ларсом, несмотря на то, что была выпорота им флоггером. Даже двумя.

Ой-ой! Какая важность — получила пару шлепков по толстому заду! И даже не болит. Я потрогала ягодицы, нет, ничего, почти не саднило. Вполне терпимо, зато какая забота… а еще при одном воспоминании о порке у меня поднималась волна желания, начинали играть гормоны.

Обругав себя дурой, перевернулась на живот и попыталась заснуть.

Утром Ларс привычно позвал меня на пробежку.

— Как ягодицы?

— В порядке, — мрачно буркнула я, но не потому что болели, а потому что не выспалась и еще глаза Ларса откровенно смеялись.

— Сидеть можешь?

— А что, бывает, что невозможно?

— Смотря как пороть. Бывает, спят на животе несколько ночей. Но я показал тебе только разогрев, самой порки еще не было. Ты даже не поплакала.

— А я должна была плакать?

— Конечно, реветь счастливыми слезами.

— От порки?

— Да. Ничего, еще испытаешь и настоящую боль, и счастливые слезы.

Ой… может, мне все же лучше домой и забыть этого сероглазого красавца, как страшный сон? Нет уж, если это и сон, то такой, который хочется повторять снова и снова.

Конечно, после пробежки он явился проверить состояние пострадавшей части тела, снова смазал и спокойно констатировал, что я способна выдержать и не такое.

— Пороть будет одно удовольствие.

— Вот еще!

— Не советую огрызаться, я поставил зарубку. — Ларс вдруг поднимает мое лицо за подбородок: — Линн, скажи честно, тебе же понравилось?

— Но больше не хочу.

— Куда ты денешься, еще как захочешь. Просить будешь, чтобы прошелся плеточкой.

Я с ужасом подумала, что он прав, но признавать этого не хотелось.

— Ну, поиграй в сопротивление, поиграй… Чем дольше будешь играть, тебе дороже оно тебе обойдется.

Я испытываю сладкий ужас.

Потом мы позавтракали, распрощались со Свеном и поднялись на яхту. Вовремя, потому что навстречу уже двигались три катера киношников.

— Вот саранча! — рассмеялся Ларс. — Только бы дом не разнесли.

— Свен не позволит, — спокойно откликнулся капитан.

— Петер, ты вернись потом в дом, помоги ему.

— Ладно…

Когда сошли с яхты в Стокгольме, оказалось, что машина уже ждет. Но перед тем как садиться, Ларс остановил меня:

— Линн, нам нужно заехать к мастеру тату и сделать пирсинг. Потом будешь свободна до завтра. Мы отвезем тебя домой.

Мне было страшно, видно, заметив это, Ларс улыбнулся:

— Николас настоящий мастер, больно не будет.

Салон тату шикарен, нам рады, словно его только для того и открыли, чтобы Линн Линдберг пришла сюда дырявить свои соски. Пригласили присесть:

— Николас освободится через минуту.

Я огляделась. На стенах фото разных татуировок, всевозможных изысков на теле. Ларс подвел меня к ряду снимков с пирсингом сосков. М-да… Вот откуда у него картинки. Одна грудь шикарней другой, правда, мне не слишком понравился пирсинг на мужской груди, зато женский…

И вдруг я ловлю себя на том, что ревниво сравниваю свою грудь с теми, что на фото. И рождается желание издырявить ее вдоль и поперек, только чтобы превзойти вот этих!

Мой змий-искуситель это заметил, руки ложатся на плечи, а губы шепчут в ухо:

— У тебя лучше. Жаль, что я не помучил твою грудь вчера, теперь придется воздерживаться, пока перестанет болеть.

Вот уж спасибо за напоминание о боли!

— Испугалась? Смотри, сколько игрушек. Мы будем менять их каждый день.

Я только успеваю подумать, что означает это «каждый день», он намерен быть со мной долго? Ларс показывает еще одну игрушку:

— А вот колокольчики, будем подвешивать, чтобы звенели, когда… ммм… ну, ладно, об этом потом. И сделаем пирсинг еще кое-где, так, чтобы знали только мы с тобой, да?

Я полыхаю до самой макушки, он шепчет тихонько на ухо, но то, какие мы теперь рассматриваем картинки, сомнений в намерениях Ларса не вызывает. Замечаю, с какой завистью смотрят на меня два администратора салона, даже большей, чем тогда продавцы в магазинах. Да уж, самый красивый в мире мужчина привел меня прокалывать соски, показал кучу всяких безделушек, которые он намерен вешать в прокол, и обещал… Ладно, об этом потом, как говорит сам Ларс.

У меня свело все, что только могло свести. Даже если будет очень больно, согласна вытерпеть, только потому что этого хочется Ларсу и завидуют все вокруг. Ну что я лгу сама себе? Мне тоже хочется. Страшно и манит.

Николас принял нас приветливо, пригласил меня пройти в кабинет, оставив Ларса снаружи. Я почему-то мстительно подумала:

— Вот тебе!

Мастер улыбнулся:

— У вас красивая грудь с очень выпуклыми сосками. На такой пирсинг будет смотреться отлично. Правильно сделали, что согласились. Ларс подобрал вам множество оригинальных подвесов.

Хотелось спросить, когда это он успел, но спросила другое:

— Это долго будет заживать?

Меня беспокоило, как бы ни оказаться на Рождество с перевязанной грудью.

— У Ларса есть средство, которое поможет зажить быстро — за пару недель. А обычно от месяца до полутора. Зависит от чувствительности и от ухода. И, конечно, от индивидуальных особенностей организма.

Разговаривая, он как-то очень быстро и ловко обколол маленьким шприцем мне вокруг сосков, отчего те буквально задеревенели.

— Не бойтесь, больно не будет.

— Месяц ходить с перевязанной грудью?

— Зачем? Просто не носите тугие бюстгальтеры, а лучше вообще не носить, ухаживайте за проколом и не нагружайте пока.

— Чем?

— Тяжелыми подвесами. Мы поставим вам кольцо, а потом замените на что угодно.

Я старалась не смотреть на какие-то длиннющие щипцы, которыми он ухватил сосок, и, конечно, на то, как осуществлял сам прокол и вставлял кольцо. Оно оказалось довольно большим. Николас объяснил:

— Пока меньше нельзя. Когда сформируется канал вокруг прокола, ранка заживет, тогда можно уменьшать. Пару дней не теребите, даже лучше заклеить специальным пластырем, а дома походить с обнаженной грудью и поспать на спине эту ночь. Больно не было?

— Нет.

Больно действительно не было, вернее, было, но терпимо, наверняка будет потом, когда начнет отходить обезболивающее лекарство.

— Вот так! — он ловко повторил процедуру с другой грудью. — Можно звать Ларса.

— Как ты?

— Нормально.

Встретившись глазами с Ларсом, я вдруг поняла, как он за меня переживает. Почему, ведь сам же сказал, что не страшно?

— Ну вот, готово. О правилах ухода я Линн рассказал. Лекарство у вас есть, смазывайте почаще и подсушивайте, все быстро заживет.

Я осторожно надела блузку, опасаясь даже прикасаться к своей груди. Ларс тревожно поинтересовался:

— Болит?

— Нет. Пока нет, лекарство еще действует.

— Ну, пойдем, дома я дам тебе все, что нужно.

Хотелось спросить, где это «дома». Но меня так занимали странные ощущения в груди, что промолчала. Ощущения действительно были необычными. Конечно, под воздействием лекарства я еще ничего не чувствовала в самих сосках, но стоило прикоснуться к этим колечкам, как внутри рождалось легкое возбуждение. Что, если оно останется навсегда? Ой, мамочка! Ходить со сведенным низом живота и постоянным желанием…

В очередной раз Ларс подтвердил свое умение угадывать мои мысли.

— Пирсинг, особенно такой, какой я для тебя выбрал, будет держать соски в постоянном возбуждении. А заодно и тебя саму. — Он наклонился к моему уху и прошептал: — И ты будешь меня хотеть…

Я чуть не заорала, что для этого вовсе не обязательно дырявить мне грудь!

Поехали ко мне, Ларс поднялся в квартиру, с интересом оглядел наше далеко не шикарное жилище, особенно мою комнату. Я порадовалась, что после отъезда Бритт дополнительно навела порядок, хотя у нас и без того ничего не валялось. Но как же не была похожа эта квартира на замок Ларса!

— Что, убого?

Ларс с удивлением обернулся ко мне:

— Здесь? Ничуть. Нормальная студенческая квартира. Я тоже не всегда жил в замке и, он меня весьма напрягает. Скучно, пусто, одиноко. Разве что любопытные студентки заявятся с вопросами о викингах и всем прочим, что доводит до флоггеров и пирсинга в разных местах…

Упоминание разных мест обжигает, но я не сдаюсь.

— И часто они к тебе заявляются?

Ларс наморщил лоб, изображая раздумья:

— На моей памяти только однажды. Зато какая! Я забросил все свои дела только для того, чтобы ее соблазнить, представляешь?

Я хмыкнула:

— Так гони ее прочь!

— Не могу, самому больше всего на свете этого хочется.

— Не соблазняется? — посочувствовала я. Как же он все-таки умеет играть в опасные игры. Вроде шутит, но как-то так, что даже шуткой подчиняет себе полностью.

— Она соблазнилась, только не знает. Или делает вид, что не знает. Я подожду, пока эта строптивая студентка сама пожелает быть выпоротой и изнасилованной.

По-моему, у меня покраснели даже кончики волос. Я с трудом проглотила вставший в горле ком и храбро проговорила:

— А потом?

— А потом еще выпоротой и изнасилованной. А потом еще… и так долго-долго… Ты меня поняла? Я жду.

Ларс взял меня за подбородок, глянул в глаза. Я с трудом сдержалась, чтобы не пискнуть: «Да, хозяин!»

— Давай смажем твои ранки, я покажу, как за ними ухаживать. Тебе несколько дней нельзя принимать душ, да и потом сначала надо заклеить грудь.

— Откуда ты все знаешь?

— Прежде чем предлагать это тебе, я посетил не один салон, посоветовался и все предусмотрел. Постарайся щадить грудь первую неделю, потом все наладится.

— Это так неожиданно…

— Так и нужно, если бы ты долго собиралась, было страшней. Ты можешь не выходить никуда несколько дней? Продукты я тебе привезу. Это чтобы не застудить, все же холодно. Киношники вмешались не вовремя, я бы привез тебя в замок и там ухаживал.

Мне хотелось спросить, почему он не может ухаживать в своей квартире, но я снова промолчала. Объяснил Ларс.

— Жилая квартира у меня в стадии ремонта, там неудобно. А на Эстермальме сначала все приведут в порядок. К тому же… Ладно, сама увидишь, не буду пугать заранее.

— Ой, мамочка! Прокол сосков всего лишь легкая прелюдия.

Услышав такое, Ларс рассмеялся:

— Конечно, дорогая, я еще такое с тобой сделаю… — Он картинно закатил глаза. — Давай приводить твои раны в порядок.

Ларс достал какую-то жидкость в красивой бутылочке, мазь, целую упаковку стерильных ватных дисков и две упаковки пластыря. Показал, как ставить компрессы, как заклеивать пластырем, как смазывать мазью.

Ну и как можно поверить в реальность происходящего, если самый красивый мужчина бережно ухаживает за моей грудью, обещая при этом сотворить еще нечто тако-ое-е… что даже не выразить словами?

— Линн, при малейших проблемах — жжении, температуре, болях или еще чего-то, звони мне, даже если это глубокая ночь. Не принимай снотворное, а обезболивающее я тебе оставляю. Я не буду тревожить тебя сегодня вечером, приеду завтра утром. Кстати, не вздумай устроить пробежку, на улице холодно, а тебе надо беречь грудь.

Последовала еще тысяча советов, он проследил, чтобы я сделала первый компресс, проверил, чтобы выпила лекарство, в сотый раз повторил о необходимости беречь грудь и не высовывать носа на холод, поставить нагрев квартиры на более высокую температуру… рассовал продукты из корзины по полкам холодильника (я ужаснулась тому, сколько всего мне наготовил Свен, на этом можно продержаться до весны!), поцеловал меня на прощание, и наконец за Ларсом закрылась дверь.

Вот и пойми его, то заботливый, как настоящая клуша-наседка, то способен отшлепать за малейший проступок, даже не проступок, а просто легкое неподчинение. А порку флоггером предложить в качестве поощрения за хорошее поведение. И еще готов ждать, когда я попрошу меня изнасиловать.

Вот последнее, кажется, можно бы и сейчас… Но я понимала, что Ларсу нужно все сразу. Стопроцентное подчинение во всем. Стоит разобраться, нужно ли это мне.

Меня не было в Стокгольме всего неделю, а казалось — целую вечность. Хотелось увидеть людей, пройтись по любимым местам, посидеть в кафе, но я понимала, что Ларс прав, на улице не лето, уже декабрь, причем холодный на сей раз, легко можно застудить свою драгоценную грудь.

Но я все-таки позвонила. Привычно — бабушке, я ей звонила все эти дни, сказала, что слегка простужена, потому приехать не смогу, посижу дома, потом Оле с сообщением, что произошло. Оле, кажется, доволен. Чему, тому, что у меня пирсинг, что я буду жить с Ларсом или что он все же не виноват в смерти девушки? Странно, почему их с Анной до сих пор интересует Ларс, если уже ясно, что его алиби не вызывает сомнений?

Немного погодя позвонила Марта. Это меня удивило, мы не слишком часто общались, а уж по телефону тем более.

— К тебе можно зайти? Мне любопытно посмотреть на пирсинг. Оле сказал, что Ларс берет тебя в качестве нижней к себе.

— Приходи.

Я смущена такой осведомленностью Марты. Оле трепло, надо осторожней.

Марта явилась быстро, будто звонила из-за угла. Она пришла в восторг от пирсинга, заставила подробно рассказать, как все происходило, и что я чувствовала. Говорила и говорила, что-то спрашивала, о чем-то незначительном рассказывала… Но я чувствовала ее напряжение, словно Марта либо пыталась что-то выведать или, наоборот, скрыть.

— А чем вы здесь занимались, пока я развлекалась на острове?

Марта махнула рукой и плюхнулась на диван:

— Курт изводил полицейских и собирал разные официальные сведения. Улоф вывернул наизнанку все, что только мог, в компьютерах у твоего Ларса и моего Оскара.

Меня потрясли оба имени. Марта назвала Оскара своим? Но больше обеспокоило сообщение о компьютере Ларса. Какой кошмар, а если Ларс об этом узнает, и узнает, что я знала?!

— Но это же незаконно!

— То, что делает Улоф? Конечно, но его ничем не испугаешь.

— Знаешь, мне совсем не нравится то, что мы делаем. Все это расследование само больше смахивает на криминал, чем то, что мы расследуем. К чему подозревать Ларса Юханссона дальше, если уже точно известно, что он был на острове и даже перед камерами киношников? Анна подозревает, что убить мог кто-то другой рядом с ним. Кстати, ты завала Оскара своим? Это тот, которого я видела в баре?

— Да, у Ларса один приятель Оскар.

— А почему он твой?

— Потому же, почему и Ларс твой.

— Ты… у тебя с Оскаром что-то было?

— Не что-то, а секс и две сессии БДСМ.

Я шепчу:

— Ты с ума сошла!

— А для чего же нас к ним приставили? У Оскара рука жесткая… До сих пор на животе сплю и душ только теплый. А тебя Ларс порол?

Я не хочу, чтобы кто-то знал о том, что творилось в библиотеке за закрытой дверью, Ларс прав: это наше с ним и только наше.

— Нет. С меня дырявой груди хватит.

— Ничего, выпорет.

— Ну уж нет!

Марта смеется:

— А тебе понравится.

Я повторяю:

— Ну уж нет!

— Я тебе вот что хочу сказать: поменьше рассказывай Анне и Оле.

Словно услышав, что говорят о нем, звонит Оле:

— Линн, общий сбор через час. Нужно прийти.

— Мне нельзя выходить на улицу, там холодно.

— Оденься теплей, это обязательно.

Приходится идти. Я действительно кутаюсь, и мы пробегаем до Арки Боффиля быстро, почти не оглядываясь.

В офисе все в сборе. Анна сухо приветствует нас с Мартой, Оле о чем-то беседуя с Улофом, только кивает. Курт мотает головой:

— Линн, отдых на острове пошел тебе на пользу. Похорошела.

— Вот именно: отдых вместо работы! — недовольно морщится Анна.

Я вскидываю голову:

— Я сделала все, что требовалось: попала к нему в дом…

— И в постель?

Я сверкаю на нее глазами.

— …попала к нему в дом, выспросила у слуг и окружающих все, что только можно о том дне. Что еще нужно?

— Ты должна знать, чем Юханссон занимается здесь в Стокгольме и с кем общается.

— Со мной!

— Вот сейчас ты здесь, а он где?

— Не знаю.

— А говоришь, все вызнала. Ладно, хватит болтать, показывайте, что наработали.

Я сижу, как на иголках, потому что в любую минуту Ларс может позвонить и услышать чужие голоса, что тогда? Анна смеется:

— Отключи телефон.

Я отключаю.

Первым рассказывает Курт. Он действительно раздобыл много информации. Рассказывает о погибшей Кайсе Стринберг подробно, с именами, датами и комментариями. Услышав имена Бригитты и Паулы, я чуть вздрагиваю и ловлю на себе внимательный взгляд Анны. Да что она за нами следит, словно строгая наставница?! Я к ней не нанималась… Нанималась, конечно, но это не дает им с Оле права вот так контролировать каждый шаг.

Я прикладываю руку к груди, якобы вздрогнула из-за боли в ней.

— Линн, ты была в доме. Юханссон ведь тоже дружил с этой Кайсой, не догадалась осторожно расспросить там?

Я вскидываю глаза с усмешкой:

— Ну почему же, догадалась. Только когда Ларс дружил с Кайсой, он жил не в замке. Это дом деда, а у него квартира в Стокгольме.

— Купил? Где?

— Пока не знаю.

— Нужно узнать.

Когда начинает рассказывать Улоф, я чувствую, что слушать просто не могу. Сначала он подробно рассказывает об Оскаре. Все, начиная с дня рождения и полного имени до последних предпочтений в выборе белья. Есть и о его связи с Мартой. Сама Марта сидит красная, как рак, старательно делая вид, что это ее не касается. Когда Улоф рассказывает о прошедшей сессии БДСМ, она не выдерживает и взвивается:

— Откуда у тебя все это?!

Тот разводит руками:

— Проверка почты, записи в блогах, его собственный комп…

Оле смеется:

— Видите, что может разузнать один умный мужчина, не подставляя зад под плеть и не дырявя грудь?

Я вдруг понимаю, что сейчас он также подробно будет излагать все о Ларсе, и хотя мне до щекотки в животе хочется узнать о Ларсе как можно больше, при мысли о комментариях наших с ним занятий в библиотеке становится худо. Поднимаюсь со словами:

— Зачем тогда нужны мы? Я не буду этого слушать!

Но уйти не успеваю, Оле добавляет:

— А вот о тебе ничего нет, словно тебя и не было в замке.

На мгновение я замираю, потом оборачиваюсь со смехом:

— Значит, не было!

— Это другое значит. Ты задела его, и он прячет тебя от всех, — это уже Анна.

— Прячет? В ресторане?

— В каком ресторане?

— Мы были с ним в «F-12», — я отвечаю почти с вызовом, потому что все предыдущее выглядело так, будто я ничтожная рохля рядом с божественным Юханссоном.

— Ты не говорила об этом.

— Просто поужинали, но вовсе не скрываясь.

Плечом удается дернуть пренебрежительно, словно поход в ресторан с самым красивым мужчиной в мире лично для меня дело совершенно обычное.

Анна устало вздыхает:

— Ладно, посмотрим, что будет дальше. Где он будет в ближайшие дни?

— Не знаю. В Стокгольме.

— Линн, Ларс закрыт на все запоры, а сейчас вообще словно отрезало. Улофу ничего не удалось вызнать, кроме самых общих сведений. Нам нужен его стокгольмский адрес. И еще знать, занимается ли он БДСМ вместе с Оскаром.

— А у Оскара этого узнать нельзя?

Оле вдруг вмешивается:

— В последние дни Ларс Юханссон снова покупал девайсы и оборудование для БДСМ. Решил вернуться или не уходил?

— Но ведь это не запрещено законом?

— Он предлагал тебе заняться БДСМ?

— Нет.

Анна нахмурилась:

— Ты не знаешь, есть ли такая комната в замке?

Я вспомнила о Жаклин и закрытом крыле здания и поняла, что действительно многого не знаю.

— Я такой не видела и не слышала.

— Что, только викинги?

— Нет, еще скрипка и рояль.

— Вот дурь-то! — не выдержал Улоф.

Оле напомнил:

— Полиция вернула дело об убийстве Кайсы Стринберг на дополнительное расследование.

— Юханссон в тот день был дома!

— Он да, а вот Оскар нет.

— Но я тоже! Вы и меня подозревать будете?

— Ты не была знакома с Кайсой Стринберг.

Анна не стала слушать нашу с Оле пикировку, остановила его повелительным жестом и довольно мягко попеняла мне:

— Линн, вместо того чтобы выяснять то, о чем тебя просят, ты ищешь доказательства невиновности Ларса Юханссона. Я понимаю, что он очень красивый мужчина, что ты к нему неравнодушна, но не забывай о деле. От тебя не требуется ничего, кроме как держать язык за зубами и вовремя сообщить о каких-то серьезных изменениях.

— Какие изменения считать серьезными?

— Если все-таки узнаешь что-то о БДСМ или он соберется куда-то уехать.

— Он не докладывает мне об этом.

— Плохо, должен говорить. Ну, а ты? — Анна повернулась уже к Марте.

— А что мне рассказывать после того, как Улоф изложил все так подробно?

Марта рассказывает, что смогла узнать, но я стараюсь не слушать. Сомнения и опасения всплывают вновь. Мне так не хочется ни в чем подозревать Ларса, но зачем он покупал девайсы для БДСМ? Вдруг до меня доходит: правильно, флоггер тоже девайс!

Когда совещание заканчивается, я подхожу к Улофу и тихонько интересуюсь:

— Улоф, какие девайсы покупал Юханссон?

— Чего?

— Что именно он покупал для БДСМ?

— Серьезные. Полный комплект в секс-шопе. Там значилось, что привезли и установили по адресу, указанному заказчиком во время доставки. Тебе надо выяснить, куда именно привозили и для него ли.

Вот черт! Значит, Ларс все еще занимается этой дурью не только с флоггером в руках.

Анна слышала наш разговор, она тихонько отзывается:

— Линн, я понимаю, что тебе это не нравится, но другого выхода, кроме как стать его нижней, у тебя нет. Ты видишь, что творится?

— Хотите, чтобы я стала следующей жертвой самосвязывания?

Несколько мгновений Анна серьезно смотрит мне в глаза, потом вздыхает:

— Ты сама сказала: самосвязывания. Далеко не все в Теме занимаются этой дурью. У тебя есть Ларс, есть кому связывать. Нужно только узнать наверняка, занимается ли он сам этим, зачем купил девайсы и где все установил.

Голос у Анны заботливо мягок, она разговаривает со мной, словно с малым ребенком, а я чувствую себя виноватой. Глупость!

— Но самое главное: не проболтайся о нас всех. Ты меня поняла? Даже под действием наркотиков не проболтайся.

— Я не употребляю наркотики!

— Вот и хорошо, потому я тебя и позвала. И не обижайся на резкость тона, дни идут, а у нас никаких достижений.

— Никаких? При том, что Улоф знает даже размер нижнего белья и то, что Оскар думает о клиторе Марты?

— Вот именно, Улоф и Оскар с Мартой. Если бы так легко можно было достать информацию о Ларсе Юханссоне, я бы вас не привлекала, обошлась Улофом. Но Юханссон предельно закрытый человек, кроме тебя за последние пару лет никому на острове побывать не удалось.

— Ну да! Там раз в месяц пасутся киношники и телевизионщики.

— Пасутся только там, куда их допускают. Никто не бывал дальше пары помещений внизу. Но мы отследили покупки Юханссона, они значительно превышают потребности самого Ларса. Для кого они, как ты думаешь?

Я вспомнила о том, что Жан и Мари тоже любят фазаньи грудки и вино «Ришбур», и усмехнулась.

— Что, Линн? Ты же знаешь больше, чем говоришь.

— Он кормит и своих слуг тем, что ест сам.

— А женские наряды?

И снова мои губы предательски дрогнули.

— Ну?

— Есть там один любитель тряпок кислотных оттенков и туфлей на высоком каблуке.

— Ты Мартина имеешь в виду?

— Вы и о нем знаете?

— Это не секрет. Но это не все. А зачем ошейник для собаки-поводыря?

— Для Боя. Собака для слепой соседки.

— Видишь, сколько всего интересного, а ты говоришь, что ничего не видела, не слышала и не знаешь. Но сейчас для нас главное, чтобы ты попала в его нижние в БДСМ, чтобы он на тебе показал свои узлы. Не бойся, тебя он смертельно подвешивать не станет.

— Почему вы так уверены?

— Юханссон, конечно, закрытый человек, но не до такой степени, чтобы прятать просто знакомую от всех.

— Да никого он не прячет! Думаю, он возьмет меня в нижние, дайте только время.

— Хорошо, я тоже так думаю. Он купил девайсы явно для тебя. Попробуешь на себе.

— Спасибо, утешили.

Анна смеется, но в ее глазах что-то такое, что меня пугает.

— Тебе же приятны его прикосновения? Ладно, только не проболтайся, слышишь?

— Я молчу.

Когда вышли из офиса, Марта пожаловалась:

— Представляешь, каково это — заниматься сексом, зная, что над тобой с компьютером стоит Улоф? Лучше бы я этого не знала.

— Да уж.

Я тоже думала о том, как предупредить Ларса, чтобы не писал в своем блоге лишнего.

— Слушай, неужели он действительно купил девайсы для тебя? Ой, как интересно… Ничего не говорил?

— Нет. Что же тут интересного?

— Не скажи… Представляю тебя распятой и под плеткой. Ммм… должно быть здорово.

— Марта! Я и без того боюсь.

— Чего?

— Порки, например.

— Не бойся. Переживаемо и даже приятно, если уметь расслабиться.

Я снова почти бежала домой, чтобы не простудиться. Было уже довольно поздно, даже звонить никому не хотелось. У Бритт как раз сегодня свадьба, вернее, свадьба у ее бывшего парня, она звонить не будет. С бабушкой я разговаривала, Ларс обещал позвонить завтра, значит, сегодня можно со спокойной совестью ложиться спать пораньше. В конце концов, мобильник будет рядом, позвонят — услышу.

Душ принимать нельзя, я только поменяла на груди компресс, умылась, почистила зубы и юркнула в постель. Грудь побаливала, но это временно. Обезболивающее решила не принимать, если будет болеть, тогда выпью.

Заснула довольно быстро, потому что слишком много всего навалилось в этот день.

Разбудил меня звонок, но не мобильника, а в дверь.

На часах семь. Кого это принесло в такую рань?! Накинула халат и поплелась к двери. Открыла, не раздумывая, и… уперлась взглядом в разъяренного Ларса:

— Если ты не желаешь меня видеть, скажи мне это в лицо!

— Я тебя? Что на тебя нашло? Входи.

Он шагнул в прихожую. Ходившие ходуном скулы выдавали крайнюю степень злости.

— Ни к чему прятаться за выключенным телефоном! Понимаю, я причинил тебе боль, но нельзя же так!

— Телефон! — ахнула я, прижав пальцы к губам. — Я его выключила и забыла включить!

— Линн! Твою ж мать!

Я метнулась к сумке, достала мобильник, убедилась, что так и не включила его, даже вернувшись из офиса. А еще надеялась, что услышу, когда будут звонить.

— Ларс, — голос жалобный, телефон на руке.

Восемь вызовов без ответа, все от Ларса Юханссона. Пять вчера, первый сразу после того, как я выключила, остальные позже, а три уже сегодня с шести утра.

Ларс усмехается:

— Вот именно, я у дома с шести утра, думал, с тобой что-то случилось или просто не хочешь меня видеть.

— Хочу…

— Как грудь? — В его голосе еще есть нотки бешенства.

— Нормально. Я даже не пила обезболивающее.

— Терпела?

— Да нет, не так уж больно.

— Дай посмотрю.

Он отправляется в ванную мыть руки, потом внимательно осматривает мои пострадавшие соски, меняет компресс, довольно кивает:

— Хорошо.

Я млею, кажется, обошлось. Ну что за бестолочь, выключила мобильник в офисе и забыла о том, что выключила. И вдруг…

— Я тебе, кажется, сказал, чтобы ты и шага не смела делать из дома. Но не успел уехать, как ты нарушила приказ. Куда ты ходила?

— Ты за мной следишь?!

Я больше ужаснулась тому, что он мог узнать об Анне и Оле, чем тому, что действительно за мной следит.

— Больно нужно! Николас тебя увидел, он ездил к тому-то на Йотгатан. Позвонил и сказал, что ты шляешься по улице.

— Вот ябеда.

И вдруг до меня доходит:

— Он так и сказал, что я шляюсь?

Ларс смеется:

— Нет, конечно, сказал, что ты на улице, несмотря на мороз. Так где ты была, у любовника?

— У подружки…

— Э-эх! Ума палата, а побежала хвастать колечками в груди, как папуас новым кольцом в носу.

Он смеется, и мне становится легче.

— Я не хвастала.

— Это не избавит тебя от наказания. На сей раз будет уже не поощрение, а действительно наказание. И серьезное. Бессонную ночь и половину седой головы я тебе не прощу.

Я мысленно ужасаюсь и храбро пытаюсь урезонить строгого хозяина:

— Подумаешь, преступление — сбегала к подружке. Что же мне, теперь разрешения у тебя спрашивать, чтобы с подругами встречаться?

— Нет, но если я сказал сидеть дома, значит, надо сидеть дома. Сегодня вечером будет порка.

— Ларс!

— Да?

— У… у меня еще то не прошло!

Он хохочет:

— Врешь, все прошло. Выпорю по-настоящему, а за вранье добавлю. Дай запасные ключи от квартиры, чтобы мне не пришлось ломать дверь.

Я послушно киваю на столик у телефона. Он проходит по квартире, явно что-то прикидывая, берет ключи, возвращается ко мне и напоминает:

— Вечером выпорю. Готовься.

Обнадежил, называется.

До вечера не так много времени, особенно если не знаешь, во сколько эта экзекуция состоится. Я провожу день в полуобморочном состоянии. Наконец не выдерживаю и звоню Марте:

— Он намерен выпороть меня сегодня вечером.

Марта смеется:

— Переживешь.

— Ты думаешь? Кстати, меня видели, когда я ходила в офис.

— За это порка или просто так?

— За все, — сокрушенно вздыхаю я, Марта в ответ хохочет.

— Бедная девочка… Ее сегодня выпорют по-настоящему… Расслабься и получай удовольствие.

— Попробую…

Легко сказать, получай удовольствие! А если я просто боюсь? Боюсь и… жду этой экзекуции.

— Марта, неужели и правда можно получить удовольствие от порки?

— Это кто и как порет. Думаю, ты от рук Ларса получишь. Не переживай.

— А тебя много пороли? Только Оскар?

— Нет, но это длинная история. Оскар порет жестко, после него не посидишь, и рубцы долго не проходят.

— Я боюсь.

— Не трусь.

Вот и все успокоение.

Ларс приходит в восемь, но не открывает дверь своим ключом, а звонит.

— У тебя же есть ключ?

— Я взял его на всякий случай, но как воспитанный человек предпочитаю, чтобы хозяйка впустила меня сама. Я к тебе по делу.

— Только?

Я пытаюсь шутить, чтобы скрыть дрожь в коленках.

— Угу. Зато дело какое… Ты готова?

— Ларс…

— Значит, готова. Весь день боялась, и теперь поджилки трясутся. Это хорошо, острее будешь чувствовать. Пойдем.

Он закрывает дверь, моет руки, приносит в комнату большую сумку. Я с ужасом смотрю на это вместилище девайсов.

— У тебя есть лед в холодильнике? Принеси в какой-нибудь чашке.

Я покорно тащусь к холодильнику за льдом, ужасаясь сама себе. Что происходит? Ко мне пришел пусть и любимый мужчина, но с намерением выпороть, а я не просто покорно с этим соглашаюсь, но и создаю условия! Сказал бы кто неделю назад, плюнула бы в лицо. Нет, неделю назад уже не плюнула, а вот две — наверняка.

Ларс прекрасно видит мой страх, тихонько смеется:

— Замираешь от ужаса и желания? Раздевайся.

Я покорно расстегиваю джинсы, обзывая себя тряпкой.

— Знала же, что я приду! Все снимай, Линн, я должен видеть твое тело. Грудь обработаем потом.

Отвернувшись, я снимаю и трусики.

— И рубашку.

Она хоть создавала видимость прикрытия…

— Давай руки.

Но для этого нужно повернуться и я замираю. Следует более жесткое требование:

— Руки, Линн!

Он не смотрит на мой низ живота, и это несколько успокаивает.

Запястья обхватывают наручи, на которых колечки перемежаются с карабинчиками. Сцепив их между собой, отчего запястья оказываются скованными, Ларс интересуется:

— Кляп?

— Да.

Лучше сегодня кляп, чем завтра соседка поинтересуется, по какому это каналу шел фильм со зверскими сценами насилия. Рот заполняет кожаный шарик, на сей раз с запахом мандарина. Я киваю, давая понять, что все в порядке.

— Я не буду давать тебе что-то в руки или просить помычать, ты все равно молчишь. Лучше лишний раз загляну в лицо. Или вон туда, — Ларс кивает на большое зеркало, где мы отражаемся во весь рост. Я замираю от понимания, что все смогу видеть собственными глазами.

Ларс улыбается:

— Если рискнешь, смотри. Ложись сюда.

Он положил на столик, на котором Бритт раскраивает свои шедевры, подушку мне под живот. Столик высокий, мне приходится стоять на цыпочках. Фактически на столе тело лежит только до пояса, все, что ниже — за пределами стола в круговой доступности. Под животом подушка, на грудь ничто не давит. Устроив меня, Ларс пристегивает к столику широким ремнем на уровне талии, потом ставит в нужное положение ноги и пристегивает ремешками к ножкам стола и их. Я стою на цыпочках, пальцы едва касаются пола, но зафиксирована плотно, не дернешься.

— Линн, сегодня порка будет серьезней, не только разогрев, чтобы ты не ерзала, я пристегнул все. Ты в порядке?

Я киваю.

Ларс достает из сумки флоггер, показывает мне в зеркало:

— Это ты знаешь, что такое. А вот это кошка — плетка-многохвостка с узелками на кончиках. Бывают и грузики, но пока достаточно узелков. Бьет куда больней флоггера. Ты хочешь получить этой плеточкой?

Я пользуюсь тем, что во рту кляп, и молчу. Но его не обманешь, Ларс легонько проводит кончиками кошки по моим ногам и шлепает по попе. Удар и правда куда чувствительней флоггера.

— Я спросил, хочешь ли ты получить кошкой.

Я киваю. Он наклоняется к лицу, рука при этом гладит ягодицы и, словно нечаянно, касается промежности и влагалища. Меня бросает в жар.

— Очень хочешь?

Я снова киваю.

— Ты вся мокрая…

Еще бы!

— Сначала смажем… Чуть подразним нашу девочку, чтобы она повертелась, вернее, поняла, что вертеться невозможно и придется терпеть все удары…

Ларс массирует мне все тело от шеи до пальчиков на ногах, избегая прикасаться только к груди. Я млею и таю…

Он снова смазывает ягодицы и объявляет:

— Ну, все, поиграли, и будет.

Я замираю от сладкого ужаса, но Ларс не торопится, поглаживая круговыми движениями попу, и вдруг следует резкий шлепок.

— А!

— Это чтобы не врала мне. Сейчас будет больней.

Да что он все пугает! Я уже извелась от ожидания боли. Правильно говорят, что ожидание боли хуже самой боли. Еще чуть и захнычу.

Еще шлепок чем-то плоским. Я догадываюсь, что это паддл — шлепалка вроде вытянутой теннисной ракетки. Уже ощутимо. Поглаживание… шлепок… Легкие прикосновения пальцев, и шлепок! Я понимаю, что ягодицы уже серьезно красные.

Ларс смеется, в его голосе явно слышатся нотки удовольствия. Я вспоминаю, что ему нравится наблюдать за реакцией моего тела.

Потом следуют два флоггера, но почти без поглаживания, Ларс только слегка пробегает хвостиками по телу и шлепает, пробегает и шлепает. Немного погодя кожа начинает гореть огнем, но крутиться невозможно, я привязана. Остается только стонать.

— Если хочется плакать, поплачь. Слезы помогают.

Дельный совет, плакать и правда хочется, причем с каждым ударом все сильней. Но это не слезы боли, а какие-то другие, я пока не понимаю какие, расслабления, что ли? Словно ударами Ларс освобождает меня от оков, действительно разрушает кокон. Потому, несмотря на усиливающуюся боль, это слезы блаженства.

Ларс еще только раз смазывает страдающую часть моего тела во время порки флоггером. Закончив с этим девайсом, наклоняется ко мне:

— Как ты?

Я киваю.

— Линн, без героизма.

Я снова киваю. Я отвернула голову, чтобы не видеть в зеркало, что происходит, так лучше и… страшней.

Его рука во время переговоров ласково гладит мою многострадальную попу.

— Это был разогрев. Теперь кошка.

Кошка не флоггер, к тому же ягодицы и без того горят, словно обожженные. Если бы не ремни, уже вертелась ужом. Орать мешает кляп. После нескольких ударов Ларс снова наклоняется ко мне:

— Терпишь?

Нет, я не терплю, но говорить об этом не собираюсь.

Весь мой предыдущий жизненный опыт твердит, что если чем-то бьют по телу — это больно, особенно, если это что-то плеть. А больно — это плохо, хорошо быть просто не может, боль не может вызывать восторга, а уж возбуждать… Это извращение! Конечно, испытывать возбуждение от боли — это извращение.

Черт побери, я все понимаю умом и… возбуждаюсь! Мои тело с разумом борются, и я чувствую, как разум уступает. Вернее, я просто перестаю обращать внимание на все разумные доводы против накатывающего возбуждения и удовольствия. Каждый удар плетки разрушает внутри какую-то очередную стенку, препону, защиту, выстроенную воспитанием, образованием, здравым смыслом, даже не моим, а многими поколениями до меня.

Моему телу наплевать на здравый смысл и опыт сотен поколений, ему нравится боль и возбуждение, которое она приносит. Извращение? Ну и пусть! Так может утверждать только тот, кто такого извращения не испытал. Кожа полыхает огнем, внутри все сжимается и разжимается и…

Я перестала понимать, что происходит, Ларс правильно сделал, что связал мне руки, иначе я бы что-то переломала, не от боли, а от избытка ощущений. Меня подхватила какая-то волна, справиться с которой не смогла бы, даже пожелай того. Но я не желаю. Не желаю останавливаться сама, не желаю, чтобы это делал Ларс. Может быть потом, позже, придя в себя, я снова буду бояться плети или флоггера, но сейчас…

Внутри все взрывается тысячей разноцветных огней!

Наверное, это называется кончить под плетью, я о таком читала. Но как же убоги все описания! И плевать мне на названия, как и на то, чем они вызваны. Внутренний голос подсказывает, что Ларс прав, и я буду ждать порки и желать ее.

Я не знаю, сколько раз Ларс перетянул меня этой самой кошкой, но понимаю, что сегодня сидеть точно не смогу. И завтра тоже. К заду не притронуться. И когда к нему прижимается завернутый в ткань лед, я издаю стон блаженства. Ларс смеется:

— Много ли человеку надо? Сначала отходить кошкой, а потом приложить лед.

Одной рукой он держит на моих ягодицах лед, а вторая… Когда его пальцы касаются взбухшего клитора, стон следует такой, что не заглушает даже кляп. Еще мгновение, и я кончу.

— Линн!..

И… Я столько ждала этого! Он рывком расстегивает ремень на моем поясе… За то, что происходит потом, можно вытерпеть и порку. Ощущения непередаваемые, потому что на моем горящем огнем заду лежит лед, а Ларс берет меня. Наконец-то! Чтобы не касаться пострадавших ягодиц, держит за талию, буквально насаживая на себя. Все-таки, хорошо, что во рту кляп, иначе мой вопль восторга собрал бы под дверью всех жителей СоФо. Лед сползает, но уже не до него, кончаем мы бурно и одновременно. Оргазм просто сносит крышу! Во всяком случае, у меня такого не бывало.

Потом я совершенно без сил лежу на столе все еще с кляпом во рту и скованными руками, а он сидит, привалившись к моим ногам.

— Сумасшедшая! Если ты будешь кончать прямо под плетью, я буду трахать тебя также с плеткой в руке.

И я, ужасаясь себе, мычу:

— Угу.

— А делает вид, что недотрога.

Я возмущенна, хотя Ларс прав.

Он счастливо смеется:

— Я же говорил, что в душе ты развратница, нужно только эту душу раскрепостить.

Немного погодя Ларс отстегивает меня, чтобы поднять, освобождает от кляпа и наручей… После порки и секса ноги меня не держат, приходится на руках переносить на кровать. Уложив на бок, он осторожно смазывает пострадавшие части и снова прикладывает что-то освежающе-заживляющее. По нижней части тела разливается приятная прохлада.

— Дай посмотрю грудь.

Он меняет компресс на груди, с удовольствием замечая:

— Красноты почти нет и опухоли тоже. Заживает хорошо, быстрее, чем Николас сказал.

Встает перед кроватью на колени, заглядывает в мое зареванное лицо:

— Как ты?

— Хорошо.

— Правда, хорошо?

Я смущенно улыбаюсь:

— Очень.

Несмотря на боль, мне действительно очень хорошо.

— И ты не заберешь у меня ключ?

— Нет.

— Я буду приходить каждый вечер…

Тут я пугаюсь:

— Ты же не будешь пороть меня каждый вечер?!

— Пороть нет, а трахать — да. Ты против?

Мое лицо явно становится одного цвета с истерзанной попой.

— Я спросил: ты против?

— Нет.

— Не слышу.

— Нет, Ларс, ты же прекрасно это знаешь.

Что в его глазах, совершенно непонятно, но они не отрываются от моих глаз.

— Я хочу слышать от тебя, что ты желаешь, чтобы я тебя трахал. И как можно чаще.

— Хочу.

— Еще.

— Очень хочу.

Вот теперь глаза смеются, словно отпустило. Ларс притворно покорно разводит руками:

— Твое желание для меня закон.

— Ну да?

Его лицо близко от моего:

— В этом да. Мы с твоим телом заодно. Сговорились. Оно будет мучить тебя, чтобы доставлять мне удовольствие. А твою гордость мы пропустим через такие страхи… Помучаем, заставим скулить от желания. Если ты думаешь, что будешь вот так легко получать секс, то ошибаешься. Это только первый раз. Отныне ты будешь его ждать и зарабатывать. Изводиться от желания, не сможешь думать ни о чем другом…

Я снова пунцовая.

— Но ты же меня выпорол…

— И порку будешь ждать и желать.

— Я не мазохистка.

Он смеется:

— Еще какая! Посмотрела бы на себя во время порки. Кончить от плети… Ты не поняла главного: я разбудил твое тело. Знаешь, чем отличаются извращенцы от остальных? У тех, кто называет себя нормальными, главенствует голова, а у извращенцев она слушает тело. Тебе же приятна порка, несмотря на боль, на страх, приятна. Я тебя порю, а ты ревешь счастливыми слезами. Но разум твердит, что это ненормально, что это извращение, и тело подчиняется. Обиженное тело, заметь. Давай не будем его обижать. Я тебе уже говорил это однажды.

— Я помню.

— Линн, если ты в состоянии соображать, послушай, если уже нет, просто помотай головой.

— В состоянии.

— Запомни то, что я тебе сейчас скажу, обдумаешь позже, когда придешь в себя. Помнишь, какими хотят видеть мужчины женщин? На улице королевами, на кухне хозяйками, а в постели шлюхами. Я не исключение и очень хочу, чтобы на королевском приеме ты была королевой, когда занимаемся викингами — умницей, а за закрытой дверью только передо мной настоящей развратницей. Ты именно такая — можешь держаться по-королевски, настоящая умница и настоящая шлюха.

Он останавливает рвущиеся из меня возражения по поводу последнего определения.

— Шлюха не значит продажная женщина. Пойми, если только для меня, то не просто можно, а нужно. Я хочу и заставлю тебя делать это, чтобы за закрытой дверью наедине со мной ты была бесстыдной и жадной до ласк, чтобы жаждала меня. Для этого нужно освободить тебя от твоих внутренних зажимов. Перед кем-то будь скромной, строгой, сдержанной, от этого я буду заводиться только сильней, а в спальне будь бесстыдной. Но только за закрытой дверью и только со мной. Замечу хоть один взгляд на другого — убью. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

— По тому, как ты краснеешь, вижу, что поняла. Запомни то, что услышала, обдумаешь потом, когда меня не будет рядом. Но не надейся, что я перестану тебя совращать и развращать.

У меня какое-то полусонное состояние, но не потому что поздно, просто слишком много эмоций, боль отступила, удовлетворенному телу слишком хорошо, чтобы я могла о чем-то думать и что-то обсуждать…

Ларс тихонько смеется:

— В сон клонит? Поспи. Я все уберу и тихо посижу. Но на ночь уйду. Остался бы, но твою грудь нельзя трогать, а я не удержусь.

Он укрывает меня, ласково целует в щеку, и я проваливаюсь в сон под нежную музыку. Ларс взял мою скрипку… Сквозь сон я вспоминаю, что в компе не стерты его снимки. В ноутбуке ничего нет, а в том, что дома, есть. Только бы не полез туда…

Просыпаюсь утром свежей и довольной жизнью. Грудь почти не болит.

Когда звонит Марта с вопросом: «Ну как, жива?», я только смеюсь:

— Выжила.

— Сильно выпорол?

— Не знаю, наверное, я же другого не испытывала.

— Чем?

— Кошкой.

— О, как тебя… Но это не большая плеть, терпеть можно. Мне вчера досталось малым кнутом. Сегодня отлеживаюсь на животе. Оскар следы оставил.

Я осторожно трогаю свои ягодицы. Нет, даже прикасаться не так уж больно. Встаю и пытаюсь разглядеть в зеркало. Никаких следов не видно, только покраснение не сошло. Вспоминаются слова Оле, что мне еще повезло, что попала в руки Ларса, а не кого покруче, как планировали сначала. Да уж, явно повезло. Но я бы не позволила Оскару к себе и прикоснуться. Ларс и только Ларс имеет право творить такое со мной.

* * *

Проходил день за днем, Вангер и Фрида уже успели раскрутить дело со сковородкой, доказав, что папашу ухлопала собственная дочурка, свалив все на мать, а в деле с Кайсой все так и осталось без изменений. Сестру найти пока не удавалось, было ясно, что хитрая бестия и живет под другим именем, и внешность умеет менять, как хамелеон.

Фрида выдала жуткую версию: сестра и есть убийца! Вангер понимал, что это возможно, но настаивал на том, что она не одна. Бергман требовал версий, версий и версий! Конечно, странная сестрица это подозрительно, но это не все, в квартире-то она не появилась, а ведь могла бы, как могла уничтожить всю фотографию. Микаэль был убежден, что старшая сестра Стринберг скрывается скорее от родителей, чем от полиции, ведь строгий папаша вполне способен предъявить ей счет за гибель младшей. Приходилось признавать резонность этих сомнений.

Бергман держал оборону от газетчиков, которые, к счастью, быстро забыли об этом убийстве и занялись другими. Микаэлю удалось подбросить им в качестве бонуса за невмешательство несколько жареных фактов, отвлекающий маневр прошел успешно, и Вангера пока оставили в покое. Но ему самому странное повешение покоя не давало. Фриде тоже.

— Даг, а что если это какой-нибудь любовник из ревности?

— Ты когда-нибудь встречала любовников, которые бы не душили, а вешали своих неверных половинок?

— Я нет, но бывает же.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? Что это маньяк и мы вскоре получим еще такие же трупы.

— Даг, третий этаж…

— Самое то. Соседка по ночам отсутствует, остальные туги на ухо, либо спят, дверь в дом не закрывается. Нужно подумать, кто мог знать о том, что Кайса одинока, а ее соседка Карин работает ночами. Причем, это мужчина, Фрида, обязательно мужчина.

— Но Карин помнит женщину.

— Возможно, женщина и заходила, но могла уйти. Возможно, именно эта женщина знала распорядок дня Кайсы, знала, что та откроет дверь без вопросов. Знаешь, посмотри-ка звонки с ее телефона, почему мы об этом забыли?

— Не забыли, в последние дни жизни там только рабочие и один домой в Боден.

— Чует мое сердце, что придется туда ехать, какая-то эта Кайса темная лошадка.

Версия маньяка означала, что убийство может вообще никогда не быть раскрытыми, если только убийца не попадется на чем-то другом. Слава Богу, хоть газетчики про маньяка не пронюхали, не то никакой Бергман не спасет.

Бригитта, которую пытались расспросить о сестре Кайсы, только руками замахала:

— Я ее сто лет не видела и ничего о ней не знаю! Мерзкая дрянь, никакого желания общаться, ни тогда, ни, тем более, сейчас.

— Почему тем более?

Бригитта Ларсен стрельнула бешенным взглядом в Фриду и поморщилась:

— Она с годами лучше не становится.

— Значит, все же видитесь?

— Нет. Сказала же, что нет!

— Где она работает, на что живет?

— Не знаю.

— Но Кайса же что-то рассказывала?

— Я уже давно и с самой Кайсой общаюсь только по телефону. Несколько слов, чтобы убедиться, что все в порядке, вот и все.

Фриду осенило:

— А от кого вы узнали о гибели Кайсы?

— От ее соседей, пришла проведать, они и рассказали.

— Вы же не общаетесь?

— Вот потому и пришла, что телефон не отвечал!

Фрида проверила, так и есть, звонки были, но без ответа. В этом Бригитта не лгала, а вот в остальном у Фриды и Дага появились серьезные сомнения…

* * *

Пара дней проходит в обычных заботах, я даже в Университет езжу, чтобы заполнить кое-какие документы. Все твердят, что выгляжу потрясающе. Несколько парней, раньше проскальзывавших по мне взглядом, как по стенке, вдруг интересуются, где я провожу праздничные дни, чем занимаюсь сегодня вечером, завтра, послезавтра и так далее.

Что такое во мне разбудил Ларс, что меня стали замечать? Действительно тело? Конечно, я чувствую и заклеенную грудь, и выпоротую попу. Нет, ничего не болит, но забыть об этом невозможно.

Наша университетская красавица Алис с усмешкой интересуется:

— Грудь увеличила?

Я наклоняюсь к ней и тихонько объясняю:

— Нет, пирсинг сделала.

Алис в шоке:

— Правда, что ли?

Я лишь пожимаю плечами, но сомнений у нее явно не остается.

Очень кстати звонит Ларс:

— Ты где?

— В Университете, в главном кампусе.

— Долго еще будешь занята?

— Через полчаса освобожусь, а что?

— За тобой заехать?

— Заезжай.

И вот когда сероглазое божество встречает меня у машины и долгим поцелуем целует при всех, добрая половина университетских красавиц теряет дар речи на ближайшие полчаса. Представляю, что они потом будут говорить за моей спиной. Серая мышь Линн и такой красавец… это же невозможное сочетание!

— А ты популярна среди своих…

— Только благодаря тебе. Наши девушки до сих пор стоят с открытыми ртами.

— Я не о девушках. Пяток молодых людей смотрели на меня волками из-за того, что я увел такую красотку.

Я смеюсь.

— Ларс, знаешь, мне казалось, что всем видно, что у меня пирсинг, и все знают, что ты меня порол.

— Если ты не станешь болтать сама, никто не узнает, что порю тебя, и вообще, чем мы занимаемся. Не рассказывай остальным, но давай волю своим желаниям, когда мы одни. Знаешь, о чем я мечтаю?

— О чем?

— О нескольких вещах. Об анальном сексе с тобой, о еще кое-каких украшениях и о том, чтобы ты изнасиловала меня сама.

— Что сделала?!

— Изнасиловала. Не в силах сдерживаться, повалила на кровать и уселась сверху… где-нибудь на полчаса. А потом повторила… несколько раз. Дождусь? Не красней, это не так сложно. И совсем не воспрещается даже правилами морали. Клянусь, я никому не расскажу, что ты ненасытна и довела меня до полного истощения. Но кричать обещаю громко и сладострастно.

Его глаза смеются, но я понимаю, что он совершенно серьезно, что действительно этого хочет. Я тоже. Кроме разве анального секса.

— Ты боишься анального секса.

От одних этих слов я почти взвиваюсь.

— Только не это!

— Это, Линн, это. Боишься, потому что был неудачный опыт, была непереносимая боль, Потому что нельзя сразу, анус нужно приучить, чтобы он не сопротивлялся, зато ощущения непередаваемые.

— Ларс, я не могу!

— Я же не намерен брать тебя сейчас. Это будет подарок на Рождество вместе с украшением на груди. А пока нужно приучить твой анус, ласково приучить. Я же не доставлял тебе непереносимую боль? — Я киваю. — И не доставлю. Будем каждый день менять анальную пробку на большую, чтобы ты привыкала и не тряслась. Зато к Рождеству будешь готова для меня, как настоящий подарок под елкой. Я тебя еще распишу.

— Что сделаешь?

— Про бодиарт когда-нибудь слышала? Распишу тело тематически к Рождеству, есть одна задумка. А ты пока помучайся, пытаясь представить, каково это — когда по твоему телу ползает кисть, фломастер, распыляется лак… Ммм… представила?

— Соблазнитель!

— А я и не отрицаю. Даже предупреждал. А сегодня идем в театр, не все же сексом заниматься. Хочешь?

— Куда?

— В Королевскую оперу, там «Бал-маскарад» Верди.

Вот когда пригодился вечерний гардероб Бритт. Я просто отцепила от ее бирюзового платья шлейф и получилось весьма симпатично. Ларс даже восхищенно присвистнул:

— О-ля! Кстати, тебя пороть пора, ты не находишь?

— Не нахожу.

Он поднимает мое лицо:

— Но хочешь этого. Нам с твоим телом кажется, что очень хочешь…

— В Королевскую оперу после порки?!

— Нет, порка после театра.

Слушать «Бал-маскарад» в стенах Королевской оперы, при том, что прообраз главного героя Рината — король Швеции Густав III — именно здесь на балу и был смертельно ранен, несколько странновато.

Когда мы еще только едем в театр, Ларс со смешком интересуется, помню ли я, чем в гастрономии знаменит король Густав.

— Запретом кофе и чая?

Я помню, что Густав сначала обложил употребление этих напитков огромным налогом, но запретный плод сладок вдвойне, это привело только к увеличению потребления. Народ, обожавший своего короля, не подчинился. Тогда Густав решил доказать, что оба напитка вредны для здоровья, и приказал поставить научный эксперимент. Преступникам-близнецам, обладавшим крепким здоровьем, заменили смертную казнь на пожизненное заключение, выдавая ежедневно одному три чашки кофе, другому столько же чая. Король хотел доказать, что «отрава» сократит жизнь обоих, но конца эксперимента не дождался. Близнецы пили кофе и чай и продолжали жить. Подопытные пережили экспериментатора, а шведы стали потреблять кофе столько, что с ними мало кто может сравниться.

Урок? Не навязывай нации своих гастрономических предпочтений даже с благими намерениями.

А самого Густава смертельно ранили в спину именно в здании построенной по его приказу Королевской оперы, покушение, конечно, было вовсе не из-за кофе или чая, нашлись политические мотивы.

Кофе в баре и ресторане Королевской оперы все равно подают. И чай, если захочется, тоже.

Сначала все идет хорошо, Ларс доволен моим видом, с удовольствием слушает прекрасную музыку Верди, доволен тем, как слушаю я… Но после первого акта, когда я с любопытством разглядываю нарядную публику, Ларс вдруг в жесткой форме требует, чтобы перестала глазеть на мужчин.

— Каких мужчин?! Ни на кого я не глазею. Зато на тебя глазеют все женщины вокруг.

— Они на меня, а не я на них.

Мы уезжаем из театра после второго акта, не дождавшись конца представления, забыв, что заказан столик в ресторане, в машине устраиваем друг другу настоящую сцену ревности. Ларс злой, как черт, из зала он тащил меня за руку так, словно хотел ее сломать, в машине просто шипел.

Дома сидит, не глядя в мою сторону. Понятно, что нам нужно поговорить, объясниться, только как?

И я вдруг нахожу выход. Выход, за который недавно сама в свою сторону плюнула бы.

— Ларс, я не понимаю, в чем провинилась, но ты можешь меня наказать.

Нет, в руках не тапки — флоггер.

Флоггер летит в сторону, а я оказываюсь у Ларса в объятиях:

— Линн, пойми, ты моя и только моя. Я не могу видеть, как на тебя раздевающим взглядом смотрят другие.

— Но я-то чем виновата? Хочешь, буду ходить в старых джинсах и рубашке с порванными рукавами? Я же шага без тебя не делаю, все под контролем.

— Я все понимаю, но поделать с собой ничего не могу.

— Собственник несчастный!

— Да, ты должна подчиниться мне всей душой.

— Да уже подчинилась, Ларс!

Ссора заканчивается бурными объятиями.

— Ты говорила, что готова делать то, что делала под действием мусцинола, и без него…

— Готова.

— Докажи.

С удовольствием доказываю.

Оказывается, Ларс действительно разбудил во мне невиданные силы, я не насилую его, но отвечаю с таким жаром, что мы засыпаем только к утру и едва живыми. И это при том, что приходится обходиться осторожно с моей еще больной грудью. Ларс бормочет:

— А с виду приличная девушка… Скромная, тихая…

— Ты же хотел, чтобы я стала развратницей в твоей постели.

— А ты не в моей. Вот когда попадешь в мою, тогда и развратничай.

— Хорошо, не буду.

Его глаза немедленно раскрываются, сна как ни бывало:

— Что не будешь?

— Буду вести себя скромно.

— Угу, согласен. До утра можешь вести себя скромно. Завтра я тебя распишу, готовься.

Бабушка по моему счастливо-сонному голосу поняла, что я в состоянии блаженства, посмеялась и заявила, что я непременно должна привезти Ларса на Рождество, чтобы представить его:

— Линн, я хочу видеть молодого человека, который сделал тебя счастливой.

Примерно это же заявила и Бритт. В последнюю неделю очень занята из-за свадьбы она, занята и я. Бритт визжала от восторга, слушая, чем именно. Я не рассказывала ей о своих ощущениях, но по восторженному аханью она уже поняла, что это нечто непередаваемое. Подруга заставила сделать снимок пирсинга и прислать его, взяла с меня страшную клятву, что я отведу ее к Николасу за такими же игрушками, объявила, что не останется в Калифорнии и дня лишнего, потому что таких новостей, как у меня, не стоит ни одна свадьба ни одного бывшего.

— Знаешь, мне как-то все равно. И это бесит всех вокруг куда сильней. За мной на задних лапках бегают толпы самцов с предложениями от простого свидания до обручального кольца, но я мыслями в Стокгольме и совершенно недоступна.

Заканчивается все заявлением:

— Линн, Ларс прав, а мы дуры!

— В чем именно он прав, и в чем дуры мы?

— Нужно слушать свои желания и плевать на то, что твердят разные ханжи, которые испытывали оргазм раз в жизни и то потому что автомобиль слишком трясло на неровной дороге.

Я хохочу так, что роняю трубку.

— Бритт… я так по тебе соскучилась! Не с кем поговорить. Марта липнет ко мне…

Договорить не успеваю, вопль подруги едва снова не заставляет выронить телефон из рук:

— Не смей подпускать Марту к Ларсу! Она хищница.

На меня снова накатывает приступ хохота:

— Угомонись, у нее есть Оскар.

— Ну и что, мужиков много не бывает.

— Господи, Бритт, возвращайся скорей. Сама разгонишь всех от нас с Ларсом.

— И Оскара у Марты тоже отобью.

— Это тебе зачем?

Подругу понесло:

— Представляешь, как было бы здорово, дружи мы парами.

Я попыталась напомнить:

— Оскар любит плеть…

— Ничего, ты же выдержала, и я выдержу.

Приходится соглашаться, все равно спорить бесполезно.

— Чем вы занимаетесь сегодня?

Хочется сказать, что сексом, но это уже неудивительно, я вспоминаю:

— Сегодня сеанс боди-арта. Ларс грозился расписать мою драгоценную шкурку.

— Чтоб прислала мне фотографию.

— Слушаю и повинуюсь.

— Выполняйте.

Ларс свои обещания выполняет. Днем я посмотрела в Сети статьи про боди-арт, попыталась представить себе, как по моему телу будет ползать кисточка или фломастер, поняла, что это садизм еще тот и все оставшееся до вечера время провела в приятном возбуждении.

Вечером Ларс потребовал:

— Сними рубашку.

Странно, я представляла себе боди-арт, как роспись всего тела…

Он видимо понял мои ожидания, рассмеялся:

— Я не художник, потому рисковать и сразу превращать все твое тело в выставку шедевров сюрреализма не буду. Сегодня обойдемся только верхом. Мало того, я кое-что заготовил…

Ларс достал из сумки небольшой пакет, оценивающе оглядел меня и вдруг помотал головой:

— Нет, не так. Вот так! — мои глаза оказались завязаны, а руки наручниками прикреплены поднятыми вверх и в стороны к косяку двери. — Джинсы снимать не будем, поскромничаем… Тебе удобно?

Змий-искуситель! Что он там собрался делать? Когда глаза завязаны, остальные чувства сильно обостряются. Заметив, что я прислушиваюсь, Ларс снова рассмеялся и… на мою голову оказались надеты наушники. Теперь и не слышно, остались только тактильные ощущения, зато каждое прикосновение на весь золота.

Я сразу подумала о том, сколького мы себя лишаем, предаваясь ванильной любви.

Он что-то приклеил на уровне моего солнечного сплетения, над грудью, на грудь и ниже нее. Снял пленку… Потом тела коснулся фломастер. От щекотки я заелозила. Ларс приподнял один наушник:

— Будешь крутиться — привяжу.

— Щекотно!

— Придется распять полностью.

— Что сделать?!

— Распять.

Некоторое время спустя я уже стою у стенки в позиции руки-ноги в стороны, затянутый на талии пояс тоже к чему-то прикреплен, на глазах повязка, на голове наушники. Конечно, никаких джинсов, только крошечные трусики и босоножки на самом высоком каблуке, который только нашелся в шкафу.

Все это делалось при завязанных глазах, потому я возбуждена до предела, а сама роспись еще только предстояла.

Ларс что-то рисовал, обводил, раскрашивал… Я изо всех сил старалась терпеть щекотку и не крутиться. Потом последовал лак, видно для закрепления шедевра, и, наконец, тихий довольный смех:

— Линн, великолепно! Ты бы на себя посмотрела сейчас!.. Тебя сфотографировать на твой телефон?

— Да.

Сделав снимки, Ларс развязывает мне глаза, но освободить руки и ноги не торопится.

— Постоишь еще так? А я воспользуюсь твоей беспомощностью…

— Так нечест…

Договорить не позволяет поцелуй. Оторвавшись от меня, Ларс смеется:

— Честно! Ты только посмотри, разве можно не воспользоваться вот этим, — он показывает мне снимок на телефоне.

Я ахаю, но не столько от вида собственного распятого тела, сколько от того, что вижу на себе. Он показывает вторую фотографию, на которой на моем теле, словно зажатый между грудями, расположился Санта-Клаус. Его ручки лежат на груди, ножки болтаются внизу, а весь вид выражает полнейшее блаженство.

— Вау!

— Вот тебе и вау. Я заслужил награду за такую придумку?

— Конечно.

— Тогда не сопротивляйся.

Можно подумать, что без боди-арта я бы сопротивлялась…

Игры, игры… Остается вопрос: а что дальше? Но думать о «дальше» категорически не хочется, я счастлива каждым прожитым днем.

Оле злится, что я до сих пор ничего не узнала о БДСМ. Анны не видно. Курт привычно возится с официальными данными, Улоф занимается хакерством. Марта отлеживается после очередной жесткой порки.

Понятно, что ничего до Рождества мы разузнать не успеем. С Ларса подозрения сняты, но вопрос-то остался. Если честно, мне совершенно не хочется возвращаться в этот интернет-журнал и даже в этот офис. Мне так хорошо рядом с Ларсом, что и вспоминать об Анне и Оле нет желания.

Мы уже практически две недели рядом, сейчас не каждую минуту, у него тоже дела, в которые Ларс вовсе не намерен меня допускать. В Университете на меня смотрят так, словно я выиграла главный приз, я даже рада, что все сдано досрочно и больше нет необходимости появляться перед придирчивыми взглядами наших красавиц, недоуменно вздернутые плечи которых ярче любых слов выражают их мысли, вернее, одну: что он во мне нашел?!

А сердце почему-то ноет, словно в предчувствии беды. Я знаю: все очень хорошо долго не бывает, жизнь полосатая…

— Квартиру на Эстермальмсгатан уже привели в порядок, туда можно съездить посмотреть.

В его взгляде какое-то напряженное ожидание, я смеюсь в ответ:

— Конечно! Где еще может быть квартира у Ларса Юханссона, как не в «Квартале жаворонков»?

— Зря смеешься. Почему я не могу иметь там квартиру? Тоже очаровательный район, ничуть не хуже твоего СоФо.

— Я знаю, что не хуже, только безумно дорого.

— Это квартира деда.

— Мой тоже жил в центре, у бабушки там осталась квартира, но, конечно, не у Энгельбректчюрки.

— А где?

— На Библиотексгатан.

— Красная ковровая дорожка по улице менее помпезна чем «Квартал жаворонков»? А почему ты не там?

— Я больше люблю СоФо.

— Не знай я тебя, заподозрил бы в определенных пристрастиях.

— Каких, например? — Я делаю честные-пречестные глаза, словно и не догадываюсь ни о наркотиках, ни о сексуальных изысках своего района.

— Любви к вранью.

— Какому это?

— Ты так стараешься скрыть от меня свои мысли и эмоции…

Я откровенно смущена. Что он знает или о чем догадывается?

— Что, так заметно?

— Угу, — он расстегивает мои джинсы.

— Ларс, я…

— Я не трону твою грудь. Обойдемся нижней частью. Нужно же посмотреть, не осталось ли следов от порки. И не ври, что не хочешь меня, иначе придется тебя наказать.

Я ловлю себя на мысли, что мне… хочется наказания!

— Ее и нельзя. Ларс, у меня критические дни…

— Как жаль, я надеялся, что их не будет… месяцев девять.

Я краснею от такого предположения.

Взор Ларса становится настороженным:

— Только не говори, что ты пьешь таблетки, чтобы не забеременеть от меня.

— Не пью, но…

Несколько мгновений он смотрит мне в глаза, и я привычно тону в его стальных волнах.

— Поехали на Эстермальмсгатан?

— Да, — мой голос хрипл, как и его.

— Одевайся.

На сей раз за рулем «Вольво S80» сам Ларс. Усаживая меня в машину, он заботливо помогает устроиться поудобней. И это человек, который способен не на шутку выпороть. Действительно, два человека в одном. Какой же ты, настоящий Ларс Юханссон?

Но мне определенно нравится эта двойственность, когда от ласкового Ларса можно получить флоггером, а жесткий минуту назад, он вмиг становится очень заботливым и бережным. Мало того, я понимаю, что буду просто провоцировать наказания, чтобы потом он жалел меня больше.

Ларс ведет машину легко и спокойно, каким-то образом получается, что ему не мешает поток других автомобилей, светофоры включаются вовремя, по пути не попадается ни одного красного, все услужливо зеленые, Юханссон во всем Юханссон. Я тихонько хихикаю от мысли, что он приказывает и светофорам тоже.

— Что? — удивляется Ларс.

Я объясняю. Он кивает, словно так и нужно.

— Видишь, даже светофоры слушаются, а некоторые глупые девчонки не жалеют свои попки.

Я поспешно отворачиваюсь к стеклу, но Ларс уже понял, в чем дело.

— Или тебе нравится быть битой?

— Ужасно, но, кажется, да.

Он пожимает плечами:

— Только не перестарайся, иногда рука у меня тяжелая.

— А ты многих бил?

Мы стоим на перекрестке (все же попался красный!) на Карлаваген, пользуясь этим, Ларс внимательно вглядывается в мое лицо:

— Такая одна. Серьезно предупреждаю: не нарывайся.

Я только вздыхаю. Чувствовать себя маленькой девочкой, о которой заботятся и которой в случае непослушания грозит порка, оказывается, тоже приятно.

Ларс сокрушенно качает головой:

— С кем я связался!

— Ты жалеешь?

— Пока нет, там посмотрим.

Мы уже приехали. Вообще-то Эстермальмсгатан тянется до самой Карлаплан, но я почему-то не сомневалась, что Ларс поедет в начало улицы. К тому же он сам подтвердил про «Квартал жаворонков».

Так и есть, паркуется во дворе неподалеку от церкви и выходит, чтобы помочь покинуть уютную машину мне. Протягивая руку, интересуется:

— Знаешь, почему этот район так назван?

— Из-за проституток.

— И все ты знаешь! Пойдем.

Красивые домики красного кирпича… здесь тоже особый Стокгольм, но не такой, как в СоФо, это шведский романтизм. Все очень добротно, аккуратно, чисто, респектабельно и безумно дорого. Самые дорогие квартиры в Стокгольме.

Мы поднимаемся на четвертый этаж, по пути Парс здоровается с пожилой супружеской парой, отправляющейся на прогулку со своим лабрадором, открывает дверь и пропускает меня вперед.

Сердце бешено бьется, заглушая даже звуки снаружи. Что я там увижу? Пока ничего особенного. Красиво, уютно, но ничего страшного. Большой холл, арка в гостиную, оттуда дверь явно в спальню. Из холла в кухню, серьезно укомплектованную техникой, это видно даже от входа.

Ларс помогает раздеться, кивает на еще одну дверь:

— Туалет.

Я отправляюсь мыть руки — хорошая привычка, воспитанная папой, первым делом после того, как разуешься и снимешь куртку — вымой руки. Замечаю, как Ларс довольно ухмыляется.

— Проходи, осматривайся.

Сам он моет руки следом за мной, явно торопясь. Чего-то боится?

Большая уютная гостиная. Хорошие постеры на стенах, все белое и черное, даже диваны. Мне приходит в голову лукавая мысль, что на белых диванах поощряют, а на черных наказывают, но я понимаю, что все не так просто. Рояль белый…

Дверь в спальню открыта, и ее содержимое никаких вопросов не вызывает, вплоть до стоящего в углу велотренажера. Еще одна дверь явно в ванную, она тоже приоткрыта. Словно демонстрирует, что тут ничего необычного.

А вот на второй стене дверь закрыта, и что-то подсказывает мне, что за ней и есть тайна квартиры. Я вопросительно смотрю на Ларса. Он ухмыляется так, что мне становится не по себе. Нет, там уже не трансвеститский гардероб Мартина, там нечто серьезней. Я прекрасно понимаю, что все купленные Ларсом девайсы именно там.

— Туда нельзя?

— Только после того, как ты дашь мне слово…

— Какое?

— Ты должна обещать подчиняться, выполнять все мои приказы, но главное — абсолютно мне доверять. В свою очередь обещаю не причинять тебе более сильной боли, чем ты сможешь вынести, и не делать того, что для тебя совершенно неприемлемо. Но помни: за непослушанием следует наказание, избежать которого нельзя. Если ты решишься, то поступаешь в мое полное распоряжение, и я делаю с тобой все, что только захочу. В этой комнате ты моя рабыня. Если нет…

Его глаза смотрят выжидающе, я понимаю, что если скажу «Обещаю», то начнется такое, чего в моей жизни никогда не было, что все эти порки и секс — детские игрушки. Но если не скажу, то попью кофе и больше порог этой квартиры не переступлю. Для Ларса очень важно, чтобы я ему подчинялась, но еще больше, чтобы доверяла. Сейчас я ему доверяю, потому что знаю: он не виноват в гибели той девушки. А еще, что они с моим телом заодно.

Словно бросаясь в холодную воду с обрыва, киваю:

— Обещаю.

Я не могу потерять Ларса, не могу. Это будет уже не жизнь.

— Тогда вот это, — он берет со стола большой ошейник. — В знак полного подчинения.

Если честно, меня пробирает дрожь, ошейник означает подчиненность уже не словесную, а физическую. Хотя, чего я боюсь, ведь давно подчинена.

— Подними косу. — Парс закрепляет вокруг моей шеи высоченный ошейник из красной кожи со многими колечками и карабинами. Кожа плотно охватывает все от ключиц до ушей. — Есть гораздо более строгие, но это потом. Вот так…

Ошейник не позволяет опустить голову, я держу ее гордо вскинутой.

— Какая осанка! Не туго?

— Нет.

— Теперь ты моя саба. — Ларс поворачивает мое лицо за подбородок, заглядывает в глаза: — Ты не пожалеешь. Я постараюсь. Пойдем.

Ласковый, бережный… как можно такому не доверять на все 100 процентов? Или хотя бы на 99? Я доверяю, но тот самый оставшийся процент заставляет предательски дрожать колени. Ларс тихонько смеется:

— Там стра-ашно-о… Сам боюсь.

Он открывает дверь, почти вталкивает меня внутрь и прикрывает ее за своей спиной.

Я замираю, пораженная увиденным. Это комната для сессий БДСМ. Она довольно большая, на одной стене два окна, между ними шкаф с какими-то приспособлениями. Посередине комнаты большой кожаный диван, даже не диван, а круглый подиум, обтянутый кожей. По кругу шесть металлических колец с цепями. Неужели для распятия? Наверное, ведь диаметр подиума заметно больше моего роста. Однажды Ларс говорил, что хотел бы разложить меня обнаженной на полу. Подиум вполне подошел бы… При этой мысли внизу живота становится горячо, я быстро отвожу глаза от кожаного монстра с цепями.

Левая стена тоже вся в шкафах, в углу в потолке крюки и металлические штанги явно для подвешивания, на противоположной стене два варианта распятий, справа от входа козлы и разные ступеньки, тоже обтянутые кожей, я уже видела такие скамьи в Интернете и понимаю, для чего они. На стене несколько видов плетей, стеков, флоггеров и хлопалок. На полу ворсистый ковер, светло, чисто, красиво.

Ларс наблюдает за мной. Мое потрясение уже сменилось интересом.

— Я начал готовить эту комнату после знакомства с некоей любопытной вруньей в баре «КВ»…

У меня перехватывает горло окончательно.

— Ты хочешь сказать, что уже тогда знал, что я…

— Только не говори, что ты не хотела меня в баре. Не лги, иначе накажу.

— Я не лгу, но я и подумать не могла…

— Почему?

— Ты не обратил на меня никакого внимания.

— А чего ты ожидала, чтобы я, рыча, бросился срывать с тебя рубашку или стягивать джинсы? И все-таки если бы сама не напросилась в замке и не получила флоггером, я не привел бы тебя сюда.

Вообще-то он прав, но не признаваться же в этом!

— Я напросилась?!

Он с веселым удивлением изучает мою физиономию.

— Я с тобой разговоров о БДСМ не вел и не очень рвался отвечать на каверзные вопросы. Но мне очень понравилось учить тебя, а ведь это была только прелюдия. Пора продолжить… И учти, — он кивает сначала на шкаф, потом на стенку, — это наручники, а вон там плетки. Здесь наручники жестче, а плети серьезней, будет больней. За вранье буду наказывать. И еще: бэдээсэмщики заранее оговаривают, что верхний может и будет делать с нижним. Я ничего с тобой оговаривать не буду, что захочу, то и сделаю. Обещаю только не причинять вреда, не доставлять очень сильной боли и прекращать сессию по первому твоему требованию.

У меня становится мокро внизу при одной попытке представить, как Ларс Юханссон будет вытворять со мной в этой комнате.

— Давай я покажу тебе хотя бы часть того, что здесь имеется. Наручники, поножи и ошейники вопросов вызывать не должны. Попробуй вот такие наручи. Давай руки.

— Зачем, Ларс?

— Здесь вопросы задаю я. Давай руки, будешь болтать, заткну кляпом, и не маленьким шариком, а вот таким, — он показывает кляп в виде фаллоса.

— Не надо, я задохнусь.

— Тогда молчи.

Руки охватывают наручи, которые легко соединяются между собой. У них, в отличие от тех, которые я уже испытала на себе во время порки, есть особенность — колечки и с наружной стороны. Но Ларс не соединяет руки, оставляя свободными.

— Удобно?

— Очень.

Он смеется, но в это время раздается звонок мобильного.

— Извини. Посмотри сама, я потом еще объясню, нельзя же показывать все сразу…

Ларс выходит в гостиную, а я остаюсь в комнате. Мне не слышно, о чем он говорит, но по интонации понятно, что разговор напряженный. Улавливаю только: «Чего ты от меня хочешь?! Я же сказал, что все кончено!» Становится не по себе. Чтобы не запаниковать, я продолжаю осмотр.

Кресты явно для распятия, самые разные кольца и цепи, ступеньки разной высоты, это для порки, я знаю, еще козлы…

Ларс возвращается расстроенным.

— Что-то случилось?

— Я должен уехать…

— Куда?

Короткий взгляд, ему явно не хочется говорить, потому почти бросает:

— В… Амстердам!

— Надолго?

— Вернусь к Рождеству. Ничего, пока грудь заживет. Я отвезу тебя домой?

— Я могу сама добраться.

— Нет, этого не нужно.

— Помочь ничем не могу?

— Нет, я сам справлюсь. Тебе дать ключ от этой квартиры? Посмотришь без меня. Только не вздумай сама ничего применять, а то застегнешься, и обнаружу через неделю скелет в петле. Обещаешь? Я не шучу, Линн.

— Не трону. Только посмотрю.

Он усмехается:

— Вон там в шкафу есть альбомы, поинтересуйся. Это тебе не викинги. Представишь себе, через что пройдешь в этой комнате.

Бритт далеко и у нее семейное торжество. Из рассказов подруги я представляю, что такое грандиозная американская свадьба. Это когда сначала долго-долго репетируют некое действо с участием доброй половины гостей, чтобы потом на виду у второй проигрывают его заново, делая вид, что все это впервые. У нас куда проще — достаточно только решить быть вместе. Разве от того, будет ли толпа гостей изображать радость в честь соединения двух сердец, сложится сама пара? Ничуть, счастливыми можно быть и без свадебных торжеств, а несчастными после них.

Свадьба ни к чему! Это почти пережиток прошлого.

Но, если честно, внутри каждой девушки сидит Золушка, мечтающая хоть на вечер стать принцессой. Или это из меня лезут не искорененные Ларсом пережитки?

Мне очень хочется поделиться пережитым с Бритт, но подруга занята, придется искать кого-то другого. Кого? Не бабушке же показывать нарисованного Санту или колечки в груди. Ей, пожалуй, понравилось бы, но я не рискну этого делать.

Словно чувствуя, что мне нужно кому-то излить душу, звонит Марта:

— Привет, обладательница пирсинга. Ну, нашла берлогу Ларса, куда он свез все БДСМ-игрушки?

Не выдержав, я хихикаю:

— Да, он меня водил туда.

— Ну и как, выпороли, распяли или еще что?

— Нет, не удалось, Ларсу позвонили, он срочно куда-то уехал.

— А ты?

— И я ушла.

— Жаль, интересно посмотреть, — вздыхает нежданная подруга. — Никогда не видела полностью укомплектованной комнаты.

— Откуда ты знаешь, что это комната?

Марта чуть смущена:

— Но не весь же замок?

— Нет, это комната, а полностью или нет, не знаю, я других не видела.

— Расскажи, что там есть, — в голосе Марты столько любопытства, что мне становится смешно.

Женская натура дает о себе знать, обязательно нужно посмотреть не только колечки в груди, но и ошейники или приспособления для порки. Если есть у кого-то, нужно и себе такое. Не на этом ли зиждется женский мазохизм? Может, под плеть лезут по принципу: «она смогла, а я нет»?

Марта проявляет такой интерес, что я невольно заражаюсь тоже. Просто перечислять, что да как стоит и лежит в комнате страха бессмысленно, и я, решившись, предлагаю:

— Может, ты со мной туда съездишь?

— А у тебя есть ключ?

Ох, любопытство когда-то погубило Еву, поддавшуюся уговорам Змия, погубит и остальных женщин. Голос Марты вкрадчив, словно я предложила ей то самое яблоко.

— Есть. Давай, встретимся в метро на станции «Технологическая школа»? Когда ты сможешь?

— Выйти могу хоть сейчас, доберусь туда через час, не раньше.

— Хорошо, через полтора часа внизу.

Я сильно трушу, и мне некого, кроме Марты, пригласить с собой в комнату страха и боли. Она опытная, может рассказать, что означает то или иное приспособление. Я видела весь этот ужас в роликах Интернета, когда только готовилась к встрече с Ларсом, но кажется, что это было в какой-то другой жизни. А сейчас, после того как Улоф продемонстрировал неограниченные возможности проникновения в любой компьютер, его даже включать не хочется.

Марта приезжает вовремя, а когда понимает, что я веду ее в «Квартал жаворонков», даже присвистывает:

— Это квартира Ларса?

— Не совсем, но это квартира, куда он привез девайсы из магазина. Только пока Анне с Оле ничего не говори. И Оскару тоже. Ларс оставил мне ключи, когда уезжал, чтобы я морально привыкла и подрожала от страха.

— Поэтому ты позвала меня?

— Конечно. Посмотришь.

Квартира производит на Марту ошеломляющее впечатление:

— Живут же богатенькие!..

— Ладно, — вздыхаю я, — пойдем смотреть комнату боли.

— Ничего себе названьице!

В комнате она даже присвистывает от изумления:

— Вот укомплектовал! Да тебя здесь пытать и пытать годами можно.

— Марта!

— Что-нибудь пробовала?

— Только ошейник и наручи.

— Он надел на тебя ошейник? — Марта с любопытством заглядывает мне в лицо.

— Да. Торжественно после обещания подчиняться во всем.

— Линн, смешно, но это ритуал. Ты приняла звание сабы.

— Да знаю я.

— Ну и как?

— Никак, только кое-что посмотрела, как раздался звонок, и ему пришлось куда-то уезжать.

— Куда?

— Сказал в Амстердам.

— Зачем?

— Оскар тебе многое рассказывает?

— Нет, уезжает и все.

— А Ларс еще более закрыт. Давай объясняй, что для чего.

Она, смеясь, проводит меня по комнате, рассказывая, какое устройство для чего. Я все это помню и сама, но одно дело знать, и другое — увидеть воочию. И совсем не страшно, вернее, страшно представить себе, что это будет происходить с тобой, хотя с Ларсом я уже ничего не боюсь, потому что доверяю ему. Пожалуй, я смогла бы и сама здесь все посмотреть…

Вдруг я вспоминаю об альбомах.

— Тут в шкафу есть альбомы с рисунками. Ларс советовал посмотреть без него.

— Давай.

В шкафу действительно обнаруживаются папки с рисунками. На них самые разные случаи применения самых разных девайсов.

— Прямо пособие какое-то…

— Так и есть, пособие, — Марта с интересом разглядывает рисунки. — Вот так меня… и вот так… Ого!

Мы рассматриваем рисунки довольно долго.

Вдруг Марта просит:

— Слушай, а попить найдется?

— Конечно, здесь все в рабочем состоянии. Сейчас принесу.

Я отправляюсь на кухню.

— Если есть, то со льдом.

Вот в наличии льда я не уверена, но он находится в морозилке. Пока я достаю напиток и лед, Марта приходит в кухню сама.

— Мда… действительно укомплектовано всем. И полный холодильник тоже. Может, на сегодня уже хватит? Давай завтра продолжим, а то мне пора…

— Ладно, давай завтра. Я только возьму рисунки, еще посмотрю.

— Хватит тебе бояться, бэдээсэмщица несчастная! Пойдем уже, успеешь еще потрястись.

Но я все равно заталкиваю папки в сумку.

Дома снова раскладываю их, чтобы побояться, со вкусом и с досадой обнаруживаю, что самые интересные — со схемами связывания — не взяла. Они где-то остались лежать…

Ларс звонит вечером:

— Как ты?

— В порядке.

— Как грудь?

— Нормально, заживает, я машу рукой, словно грудь не моя, а чужая.

— Ты никуда сегодня не ходила?

— Была в комнате…

— Жива осталась? Чем сейчас занимаешься?

Я хихикаю.

— Что, Линн? Отвечай!

— Рассматриваю рисунки.

— Ты там?

— Нет, я дома, взяла их с собой.

Пару мгновений он молчит, потом тихонько вздыхает:

— Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу?

Я уже подозреваю, но все равно шепотом интересуюсь:

— Выпороть меня?

— Тьфу! Нет, затащить тебя в постель.

— Ларс!

— Вернусь через неделю, так и сделаю — затащу и выпущу только после Нового года. Линн, если бы ты знала, как я этого хочу!.. Все, отключайся, не то я сорвусь и прилечу сегодня. — Я не успеваю сказать, что это было бы замечательно, как Ларс снова вздыхает. — Но мне нельзя, Линн, никак нельзя. Да и тебе тоже, насколько я помню. Придется обоим терпеть. Зато потом отыграюсь за все.

На следующий день Марта звонит сама:

— Ну, саба, идем досматривать твои страсти?

— Да, пойдем, я вчера не взяла самые интересные рисунки, те, что со схемами связок.

— А остальные уже изучила?

— Почти все.

В квартире Марта сразу просит сварить кофе:

— Я без него просто засыпаю.

Когда кофе готов, я обнаруживаю ее стоящей перед большими колодками.

— Слушай, если в таких надолго оставить, то можно и шею свернуть. Ты скажи Ларсу, чтобы осторожней, твоя шея вряд ли на это рассчитана.

— Думаю, он сам понимает. Действительно тяжелые. Тут рисунки нигде не валяются, мы их куда-то вчера уронили?

— Нет, — Марта разводит руками.

Папка со схемами обнаруживается в шкафу, где лежали остальные до того, как мы их вытащили.

Мне становится не по себе:

— Марта, мы не убирали рисунки в шкаф, я это хорошо помню.

— Да ладно тебе с этими рисунками. Нашла же!

— Давай, попьем кофе и пойдем отсюда, что-то мне не нравится.

— Что именно? Трусиха. Знаешь, рассказывают, что маркиз де Сад садился обедать прямо под висящими трупами, и ничего, даже аппетит не портился.

— Знаю, но я не садистка. Такое ощущение, что здесь после нас кто-то был.

— Ну и что, может, у какой-нибудь горничной ключи есть. Увидела разбросанные рисунки и навела порядок.

— Может.

Но спокойствие устанавливается ненадолго, мне все равно не по себе.

— Ты хоть Ларса не пугай, а то решит, что психопатка.

Марта права, Ларсу мои страхи выдавать не стоит, может, правда тут убирался кто-то? Но неужели он доверяет горничной что-то делать в комнате боли?

* * *

— Поздравляю, у нас действительно маньяк. Или маньячка. Или пара маньяков.

Вангер расстроен, очень расстроен. Убийство Кайсы Стринберг осталось нераскрытым, хорошо хоть газетчики не теребят и родные не наседают. А теперь вот еще одно повешение. Бергман вызвал к себе, в коридоре на бегу сунул в руки папку:

— Свеженькое по ваши души. Разбирайтесь.

— Что это?

— Еще одна дура в веревках. Очень похоже на первое. Бери Фриду и езжай туда. Группа уже отправлена.

Фрида на зов Вангера кивнула, выключила компьютер, поспешно убрала разложенные на столе папки в сейф и потянулась за курткой. Сколько ни ставь следователям компьютеры, сколько ни давай ноутбуки, они все равно не уничтожат папки и бумажные носители. В бумагах есть свое удобство, информация видится иначе, во всяком случае, тем, кто начинал работать с бумагами.

Но взять куртку Фрида не успела, обернулась, услышав ругательство Дага:

— Черт!

— Что такое?

Вангер открыл папку и теперь показывал содержимое напарнице:

— Адрес посмотри.

Теперь выругалась уже Фрида. Даже надевать куртку не стала, выкатились из Управления с одеждой в руках.

Ругаться было от чего…

* * *

В Стокгольме, как и по всей Европе, и не только Европе, распродажи. Время, когда люди покупают то, что будет валяться целый год, чтобы потом быть со спокойной совестью выброшенным. Шведы не так подвержены этой страсти, а вот позвонившая Бритт извиняется за то, что мне не ответила:

— Линн, тут столько всего интересного на распродаже! Я была так обвешана покупками, что не услышала звонок.

Я понимаю, что ей некогда. Нет, Бритт не просто некогда, она уже живет той жизнью, почти забыла Швецию. Поиграла в исключительность и будет. В конце концов, оригинальной можно быть в и Западном полушарии. Мне снова начинает казаться, что подруга не вернется. К тому же у нее серьезно болен отец…

В Стокгольме уже установилась минусовая температура, под ногами не хлюпает, выпавший снег, пусть и неглубокий, не тает, природа готовится к Рождеству.

А в Лос-Анджелесе плюс пятнадцать и деревья зеленые… Там совсем недалеко Мексика, много тепла и солнца, захочет ли моя изголодавшаяся по солнышку подруга возвращаться в пасмурную и холодную Швецию?

Но я не представляю, как может на Рождество не быть снега и морозца. Что это за Рождество, не по асфальту же саням Санта Клауса ездить?

Бабушка интересовалась, не собираюсь ли я перебраться в Бюле. В логике моей бабушке не откажешь, почему бы этого не сделать, пока Ларс отсутствует? На озере Валентуна красиво, деревья стоят в снегу, дома словно из сказки… Представляю, как красиво у Ларса на острове.

Я решаю так и поступить.

— Ларс, я пока съежу к бабушке.

— Съезди. Когда?

— Не знаю, наверное, завтра. К твоему возвращению и я вернусь.

— Только попробуй не вернуться! Там связь хорошая?

— Не жаловались. Это же недалеко от Стокгольма.

Но уехать не удается.

ОГНЕННЫЙ

Вечером звонок от Оле. Я не отвечаю, но немного погодя он перезванивает снова:

— Почему не отвечаешь?

— Не слышала звонка.

— Общий сбор через полчаса.

— Что случилось?

— Случилось. Приходи.

В офисе все в сборе. Марта мрачней тучи, даже прячет глаза. Остальные тоже не радостны.

— Что случилось?

В комнату входит Анна и, только кивнув в знак приветствия, сразу включает проектор.

— Новое убийство. Смотрите.

На экране снова подвешенная девушка. Курт вздыхает, Марта смотрит в сторону, а я прижимаю руки ко рту, чтобы не закричать, потому что это… Бригитта! Да, это она стояла между Кайсой и Паулой на том снимке.

Анна бросает на стол пачку фотографий и делает знак Улофу, чтобы тот говорил.

Улоф говорит и говорит, озвучивая найденную информацию, его голос жужжит, вызывая у меня страшную головную боль. Хочется закричать: «Да замолчи же ты!»

Бригитта Ларсен не просто повешена, она связана и подвешена по одной из схем, которые я так старательно разбирала только вчера! Да, вернувшись после похода с Мартой в комнату боли, принялась разглядывать рисунки и схемы связки. Много нашлось интересного. Были несложные, но были и такие, что не сразу сообразишь и как вязать, и как распутывать.

Но главное — на нескольких схемах пометки: осторожно, ошибка в одном узле может оказаться фатальной. Всего-навсего неверно положенная веревка в узле превращает его в самозатягивающийся. Достаточно резкого движения, и развязывать не столько трудно, сколько долго, человек пострадает. А если на шее?

Я в ужасе смотрю на снимок, я видела эту связку с опасным узлом в папке со схемами. Это снова узел Ларса, и снова решающий в произошедшей трагедии.

Мир померк, рухнул, рассыпался на миллионы осколков. Мой мир больше не существовал. Хотелось не просто остановить Улофа, а кричать, кричать и кричать! Я не могла осознать увиденного, произошедшее просто не укладывалось в голове.

Ларса нет, он где-то, а где именно, не говорит. Кажется, в Амстердаме. Ежевечерние звонки… воркование… слова о любви… Неужели все это ложь?! Неужели в это самое время он мог?!..

Кажется, у меня осталось одно-единственное слово: «Нет!» Я не верила, не могла поверить. Нет, Ларс не мог, он не такой, он… Но почему же все снова по его схеме? Нет, нет, нет!.. Тысячу тысяч раз нет! Я уже знаю Ларса так хорошо, что понимаю: убить он не мог. Значит, кто-то воспользовался его схемами? Кто это мог сделать? И знал ли сам Ларс, что этими схемами могут воспользоваться?

Они существуют в единственном экземпляре или в нескольких?

Кто видел те, что у меня дома? В последнее время только мы с Мартой. Но просто посмотрев, не запомнишь, нужно изучить. Даже смешно: изучила я. Глупо, но именно я могла изучить эту схему.

Тут я вспоминаю, что рисунки, оставленные где-то на подиуме или возле него, оказались в шкафу. Становится страшно, значит все-таки кто-то побывал в той квартире?

— Что?

Я поднимаю глаза. Анна что-то спросила, но я не услышала.

— Я тебя спрашиваю: где сейчас Ларс Юханссон.

— Не знаю… В Амстердаме. Он сказал, что в Амстердаме.

— А Оскар?

Марта в ответ только пожимает плечами:

— Не знаю. Куда-то улетел, но не сказал куда.

— Вы обе просто курицы! Вам поручили следить за опасными мужиками, а вы вместо этого спите с ними! Сегодня же позвонить и наводящими вопросами выяснить, где они!

— Как это выяснить?

— Спроси, что он видит из окна или где был сегодня! И этому вас учить?!

Анна почти орет на Марту, но та не возражает, потому что все действительно плохо. Будь мы половчей, не погибла бы девушка…

— Ты чтоб тоже позвонила и поинтересовалась!

— Я не бывала в Амстердаме, не знаю, что он может увидеть.

— Просто спроси, там разберемся. Только осторожней, от вас толку никакого. Мы должны точно знать, где там ваши приятели. Может, они вместе?

Анна еще долго ругает нас с Мартой за бездеятельность и бестолковость, мы сидим, опустив головы. Что меня ругать, если я сама все понимаю? Всего пару часов назад я считала свою миссию выполненной и не собиралась больше ни в чем участвовать. Оставался лишь вопрос, как объяснить Ларсу свой внезапно вспыхнувший интерес к берсеркам. Теперь я понимала, что из-за моей недоработки погиб человек. Нет, нельзя сказать точно, что после моей, но если бы я…

А что я?

Вариант первый: в квартире после нас с Мартой кто-то побывал. Возможно, именно этот человек и взял схемы, а потом ими воспользовался. Чтобы их скопировать, достаточно нескольких минут. Потом вернул, но уже в шкаф. Следовательно, если бы я внимательней отнеслась ко всему и не оставила рисунки валяться в комнате, а забрала с собой, то ими не смогли бы воспользоваться. Но их могли взять и из шкафа, ведь вернули-то туда.

Вариант второй: нужно было пристать к Ларсу, чтобы взял с собой, тогда бы я сейчас точно знала, где он и где был сегодня утром.

А откуда Анне известно о гибели Бригитты Ларсен, если та повесилась только сегодня?

Невольно я задаю этот вопрос вслух. Анна фыркает, как кошка, а Оле объясняет:

— Курт обнаружил. Он сегодня был там, хотел побеседовать с Бригиттой, а нашел труп. Пока приехала полиция, успел поснимать.

— А Курта не заподозрят?

— Нет, во время гибели Бригитты он был на занятиях.

— Но Ларс Юханссон тоже мог быть на виду у свидетелей.

— Так выясни это! Тебя для чего к нему приставили, чтобы ты грудь дырявила или следила за ним?! Все, идите, надоели уже.

Когда выходим из офиса, я тихонько напоминаю Марте о рисунках:

— Помнишь, мы оставили все на подиуме или на полу, а на следующий день обнаружили в шкафу? Кто-то все же был в квартире.

Та лишь мотает головой:

— Жить не хочется…

* * *

Вангер и Фрида ругались не зря, потому что адрес нового убийства оказался знакомым. Слишком знакомым.

Подруга погибшей Кайсы Бригитта Ларсен была подвешена почти по той же схеме, конечно, расположение веревок несколько отличалось, но это не меняло сути. На сей раз эксперты сразу сказали, что жертву сначала чем-то напоили, она была под действием снотворного.

И снова никто ничего не видел и не слышал.

— Даг, здесь камера наблюдения у домофона. Можно посмотреть запись.

Техник, обследовавший квартиру, покачал головой:

— Нет, все уничтожено.

— То есть?

— Вырвано с клочьями, записей нет. А наружная идет сразу в квартиры, куда звонят.

И все-таки они нашли соседа, который видел выходивших из лифта мужчину и женщину. Вернее, мельком заметил лицо мужчины, а у женщины лишь фигуру. Оба рослые, мужчина лет тридцати, пожалуй, красив, но описать черты лица, чтобы составить фоторобот, сосед не смог.

— Что вы хотите, я видел его всего мгновение, к тому же я был без очков.

— Но вы и сейчас без них.

— Сейчас у меня линзы, — наставительно произнес мужчин. Вангер вздохнул:

— Хорошо, рассказывайте, что знаете.

— Подъехал лифт, они вышли, я вошел. Кроме того, я держал своего пса, тот не любит лифт, приходится придерживать. Может, это вообще не те.

— А если мы вам покажем фоторобот, вы сможете сказать, та женщина или нет?

— О женщине нет, сказал же, что не видел ее лица, просто видел, что за мужчиной вышла женщина. Вот мужчину бы смог опознать, и то не слишком уверенно.

— Хорошенькое Рождество предстоит, — поморщился Даг, хотя ему все равно, праздновать не с кем.

«Пальчиков» в квартире нашлось много, специалисты обещали разобраться и сравнить их с теми, что были в квартире у Кайсы, хотя Вангер не сомневался, что совпадут. Вот теперь истерики газетчиков не избежать.

— Кто обнаружил?

— Какой-то шустрый журналист.

— Кто?!

— В полицию позвонил Курт Малунген, сказал, что пришел к хозяйке квартиры по договоренности, но ее квартира не отвечала. Он проскользнул в дом вместе с какой-то девочкой, а дверь в квартиру оказалась открытой. Зашел и увидел повешенную хозяйку.

Даг даже застонал, как от зубной боли. Опять этот Малунген!

— Немедленно вызови его к нам. Игрушки закончились. Что он там делал в такое время?

— Даг, остынь, он вызвал полицию через несколько часов после гибели Ларсен. Его видели входящим в дом, видели, как он входил в квартиру.

— Все равно пусть объяснит, зачем ходил к этой женщине. Зачем, договаривался о встрече.

* * *

Я решаю сходить еще раз на Эстермальмсгатан, отнести рисунки, которые теперь просто жгут руки. Если туда действительно приходит убирать горничная, она должна поставить в шкаф кофейные чашки, которые мы с Мартой оставили в сушилке.

В квартиру вхожу на трясущихся ногах, но в ней ничего не изменилось, чашки стоят в сушилке, а свет в туалете, который я забыла выключить, так и горит. И все равно мне не по себе, словно кто-то наблюдает. Может, так и есть, ставят же видеокамеры дома?

Быстро кладу папку в шкаф и пулей вылетаю из квартиры, правда, проверив, выключен ли свет.

И вдруг у подъезда знакомый мерзкий фальцет:

— Ли-инн? Откуда ты здесь?

Вот только Мартина мне не хватает!

— Привет. Забегала выключить свет, вчера оставила.

— Ты часто здесь бываешь?

— Нет, только вчера и вот поневоле сегодня.

Какого черта я перед ним оправдываюсь? Сам-то он что здесь делает?

— Тебя подвезти?

Даже если бы в Стокгольме не работало метро и не было ни одной другой машины, кроме той, у которой стоял Мартин, а мороз градусов на десять крепче и ледяной ветер сбивал с ног, я скорее отправилась ползком через весь город, чем согласилась ехать с ним.

— Нет, спасибо, меня ждут. А ты что здесь делаешь?

— Я здесь… — рука Мартина делает совершенно непонятный картинный жест, — живу. Передавай привет Ларсу.

— Обязательно.

Живет он здесь! Таких совпадений не бывает. И привет я передавать не собираюсь, Ларсу привет от этого слизняка нужен не больше ведра дерьма на голову.

И все-таки вопрос о том, какого черта Мартин околачивался у подъезда Ларса, остается. Вечером я беру себя в руки и задаю этот вопрос:

— Я сегодня на Эстермальмсгатан встретила Мартина. Что он там мог делать?

— Черт! Я забыл предупредить, что он там живет. Дед купил нам по квартире в одном доме, чтобы никого не выделять. Его этажом ниже.

— Ларс, он мог попасть в твою?

— Не понял. Зачем?

— Он мог зайти в твою квартиру?

— У консьержа есть запасные ключи от всех квартир. — Голос Ларса мрачен. — Линн, не ходи туда больше. Если она тебя так пугает, не ходи. Я запрещаю! И рисунки не смотри. Ты меня поняла? Зря я тебе все это показал.

Конечно, зря, ведь именно из-за схемы я поняла, как была повешена Бригитта.

— Скорей бы вернуться и поговорить нормально. Давай договоримся: ты больше не будешь никуда ходить, ничего накручивать и придумывать не будешь. Я прилечу и все объясню. Все, что только захочешь услышать. Ты меня поняла?

— Да.

— Линн, не шепчи.

— Да, хорошо.

— Если бы ты знала, как я хочу тебя! Никакой ледяной душ не помогает. Линн, ты должна чувствовать это даже на расстоянии.

— Я чувствую, Ларс.

Как спросить, что он видит перед собой в окно? Или что делал сегодня? Беззаботного голоса не получится, выдам себя.

— Чем ты сегодня занимался?

— Официальными делами, оформлял разные документы.

— Какие?

— Снова суешь нос? Решал вопросы одной девушки, ты ее видела. Вернусь, все расскажу.

Разговора толком не получается. Ларс закрыт, он смеется, что-то говорит, но я не могу выудить никакую информацию.

Я так и не поняла, в Амстердаме ли он и чем там занимается.

Что за девушка? Господи, неужели это… Нет, Ларс не стал бы говорить о Бригитте, как о моей знакомой.

Так ничего и не поняв, я звоню бабушке, сочиняю историю о предстоящей завтра проверке системы отопления, которая якобы барахлит, а потому мне придется пожертвовать отдыхом у заснеженного озера.

Я сижу перед выключенным телевизором с пультом в руках довольно долго, пока не соображаю, что так и не нажала кнопку «Вкл.». Но сейчас не до него, даже если в новостях покажут сюжет о гибели Бригитты, больше, чем я знаю, все равно не сообщат, а слышать еще раз этот кошмар я не в состоянии.

И вдруг я буквально подскакиваю на месте от страшной мысли, вернее, воспоминания о фотографии, той, на которой Ларс, Оскар и три девушки. Две из них убиты, причем одинаково или почти одинаково! Кайса Стринберг задохнулась, якобы неудачно подвесившись. Но Бригитта Ларсен-то не могла вот так подвеситься. Ее повесили, пытаясь выдать это за несчастный случай.

Если это не случайность, то, кажется, я знаю, кто будет третьей жертвой. Из трех девушек на снимке осталась в живых одна — Паула. Что, если ее очередь?

Что мне делать с этим пониманием? Идти в полицию, но тогда придется объяснять все с самого начала про Ларса и мое пребывание в его доме тоже. А если он не виноват? Я вспомнила слова Ларса о том, что не вовремя сказанная правда может испортить кому-то жизнь. Оставалось только попытаться найти эту женщину самой и предупредить об опасности.

Кто может что-то знать о Пауле? Конечно, Оскар, но Оскара спрашивать нельзя. К тому же Марта сказала, что он уехал, и Оскар может быть причастен. Наверняка что-то знает Свен, но если спросить Свена, Ларс уже через пять минут будет знать об этих расспросах. Под каким-то предлогом попасть в дом и утащить альбом, может, на обороте фотографии есть надпись? Бывает же, пишут всякую всячину…

Да, конечно, именно для меня оставили адрес или номер телефона, причем не пятилетней давности, а на будущее — нынешний. Я даже лицо не разглядела, только статную фигуру, пожалуй, как у Марты, не хуже. Крепкая девушка, вернее, молодая женщина. Мне показалось, что она старше Ларса. Сейчас я удивилась собственной несообразительности, а еще Ларс говорит, что мой любопытный нос может пострадать. Я даже не сунула его еще раз в тот альбом, чтобы разглядеть красотку, которую ласково обхватил за плечи Ларс. Нет, это не объятия любовников, но они явно не чужие. Запретила себе вспоминать о том снимке, а оказалось, зря.

Или я просто накручиваю себя?

Да нет, не накручиваю, девушки-то погибли, и погибли мученически…

Сколько ни размышляю, ничего путного, кроме как отправиться на остров и начать расспросы там, не придумываю. Других зацепок у меня просто нет. Может, все же позвонить Марте, она же что-то знает об Оскаре? Нужно только разговаривать с ней очень осторожно…

Три дня, у меня всего три дня. Потом вернется Ларс, и никого разыскивать или о чем-то предупреждать я уже не смогу, даже если он не имеет никакого отношения к убийствам девушек, он ни за что не позволит мне заниматься розысками Паулы. А я должна предупредить, обязательно должна успеть предупредить.

Сердце ноет: кого ты собралась предупреждать? Ведь ясно же, что у них с Ларсом что-то было, иначе он не обнимал бы ее за плечи, ни на одном другом снимке Ларс не прикасается к женскому телу, хотя девушек вокруг него всегда много и смотрят они влюбленными глазами, по крайней мере, восхищенными. Неужели ты хочешь, чтобы у него все всколыхнулось снова?

Но карту поставлена жизнь человека. Я должна разыскать ее и предупредить.

А если это разрушит наши с Ларсом отношения? Ведь я же не смогу скрывать от него свое участие в расследовании вечно?

Ладно, отношения потом, сейчас розыск. Но Анне я ничего не скажу.

Сначала Марта…

— Марта, ты действительно не знаешь, где Оскар?

Она явно плачет:

— Нет, Линн.

— Ты плачешь?

— Человека убили…

Я понимаю, что Марта мне не помощница, даже если я сейчас скажу, что понимаю, кто следующий, и намерена разыскать Паулу, она ничего не сделает. Похоже, Оскар держит ее в черном теле и вообще ни о чем не рассказывает.

Кто еще может помочь?

К утру я понимаю, где еще можно поискать информацию.

* * *

Конечно, пальчики совпали, знать бы еще, чьи они. Образцов ДНК тоже немало, и тоже не с чем сравнивать.

По фотороботу женщину никто не опознал, разводили руками: нет, ее просто не видели. Даг с Фридой уже решили, что Карин действительно спутала голоса, бывают ведь похожие, но фоторобот из папки все же не удалили, пусть лежит.

Вангер показал соседу с собакой и фотографии Ларса Юханссона, тот смотрел долго и внимательно, но потом покачал головой:

— Фигура похожа, лицо нет.

Курт Малунген свое появление в высотке объяснил просто: договорился с хозяйкой квартиры о встрече, чтобы взять интервью, но в домофоне у ее квартиры горел значок неисправности, пришлось просить девочку, возвращавшуюся с прогулки, подержать дверь. Как входил в квартиру, видел сосед убитой по площадке, который тоже заинтересовался приоткрытой дверью. Вошли вместе…

Малунген обещал ничего не публиковать, держать язык за зубами и больше не совать нос ни в какие чужие квартиры и чужие дела. Он действительно был испуган и явно жалел, что ввязался в это дело. Снимки поклялся уничтожить.

* * *

С утра на улице солнце, но на душе мрак.

Мерзко знать, что в твой компьютер в любую минуту может влезть Улоф, а я не настолько подкована, чтобы это предотвратить, времени искать помощника в таких заморочках тоже нет, потому приходится обходиться без Интернета. Ладно, наши деды и бабки вовсе не знали такого.

Хотя…

Сосед определенно заинтригован моим появлением:

— Линн? Ты прямо похорошела. А чего такая мрачная?

— Да комп полетел, а нужно срочно узнать кое-что. Не пустишь к своему на минутку?

— Вообще-то я ухожу, но ты сама справишься.

Магнус хороший парень, почему я о нем забыла? Он прекрасно разбирается в компьютерах, он мог бы поставить какую-нибудь программу, чтобы блокировать попытки Улофа влезть в мой компьютер.

В ответ на мой вопрос Магнус кивает:

— Без проблем. Только вечером, сейчас некогда. Поработай за моим, если боишься. Только не лезь на проблемные сайты, хотя у меня стоит хорошая защита. Давай, детка, вперед, а я побежал.

— Когда ты вернешься и что мне делать с ключом?

— Я тебе оставлю запасной.

— Мне будет нужна твоя помощь.

— Всегда рад помочь соседке, но только вечером.

Он убегает, а я открываю предложения по аренде катеров. Маленький катерок на три часа находится довольно быстро. Я сомневаюсь, что управлюсь, но решаю, что можно договориться с капитаном, тем более, он сам владелец. На звонок с просьбой немедленно свозить меня на остров неподалеку, он хмыкает:

— Нет вопросов.

Через полчаса я уже на набережной у Слюссена. Владелец катерка Томас спокойно интересуется:

— Чего ты там забыла?

— Нужно увидеться с одним человеком, я быстро.

— Да хоть до завтра. Куда плывем?

Я показываю на карте островок, где стоит дом Ларса, но прошу:

— Мне вот сюда нужно. Там есть, куда пристать?

На распечатанной странице «wikimapia» я нашла сказочный домик Инги и Торстена. Неподалеку, похоже, есть причал. Вопрос только в том, насколько устарели эти данные и есть ли зимой от причала дорога к дому. Но не остается ничего другого, кроме как проверить самой. Не приставать же к причалу Ларса.

— Да, наверное, можно.

Когда мы проплываем мимо яхты Ларса и я вижу Петера, разговаривающего на пирсе с Жаном, мне становится тошно. Захочет ли Инга разговаривать со мной, даже если я доберусь до нее? И что я потом скажу Ларсу?

Мысль о своем отчете перед Ларсом я снова прячу подальше в закоулки, но она упорно вылезает снова и снова. Нельзя, нельзя сейчас об этом думать! Я понимаю, что Ларс будет взбешен моей самодеятельностью, будет буря, и мне придется долго оправдываться, если вообще придется…

Я не верю, что Ларс мог убить Бригитту, сердце не верит, а бабушка правильно советует всегда слушать его. Но если вспомнить, как отреагировал Ларс на разговоры о виновности мастера за убийства его оружием, становится ясно, что стоит сказать одно лишнее слово, и я не просто прекращу все расследования и розыски, а буду посажена под домашний арест. Он не позволит мне вмешаться.

Мне становится обидно, я же не девчонка и кое-что все же могу и соображаю тоже. Я не резиновая кукла, только и способная терпеть плетку или ойкать: «Ларс! Ларс!» Теперь дело чести найти Паулу и предупредить ее, даже если тревога ложная. Лучше перестраховаться, я вот позавчера не прояснила все с возможностью проникновения чужого в комнату боли, это плохо закончилось, хотя, конечно, никакой уверенности, что использовали именно те рисунки и именно тогда, нет и быть не может. Однако сомнение существует и от него никуда не денешься.

Катеру пристать удалось, маленький пирс вполне жизнеспособен.

— Томас, я оплачу дорогу сюда, чтобы вы не волновались, только не оставьте меня на острове, пожалуйста. Думаю, пары часов мне хватит. Если вернусь раньше, все равно оплачу два часа ожидания, не беспокойтесь.

Томас смеется:

— Ты не похожа на обманщицу. Не надо никаких авансов, иди по своим делам. Но если тебя через два часа не будет…

— Только не уплывайте!

— …я отправлюсь в этот дом тебя разыскивать! Поняла?

— Там живут хорошие люди.

— Что ж они тебя не встречают?

— Не знают моем приезде. Хотя нет, уже знают! — я улыбаюсь, слыша бухающий голос Боя.

От пирса до домика недалеко, и пес первым учуял мое прибытие.

— Не съест?

— Очень надеюсь на это.

Бой вылетает из леса и едва не сбивает меня с ног, пытаясь лизнуть в лицо.

— Бой! Давай за ухом почешу.

Пес садится и с явным удовольствием позволяет трепать свою голову из стороны в сторону.

— Ну, пойдем, мне некогда. Инга дома?

Дурацкий вопрос, потому что водить Ингу может только Бой. Поводка на его шее нет, значит, хозяева дома. Но Торстейн меня не встречает.

Бой садится на крыльце, всем своим видом показывая, что готов войти вместе со мной.

— А тебе разрешат?

Я стучу, изнутри раздается голос Инги:

— Входи.

— Посиди тут, Бой, сиди тут!

Бой делает вид, что ему не очень-то и хотелось внутрь, усаживается на крыльце, глядя в сторону.

— Не сердись…

Но пес демонстративно меня не замечает.

— Линн, впусти ты его, все равно же не отвяжется.

— Пойдем… Инга, вы меня узнали? Здравствуйте.

— Здравствуй. Почему ты одна, где Ларс?

— Он улетел. Мне нужно с вами поговорить, но так, чтобы Ларс ничего не узнал. Пожалуйста.

Несколько мгновений она молчит, подняв ко мне лицо. Потом тихонько интересуется:

— Ты хочешь помочь Ларсу или навредить ему?

Вообще-то вопрос нелепый, если бы я хотела навредить, неужели стала бы в этом сознаваться? Но я отвечаю:

— Помочь. И даже не Ларсу, а другому человеку. Но Ларс с ней связан.

— Кому?

Инга так и не пообещала не рассказывать Ларсу о нашей встрече, но чего уж теперь, если захочет, все равно расскажет, Я мысленно машу рукой: потеряв голову, по волосам не плачут.

— Инга, меня интересует любая информация о Пауле.

— Ах, вот ты о чем? Они давно не встречаются с Ларсом, давно. У него никого нет, кроме тебя, и давно не было. Не ревнуй.

— Ревность здесь ни при чем. Мне нужно разыскать Паулу.

— Зачем?

— Ее жизнь, возможно, под угрозой. Я должна предупредить.

— Спроси у Ларса.

— Не могу, не поймет, тоже решит, что это ревность. Я должна сама.

И снова Инга молчит. Я решаю, что она просто не желает говорить, встаю:

— Ладно, нет, так нет. Извините, что помешала…

— Сядь. Я не знаю, где Паула, и не могу вспомнить, кто знает. Свен, возможно, но ты не пошла в дом, значит, не хочешь, чтобы Ларс знал. Ларс никогда не приводил эту женщину сюда, да и на остров не привозил тоже. Дед бы не допустил этого. А после смерти деда Ларс с ней уже не знался. Не знаю, что там произошло, не наше дело. Помню только одно: она то ли работала, то ли просто имела какое-то отношение к клубу то ли «Карма», то ли «Парма».

— «Харма», — машинально поправляю я. — Что она там делала, не знаете?

— Точно не знаю, то ли танцевала, если там танцуют, то ли из-за мужа.

Я пыталась сообразить, что еще можно узнать у Инги. Она молчала, потом вздохнула:

— Я очень надеюсь, что ты не принесешь зла Ларсу.

— Инга, а о Кайсе и Бригитте что-то слышала? Они дружили с Ларсом и Оскаром.

— Про девушек ничего не знаю, а Оскар здесь бывал.

— О нем что-то знаете?

— Кроме имени, ничего.

Поговорили… Всей информации — «Харма» на Стургатан. Но в этот клуб идти опасно…

— Ладно, и на том спасибо.

Я не верила Инге, что она ничего не знает, и надеялась только на то, что успею что-то сделать раньше, чем она расскажет все Ларсу. Зря приехала, здесь все за Ларса стеной. Я тоже, но ведь кроме него есть и другие люди.

— Боя выпустить погулять или останется дома? Кстати, где Торстейн, я его не видела.

— Он скоро вернется. Ты говоришь не всю правду.

— Да, и вы тоже. Мы квиты.

Мне больше не хочется выслушивать вранье Инги, я понимаю, что слепая женщина знает куда больше, чем произносит вслух. Нет, так нет, найду и без нее! И больше на остров ни ногой, даже если вдруг позвонит сам Свен и скажет, что готов выложить мне всю правду о Пауле. Черт с ними.

— Спасибо за не оказанную помощь. До свидания. Бой, пойдем, не мешай хозяйке.

Я уже берусь за ручку двери, когда Инга произносит:

— Ты зря на меня обижаешься. Я действительно никогда не видела Паулу, но хорошо знаю, что счастья она Ларсу не принесла.

Меня вдруг прорывает:

— Мне наплевать на их отношения! Я вам сказала, что, возможно, Паула в опасности, и поэтому мне нужно ее найти. Не хотите помогать — не надо, сама разберусь. До свидания.

Томас удивился:

— Ты быстро справилась.

— Разговаривать не захотели.

— Чего ж так?

— Не доверяют. Ладно, надо быстрей домой.

Глядя, как мимо проплывают стены дома Юханссона, я вдруг соображаю, что на снимке была машина, причем не просто машина, а бампер с номером. Какие там буквы и цифры? Номер не вспоминается. Зато к Стокгольму вспомнилась сама машина — красный «Феррари».

В Стокгольме не так много столь ярких машин, можно попытаться разыскать. К тому же одну букву номера я все же знаю.

Извини, Магнус, но придется еще раз воспользоваться твоим компом…

В ту самую минуту, когда я открываю дверь квартиры Магнуса, начинает поворачиваться ключ в двери фру Сканссон. О, нет, только не это! Если она увидит меня, входящей к Магнусу, разговоров о распущенности нынешней молодежи не оберешься. Одно дело видеть, как за мной заезжает красавец на «Вольво S-80», другое — понимать, что я способна наносить визиты и простому парню Магнусу. Сразу два друга — для фру Сканссон это разврат!

Но я успеваю юркнуть в квартиру и прикрыть за собой дверь. Прислушиваясь, как уговаривает своего Фокса потерпеть фру Сканссон, я вдруг представляю, что было бы с ней, узнай почтенная дама, чем мы с Ларсом занимались. Мелькает еще одна мысль: Ларс так и не назвал мне адрес его второй, как он зовет, «жилой» квартиры. Просто сказал, что она в состоянии ремонта, но не похоже, чтобы Ларс приезжал ко мне из жилья, в котором идет ремонт. И в квартире на Эстермальмсгатан он тоже не живет.

А может, он сидит себе спокойно в той своей квартире, а меня дурачит? Как проверить? Может, Анна права и стоило узнать, что видно в окно?

Я открываю ноутбук Магнуса и нахожу Амстердам. Но я никогда не была в этом городе, что мне спрашивать?

Ларс звонку удивился:

— Линн! Как хорошо, что ты позвонила. Как ты?

— Хорошо. Чем ты занимаешься?

— Жду очередного чиновника. Это так скучно… Хочу к тебе.

— Прилетай. Брось своих чиновников и прилетай.

Ларс вздыхает, кажется вполне натурально.

— Не могу, дорогая, как бы я хотел сделать это, но не могу.

— Ладно, не будем о грустном. В Стокгольме солнышко, так хорошо, хотя сегодня и холодно. Похоже, снег не растает к Рождеству. А у вас там?

— Здесь тоже. Здесь снега хватает всегда…

На экране у Амстердама стоит значок дождя, причем не переменной облачности, а именно дождя.

— Пришли мне свои фотографии, я так давно тебя не видела.

— Ах ты, лиса! Хорошо, сейчас щелкну. А ты мне свои… Ты понимаешь, в каком виде?

Я соображаю, что нарвалась на необходимость лезть в свою почту, но главное — идти домой, не снимать же грудь на фоне интерьера квартиры Магнуса.

— Я сейчас не дома, вернусь домой, пришлю.

— Жду. Попробуй только обмануть!

Завтра Улоф доложит Анне и Оле, что я отправляла Ларсу свои фотографии топлес. Это не страшно, объясню для чего, но мне вовсе не хочется, чтобы снимки видел сам Улоф. Этого белого медведя я уже просто не выношу! От одной мысли, что он может подглядывать за мной чуть ли не в душе и туалете, становится противно.

Нужно срочно сменить пароль у почты, причем придумать столь заковыристый, чтобы Улоф не сразу сообразил, а Ларса предупредить, что почта взломана. Вот тебе, медведь белый!

Я так и делаю, причем паролем ставлю вперемежку буквы имени Магнуса и завтрашнюю дату навыворот.

Ларс свое обещание выполнил, сделал снимки мобильником и отправил их. Он умопомрачительно хорош, глаза сверкают лукавством, на одном из снимков язык обводит верхнюю губу, намекая на возможный поцелуй… ммм… Я стараюсь не думать об этом, потому что внизу живота уже свело.

Ларс действительно в каком-то офисном помещении, сидит в ожидании, судя по стене на заднем плане, а помещение залито солнечным светом, не лампами, а именно солнцем.

Я снова лезу в картинку Амстердама. Нет, там по-прежнему значок сплошного дождя. Где это он? Странно. Звоню снова:

— Ларс, моих фото пока не будет, у меня взломан почтовый ящик.

— Смени пароль.

— Угу, сейчас сменю, но нужно попросить, чтобы почистили и компьютер, мне не нравится, что в нем кто-то хозяйничает. У тебя такого не бывает?

— Бывает. Защиту проверь, давно не меняла?

— Давно. Я знаю, что сделаю. У меня сосед классный специалист по компьютерам, программист. Надо его попросить сегодня.

— Никаких соседей!

— Ларс, ему двести лет, у него толстая-претолстая жена, которая не спускает с супруга глаз, и трое сопливых детей. И потом, он не в моем вкусе, у него нет квадратиков брюшного пресса. И глаза не серые, а черные.

— Ты заглядывала в его глаза?

— Я имею привычку смотреть, с кем здороваюсь. А еще… вряд ли он знает, что такое флоггер… Ладно, потом перезвоню, моя очередь подошла.

— Где это ты?

— Все тебе скажи. У маникюрши. Пока, целую.

Я щебетала, как заправская кокетка, чего раньше за мной не наблюдалось.

От двери доносится голос Магнуса:

— Кто это там не знает, что такое флоггер?

Я слышала, что он открывает дверь, потому и поспешила закончить разговор с Ларсом.

— А ты знаешь?

— Я-то да, а вот откуда знаешь ты, тихоня наша?

Я вздохнула: была тихоня, да вся вышла…

Магнус все правильно понял.

— Больше не тихоня? Давно пора. Ты что, так и сидела весь день у компьютера?

— Нет, я уезжала, и даже далеко, но пришлось вернуться. Магнус, в мой комп лазят, ты можешь что-то с этим сделать?

— Кто-то снаружи?

— Да.

— Нет вопросов. У тебя ревнивый парень?

— Это не он. А напакостить тому, кто лазит, можешь?

— Кто это тебя так быстро перевоспитал? И чем?

Я неожиданно заявляю:

— Флоггером.

Магнус присвистывает:

— Опля! Во дает! Ладно, какие проблемы еще есть, ну, кроме синяков на заднице и взломанного компа?

— Есть. Мне нужно найти человека. Срочно найти. А я почти ничего не знаю о ней…

— Соперница?

— Нет, не то. То есть была когда-то, но не сейчас. Возможно, ей грозит опасность. Я не могу тебе всего объяснить, это не мои секреты, не обижайся.

Магнус кивает:

— Разберемся. Я тайны уважаю, даже чужие и даже криминальные.

Я хочу сказать, что никакого криминала, но вспоминаю лицо Бригитты и молчу.

— Сейчас, только перекушу. С утра не ел…

— У меня в холодильнике много что есть, принести?

— Давай. И тащи свой ноутбук заодно.

И плевать мне на недовольство фру Скассон! Я загружаюсь едой из холодильника под завязочку, хватаю под мышку ноутбук и возвращаюсь к Магнусу. На душе заметно полегчало. Ларс все также хорош, он меня любит, кроме того, у меня теперь есть союзник, не задающий лишних вопросов, зато способный напакостить Улофу. Ну и что, что мы с Улофом делаем общее дело? Все равно он противный.

— Тефтели надо разогреть. У тебя работает микроволновка?

— Угу, похозяйничай там на кухне, я пока чуть своими делами позанимаюсь.

Пока я разогреваю мясные тефтельки, которых у меня целая нераскрытая упаковка, достаю тарелки, выкладываю салат, хлеб и всякую всячину к чаю, Магнус действительно занимается с компьютерами в комнате. Но его дела на поверку оказываются моими. Когда я зову его кушать, уже есть первые результаты.

— У тебя правда какая-то сволочь хозяйничала. Жучок поставили. Подозреваешь, кто именно?

— Да, есть такой.

— Ну, скажи, скажи.

— Улофа из университета знаешь?

— Белый медведь? Тяжелый парень. Никогда не давай ему свой комп, подсадит жучка, не выведешь. Того, что был, я уже снял. Когда он умудрился поставить-то?

Я вздыхаю:

— Долго ли умеючи?

Улоф, видно, влез, пока мы сидели на совещании, а ноутбук оставался во внешней комнате. Вот сволочь!

Магнус обнадеживает:

— Ну, мы ему сейчас устроим подарочек.

— А он не догадается, что с моего компьютера, а то мне потом головы не сносить?

Магнус смеется:

— Не-ет… есть у меня одна хитрость, к кому первому залезет, от того вроде и будет вирус. Да какой — фиг выведешь, пары дней не хватит!

— Хорошо, мне этого времени будет достаточно.

— Что за странный срок?

Я решаю, что от Магнуса скрывать ничего не стоит… ну, почти ничего…

— За это время мне нужно найти человека и успеть предупредить. Потом вернется Ларс, он ничего не позволит сделать.

— Ладно, про твоего Ларса спрашивать не буду, видел, как вы друг на дружку глазами блестите. Кого ищешь?

— Магнус, если я знаю марку машины и одну букву номера, ее найти можно?

— Без вопросов. Что за машина?

— Красная «Феррари». Только мне нужно знать, чьей она была лет пять-шесть назад.

— И это можно, «Феррари» не так много, хуже если бы «Вольво». И его можно, только долго будет. Ладно, сейчас поем и найду твою красную «Феррари».

— А человека по имени?

— Ты с ума сошла? Нет, если, конечно, это не древнеацтекское или навороченное…

— Нет, Паула, возраст лет двадцать пять — тридцать.

— Найти-то, конечно, можно, но не за два дня. Пара месяцев понадобится.

— Нет пары месяцев, человека убить могут.

— Ты больше ничего о ней не знаешь? А машина чья?

— Чья машина, я и хочу знать. На фотографии рядом с ней бампер красного «Феррари». Снимок сделан лет пять назад. Больше скажу: я не видела ее лица.

— А на фото?

— Спиной стоит.

— Ладно, сейчас посмотрим машину, потом помозгуем, чем твоему горюшку помочь.

— Магнус, ты чудо!

— Ты только заметила? Нет, чтобы раньше, пока этого твоего красавца с «Вольво» не было.

Машину он и правда находит, на вопрос, не совершаем ли мы чего-то незаконного, пожимает плечами:

— По закону любой гражданин Швеции может справиться о владельцах любых машин, зарегистрированных на ее территории. Вот она, твоя красная «Феррари» с такой буквой. Других нет.

Но, ни имя владельца, ни его фамилия мне ничего не говорит. Ларс или даже Свен, конечно, знают, но мне от этого не легче.

— Так, с этой стороны облом. Вспоминай, что ты еще о ней знаешь или хотя бы слышала?

— Она была как-то связана с «Хармой».

— Это на Стурагатан? — Магнус передергивает плечами.

Он поднимает все материалы по «Харме», что только есть в Интернете. Я в это время мою посуду и варю кофе. Когда возвращаюсь в комнату с чашками в руках, Магнус кивает на экран:

— Есть там Паула, только фотографии нет. Работает она там.

— Магнус, ты гений!

Он важно кивает:

— Это я знаю. Давай кофе, чего держишь?

Прихлебывая кофе, вдруг советует:

— Только знаешь, я бы тебе посоветовал еще какую-то зацепку найти. Паул много, та ли? Еще что-то есть?

— Думаю, она занималась БДСМ.

— С этого, детка, надо было начинать! А не с «Феррари».

Магнус быстро перетряхивает все предлагаемые БДСМ-знакомства, но три найденные Паулы не подходят.

— Конечно, она может выставляться не под своим именем. Вон их сколько, сплошные госпожи.

— Я все-таки завтра схожу в «Харму».

— Линн, туда опасно ходить девушке.

— Я днем, Магнус. Сделаю вид, что работу ищу или интервью пойду брать, я же журналист, пусть даже будущий.

— Ладно, сейчас твоему Улофу жизнь подпортим…

— А он потом никому другому эту заразу не передаст?

Магнус задумывается, но потом машет рукой:

— Может и передать, но все равно руки чешутся. Завтра свой комп не включай. И своего Ларса предупреди.

— Хорошо, сейчас скажу.

Я беру мобильник и ухожу на кухню.

— Ларс, тебе завтра компьютер нужен будет?

— У тебя серьезно барахлит? Но у меня ноутбук с собой.

— Нет, просто мы решили проучить того, кто лазит по чужим компам…

— Кто это мы?

— Магнус решил, я в этом ни черта не соображаю. Ты можешь хотя бы один день не заходить в Сеть?

Ларс смеется, и мне вовсе не нравится его смех:

— Не у одной тебя Магнус есть. Я уже поставил новую защиту. А вот ты свой не включай. Да, и еще, Линн, со мной завтра невозможно будет связаться. Позвоню послезавтра, хорошо? Я заказал столик в ресторане на Сочельник. Найдешь, что надеть?

Я машинально отвечаю:

— Да.

Снова накатывает нехорошее чувство опасности. Ларса завтра не будет, у него уже поставлена новая защита… А Паулу я так и не нашла. Черт, что же делать?!

Довольный Магнус объявляет:

— Порядок! Пусть теперь поскачет.

Закрывая за мной дверь, он снова советует:

— Линн, поинтересовалась бы лучше бэдээсэмщиками.

Я чуть не ляпаю в ответ, мол, Ларсом, что ли, но всего лишь машу рукой и отправляюсь к себе.

Все же хороший парень Магнус. Нет, как мужчина он мне не нравится совсем, но вот как человек очень даже. Никаких от него неприятностей ждать не приходится. Друг и только. Конечно, Ларс будет недоволен, когда узнает, каков Магнус на самом деле, но до этого еще надо дожить.

Стоя под душем, я размышляю. Один из трех дней прошел. Что я узнала? Что, возможно, Паула работает в «Харме». Что красная «Феррари» с фотографии принадлежит какому-то X. Шеквисту. Или это она? Главное — не Паула.

Может, этой Паулы вообще не существует?

Глупости, ну как может не существовать человек, который есть на фотографии?

А, может, что-то знает Анна? Анна, может, и знает, только спрашивать ее нельзя. Я вздыхаю, если припрет окончательно, придется и Анну спрашивать. Для себя решаю, что если до приезда Ларса найти эту Паулу не успею, то расскажу о своих подозрениях Анне, но не раньше.

О том, что делать с Ларсом, я стараюсь не думать, отгоняя любые мысли, затаптывая их на корню, едва только подлые пытаются оформиться в слова. Вот приедет, тогда и посмотрим, тогда и объяснит, где это у него светило солнце, в то время как в Амстердаме лил дождь.

На следующий день сидеть дома просто невозможно, я чувствую себя такой покинутой и обманутой, что невольно тянет на улицу. Пробежка радости не приносит, тем более, окно девочки, которой я всегда махала рукой, занавешено, а свеча, горевшая на нем, больше не горит. Я стараюсь не думать о том, что это означает. Да, малышка была очень больна, она угасала на глазах, но ведь жила же!

Когда открываю дверь в квартиру, слышу сверху голос Магнуса:

— Линн, ты все-таки пойдешь в клуб? Там за последние годы сменился персонал, вряд ли это та самая Паула.

— Но я должна проверить, чтобы не гадать.

— После клуба зайди, расскажи, что вызнала. И осторожней там, лишних вопросов не задавай, лучше узнать поменьше, чем пострадать.

* * *

Кто ищет, тот всегда найдет. Фрида нашла-таки женщину, которая видела лицо возможной убийцы. Показывать сразу фоторобот не стала, попросила описать. И только услышав о родинке над правой бровью, вытащила заветный портрет.

— Да, это она, хотя, волосы другие. Но я не уверена, что она бывала в квартире у фрекен Ларсен, просто я видела эту девушку возле дома. Да, с молодым человеком, но вот его лица не видела. Оба высокие, статные, девушка хороша собой. Куда пошли, не знаю, потому что они меня не интересовали. Вышли из дома и все…

Дни перед Сочельником — самое время, чтобы отрабатывать все версии убийства. Вернее, версий самого убийства не было, тут и гадать нечего, а вот о причинах стоило подумать. Нужно найти, что связывало подруг, тогда станет ясно, за что убили, а там и найдется кто именно.

— Похоже, убийцы в себе уверены. Не побоялись снова появиться, не скрываясь.

Начались отработки вариантов. Несмотря на предпраздничную суету и всеобщую занятость, Даг и Фрида беседовали и беседовали со всеми, кто знал обеих девушек.

К вечеру можно было сокрушенно развести руками: результатов никаких. Неприятностей на работе не было, хотя подвоха ждали именно отсюда, ведь работа со сложным контингентом.

— У них две точки соприкосновения: работа и прежние занятия БДСМ. Помнишь, как болезненно реагировала Бригитта, когда мы разговаривали с ней на эту тему после убийства Кайсы?

Вангер закашлялся, сказывалось хождение по морозу без шарфа и перчаток, которые он не любил с детства. Обретя, наконец, подобие голоса, он прохрипел:

— Бригитта сказала, что никогда не занималась самосвязыванием.

Но разузнать что-то не получилось, слишком мало времени оставалось до праздника, многие службы уже закрылись на рождественские каникулы, часть сотрудников была в отпусках, все спешили и были невнимательны. Все словно говорили следователям:

— Мы сознательные люди, но оставьте нас на время праздников в покое! Потом мы все вспомним, и что вспомним, расскажем…

Объяснять, что может быть поздно, бесполезно.

БДСМщики общаться тоже не желали. Леннарт Викстрём огрызнулся:

— Вызывайте повесткой, по-другому мне некогда.

Даг вздохнул:

— А потом винят полицию в нерасторопности и бездействии…

Бергман попробовал успокоить подчиненных:

— Один плюс во всем этом есть — можно быть уверенными, что это не маньяк, и что убийцы одни и те же. А если так, то вычислить их можно.

* * *

Город засыпан снегом. Погода наконец сжалилась и накрыла Стокгольм пушистым белым облаком. Оно словно накинуто на деревья, крыши домов, газоны, кусты…

Я очень люблю именно такую зиму — снежную, морозную, тихую. Думаю, я не оригинальна, мало кому нравится пронизывающий ветер или серое небо неделями.

Где только можно залиты катки, о елках и говорить не стоит… Главная на набережной снова претендует на звание самой большой елки в Европе. Ее строго симметричный треугольный корпус также симметрично затянут гирляндами. Вот этого я не понимаю, елка хороша живая, пусть и не слишком ровная, зачем ее превращать в скучный конус? Тем более, устроители снова хвастали, что собрали это чудо из нескольких огромных елей, фактически распилив их все на части и соединив, как конструктор.

Красиво, ничего не скажешь, но уж слишком по-дизайнерски. Мне больше нравятся сплошь обвитые гирляндами с крохотными лампочками деревья. Гирлянды повторяют очертания даже маленьких веточек. Вот это красиво!

Правда, все это, как и красота оленьих фигур, тоже выполненных из гирлянд, ярче вечером, когда загорятся лампочки. А еще тысячи и тысячи фонариков, фонарей, гирлянд просто перетянутых через улицы или вывешенных в витринах магазинов, в окнах квартир… Вот когда будет красота!

С раннего утра работает множество рождественских рынков. Продают все, что только может придумать изощренный человеческий ум на тему Рождества. Уже слышна музыка, компания детишек (видно, вывели на утреннюю прогулку детский сад) распевает песенку, призывая Санта Клауса скорей прийти к ним в дом.

Только тут я вспоминаю, что у меня практически не украшена квартира и ничего не куплено для праздника. Черт побери, надо же так заморочиться со всякими убийствами и исчезновениями, что забыть о самой себе! И квартира на Эстермальмсгатан тоже без рождественских украшений… Что-то внутри подсказывает, что идти туда мне не стоит, и то, что я все равно пойду.

Наверное, мазохизм бывает разный. Бывает физический, когда человек жаждет испытать боль тела, а бывает вот как у меня — моральный. Зачем я вообще всем этим занимаюсь? Кто мешает мне интеллигентно послать к черту Оле и к ведьмам на Хэккельфьелль Анну? Что они со мной могут сделать? А ничего, разве только рассказать Ларсу о моем журналистском задании. Но я могу рассказать ему сама, все равно же придется.

Топая по разряженной не хуже главной ели Йотгатан, соображаю, чем могу поплатиться.

Я не знаю, к какому времени можно подойти в «Харму», что у них считается утром, а что днем. Работает клуб с восьми вечера, вдруг у них утро — это два часа пополудни, а день — часов шесть? Время есть, погода хорошая, и я с удовольствием иду по нарядному Стокгольму.

Слюссен решил оспорить пальму первенства у Сергель? Площадь так увешена гирляндами, что сомнительно, заметны ли дорожные знаки автомобилистам, когда эти гирлянды горят. В многочисленных интервью чиновники еще осенью рассказывали горожанам, что все до единой лампочки энергосберегающие, прослужат по несколько лет и обойдутся городу в сумму несколько тысяч крон, что равняется расходам на освещение пары многоэтажек. Хороший ход, потому что тут же нашлось немало спонсоров, щедро оплативших расходы на городскую красоту в Рождество.

Постояв на мосту и поглазев на строительные краны по обе стороны, перебираюсь на набережную Гамла Стана. Скепсброн расцвечена, конечно, тоже, но сейчас видны только сами ниточки гирлянд. Сегодня вечером стоит погулять по улицам…

Даже Карлу XII на памятнике какие-то шутники сунули в руку указку, ночью она явно будет светиться, отдавать энергию, накопленную за день.

Я решаю пройти по такой родной Библиотексгатан. Она дорога мне вовсе не красной дорожкой или роскошными магазинами. Здесь квартира бабушки и дедушки, после смерти дедушки ба предпочитает в ней не жить, а давать там приют разным родственникам. Интересно, живет ли кто-нибудь сейчас? Наверняка, на Рождество в Стокгольм обязательно выбирается кто-то из провинциальной родни, у меня никогда не доставало сил запомнить, кем приходится мне или даже бабушке очередная любительница шопинга или новый соискатель признания своих талантов.

Бог с ними, пусть живут, плохо, что из-за постоянного присутствия гостей я сама не могу нормально ни пользоваться дедушкиной библиотекой, ни даже поиграть на большом концертном рояле, купленном для папы, когда тот был еще маленьким. Живущие в квартире гости почему-то считают своей обязанностью вести длинные разговоры с хозяевами, словно этим благодарят за гостеприимство.

Бабушка в Бюле, значит, на Библиотексгатан кто-то обретается.

Решаю на обратном пути зайти и кое-что взять. В конце концов, я совладелица этой квартиры, имею же я право посещать свои владения?

Район Стюреплан я знаю, как свои пять пальцев, наша Библиотексгатан пересекает эту площадь, упираясь в саму Библиотеку и Хумлегорден. Площадь еще та, один «гриб» чего стоит. Разница с Нюторьет видна даже сейчас, в этом районе не бывает тихо и безлюдно даже в самый сильный мороз или жуткую непогоду. Иногда мне кажется, что к Стюреплан стекается весь стокгольмский (и не только) люд, которому нечего делать или некуда деться, а сидеть дома в одиночестве не хочется.

Как ни тянула время, а вот она, «Харма». Охранник изумлен, кто это может стучать в такую рань? Для них рань — все, что до двух дня, это понятно, но должен же кто-то убирать помещение? Уборщики часто бывают очень разговорчивы…

— Чего тебе?

Хочется огрызнуться, мол, не тебе, а вам, но я благоразумно прячу свое возмущение, могут просто не впустить, возмущайся тогда на улице.

— Я договаривалась о встрече, — вдохновенно вру я.

— С кем?

— Ой, знаете, не спросила имя…

— А ты кто?

— Я журналистка. Линн Линдберг.

Вряд ли ему знакомо имя моего деда, так что называть себя можно.

— Ну, входи. А чего надо-то?

— Хочу написать о праздничных мероприятиях ночного Стокгольма, знаю, что «Харма» лучший клуб в этом плане.

Охранник ржет, как лошадь.

— Только этого нам не хватало! Нам и без рекламы от посетителей не отбиться.

— Но мне статья нужна, блин!

Он таращит на меня глаза:

— Во дает.

— Где у вас администрация?

Не буду же я полдня объясняться с охранником.

— Карл еще не пришел. Магда тоже. Придется подождать.

— Можно я пока внутри посмотрю?

— Зачем? — Голос уже напряженный, мало ли что…

Я показываю ему удостоверение, которое выдала Анна и хотя таких напечатать можно сто штук за час, впечатление оно производит, охранник важно кивает:

— Только ничего не фотографируй.

— Я посмотрю.

— Не бывала, что ли, у нас?

— Была, но когда битком, вид совсем не тот.

— Это есть!

Зал еще убирали, две женщины старательно сгребали остатки бумажек, которые обычно сбрасывают сверху для красоты. В углу парни, чертыхаясь, возились с дым-машиной. Та, видно, устала и теперь выбрасывала дым не сплошным потоком, а какими-то порциями, делала «пых», обдавая ремонтников облаком, от чего те начинали кашлять, и затихала.

На сцене кто-то из помощников диджея возился с аппаратурой.

Понятно, что это не элита, не те, кто ведет вечер, такие еще спят. «Харма» работает до трех утра, к двум наверняка только просыпаются.

Но долго ждать не пришлось, появилась молодая женщина, усталая и оттого злая. Она прямо с порога начала выговаривать охране, что вчера пропустили каких-то бандитов.

— Какого черта вас тут на входе держат?!

— А мы что, сказано же, чтоб пускали, но предупреждали внутренних сразу.

— Ладно, — женщина махнула рукой. Видимо, выговаривала просто, чтобы излить недовольство.

Охранник кивнул в мою сторону:

— Там к тебе. Или к Карлу…

Чтобы она не успела поинтересоваться, с кем я договаривалась, я кинулась в атаку с ходу:

— Здравствуйте, я Линн Линдберг. Можно задать вам несколько вопросов о праздничных днях в вашем клубе?

— О чем?

— Я пишу статью о ночных клубах Стокгольма и вообще Европы. «Харма» один из лучших в Европе, а в Стокгольме считается лучшим…

Не может же она не клюнуть на такую беспардонную лесть. Хотя почему лесть, «Харма» действительно считается лучшим в Швеции.

— У вас всегда наплыв посетителей, а в эти дни особенно?

— Что ты хочешь узнать? Пять минут, дольше не могу. Поэтому не болтай зря.

Вот, Линн, работай, ты же журналист, придумывай, что может быть интересно настоящим читателям.

— Вы в Сочельник работаете?

Магда вздохнула:

— Придется.

— Что-то особенное будет? Какая музыка, может, еще что-то привлекательное?

— Да мы что бы ни поставили, все сойдет.

— Но мне нужно что-то написать!

— Пиши, что хочешь. — Магда оборачивается к охраннику и кричит: — Пустите ее вечером, пусть посмотрит.

Она потеряла ко мне всякий интерес. Дым-машина у парней в углу наконец заработала равномерно, но теперь другая проблема — ее не удается заткнуть. Кашляя и чертыхаясь, один орет, чтобы выключили рубильник. Дым растекается по всему залу, его слишком много, становится трудно дышать. Я такие фокусы переношу тяжело, не хватает начать чихать под Рождество. Магда, видно, тоже, она орет парням, что повышвыривает всех вон! Мат Магды под силу не каждому мужику. Наверное, иначе на ее должности нельзя. Кто она?

Но я не успеваю решить для себя этот вопрос, понимая, что она сейчас уйдет, быстро спрашиваю:

— У вас работает Паула?

— Зачем она тебе?

— Кажется, я с ней знакома…

— Вот ее бы и расспросила. Сильва, позови Паулу!

Все, больше я для Магды не существую. Но и она мне не нужна. Я смотрю в ту сторону, откуда должна появиться Паула, затаив дыхание. Ее обнимал Ларс?

Из-за угла выходит черноволосая девушка, такая тоненькая, что мне было бы страшно коснуться, а не то что обнять. Иссиня черные волосы ниже плеч, черные глаза, почти детское личико…

Я испытываю сильнейшее облегчение, нет, это не ее обнимал Ларс на фотографии.

— Кто меня ищет?

— Вы Паула? Извините, я ошиблась. Мне нужна Паула постарше, высокая такая, светловолосая…

Девушка качает головой:

— Нет, таких у нас нет.

И непонятно, довольна я этим или нет.

Выпуская меня из клуба, охранник вдруг советует:

— Я слышал, ты Паулу спрашивала, высокую и светлую?

— Да, она моя дальняя родственница, оказывается. Сказали, что она работала у вас. Я решила заодно познакомиться. Больше не работает?

— Она не работала… А про Паулу тебе лучше у этих… Бэдээсэмщиков спросить.

Я прикидываюсь дурой:

— А это кто?

— Тебя зачем сюда прислали? Вот детский сад! Не знаешь, и не нужно.

— Да ладно, не очень-то она мне и нужна. Я так просто. А про клуб разрешили писать, что хочу.

— Ты только не напиши, что мы тут мороженым торгуем и детишкам рождественские елки устраиваем. Ну и ну… Вечером-то придешь?

— Приду! — бодро обещаю я.

Конечно, не приду, нужны они мне, если у них нет Паулы.

До вечера я гуляю по улицам, пытаясь придумать еще что-нибудь. Ничего путного в голову не приходит. Как связаться с этими бэдээсэмщиками? Не станешь же на улице орать: «Эй, кто тут в Теме? Возьмите меня к себе!» То есть поорать-то можно, и даже возьмут, только что из этого выйдет? В лучшем случае поротая спина и что пониже нее, в худшем вообще крах. Нет, туда надо соваться только по знакомству, а у меня такое одно — Ларс.

Позвонить Ларсу и попросить познакомить с кем-то? Вот был бы ужас! Или вообще спросить, где его Паула и как ее найти. Поротой задницей не обойдешься.

Я долго хожу по рождественским рынкам, пью кофе из пластикового стаканчика, ем булочки, накупаю кучу сладостей и вкусностей, венок на дверь, красивые свечи, милые безделушки в качестве подарков соседям, остальное уже есть… окончательно промерзаю, хотя на улице не так уж холодно, и решаю вернуться домой.

На рождественских рынках бэдээсэмщики не продаются, а если и есть, то о принадлежности к Теме не кричат. Только раз я вижу на шее девушки ошейник, она в свою очередь замечает мой взгляд и вдруг подмигивает мне понимающе. Нижняя… Спросить? Но девушка не одна, и ей не до меня. Ее компания мне не слишком симпатична, это тот самый случай, когда без знакомства лучше не лезть, парни обкуренные…

Дома ко мне почти сразу является Магнус:

— Ну, чего выходила? Где ты так долго?

— Хочешь, отведу в «Харму»? Охране разрешили меня пустить сегодня вечером.

— Не, не хочу, ко мне Софи придет, а она в такие клубы не ходит. Чего узнала-то?

— Ничего, Паула не та. Дали дельный, но невыполнимый совет: поискать у бэдээсэмщиков.

— И я тебе говорил об этом.

— Где же я их возьму?! К Ларсу обращаться нельзя.

— А Йен?

— Что Йен?

— Ну, у Йена спроси. Или вы с ним в полном разрыве?

— Какое отношение к этому имеет Йен?

Пару секунд Магнус смотрит на меня во все глаза:

— Ты че, он же в Теме.

Теперь смотреть во все глаза приходит моя очередь.

— Кто?

— Твой Йен.

Я мотаю головой:

— Подожди, с чего ты взял?

— Давно, ты не знала, что ли? Я думал, ты просто с ним в ссоре, потому не спрашиваешь.

Вот это да! Йен в Теме, можно бы давным-давно спросить его. Но как я смогу это сделать?!

— Спасибо за ценную информацию. Он топ или боттом?

— Черт его знает! Я сам не слишком часто с ними встречаюсь. Ладно, мне пора.

Когда Магнус уже на площадке, я вдруг тихонько интересуюсь:

— А ты топ или боттом?

Он хохочет, взбегая по ступенькам на свой этаж:

— Свитч, Линн. Но я не в Теме…

Черт возьми, что творится в этом мире?! Собственный парень, о котором я, кажется, знала все, оказывается в Теме, сосед, спокойная лапочка, свитч, а у меня самой пирсинг в груди. Как сказала бы бабушка, этот мир катится к своему концу.

Додумать о бренном мире, которому не так уж долго осталось существовать при нынешнем положении дел, мешает звонок в дверь. Вернулся Магнус? Может, он вспомнил еще что-то? Если скажет, что фру Сканссон тоже в Теме и давным-давно госпожа, я не удивлюсь.

Но за дверью… Улоф. Настроен весьма решительно. Именно его решительный вид подсказывает мне не делать приглашающий жест в квартиру. Собственно, я и не успеваю, Улоф начинает с порога:

— Где ты была весь день?

— А тебе-то что?

— Мне нужен твой компьютер. Давай сюда.

Улоф движется на меня, но я улавливаю, что наверху открылась дверь, неважно, кто там, Магнус или фру Сканссон, сейчас оба будут кстати. Повышаю голос:

— А больше тебе ничего не нужно?

Улоф в ответ тоже орет:

— Линн, мне нужен твой комп, я сказал.

— А я сказала, чтоб ты убирался вон!

Сверху раздается голос Магнуса:

— Эй, эй, кто там обижает мою любимую соседку?

Пока Улоф отвлекается на Магнуса, я нащупываю у двери бейсбольную биту. Хвала навязчивому страху Бритт перед маньяками! Это она поставила биту и категорически запретила ее убирать, опасаясь вот таких нежелательных визитов.

Магнус против Улофа не тянет, куда тоньше и явно слабее, Улоф действительно белый медведь. При желании он мог бы справиться с каждым из нас одной рукой. Но нас двое, и мы с разных сторон, причем я намеренно выставляю биту так, чтобы ее было видно. Два-один в нашу пользу. Улоф отступает.

— Вот дура-то! У тебя комп заражен какой-то гадостью. Хотел же помочь.

— Обойдусь.

— С огнем играешь.

— Да пошел ты!..

Я отпускаю забористое выражение, услышанное сегодня от Магды в «Харме», отчего Улоф кубарем скатывается с лестницы, изумленно тараща на меня глаза, а Магнус на несколько мгновений остается с открытым ртом. Боже, скромница, называется. Хорошо хоть фру Сканссон не слышит.

Черта с два, не слышит! Она уже на своей площадке и радостно подтверждает:

— Так этим кобелям и надо! И ты, Магнус, к ней не приставай, не то получишь.

— Да нет, фру Сканссон, он мне помог.

Мы покатываемся от хохота в моей прихожей.

— Магнус, как ты думаешь, она не в Теме?

— Вполне может. Ну ты и ругаешься…

Ларс учуял изменение моего настроения.

— Линн, что у тебя там происходит?

— Ничего, я только что послала одного неприятного типа.

— Куда послала?

— Далеко-далеко, повторять не буду, такие ругательство произносятся только в сердцах.

— Это сосед?

— Нет, Магнус мне даже помог.

— Похоже, нужно бросать все и немедленно возвращаться.

— Нет, Ларс, все в порядке. Пришел знакомый из Университета… любитель лазить по чужим компьютерам…

— Ну и?

— Чуть не получил битой по башке.

— Это той, что стоит у двери?

— Да.

— А я все думал, кто из вас играет в бейсбол. Пожалуйста, не натвори дел за день, завтра вечером я уже прилечу.

— Я чиста, как слеза ребенка.

— Врешь ты все.

Бритт рассказ о пригодившейся бите привел в восторг.

— Вау! Надо было врезать этому Улофу, мне он сразу не понравился! Повтори ругательство, а?

— Бритт, я в своем уме и не желаю, чтобы твои родители категорически запретили тебе общаться со мной, после того, как однажды ты в запале это ругательство случайно продемонстрируешь.

— А тебя Ларс научил?

— Нет, в «Харме» услышала.

— Вау! Ты была в «Харме»?

— Исключительно по делу.

— Ничего себе у тебя дела… А я тут, как дура благовоспитанная, ни тебе выругаться, ни в приличный ночной клуб сходить. Тут еще одна свадьба, и я снова подружка.

— На сей раз чья?

— А, ты ее не знаешь!

— Ладно, вернешься, расскажешь. Вернешься?

— Спрашиваешь! Мне уже до черта надоели семейные посиделки.

Вечером я долго размышляю о том, звонить или нет Йену. Вот кого вовсе не желала бы впутывать! Йен связан с моей мамой, если он проболтается, жизни мне не будет совсем. Но каков хитрец… Столько времени была рядом и не подозревала!

К утру я созрела, но, памятуя, что Йен раньше полудня не встает, звоню ему поздно.

— Йен, мне нужна твоя помощь.

— Линн! Сто лет тебя не видел и не слышал. Как ты?

— Нормально. Мы можем встретиться?

— Конечно.

— Сейчас.

Йен мгновение озадаченно молчит, потом осторожно интересуется:

— У тебя что-то случилось?

— У меня нет. Йен, это не телефонный разговор. Нужна встреча.

— Я тебя не узнаю. Ты изменилась…

— Черт! Ты слышишь, что я твержу?

— Да, я сейчас приеду.

— Встретимся в… Йен, мы можем поговорить просто в твоей машине…

— Ладно, у Слюссена, я встану, как обычно.

Есть такое местечко на набережной рядом с мостом, там обычно пусто, можно встать, мы часто там пересекались.

Я одеваюсь и решительным шагом направляюсь на встречу с Йеном.

Утро последнего дня моей относительной свободы. Если я сегодня ничего не узнаю, то на розысках можно ставить крест. Я так все закрутила, что даже не знаю, как распутать. Ларс не простит мне не только Магнуса, это хоть как-то можно оправдать, компьютерная безопасность и прочее… А вот встречу с Йеном оправдать вообще не получится. Я рискую потерять Ларса.

Топая быстрым шагом по Стадсгардследен, я пытаюсь оправдаться тем, что Ларс тоже не говорит правды, он вообще не говорит, где находится. Я же не спрашиваю, с кем он. Если бы и спросила, не ответил бы.

Машина Йена уже на месте. Быстрый мальчик. Видно, был у кого-то неподалеку.

Завидев меня на набережной, он выходит из машины и стоит, поджидая.

— Привет, детка. А ты похорошела. Линн, классно выглядишь. Садись.

Я сажусь.

— Куда едем?

— Никуда, Йен. Я сказала, что мне нужна твоя помощь, а не развлечение.

Он вдруг резко поворачивается ко мне:

— Ты беременна?

Мгновение я сижу с открытым ртом, потом с трудом проглатываю вставший в горле ком и… начинаю хохотать, как сумасшедшая!

— Йен!.. Умоляю… как тебе такое в голову пришло? Не-ет!

Он хмыкает, потом фыркает и начинает смеяться тоже. Со смехом приходит облегчение. Вот чего мне давным-давно не хватало — смеха. Все время в напряжении, даже рядом с Ларсом страх не проболтаться, без него сплошное — ожидание неприятностей. А тут вдруг отпустило, стало даже весело. И чего я суечусь? Ну, не найду эту Паулу, не моя же вина? Может, я вообще зря себя накрутила, Ларс действительно в Амстердаме, рисунки убрала горничная, или я забыла, как сама засунула их в шкаф, а девушки… ну, сотворили глупости, которые стоили им жизни…

Нет, не получалось. При мысли о погибших девушках я словно очнулась. Но умирать желания уже не было.

— Ладно, к делу. Я не беременна, успокойся. Мне нужно, чтобы ты познакомил меня с кем-то из опытных, давнишних бэдээсэмщиков. Лучше женщиной.

— Чего?!

Я испугалась, что отпавшую челюсть Йена будет трудно вернуть на место.

— Вот только не делай вид, что не понимаешь, о чем говорю. Йен, я знаю, что ты в Теме.

— Так, стоп! — очнулся Йен. — А откуда о Теме знаешь ты?

— Ты же сам сказал, что я сильно изменилась.

— Ты в Теме?

— Не совсем.

— Хочешь войти?

— Я в Теме, но не так, как ты думаешь. Йен, мне нужно разыскать человека, женщину, которая занималась этим лет пять-шесть назад. Большего сказать не могу, извини, это не мои секреты. Срочно разыскать. Сегодня.

— Ну, выкладывай, кого.

— Сначала дай слово, что разговор дальше этой машины не уйдет.

— Не могу. Если я никому ничего не скажу, то как смогу тебя с кем-то свести? Кого тебе нужно найти? Черт, как же мне не пришло в голову тебя ввести в Тему? Но я и подумать об этом не мог, ты же у нас скромница.

— У тебя есть знакомые, с которыми можно поговорить? Счет идет на часы.

— Есть. Я сам в Теме уже не один год, но есть те, кто дольше. Кого ты ищешь?

— Женщина. Паула, фамилию не знаю. Не знаю, настоящее ли это имя. Она была знакомой… — я на мгновение торможу, потому что трудно произнести следующее имя, — Ларса Юханссона. Но именно он не должен узнать, что я искала Паулу.

Йен внимательно смотрит на меня:

— Ты с ним?

— Ты знаешь Ларса?

— Нет, слышал. Запросы у тебя…

— Что ты, я скромная, какой была, такой и осталась.

— Ну да?

— Да, мне вполне достаточно скромной двадцатикомнатной квартиры, обитой шкурами поверженных врагов. Ты будешь отвечать или нет?

— Хорошо, познакомлю.

— Сегодня?

— Да.

Он достает телефон, разыскивает чей-то номер, звонит.

Долго не отвечают, я начинаю жалеть, что затеяла всю эту историю с Йеном, теперь он знает слишком много, и о Ларсе тоже, а результата может не быть.

Когда трубку все же берут, Йен выходит из машины и разговаривает уже на улице, так, чтобы я ничего не слышала. Вот черт, у меня ощущение, что я снова во что-то влипаю. А вдруг это опасно? Но не может же Йен сунуть меня головой в полное дерьмо? Не должен хотя бы по старой дружбе, вчера в очередной раз доставили цветы из магазина, это предпоследний.

Вернувшись в машину, он вздыхает:

— Линн, записывай адрес, к Хильде пойдешь одна, я туда не хожу. Но потом позвонишь и скажешь, что с тобой все в порядке.

Я храбрюсь, но страх заметен.

— Может, пойти с тобой? Но Хильда сказала, чтобы ты пришла одна. Через пару часов.

Продиктовав адрес, он предлагает:

— Пойдем, позавтракаем где-нибудь?

— Тебя не кормят? Все еще закрыто…

— Хоть в «Макдоналдс», за углом есть.

Мы действительно отправляемся в «Макдоналдс» и с удовольствием поглощаем картошку фри. Я не люблю гамбургеры, но обожаю Макфлури. Становится смешно: Ларса бы сюда. Он небось и не подозревает, что есть такая еда, как гамбургеры и картошка фри, которую нужно брать руками и обмакивать в соус из упаковки. И вина к столу не подают, ни «Романе Конте», ни даже «Ришбура».

— Чего ты смеешься?

— Меня угощали вином за две тысячи евро бутылка и фазаньей грудкой.

— Юханссон?

— Какая разница! Знаешь, что я сделала? Не поверишь — напилась.

Йен сокрушенно качает головой:

— Линн, ну почему я не заметил в тебе вот этого?

— Чего «этого»?

— Способности раскрепоститься.

У меня появляется желание похулиганить. Никогда бы на такое раньше не решилась, но сейчас наклоняюсь к Йену и заговорщически шепчу на ухо:

— У меня пирсинг груди.

Тот мгновение потрясенно молчит, потом недоверчиво реагирует:

— Иди ты!

Только бы не потребовал продемонстрировать.

— Угу.

Продемонстрировать Йен все же попросил, но в машине.

— Линн, но я же видел твою грудь. Или теперь она неприкосновенна?

— Конечно, неприкосновенна.

— Ну хоть показать-то ты можешь? В качестве премии за помощь.

Приходится выдавать такую премию. Убедившись, что я не наврала, Йен снова качает головой:

— Ну, ты даешь! Скромница оказалась…

— Кем? Развратницей?..

— Я бы не сказал… но что-то есть.

Он вздыхает:

— Ладно, пора ехать. Я тебя отвезу до Марияторьет, дальше пойдешь сама. И не очень-то там…

Что «не очень» не объясняет.

— А поцеловать на прощание?

— Руки на руль!

Он выполняет мой приказ, прекрасно понимая, почему я требую. Я целую… в щеку.

— Нет!

— Да, Йен. Ты же сам сказал, что я изменилась. Спасибо за помощь и с наступающим Рождеством.

— Ты обещала позвонить…

— Вечером позвоню.

Теперь быстрей по названному Йеном адресу, пока не передумала или не испугалась окончательно. Это хорошо, что мы с ним просидели почти два часа в «Макдоналдсе», иначе одна я извелась бы и струсила.

Люндагатан от Марияторьет совсем недалеко, но идти из-за подрагивающих поджилок тяжело, даже ноги не держат. Я боюсь, и чем ближе к цели, тем сильнее. Почему же мне кажется, что эта Хильда знает Паулу? Йен ведь ничего не сказал. Ладно, все равно это последний шанс.

Повернув за угол, застываю, как вкопанная, потому что перед домом стоит… красная «Феррари» с буквой «Н» в номере!

На несколько мгновений я теряю способность двигаться и соображать. В голове одна мысль: владелец красной «Феррари» X. Шеквист. Или владелица?

Постепенно умственные способности просыпаются, вернее, очухиваются от понимания, которое уже пришло. Я должна встретиться с Хильдой. Фамилию Йен, конечно, не сказал, да и вряд ли знает. А что, если эта Хильда и есть Паула?! Готова ли я вот прямо сейчас посмотреть в глаза женщине, которую так ласково обнимал Ларс? Возможно, по поводу ласковых объятий я преувеличиваю, но это уже не столь важно. Главное — обнимал, и она была его девушкой.

А может и есть?! Что, если прямо там, в квартире Хильды я сейчас увижу Ларса? Вдруг именно потому Йен предпочел не ходить со мной, зато согласился отпустить туда одну?

Приходится остановиться и даже прислониться к стене перед дверью, чтобы перевести дыхание, парализованное такой мыслью.

«Линн, соберись, — приказываю я себе. — Даже если это так, даже если сейчас перед тобой будет красавица Паула и Ларс собственной персоной, ты должна выдержать. Не просто выдержать, а не подать вида!»

Вида чего? Что я буду говорить, вернее, бормотать, если окажется, что это там Паула или раздастся голос Ларса?

Нет, чем больше думаешь, тем страшнее и хуже. Лучший способ перестать дрожать и накручивать себя — набрать номер квартиры на табло домофона и шагнуть наконец навстречу этой неизвестности. А что буду говорить, там придумаем.

Голос в динамике домофона чуть надтреснутый, человек либо только что проснулся, либо много курит.

— Добрый день, это Линн, Йен договаривался…

— Заходи!

Грубовато, однако. Хотя чего я ожидала, подняв человека с постели в неурочный час? При мысли о постели становится не по себе. Я тут же возмущаюсь: нет, нет, нет, Ларс не может жить в этом районе. И ночевать тоже не может.

Внутренний голос ехидно замечает, что район Хурншгатан ничуть не хуже СоФо, а многие считают, что лучше. Ну и пусть считают, а Ларс все равно не мог.

Второй этаж не двадцать восьмой, добираюсь быстро. В проеме двери стоит хозяйка.

— Привет, заходи. Хочешь, разувайся, а можешь и так. Мне не до уборки.

При одном взгляде на Хильду у меня с души сваливается даже не камень, а сама гора Хэккельфьелль. Это не Паула, и Ларса в квартире нет.

Черноволосая, смуглая Хильда чуть выше меня, но заметно крепче. И старше лет на пять.

— Снимай куртку, пойдем пить кофе.

В квартире кавардак (видела бы это моя бабушка!), но сей факт Хильду ни мало не смущает, в конце концов, она не звала меня в гости. Я прохожу следом за хозяйкой на кухню, где пыхтит кофеварка. Чисто, но захламлено.

Хильда наливает кофе, протягивает мне чашку, даже не спрашивая, хочу ли. Вообще-то это неплохо, она не воспринимает меня как чужеродный элемент, хотя я прекрасно понимаю, что одно неловкое слово, и вся ее дружелюбность исчезнет. Я все равно чужая в этом мире. А Ларс? Интересно, бывал ли он, бывает ли в этой квартире?

— Как тебя зовут?

— Линн. Хильда, извините, что я отвлекаю вас в такое время…

— Давай на «ты», терпеть не могу этих заморочек с выканьем.

— Хорошо. Я понимаю, что не вовремя…

— Так, детка, сначала ты скажешь, какого черта разыскиваешь Паулу и почему торопишься. И почему об этом не должен знать Ларс. Он с меня шкуру спустит, если узнает, что я тебе что-то рассказывала за его спиной.

— С меня тоже, если узнает, что я расспрашивала.

— Тогда говори честно.

Мне действительно ничего другого не остается, у меня мало времени, кроме того, Хильда не станет ничего рассказывать, если я сама буду юлить, а мне почему-то кажется, что именно она Паулу знает. И еще, что врать нельзя, она видит меня насквозь.

— В доме у Ларса я видела фотографию, на которой изображены пятеро — он сам, Оскар, Кайса, Бригитта и Паула. И бампер красной «Феррари», той, что стоит у подъезда и которая принадлежит Шеквист.

Несколько мгновений Хильда внимательно изучает мою физиономию. Приходится терпеть.

— Кто тебе сказал про «Феррари»?

— В Интернете нашла.

Хильда слегка присвистывает от изумления. Затем следует вопрос:

— Ты была в доме у Ларса?

— Да.

— На острове?

— Да.

— Почему?

— Об этом лучше бы спросить Ларса, — я развожу руками.

— Ты… спала с ним?

— Не спала, а занималась сексом. Кроме того, я его нижняя.

— Давно?

— Нет.

— Так вот кто у Ларса… Ходили слухи, что у него появилась красотка… И правда, красотка. Поздравляю, лучшего и пожелать нельзя. Почему ты одна, где он сейчас?

Я пропускаю мимо ушей это «красотка», не до того.

— Сказал, что в Амстердаме.

— Где?

— В Амстердаме, а что?

— Нет, ничего. Так что за фотография?

— Я уже сказала, что на ней три девушки и Ларс с Оскаром. И машина…

Она снова делает вид, что не заметила слова «машина».

— Мало ли фотографий на свете?

— Две девушки со снимка погибли — Кайса и Бригитта.

— И Бригитта?!

— Да, тоже повесилась два дня назад. Хильда, она не повесилась, ее повесили. Снова имитировали самосвязывание, и снова узлы Ларса. Спросить открыто его нельзя. Но меня не это волнует. Третья на снимке Паула…

Глаза Хильды смотрят внимательно и строго:

— Ты Ларса, что ли, подозреваешь?

— Нет, я хочу предупредить о возможной опасности Паулу.

Хильда некоторое время молчит, потом почему-то смотрит на часы.

— Йен правильно прислал тебя ко мне.

— Йен ничего не знает и знать не должен. Кроме того, что я ищу Паулу.

— Я тебя сама хотела об этом предупредить. Он твой бывший?

Ну все-то эта Хильда видит!

— Именно бывший.

— Не вздумай к нему от Ларса вернуться.

Ну вот это уж ни за что!

— Мы расстались за пару месяцев до Ларса, если тебя это интересует.

— Ты в Теме давно? — Хильда явно о чем-то размышляет. Думает, выдавать мне секреты или нет?

— Я вообще не была в Теме.

— Знаешь, что это такое?

— В общих чертах. — Да черт с ней, пусть не выдает, меня начинает раздражать ее пристальный взгляд и строгий голос.

— У тебя есть время?

— На что?

— Нужно, чтобы сходила со мной кое-куда. Сегодня большая сессия, нужно, чтобы ты посмотрела. Там увижу, что тебе стоит рассказывать, а что нет.

— Можешь ничего не рассказывать, я не буду участвовать в сессии! — я встаю.

— Сядь, — рука Хильды останавливает мое движение. — Участвовать не будешь, только посмотришь. А я на тебя посмотрю. Ты не видела сессию, настоящую, без жалости? Конечно, не видела.

— Я не пойду, Хильда. Не только потому что не хочу участвовать. Если Ларс узнает, что я была на сессии, он не простит.

— Да, тебе надо переодеться, и маска нужна. Латекс и маска, и никто не узнает. Ну, пойдешь?

Я пожимаю плечами:

— Рискованно.

Она смеется:

— Я тоже участвовать не буду, с тобой посмотрю.

Она вытаскивает из шкафа целых ворох всякой всячины. Если честно, мне совсем не улыбается надевать латексный костюм, который кто-то уже носил и, тем более, занимался в нем сексом. Пока я размышляю, как бы повежливей отказаться, Хильда лезет в другой шкаф и подает мне черное нечто:

— Совсем новый, даже с этикеткой. Примерь, по-моему, как раз будет. А это мои, — она ногой указывает на гору латекса на полу. У меня заметно легчает на душе.

Как в него влезать-то?

Но костюм натягивается на удивление просто, скользят молнии, и моя фигура просто облита черной кожей. Однако…

Вот уж чего не могла ожидать, что буду так сексуально выглядеть в черной лайкре! Хильде тоже нравится:

— Класс! Мужики упадут к твоим ногам.

— Мне это не нужно. И у меня очень мало времени. — Для себя я уже решила, что обязательно куплю черный латексный костюм, но демонстрировать тело сейчас в этом не очень хочется, ко всему нужно привыкнуть.

— Ничего, все успеешь понять. Если захочешь, конечно.

Голос Хильды резок, тон не допускает возражений.

А, может, не стоит привыкать, а нужно сразу вот так: как с обрыва в ледяную воду? В этом что-то есть.

А еще я начинаю подозревать, что там, куда мы едем, может быть Паула. Тогда латекс в самый раз…

Едем мы на той самой «Феррари». Хильда долго крутит по закоулкам, явно пытаясь меня запутать. Не хочет, чтобы знала, где будем? Я давно поняла, что мы у самого моста на Лонгхольмен. Конспирация надоела, я предлагаю:

— Хильда, закрыть глаза? Или завязать чем-нибудь?

— Зачем?

— Чтобы ты не переживала, что я увижу, где мы.

Она смеется чуть натянуто, мне не по себе, я же не знаю, что там, можно войти и не выйти. Йен знает, что я ушла к Хильде, но она легко может отговориться, что выставила меня после первых фраз. Вряд ли нас с ней кто-то видел, когда уезжали.

Хильда усмехается:

— А ты не дура.

Я только пожимаю плечами, а почему я должна быть дурой?

— Надевай маску. Не стоит, чтобы тебя кто-то видел, хлопот не оберешься.

Она помогает мне закрепить завязки маски, пропустив их сквозь косу, так надежней. Сама остается пока с открытым лицом.

— Запомни, что скажу. Сегодня парни притащили четырех телушек, которые за деньги готовы на все. Они знают, на что идут, и о том, что шкуру спустят, знают, и что задницы порвут тоже. Потому жалеть их не нужно, они не впервые такое проходят. Это не нижние, это телки для развлечений. Разницу усекла?

— Да.

— Мужики решили устроить себе рождественский подарок, так что шкуры спустят и кровушку пустят по полной. Не испугаешься?

— Обязательно все смотреть?

— Не все, они уже начали, но кое-что еще увидишь.

Сессия действительно уже началась, но, когда мы, затянутые в латекс и с масками на лицах, входим в полуподвал, все оборачиваются в нашу сторону. Хильду приветствуют, меня оценивающе разглядывают.

— Это Сигни. Учу! — бодро объявляет Хильда.

Опля, я, кажется, попала в ученицы к госпоже? Но, если иначе к Пауле не пробиться, я согласна поучиться у Хильды. Только бы не заставили саму взять в руки плеть или, того хуже, встать под нее.

Наверное, это нельзя назвать сессией, потому что в БДСМ все должно быть по обоюдному согласию. С другой стороны, Хильда же сказала, что девушки знали, на что идут, и ко всему готовы. Согласие за деньги тоже согласие.

— Интересно, почем нынче шрамы на заднице?

Хильда изумленно смотрит на меня, но увидеть ничего нельзя, маска закрывает лицо полностью, и это хорошо, потому что под ее взглядом я краснею. А еще хорошо, что меня не слышат ни бабушка, ни Ларс.

— Они получат по тысяче евро, но не только за порку. Посмотри.

Это действительно нечто, потому что две девушки стоят попами друг к дружке и…

— Ты фильм «Реквием по мечте» видела? Помнишь, там в конце? Вот это так же.

И снова я радуюсь, что на мне большая маска. Это не страшила, надеваемая во время сеансов, где на месте рта молния, это просто большая карнавальная маска, на которой от верхних скул до самого подбородка черное кружево.

Мне достает сил смотреть на мучения девушек спокойно. «Они знали, на что идут». Не в первый раз.

Неужели за деньги можно делать вот это — на виду у всех и под камерой, не скрывая лиц?.. А если бы без денег, то можно? Я осаживаю сама себя: какое у меня право их осуждать? Это их дело за деньги или без.

Добившись того, чтобы обе девушки затряслись в оргазме, мужчины освобождают их от «плена» и отправляют, видно, помыться. Да уж, гигиена прежде всего. Ощущение мерзкое.

Один из мужчин подходит к нам.

— Привет, Хильда. С кем это ты?

— Сигни. Пусть поучится.

Мужчина только усмехается:

— Смену готовишь? Ну-ну…

Хильда вдруг зовет меня за собой в сторону. В дальнем углу помещения висит боксерская груша и стоят два портновских манекена. Висят плети и флоггеры. Еще одна боксерская груша положена на козлы.

— Тренировочный зал?

— Угу. Бери плетку, какая нравится.

— Зачем мне?

— Надо же чем-то заняться, пока девки в себя приходят. Когда их пороть будут, посмотришь. Знаешь, что это?

— Флоггер. Хильда, чего ради ты меня сюда притащила?

— Мы немного неудачно пришли. Чтобы не привлекать внимание, возьми плетку. Давай я поставлю тебе руку.

— Зачем?!

— Да что ты за упрямица, ей-богу! И так мужики таращатся.

— Вот именно!

Но плетка-девятихвостка уже у меня в руках, и обучение начинается. Хильда показывает, как только касаться кончиками плетеных хвостов, затем объясняет, как выполнять режущую протяжку. Боксерская груша качается от хлестких ударов. А мне вдруг нравится!

Немного погодя со стороны отдыхающих мужчин уже слышится удивленный присвист и подбадривающие возгласы совершенно нецензурного содержания.

— Они не могли бы заткнуться?

Хильда смеется:

— Не советую этого требовать. Это восхищение.

— Твою ж мать! — в свою очередь «восхищаюсь» я, от души врезая несчастному снаряду для боксерских тренировок.

В ответ слышу аплодисменты.

— Пойдем отсюда.

— Нет, Линн, сейчас порка будет настоящая, ты должна посмотреть хотя бы часть.

— Не хочу. Какого черта я здесь вообще делаю?

— Понять, каков человек можно либо когда он под плетью, либо когда держит плеть сам.

— Ну и что ты поняла?

Некоторое время она внимательно смотрит на мое лицо, закрытое маской, потом кивает:

— Я расскажу тебе кое-что о Ларсе. И о Пауле тоже.

Кажется, я уже не хочу никаких рассказов. Сама мысль о том, что Ларс бывает в этом подвале, неприятна.

Но Хильда уже тащит меня к нескольким стульям, которые стоят у стены ближе к двум распятиям, где девушкам надевают наручники и поножи. На крайнем справа лежит стек. Я опускаюсь на стул рядом, Хильда присаживается на следующий. Меня душит злость на саму себя. Ну зачем явилась сюда-то? Сейчас возьмут и распнут третьей. Как убедить Хильду, чтобы вывела меня?

В комнате звучит музыка. Это саундтрек к фильму «Реквием по мечте». С ума спрыгнуть — пороть собираются под музыку? Или это, чтобы она заглушала крики? Нет, жертвам вставили кляпы, куда большие, чем я испытала на себе, я бы от такого задохнулась наверняка.

Девушки не противятся, даже сами вставляют ноги в кандалы, открывают рты для кляпов. Я знаю, что последует, видела ролики в Интернете. Неужели, чтобы понять Ларса до конца, я должна вытерпеть вот это, увидеть, как терзают женские тела? Что я должна представить: себя на месте этих девушек или Ларса с большой плетью?

— Хильда, Ларс часто здесь бывает?

— Никогда.

Я в ужасе ахаю:

— А если он узнает, что я была?!

— Не скажешь, не узнает. Смотри, это разогрев…

Тела девушек действительно просто облили маслом, и мужчины взялись за многохвостки.

Я невольно подмечаю, как они обрабатывают спины девушек.

— Твой Ларс любил связывать и подвешивать. Он тебя подвешивал?

Я обратила внимание на прошедшей время в ее фразе, но все равно фыркнула:

— Нет. Может, пойдем уже?

— Смотри.

Мужчины взяли настоящие плети, это не многохвостки, а скорее малые кнуты, во всяком случае, между двумя ударами они даже щелкают в сторону. Работают по-настоящему слаженно, удар у одного совпадает со щелчком у другого, этот громкий хлопок заглушает стоны распятых. Тренировались, что ли?

Я поворачиваю голову, чтобы поинтересоваться у Хильды, и вижу, как та беспокойно смотрит на входящего в помещение мужчину:

— Б…! Только Леннарта не хватало…

Понятно, появление этого атлета в планы Хильды никак не входило. Леннарт качок, из тех, что не представляют, чем еще можно заниматься, кроме спортзала. Мышцы больше похожи на гири, обтянутые кожей, торс обнажен, и хорошо видны синие вены.

Хильда шепчет мне:

— Пока не обращай внимания, сейчас уйдем.

А дуэт двух кнутов продолжается. Мужчины остановились, чтобы поприветствовать вошедшего, добавили масла на тела жертв и принялись охаживать их снова. Теперь уже никакой музыки, только удары и хлопки, а еще стоны девушек, которые не могут заглушить даже кляпы. Но в этом вдруг обнаруживается своя прелесть. К собственному вящему ужасу я понимаю, что… мне даже нравится! Взмах — хлопок, взмах — удар…

И тут я допускаю страшную ошибку. Мое лицо скрыто маской, но блестящие глаза выдают интерес. Этот интерес давно заметила Хильда, но ее можно не бояться, а вот что увидел тот, кого она назвала Леннартом, плохо, очень плохо.

Леннарт не порет, он только смотрит, и также внимательно, как Хильда, наблюдает за мной. Хильда явно напряглась… У порющих перерыв между подходами. Девушки чуть притихли, их стоны стали слабее, головы повисли, из-за кляпов из ртов течет слюна. Мне это страшно не нравилось на фото или в роликах. Теперь вот, вживую. Бедолагам не вытереть и не сглотнуть.

Уйти бы, но мы не успеваем.

Леннарт направляется к нам! А остальные замирают. Это явно не сулит мне ничего хорошего. Так и есть:

— Какие у нас новенькие девочки… Хильда, где ты ее взяла?

— Не для тебя.

— Да ну? — Леннарт присаживается передо мной на корточки. Пока у него хорошее настроение, но взгляд не оставляет сомнений в намерениях. — А мне кажется, что она хорошая саба…

За кого он меня принял, за такую же, которой достаточно дать тысячу евро, чтобы потом истязать в свое удовольствие?

Я понимаю, что стану третьей под плетью, и не только. Конечно, меня может спасти имя Ларса, но я запрещаю себе даже думать об этом! Я должна справиться сама.

То, что происходит потом, словно не со мной. Леннарт положил руку на мое левое колено, прихватив пальцы лежащей на ней руки. За то моя правая рука вдруг хватает его за волосы, резко оттягивая голову назад, а колено ловко подпирает подбородок снизу, даже зубы у бедолаги клацают. Еще чуть нажать, и шейные позвонки хрустнут. И сразу, пока не дернулся, лицо к лицу, глаза в глаза:

— Я разрешала тебе разговаривать с собой?

Я отталкиваю от себя его голову, в полной тишине он сначала плюхается на зад, но тут же поднимается на колени:

— Ух ты какая!

Рука Леннарта снова тянется ко мне. Но я уже нащупала стек, и кожаная полоска обжигает эту руку, заставляя отдернуться, а конец стека мгновенно упирается ему в щеку:

— Еще сунешься, проткну насквозь, вылезет через зад.

Боковым зрением замечаю, как беззвучно разевает рот Хильда, замерли все вокруг, даже распятые девушки перестали стонать. Мгновение, пока идет борьба взглядов, тянется вечно. Если я сдамся, меня распнут и просто снимут шкуру плетками вместе с латексом, в который затянута. Но я столько пережила за последние недели и особенно дни, что не страшно уже ничего, я действительно готова порвать его зубами. И отхлестать, кажется, тоже готова.

Одновременно мелькает мысль, что в таком состоянии пороть нельзя, топ не должен быть зол и тем более вымещать злость на боттоме. Порка не выход отрицательных эмоций…

Не знаю, что он увидел в моих глазах, боюсь, что именно эту замену бешенства холодным расчетом, но опустил голову:

— Да, госпожа.

Хильда поднялась, я следом за ней, пора уносить ноги, игры возможны до какого-то предела.

— Ты проводишь сессии?

За меня отвечает Хильда:

— Пока нет.

— Я первый.

На меня накатывает очередная волна черт знает чего, я вдруг с силой отпихиваю каблуком его плечо:

— Пошел вон, раб!

В этот миг блещет вспышка камеры, видно, кто-то, опомнившись, решил сделать снимок. Как хорошо, что я в латексе и большой маске.

Мы с Хильдой уходим, гордо выпрямив спины. Вот вам!

Вслед раздается восторженное «Вау!», и снова вспышка.

Уже за пределами комнаты Хильда качает головой:

— Ну, ты даешь!

— У меня не было выбора. Ты меня на вшивость проверяла?

Она смотрит внимательно:

— Я хочу, чтобы ты была в Теме. Из тебя вышла бы классная госпожа.

— Нет, я просто разозлилась, а этого нельзя.

— Я заметила. Ты была готова его уничтожить, но сама себя остановила. А они обалдели! Ты, правда, не хочешь попробовать?

— Нет.

— Ладно, потом поговорим.

— Нет, Хильда. Я вообще жалею, что во все это влезла. Ничего так и не узнала, никто о Пауле ничего не знает… У кого еще можно спросить?

— Поехали ко мне, кое-что расскажу.

Мне хотелось заорать, мол, нельзя ли было без этого подвала?! Но я понимала, что в ответ услышу только насмешки.

— Давай, лучше погуляем. На воздух хочется.

— Переодеться надо.

Мы переодеваемся у нее и действительно выходим на улицу.

Стокгольм ярко освещен и увешан рождественской рекламой. Выбираемся с Люндагатан и, не сговариваясь, направляемся в сторону дорожки над самым обрывом над набережной Сёдер-Мэлар-странд. Обычно там толпы туристов, но, во-первых, завтра Сочельник, и все толкаются в центре на рождественских распродажах, туристы в том числе, во-вторых, уже вечер.

Если честно, меня начинает разбирать зло. Развели, как девчонку, заставили одеться в латекс, поработать плетью, смотреть на чужие мучения, материться… И все ради чего?

— Зачем ты меня туда водила? Что я должна была увидеть?

— Ты госпожа и должна это осознать.

Я давно так не хохотала!

— Хильда, я пищу от одного вида флоггера.

— Это когда тебя собираются пороть, а когда сама?

— Чтобы я порола?! Даже этого урода не смогу.

— Он не урод, хотя от Леннарта и впрямь лучше держаться подальше. Он топ, а не боттом и не свитч. Знаешь, кто это такие?

Мне обидно, потеряла последний возможный день на глупости. Не считать же достижением примерку латексного костюма или стычку с Леннартом. Сегодня ночью вернется Ларс, а я так ничего о Пауле и не узнала, и предупредить ее об опасности тоже не смогла. Мало того, вдруг Хильде придет в голову проболтаться, что я ходила с ней на сессию?

— Хильда, и все-таки, что я должна была увидеть сегодня вечером?

Вместо ответа она задает свой вопрос:

— Что у тебя с Ларсом?

Я только пожимаю плечами. Хильда почему-то кивает.

— Ты его любишь, это и без слов понятно. И он тебя тоже, иначе не позвал бы на остров, он туда никого не пускает и никогда не пускал.

Я снова пожимаю плечами, мне надоели эти пустые разговоры. Весь вечер вокруг да около. Хильда снова усмехается:

— Наверное, я лезу не в свое дело… Ты стараешься быть правильной, Ларс теперь тоже. Но он не всегда был таким, далеко не всегда. Ты сейчас суешь нос в его прошлое, но готова ли все понять и простить?

— Что, так много грехов?

— Бывало…

Может, она имеет в виду погибшую Маргит? Но говорить, что знаю об этом, я не намерена. Я уже не верю Хильде, слишком много она темнит и скрывает. Надоели общие слова, хождение по кругу, намеки и пристальное разглядывание. Я не подопытный кролик.

— Знаешь, ты только сама его не спрашивай. Захочет — расскажет больше, а если нет, то и ладно. Все, что тебе нужно знать, скажу.

— Да что за секреты! Надоело уже. Все при слове «Паула» шарахаются, как от зачумленной.

— Паула была первой любовью Ларса. Настоящей… После нее до тебя никого.

Твою ж мать! Утешила, называется.

— Он тогда еще мальчишкой совсем был, а она взрослая женщина, красивая, статная, настоящая валькирия — волосы золотистые, вьющиеся, глаза голубые…

— Я видела ее фотографию.

— Я помню. Поэтому ты решила, что следующей должны убить Паулу? Не думаю, если кто и способен убить, так это сама Паула. Она была классной госпожой, мужики не только подошвы лизали, но и унитазы после нее. Один только Ларс не лизал. Она его тоже любила, сильно любила, ревновала бешено, мы все боялись лишнее слово ее Ларсу сказать, а уж задержать взгляд значило получить плетью наотмашь.

Хильда покачала головой.

— Но Ларсу не приказывала, понимала, что любовь любовью, а согнуть его не удастся. Она Ларса в Тему привела. Он талантливый мальчик был, порол классно, без шрамов, зато с чувством. Да ты, наверняка и сама знаешь. Была порота, сознавайся честно?

Я только дернула плечом. Меня переворачивало при мысли, что Ларс мог отхаживать плетью и голый зад Хильды. А потом вот также смазывал?

— Ты не ревнуй, во-первых, это прошлое, во-вторых, Тема не предполагает любви, в ней почти деловые отношения. Конечно, должны быть хорошие, даже бережные, но это не любовь. Думаю, у Паулы с ним ничего потому и не получилось, они оба топы. Можешь смеяться, но у нее все нижними были — и Кайса, и Бригитта, и я тоже.

— Ты?

— Да, ты не интересовалась, кто сделал тот снимок?

Я замираю с открытым ртом, потом с трудом выдаю:

— Ты?!

— Я. Только я у них вроде девочки на побегушках была, допускали иногда поиграть с собой. А потом, когда все случилось, компания и вовсе распалась, каждый сам по себе.

— Так что там случилось?

— Знаешь, мы даже толком и не поняли. У Паулы муж занимался поставкой девочек для развлечений и наркотиками. Он старше Паулы, мы боялись, что, если узнает о ее связи с Ларсом, то Ларса уничтожит, но ничего этого не произошло. А потом вдруг Паулу накрыли на каких-то делах и взяли. Мы даже удивились, что муж ее не прикрыл. Полиция нажала на всех, Кайса и Бригитта раскололись, как орешки под молотком, выдали свою старшую подругу с потрохами. Оскару и Ларсу и говорить-то было нечего. Паула все отрицала, и если бы Ларс тогда со своей честностью не влез, смогла бы отмазаться. Но Ларс у нас чистенький, он всегда был таким, его дед честным-честным воспитал. Взял мальчик и продал свою любовь. Нет, не пошел в полицию на нее доносить, но сказал то, что мог бы и не говорить: что с ней наркотики попробовал. То есть, подтвердил все, что на нее катили. Смолчать бы, а он сказал…

Мы уже стоим на дорожке над набережной. На той стороне расцвеченный огнями Гамла Стан. Красиво, в какую сторону ни глянь! Если бы еще строительные краны не торчали на каждом шагу… Но их тоже подсветили. На виду у этого великолепия не хочется говорить о грязных делах. Хильда поняла это, вздыхает:

— Я тебе только одно скажу: это не было прямым предательством со стороны Ларса, он просто сказал правду. Паулу посадили, муж подержал ее там полгода, а потом нанял серьезных адвокатов, чтобы вытащили. Дело пересмотрели, Ларс не противился, сказал, что сгустил краски. Думаю, Андреас, это муж Паулы, нарочно все подстроил, чтобы Паула теперь могла обвинить Ларса в лжесвидетельстве, но она не обвинила. Разошлись, как в море корабли. Муж увез Паулу за границу.

— Чем они вообще занимаются?

— Жить хочешь?

Ничего себе вопросик! На подобные я не отвечаю.

— Тогда не лезь в это дело, иначе поркой не отделаешься. То, что ты видела, игрушки.

— Ларс с этим связан?

— Нет, он вовремя соскочил, дед спас. Хотя пристегнуть очень хотели бы, думаю, и запачкать норовили ради этого. Он старается забыть, все время старается. Не напоминай.

Я понимаю, что прикоснулась к какой-то неприятной странице жизни Ларса, воспоминания о которой заставляют его часами играть по ночам грустные мелодии. Похоже, там не одна Маргит, есть что-то и похуже… Хильда твердит, что Ларс «соскочил» и старается все забыть, а вот Анна и Оле убеждены, что все продолжается. Кто прав?

Хильда некоторое время молча смотрит на огни Гамла Стана, потом вздыхает:

— Я тебе рассказала, что можно. Паулы нет в Швеции.

— А где она, не знаешь?

— Хочешь все же найти? Не лезь ты в это дело. У нее муж такой, что если он не защитит, то никто другой не сможет.

— Почему ты не могла сказать мне это сразу, по-человечески, когда я пришла к тебе в дом? Зачем нужно было тащить меня в этот подвал и давать плеть в руки?

— Я хочу, чтобы ты была в Теме.

— Нет.

— Ларс сделает из тебя сабу, послушную сабу, свою рабыню, он это умеет. А ты можешь стать госпожой, ты топ, Линн, не прячь в себе это.

— Может, мне нравится быть сабой?

— Может и нравится, но ты не пробовала быть госпожой. Я хотела тебе это показать и доказать. Я многому могу научить.

Я только усмехаюсь, но вдруг до меня доходит: она сказала, что Ларс это умеет?

— Хильда, у Ларса были сабы?

— Конечно.

— Кто?

— Не знаю, он не ходит на манчи, а за закрытой дверью кто же знает…

У меня перехватывает дыхание. У Ларса были сабы, я не первая, далеко не первая… Он же говорил, что не занимался воздержанием.

Поняв, что немедленно согласие учиться повадкам госпожи не получит, Хильда вздыхает:

— Пойдем, мне уже пора.

— Я пойду домой.

И тут я получаю второй удар, от которого сердце вообще останавливается в груди. Прощаясь, Хильда добавляет только одно:

— Не держи все это в голове. Это было пять лет назад, было и быльем поросло. А Паула в Амстердаме. Где, не знаю, но знаю, что там.

Паула в Амстердаме… Ларс полетел туда же… Зачем? Прощаться, спрашивать разрешение, каяться? Или доложить, что обе ее обидчицы убиты, что он искупил свою вину?

Я прощаюсь, что-то говорю, иду на деревянных ногах к Слюссену и домой. Вокруг меня люди спешат с покупками, завтра Сочельник, у всех праздник, только у меня на душе мрак. Нет, я не боюсь Ларса-убийцу, сердце почему-то не верит в это, как не верило в его трансвестизм. Бабушка всегда говорила, что нужно слушать сердце, оно подскажет лучше разума.

Ноги несут меня по расцвеченной Йотгатан, откуда-то слышатся музыка, смех, а я обливаюсь слезами, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Странно видеть в преддверии Сочельника плачущую девушку…

Ларс прилетит ночью, он предупредил. Значит, приедет ко мне. Но я не смогу прямо смотреть ему в глаза после того, что услышала. Я очень хочу видеть Ларса, до безумия хочу! И мне все равно, была ли у него Паула! А есть ли? Нет, это не все равно. Если он честно скажет, что ездил прощаться, я забуду это имя…

Я понимаю, что пытаюсь обмануть себя. Не забуду, и если Ларс скажет даже, что встреча была прощальной, изойду ревностью. Это означало бы, что он все время держал Паулу в памяти, думал о ней, невольно сравнивая нас… Она госпожа, причем, прирожденная. Я саба… причем, у него не первая… Сегодняшняя вспышка агрессии это всего лишь агрессия в качестве защиты. Хотя, если честно, мне понравилось чувствовать эту власть над мужчиной. Сам мужчина мне не нужен, но власть понравилась.

Но сейчас мои мысли и чувства далеки от стоявшего на коленях Леннарта, они мгновенно возвращаются к Ларсу и Пауле.

Я не хочу думать о ней, не хочу! Но и при мысли о встрече с Ларсом меня берет дрожь. Появляется желание забраться в какую-нибудь норку и выплакаться там вволю. Я не плакса, но в последнее время периодически лью слезы. А еще охватывает просто паника.

Решение приходит мгновенно. Набираю номер бабушки:

— Ба, у тебя в квартире кто-нибудь живет?

— Нет, ты хочешь пригласить своего друга в Сочельник туда? Приглашай.

— Нет, я сама там хочу побыть, у нас сломалось отопление. Холодно.

— Приезжай ко мне.

— Нет, я в городе, если можно…

Бабушка решает, что я не хочу упустить возможность побыть с Ларсом, соглашается:

— Конечно, детка, почему ты спрашиваешь?

— Просто, чтобы знать, что там никого нет.

— Нет, пусто.

— Ладно, ба, я завтра позвоню еще.

— Линн, у тебя неладно с твоим красавцем? Запомни, детка: самая большая проблема не заполучить мужчину, а придумать, что с ним делать потом…

— Я слышала об этом. Ты умеешь утешить, ба.

— А нужно утешать?

— Попробую поплакать за роялем.

В квартире на Библиотексгатан я действительно долго сижу за роялем, вспоминая все грустные мелодии, которые знаю, с ошибками, фальшивя, но мне все равно. Никаких «Леди Ди», плакать и только плакать. Я стараюсь не вспоминать то, что услышала от Хильды. Может, не стоило вообще задавать ей вопросы? Не знала бы ничего, легче жилось.

Поздно вечером раздается звонок Ларса. Я чертыхаюсь на себя за то, что забыла выключить мобильник, но делать нечего, если я не отвечу, он легко организует поисковую операцию не хуже Бритт.

— Где ты?

— Я… я у бабушки, Ларс.

— Линн, что случилось?

— Нет, ничего! Просто я у бабушки.

— Ты плакала?

Черт, голос выдает. Но я все равно бодрюсь:

— Все в порядке.

— У нас заказан столик на завтрашний вечер.

— Нет, не нужно.

— Ты не хочешь меня видеть?

— Завтра, можно все завтра?

На мгновение он замирает, потом просит:

— Хорошо, завтра. Только не выключай телефон, Линн, мне очень нужно тебя увидеть. Позвони, когда сможешь.

— Да…

Господи, какой ужас! Я не знаю, что мне делать. Я безумно хочу видеть Ларса, слышать его голос, смотреть в его непостижимые глаза, но знаю, что, только глянув в мои, он все поймет. И что тогда? Как мне жить с тем знанием, которое есть сейчас? Всегда ли нужна человеку правда? Почему бы не остановиться, убедившись, что Ларс был дома в день убийства первой девушки? Какого счастья я себя лишила!

Не спасают ни рояль, ни скрипка. И слез уже тоже нет, я вылила их за всю предыдущую жизнь и на десять лет вперед.

На следующий день я не звоню, просто потому что не знаю, как разговаривать. Смотрю на телефон, тяну минуту за минутой, в глубине души надеясь, что Ларс позвонит сам.

А если позвонит, что я скажу?

А если не позвонит?!

Звонок раздается в шестом часу.

Я нажимаю кнопку соединения, глубоко вздыхаю, чтобы сказать хотя бы «Да», но ничего произнести не успеваю, потому что из телефона несется сказочно красивая и грустная мелодия «A Comme Amour». Не в силах что-либо вымолвить, просто опускаюсь на диван и слушаю. По лицу снова текут слезы. Ларс играет для меня, ничего не говоря, просто играет.

Так он объясняет, что любит, что ждет встречи, что я нужна ему…

И я понимаю, что тоже не могу без него, что бы он ни натворил. Все равно! Я люблю его и буду любить, даже если он тысячу раз преступник. Я не просто смертельно больна этим человеком, я уже тысячу раз умерла и воскресла с ним. Умирала, пока его глаза не смотрели на меня с лаской и нежностью или даже насмешкой, и воскресала, как только сталь этих глаз расплавлялась, встречаясь с моими глазами…

Сердце замирает от нежности, от желания коснуться хотя бы его руки, увидеть, как смеются его глаза, почувствовать прикосновение его пальцев, перебирающих сейчас клавиши, к моему телу. Я понимаю, что либо буду вместе с ним, либо просто умру. И понимаю, что первого не дано… теперь не дано. Значит, остается второе.

Но сегодня я должна быть с ним, чем бы потом все ни закончилось!

Когда мелодия заканчивается, я почти шепчу в трубку:

— Ларс, встретимся на Эстермальсгатан в восемь вечера. Я так хочу.

— Да, родная…

Теперь звучит «Таинственный сад» Ловланда и скрипка. И снова я слушаю, обливаясь слезами.

Я вдруг понимаю, что сделаю — я подарю ему все, что он просил. Как жаль, что подарки только телесные, сексуальные. Человеку, который играет Поля де Сенневиля и Ловланда в качестве объяснения в любви, нужно мое тело, послушное и жадное, с покорностью принимающее боль и горячее от страсти… От понимания этого становится еще больней. Я уже забыла о том, что он, возможно, преступник, больше того, убийца, только помню, как нежно звучит мелодия в его исполнении.

Сказать, что мне плохо и больно, значит, не сказать ничего. Я бы легла и умерла тут же, если бы не желала увидеть Ларса. Я безумно хочу его видеть, неделя это слишком тяжелый срок для меня. И пусть потом меня казнят вместо него! Моя душа страдала, как скрипка исходила слезами… Если слезы под плеткой были слезами освобождения, то теперь это слезы прощания. Не признаваясь самой себе, я прощаюсь с Ларсом, со своей любовью, с самой собой. Где-то внутри уже родилось понимание, что подарив ему то, что хотел, я уйду. Не потому что этот подарок слишком тяжел для меня, не потому что он убийца, а потому что не могу больше доверять. Я не перестану его любить, не перестану желать, но быть рядом не смогу именно из-за недоверия. Он так и не пустил меня в свою жизнь, значит, Ларсу нужно только мое тело, которое ему нравится больше, чем мне самой. А я не хочу и не могу быть только телом, хочу быть нужной ему душой, чтобы она пела вместе с его скрипкой, чтобы наши скрипки играли, сливаясь, и ни одна не фальшивила. Сейчас этого нет, мы оба лжем друг другу, он скрывает нечто страшное, а я до сих пор не прекратила расследование и скрываю от него истинную причину нашего знакомства. Скрываю, потому что понимаю: если скажу, это будет наш последний разговор. И он ни за что не расскажет, что же в действительности делал эти дни и где был.

Но так бесконечно продолжаться не может. У нас обоих камни за пазухой, и неважно чей больше и страшней. Эти камни мешают почувствовать биение сердец друг друга. Мы уже никогда не сможем быть единым целым, какими были, играя в замке вдвоем. Но и показывать эти камни тоже нельзя, нельзя, чтобы не вызвать ненависть и презрение. Должна остаться любовь, пусть даже врозь, но любовь.

Беда в том, что я знаю о его камне, а он о моем нет. Значит, и прекращать мне. И от того, что я сама, своими руками должна оттолкнуть человека, которого люблю больше всех на свете, без которого жить просто не смогу, становится даже не больно, моя душа умирает. Держит ее пока только то, что я еще раз увижу Ларса, смогу обнять его, прижаться к его сильному телу, ощутить прикосновение его рук, его губ…

Я не буду спрашивать, где он был и что делал, не буду, потому что не хочу слышать ложь из любимых уст, не хочу смотреть в его глаза и понимать, что они тоже лгут. Если задумываться об этом, то придется признать, что и нежность в них тоже ложь, и желание, и любовь… Нет, этого я не вынесу, потому пусть лучше будет неведение. Страусиная позиция? Пусть! Я люблю Ларса и хочу один вечер побыть с ним рядом, чего бы мне это ни стоило.

И сделаю подарки, о которых он просил. От меня не убудет, грудь уже зажила, сфинктер готов, а его самого я хочу так, что все остальное не будет фальшью.

До восьми не так много времени, я иду в душ. Долго лью на лицо холодную воду, чтобы не были видны следы пролитых слез, сушу волосы, заплетаю в косу, Ларсу нравится моя коса. Тщательно одеваюсь… Нет, нарядное платье придется взять с собой, а пока джинсы и рубашка.

Пора.

Из дома выхожу, точно приговоренная к смертной казни…

Время есть, Ларсу добираться с острова дольше. Мне еще придется его ждать. Решаю идти до Слюссена пешком. Стокгольм украшен давно, но особенно красота чувствуется вот в такой вечер — в Сочельник. И погода словно осознала свои ошибки, ветер стих, все в пушистом снегу, что бывает тоже не каждый год. Безумно красиво, все счастливы… Неужели все, кроме меня? Но, если вдуматься, свое несчастье я заслужила сама. Не было бы самой первой лжи, не было и всего остального. Но вернуть уже ничего нельзя.

По пути звоню бабушке, поздравляя с наступающим Рождеством, в ответ на ее беспокойство отговариваюсь тем, что не могу говорить на улице, обещаю непременно позвонить завтра утром. Звоню Бритт, обещаю то же. Потом еще несколько звонков — маме, радуясь, что та всегда занята, подругам, даже Йену, Курту и Марте. Со всеми словно прощаюсь…

Марта в ответ вдруг заявляет:

— Не наделай глупостей. Я к тебе завтра приду и многое расскажу. Ты будешь дома или у Ларса?

— Завтра дома.

— Пожалуйста, будь дома, только одна. Я к полудню приду. Ты должна многое знать.

— Хорошо.

Не наделать глупостей… Что она таковыми считает? Все возможные глупости я уже совершила. Но об одной из них — что влезла во всю эту историю — я ни за что в жизни не пожалею, это позволило мне познакомиться с Ларсом. Чем бы все ни закончилось, я была счастлива, пусть всего пару недель, но безумно счастлива. Бывает короткое счастье, за которое не жаль отдать жизнь. У меня такое…

Так!.. только не разреветься посреди улицы или в метро и не размазать тушь. Хороша я буду в качестве подарка зареванной и с черными полосами по щекам.

Ныряю в метро на Слюссене, добираюсь до «Технологической школы», выбираюсь на Валгаллаваген, некоторое время стою, глядя на шпиль Энгельбректчюрки. Красиво, все вокруг подсвечено… все в снегу…

Половина восьмого. Пора, идти минут десять, но еще нужно приготовить хоть что-то. Я не сомневаюсь, что Ларс притащит от Свена запасов на неделю, но надо хотя бы накрыть стол, страдания страданиями, но сегодня Сочельник.

В окнах квартиры свет! Ларс уже там или я спутала окна? Сердце готово выпрыгнуть из груди, его удары так сильны, что я даже вздрагиваю с каждым. Перед тем, как открыть дверь в квартиру, приходится привалиться к стене, потому что я уже слышу игру Ларса на рояле. Он приехал раньше меня, и времени прийти в себя просто не остается.

Я бы постояла на площадке, но сверху кто-то спускается. Не стоит, чтобы меня застали ревущей под дверью Ларса. Тихонько открываю дверь и вхожу в холл. Ларс играет мелодию из «Ромео и Джульетты».

Почти сразу раздается:

— Линн?

— Да, я. Не останавливайся.

Он продолжает играть, не отрывая от меня взгляда. На рояле лежит скрипка. Для меня? Но я пока играть не в состоянии.

— Как ты успел раньше меня?

— Я со вчерашнего дня здесь. Не ездил домой. Как ты?

— Нормально.

— Врешь, Линн. Плакала?

— Все хорошо. Поиграй еще?

— Со мной не хочешь?

— Хочу послушать.

Только не плакать! Держись, Линн, держись!

— Что с тобой происходит? Линн, что-то случилось или…

И я вдруг решаюсь. Стол накрыт, но я не Сочельник праздновать пришла, я должна сделать Ларсу подарок, которого он хотел. Нет, не ждал, потому что все сбила его поездка, но я готова дарить. Ларс об этом не знает.

Я дожидаюсь, когда затихнут последние звуки Ноктюрна «Секрет Гарден». Очень подходящая моему настроению мелодия… Играя, Ларс не отрывал взгляд от моего лица. Господи, сколько я мечтала, чтобы он смотрел именно так: с любовью, желанием, с нежностью!..

На рояль ложатся две коробочки, одну я сразу отодвигаю в сторону:

— Эту откроешь завтра. А эта…

Вторую открываю сама, в ней те самые украшения для груди в виде щитов и мечей.

Ларс молчит, внимательно глядя на меня. Я расстегиваю рубашку.

— Я готова. Ты хотел их вставить на Рождество.

— Линн, если не хочешь, не надо. — В глазах беспокойство, он же прекрасно чувствует, что со мной что-то не так.

— Ты сделаешь или мне самой?

— Давай…

Его руки ловко меняют кольца на щиты с мечами. От прикосновений я завожусь, а от последующего поцелуя и подавно. У меня снова опухнут губы, но теперь это уже неважно.

— Пойдем.

Я освобождаюсь от его рук и направляюсь к двери в сторону комнаты боли. К моему удивлению Ларс остается на месте. И вдруг вслед:

— Там ничего нет…

Я замираю:

— Где?

— В комнате ничего нет.

Не веря своим ушам, осторожно открываю дверь. Комната действительно пуста! То есть, остались шкафы с пустыми полками и подиум. Ни козел, ни крюков под потолком, ни распятий…

Пока я окидываю комнату изумленным взором, Ларс подходит сзади.

— Ларс, почему?

— Ты так боялась, что предпочла не разговаривать со мной вчера? Я решил уничтожить то, что тебе мешает. После праздника рабочие сделают ремонт.

— Я…

Как ему сказать, что я вовсе не потому не разговаривала? Господи, ну как же мне все объяснить?!

— Изнасилование не отменяется!

— Что?!

— Ты же хотел, чтобы я тебя изнасиловала?

— Линн…

Кажется, сегодня мы поменялись ролями, раньше я все ныла: «Ларс… Ларс…», а сейчас он таким же тоном произносит: «Линн…».

— Я понимаю, что это ненормальный подарок, но, согласись, идея не моя. Раздевайся, Ларс, сегодня я приказываю.

— Ты с ума сошла!

Но в его глазах я вижу то, что помогает продолжать:

— Жаль, плетки нет. Раздевайся и ложись вниз лицом.

Я отправляюсь в прихожую и демонстративно громко защелкиваю замок двери, словно давая понять, что он в моей власти. Также демонстративно закрываю дверь в комнату, которая совсем недавно была комнатой боли и страха.

— Ложись на подиум на живот. Руки!

За неимением наручников мне приходится просто давать ему в руки кольца, оставшиеся по бокам подиума:

— Не вздумай отпустить. Сначала мы немножко нашего мальчика подразним, чтобы он понял, что вертеться бесполезно и придется терпеть все.

Я практически повторяю слова, которыми он дразнил когда-то меня. Сейчас кажется, что это было давным-давно, в какой-то прошлой жизни. Усаживаюсь верхом на его ягодицы, словно не замечая, что он остался в плавках, набираю в руки масло для массажа, принесенное из ванны, и начинаю массировать плечи, спину. Ларс тихо стонет от удовольствия.

Постепенно опустившись до поясницы, я спокойно беру нож и разрезаю плавки:

— Это не насилие над твоим моральным здоровьем?

— Линн!

— Переворачивайся на спину.

В глазах Ларса такое… от чего еще неделю назад я просто стекла на пол без чувств, но сейчас приказываю себе держаться. Снова усаживаюсь верхом пока на уровне почти колен, наклоняюсь к лицу:

— Целоваться будем? Нет, мой профиль грудь.

— Чертова девчонка!

— Руки!

— Линн…

— Что, Линн? Неприятно?

— Приятно.

— Тогда терпи.

Сколько раз этими словами он заставлял меня подчиняться. Теперь моя очередь. Ты, Ларс Юханссон, подчиняешься мне.

Я начинаю ласкать его соски, играю языком, покусываю, просто целую. Теперь уже Ларс выгибается дугой, чувствую, как вздыбливается его естество. Это мне и нужно. Когда я передвигаюсь на уровень бедер, Ларс плюет на все мои требования и пускает в ход руки. Но я не возражаю, сама едва держусь, чтобы не впасть в истерику.

— Линн!

— Да, дорогой?

Не зря я столько бегала по утрам и приседала, мои ноги крепки и способны выдержать долгий марафон, но все остальное нет. Да и у Ларса тоже. Мы вместе кончаем, быстро и бурно.

Когда я сваливаюсь рядом с ним, Ларс прижимает меня к себе:

— Сумасшедшая девчонка! Как же я люблю тебя…

Он ласкает мое тело, прижимает к себе, гладит спину:

— Ради такого стоило разрушить не только комнату, но и весь квартал.

— Еще не все, — я дышу, как паровоз, но это неважно.

— Что ты задумала?

— Не скажу. Отдыхай.

— Пойдем в душ?

— Пойдем.

Из душа я выхожу первой, мне нужно кое-что приготовить. Ларс не должен ничего заподозрить до последнего мгновения, иначе не согласится.

Он появляется в двери с полотенцем на бедрах, немыслимо красивый, любимый, желанный. Я ничуть не жалею, что взяла его сама, хотя изнасилованием это не назовешь, он не сопротивлялся. Ладно, сейчас тебе будет! Где там мой любрикант?

— Ложись.

— Что ты еще придумала?

Я подталкиваю его к подиуму, вынуждая лечь на спину, распахиваю полотенце, с удовольствием наблюдая, что он почти готов.

— Возьмись за кольца.

В глазах Ларса слилось именно то, чего я бы так желала: восхищение, сумасшедшее желание и нежность. Боже, ну почему это все в последний вечер?! Ну почему так коротко?! Одна ночь — это же только миг из того, что я хотела бы…

Когда я начинаю осторожно насаживаться на его восставший член анусом, Ларс ахает.

— Не дергайся.

Он помогает, бросив кольца, но я не против. Это, конечно, ощущение!.. Никакие плаги не сравнятся. Мы оба осторожны, и оба стонем. Любрикант и плаги сделали свое дело, я почти не чувствую боли, зато все захлестывает сумасшедшая волна возбуждения, наслаждения, какой-то почти ярости.

Ларс держит руки на моей талии, но выгнут дугой, глаза закрыты. Я двигаюсь медленно, чтобы не навредить ни себе, ни ему.

— Линн, я долго не выдержу.

— Я тоже… О, господи!

Потом я лежу у него на груди, не в силах даже пошевелиться.

Первым приходит в себя Ларс:

— Больно?

— Нет…

— Только без героизма.

Мне смешно, пришел в себя, начинает командовать. Я прекрасно понимаю, что моя власть закончилась. Если он сейчас решит посмотреть состояние моей пострадавшей части, то спокойно сделает это. Ларс верен себе.

— Что ты смеешься?

— Опомнился…

— Как тебе только в голову такое пришло?

— Тебе не понравилось?

Ларс переворачивает меня на спину, нависает сверху, буквально впивается глазами в лицо, но ничего не говорит… Что он там увидел, не знаю, только его губы начинают покрывать поцелуями мое лицо, шею, обираются до груди…

В душ Ларс несет меня на руках…

— Как себя чувствует изнасилованный?

— Вполне жизнеспособно. Готов к повторению.

Я распахиваю закрытые глаза.

— Нет, Линн, я шучу.

Почему-то сейчас у меня нет ощущения, что эта ночь прощальная. В объятьях любимого человека я забыла всех погибших.

Ларс уже все взял в свои руки, решив, что инициативы с меня хватит. Он меня осторожно вымыл, как ребенка, завернул в большущее полотенце, вытер, помог надеть халат, усадил в кресло.

Сам Ларс в полотенце на бедрах, я старательно отвожу взгляд от квадратиков на его животе и от этого полотенца. Заметив это, он опускается передо мной на колени:

— Тебе нравится мое тело, но ты отводишь взгляд. Почему?

Мои пунцовые щеки объясняют все. Ларс с удовольствием хохочет:

— Вы на нее посмотрите! И это девушка, которая меня только что дважды изнасиловала, один раз даже в извращенной форме. Линн, ты прелесть!

— Если ты будешь издеваться…

— То что? Ты попытаешься уйти? Кто ж тебя отпустит? Нет, уж, дорогая, теперь командую я. Я, конечно, не против каждый вечер сначала подчиняться тебе, но мне кажется, это для тебя слишком тяжело. Линн, — он зажмуривается и мотает головой, — но ты молодец!

Ларс обхватывает мои колени, зарывается в них лицом, тихо и счастливо смеется. Я запутываюсь пальцами в мокрых волосах… Изнутри рвется вопрос: неужели тебе только это и нужно от меня?! А как же наши посиделки у камина в библиотеке и за роялем?

Словно подслушав мои мысли, Ларс тихонько предлагает:

— Давай, поиграем?

Впервые мы спим вместе, именно спим, и Ларс всю ночь крепко обнимает меня, словно боясь, чтобы не исчезла. Рождественская ночь волшебна, но в данном случае не для меня. Я помню о своем таком ненужном знании. Где он все же был неделю, что делал, зачем летал к своей Пауле? Хотел попрощаться? Долгое, однако, прощание, знал же, что я здесь извожусь. Чтобы сказать последнее «прости-прощай» достаточно пары часов, если ты, конечно, в действительности желаешь прощаться. Или это прощальные каникулы? Тогда зачем звонить мне каждый вечер и говорить те слова, которые он говорил?

Душа не кровоточит, но слез больше нет, постепенно крепнет решимость. В неверном рассветном свете я смотрю на такое любимое, самое красивое в мире лицо и мысленно прощаюсь с ним. Я не верю, что он мог спокойно смотреть, как задыхаются Кайса и Бригитта. Значит, убил кто-то другой, тот же Оскар, но Ларс либо видел, либо готовил это убийство. А потом отправился к Пауле докладывать и спрашивать разрешение быть со мной?

Какой же я была дурой, разыскивая ради спасения ту, которая забрала у меня самого любимого человека на свете! Или это я забрала у нее Ларса? Тогда еще хуже, значит, его сердце так и будет рваться на части. Всегда, не только сегодня. Человек, который за пять лет не забыл свою первую любовь, однолюб, а я никогда не сумею делить его ни с кем…

Но как порвать, как?! Что я смогу сказать Ларсу, когда он проснется?

Я ухожу в душ, тихонько выбравшись из-под его руки, принимаю самый холодный, который способно вынести мое тело, потому что это нужно измученной душе. Стараюсь только не лить на грудь, чтобы не застудить. Усмехаюсь: к чему теперь украшения, сама для себя я их носить не буду. Я еще вечером сменила щиты с мечами на маленькие колечки, чтобы не царапаться, так и оставлю.

— Ларс…

Он открывает глаза и счастливо улыбается:

— Да, родная. Иди ко мне.

Нет уж, оказавшись в его руках, я растеряю всю решимость.

— Дай руки.

Он смеется:

— Вошла во вкус? Что ты еще придумала?

Но я молча привязываю его руки к кровати. Привязываю не слишком крепко, прекрасно понимая, что через минуту он сумеет освободиться, но мне больше и не нужно. Если ответит честно, то… Что «то»? А ничего! Ничего же не изменится, просто я точно буду знать, права ли в своих подозрениях.

— Так где ты был эти дни и чем занимался?

— Допрос с пристрастием? В Женеве.

— Как в Женеве, ты же сказал, что летишь в Амстердам?

— Нет, не пришлось, был в Женеве. Один. Ты меня ревнуешь?

Он пытается свести все к шутке, но в глазах уже тревога, понял, что я шутить не намерена.

— Ларс, скажи, пожалуйста, честно…

— Я честен с тобой.

Я резко встаю. Куртка уже на всякий случай приготовлена, а на ногах кроссовки.

— Если когда-нибудь ты решишь рассказать правду, я выслушаю.

— Линн! — Я оборачиваюсь у двери. — С Рождеством.

— Тебя так же.

— На столе ноутбук. Пароль — твое имя. Открой на рабочем столе файл «Женева» и посмотри.

Я подхожу к ноутбуку, действительно открываю. Остается ввести пароль и посмотреть. Из комнаты доносится:

— А под елкой коробочка с подарком. Если не хочешь смотреть сейчас, возьми компьютер с собой.

И я вдруг вспоминаю, как умеет раскрывать секреты Улоф и понимаю, что не могу и не хочу смотреть! Резко захлопываю ноутбук и бросаюсь к выходу.

Консьерж в подъезде кричит вслед:

— С Рождеством!

Кажется, бегу до самой «Технологической школы». Улицы пусты, потому на меня некому глазеть… Нет сил даже плакать.

И нет сил идти по Йотгатан, здесь столько всего напоминает о Ларсе.

Я вспоминаю, что из-за последних событий лично у меня в холодильнике пусто, захожу в круглосуточный магазин и покупаю поесть, даже не слишком понимая, что именно. Не только есть, но и вспоминать о еде не хочется, но, придя домой, я отправляюсь на кухню, варю кофе, делаю сэндвичи, заставляю себя все это выпить и съесть…

Не помогает. Если бы не пришлось ничего никому объяснять, я бы просто уехала к бабушке и настрадалась там вдоволь.

Чтобы чем-то отвлечься, начинаю звонить всем подряд, поздравляя с Рождеством. Большинство еще спит, всех удивляет мой ранний звонок. Звоню даже Анне и Оле. Оле что-то бурчит спросонья, а Анна бодра и свежа.

— Я тебе вчера звонила, но мобильник был выключен…

— Да, я выключала.

— Что-то случилось? У тебя голос вовсе не праздничный.

Эти слова меня доканывают, из глаз все же брызжут слезы и я, как полная дура, реву:

— Я порвала с Ларсом. Я не могу больше так…

— Так, стоп! Он что, в Стокгольме?

— Да.

— Ты дома? Я сейчас к тебе приду, никуда не уходи.

Мне вовсе не хочется видеть Анну, но в ее голосе столько непривычного участия вместо приказа, что я соглашаюсь.

Марта вдруг тоже обещает забежать на минутку, и тоже:

— Не уходи!

Марта действительно заскакивает всего на минутку, чмокает в щеку, сует в руки флэшку:

— Спрячь пока у себя, я потом заберу, ладно? Только никому не говори, что я дала. Твой Ларс ни в чем не виноват.

При чем здесь Ларс? Я растерянно сую флэшку в карман джинсов и киваю. Какая разница, кому нужна какая-то флэшка?

И они все мне не нужны, мне нужна моя Бритт, ни с кем другим я говорить о Ларсе не могу. Хочется взвыть: «Бритт, где ты?!». Только с подругой я могла бы сейчас побеседовать откровенно. Даже бабушке не объяснишь всего…

Я набираю номер Бритт, делаю все, чтобы она не догадалась о моем состоянии, но Бритт не обманешь:

— Что случилось? Ларс так и не приехал?

И я вру, потому что правда испортит праздник Бритт, которая ничего изменить не может:

— Не приехал.

— Линн, позвони ему, он наверняка ждет.

После разговора с Бритт я вдруг отчетливо понимаю, что натворила. Своими руками разрушила отношения с Ларсом! Я не верю в то, что он преступник. А вдруг он и правда был в Женеве и никакого отношения к убийству Бригитты не имеет? Нужно было хотя бы выслушать его.

Даже если имеет! Я не могу без Ларса.

Вдруг до меня доходит, что нужно сделать: я должна создать ему алиби! Да, выгораживает же его Свен. Даже если не выгораживает, все равно. Если будут спрашивать, где был Ларс Юханссон в день убийства Бригитты… не помню фамилию, но это неважно, я скажу, что со мной! Да, мы вдвоем были в квартире на Эстермальмсгатан, меня же видел Мартин, знает, что я там бываю. И консьерж видел… А что Ларса не видел, так… так Ларс просто не вылезал из постели! А я бегала в магазин за продуктами. У нас был такой сексуальный марафон.

Глупость, конечно, но я действительно готова поклясться пред всеми, что он был со мной. И первая, кому я об этом скажу — Анна!

Нет, сначала нужно сказать самому Ларсу, он должен знать, что у него есть алиби в моем лице. На всякий случай.

Мне стоит большого труда набрать его номер, слыша такой любимый голос, выдыхаю в трубку:

— Ларс, прости меня за все… Я очень люблю тебя…

— Линн… Где ты?

— А? Дома, это неважно. Прости и, знаешь, если тебе будет нужно алиби, ты скажи, что был со мной… Все эти дни был со мной на Эстермальмсгатан.

— Линн, что с тобой? Какое алиби? Я сейчас приеду… Черт, я уже почти на острове, но все равно приеду! Никуда не уходи и не отключай телефон! Ты меня слышишь?

— Да. Извини, звонят в дверь.

— Хорошо, я быстро.

Пришла Анна.

— Что-то у тебя не рождественский вид? Что случилось, ну-ка, выкладывай, как на духу. Что с вами со всеми сегодня? Марта даже говорить по телефону не смогла, только пробормотала поздравления и все.

— Да, она и ко мне заскочила на минутку, отдала флэшку и умчалась.

Черт, зачем же я сказала про флэшку, Марта же просила не выдавать.

— Какую флэшку?

У меня в голове сумбур и одна мысль: о Ларсе, о том, что я скажу, когда он придет, потому махнула рукой:

— Не знаю, какую-то… Анна, Ларс не убивал Бригитту, я вас обманула.

— В чем обманула?

— Он был со мной.

— Что?! Линн, ты с ума сошла?

Я киваю и киваю головой:

— Со мной, со мной. Мы… мы были на Эстермальмсгатан… Простите, что сразу не сказала.

— Ты действительно сошла с ума? Неделю на Эстермальмсгатан? Ты поэтому была не в себе?

— Да.

— Ты же говорила, что он улетел в Амстердам?

— Я соврала. Знаю, что вы рассердитесь.

— А сейчас с чего вдруг сказала? Что у тебя произошло с утра?

— Мы поссорились. Вернее, я с ним поссорилась. Но уже попросила прощенья. Он скоро приедет сюда.

Если честно, мне совсем не хотелось, чтобы Ларс застал у меня Анну. Вдруг он догадается, что нас с ней связывает? Конечно, все равно придется признаваться, но пусть лучше услышит от меня, чем узнает сам. Так честней.

— Где он, на Эстермальмсгатан?

— Нет, на острове, но сейчас приедет.

Анна вздыхает:

— Связалась с детским садом. Ладно, пока твой Ларс приплывет, успеем Рождество отметить. Готовь бокалы, я сейчас вино принесу, у меня в машине есть хорошее. Небось, Юханссон разбаловал, что попало не пьешь?

— Я вообще не хочу пить.

— Я тоже, потому что за рулем, пригубим и решим, как быть дальше.

Она вышла, а я в совершенно растрепанных чувствах поплелась на кухню, достала два бокала для вина, поставила на стол, вынула из холодильника фрукты, принесла конфеты…

Анна поставила на стол бутылку белого вина.

— Я дверь не закрыла, закрой, пожалуйста.

— Можно не закрывать, у нас чужие не ходят…

— Закрой…

Я поплелась в прихожую. Когда вернулась, она уже налила вино — мне половину бокала, себе пару капель.

— Нет, я тоже не буду.

— Будешь. За меня, мне нельзя, я за рулем. Давай, за все хорошее, что только может принести Рождество. Ты веришь в сказку?

— Не знаю…

— А разве твоя встреча с Ларсом Юханссоном не сказка? Красивый, умный, богатый, ласковый… Ласковый?

— Да.

— Ты влюбилась?

И чего я всегда считала ее жесткой и резкой? Вот какая сердечная и понимающая.

— Да.

— Безответно или…

— Взаимно.

— Пей, Линн. За это надо выпить.

Анна только приложила к губам свой бокал, зато проследила, чтобы выпила я. Ничего, я сегодня завтракала, поэтому такого безобразия, как в первый вечер у Ларса, не будет. Вспомнив, как напилась тогда, я невольно рассмеялась.

— Что?

Пришлось рассказать о своем «запое». Выражение глаз Анны трудно передать.

— Тебе можно только позавидовать. Если бы ты сразу призналась, что у вас любовь…

Она уже налила снова.

— Нет, я больше не буду, мне еще с Ларсом разговаривать.

— Тем более, пей для храбрости. Хорошее же вино. Я тебе меньше половины бокала налила.

— У меня уже голова кружится.

— Ты не беременна случайно?

— А? Нет, нет, все в порядке.

— Уверена?

От вина не просто кружилась голова, а клонило в сон. Ну что за организм, и бокала вина выпить нельзя!

— Ладно, я вижу, тебя действительно разморило. Я пойду. Ты только не разболтай Ларсу ничего о нас всех.

— Нет-нет, я ничего не скажу… Сейчас, я закрою за вами дверь…

— Лежи уж, я сама. Дверь закрывать не буду, а то как Ларс войдет?

— У него… ключ…

Я провалилась в сон. Но сон очень тяжелый.

Даже не сон, а какие-то кошмарные видения. С детства таких не видела, было лишь когда чуть не погибла из-за тонзиллита, мне вскрывали нарывы в горле уже в бессознательном состоянии. Тогда казалось, что меня душит какой-то змей. А теперь словно кто-то связывает и тоже душит. Веревки, узлы… не стоило смотреть столько картинок об этом… и удушье…

Сквозь сон шлепанье по щекам и голос Ларса:

— Дыши, Линн, дыши, черт возьми!

Вдох и снова провал…

Снова голос Ларса, что-то требующий… потом его губы… но он не целует, а зачем-то дышит мне в рот…

Мелькает мысль, что он хочет меня задушить за то, что обманула. А, может, он увидел Анну или бокалы на столе? Ведь Ларс же говорил, что если увидит меня с кем-то, то убьет. Убьет…

— Не убивай…

— Линн, вдохни!

Я умираю? Но я так и не сказала о своем подозрении, что Паула может стать следующей жертвой. Ларс любил ее, а может, любит и сейчас, он должен знать…

Пытаюсь что-то сказать о следующей жертве, но его голос требует:

— Дыши!

КРОВАВЫЙ

Очнулась в больнице. Не сразу поняла, где и что со мной. Сильно болело горло и почему-то локтевые суставы. Попытка согнуть руку и дотянуться до лица не удалась. Руки зафиксированы в локтях.

— Где я?

— Вы в своей палате. Пока не разговаривайте, вас практически вынули из петли, еще чуть и вы бы задохнулись, — медсестра смотрит сочувственно. — Руки туго забинтованы, чтобы зафиксировать суставы, у вас вывих. Не разговаривайте… Я сейчас позову…

Из петли? Из какой петли? Но спрашивать не у кого, медсестра вышла.

Я пытаюсь вспомнить, что произошло. Мы, вернее, я выпила и после того, как ушла Анна, заснула. Сон был страшный, я слышала только голос Ларса и чувствовала боль и удушье. Больше ничего…

Ларс успел приехать? Наверное, если это был его голос. Ларс мучил меня сонную? Почему, зачем? Внутри росла паника, кого пошла звать медсестра? Я уже понимала кого… Да, я же сказала ему по телефону про алиби, то есть, дала понять, что знаю, что мне что-то известно.

Когда Ларс вошел в мою палату и плотно прикрыл за собой дверь, в ужасе сжалась. Пришел добивать? Как ему сказать, что я никому не расскажу ничего из того, что о нем знаю или подозреваю?

— Как ты? Пришла в себя, говорить можешь?

Я кивнула:

— Да, я…

— У нас мало времени. Я буду задавать вопросы, а ты отвечать! И не смей соврать хоть в малом, если ты не скажешь правду или скажешь не всю правду, я тебе просто отверну голову! Все равно пустая голова ни к чему. Ты меня поняла?!

Несмотря на шутку, в серых глазах не было ни искорки смешинки, это просто расплавленная сталь, залитая в радужную оболочку, к тому же способная мгновенно обрести форму клинка и снести мою многострадальную голову.

— Ты меня поняла?! Подай голос.

— Да.

— Хорошо, если говорить не получается, просто шепчи, но только без вранья и дурацких выдумок, я их наслушался за месяц достаточно. Кто тебя связал?

— Связал? — Значит, не привиделось во сне. Значит, меня действительно связывали? — Я сама…

— Я просил не врать! Эти сказки можешь оставить для полиции. Сама ты такие узлы сделать не смогла бы. Ты вообще не умеешь связываться. К тому же в твоей связке есть узел, которому я не учил никого, это смертельный узел. Кто?

— Я… не знаю… Я, правда, не знаю…

Он прав, связаться я бы не сумела. Но что я могла ответить, если все было не просто в тумане, но словно в аду?

— Тебя связали в бессознательном состоянии?

Он проверяет, помню я или не помню? Но тогда зачем ему меня из петли вытаскивать, можно бы просто оставить.

— Да.

Пусть думает, что я ничего не помню. Но я действительно не помню, только боль и ужас…

— Кто у тебя был до меня?

Ну уж нет, об Анне я ничего не скажу, иначе она меня не отругает, а просто убьет.

— Никого…

— Врешь! Смотри мне в глаза. Линн, тот, кто попытался убить тебя, может это повторить. Отвечай, кто у тебя был до меня?

— Анна…

— Кто она?

— Это моя начальница, я у Анны работаю.

— Кем? Чем ты занимаешься?

— Я… я журналист.

— Это я уже слышал, когда ты появилась в моей жизни. Отвечай на вопросы четко: какую работу ты выполняла для Анны? Во что ты такое влезла и что узнала, что тебя следовало убить?

Я ужаснулась от понимания, что он прав. Захотелось просто спрятаться под одеяло в темноту, как ребенок от страха прячет лицо ладошками, но Ларс не отрывал глаз.

— Я… следила за тобой…

— За мной?!

В голове, словно мыши, застигнутые котом на кухне, метались мысли. Если он не заподозрил, что я за ним следила, значит, это не он пытался меня убить? Тогда кто? Неужели?.. Нет-нет! Не может быть Анна, что я ей-то сделала? Велика важность — сорвала задание, не убивать же за это? Да, сенсации с разоблачением Ларса не будет, но разве моя жизнь может быть расплатой за сорванное журналистское задание?

— Зачем? Зачем ты следила за мной?

— Анна подозревала тебя в повешении девушек.

— Каких еще девушек?

— Повесились Кайса Стринберг и Бригитта Ларсен. Самосвязыванием, как я.

— Да, по поводу их гибели меня допрашивали… — голос Ларса задумчив. — Убивать тебя из-за этого? Нет, здесь что-то не так… Скажи-ка мне другое…

От ужаса я плохо соображаю. Значит, убивал меня не Ларс? И не Паула, а я оказалась следующей? Но почему? Что меня связывает с теми двумя?

Ларс словно подслушал мои мысли:

— Скажи-ка мне, почему, когда я вытащил тебя из петли, ты бормотала, что знаешь, кто будет следующей? — Заметив мое сомнение, предупреждает: — Только не ври, прошу тебя. Ты играешь не просто с огнем, у тебя в руках граната без чеки, и я должен знать, как ее обезвредить. Отвечай честно.

— На фотографии в твоем альбоме кроме тебя четверо — Оскар и три девушки. Две погибли, Оскар пропал. Остались ты и Паула.

Ларс задумывается, он явно вспомнил фотографию.

— Оскар в Италии, у нас там дела. Кому ты говорила об этом снимке?

— Никому, только Анне и Марте.

Я молчу о Хильде, иначе придется объяснять все и про БДСМ и костюм из латекса.

— Зачем?

— Пыталась найти Паулу, чтобы предупредить.

— Паулу? Ты пыталась найти Паулу?

— Да…

Он вздыхает:

— Почему ты не сказала всего мне хотя бы по телефону?

Я молчу. Ларс вглядывается в лицо, до него, кажется, доходит.

— Очухаешься, я тебя так выпорю за это! Это худшее, что ты могла подумать обо мне. Что ты там по телефону бормотала о моем алиби?

— Я сказала Анне, что ты не мог убить Бригитту, потому что все дни был со мной. Хотела так сказать и в полиции, но они не спрашивали.

— Они не могли спрашивать, я был в Женеве на виду. Но сейчас не о том. Кто знал о твоих подозрениях?

— Только Анна. Нет, еще Марта.

— Подружка Оскара?

— Да.

— Как выглядит эта Анна?

— Красивая, высокая, стройная… Синие глаза…

— Глаза можно изменить линзами. Возраст?

— Лет тридцать пять… Она спортивная и ухоженная.

— Особые приметы, шрамы, татуировки?

— Татуировки нет, но на правой руке шрам, возможно, это след от удаленной татуировки.

— Где?

— Ближе к локтю.

— А на предплечье?

— Не знаю, я плечи не видела. У нее немного странная форма ногтя мизинца. Под накладным ногтем незаметно, но без него — да.

— Левого?!

— Да. Ты ее знаешь?

— Анну нет.

Он задумался, покусывая губу, я лежала, затаившись, как мышь. Даже узнав, что я за ним следила, Ларс не стал меня убивать. Или пока не стал?

Ларс вдруг явно заторопился.

— Где живет эта Анна?

— Не знаю.

— Где ты с ней встречалась?

— В офисе.

— Говори адрес.

— Но…

— Линн, черт возьми, говори адрес!

Я продиктовала адрес офиса у Арки Боффиля.

— Кто заберет тебя из больницы?

— Забрать может только бабушка, но я пока не звонила.

— Как зовут твою бабушку, номер ее телефона и где живет?

— Сейчас она в загородном доме… Я сама позвоню, не беспокойся.

Если честно, то мне вовсе не хотелось впутывать во все это бабушку.

Он видно понял мое нежелание, склонился ближе, глаза метали стальные молнии:

— Черт побери, Линн, почему я должен вытягивать из тебя информацию клещами после того, как вытащил из петли?! Ты мне не веришь? Чего проще — оставить тебя болтаться в этих веревках, сейчас не было бы проблем. А теперь вот объясняйся с полицией. Диктуй телефон бабушки и ее имя. Я просто не хочу, чтобы тебя подвесили еще раз!

Пришлось продиктовать…

— Хорошо. Никому ничего не рассказывай, это может оказаться смертельно опасно. Лежи тихо, пока не приедет бабушка. Полиции я сказал, что ты просто неудачно снимала рождественские гирлянды и ничего не помнишь.

Ларс явно собрался уходить, но вдруг сделал шаг обратно к кровати, наклонился и… Я почти задохнулась от его поцелуя. Даже если бы меня еще раз подвесили, я согласна ради такого.

— Дуреха!

И это вместо «люблю»! Но его и след простыл.

Глядя на закрытую дверь, я пыталась разобраться в ситуации. В голове и на сердце сумбур. Это неудивительно, с той минуты, как я впервые увидела Ларса, порядка ни там, ни там уже не бывало.

В дверь постучали, не успела я испугаться, как вошла медсестра и за ней двое рабочих втащили большое кресло.

— Мы поставим вот тут и еще вот так ширму.

— Зачем?

— Чтобы ширмой отделить вас от охраны.

— Какой еще охраны?!

— Ларс Юханссон, доставивший вас в клинику, оплатил дополнительный круглосуточный уход и просил не оставлять одну ни на минуту. Вы подвержены головокружениям?

— Да, пожалуй, особенно в последнее время.

Это правда, с тех пор, как я встретила Ларса Юханссона, голова идет кругом постоянно.

— Вот так вам не будет мешать?

Как мне может мешать то, чего я не вижу. К тому же постоянное присутствие рядом человека действительно немного успокоит. Это очень неприятно, когда тебя пытаются убить, а ты еще и не понимаешь, кто и за что.

* * *

Это было замечательное Рождество, пожалуй, самое замечательное со времен детства.

У них с Фридой все не ладилось расследование двух повешенных, оно шло как-то вязко, тягуче… Вангер терпеть не мог такого, он любил раскрывать все по свежим следам, понимая, что умный преступник, если ему дать время, успеет все спрятать, уничтожить, обдумать и даже создать себе алиби. Но на сей раз поделать ничего не мог. Его бесило приближение праздника, который отвлек людей от всего остального.

На вопрос Фриды, где он будет праздновать Рождество, только отмахнулся:

— На диване.

В декабре в Стокгольме темнеет рано, совсем рано, телевизор Даг нарочно не включал, чтобы не видеть развеселых счастливых лиц, твердо решив проспать весь праздник, а потому в квартире были тихо и темно.

Как обычно, когда можно спать, не спится, промучившись больше часа, Вангер встал и отправился к холодильнику за пивом. Звонок в такое время мог означать только очередное убийство, но лучше заниматься делом, чем маяться от сознания собственной ненужности. А еще мелькнула мысль, что если дело срочное, удастся вызвать на работу Фриду.

— Даг, у тебя гости?

Вангер откровенно изумился, услышав голос той, о которой подумал.

— Нет.

— Планы на вечер есть?

— Поваляться с пивом на диване.

— Запиши адрес, на сборы тебе час.

Он машинально записал продиктованный адрес:

— Что случилось и почему час?

В трубке смех:

— Это мой адрес, Даг, я приглашаю тебя… мы приглашаем тебя встретить Рождество с нами, если, конечно, ты не ждешь фею.

Ей пришлось повторить приглашение и адрес, потому что от изумления Даг плохо соображал…

Фрида представила его своей матери и младшей сестре, позвала всех в комнату. Квартира небольшая, но чистая и уютная. Однако Вангера поразило не это. Он буквально застыл перед мужским портретом, стоявшим на видном месте:

— Это?..

Фрида отозвалась глухим голосом:

— Да, Даг, это Свен Линнерхед, мой отец.

— Ты… почему ты мне не сказала?!

— Зачем? Или ты стал бы относиться ко мне хуже?

— Нет, что ты! Но я…

— Я знаю, все знаю, Даг. Я была такая, как сейчас вон Кристина, но все помню. А ты был так потрясен, что не заметил рыдающую девочку.

Вангер смотрел на портрет своего первого наставника Свена Линнерхеда, который погиб, когда они расследовали первое дело Дага. Ему завидовали, когда наставником был назван Свен, а потом долго объясняли, как он должен соответствовать высокой памяти такого человека. Конечно, раздавленный горем, он не заметил Фриду, а потом, встретив через шесть лет, не узнал.

— А почему фамилия…

— У меня мамина.

И все-таки, Рождество получилось замечательным. Мать Фриды заявила:

— Даг, мы принимаем вас в свою семью, если вы, конечно, не против. Будете моим названным сыном.

У Вангера мелькнула мысль: лучше бы зятем, но задавил эту крамольную мыслишку на корню.

— Я сделаю для вашей семьи все, что только смогу.

— Ну, вот и славно, хотя, помощь, в общем-то, не нужна, у меня боевые девочки.

— Даг, я надеюсь, это не изменит наши отношения на работе?

— Если ты обещаешь и впредь приносить мне семлы…

— И не только. Ты не знаешь, какие пироги я пеку!

— Как я могу знать, если не пробовал?

— Тогда за стол!

* * *

Я лежала, прикрыв глаза, и вспоминала, что произошло, вернее, пыталась это сделать, потому что кроме страха и боли был только полумрак и полные провалы в памяти. А разобраться нужно, Ларс прав. Только вот хочет ли он, чтобы я действительно вспомнила? Решено: даже если вспомню, то ему ни за что не скажу об этом. Даже если будет смотреть своими серыми глазищами прямо в душу, не скажу!

И прекрасно понимала, что если действительно посмотрит или поцелует, то выложу, как на духу и позволю укокошить себя окончательно. Мелькнула дурацкая мысль: пусть, пусть даже убьет, только бы не бросал!

Обругав себя дурой, я принялась последовательно вспоминать события этого странного вечера.

Еще при Анне у меня закружилась голова, но когда та подозрительно поинтересовалась, не беременна ли я, пришлось сделать вид, что все в порядке. Потом все провалилось в туман. Анна ушла… Я провожала ее до двери? Не помню…

А потом? Очнулась в больнице.

Нет, не так.

Сквозь полубессознательное состояние я чувствовала, что меня связывают, чувствовала боль в вывернутых суставах, и от этого теряла сознание окончательно. Но я слышала, как ругается Ларс… да, мелькнула мысль, что он разрезает веревки ножом… Какими-то отдельными вспышками сквозь мрак прорывались голоса… Надо постараться вспомнить, что это были за голоса, а еще лучше вспомнить, что именно произносили.

Медсестра, которую ко мне приставили в качестве то ли охраны, то ли сторожа, устроилась в кресле и взялась за толстенную книгу. Чуть приоткрыв глаза, я видела, что она углубилась в чтение. Это хорошо, не будет мешать думать.

Я снова попыталась вспомнить все, что можно.

Анна ругала меня за проявленную слабость, за то, что решила рассказать Ларсу о слежке. Хорошо, что я испугалась и не призналась, что готова отдать ему и флэшку с записями тоже.

Все словно сквозь воду… Да, это голос Анны:

— Где твои записи? Где твои записи, идиотка?!

В полумраке я не могла понять, о каких записях она говорит, у меня нет бумаг, все в компьютере. Кажется, Анна включала компьютер, но ничего не нашла.

Но если включала, значит, она не ушла, когда мне стало плохо, и я провалилась в сумеречное состояние?

Может, Ларс прав, и подвесила меня Анна? Но зачем?! Убить из-за провала журналистского расследования? Если бы казнили всех неудачливых журналистов, боюсь, даже новостные заметки писать было бы некому. Она могла меня вышвырнуть, не заплатить, даже подать в суд (хотя, за что?) или ославить на всю Швецию, но не убивать же. Почему ее так интересовали мои записи? Я их отдала или нет? Не помню…

Еще была флэшка Марты… А она где?

Я вспомнила, что сунула ее в карман джинсов и не вытаскивала.

Что я еще помню? Голос Ларса:

— Дыши! Дыши, Линн! Дыши, черт тебя побери!

Он хлопал меня по щекам и, кажется, даже делал искусственное дыхание. Странный способ убивать человека: сначала подвесить, а потом приводить в чувство. А вдруг он сначала решил меня прикончить, а потом испугался последствий? Или просто пожалел… или… он меня любит, потому рука не поднялась добить.

Анна говорила, что Ларс опасный человек, очень опасный, чтобы я была осторожна и ни в коем случае ни о чем ему не рассказывала. Теперь я вдруг поняла: она слишком боялась, чтобы Ларс не догадался о нашей слежке. Неужели настолько опасен? Но почему?! С самого начала у меня было ощущение, что Анна чего-то не договаривает, что знает больше, чем дает информации нам. Не у одной меня, у всех. Но мы считали, что это из-за ее осведомленности, ведь все, о чем предупреждала Анна, оказывалось правдой.

Что же такое Анна знает о Ларсе, что не может открыть даже нам? Неужели он и впрямь такой страшный человек?

Я могла с этим соглашаться, но только пока не видела его глаз. Стоило Ларсу посмотреть на меня, как вся решимость, осторожность и вообще способность соображать улетучивались, как дымок на ветру. Категорически невозможно оставаться разумной, когда на тебя пристально смотрит Ларс Юханссон, во всяком случае, я на такое неспособна.

Может потому Анна так злилась на меня? Я вздохнула — тогда она права, наша группа старалась, старалась, а я все испортила, влюбившись в Ларса Юханссона.

И все равно, неужели за это могла последовать такая кара? Меня вдруг проняла дрожь от понимания, что едва не погибла.

— Мари, скажите, кто привез меня в госпиталь?

— Тот молодой человек, который настоял на дополнительном уходе за вами.

— Какой у меня диагноз?

Мари пожала плечами:

— Это не секрет, асфиксия из-за удушения, вывих локтевых суставов и легкие травмы. Многовато, но уж очень неудачно вы попытались снять эти гирлянды. Надо же было так — угодить в петлю из шнура! А вы ничего не помните?

— Нет, только помню, как подвернулась нога.

— Закружилась голова?

— Да.

— Наверное, пытались удержаться руками… Хорошо, что молодой человек появился довольно скоро, не то могли вообще задохнуться.

Разговор ничего не прояснил. В Южном госпитале я оказалась по воле Ларса, который то ли пожалел, не добив, то ли наоборот спас. Вот и думай теперь.

Кстати, почему он спрашивал о татуировках Анны и откуда знает о левом мизинце?

От размышлений меня отвлек зашедший в палату врач, он объяснил, что снимки моей головушки ничего угрожающего не показали, конечно, асфиксия даст о себе знать, но это не страшно. Нужен отдых и уход, тем более, гипс с рук мне снимут через неделю.

— Рентген показал, что головки суставов целы, значит, нужно только дать им самим вернуться в прежнюю форму. К Новому году будете как новенькая. Только очень прошу больше не лазить по лестницам со связками проводов в руках. Если бы не молодой человек, вы могли погибнуть.

«Или наоборот не попадать к вам», — возразила я мысленно.

— Спасибо, доктор. Впредь буду осторожней.

— Звонила ваша родственница, бабушка, если я правильно понял, сказала, что через час приедет, чтобы забрать вас в Бюле. Так?

— Какое имя она назвала?

— Оса Линдберг. Все верно?

— Да, — я невольно улыбнулась.

Вот кого я рада видеть всегда — Осу Линдберг, мою обожаемую бабушку! Но почти сразу я впала едва ли ни в панику, бабушку обмануть не удастся, она нюхом чует вранье, особенно мое. Ей-то что говорить?!

А почему она мне не позвонила? На бабушку это не похоже. Оса Линдберг, узнав, что ее внучка в больнице, конечно, примчится, но обязательно перезвонит с дороги. Внутри росла волна страха. Это не бабушка звонила в больницу! Тогда кто? Кто бы это ни был, я никуда не поеду. Руки в гипсе — вцеплюсь в кровать зубами! Еще мгновение, и я начала бы вопить на весь Южный госпиталь, что меня хотят похитить террористы, но вовремя сообразила сделать пару глубоких вдохов. Это учеба папы, тот наставлял, что если тебя охватывает паника, трижды глубоко вдохни, нормализуя дыхание, и только потом паникуй.

Помогло, успела сообразить, что телефона со мной нет, видно остался валяться где-то дома. Или у Ларса. Или в приемной больницы, куда меня привезли.

— Мари, где мои вещи или их вообще не было?

— Вот все, что было на вас — в пакете. Молодой человек только назвал ваше имя и адрес, мы нашли номер страховки.

В пакете мобильника не оказалось, значит, он действительно у Ларса или дома. Это не есть хорошо, — говаривала моя немецкая родственница. Ларсу ни к чему знать все номера моих абонентов, да и мало ли кто мне мог звонить за это время. Одна надежда, что мобильный и впрямь остался на подоконнике в кухне, где я изливала душу Анне.

А что если его забрала Анна? Тоже не слишком здорово…

Вот влипла!

Зато ключ от квартиры лежал в пакете. Это уже лучше, можно попросить бабушку поискать мобильный.

— Все в порядке?

— Да, Мэри. Просто я испугалась, что мне не звонят, а сейчас сообразила, что Ларсу было не до мобильного, когда он спасал мне жизнь.

Прозвучало настолько убедительно, что я сама поверила в этакую спасительную миссию Ларса Юханссона.

Бабушка примчалась быстрее, чем через час, до Бюле совсем недалеко.

Оса Линдберг удивительная женщина. Как бы я хотела быть на нее хоть чуть похожей в умении устраивать жизнь свою и окружающих, а главное — в умении общаться с людьми. Я замкнутая и стеснительная, бабушка наоборот. Она общается по-королевски, как это называет папа.

Так и есть, стоит Осе Линдберг появиться где-либо, все начинает вращаться вокруг нее. Временами мне кажется, что Господь сам мир создал только, чтобы в нем было комфортно моей бабушке. При этом Оса Линдберг не прикладывает ровно никаких усилий, никем не командует, ничего даже не требует, она просто живет. Но живет как-то так, что окружающие считают себя обязанными ей помогать, оберегать, создавать комфортные условия.

У бабушки не бывает проблем с заглохшим мотором или спущенным колесом, если машина заглохнет, тут же образуется очередь из желающих впрячься в постромки, чтобы докатить с ветерком автомобиль куда угодно. Если окажутся проколоты все четыре колеса, то Осу Линдберг прямо в автомобиле донесут на плечах, не дожидаясь эвакуатора. Ей помогают везти чемодан, даже если бабушка об этом не просит, показывают дорогу, бросая свои дела, открывают двери… Сама Оса Линдберг принимает это с королевским видом, причем, какой-нибудь средневековой королевы, для которой неудивителен брошенный в грязь плащ или согбенные спины взамен сломанной подножки кареты.

Я не сомневалась, что лишь завидев ее приближающегося «Жука», все служащие госпиталя с администрацией во главе выстроятся вдоль подъездной дороги, чтобы доложить, что внучка жива и почти здорова.

Наверное, действительность не слишком отличалась от моих подозрений, потому что, только поговорив с бабушкой по телефону, врач пришел сообщить мне о ее предстоящем визите, а когда она появилась в больнице собственной персоной… Может, я и преувеличиваю, но персонал точно подтянулся, поправил форму и благоговейно провожал взглядом небольшую фигурку, вокруг которой суетились мой врач и еще пара невесть откуда взявшихся администраторов.

О приближении Осы Линдберг я смогла догадаться по тишине в коридоре, цоканью каблуков (у нее вся обувь на каблучках, если это не кроссовки, конечно) и по особой ауре, опережающей бабушку на полсотни метров. Дверь в палату еще не успела открыться, а Мари уже встала с кресла и быстро спрятала книгу.

— Жива? И, слава богу, остальное поправимо!

Я была расцелована в обе щеки, палата мигом осмотрена придирчивым взглядом, под которым Мари поспешила приоткрыть окно, врачи царственным кивком отпущены на волю, правда, на всякий случай не ушли.

— Дома расскажешь, что произошло. Почему телефон не отвечал?

— Ба, он остался в квартире. Ларсу видно было не до телефона…

И зачем сказала про Ларса, теперь придется объяснять, кто он такой. Хотя, бабушка о нем слышала, но не все же.

— Я могу оставить внучку здесь на часик, пока съезжу за ее вещами в квартиру?

— Да-да, конечно! — ответ был произнесен всеми тремя медиками в один голос, они словно наперебой старались убедить Осу Линдберг, что ее драгоценной внучке не угрожает в палате никакое новое повешение.

— Хорошо. Что еще взять, кроме мобильника? Кстати, где он там у тебя, чтобы я не обнюхивала всю квартиру на манер ищейки?

— Мобильник где-то в кухне, должен быть на окне. Еще возьми, пожалуйста, сумку и переодеться.

Бабушка махнула рукой:

— Сумку возьму, а переодеться найдется дома. Вернусь через час.

Зная бабушкину манеру передвигаться и все делать со скоростью близкой к световой, а также, учитывая, что от Сюкхусбакен, где расположен Южный госпиталь, до моего дома пять минут на машине, я мысленно поправила: «Через полчаса». Счастливо улыбнулась, рядом с этой маленькой женщиной я чувствовала себя в полной безопасности. С Осой Линдберг не справится даже таинственный убийца.

Бабушка удалилась в сопровождении восхищенной ее появлением, поведением и благородством администрации, а Мари принялась поправлять простыню на моем матрасе. Это-то зачем?

Конечно, я интересовалась у бабушки, как ей удается вот так общаться с людьми. Ответ был прост:

— Люди очень любят оказывать помощь. Нужно только дать им понять, что ты ее ждешь.

— Но я не люблю утруждать кого-то…

— Вот именно! Ты будешь тащить свой чемодан, упираясь изо всех сил, или полчаса ползать по разложенной на капоте карте, пытаясь понять, как проехать, только чтобы никого не просить помочь.

— Но ты же тоже не просишь, сами помогают.

— По твоему сосредоточенному виду понятно: справлюсь сама! А по моему: боже, в этих указателях нормальному человеку ни за что не разобраться! Мимо тебя пройдут, невзирая на растерянный вид, а мне бросятся помогать, потому что хоть раз в жизни путались в дорожных указателях сами. Будь внутренне готова к чьей-то помощи, и тебе помогут.

— Я не сумею…

— Тогда таскай свои чемоданы сама.

Следует добавить, что Оса Линдберг и сама оказывает помощь, в ее роскошной квартире в Эстермальме постоянно живет какая-нибудь дальняя родственница дальней знакомой или случайная знакомая дальней родственницы, только потому, что захотелось посмотреть город, давший миру АББА или потому что в Стокгольм пять лет назад почти от алтаря сбежал жених, или потому, что не увидеть раз в жизни королевскую семью непростительно. Королевская семья каждый день по городу не гуляет, сбежавшего жениха найти не так-то просто, а все, связанное в Стокгольме с АББА за неделю не обойти, потому проживание в гостеприимном доме бабушки затягивается на месяцы. Потом она кого-то устраивает на работу, кого-то выдает замуж за надежного человека, который не сбежит от невесты, кого-то провожает домой с багажом, полным материалами о любимой четверке… Все для того, чтобы через неделю место прежних страдалиц заняли следующие, которым нужно лечить зубы или глаза, поступать в университет или колледж, участвовать в конференции, провести медовый месяц в Стокгольме и так далее…

У нее не квартира — вокзал с длительным проживанием. Удивительно, но при этом в самой квартире почти идеальный порядок и все довольны. Я так не могу.

Бабушка вернулась не через полчаса, а несколько позже, заставив меня поволноваться.

— Что там?

Она просто пожала плечами:

— Бардак. Поехали.

Бардак для бабушки начинается уже с неровно стоящих флаконов на полочке в ванной, потому такое бодрое заявление ничего не объяснило.

Еще через полчаса я сидела в «Жуке», который направлялся в Бюле.

— Твой телефон в сумке. У тебя был ноутбук?

— Конечно.

— Боюсь, его больше нет, во всяком случае, я не нашла. Кстати, твой Ларс бестолков, квартира была открыта.

— Возможно он не закрыл, не до того.

— Расскажи-ка мне честно, что произошло. — Тон у бабушки не терпящий возражений, иного и быть не могло.

— Я расскажу только то, что помню.

— А ты помнишь не все?

— К сожалению. Или к счастью.

Я действительно рассказала ей почти все, начиная с письма Курта и заканчивая своими ощущениями во время последней экзекуции, конечно, пропустив подробности наших с Ларсом отношений. О подозрениях в убийствах девушек пришлось рассказать, иначе как объяснить причину слежки. А вот о своем визите к Хильде промолчала, вернее, о Хильде рассказала и о Пауле тоже, но о своем успехе в латексном костюме скромно умолчала. Я не из хвастливых.

Умолчала еще о плагах и порке… Это не для бабушкиных ушей, во времена их молодости такое не считалось извращением просто потому, что его не было. А сказать, что я люблю человека, который меня выпорол… Нет, идею выпороть бабушка поддержала бы обеими руками, но не в качестве поощрения же!

Слушая мой сбивчивый рассказ, она сосредоточенно смотрела на дорогу, тем более, в Тебю шла уборка снега, пришлось осторожно объезжать высокие снегоуборочные машины, рядом с которыми «Жук» выглядел особенно маленьким и беззащитным. Мне показалось, что большие комбайны чуть сильнее прижались вправо, пропуская бабушкину машинку.

Оса Линдберг внимательно выслушала, а потом вдруг объявила:

— Твой сосед похож на белого медведя.

— Ты видела белого медведя?!

— Вообще-то это парень. Увалень с белесыми волосами.

— Где ты его видела?

Бабушка пожала худенькими плечами:

— Я входила в подъезд, он выходил. Не знаю, что тебя в нем привлекает…

— Это не Магнус, это другой. И мне совсем не нравится, что он был в нашем доме.

И вдруг меня осенило:

— Что было у него в руках?!

— Ничего. На плече какая-то большая сумка, — бабушка сделала жест, объясняющий, что сумка висела на правом плече.

— Если кто и не закрыл дверь в квартиру, так это он.

— У него есть ключи?

— Нет, конечно. И ноутбук тоже он утащил! — Я кусала губы от досады. Но откуда у Улофа ключ от моей квартиры?!

— Ладно, наплевать на медведя и ноутбук, купишь себе новый. Где сейчас твой Ларс?

— Не знаю.

— Ведь ты не веришь в его виновность, не так ли? — Взгляд у бабушки испытующий, хотя ответ она знала сама.

— И верю, и не верю. Сама не пойму. Зачем ему меня сначала вешать, а потом спасать?

— Да, нелогично, тем более, человек с таким голосом не может быть убийцей.

— С каким голосом? Где это ты разговаривала с Ларсом Юханссоном, он тоже был в квартире?

— Нет, это он мне позвонил и сказал, что ты в больнице после падения с лестницы.

— Ах, да, я забыла. Ты по голосу можешь определить убийцу?

— Я по голосу могу определить человека, которому не все равно, что с моей внучкой. Ты его любишь?

Вот так вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз! Люблю ли я Ларса? Как бы ответить, чтобы не выдать себя? Но язык мой — враг мой, он уже произносил то, что я намеревалась скрыть:

— Кажется, да.

— Кажется или да?

— Да.

— Ты спала с ним?

— Ба-а…

— Если ты скажешь, что нет, я перестану тебя уважать. Он наверняка красавец, у него приятный баритон, ты жила в его замке целую неделю и не соблазнила?

— Ты же знаешь, что я не мастер в таких вопросах.

— Линн, в том, что ты не умеешь совращать мужчин, я не сомневаюсь, но если ты умудрилась не попасть в объятья красавца, в которого влюблена, прожив с ним бок о бок больше одной ночи… А он не женат случайно?

— Нет.

— Так ты спала с ним?

— Да.

— И после этого подозреваешь, что он мог попытаться тебя убить? Что-то не вяжется. Ладно, потом расскажешь, пойдем в дом.

Мы действительно приехали.

Вот этот дом я считаю своим, сюда приезжает на побывку отец, возвращаясь из своего далека. После замужества мама сменила квартиру, в ее новых роскошных апартаментах есть моя комната, но места мне нет. Комната стоит закрытой в знак того, что я могу вернуться «к себе», но все прекрасно понимают, что не вернусь. В той квартире и в семье царит Тереза, мама не упускает случая поставить сводную сестру мне в пример, Тереза и впрямь успешна, у нее богатый жених и престижная профессия в будущем, в конце концов, она красива и уверена в себе.

Но мне наплевать, у меня есть вот этот домик у бабушки. Только надо помнить, что предпоследняя ступенька на лестнице, ведущей в мансарду, где моя комната, не прибита. Это не страшно, просто не следует наступать на нее с краю, тогда ступенька не стукнет тебя по коленке, и ты не полетишь, кувыркаясь, вниз по лестнице.

Мелочи по сравнению с теплотой дома. Сюда бабушка не привозит никаких дальних родственниц или знакомых, это наш с ней мир. А еще папин и Эрика Лёвенстада. Эрик — бабушкина любовь всей жизни, она никогда этого не скрывала, даже когда был жив дедушка. Просто по какой-то нелепости Эрик в свое время женился на Сельме, а дедушка предложил бабушке выйти замуж за него, пообещав, что, несмотря на ее любовь к другому, они непременно будут счастливы.

Удивительно, но так и случилось. Они счастливо прожили полсотни лет, даже умудрившись дружить семьями. У Эрика с Сельмой тоже домик в Бюле, но в отличие от бабушки, Эрик не наезжает туда на каникулы и Рождество, а живет постоянно. Сельма предпочитает Стокгольм, и это радует Эрика и бабушку тоже. Просто Сельма Лёвенстад, пожалуй, самая неприятная особа из всех мне известных.

Сколько помню, Сельма кроме гадостей ни о ком ничего не говорила. Эрик давно развелся бы с ней, но сначала у них один за другим умирали дети, а потом стала умирать сама Сельма. Однако, более живучий организм в Швеции найти трудно, даже в инвалидном кресле Сельма умудряется быть активной, правда, вся ее активность сводится к злобе на всех и вся, а еще к умению плюнуть желчью в любого, кто окажется рядом.

— Осе, боже, как ты подурнела с прошлой нашей встречи! Жаль, но ты не из тех, кто умеет стариться красиво!

Это она начала говорить бабушке лет двадцать назад, сама уже будучи похожей на настоящую ведьму. Особую схожесть придавали черные, как вороново крыло волосы. Я долго верила, что Сельму не берет седина, пока однажды не заметила тоненькую пегую полоску у самых корней. Сельма видно заметила мой взгляд и с тех пор ненавидела меня больше, чем бабушку.

— Даже внучка тебе не удалась! Не то, что наши с Эриком дети. Вот кто был бы красавцем, так это наш дорогой Арвид. Боже, какой бы это бы мужчина… А Лаура? Не чета твоей внучке! Но я ни за что не согласилась бы выдать нашу красавицу Лауру за твоего Микаэля или женить нашего Арвида на твоей простушке Линде!

Я удивлялась, почему бабушка терпит нападки на папу и тетю Линду, ведь они рослые, красивые, и кто сказал, что папа мог обратить внимание на какую-то Лауру, а тетя Линда на Арвида? Кто знает, какими бы они выросли?

В общем, Сельма Лёвенстад особа, с которой никому не хотелось бы провести Сочельник, терпение кончилось и у Эрика, а потому он не намеревался уезжать из Бюле всю зиму.

Сельма жила со своей племянницей, столь же желчной и неприятной, к тому же Эрик оплачивал служанку и каждый день звонил, по часу выслушивая жалобы несчастной, покинутой «ради этой ведьмы Осе» супруги.

Присутствие Эрика в своем доме означало, что вечер мы проведем втроем, что лично меня вполне устраивало. Я вспомнила, что не позвонила маме, но и она уже больше недели не звонила.

Надо проверить пропущенные вызовы, может, мамочка все же интересовалась здоровьем своей дочери?

Я осторожно пробую ступеньку ногой, убеждаюсь, что она так и не прибита, даю себе слово, что как только снимут гипс, прибью сама, и умиротворенно вдыхаю аромат вербены — запах бабушкиного дома. Вот здесь мне ничто не грозит!

Мелькает мысль: сюда бы еще Ларса, но я гоню ее от себя. Увидев крошечный, почти игрушечный домик бабушки, Ларс очень бы удивился. Эти апартаменты меньше домика его привратника. Ну и что? Зато они мои родные, здесь я проводила все каникулы, сюда возвращаюсь и теперь.

Гипс мешает не очень, ведь у меня зафиксированы только локти, чтобы пока не разгибала руки, но на меня смешно смотреть — двигаюсь, как неуклюжий робот. А бывают «уклюжие» роботы? Вопрос логичный, ведь частица «не» предполагает отрицание, противопоставление. Если есть непроходимые тупицы, значит, должны быть проходимые? Тут же приходит мысль о безнадежных и соответственно надежных дураках. Это из серии обо мне лично.

Снизу меня зовет бабушка:

— Только, пожалуйста, не забудь про ступеньку.

— Помню! Ба, ты не звонила маме?

— Ее нет в Стокгольме, Линн, она в Италии с семьей.

— Уехала, даже не сказав?

— Позвонит в Новый год. Не переживай. Едва ли Элизабет прилетела бы из Милана.

— Не сомневаюсь, что нет. Пусть отдыхает. Они в Милане?

— Кажется, это для начала, потом на Французскую Ривьеру. Твоя мама обожает с шиком тратить деньги.

Да уж, это правда, пустить пыль в глаза Элизабет умеет. Ладно, бабушка права, пусть отдыхает, честно говоря, я тоже предпочла бы не видеть мамочку здесь сейчас, она ежеминутно вздыхала бы, заламывала руки, якобы, от ужаса из-за моей возможной гибели, а в действительности из-за упущенных возможностей за время вынужденного пребывания в деревне. Ежеминутно смотрела бы на часы, пока мы не предложили:

— К чему сидеть здесь, может, ты поедешь?

Такое уже бывало, когда я болела краснухой, а мама маялась, предложение бабушки вернуться в Стокгольм она приняла как утопающий спасательный круг, а мы ее отъезд с изрядным облегчением.

Кстати, мой мобильник оказался разряжен. Потому, даже если бы был в пакете — толку никакого.

Подключив его заряжаться, я присела в старое кресло. Умели же когда-то делать мебель, кресло словно укутывало усталую плоть спасительной оболочкой. В кресле можно было спать сидя, чего бабушка никогда не делала и терпеть не могла, когда, разомлев, сладко посапывать начинал Эрик Лёвенстад. В таком случае Осе Линдберг поднимала такой шум, что Эрик просыпался и выслушивал заявление:

— Вот потому я и не вышла за тебя замуж!

Заявление на первый взгляд совершенно нелогичное, поскольку у бабушки никогда не было такой возможности. Но именно риторизм вопроса приводил меня к мысли, что все же была, не потому ли Эрик Лёвенстад женился на противной Сельме, что Осе Бромберг отказала?

Иногда я пыталась представить, что было бы, стань моим дедушкой Эрик. И понимала, что категорически этого не желаю, не потому что Эрик чем-то меня не устраивал, вполне устраивал, но как друг семьи, а не дедушка. Я обожала своего собственного, хотя нрав у него был нелегким.

Но дедушки уже давно нет на свете, и я не возражала против Сочельника в компании Осе Линдберг и Эрика Лёвенстада. Еще об одном госте я старалась не думать. Не просто не думать, но и пресекать малейшие обрывки мыслей на тему стальных глаз и их обладателя. Получалось, но я прекрасно понимала, что только до вечера, пока не останусь одна.

Может, попросить у бабушки снотворное? Или вообще напиться до потери сознания?

Нет, не выйдет, снотворного бабушка не держит, потому что не страдает бессонницей, а напиться просто не даст. Да и сомневаюсь, что в доме у Осе Линдберг, отъявленной трезвенницы, как зовет ее папа, имеется хоть одна бутылка. Нет, одна, похоже имелась. О… что-то изменилось в доме принципиальной Осе Линдберг?

— А что это за бутылка вина, ба?

Бабушка выглянула из кухни:

— Это тебя нужно спросить, я у тебя в кухне взяла со стола, мне этикетка показалась красивой.

— Это Анна принесла.

— Ладно, на Новый год выпьем. Тебе нужно снотворное?

— Откуда у тебя снотворное, ты же не держишь?

— У меня нет, сейчас придет Александр, принесет.

Александр врач, которому бабушка доверяет всецело, если бы он прописал ежедневно выпивать по ведру пива, Осе Линдберг, несмотря на трезвость, выпивала. Александр лечил мои детские болезни, заставлял пить рыбий жир, причем, не в капсулах, а из чайной ложки, выгонял на пробежку в любую погоду. Ему я обязана хорошим здоровьем и привычкой к бегу.

Александр подтвердил отсутствие переломов и то, что повязку завтра можно будет снять, покачал головой по поводу неудачного падения с лестницы, оставил снотворное, которым я решила не пользоваться…

День прошел спокойно. День без Ларса… Где он?

Вечером бабушка пришла в мою комнату и присела на постель.

— Не звонит?

— Нет.

— Сама попробуй, — она гладит мои волосы совсем как в детстве, когда меня требовалось утешить…

— Пока не буду. Он не из тех, на кого можно вешаться.

— Линн, я не думаю, что он мог что-то с тобой сделать. К чему?

— И я не думаю, ба. Но вот где он?

Ее рука ложится на мою руку:

— Найдется, Линн. Если не найдется, значит, это не твое.

На следующий день ярко светило солнце, легкий морозец прекрасно держал снег, не позволяя тому поплыть противными лужами, за ночь сугробы значительно прибавили в высоте…

Помочь бы бабушке почистить дорожку к дому, но мне нельзя.

Она махнула рукой:

— Мы с Эриком сами справимся!

В середине дня пришел Александр, снял мне повязки.

Но все равно рукам нагрузку давать нельзя, остается сидеть с книгой перед телевизором, пультом щелкать разрешено.

Так проходят два невыносимо тоскливых дня. Ларс не звонит, когда я решаюсь сделать это сама, его телефон не отвечает! Ну вот и все, он исчез из моей жизни также неожиданно, как и появился.

Только не плакать, за последние недели я превратилась в реву и матершинницу. А еще сексуальную маньячку, потому что, стоит закрыть глаза, как я вижу Ларса, причем, не только серые глаза под черными ресницами, а его тело, квадратики брюшного пресса, мускулы на плечах… Я до смерти хочу Ларса, и если бы он вдруг появился на пороге, не задала бы ни одного вопроса. Нет, один задала:

— Где тебя черти носили столько времени?!

Я не могу спать не из-за боли в суставах, с ними все в порядке, Ларс вовремя вытащил меня из петли. Я не могу дышать, я не могу жить. Стоит закрыть глаза — передо мой Ларс, в доме наступает тишина — у меня в ушах начинает звучать его голос, его смех, музыка… Это сумасшествие, с которым невозможно бороться. Мне уже все равно, где он был все эти дни. Даже если у Паулы. Я тряпка, совершенная, такая, о которую можно вытирать ноги, но я хочу одного — чтобы он появился хоть на минутку. Только посмотреть, услышать, поцеловать…

Я согласна делить его с Паулой?!

Это ужасно, но, кажется, да. Просто я не могу без него, совсем не могу. Не хватает воздуха, нет сил…

Ларс, ну где же ты?!

В глубине души я сознаю, что после праздников найду повод и отправлюсь на остров теперь уже не к Инге. Если он там, упаду на колени, расскажу всю правду. Пусть потом убьет или утопит в море. Но хоть разочек увидеть его я должна. Никогда не понимала женщин, которые могут унижаться, но сейчас могла делать это сама. Понимала, что, если унижусь, он меня отвергнет. Только это и удерживало от немедленного визита на остров. Вспомнились слова Инги о том, что нам предстоит вынести нечто такое… но мы будем вместе. Ларс прав, Инга не ошибается, она просто не говорит правду. Неизвестно, что хуже.

Бабушка с Эриком оживленно обсуждают предстоящее празднование Нового года. Поскольку я дома, провести новогоднюю ночь предстоит здесь. Думаю, и без меня они поступили бы также.

По второму каналу новости. И тут я едва не теряю сознание, потому что в криминальной их части сообщают, что еще одна жертва маньяка, а это уже не вызывает сомнений, связана и зверски убита! На сей раз не повешена, но изуродована. Наблюдая, как у меня в ужасе раскрываются глаза, Эрик понимающе усмехается:

— Опасно иметь дело с теми, кто так жесток…

Конечно, он подумал обо мне.

— Нет, у меня не то, совсем не то!

— Конечно, конечно…

Но мне не до разубеждения Эрика, потому что на экране я вижу место, где была повешена жертва. От этой картинки становится совсем плохо. Комната для совещаний с овальным столом и пятью компьютерами по кругу… Офис Анны…

— …хозяйка квартиры и офиса… убийство жестокое, у нее изуродовано лицо и отрезаны кисти рук…

Очнулась я от резкого запаха.

Бабушка заглядывала в лицо:

— Ну, ну, чего ты так?

— Там… Анна… ее убили и изуродовали…

— Ты уверена?

— Я столько раз сидела за этим столом…

Я боюсь произнести главное, бабушка делает это за меня:

— Ларс?..

У меня начинается настоящая истерика:

— Не знаю, я уже ничего не знаю!

Бабушка с Эриком отпаивают меня водой и лекарствами, укладывают на диван.

— Линн, не мое дело, — Эрик тихонько присаживается рядом в кресло, пока бабушка возится на кухне, — я не вправе вмешиваться, но, пока не получила доказательств, настоящих доказательств, ничему не верь. Верь только сердцу. Мне когда-то сказали, что Осе мне не верна, я не стал ничего слушать, женился на другой, а Осе не стала ничего объяснять.

Он осторожно косится на дверь кухни.

— Все нужно выяснять только глаза в глаза, слышишь меня?

Я киваю.

— Ты ведь не веришь в его вину?

— Почему он даже не звонит? Неужели арестован?

Этот вопрос заставляет Эрика задуматься.

— Хм… знаешь, ты права, нужно это выяснить. Сама звонить не пробовала?

— Нет.

— Знаешь что, у меня есть знакомый в полиции. Называй-ка имя твоего Ларса, я попытаюсь узнать. Как его зовут?

— Ларс.

— Ах, да, глупость сказал. А фамилия?

Эрик записывает все и объявляет бабушке, что вынужден срочно уехать по делам.

Когда за Эриком закрывается дверь, бабушка подсаживается ко мне:

— Линн, он поехал разыскивать Ларса?

— Нет, просто узнать, не арестован ли тот.

Бабушка так сочувствующе заглядывает в глаза каждые пять минут, что приходится делать вид, что я задремала. Она удаляется на цыпочках, а я остаюсь тосковать в одиночестве.

Мысли возвращаются к Анне. Кто мог убить ее в собственном офисе да еще так жестоко? Снова связывание, снова подвес, но изуродовано красивое лицо Анны и отрезаны кисти ее ухоженных рук. Кто? За что?

Если это Ларс, тогда месть. За меня?

Сердце сладко сжимается, он отомстил за то, что Анна меня подвесила? Да нет, конечно, это не Ларс, он не маньяк, а тут определенно действовал именно такой. Заскочив в последний раз ко мне, Марта сказала: «Твой Ларс ни в чем не виноват». Что она имела в виду, что она знает? Черт, я же забыла о ее флэшке! Где та осталась? В кармане джинсов. И где эти джинсы? У бабушки в стиральной машине, если уже не постираны. Бабушка не имеет привычки проверять карманы перед стиркой, она не раз стирала документы и деньги.

— Ба, где мои джинсы?

— Какие?

— В которых я была?

— Постираны, не могла же я после такого оставить их грязными?

— В карманах проверяла?

— Проверяла, все, что нашлось, на столике.

На столике носовой платок и чек из «Силветто».

— Там больше ничего не было?

— Нет, Линн, ничего.

Значит, забрали, когда подвешивали. Или когда освобождали?

Кому-то понадобилась флэшка Марты, только вот кому — Анне или Ларсу?

Вопросы, вопросы, вопросы! Да сколько же их?!

Снова тянутся невыносимые минуты, которых в часе, кажется, стало раз в десять больше. Секундная стрелка часов и та ползет так, словно два дня не ела. Может, батарейки сели? Я смотрю на циферблат мобильника. Нет, все верно…

Мобильник молчит, чтобы не заглядывать в него каждые пять минут, убираю подальше. Если позвонит Ларс, я все равно услышу. Но он не звонит.

Снова наплывают размышления. Если я не нужна Ларсу, надо учиться жить заново. Он открыл мне то, без чего я просто не смогу. Дело не в пирсинге или БДСМ, он научил меня любить. Нет, не свое тело, хотя и это тоже. Я влюбилась в него самого, с первой минуты и навсегда. Даже если мы больше вообще не встретимся, я все равно буду его любить, кем бы он ни был, и где бы он ни был.

А если… если он убийца? Все равно буду! Болезнь под именем Ларс Юханссон неизлечима, у меня, по крайней мере.

Я еще долго, уже не поглядывая на часы, лежу, просто вспоминая. Ларс в «КВ»… со скрипкой… хохочет… лукаво убеждает меня, что порка обязательно понравится… Ларс… Ларс… Ларс…

Если бы не суставы, я бы сейчас играла, но Александр пока запретил.

* * *

Это не их район, и убийство ничем на предыдущие не похоже, владелицу интернет-издания убили и изуродовали в собственном офисе, не было никакого подвешивания или удушения. Убили видно ударом в висок, потом зачем-то отрезали кисти рук и до неузнаваемости изуродовали лицо.

Но, поскольку этот офис соединен с квартирой, сомнений в личности погибшей не было. Всех ужаснула жестокость, но снова никто ничего не видел. Камеры видеонаблюдения ничего подозрительного не зарегистрировали. Входили и выходили из дома его обычные обитатели. Гости были только вместе с хозяевами. Убийцу следовало искать среди соседей.

Это не было дело Вангера и Фриды, они бы и не заинтересовались, но специалисты «по пальчикам» озадачили.

— Даг, подойди ко мне, я нашла кое-что интересное для тебя, — позвала Вангера Юлия.

Он нехотя поплелся в лабораторию. Что там еще? Дага уже тошнило от повешенных и еще больше от отсутствия каких-либо результатов.

— Смотри, пальчики, которые нашли у ваших повешенных, совпадают с теми, что нашли на месте последнего убийства. Причем, их там много.

— Оп-паньки! — Даг смотрел на экран, где Юлия одни за другим сопоставляла образцы.

— Из этого следует, — отозвалась подошедшая Фрида, — что наша убийца либо бывала в офисе, либо…

— Либо это она и есть, — хмыкнул Даг.

— Да, вполне подходит, высокая, стройная, а родинку над правой бровью сейчас не разглядишь…

— Черт, эти праздники! Как они мешают.

— Это кому как, — отозвалась Юлия, — у меня вон все семейство уехало кататься на лыжах и санях, а я здесь дежурю все рождественские каникулы.

— Да, за то сведения о владелице офиса толком не соберешь.

— Нет, Фрида, — вдруг решил Даг, — бери фоторобот и пойдем опрашивать соседей убитой. Они-то помнят ее лицо и родинку над бровью.

Соседи родинку над бровью помнили, подтвердили, что здесь такая молодая женщина бывала, но одна из самых бдительных упорно настаивала, что видела владелицу офиса выходившей из дома, но не видела возвращавшейся.

— У нее была родинка над правой бровью?

— Мо-ло-дой человек! — почти возмутилась старушка, — у меня не столь острое зрение, как у вас! Я не знаю, есть ли у нее родинка и вообще бровь.

— А откуда же такая уверенность, что она ушла и не возвращалась?

— Духи. Да! — палец бдительной соседки ткнул в Дага, словно припечатывая к стене. — Многие ли сейчас пользуются духами? Нет. А она пользуется. У меня отвратительное зрение, — дама заметно грассировала, — но прекрасное обоняние. Она ушла и не возвращалась.

С трудом втиснувшись в маленькую машинку Вангера, Даг и Фрида некоторое время сидели молча. Они чувствовали, что истина где-то рядом, стоит только протянуть руку, словно скрыта за стеклами ровного полукруга Арки Боффиля, только вот за каким именно…

— Ну, и что нам делать, доверять обонянию старой дамы?

— Нас-то это не касается. Пусть с ее запахом разбираются те, кто ведет это дело, нам своих бед хватит, — фыркнул Даг. Он не любил дам, использующих духи, такие казались хищницами вдвойне.

— Знаешь, действительно придется подождать, пока разберутся. У них наверняка найдется фото хозяйки офиса, сделанное при жизни, тогда и посмотрим на родинку.

— Да, тем более, снова праздник. — И вдруг Даг вскинул голову, глаза зло заблестели: — А если убита та самая, то так ей и надо!

Фрида не стала возражать…

Вернувшись в Управление, они все же взяли данные о хозяйке офиса, хотя снимка там не нашлось.

Анна Свенссон явно не стремилась попасть под объективы камер. И вдруг Дага осенило:

— Фрида! Какое у нее издание?! Не отсюда ли надоедливый Курт Малунгер?

— А ведь ты прав. Может, до того достали, что кто-то не выдержал? Или…

Они замерли от одновременно пронзившей догадки.

— Или… — Даг говорил почти шепотом, словно боясь спугнуть эту самую догадку, — они сами организовывали убийства, потому все и знали…

— А кто-то страшно отомстил…

— Где этот чертов Курт?! Звони!

Курт Малунгер не скрывался, но ответил, что тоже уехал покататься на санях на пару дней. Свой адрес назвал спокойно, телефон обещал не отключать. Услышав об убийстве хозяйки издательства, на которую работал, некоторое время не мог произнести ни звука.

— Хорошо, вернетесь в Стокгольм после праздника, немедленно перезвоните. И не заставляйте себя искать, иначе я решу, что вы в бегах.

Когда Даг положил трубку, Фрида поинтересовалась:

— Почему не спросил о родинке?

— Черт, забыл! Ладно, вернется, спрошу. А можно разыскать остальных членов из команды, не все же они сразу отправились на природу.

В последний день уходящего года до Оле Борга, Улофа Микаэльссона и Марты Бергер дозвониться не удалось, их телефоны не отвечали, что страшно не понравилось Вангеру и Фриде. А Линн Линдберг после больницы, в которой провела пару дней после падения с лестницы у себя дома, отбыла в неизвестном направлении.

С одной стороны все неимоверно запуталось, с другой было ощущение, что у этого клубка есть конец, потянув за который, можно быстро и легко размотать. Дело за малым — найти ту самую ниточку.

— Праздники! — снова рычал Даг.

* * *

Эрик вернулся поздно.

Я слышу, как уже на крыльце бабушка устраивает ему выволочку, но сначала вопрос:

— Ну?!

— Все в порядке.

— Слава богу!

Потом они о чем-то секретничают, и Эрик находит нужным сообщить мне:

— Линн, Ларс ни при чем, он не арестован и никакого отношения ни к одному убийству не имеет. Он жив-здоров. Так, девочки, я смертельно устал, на сегодня хватит, все разговоры завтра.

— Ба, я к себе…

— Конечно, дорогая.

Обычно бабушка зовет меня деткой. Дорогой звал меня Ларс…

С ним все в порядке, он не убийца и не мститель. Он просто сам по себе. И даже без меня. Совсем без меня. Ему психопатки, которых надо вытаскивать из петли, ни к чему.

Вот и все, что требовалось узнать — что у Ларса все в порядке. Можно даже не ехать на остров. Сколько он мне тогда отвел, восемь дней? А лимит превышен в два раза, мы были вместе еще целую неделю в Стокгольме.

Это можно назвать были вместе? Я по-прежнему ничего о нем не знаю, Ларс как был, так и остался за ста замками. Ларс, я бы не стала задавать никаких вопросов, даже не заикнулась… Ты бы мог по-прежнему жить своей жизнью, допуская меня в нее только изредка, по собственному желанию. Я…

Да что теперь?

Я вдруг с тоской думаю, что если бы его даже посадили в тюрьму, я хотя бы знала, что он там, что я могу прийти в определенные дни и увидеть его.

Обругав себя последними словами, пытаюсь осмыслить все произошедшее. С чего началось? С письма Курта и задания Анны. Кто же такая тогда Анна? Кто и за что ее убил? Может, она так старательно копала, потому что чувствовала угрозу самой себе, а Ларс и все остальное было только поводом? Ларс знаком с кем-то, кто был страшен Анне? Она очень боялась возвращения Ларса из Амстердама… Кого она боялась, неужели… Паулу?!

Меня пронзает страшное понимание — меня саму повесили только за то, что я искала Паулу! Конечно, и Анну убили из-за этого же.

Но тогда что же Ларс? Неужели он обо всем этом знает и потому устранился?

Тогда я согласна, чтобы он не появлялся рядом со мной. Если для Ларса находиться рядом со мной опасно, то пусть лучше живет сам по себе. Господи, какая я эгоистка! Жаждать, чтобы он с риском для жизни появился и поцеловал меня… Нет, нет, ни за что! Если убьют, то пусть только меня.

Как же предупредить его об этом? Завтра надо обязательно расспросить Эрика, может он видел Ларса?

При мысли о том, что Эрик мог видеть мою любовь, слабеет все. Тогда он может рассказать, как Ларс выглядит, какое у него настроение…

Я прекрасно понимаю, что не стану расспрашивать об этом Эрика, разве что сам догадается рассказать. Но попрошу сразу после праздника съездить к Ларсу и передать, что он свободен…

Ничего я не попрошу. Он и так свободен от меня, совсем свободен. Но как же руки, губы, как же эти глаза? О, Господи, за что мне все это? Конечно, я вынесу, не подвешусь по той схеме, какой была повешена Бригитта, я выживу. Но что это будет за жизнь…

К утру выстрадано все, что только можно. Моя душа захлебнулась болью, она умерла, осталась только оболочка Линн Линдберг. Возродить эту душу мог бы только один человек, но он выкинул меня из своей головы, своего сердца. Понял, что я ему врала и выкинул. И правильно сделал, хотя я бы ему простила и вранье. Простила бы пребывание в Амстердаме у Паулы. Но это я, а то Ларс. Я без него не могу, умираю, нет, уже умерла, а у него вон все в порядке.

Эрик не появляется у нас до самого вечера, я помогаю бабушке хлопотать на кухне, она привычно наготовила столько, что можно созвать весь Бюле. Стол уже накрыт, потому что мы решили сначала поужинать, проводив этот год. Год находок и потерь, счастья и боли…

— Привет, Линн, как ты?

— Хорошо.

Эрик уходит в гостиную возиться со стулом, который бабушке почему-то срочно понадобилось поправить. Лучше бы прибил ступеньку. Я вспоминаю, что хотела попросить Эрика принести его ноутбук. Ладно, завтра попрошу.

Раздается стук в дверь.

— Линн, открой.

— Ба, там Эрик, он слышит.

Из комнаты доносится голос Эрика:

— Линн, у меня руки заняты, открой.

На пороге стоит… Ларс!

Я едва не сползаю по стенке от избытка чувств:

— Ларс…

Он подхватывает меня на руки:

— Ну, ну, что ты? Что за моду взяла сознание терять?

Его губы касаются волос, потом виска, щеки и, наконец, губ. Оказывается, за эти дни я даже забыла, как восхитительно горячи его поцелуи, как властны его губы и язык, а уж о руках и говорить нечего!

Из комнаты доносится:

— Линн, кто там?

— Это Ларс, бабушка!

— Так почему же вы стоите на крыльце? Входите в дом!

Мы входим, вернее, Ларс почти вносит меня, обхватив за плечи, иначе на ногах не удержаться бы.

Он приехал, он рядом! Ни о чем другом я думать была просто не способна. Наверное, бабушка с Эриком все поняли с первого взгляда, потому что ба вдруг объявляет:

— Ну вот и хорошо, молодой человек, я рада, что Линн будет с кем встретить Новый год. Мы собрались встречать его у Эрика, а Линн с нами стариками скучно, что там скучно, что здесь.

Эрик поддерживает:

— Да, дорогая, нам пора, не то не успеем нагреть камин до полуночи.

Конспираторы! Я слабо протестую:

— Нет-нет, куда вы! Там же ничего не готово!

— Обижаешь старика, дорогая, думаешь, я не могу угостить свою любимую Осе как королеву? Да королеве и не снились деликатесы, которые будут на столе у Эрика Лёвенстада, если Осе Линдберг решила встретить Новый год с ним! Вот только бутылку шампанского мы заберем, извините.

— Им вина хватит.

— Нет, дорогая, они пьяны любовью. Надевай куртку, поторопимся.

— До завтра, вернее, до следующего года. И не забудьте проводить этот, хоть он и был для вас нелегким, но главное — вы встретились.

Я, наконец, задаю тот самый вопрос:

— Где ты был столько времени?

— Нужно было кое-что выяснить… Я тебе завтра расскажу.

— Ларс, Анна…

— Не бойся, родная, ее больше нет.

Я ахнула:

— Ты… убил ее?!

— Линн, ты с ума сошла? Что тебе все время мерещатся убийства? Я не кровожадный маньяк, неужели до сих пор не поняла? К тому времени, когда я добрался до Арки Боффиля, там было полно полиции и зевак. Давай, не будем сегодня об Анне и прочих вещах. Завтра ты честно расскажешь мне обо всем, что знаешь, а я расскажу тебе. Если бы ты давно или хотя бы два дня назад сказала мне правду, многого можно было избежать. Но сейчас я не хочу об этом. Все прошло, все закончилось.

Неожиданно я прошу:

— Сыграй что-нибудь?

— Твое желание для меня закон, — разводит руками Ларс и открывает крышку рояля. — А скрипки нет?

— Скрипка дома…

— Что тебе поиграть? Сеневилля хочешь?

— Да.

— Ты знаешь его мелодии?

— Сыграй «Аделину», если знаешь.

Он улыбается:

— С кем я связался! Все-то она знает.

— Просто у нас с тобой похожи вкусы, мне нравятся те же мелодии, что и тебе.

Его пальцы начинают перебирать клавиши, звучат первые аккорды «Баллады для Аделины».

— Сегодня не будем портить вечер недоверием и дурными воспоминаниями. Лучше слушай.

— Неужели он действительно не умел играть ни на чем? Такие мелодии!

— Де Сенневиль? Похоже, не умел. Но разве мелодии рождаются только в головах у тех, кто закончил консерватории? Его мелодии записывали и обрабатывали другие. И исполняли тоже. Знаешь, кто исполняет?

— Ричард Клайдерман.

Ларс кивает, продолжая играть.

Сколько длится этот концерт, я не соображаю, потому что он играет мелодию за мелодией, одну нежней другой, на глаза невольно наворачиваются слезы.

— Поплачь, это очищает душу.

Я следую совету Ларса, просто стою, глядя ему в глаза, и плачу. Слезы текут по щекам, это счастливые слезы…

— Ноутбук не стала брать, но подарок хоть открыла?

Я соображаю, что, торопясь из квартиры, так и не взяла коробочку, которую он оставил под елкой!

— Я… я не взяла его из-под елки…

Ларс даже игру прекращает, поднимается. В его глазах почти ужас:

— Не взяла?!

Испугавшись, я только отрицательно мотаю головой.

— Линн, ты садистка, ей богу! Там же кольцо для помолвки!

— Что?!

Он едва успевает подхватить меня, потому что ноги не держат.

— Ну что мне с тобой делать?

— Поцеловать.

— Это все, что ты можешь придумать?

— Тогда все, что хочешь.

— Уже лучше. Но сегодня я не успею ни купить новое, ни привезти то кольцо. Придется отложить помолвку до завтра. Ты согласна стать моей женой?

— Если ты захочешь взять меня в жены…

— Что, так много секретов, за которые стоило бы выпороть? — его глаза заглядывают в мои уже почти с изумлением.

— Нет, ты уже все знаешь. Я следила за тобой для Анны и Оле, подозревала в убийстве двух девушек и… Анны.

— И все равно впустила сегодня в дом?

— Я не могу без тебя. Даже решила сказать в полиции, что ты был все это время со мной, а не в Женеве, чтобы создать тебе алиби.

Несколько мгновений он смотрит на меня во все глаза, потом начинает хохотать:

— Вот уж спасибо! За алиби спасибо, но я действительно был в Женеве, и если бы одна глупышка послушала совет и взяла ноутбук, то увидела снимки, сделанные там, и то, чем я занимался. Сестру Мартина Жаклин, которую ты видела в замке, приняли в госпиталь в Женеве, но одна сволочь помогла ей бежать.

— Правда?

— Ну почему ты меня все время не слушаешь, Линн? И не доверяешь. Скольких ошибок можно было бы избежать.

— А… зачем ты уничтожил комнату страха?

— Решил, что напугал тебя этой комнатой настолько, что ты захотела со мной порвать. То, что для тебя неприемлемо, не имеет права на существование, мы договаривались об этом с самого начала. Я же не знал, что ты у нас госпожа.

От последней фразы у меня перехватывает дыхание, тем более на рояль ложатся фотографии. Мой рот беззвучно раззевается пару секунд.

Черт! Затянуться в латекс, надеть маску и напрочь забыть о косе!

— Ты у нас госпожа Сигни, оказывается?

Я со страхом поднимаю глаза на Ларса и встречаюсь с его смеющимся взглядом.

— Хильда мне все рассказала о твоих розыскных мероприятиях. Нашла кого искать! — Ларс смеется лукаво: — Ты знаешь, Леннарт и все боттомы Стокгольма теперь жаждут встречи с госпожой Сигни. Представляешь, что я испытал, увидев твою косу на фотографии с вопросом, не знаю ли я эту красотку «госпожу Сигни»?

Он перебирает снимки:

— А как плеткой-то работала… Леннарт из топа свитчем готов стать.

— Ларс, я… я…

— Знаю, что ты. А тебе идет латекс. Наденешь еще?

— Я тебе все объясню…

— Попробую поверить. Или опять соврешь?

— Ларс, я больше не буду врать, но и ты тоже.

Кивает:

— Хорошо, я завтра расскажу тебе все, что захочешь. Честное слово, мне нечего скрывать, Линн.

— Мне от тебя тоже.

— Ох, с трудом верится…

Скоро Новый год. Пора проводить старый…

— Пьем до дна! — командует Ларс. — Я помню, что ты не пьешь, но сегодня можно. Я так боялся, что ты не пожелаешь меня пустить в свою жизнь!

Я хлюпаю носом:

— Эрик прав, нужно проводить этот тяжелый и счастливый год, не вспоминая о плохом и с надеждой на хорошее.

Мы поднимаем бокалы и пьем.

— Странный привкус у вина.

Ларс берет мое лицо в ладони, нежно-нежно целует лоб, кончика носа, подбородка… Манит, дразнит, не касаясь губ… Наконец, дошла очередь и до них. Я почти задохнулась, забыв в его объятьях обо всем, даже если бы наш дом вдруг куда-то делся, наверняка не заметила бы.

Не знаю, как долго продолжается поцелуй, голова кружилась так, что только руки Ларса удерживали меня в вертикальном положении. Он прав, я слишком часто стала терять сознание, голова снова кружилась…

— Линн, что это за вино?

Голос у Ларса странный, он словно борется сам с собой. А меня вдруг стало неудержимо клонить в сон. Вот тебе и на, встретили Новый год называется! Даже проводить толком не успели. Глупо будет заснуть от половины фужера вина, что подумает обо мне Ларс?

— Откуда я знаю, ты же принес…

— Нет, бутылка на столике была открыта.

Я повожу сонными глазами на столик чуть в стороне, и ахаю, насколько хватает сил в этом состоянии:

— Это вино нельзя было трогать…

И сознаю, что сам Ларс тоже из последних сил борется со сном.

Мы перебираемся на диван. Устраивая меня поудобней, он бормочет:

— Откуда оно?

— Это Анна принесла мне, а бабушка забрала из моей квартиры сюда…

Язык заплетается, я даже не слишком внятно произношу слова.

Последнее, что слышу, проваливаясь в сон:

— Твою ж мать!.. Подарок с того света…

Ну и ладно, рядом с Ларсом я согласна даже проспать встречу Нового года.

Пробуждение оказалось ужасным. Во сне меня теребили, дергали, мучили, я отбивалась, утверждая, что мне надоели эти игры со связыванием. Не помню, что именно твердила, но сопротивлялась, это точно. Однако снотворное действовало, и все сопротивление видно было простым размахиванием руками. Потом руки что-то сжало, а дышать стало трудно.

Очнулась я от воды, выплеснутой в лицо.

— Просыпайся, овца!

В следующее мгновение сон как рукой сняло. Даже если бы в одиночку выпила упаковку снотворного или бутылку водки, от увиденного проснулась или протрезвела мгновенно, потому что курицей меня обозвала… Анна!

Да, это была она.

Линзы из глаз удалены и они из пронзительно синих стали просто светло-голубыми, волосы пепельные, но это Анна!

— Анна?!

— Узнала?

Но это оказался не весь кошмар. Я снова была связана и подвешена, и на сей раз не я одна. Также связан и вместе со мной подвешен Ларс!

— Не дергайся, задохнешься раньше времени.

Ларс уже пришел в себя и теперь пытался выпутать руки.

— Ты зря стараешься. Видишь, дорогой, я была твоей лучшей ученицей, столько лет прошло, а я ничего не забыла. Посмотри, какая отменная вязка, а Ларс? «Смертельный дуэт». Узнаешь?

Она разговаривала с Ларсом как со старым знакомым! Я огляделась и поняла, что мы связаны именно «Смертельным дуэтом», то есть постепенно будем душить друг друга, не имея возможности освободиться и лишь усиливая страдания и продлевая их. У обоих зацепы за шею, а соединяющая веревка перекинута через потолочную балку. Стоим на цыпочках, стоит мне опуститься, как зацеп на шее сдавит горло Ларсу настолько, что он не сможет дышать. Обвиснет он — начну задыхаться я.

Но Анна усовершенствовала связку, добавив еще одну деталь. В связанных руках Ларса конец веревки, второй конец которой привязан к моему поясу. Пока он способен натягивать эту веревку, она помогает мне стоять на цыпочках. Постепенно руки Ларса затекут, они связаны крепко, ослабеют, и тогда мы начнем корчиться в муках вдвоем.

Я с трудом сдержалась, чтобы в панике не начать дергаться сразу. Ларс прохрипел:

— Я держу, Линн, держу. Стой спокойно.

— Я могу и сама.

Сказала, чтобы он дал рукам хоть чуть отдохнуть. Но больше жуткого положения меня ужасало появление ожившей Анны.

— Тебя же убили?!

— Кто, он? — Анна расхохоталась. — Он не способен убить кого-либо! Пока ты еще можешь говорить и что-то соображать, ответь-ка лучше, куда делась флэшка, которую Марта передала тебе?

— Какая?

Я тянула время, пытаясь сообразить, что делать. Долго мы так не протянем, может сказать ей, что отдам флэшку, только чтобы отпустила? Нет, не отпустит. Тогда сказать, что мне нужно найти самой, чтобы развязала, а там… Я точно знала, что первый же тяжелый предмет обязательно опустится на голову Анны, даже если у меня будут связаны руки. Но, покосившись на ее крепкую фигуру, поняла, что она удавит меня, как цыпленка раньше, чем я доберусь до этого тяжелого предмета.

А, может, назвать какое-нибудь дальнее место даже не в доме, а на крыльце, чтобы ушла, а мы тем временем что-нибудь придумаем?

Пока я размышляла, Анна наблюдала, потом усмехнулась:

— Та самая, что стоила дуре Марте жизни.

Понимание, что произошло, заслонило все размышления о флэшке и попытках избавиться от плена.

— Ты… убила Марту?! Это была Марта, а не ты?

— Ларс, меня интересует, что ты в ней нашел? Она же соображает со скоростью дауна. Я не убивала Марту, хотя очень хотелось бы. Мы нашли ее задушенной, но это была хорошая идея Улофа — выдать Марту за меня. Все поверили.

— Марту изуродовал Белый медведь?

— За дело. И убили тоже, не стоит пытаться усидеть на двух стульях. Где записи Марты?

Я молчала, понимая, что ни на какое крыльцо Анна не пойдет и нас от мучений не избавит.

А как она справилась с нами обоими, потому что подвесить мое обмякшее бесчувственное тело в одиночку еще можно, а справиться с двумя телами, да еще так, чтобы мы висели с точностью до сантиметра по высоте, один человек не сможет. Анна не одна? Тогда где остальные и кто они? Эти мысли едва успели мелькнуть в голове, додумать не смогла.

— Так, где флэшка?

— Осталась в квартире.

— Там ее нет.

Я фыркнула, насколько позволяла петля на шее:

— Тогда спроси своих подручных. Это Улоф приходил в мою квартиру перерывать в ней все?

Несколько мгновений она внимательно смотрит мне в глаза. Не меньших усилий, чем держаться на цыпочках, мне стоит не отвести взгляд, но я не отвела!

— Можешь не отвечать, это сделает твоя дорогая бабушка. Ее сейчас приведут, и вот тогда вы расскажите все, что я захочу узнать.

— Не трогай бабушку!

Ларс посоветовал:

— Линн, не трать силы на разговоры. Паула, чего ты хочешь?

Тут до меня дошло:

— Паула?! Почему ты называешь ее Паулой?!

Женщина фыркнула:

— Потому что это мое имя.

— Ты… ты Паула?! — Я начала бы задыхаться и без веревки только от ужаса и понимания всего, что произошло.

— Да, Линн, это она.

— Та самая?

— Та самая.

Я чувствовала, что мои пальцы больше не способны держать нагрузку, вот-вот опущусь на всю ступню и задушу Ларса, а он меня. Нет, так нельзя, должен же быть какой-то выход! Вот так подыхать на радость этой убийце?

Держись, Линн, ты же занималась хореографией, умеешь стоять на пальцах. Представь себе, что ты у станка на виду у той самой мерзкой преподавательницы, которая сказала, что ты обыкновенная. Стой, чтобы доказать ей, что все не так! Стой, черт тебя побери! Этим ты сохраняешь жизнь Ларсу.

Анна села на диван. У бабушки дом совсем невелик и гостиная тоже, диван в двух шагах от двери спинкой к ней, а мы в двух шагах от этого дивана. Очень удобная позиция для мучительницы, чтобы наблюдать за жертвами.

Ларс снова попытался отвлечь Анну (или Паулу, теперь я уже не знала, как ее называть):

— Зачем ты пыталась убить Линн? Ведь это ты ее повесила?

— В отместку тебе, за Кайсу и Бригитту. Я не прощаю убийств своих людей.

— Паула, я не убивал Кайсу и Бригитту!

— А кто?

— Хотел бы знать… — пробормотал Ларс. — Я решил, что это ты…

Мне показалось, или Анна слегка растерялась? Может, этим воспользоваться?

Ларс видимо подумал об этом же, он все еще надеялся нащупать слабое место у Анны-Паулы.

— А как ты оказалась здесь и как узнала, что мы спим?

— О, это подарок судьбы! Я приехала, чтобы вас просто перестрелять, а тут такой презент — два дурака, выпившие полбутылки вина со снотворным. Небось, свое шампанское пожалела? Вот и мое вино пригодилось. — Анна хищно усмехнулась мне в лицо, я чуть отшатнулась и натянула веревку, если бы не удержал Ларс, мы бы задохнулись.

— Спокойно, Линн, спокойно. Я держу.

Он держал, но я видела, как уже дрожат его руки, а дышать становилось все трудней и мне, и Ларсу.

Но что-то во всем этом было не так, в связке не так. Несмотря на весь ужас положения, я присмотрелась внимательней и поняла кошмарную вещь: петля Ларса великовата и явно не затягивалась. Он мог вынуть голову из своей петли, но… но для этого ему требовалось потянуть нашу общую веревку в свою сторону, а, значит, просто задушить меня. Все просто: отпустить конец веревки, который он держит в связанных руках, подтянуть свою петлю и вынуть из нее голову.

Вот расчет Анны — меня убьет не она, а сам Ларс!

Но моя-то петля постепенно затягивалась, как бы Ларс ни поддерживал меня на весу, немного погодя я задохнусь все равно.

Было еще одно: я заметила движение в коридоре. Ларсу не видно, а мне заметно. Паула не одна, потому пытаться уговорить ее или как-то освободиться бесполезно. Не она, так те, кто с ней… Кто там, Оле? Наверное, он…

— Ларс, у меня к тебе одна просьба, — я понимала, что просьба, скорее всего, последняя, потом я уже не смогу даже говорить.

— Да, дорогая.

Анна фыркнула:

— Ах, как трогательно!

— Отпусти веревку сразу, резко, ладно? Обещаешь?

Он понял, о чем я. Отпустить резко, чтобы я обвисла всем телом и задохнулась скорей, чтобы не мучиться долго. Это единственное, что Ларс мог для меня теперь сделать.

Мгновение он молчал, потом тихо согласился:

— Обещаю.

— Э, нет! Неужели я позволю вам вот так быстро умереть? Я подержу веревку, помогу Ларсу.

Ларс сделал последнюю попытку убедить Анну:

— Паула, отпусти Линн. Она будет молчать, никто ничего не узнает, и ты сможешь уехать.

Я вдруг вспомнила, что Анна, вернее, Паула, была его госпожой. Понимание пронзило меня словно молния. Он унижается перед госпожой, чтобы выжила я? Нет уж!

— Ларс, отпусти веревку!

— Нет, Линн, я еще могу держать.

— Отпусти, ты обещал! Отпусти, я не хочу больше мучиться! Я люблю тебя, Ларс, влюбилась с первого взгляда и до последнего вздоха. Я не желаю, чтобы ты унижался перед этой. Отпусти веревку, ты только затягиваешь мои мучения.

Я говорила быстро, чтобы успеть произнести главное, чтобы не спасовать, не остановиться, не поддаться простой панике. Лучше сразу, чтобы он отпустил веревку, и я повисла, но уже будет бессознательно. Все равно это лучше, чем медленно задыхаться на радость Анне. Только бы решиться на этот последний шаг и не струсить. Я мысленно усмехнулась: красиво умирать тоже надо уметь.

— Хорошо, Линн. Любимая… скажешь… когда будешь готова.

Краем глаза заметила движение за спиной Анны, думаю, Ларс тоже. Значит, она действительно не одна и на спасение с самого начала рассчитывать было глупо, искать флэшку на крыльце Анна отправила бы кого-то другого.

— Отпускай! — попросила-приказала я Ларсу.

И тут произошло что-то непонятное. Он не успел ничего сделать, а я резко опуститься на всю стопу, потому что падать начала сама Анна! Она упала, а за диваном обнаружилась моя бабушка с кочергой в руках!

Ее почти оттолкнул Эрик, бросившийся ко мне, вернее, к веревке, поддерживающей меня в подвешенном за пояс положении. Это помогло не задохнуться прямо на глазах у родственников, потому что от неожиданности я все-таки рухнула на пятки и как следствие почувствовала удушье.

Плохо понимая, что происходит, услышала, как Ларс прохрипел:

— Сначала мне руки, я развяжу ее быстрей.

И снова:

— Дыши, Линн, дыши! Теперь есть чем, дыши!

Второй раз за месяц. Что-то слишком часто меня стали душить и спасать, надо завязывать с этими веревками…

Мы с Ларсом лежали прямо на полу, приходя в себя, а Эрик с бабушкой суетились, распутывая веревки на ногах. Главное — освобождены шеи, можно дышать, а руки и ноги подождут.

По полу тянуло сквозняком, наверное входная дверь в дом открыта, но наплевать на простуду, к тому же ледяной ветерок с улицы помогал быстрее прийти в себя… Сознание медленно возвращалось. Побывать на краю дважды за месяц и оба раза спастись чудом — это даже не везение, а нечто большее.

Если бы не бабушка с ее кочергой, болтались бы мы в петлях с высунутыми языками.

— Ба, откуда ты появилась? Вы же должны быть у Эрика?

Распутывая веревку на моих руках, бабушка спокойно объяснила:

— У Эрика сломалось отопление, а камин дымит. К тому же твой мобильный не отвечал, мне стало тревожно, и мы решили навестить. А тут эта… — Оса Линдберг сердито кивнула на Анну.

— Спасибо, вы действительно спасли нам жизнь!

Бабушка смутилась:

— Да что там… Не отдавать же вас этой убийце.

Успела мелькнуть мысль о сообщниках Анны-Паулы, сколько их, могут ведь вернуться…

Дальше все как в кино при замедленной съемке.

Я увидела, что Анна пришла в себя, она поднимается. Она хотела нас перестрелять, у нее оружие! Горло перехватило, не закричишь, только промычала, кивая в ее сторону.

А во входной двери появились двое в полицейской форме. Анна тоже их увидела, рванулась вперед и вверх по лестнице. Раздался крик полицейского:

— Стой!

И одновременно звук выстрела. Я только успела подумать, что предпоследняя ступенька так и не прибита, на нее нельзя наступать. Об этом знали мы с бабушкой, но не Анна. Грохот падающего по ступенькам тела и стон раненного полицейского…

Второй бросился к Анне, но выбивать оружие у нее не пришлось, от падения пистолет отлетел, причем, прямо под ноги бабушке. Та, коротко взвизгнув, носком отшвырнула оружие подальше. Анна лежала, не шевелясь.

Немного погодя Ларс помогал раненому перевязывать плечо, а Эрик второму полицейскому перетаскивать Анну на диван. Это страшно не понравилось бабушке:

— Вот еще, будет всякая падаль валяться на моей мебели!

— У нее видно сломана рука.

Действительно, правая рука Анны висела плетью.

Она пришла в себя довольно быстро, обвела вокруг глазами, застонала, видно не столько от боли, сколько от бессилия.

— Ваше имя! — потребовал полицейский.

Анна лишь смерила его презрительным взглядом, ответил Ларс:

— Паула Якобс. Или Анна Свенссон, как больше нравится.

— Вы арестованы за нападение на полицейского.

— Вот и забирайте! — обрадовалась бабушка. — Нечего в Новый год держать у меня в доме всякую дрянь!

— Ее придется сначала отвезти в госпиталь, да и меня тоже… — вздохнул полицейский.

Бабушка вдруг подозрительно поинтересовалась:

— А почему вы вообще здесь появились?

— Ваша соседка сообщила в полицию, что у дома незнакомые машины и какие-то люди, в то время как вы сами ушли. Мы заехали проверить. Нам пора.

Щелкнули наручники, соединяя раненого полицейского и Анну, перед выходом из комнаты она обернулась ко мне:

— Ты была права в одном: не стоило давать вам долго мучиться. Давно бы уже сдохли… Мы еще встретимся.

Я повернулась к ней:

— Обязательно, только повешу тебя я!

И столько было в моем взгляде ненависти, что Анна-Паула даже отшатнулась.

Эрик с бабушкой наводили порядок в комнате, а я все сидела прямо на полу, привалившись спиной к лестнице. Не потому что слишком пострадала, хотя, руки, конечно, болели, просто не было сил осознать все произошедшее. Ларс склонился ко мне:

— Давай, помогу подняться, не сиди на полу.

Он прав, у бабушки нет теплых полов по всему дому, а от двери снова тянуло ледяным ветерком. Я только успела ужаснуться, что могут вернуться сообщники Анны, как раздался голос:

— Что это тут у вас происходит? Полицейская машина…

О, не-ет, только не это! На пороге с бутылкой шампанского в руках стояла супруга Эрика Сельма. Только ее нам не хватало, все остальное сегодня уже было!

Первой очнулась бабушка:

— Входи и закрывай дверь!

Эрик, наконец, смог отреагировать тоже:

— Откуда ты здесь?

— Я просидела одна в Сочельник, не оставаться же и в Новый год одной…

Надо же, у Сельмы бывает жалобный тон. Не ожидала, хотя, чего ни случается в Новый год… Ларс, помогая мне подняться, с любопытством поглядывал на Сельму, Эрика и бабушку.

Но я зря надеялась, что нрав Сельмы может измениться, продолжение было вполне предсказуемым:

— Дома тебя нет, где ты еще можешь быть, как не у Осе Линдберг? Всю жизнь мне испоганил!..

Эрик с Сельмой привычно принялись выяснять, кто кому больше испортил жизнь.

Некоторое время бабушка смотрела на них с откровенным сожалением, потом потребовала:

— Хватит выяснять, кто их вас хуже! — потребовала бабушка. — Оба ни на что не годны. Давай свое шампанское, нечего его в руках греть.

Мы встретили Новый год, который давно наступил.

Когда Эрик с Сельмой все же отправились к себе, ба потребовала:

— А теперь рассказать все честно и до конца. Нужно сегодня развязаться со всем, чтобы завтра не вспоминать.

Ларс вздохнул:

— Боюсь, не вспоминать не получится. Линн, ты даже не представляешь, по какому краешку ходила целый месяц. Если бы ты сразу на острове сказала хоть слово об Анне и своем задании, все могло быть иначе.

— Ты выставил бы меня в первый же день…

— Глупышка! Ни за что, я же сказал, что заболел тобой, увидев впервые в «КВ».

— А зачем они Марте руки отрубили?

— Наверное, чтобы не сняли отпечатки пальцев.

— Кошмар…

— Даже я обманулся, посчитав, что это Марта расправилась с Паулой.

— А ты Марту знал?

— Нет. Только слышал про нижнюю от Оскара.

— Что такое «нижняя»? — полюбопытствовала бабушка.

— Ба, я тебе потом объясню, ладно? — мы с Ларсом старательно прятали улыбки.

Вдруг до меня дошло:

— Это Марта тогда взяла схемы и вернула их в шкаф! У нее была такая возможность. Ради схем она и рвалась в ту квартиру.

Бабушка, махнув рукой, удалилась на кухню, мы остались разбираться со своими делами одни.

Но Ларс воспротивился:

— Линн, мне кажется, ты за эти дни слишком много перенесла, может, хватит на сегодня? Завтра все обсудим.

Я согласна, но даже этого сделать не удается, похоже, спокойствие в нашей жизни теперь отсутствует…

В дверь снова стук и это снова полицейские.

Бабушка, открыв деверь, взвилась:

— Да что же это за сумасшедшая новогодняя ночь?! Что еще случилось?

— Заехали предупредить вас, чтобы были осторожней. На полицейскую машину, которая везла задержанную Анну Свенссон в госпиталь, совершено нападение. Водитель убит, а второй полицейский и сама задержанная исчезли.

Бабушка ахнула, прижав руки к груди. Лицо Ларса помрачнело, потом он решительно скомандовал:

— Быстро собираться!

— Куда еще?

— Осе, я отвезу вас и Линн к себе на остров, там безопасно. Хотя бы на время.

— А сам?

— Линн, там поговорим. Объясни бабушке, что в доме будет вполне удобно немного пожить.

— А Эрик с Сельмой?

— Осе, ни Эрик, ни Сельма Паулу и ее людей не интересуют. Только мы с Оскаром и те, кто с нами связан. Собирайтесь.

Ларс уже набирал номер Петера.

Полицейская машина сопроводила нас до набережной. Увидев яхту, бабушка присвистнула:

— Ничего себе!

Петер тепло приветствовал меня:

— Понравилось у нас? Я тебе говорил, что понравится.

Яхта и замок произвели на бабушку сильное впечатление, Жан с Мари тоже. Но мне показалось, что самым сильным оно было от Свена, причем, взаимно. Мы с Ларсом переглянулись, заметив, как долго держит Свен бабушкину руку в своей, а та вовсе не противится.

— Я покажу вам дом, Осе.

— Только не комнату Мартина, — хихикнула я.

Ларс потянул меня прочь:

— Не мешай им. А в комнату Мартина кроме тебя не заглядывает никто.

— Ларс, а сам Мартин не приедет?

— Нет, я послал его подальше.

— Куда?

— Как и ты своего компьютерного вредителя.

Бабушку поселили в моей комнате, мою сумку Ларс без разговоров отнес к себе. Я не противилась. Бабушка успела мне шепнуть:

— Мне здесь нравится!..

— Еще бы.

А потом был ужин с отменным вином и деликатесами, причем, Свен сидел рядом с бабушкой и старательно заговаривал ей зубы, а мы с Ларсом столь же старательно делали вид, что нас в столовой нет. Эти двое так блестели глазами друг на друга, что оставалось только прятать улыбки. Ба явно нашла замену своему Эрику. Если честно, эта замена пришлась мне по душе, Свен благороден и очень умен. Но главное, он смотрел на Осе с обожанием. Кто бы мог подумать…

После ужина бабушка решила прояснить наши с Ларсом отношения до конца. Театральным шепотом, так, чтобы слышал Ларс, стоявший рядом, поинтересовалась:

— Что у тебя с этим красавцем?

— Любовь.

Я видела, как замер Ларс, в его глазах светилось нечто такое, от чего мне страшно захотелось остаться наедине. Сильная рука обняла мои плечи, прижимая к себе.

— Ты спала с ним? — продолжила допрос ба. — Если ты сейчас скажешь, что, прожив неделю в доме такого мужчины, не соблазнила его, я перестану тебя уважать!

Я хотела напомнить, что однажды уже отчитывалась по этому поводу, но поняла, что весь разговор не для меня, а для Ларса, глаза которого смеялись уже откровенно. Свен делал вид, что не слышит, но это ему плохо удавалось, Свена не меньше бабушки интересовали наши с Ларсом отношения.

И тут я выдала такое, чего сама от себя не ожидала:

— А если я скажу, что изнасиловала его на Рождество, ты будешь меня уважать?

Даже для Осы Линдберг этого многовато. Я видела, как бабушка сглотнула ком и осторожно покосилась на Ларса. Тот кивнул, пытаясь сдержать улыбку:

— Правда, правда. Сексуальная маньячка, распяла и изнасиловала.

Бабушка, наконец, пришла в себя.

— Класс! Вот это другое дело. — И вдруг заговорщически шепнула Ларсу: — Понравилось?

Он ответил таким же тоном:

— Очень. Придумываю, как бы спровоцировать еще один такой акт.

Ба не выдержала, решив, что над ней смеются:

— Линн, правда?

— Да, я сама от себя не ожидала.

— Молодец!

Когда она отошла, Ларс прошептал в ухо:

— Если честно, то ты своими дурацкими подозрениями испортила потом весь кайф. Требую повторения банкета.

— Обойдешься.

— Спасай такую… Кстати, за тобой должок за то, что вынул из петли, так что повторить придется.

— Ты приказываешь или просишь?

— Умоляю.

— Ты, Ларс Юханссон, назвавший себя моим хозяином, а меня рабыней, просишь? Разве я не говорила, что подчиню тебя?

Ларс со смехом сгреб меня в охапку:

— Дурочка! Ты подчинила с первой минуты, когда вихрем пронеслась мимо в баре, разыскивая Йозефа. Чтобы не стоять на коленях, я все это время только делал вид, что приказываю…

На исходе новогодней ночи, а вернее, уже на рассвете, мы с Ларсом предались любви с особой страстью. Неудивительно, если вспомнить неделю разлуки и испытания, которые выпали на нашу долю за это время.

Тело все еще ощущало горячие руки Ларса. Еще не проснувшись до конца, попыталась коснуться Ларса, словно проверяя, не приснилось ли мне все, что происходило в новогоднюю ночь и на рассвете.

Нет, мне вовсе не хотелось «повторять пройденное», связанное с появлением в бабушкином доме Анны-Паулы, а вот от всего, что потом творилось в замке Ларса, я бы не отказалась снова и снова…

Но самого Ларса рядом со мной на кровати не оказалось! Я понимала, что ничего страшного, он мог просто выйти, например, в душ, но все равно едва ни запаниковала.

— Ларс? Ларс, где ты?

Не услышав отклика, поспешно оделась и отправилась разыскивать «потеряшку». В доме тихо, ни в коридоре, ни в верхнем холле, ни на лестнице, ни в гостиных ни звука… Если честно, стало не по себе. После недавно пережитого любая странность способна спровоцировать панику, я с трудом сдержалась, чтобы не завопить во весь голос:

— Ларс, где ты?!

Открывала дверь за дверью, пока не сообразила заглянуть в библиотеку, вернее, это была последняя дверь. Ларс сидел за столом, что-то изучая на экране компьютера.

— Ларс, почему ты не откликаешься?

Он чуть вскинул голову, не отрывая взгляда от ноутбука:

— Доброе утро.

И тут же снова отвернулся к экрану, знаком подзывая меня к себе. Даже если уже объявили о начале конца света, это вовсе не повод вот так игнорировать меня после бурного остатка ночи, кстати, не менее сумасшедшей!

Кляня себя за неспособность уйти, я поплелась к столу. Что же, мое вчерашнее доминирование закончено, он снова хозяин, а я послушная овечка?! Нет уж, не бывать тому! Вот сейчас подойду и скажу…

Я ничего не сказала, потому что ноутбук, в который уставился Парс, был моим собственным. А я считала, что его забрала Анна-Паула…

— Ларс… откуда у тебя мой ноутбук?!

Я ожидала, что он хотя бы удивится тому, что я узнала комп, мало ли у кого может быть такой? Но Ларс не удивился, спокойно объяснив:

— Из твоей квартиры.

— Ты забрал, ничего мне не сказав?

Простой кивок:

— Когда я это делал, ты лежала в больничной палате без сознания, как-то не догадался поставить тебя в известность.

— Зачем ты взял и что ищешь?

— Взял, чтобы понять, за что стоило убивать Марту. А смотрю ту самую флэшку, которую ты не удосужилась даже вынуть из кармана джинсов.

— Откуда она у тебя?

— Перестань задавать ненужные вопросы и иди сюда. Смотри…

— Нет.

— Что нет?

— Я не желаю ни смотреть, ни вспоминать сейчас об этом ужасе. Мы можем хотя бы сегодня об этом не думать?

— Боюсь, не получится. Сейчас сюда явятся детективы, которые примутся расспрашивать все подробно.

Я вдруг осознала, что он прав, действительно, не может же полиция просто так оставить это дело. Конечно, припомнят и мое собственное пребывание в больнице, и многое другое.

— Ларс, что я должна им говорить?!

— Ничего кроме правды, дорогая.

— Но как я могу рассказать об Анне и своей слежке?! О, Господи…

— Почему нет? Только ничего не выдумывай и не скрывай, иначе запутаешься. Говорить правду выгодно, потому что не нужно запоминать собственные выдумки, просто рассказывай все, что помнишь.

— А о… Хильде?

— Сомневаюсь, что ты сможешь об этом промолчать. Это не противозаконно, никто не мешает по взаимному согласию заниматься такими вещами. М-да… плохо все.

— А что там на флэшке Марты, почему Анна так боялась?

— Это то, что искали мы с Оскаром, об организации торговли секс-рабынями, помнишь, я рассказывал.

— Анна этим занималась?

— И не только она.

— А Марта их разоблачила?

Ларс усмехнулся:

— Марта затеяла какую-то большую игру. Она играла и на Анну, и против нее. Видно, доигралась.

— Но ведь ее убила не Анна?

— Значит, те, на кого Марта работала против Анны.

Я вспомнила Марту, ее часто излишнее, навязчивое любопытство, ее торопливость в тот день. Да, на праведницу Марта не похожа, значит, просто оказалась между двумя жерновами? Тогда мне ее жаль…

— А зачем Анне были нужны мы?

— Кто вы? Марту и Оле она знала раньше, Улоф, как видишь, быстро стал подручным, Курт — мальчик на побегушках, а ты… Ты не выполнила своей задачи.

— За что и поплатилась?

— Линн, ты была так дурацки подвешена, что я диву дался. Знаешь, так вешают кукол в театрах — чтобы не соскочили со своих крючков.

Я не знала, как вешают марионеток, но все равно возмутилась:

— Но я задыхалась!

— Потому что в какой-то момент начала дергаться. В таком положении спокойно можно висеть сутками, только руки и ноги затекут.

— Она рассчитывала, что я начну дергаться?

— Не думаю, она ведь знала, что я вот-вот появлюсь в квартире. Скорее, предупреждала меня, что ты тоже марионетка.

— Господи, бред какой! Что за склонность к театральным эффектам?!

Ларс рассмеялся:

— Было у нее такое, обожала не просто сессии проводить, а обставлять их всякими страстями. У Паулы обязательно кресты распятий, сумасшедшая подсветка, маски, много металла, веревки и подвесы в самых нелепых позах, весь антураж такой, что не захочешь, задергаешься.

— Поэтому ты не испугался, когда обнаружил, что мы висим?

— Да. Догадывался, что все это игра.

— За такие игры саму надо бы подвесить!

Ларс кивнул, но не поддержал. Жалеет?

— Ларс, надо сказать о флэшке полицейским, они же будут спрашивать.

— Нет, два года назад Оскар уже отдал собранные материалы, они пропали, словно вода в песке. На сей раз разберемся сами.

— Только не это!

— Боишься? Я не буду вмешиваться, отдам Оскару, он все сделает без полиции.

Детективы не явились на остров, они предпочли затребовать нас троих на место преступления. Не лучшее начало года, если честно…

Но еще хуже оказалось в Бюле. Я всегда любила этот бабушкин домик, пусть он не шел ни в какое сравнение с замком Ларса, пусть в нем были минимальные удобства, он мал, не всегда хорошо протапливался и в сильные морозы там прохладно, все что угодно, но это наш дом. Там я в детстве проводила каникулы, туда из всех поездок возвращался папа, там мы встречали праздники, там было уютно не столько от камина, сколько от душевного тепла.

Оказавшись в бабушкином доме теперь, я поняла, что для меня он больше никогда не будет таким. Внешне ничего не изменилось, все на своих местах, но стоило только посмотреть на потолочную балку, как вспоминались веревки, перекинутые через нее и весь наш с Ларсом кошмар. Лестница напоминала о том, как по ней сначала пыталась сбежать, а потом падала Анна-Паула…

Нет, дом, где мы заглянули в глаза смерти, причем, смерти медленной и мучительной, больше никогда не будет таким же уютным и теплым. В нем поселился призрак этой несостоявшейся смерти.

Видно это же чувствовала и бабушка, она передернула плечами:

— Мерзко смотреть на диван, на котором лежала эта дрянь. Дом придется продать. Жаль, его строил еще твой прадед, Линн.

Я вдруг сообразила:

— Ты папе рассказала?

— О вчерашнем? Нет, только сказала, что мы с тобой в гостях на острове. Ни к чему ему знать, он ведь собрался…

— Что собрался?

Бабушка притормозила явно потому что вокруг чужие. Что там с папой? Вдруг она махнула рукой:

— А! Все равно тебе пора узнать, что у тебя скоро появится молодая мачеха, причем, русская.

— Что?!

— Твой отец собрался жениться на русской.

— Он будет жить в России?

— Нет, но у него там много работы в предстоящий год. Однако, сейчас это не важно.

Хотелось сказать, что это смотря для кого. Может, детективам и важны все улики с места преступления, а вот для меня важней сообщение о папе. Маме я давно не нужна, для нее всегда была важна только она сама, ее бизнес, ее успех… У бабушки теперь есть Свен, у папы его русская жена, а я? Я покосилась на Ларса. Вчера он сетовал, что я оставила коробочку с кольцом для помолвки под рождественской елкой, и перед кошмаром с повешением вроде делал мне предложение, а сегодня молчит об этом, словно ничего и не было. Но я гордая, сама ни за что не заговорю первой.

Ларс вообще вел себя как-то отчужденно. Что за странное поведение, он чуть смущен?

Из трех инспекторов, осматривающих бабушкин дом, один вел себя тоже несколько отстраненно, он не задавал вопросов, не распоряжался действиями фотографа, ничего не записывал, он просто смотрел. Контролер, что ли?

Перехватив мой взгляд, детектив кивнул и направился в мою сторону.

— Здравствуйте, я Даг Вангер, расследую убийства девушек из-за самоповешения. Кайса и Бригитта, думаю, вам знакомы эти имена.

— Да, знакомы.

— А еще, думаю, то, что произошло здесь, с ними связано. Мне нужно поговорить с вами.

Я кивнула.

— Это не мой район, но, услышав имя Анны Свенссон, я приехал. Как только детективы закончат здесь, прошу проехать со мной.

— Я задержана?

Бровь инспектора изумленно приподнялась:

— Есть за что? Нет, просто у меня много вопросов. И вы тоже, пожалуйста, — это уже Ларсу. Тот кивнул.

— Мне нужно, чтобы вы ответили на ряд вопросов об Анне Свенссон.

Ларс отвел меня в сторону:

— Как ты? Заново пережить кошмар этой ночи…

Я слабо улыбнулась:

— Ничего… к тому же не вся ночь была кошмарной. Мне кажется, что ты переживаешь даже сильней.

— Линн, у меня чувство вины, если бы ты не связалась со мной, ничего этого не было бы.

— Я думаю иначе: если бы ничего этого не было, мы с тобой не познакомились.

— Ты действительно так думаешь или это попытка успокоить мою совесть?

— Если это цена за то, чтобы быть с тобой, я не жалею, что ее заплатила.

Ларс прижал меня к себе, уткнулся носом в волосы:

— Ты не пожалеешь…

— Я уже не жалею.

У себя в участке Даг Вангер предпочел разговаривать со мной отдельно от Ларса. Мне действительно пришлось подробно рассказать о своей работе на Анну, обо всех, включая Марту и о квартире, в которой была комната боли. Этот Даг Вангер оказался вполне понимающим, он не заставил детально расписывать наши с Ларсом личные похождения.

Пока мы беседовали, пришла еще девушка чуть старше меня, симпатичная, с веселыми искорками в глазах, но стоило мне подумать, что есть на свете люди, которые не соприкасаются со всей этой гадостью, как Вангер представил:

— Это Фрида Волер. Она вместе со мной расследует все, связанное с чередой убийств. И у нее к вам много вопросов.

Фрида положила передо мной какой-то текст:

— Это показания соседей в Бюле о том, как выглядели люди, из-за которых они позвонили полицию. Посмотрите, никого не напоминают?

Еще как напоминал! Достаточно одной фразы, чтобы я воскликнула:

— Белый медведь!

— Кто?

— Улоф Микаэльссон. Второй, наверное, Оле Борг — среднего роста, крепкий.

Теперь Фрида выложила передо мной фотографии женщин:

— А эти?

— Кайса и Бригитта, фамилий не помню. Но я их не знала, только видела на старом снимке у Ларса в замке. А это Марта, — я показала на третью фотографию, вернее, фоторобот, который Фрида оставила в папке.

— Кто?

Мне показалось или у обоих инспекторов отвисли челюсти?

— Ну, вот это фоторобот Марты Бергер.

Теперь Фрида картинку из папки вынула, даже вытащила из файла и положила передо мной:

— Вы уверены?

— Да, конечно, волосы не такие, но форма лица, глаз, родинка над правой бровью…

— Так это не Анна Свенссон?

— Нет, это Марта.

— Марта знала Кайсу и Бригитту?

— Вряд ли, из нас никто не знал, ну, кроме Анны.

— Где Марта была в дни убийств девушек?

— Когда убили Кайсу — не знаю, мы встретились позже, а Бригитту… тоже не знаю. Она с этим связана?!

— Похоже, не просто связана. Фоторобот составлен со слов соседки Кайсы. Эта женщина, — Фрида кивнула на картинку, — приходила к Кайсе в вечер убийства и ее видели рядом с домом Бригитты в день гибели. Причем, видели не одну, должен быть еще мужчина. Кто это мог быть?

Мне пришлось прикрыть глаза из-за страшной мысли.

— Вы подозреваете Ларса? — буквально прошептала, потому что озвучить подозрение в полный голос не хватило сил.

Вангер покачал головой:

— Нет, он был в Женеве рядом с полицейскими, все время на виду.

Фрида подала мне бутылочку воды, я с благодарностью кивнула — вовремя. Чуть придя в себя, покачала головой:

— Тогда не знаю. Оле, Улоф, Курт…

— Нет, не то, где был Оле Борг, мы знаем, Улоф слишком приметен, Курт по комплекции не подходит.

Я вдруг вспомнила Оскара. Неприятное подозрение, но приятные вещи у меня остались только наедине с Ларсом, все остальное превратилось в сплошной кошмар.

— С бородой?

— Что?

— Мужчина был с бородкой? — я жестом показала аккуратную бородку Оскара.

— Нет, ни усов, ни бороды.

— Тогда не знаю…

— Хорошо, спасибо, если что-то вспомните — звоните.

Я встала, чтобы уйти, но не смогла, не задав страшный вопрос:

— Марта точно причастна к убийству Кайсы и Бригитты?

— Да. Кстати, вы не знаете, где она жила?

— Нет.

— Нам нужны ее отпечатки пальцев, чтобы сравнить с взятыми на месте преступления. Но в офисе Анны все затерто. Хорошо бы у Марты дома…

— У меня в квартире есть, Марта бывала у меня.

— Мы могли бы туда проехать прямо сейчас?

— Конечно.

Появляться там, где чуть не задохнулась, конечно, не слишком приятно, но пришлось.

Меня вез на своей машине Ларс. Заметив, что я сама не своя, осторожно поинтересовался:

— Может, позже?

— Нет, Ларс, сейчас. Похоже, Марта участвовала в убийстве Кайсы и Бригитты. — Меня вдруг осенило: — Какая же я дура! Это она взяла схемы из комнаты боли, Марта так рвалась туда. А я искала! Но как она плакала, когда Анна сказала, что убили Бригитту…

Отпечатки пальцев Марты нашли не сразу. В квартире явно кто-то постарался все протереть, причем, довольно неуклюже. Я вспомнила бабушкину встречу с Улофом:

— Белый медведь, бабушка видела его выходящим из дома, решила, что это Магнус. Подождите, я знаю, где могут сохраниться отпечатки! Марта в комнате Бритт брала в руки вазу, вряд ли ее протирали.

Отпечатки нашлись, я еще раз повторила все, что знала о Марте, и нас отпустили.

Оставался вопрос: как могла Анна не знать о Марте, если та на нее работала? Что она там говорила о попытке усидеть на двух стульях одновременно?

Но если Марта виновна в гибели Кайсы, то, появившись в офисе у Анны, уже все знала! Анна, которая в действительности Паула, Марта, наследившая при убийстве Кайсы и Бригитты и задушенная за информацию о траффикинге, Белый медведь Улоф… Все запуталось в тугой клубок, распутывать который вовсе не хотелось, у меня было желание разрубить его один ударом, как гордиев узел.

Обратно на остров я возвращалась в мрачном настроении. Как долго еще будет эта Анна-Паула в моей жизни? Встреча с ней одновременно испоганила мне все и дала величайшее счастье — встречу с Ларсом. Вдруг вспомнилось сожаление Марты, что она не встретилась с Оскаром, а я с Ларсом просто так, без Анны и Оле. Марта, судя по всему, была по-настоящему влюблена в Оскара. Я никак не могла поверить в то, что узнала про Марту. Но отпечатки неоспоримая штука, если те, что взяли в нашей квартире, совпадут с отпечатками с места убийств, то я ничего не понимаю в людях. Марта казалась мне искренней.

Бабушка укрылась в рубке Петера, а мы с Ларсом стояли на палубе яхты и смотрели на гребешки волн. В обнимку не холодно, прижавшись к любимому, я слышала стук его сердца, а он слышал мой. Его руки крепко обхватили меня, укрывая от всего — холодного ветра, морских брызг, чьей-то злой воли, и было не страшно, надежно и спокойно.

— Ларс, как страшно, если это правда.

— Что именно?

— Марта, которая была рядом, убила, а потом расследовала это же убийство, плакала из-за Бригитты… Как ты думаешь, ее заставили?

— Возможно, если она вела двойную игру и собирала компромат. Но, боюсь, мы никогда этого не узнаем.

Интересно, а где до сих пор Оскар?

Я задала этот вопрос Ларсу, тот удивленно пожал плечами:

— Почему тебя интересует Оскар, ты же с ним почти незнакома? Он в Италии.

— Просто так. Он знает о гибели Марты?

— Конечно. Но Марта для него была ни кем, у Оскара есть семья.

— Что?!

— Да, жена и маленькая дочка. Марта об этом знала.

Господи, сколько же еще секретов?! Живу, словно в полной темноте, на ощупь, то и дело на что-то натыкаясь. Так и в новый капкан угодить недолго.

— Линн, что тебя беспокоит? Только воспоминания или еще что-то? Ты лучше спроси, не накручивай себя, не то полезешь еще кого-то спасать, кого больше стоит посадить в тюрьму.

— Ларс, а Хильда?

— Хильда с Паулой не связана, она была еще маленькой, когда Паула жила в Стокгольме. Не то чтобы маленькой, просто новичком.

— А ты давно в Теме?

— Лет с семнадцати.

— Ты был боттомом?

— Никогда.

— А как же…

— Паула? Она привела меня в Тему и только. Меня всегда интересовало связывание. Остальным не занимался.

— А порка?

— Паула была очень ревнивой и ни за что не допустила бы, чтобы я кого-то порол.

Значит, Хильда соврала?

— А саму Паулу?

Похоже, Ларс решил ответить на все мои вопросы честно, он смотрел мне в лицо, не юлил и не пытался перевести разговор на другое.

— Она топ, а не свитч, всегда топ. Надеть на Паулу наручники или ошейник невозможно. Я тоже топ, потому никаких сессий у нас с ней не было и быть не могло.

Я испытала двоякое чувство. С одной стороны было приятно сознавать, что Ларс не проделывал с этой чертовой Анной-Паулой то же, что и со мной. С другой жестко прозвучавшее «она всегда топ» больно задело, эта фраза словно подчеркивала, что я-то нижняя, да не просто нижняя, а рабыня, я подчиняюсь…

Пришлось даже отвернуться, чтобы скрыть внезапно подступившую обиду. Ларс все понял, развернул меня к себе:

— Линн, люди разные, С тобой я делал и чувствовал то, чего не делал и не чувствовал с другими. Ты не должна ревновать меня к прошлому, хотя оно так страшно вторгается в нашу жизнь. Наши с тобой отношения — это совсем новая жизнь, все с чистого листа. Мне очень жаль, что тебе столько пришлось пережить из-за Паулы, но если сможешь, выброси все из головы. Я переболел этим давным-давно, не видел ее пять лет, забыл и не желал вспоминать.

— Ты не будешь искать Паулу?

Некоторое время Ларс молча смотрел на бурунчики волн, потом вздохнул:

— Знаешь, чего бы я хотел больше всего? Чтобы ее нашла полиция. А еще больше — забыть все это.

Я тоже смотрела на воды залива и вспоминала, как мы стояли на мысу и слушали симфонию Хуго Альвена. Тогда я еще ничего не знала о Пауле, вернее, не подозревала, что в действительности Анна и есть Паула, что она прекрасно знает Ларса, а меня к нему подослала в качестве наживки. Как я тогда была счастлива! Вздрагивала от каждого прикосновения Ларса, боялась и мечтала, чтобы он действовал решительней… Где эти беззаботные дни?

— Ларс, а если бы мы с тобой не встретились, если бы Анна не отправила меня морочить тебе голову викингами, а появилась в твоей жизни сама?..

— С викингами поосторожней, дорогая. А Паула…

От его задумчивости у меня больно сжалось сердце. Ларс плотней укутал меня своей курткой, поцеловал в волосы.

— Линн, Паула — прошлое, оно не вернется. Думаю, даже если бы мы с тобой не встретились, ничего не вернулось. Но после встречи ни о чем и речи не могло идти. Я тебе уже говорил, что болен тобой с первой минуты.

Я попыталась пошутить:

— Мечтаешь излечиться?

— У нас так все хорошо начиналось… Была строптивая скромница, которую я пытался превратить в развратницу. Ты знаешь, что у тебя взгляд… шлюхи?

— Что?!

— Угу… В глубине твоей благовоспитанности прячется страшная распутница, но ты титаническими усилиями не позволяешь ей даже нос высунуть.

— Ты хотел бы, чтобы я показала свою тайную испорченность?

— Обязательно, но только мне. Мы же об этом договаривались.

— О чем это? — я сделала вид, что страдаю амнезией, просто очень хотелось, чтобы Ларс напомнил прежние дни.

— Вот лиса! Хорошо, повторю. Я очень хочу, чтобы ты, приличная девушка, отличница и скромница, наедине со мной в спальне становилась страшной распутницей. Но только наедине и только со мной. Вспомнила?

— Да-да… что-то такое припоминаю…

— Договорились, я сегодня напомню еще. Я тебя давно не порол, ты не находишь?

— Ларс, нет!

— Почему? — в его притворно округлившихся глазах озорные искорки.

— Потому… потому что я буду орать, а бабушка услышит. Она может понять нестандартный секс, но не БДСМ.

— Как ты назвала? Нестандартный секс? Вообще-то это называется насилием в извращенной форме.

— Каким еще насилием, если ты был согласен?!

— Я просто растерялся…

— Ты получил удовольствие.

— Я тебе уже говорил, что потом ты все испортила. Придется повторить.

— Ну уж нет!

— Почему? Тебе не понравилось? Только честно.

— Понравилось, но я…

— Трусишь? Усесться на меня верхом и получить удовольствие тебе не позволяет пуританское воспитание. Но мы же договорились, что свое воспитание ты оставляешь за порогом спальни. — Не дождавшись ответа, Ларс вопросительно приподнял бровь: — Так будет повторение?

— Ну…

— Значит, будет. Я подожду, пока ты созреешь.

— Знаю я твое ожидание…

Он только заразительно рассмеялся в ответ.

Когда мы добрались до дома, Ларс предложил всем троим выбросить из головы все вчерашние и сегодняшние события и попытаться нормально поужинать. Тем более, Свен готов попотчевать нас от души.

Свен и впрямь постарался, подозреваю, что в основном ради бабушки, мы с Ларсом явно отошли на второй план.

— Я не согласна забыть все.

— Почему?

— Ну… рассвет был восхитительным. Ты не согласен?

Ларс демонстративно пожал плечами:

— Не помню. Придется освежить память.

Бабушка снова занята Свеном, а он ею, и мы с Ларсом оказались предоставлены сами себе.

Этот рассвет тоже был восхитителен, как и вся ночь перед ним. Меня так и подмывало сказать Ларсу, что неземное удовольствие можно получать и безо всяких БДСМ-изысков. Он сам понял, о чем я думаю:

— Ну что, нравится ванильный секс?

Глядя в непостижимые стальные глаза, я старательно изображала удивление:

— А тебе нет?

Ларс откинулся на спину, закинув руки за голову.

— Это хорошо два раза в неделю, потом надоест. К тому же мне так нравилось дразнить тебя… Разве тебе нет?

А меня вдруг осенило!

— Ларс, откуда у тебя такие фундаментальные познания?

— В чем?

— В сексе и извращениях.

Он снова навис надо мной, строго глядя в глаза.

— Несколько «но». Первое: я извращениями не занимаюсь. Извращения — это то, что неприемлемо. Мы с тобой делали что-то, что совершенно неприемлемо для тебя?

— Нет. — Лгать стальным глазам я не могла.

— Второе: если ты заметила, я мужчина, и чтобы не заниматься онанизмом, который считаю действительно извращением, имел подружек. Как и ты приятелей. — Его бровь чуть приподнялась, словно в ожидании моих возражений. Но что я могла возразить? — Не споришь, уже хорошо. Ревновать не стоит, я же не ревную тебя к Йенсу или Бергу, хотя и обещал свернуть им шеи, если только попробуют приблизиться меньше, чем на десяток метров.

Я ахнула:

— Откуда ты знаешь о Йенсе и Берге?

Ларс расхохотался:

— Линн, ты как ребенок! Неужели я потащил бы на пирсинг груди девушку, не будучи уверенным, что у нее нет другого? Дорогая, я все о тебе знаю, как и то, что ты встречалась с Йеном, пока я был в Женеве.

— Мне нужно было…

— Знаю, разыскивала Паулу, а он познакомил тебя с Хильдой. Надеюсь, в качестве благодарности дело дальше поцелуев не зашло?

— Всего один, и тот в щеку.

— Верю. Я тебе верю. Знаешь, почему?

— Почему?

— Ты врать совсем не умеешь. Запомни это и даже не пытайся.

— Я научусь.

— Что?! Посмей только, один раз уличу в измене…

Я понимала, что разговор приобретает игривый оттенок, потому сделала страшные глаза:

— Что ты со мной сделаешь?

Ларс пожал плечами:

— Посажу под домашний арест, пока не родишь двух мальчиков и двух девочек.

— А не много ли?

— Это же постепенно.

Чтобы перевести разговор на другое, я пробормотала:

— Ты-то мне совсем ничего не рассказываешь. С кем ты был в Женеве?

— С красивой женщиной. Ты не находишь, что Жаклин красива?

— Она осталась там?

— Нет, пришлось привезти обратно. Ей кто-то помог сбежать из клиники в первый же день. Когда нашли, она умоляла меня забрать с собой домой. Я привез.

— Она здесь?

— Да, но не бойся, то крыло теперь отделено дверью. Ты не заметила?

— Заметила.

— Линн, я тебе одно скажу: я очень люблю твое тело, которое почему-то не устраивает тебя, но еще больше люблю тебя саму — строптивую, иногда бессовестную и безжалостную, скромницу, внутри которой скрывается развратница… Молчи! — Его пальцы накрыли мои губы. — Я не договорил. Ты еще сама не знаешь глубины своей души, и это так заманчиво — помогать тебе их раскрывать.

— А ты не боишься выпустить джинна из бутылки? — я все же сумела вставить слово.

Ларс тихонько рассмеялся:

— Уже выпустил. Ты думаешь, теперь тебе удастся быть незаметной тихоней? Посмотрела бы, как на тебя глазеют. Похоже, я сам создал себе трудности, потому что теперь придется завоевывать тебя ежеминутно, но это и замечательно. Завоевывать девушку, которая вздрагивала при одном прикосновении, можно было только ласковой настойчивостью, а вот ту, которая могла оседлать меня, придется покорять, как горную вершину.

Сравнение с горной вершиной польстило. Ларс понял мои мысли, хотя я ничего не произнесла, только губы чуть дрогнули.

— Будь уверена, я завоюю, но никогда другого даже на подступы не допущу, не только к штурму. Ты моя, со всеми своими достоинствами и недостатками, вредная… непослушная… обманщица… — слова следовали за поцелуями. Он едва касался моих губ, а мне так хотелось чего-то более существенного!

И снова Ларс понял мое желание.

— Попроси…

— Что?

— Ну, ты же хочешь, чтобы я…

— Хочу.

— Чего ты хочешь?

— Ларс…

— Не слышу.

— Я хочу тебя.

— Вот так-то лучше. И не бойся признаваться, это нисколько не умаляет твоего достоинства, зато сильно подстегивает меня. Запомнила?

Бритт не выдержала пытки удаленности от событий моей жизни, сменила билет и примчалась на следующий день. Подружкой на очередной свадьбе была назначена другая.

Встреча Бритт и ее прибытие на остров было обставлено по-королевски, Ларс отправился за подругой вместе со мной, и на то, как Бритт знакомилась с моим любимым, стоило посмотреть. Их Величество выплыло из терминала так, словно не только мы, но и все остальные в аэропорту собрались ее встречать. Мало того, Бритт огляделась, будто проверяя, насколько внушителен эскорт, приличествующего своей особе не увидела и чуть удивленно приподняла одну бровь. Однако!.. Неужели в Лос-Анджелесе Бритт встречал и провожал оркестр или толпа репортеров?

Но стоило подруге увидеть меня, как весь напускной снобизм с нее слетел.

— Линн! — Бритт почти с визгом бросилась мне на шею.

Пока мы обнимались, словно не виделись полгода, а то и все два, Ларс спокойно стоял рядом, улыбаясь. Я поразилась его терпению.

Вообще, наш восторг выглядел несколько… подозрительно, со стороны могло показаться, что встретились две лесби, и хотя в Стокгольме всем все равно, я боялась, как бы чего не подумал Ларс.

— Бритт, это Ларс. Ларс, это Бритт. Объяснять ничего не буду, вы друг о друге много знаете.

Ей богу, моя подруга покраснела, пожимая руку Ларсу! Такого я еще не видела, из нас двоих краснеть способна только я.

— Ларс, я очень рада, что Линн с вами.

— А я как рад! — в глазах Ларса привычно выплясывали чертики. — Только давай на «ты», ладно? Иначе я чувствую себя старым занудой.

Бритт хихикнула, потому что на старого зануду Ларс был похож меньше всего. Тридцатилетний красавец, на которого оглянулись все проходившие мимо девушки и даже женщины постарше, выглядящий гораздо моложе своих лет, со смеющимися стальными глазами, приятным баритоном и спортивной фигурой мог немного пококетничать. Из этого я сделала вывод, что Бритт пришлась Ларсу по душе, как и он ей, в чем сомневаться не приходилось.

— Ладно.

— Багаж получать нужно?

— Конечно, там куча всякой всячины. Ой, Линн, я столько всего привезла! Ты не представляешь, чего я только ни купила распродажах…

Бритт стала привычной, просто в первые минуты она была явно смущена необходимостью знакомиться с Ларсом.

Я улыбнулась:

— Очень даже представляю. Например, живого слона в твоем багаже нет наверняка, как и гиен, крокодилов или парочки скорпионов. Их нельзя перевозить в Швецию.

Ларс, взяв номерок из рук Бритт, отправился забирать ее чемодан. Мы стояли в стороне, наблюдая.

— В жизни он еще лучше, чем на снимках! Я за тебя очень рада!

— Спасибо, но ты еще его не видела…

Бритт настоящий друг. Говорят, что друзья познаются в беде, но я думаю, в не меньшей степени и в радости. Порадоваться за подругу, не позавидовав, дорогого стоит.

Яхта, Петер, и сам замок снаружи произвели на Бритт сильное впечатление. Петеру моя подруга тоже понравилась, но он не сдержался, чтобы не поинтересоваться:

— Это ты летала сбывать с рук своего бывшего?

Бритт скорчила мне страшную рожу и фыркнула Петеру:

— Нужен он мне!

— Конечно. Не знаю каков этот парень, но то, что он упустил такую девчонку, говорит, что дурак!

Если до того Бритт и не обожала Петера, то теперь в симпатии сомневаться не приходилось.

Свен был и вовсе вне конкуренции, особенно после того, как галантно поцеловал моей подруге руку. Я даже почувствовала укол ревности, мне он руку не целовал… Правда, я прибыла несколько иначе.

Бритт поместили в комнату по соседству с той, в которой когда-то жила я, а теперь бабушка. Но гостевые комнаты одинаковы, только оформлены в разном цвете.

Ларс, проводив нас в эту комнату, улыбнулся:

— Думаю, вам нужно поговорить. Для начала времени немного, через час ужин, прошу не опаздывать. Линн, я приму душ, пока вы будете болтать, а потом загляну напомнить об ужине.

Едва за ним закрылась дверь, как Бритт сделала страшные глаза:

— Я балдею! И вот это ты называешь нормальными условиями?

— Что тебе не нравится?

— Нет, я правда не понимаю. Ты заелась? Да, у моих родителей большой дом и бассейн, прислуга и прочее, но там новодел, а здесь… это же богатство, освященное веками!

— Какими веками?! По-настоящему состоятельным стал только прадед Ларса, а до того замок был в некотором запустении.

— Неважно, здесь все настоящее.

— Ты только не скажи этого Ларсу, он вовсе не считает богатство большим достоинством, просто большие деньги удобны, потому что позволяют иметь и делать то, что хочется или нужно. Но у Ларса, как у всех нормальных богатых людей, нет капризов или желания швырять средства на ветер. Все должно быть высшего качества, но вовсе не из бриллиантов в платине.

— Это самое то! Терпеть не могу богатых снобов.

— Я тоже, и очень рада, что Ларс не такой. Тебе понравится здесь.

— Линн, но мне нужно кое-что забрать в квартире. Она не опечатана?

— Опечатана? Почему?

— Ну, это же место преступления.

— Там не свершилось, было только покушение на мою драгоценную жизнь. Хотя, бывать там теперь противно, придется переезжать, во всяком случае, мне.

— А мне?

— Бритт, я не могу заставить тебя уезжать оттуда, только если ты захочешь сама. Конечно, ездить на занятия отсюда неудобно, надо жить где-то в Стокгольме, а значит, снимать другую квартиру. Ты как?

— Конечно, надо. Я просто боялась, что ты будешь жить с Ларсом, а меня по боку.

— Ни за что! В смысле «по боку». И Ларс этого не требует.

Я впервые задумалась, что же будет в действительности. Как мы будем жить дальше? Раньше об этом и мысли не возникало. Ларс продолжал жить своей жизнью, вчера куда-то уезжал, вернее, уплывал на яхте, оставив меня с бабушкой, мотивируя это тем, что нам нужно пообщаться. Конечно, нужно, хотя для меня это несколько напряженно. Я же не могла рассказать бабушке всего, приходилось кое-что утаивать и не забывать, что говорила, а что нет, чтобы не попасться.

На мое счастье бабушка слишком занята Свеном, у них нашлись общие интересы на кухне и в разведении цветов, потому она больше вела беседы на тему Свена, а не нас с Ларсом. Нет, я вовсе не ревновала, между Эриком, который никак не мог решиться на разрыв со своей Сельмой ради бабушки, и свободным Свеном я выбирала Свена. Но бывали минуты, когда я снова чувствовала себя брошенной.

Мама позвонила вчера из своего спа-отеля:

— Как у тебя дела, детка?

— Нормально.

— Нормально или хорошо?

— Хорошо.

— Я за тебя рада. Я просила бабушку передать мои поздравления с Новым годом.

— Спасибо, она передала. Тебя так же с праздниками.

— Спасибо. Я еще позвоню.

Вот и все, дежурные фразы, ни слова лишнего. Боюсь, если бы не было необходимости говорить подругам: «Я сегодня звонила своей крошке. Так за нее волнуюсь…», мама обходилась бы SMSками. Я не задумывалась, почему мне нет места в ее жизни, его никогда не было. У мамы бизнес, внешность, вернее, заботы о ней, приятельницы и деловые партнеры, что часто одно и то же, престижный муж… А я?.. В некотором роде недоразумение молодости, которое она родила, еще не сознавая себя ценной личностью.

У папы свои дела. Нет, у нас прекрасные отношения, он звонит при любой возможности, вернее, звонил. Появление в его жизни другой женщины и другой семьи изменило отношение ко мне, стал, как мама, даже с праздниками поздравляет через бабушку.

А теперь и у бабушки появился Свен…

Возвращение подруги было подарком, только, правда, как мы будем жить дальше? Отказаться от Ларса даже на время, чтобы жить с Бритт, я не способна, но и отказаться от Бритт, чтобы быть только с Ларсом, тоже.

Еще до приезда Бритт размышляла о том, как теперь себя вести. Быть просто послушной крошкой под крылышком Ларса я не способна. Прекрасно, когда о тебе заботятся, даже покупая платья и проверяя, тепло ли оделась перед пробежкой, но я не столь паинька, скромное поведение вовсе не означает покорности, если я и подчинялась Ларсу безоговорочно, то только потому… Почему? Не знаю, но точно знаю, что это не навсегда. Я не могу быть ни рабыней, ни послушной куклой, он же сам сказал, что я хороша, когда бросаю вызов. Это случилось, когда мы вдвоем играли «Шторм» Вивальди.

Что-то неуловимо изменилось с тех пор. Почему? Ларс, по-прежнему внимателен, но он словно успокоился. Неужели это потому, что я попала в его постель? Тогда плохо, что так быстро потерял ко мне интерес. Если Ларс меня бросит, я не переживу.

Вру, переживу, конечно, но это будет уже совсем другая жизнь, которой я не хочу.

Я понимала, что расстаться с Ларсом не могу, я ранена им в самое сердце, но и жить, понимая, что я в его жизни лишь игрушка, тоже не могу. Что делать, просто не знала. Почему он до сих пор не пускает меня в свою жизнь? Нет, даже не в прошлое, с этим хотя бы как-то можно мириться, а в нынешнюю, чем-то занят, но чем — не объясняет, ведет какие-то переговоры, куда-то уезжает… На все вопросы (хотя я предпочитаю их не задавать, я же гордая) отшучивается…

Я усиленно гнала от себя самые худшие подозрения, что он все же связан с Паулой, знает, где она и потому держит меня за фарфоровую статуэтку на рояле. Не хочу быть игрушкой, если не получится стать другом, хоть в чем-то равной Ларсу (я не обольщаюсь и понимаю, насколько трудно до него дотянуться), то у нас ничего не выйдет. Нельзя просто любить, не доверяя или не считая друг друга равными. Недоверие способно убить самую яркую любовь.

Знаю, что скажет Бритт: ты должна доказать ему, что тоже чего-то стоишь! Это правильно, только как это сделать?

Мне нужен разговор с подругой, но не получасовой в ожидании ужина, а настоящий, долгий, наедине и без опасений, что подслушают. А еще нужны скрипки в руках. Мы так давно не играли вместе! И с Ларсом тоже не играли.

— Бритт, давай, после ужина поиграем?

— А скрипки?

— Здесь есть, Ларс тоже играет.

— Ты говорила, я помню. Но я не уверена, что ему понравится.

Ларсу понравилось. Он вылил ведро бальзама на душу Бритт, сказав, что, несмотря на отсутствие ежедневной практики, она играет, как смог бы не всякий профессионал, а мир потерял классную концертирующую скрипачку.

Конечно, Бритт поплакала, поскольку это было и напоминанием об аварии и несбывшихся мечтах, но все равно была благодарна. Ларс сказал, что знает в Англии отменного врача, восстанавливающего невосстановимое, и обещал в ближайшее время с ним связаться, чтобы устроить Бритт консультацию. Подруга была счастлива, а я подумала, стоит ли давать ей такую надежду?

Они пришлись друг другу по душе, это радовало, потому что у меня не было необходимости выбирать. Я подумала о том, как не хватает какого-то свободного хорошего друга у Ларса, вместе мы бы составили прекрасную четверку, потому что Бритт быстро начнет чувствовать себя третьей лишней.

О том, что третьим лишним может оказаться Ларс, мыслей не было, я понимала, что между ним и Бритт выберу его, как бы это ни было ужасно по отношению к подруге. Слава богу, необходимости делать выбор не было. Или пока не было?

Ларс по-прежнему жил, как кошка, гуляющая сама по себе, на следующий же день после возвращения Бритт он спокойно оставил нас, отправившись в Стокгольм по делам. Конечно, мы смогли раз пять устроить себе фику, погулять, поиграть, а главное — поболтать. Бабушка со Свеном занимались кулинарными подвигами, и нам никто не мешал, наговорились вдоволь.

Я успела пересказать Бритт все, что произошло за время ее отсутствия, показать пирсинг и спрятанные в столе библиотеки флоггеры, даже познакомить с Боем, которого отпустили порезвиться как раз тогда, когда мы гуляли вдоль залива. Бритт и Бой тоже понравились друг другу, в отличие от меня подруга не боится собак, даже больших и без хозяев.

По поводу отсутствия Ларса подруга глубокомысленно изрекла;

— Мужчины ищут спутницу своей жизни, а не ее хозяйку. Если держать мужчину в клетке, он будет мечтать удрать, даже будучи влюбленным по уши.

Я рассмеялась:

— Я понимаю это сама, и, если ты заметила, не привязала его к своей ноге. Но бросать меня тоже не честно. Мог хотя бы сказать, что у него за дела.

— А?! — ахнула Бритт, которую явно осенила очередная идея по поводу маньяков.

— Что?

— Может, он сам Анну ищет?

— Паулу? Может.

Если честно, мысль об этом была крайне неприятной.

Удивительно, но Бритт понравилось не все, недовольство подруги вызвало… мое поведение.

— Линн, я тебя не узнаю. Ты как овца на веревочке, блеешь, заглядываешь в глаза и почти приседаешь на задние лапы.

— У овцы ноги, — я попыталась свести все к шутке.

— А у тебя лапы. Осталось только руки впереди сложить, как псу, вымаливающему конфетку. Что с тобой происходит? Я понимаю, что влюблена по уши, это неудивительно, но куда делась твоя гордость? Ты осознаешь, что излишнее послушание быстро надоест даже тому, кто его требует.

Следующие полчаса подруга развивала мысль о том, что мужчинам интересны только женщины, которые сами по себе, зависимые и послушные, готовые в зубах принести поводок быстро приедаются. Зачем добиваться ту, которая и так готова на все?

И так далее…

Я понимала, что она права, но стоило стальным глазам остановиться на мне, как все понимание и самообладание сдувало словно ветром.

— Но Ларс добивается меня…

— Что?! Добивается? Да он командует тебе: «К ноге!», и ты с восторгом хватаешь тапок в зубы. Линн, возьми себя в руки, иначе все плохо закончится.

— Не каркай.

— Почему он ничего тебе не рассказывает, зато от тебя требует полного подчинения?

— Он привык командовать, он же стопроцентный топ.

— А ты готова быть полной рабыней 24 часа в сутки? — В ее голосе ехидства хватило бы на десяток фраз.

— Это ужасно, но, кажется, готова.

— Тогда он точно тебя бросит!

Бритт права, но как же не хотелось признавать эту правоту. Я сама страшно устала от положения послушного щенка, однако совершенно не представляла, как могу хотя бы пискнуть в знак протеста. Чего боялась, того, что он возьмет меня за шкирку и откроет дверь? Но так бесконечно продолжаться не могло. Одно дело подчиняться неделю на каникулах, но совсем иное все время и во всем.

Бритт умница, высказав мне все, замолчала, позволяя самой осознать ситуацию. Со стороны заметней, хотя я и без того понимала ненормальность ситуации. Ларс не пускает меня в свою жизнь, несмотря на то, что я живу в его доме, сплю в его постели. Это я принадлежу ему на все сто, он мне… даже не наполовину, а только когда захочет и насколько захочет.

Я не заметила, как оказалась в положении рабыни не физической, а моральной. Нет, Ларс прекрасный хозяин, он не командует, даже не давит, напротив, создает райские условия. Но он ведет себя так, что я просто не имею возможности поступать по-своему. Мои поступки не противоречат моим желаниям, но они совершаются по его, а не по моей воле. Ларс не требует от меня ничего из того, чего я сама не могу или не хочу, но оказывается, даже удовольствие, полученное по подсказке, перестает быть удовольствием.

Удивительно устроены люди, когда им создают райские условия с одним-единственным ограничением — свободы, именно тогда и хочется покинуть рай. Ларс не командовал, он просто создавал вокруг меня защитный колпак, в котором я невольно поступала так, как хотел он. В этом колпаке моя свобода не предусматривалась. Так живут комнатные собачки, безо всяких обязанностей, кроме одной — быть забавными и приятными своим хозяевам, в довольствии, окруженные хозяйской заботой, «выходя в свет» только на руках хозяев или в хозяйской сумке.

Бритт верно подметила, я стремительно превращалась, если уже не превратилась, именно в такую левретку. Но как вернуть себе саму себя? Кроме того, с первого дня знакомства, вернее, с первой минуты пребывания в замке я полностью подчинялась Ларсу. Похоже, он не мыслил иного положения дел. А я? Ведь он даже не спрашивал, нравится ли такое положение дел мне.

Первую неделю на острове Ларс меня завоевывал, даже тогда, когда вынуждал совершать необычные поступки. Я была горной вершиной, которую можно покорить настойчивостью и лаской, а теперь? Подчинилась, стала послушной и вершиной быть перестала? Он что-то говорил о том, что будет штурмовать и никого другого до штурма не допустит. Но на штурм не очень похоже, он живет своей жизнью, а моей просто командует.

Что изменилось? Уже завоевал? Покорил и почивает на лаврах? Это плохо, его может потянуть на штурм другой вершины, более высокой и недоступной. Что делать мне? Превратиться в эту самую новую вершину, пусть покоряет, до Эвереста еще далеко…

* * *

Шли новогодние дни, Вангер и Фрида уже многое выяснили, собрали множество улик. Сомнений не оставалось — одной из убийц Кайсы и Бригитты была Марта Бергер, которую саму убили и изуродовали в доме Анны Свенссон. Это подтвердил и анализ ДНК, найденных на всех местах преступлений. ДНК Анны Свенссон, то бишь, Паулы Якобс, на месте повешения первых двух девушек найдено не было, она не при чем.

Дело оставалось за малым — поймать саму Анну Свенссон, обвиняемую в попытке убийств Линн Линдберг и Ларса Юханссона и полицейского Яна Луена, а так же в побеге из-под стражи и соучастии в убийстве двух полицейских.

А еще найти того самого мужчину, который вместе с Мартой Бергер вешал девушек. Ни пропавшие Оле Борг и Улоф Микаэльссон, ни Курт Малунген под описание этого мужчины совершенно не подходили. И неясно, связан он с Анной Свенссон или нет.

Спокойней даже после раскрытия, хотя и неполного, этих преступлений не стало. Фриде позвонила Линн Линдберг и поинтересовалась, ищут ли они Анну-Паулу.

— Конечно, да. На ней столько всего висит, что грешно не искать.

— Неужели так трудно найти человека, у которого сломана рука в новогоднюю ночь? Она же не осталась без помощи.

Фрида вздохнула. Эта Линн, конечно, помогла, очень помогла, но еще одного народного контролера иметь не хотелось бы. Едва сдержавшись, чтобы не огрызнуться, мол, сами справимся, лучше не вмешивайтесь, инспектор возразила, добавив в голос металл:

— Все, что нужно, делается. Как только у нас будут интересные для вас новости или вы нам понадобитесь, мы обязательно свяжемся.

* * *

Услышав отповедь инспектора, я закусила губу. Похоже, всем наплевать на то, что Анна сбежала? Как быть? Мне-то не наплевать.

Приезд Бритт встряхнул меня, я поняла, что из-за опасений потерять Ларса действительно скоро перестану быть собой. Можно раскрыться и раскрепоститься, но нельзя превращаться в нечто текучее и вязкое.

Разве прежняя Линн смогла бы сидеть спокойно, зная, что Анна-Паула на свободе? Но прежняя Линн никогда не делала бы в постели то, что делала я. А нельзя ли объединить строптивый нрав прежней с сексуальной раскрепощенностью нынешней? Чего я боюсь, ведь Ларс встретил меня строптивой скромницей, неужели он будет против строптивой валькирии?

Я люблю Ларса, ничто не заставит меня разлюбить, даже если окажется, что они с Паулой и впрямь придумывали все вместе. Просто для меня Ларс такой, каким был, когда поил меня «Ришбуром» и рассказывал о викингах. Я не желаю знать другого — любовника Паулы, даже бывшего, не желаю знать о его связях с бандой, поставляющей девушек для секс-услуг или вместе с ним гоняться за этой бандой.

Для меня важно только одно: поймать и повесить Паулу! И я сделаю это, даже если придется поступать против воли Ларса и против него самого. Я найду Паулу и поквитаюсь с ней за все — прошлое и настоящее.

На моей стороне только один человек — Бритт, а Ларс… он просто ничего не должен знать. Не вечно же мы будем жить на острове, скоро начинается новый семестр, нам пора на занятия.

Видимо мои размышления отразились на моем лице. Заметив, что Бритт пристально на меня смотрит, я тряхнула головой, словно отбрасывая любые сомнения:

— Ну что ж, будем искать Анну-Паулу…

— Слава Богу, очнулась! Не бойся, подруга, я с тобой!

Я расхохоталась, потому что именно этого и стоило бы бояться в первую очередь. Трепещи Анна-Паула, Бритт вышла на тропу войны!

Словно в подтверждение моих слов подруга издала душераздирающий воинственный вопль индейцев, хлопая себя по губам сложенными пальцами.

Content

Эва Хансен
ЦВЕТ БОЛИ: КРАСНЫЙ

РОЗОВЫЙ

АЛЫЙ

ТЕМНО-КРАСНЫЙ

ОГНЕННЫЙ

КРОВАВЫЙ