ВОЗВРАЩЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА.

ПУБЛИЦИСТИКА НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Правдивую картину развития революционной борьбы дооктябрьского периода помогают воссоздать работы, вошедшие в данную книгу. Открывается она циклом статей первого русского марксиста, выдающегося мыслителя Г. В. Плеханова. На его теоретических работах воспитывалось целое поколение русских революционеров. Известно, что политические взгляды Плеханова менялись. Казалось, ничто не нарушит плодотворно начатого сотрудничества В. И. Ленина и Г. В. Плеханова в «Искре», хотя в редакции газеты не раз разгорались острые дискуссии. На II съезде РСДРП по всем вопросам Плеханов был вместе с Лениным, выступал в поддержку его книги «Что делать?». После съезда происходит резкий перелом в позиции Плеханова, вызванный боязнью «гражданской войны» в партии. Встав на позиции примиренчества, он переходит к открытой и сознательной защите меньшевизма[1]. Со страниц новой «Искры» зазвучала критика в адрес большевиков и Ленина. В статье «Рабочий класс и социал-демократическая интеллигенция» («Искра». № 70 и 71) Плеханов выступил с очень резкой критикой книги «Что делать?» как «слабой во всех отношениях». В 1917 г. он решительно разошелся с Лениным во взглядах на перспективы социалистической революции.

Справедливость не позволяет не отметить, что В. И. Ленин, отдавая должное Г. В. Плеханову, прилагал немало усилий, чтобы привлечь его на сторону большевиков. В конце октября 1905 г. он пригласил его к сотрудничеству в легальной большевистской газете «Новая жизнь». «Я знаю прекрасно, — читаем в письме Ленина, — что все большевики рассматривали всегда расхождение с Вами как нечто временное, вызванное исключительными обстоятельствами. Спору нет, борьба часто увлекала нас на такие шаги, заявления, выступления, которые не могли не затруднять будущего соединения, но готовность объединиться, сознание крайней ненормальности того, что лучшая сила русских с.-д. стоит в стороне от работы, сознание крайней необходимости для всего движения в Вашем руководящем, близком, непосредственном участии, — все это было у нас всегда. И мы все твердо верим, что не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра наше соединение с Вами все же состоится, несмотря на все трудности и препятствия»[2].

На это письмо Г. В. Плеханов не только не ответил, но и выступил с новыми нападками на В. И. Ленина. В «Дневнике социал-демократа» (1905. № 3) в заметке «Новая жизнь» он писал: «Объявление об издании «Новой жизни» наводит на весьма поучительные размышления. Оно пестрит именами людей, до сих пор остававшихся чуждыми марксизму: Ленин тонет, как муха в молоке, в массе эмпириомонистов и вполне законченных декадентов. Г-н Минский и г-жа Венгерова оказываются теперь нашими товарищами... Ленин не хотел работать вместе с П. Аксельродом, В. Засулич, Л. Мартовым и т. п. Эти люди были в его глазах оппортунистами, а г. Минский не оппортунист... Пусть же читатель сам судит теперь, к чему сводится на самом деле непримиримость Ленина. Теперь очевидно, что в ней нет и следа принципиального отношения к делу».

Неизменно оставаясь в фокусе острой политической борьбы, Г. В. Плеханов то резко расходился, то снова сближался с большевиками. Главное в критических выступлениях его против большевиков сводилось к тому, что в основе большевистской тактики, по его мнению, лежала утопическая уверенность в том, что народ уже достиг той ступени политического развития, которая на самом деле только еще должна быть достигнута в более или менее близком будущем... Так как задача, подлежащая решению, считается уже решенной, — развивает он свою мысль, — то «большевику» естественно не остается думать ни о чем, кроме «решительного выступления». В «решительном выступлении» альфа и омега «большевистской» тактики. Вне его они ровно ничего не видят»[3]. Отсюда и обоснование утверждений Плеханова о преждевременности революционных боев в 1905 г. («не надо было браться за оружие»), а позже и отрицательная оценка им Октябрьской революции.

При анализе публицистики Г. В. Плеханова следует особо выделить его выступления в связи с V (Лондонским) съездом РСДРП (1907). И на самом съезде, и после него велась острая полемика большевиков с меньшевиками. На стороне последних выступал и Плеханов. После съезда он издал брошюру под названием «Мы и они». «Название этого сборника, — писал Плеханов в предисловии, — определяет собою, кажется мне, ту цель, ради которой я издаю речи, произнесенные мною на нашем последнем съезде: мне хочется дать читателю материал для выяснения разницы между взглядами так называемых большевиков, с одной стороны, и так называемых меньшевиков — с другой»[4]. Критикуя тактику большевиков и защищая позицию поддержки либералов, он заключал: «Ход развития нашей общественной жизни еще не поставил наших либералов за одну скобку с реакционерами, что между теми и другими еще неизбежна борьба и что партия пролетариата обязана воспользоваться этой неизбежной борьбой в интересах собственного дела, а именно это и говорят «меньшевики», и именно потому, что они говорят это, они осуждают лондонскую резолюцию об отношении к буржуазным партиям, как несвоевременную и потому несостоятельную»[5].

Позиция меньшевиков была тщательно проанализирована и раскритикована В. И. Лениным в работе «Отношение к буржуазным партиям», изданной в сборнике статей «Итоги лондонского съезда» (1907). Здесь же с ленинских позиций принятые на съезде документы оценивались в статьях Г. Е. Зиновьева, В. П. Ногина, М. Н. Лядова.

Активно защищавший на съезде меньшевиков Г. В. Плеханов не всегда чувствовал себя среди них своим. О том, как велики были его противоречия с меньшевиками, свидетельствуют некоторые письма Мартова. В октябре 1914 г., сообщая о необходимости создания своей газеты, он писал Аксельроду: «Скорее, чем с Плехановым, мы, может быть, могли бы столковаться с Лениным, который, по-видимому, готовится выступать в роли борца против оппортунизма в Интернационале»[6]. В другом письме, от 10 июля 1915 г., Мартов писал С. Ю. Семковскому[7]: «Видели сборник Плеханова?[8] Его статья с апелляцией к Канту окончательно убедила меня в том, что на него нет никакой надежды. Он переживает несомненно глубокий кризис, который не может не кончиться или коренной ревизией марксизма, или совершенным уходом от марксизма. Скорее, конечно, первое»[9].

В марте 1917 г. Г. В. Плеханов вернулся в Петроград. Со страниц газеты «Единство» он выступил против Апрельских тезисов В. И. Ленина. В одной из первых статей «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересным», проводя мысль о преждевременности социалистической революции, Плеханов аргументировал это тем, что жернова русской истории еще не смололи той муки, из которой будет испечен пшеничный пирог социализма.

Осудив Октябрьское вооруженное восстание, роспуск Учредительного собрания и Брестский мир, Г. В. Плеханов не смог в то же время предложить программы, которая бы соответствовала чаяниям масс. Его последние дни прошли в полном политическом одиночестве. Похороны Плеханова в июне 1918 г. в Петрограде меньшевиками и буржуазной интеллигенцией были превращены в антисоветскую демонстрацию. Большевики в ней не участвовали. Однако они воздали должное одному из основателей РСДРП. В «Правде» был помещен прочувствованный некролог Г. Е. Зиновьева, а когда к первой годовщине Октября у стен Кремля был открыт обелиск в честь выдающихся мыслителей и борцов за свободу, то среди них было начертано и имя Г. В. Плеханова.

Вместе с В. И. Лениным и Г. В. Плехановым редакторами «Искры» являлись также П. Б. Аксельрод, Л. Мартов, А. Н. Потресов, В. И. Засулич. До 1903 г. они представляли основную публицистическую силу «Искры». Наиболее продуктивным из них был Л. Мартов. Его статьи появлялись буквально в каждом номере газеты («Новые друзья русского пролетариата» (№ 1), «Рабочий класс и «русское знамя» (№2), «Бурный месяц» (№3), а в некоторых помещалось и несколько публикаций. Однако, как удостоверяет Л. Д. Троцкий, между В. И. Лениным и всеми остальными редакторами была весьма существенная разница. В брошюре «Ленин и старая «Искра» (1924) он пишет: «Для них «Искра» и «Заря» были прежде всего литературным предприятием. Для Ленина же — непосредственный инструмент революционного действия»[10]. Небезынтересно сравнение Ленина с Мартовым: «Мартов гораздо больше жил сегодняшним днем, его злобой, текущей литературной работой, публицистикой, полемикой, новостями и разговорами. Ленин, подминая под себя сегодняшний день, врезывался мыслью в завтрашний»[11]. И далее: «Ленин всегда готовил завтрашний день, утверждая и укрепляя сегодняшний. Его творческая мысль никогда не застывала, а бдительность не успокаивалась»[12].

С именем Л. Мартова связана деятельность всех руководящих меньшевистских дооктябрьских изданий. Именно он вместе с Г. В. Плехановым вел «Искру» после выхода из ее редакции В. И. Ленина. Он же намеревался продолжить издание газеты в России, однако осуществить этот замысел не удалось, о чем Мартов и писал Аксельроду в конце октября 1905 г.: «Так как явочный порядок открытия новых органов еще не установлен, то пришлось отказаться от мысли выпустить здесь № 113 «Искры», а взять в свои руки приобретенный здесь Иорданским и Салтыковым орган «Начало»... Открывая газету, мы временно закрываем «Искру», чтобы при юридически уже обеспеченной свободе печати поставить перед съездом вопрос о превращении «Начала» в «Искру» или же — если газета не пойдет — о переселении нас обратно в «легальную» уже «Искру»[13]. Переселяться, однако, в легальную «Искру» не пришлось, хотя не только Мартов, но и Ф. Дан и А. Мартынов в начале 1908 г. были полны намерений ее возродить, понимая, как писал Мартов Аксельроду в октябре 1907 г., что «без прочного литературного центра меньшинство, как фракция, исчезнет»[14].

После многих тщетных попыток возобновить «Искру» на совещании в Женеве (январь 1908 г.) П. Б. Аксельрод, Л. Мартов, А. Мартынов, Ф. Дан и другие приняли решение о создании меньшевистского журнала «Голос социал-демократа». Журнал предполагалось издавать с подзаголовком «орган русских меньшевиков», но по настоянию Г. В. Плеханова эта мысль была отвергнута. В феврале 1908 г. сдвоенный 1 — 2 номер «Голоса социал-демократа» вышел в свет с передовой статьей Мартова «После бури». Мартов и Дан, вошедшие также и в состав редакции ЦО партии «Социал-демократ», с самого начала издания газеты развернули дискуссию с В. И. Лениным, большевиками. Так, в № 3 «Социал-демократа» появляется статья Мартова «За что бороться» и здесь же статья Ленина «Цель борьбы пролетариата в нашей революции» с примечанием, что по существу затронутых в этих статьях проблем редакция присоединяется к точке зрения Ленина. Вплоть до выхода из редакции «Социал-демократа» в июне 1911 г. Л. Мартова и Ф. Дана, по воспоминаниям представителя в редколлегии от социал-демократии Польши и Литвы Л. А. Барского, газета редактировалась в обстановке борьбы чуть ли не за каждое слово.

Возглавлявший впоследствии меньшевистские издания Мартов о многих из них был весьма невысокого мнения, о чем с горечью писал Аксельроду и другим. «Все более похоже, что «Невский голос» закроется и этот финал опять будет свидетельствовать о том, что чего-то все-таки не хватает в нашем меньшевистском хозяйстве»[15]; «Получил № 16 «Живого дела». Боюсь, что газета на краю гибели. А жаль!»[16]; «Прямо поразительно, что после двух лет издания в Москве «Возрождения» и «Дела жизни», с отъездом их редакций, в Москве не осталось никаких организационных опор для серьезной поддержки газеты и других меньшевистских начинаний»[17]. В то же время он неоднократно подчеркивает, что большевистскую «Звезду» не только читают, но и помогают ей сборами на фабриках и заводах»[18]. Далеко не лестными отзывами о деятельности меньшевиков пронизаны письма Мартова и в годы первой мировой войны. Так, 3 января 1916 г., сообщая Аксельроду о полученном письме от Дана, он пишет: «У них (меньшевиков, проживавших в России. — И. К.) впечатление, что в России наши дела плохи... Ф. Д. (Федор Ильич Дан. — И. К.) боится, что все живое уйдет к Ленину»[19].

Большевистское направление дооктябрьского периода было представлено такими яркими публицистами, как Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Н. И. Бухарин, В. В. Боровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольминский, Н. И. Скворцов-Степанов, С. Г. Шаумян и др.

Из публицистического наследия Г. Е. Зиновьева следует выделить написанную им совместно с В. И. Лениным фундаментальную работу «Социализм и война», изданную в 1915 г. не только на русском, но и на немецком и французском языках, а также брошюру «Из истории рабочей печати в России» и сборник статей «Против течения». Брошюра по цензурным соображениям без указания ее авторов вышла под маркой первого номера газеты «Рабочий» 22 апреля (5 мая) 1914 г. в связи с отмечавшимся впервые Днем рабочей печати. В брошюру вошли статьи В. И. Ленина «Из прошлого рабочей печати в России» и «Наши задачи». Первая ее открывала, вторая завершала. Остальные статьи — «Как возникла первая ежедневная рабочая газета «Правда», «Политическое направление «Правды», «Первый год «Правды» и второй год существования газет правдистского направления», «Репрессии против правдистских газет за два года» и другие — принадлежали перу Зиновьева. Посвященная двухлетней годовщине «Правды», эта брошюра представляет особый интерес при изучении истории дооктябрьской партийной печати.

Подлинно интернационалистские позиции занимал Г. Е. Зиновьев в годы первой мировой войны, являвшийся вместе с В. И. Лениным редактором и ведущим публицистом ЦО «Социал-демократ». Статьи из «Социал-демократа», журналов «Коммунист» и «Сборник «Социал-демократа» Ленина и Зиновьева составили сборник «Против течения».

На страницах «Правды», «Социал-демократа», «Пролетария», «Звезды», «Невской звезды» и других большевистских изданий вместе с Г. Е. Зиновьевым постоянно выступал Л. Б. Каменев. Так, в «Пролетарии» (№ 42) 12 февраля 1909 г. была опубликована написанная им редакционная статья «Не по дороге». Позднее Каменев отмечал: «Статья эта была первым печатным выступлением нашей группы (тогдашней редакции «Пролетария», состоявшей из тт. Ленина, Зиновьева и меня) против группы Богданова — Луначарского»[20]. Борьбе с богостроительством были посвящены также статьи «Религия против социализма. Луначарский против Маркса»[21], «Богданов и марксизм»[22]. Принципиальное значение имела статья «Ликвидаторы и рабочее движение», опубликованная в № 5 журнала «Просвещение» (1913). В ней резко критиковалась идея открытой рабочей партии, которая «особенно громко» высказывалась меньшевистским «Лучом». Доказывая, что в условиях царизма такая партия возможна лишь как «орудие приручения рабочего класса», Каменев заявлял: «Лозунг открытой рабочей партии не только не отражает действительных тенденций современного рабочего движения, он находится в прямом противоречии с этими тенденциями». Полемике с меньшевиками посвящены не только многочисленные статьи («Пять лет», «Демократизм и демократия перед лицом новой революции»[23]), но и книга «Две партии», изданная редакцией «Рабочей газеты» в 1911 г. в Париже с предисловием В. И. Ленина. «Роль буржуазии, как движущей силы всего процесса, как застрельщика и гегемона борьбы, — заключает в ней Каменев, — настолько связана с перспективами гг. Мартова, Дана, Мартынова и их единомышленников, Что обоснование этой роли составляет, поистине, основное содержание всей работы этих публицистов»[24].

При анализе публицистики Л. Б. Каменева нельзя обойти вниманием опубликованную им в последнем предвоенном номере «Социал-демократа» статью «На пороге революции». Пролетарское движение начиная с конца 1913 г. шло гигантскими шагами вперед, дойдя к июлю 1914 г. до открытой баррикадной борьбы на улицах. «Я мог наблюдать это движение совсем близко, — свидетельствует Каменев. — В феврале 1914 года я по поручению нашего ЦК переехал границу и вступил в обязанности редактора «Правды» и руководителя нашей думской фракции. Я надеюсь когда-либо рассказать подробно о тех славных днях...»[25] Говоря о приближении революции, Каменев последовательно проводит мысль о том, что она будет тем решительнее и пролетариат завоюет в ней тем больше опорных пунктов для своей дальнейшей борьбы за социализм, чем решительнее отвернется он от всяких колебаний в сторону реформизма, чем резче подчеркнет он свою позицию непримиримого борца со всеми основами романовской монархии и третьеиюньского господства дворян и контрреволюционной буржуазии.

Л. Б. Каменев одним из первых выступил с критикой центризма Л. Д. Троцкого. В большевистском журнале «Вестник жизни» (1907. № 6) появилась его статья «Лондонский съезд Российской с.-д. рабочей партии 1907 г.». Главная направленность статьи, воссоздавшей общую картину съезда, заключалась в критике центристской позиции, занятой на съезде Троцким. В ответ на эту критику в № 7 журнала появилась статья Троцкого «Мораль Лондонского съезда». В связи с ее публикацией в заявлении «От редакции» отмечалось: «Редакция оставляет взгляды т. Троцкого по вопросу о фракционных разногласиях и о разрешении партийного кризиса на ответственности автора, придерживаясь в данном случае, как и во всех спорных вопросах партийной жизни, правила — давать товарищам свободу высказывать их мнения»[26]. Редакция уведомляла также читателей, что ответ Каменева на статью Троцкого будет в следующем номере журнала. Ответ, однако, не появился из-за прекращения на седьмом номере издания «Вестника жизни».

Пристального внимания заслуживает дооктябрьская публицистика Н. И. Бухарина. Его статьи «Российская революция и ее судьба», «Еще раз о т. Ленине», «Экономический развал и война» и другие проникнуты единой мыслью о необходимости свержения Временного правительства, о том, что «только революционные низы способны положить конец анархии, ликвидировав войну и обессилив капитал»[27].

Несомненный интерес вызовут тщательно отобранные составителями статьи и фельетоны «Строгий ошейник» К. С. Еремеева, «Неравенство перед смертью» В. А. Карпинского, «Славяне и революция» К. Каутского, «35 тысяч курьеров» К. Н. Самойловой, «Искорки» А. И. Ульяновой-Елизаровой, «Первые заседания Государственной думы» и «К юзовской катастрофе» И. И. Скворцова-Степанова. Именно об этих статьях, опубликованных в московских большевистских газетах «Истина» и «Рабочее знамя», впоследствии И. И. Скворцов-Степанов писал: «Это было первый раз, когда я испытал свои силы как газетчик, и когда был почти единоличным составителем газеты. Хорошее это было время! Приходилось писать обо всем: о революциях в Персии и Турции, о катастрофе на руднике, о Государственной думе, о нарождавшейся в то время группе «Вперед». В позднейшие годы, когда пришлось сделаться цензурно-тяжеловесным, я с грустью вспоминал о том стиле, который создался работой в «Рабочем знамени»[28].

Значительное место отведено в книге дооктябрьской публицистике Л. Д. Троцкого. Его журналистское наследие огромно — свыше 40 объемистых томов. Начинал он как ярый «искровец». В газете с ноября 1902 по июль 1903 г. одна за другой появляются его статьи «Шулера славянофильства», «Законная оппозиция беззаконному правительству», «Опекаемое студенчество», «Бобчинские в оппозиции», «Зубатовщина в Петербурге», «Еще о тартюфах», «Зубатовщина в подпольной печати» и др. 10 марта 1903 г. Л. Мартов писал П. Б. Аксельроду: «Вл. Ильич предлагает нам принять в редакционную комиссию на полных правах известное Вам «Перо». Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием, благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно — лучше не надо. В этом убедились и я, и Вл. Ильич. Знаниями он обладает и работает над их пополнением. Я безусловно присоединяюсь к предложению Владимира Ильича»[29].

В состав редакции «Искры» Л. Д. Троцкий вошел лишь с № 53, да и то Г. В. Плеханов, резко отзывавшийся о литературной манере Троцкого (печатать статьи Троцкого «значит срамить «Искру», «портить ее литературную физиономию»), решительно протестовал против его выступлений в газете. К V (Лондонскому) съезду Троцкий отошел и от меньшевиков. В книге Мартова «История российской социал-демократии» читаем, что этот съезд «представил собой картину собрания пяти отдельных делегаций (большевистская, меньшевистская, делегация «Бунда», польская и латышская), среди которых терялись несколько «нефракционных» делегатов с Троцким во главе»[30]. С этого момента деятельность Троцкого полностью подтверждает ленинскую оценку, что он никогда ни по одному серьезному вопросу марксизма «не имел прочных мнений, всегда «пролезая в щель» тех или иных разногласий и перебегая от одной стороны к другой»[31]. И все-таки в дооктябрьскую пору меньшевизм в нем всегда брал верх. «Сила вещей, — свидетельствует Мартов, — заставляет Троцкого идти меньшевистским путем вопреки его надуманным планам о каком-то «синтезе» между историческим меньшевизмом и историческим большевизмом. Благодаря этому и благодаря противоречию его движения намеченной им схеме он не только попал в лагерь «ликвидаторского болота», но и вынужден занимать в нем самую «драчливую» позицию по отношению к Ленину»[32].

Драчливая позиция проявлялась и по отношению к сторонникам В. И. Ленина. В № 15 — 16 «Социал-демократа» (1910. 12 сент.) появилась статья Троцкого «На Балканах и о Балканах», в которой он настойчиво добивался объединения болгарских тесных социалистов с широкими социалистами, сходными в своих взглядах с русскими меньшевиками. Эта идея объединения встретила решительное возражение со стороны Д. Благоева, выступившего в «Социал-демократе» с ответной статьей «Социализм на Балканах» (1911. 26 янв. № 19 — 20). Позиция Благоева получила одобрение не только в ЦО РСДРП, но и в газете болгарских марксистов «Работнически вестник».

При далеко не сходных позициях представленных публицистов объединяет прежде всего стремление к осуществлению социалистических идеалов. Все они были полемистами, умеющими страстно отстаивать свои убеждения, использовать каждый новый факт, любую возможность для усиления своих критических выступлений. Энциклопедическая образованность давала им возможность свои яркие, красочные, эмоциональные выступления насыщать образами из русской и зарубежной классической литературы, использовать меткие исторические сравнения для опровержения доводов своих оппонентов. Здесь уместно привести признание И. И. Скворцова-Степанова, которому в 1905 г. пришлось выступать с критикой плехановской оценки Декабрьского вооруженного восстания в Москве. «Я несколько дней не мог взяться за перо, — вспоминает он. — ...Пусть товарищи смеются над этим: я долго мучился в поисках того, как это сказать»[33]. Исключительная продуманность каждой фразы диктовалась, с одной стороны, признанием огромных заслуг Г. В. Плеханова, а с другой — превосходным пониманием, какой силы мог последовать ответ этого несравненного полемиста.

О силе полемических выступлений Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова, Н. И. Бухарина, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, Л. Д. Троцкого и других можно судить и по отобранным составителями материалам книги. Из них можно выделить критические статьи против ликвидаторов и примиренцев — «В защиту подполья», «Наше положение», «В. И. Засулич, ликвидаторы и раскольничий фанатизм» Г. В. Плеханова, «35 тысяч курьеров» К. Н. Самойловой; против зубатовцев — «Новые друзья русского пролетариата» Ю. О. Мартова. «Зубатовцы в подпольной печати» Л. Д. Троцкого; против эсеров — «Таракан во щах» Л. Д. Троцкого; против бесправия трудящихся в классовом обществе — «К юзовской катастрофе» И. И. Скворцова-Степанова. Использование иронии, убийственных характеристик и сравнений, других полемических приемов, делавших противника смешным и одиозным, — все это мы неизменно находим в названных статьях. Характеризуя, например, начальника московского охранного отделения С. Зубатова, Мартов пишет: «...Зубатов уже достаточно вымарался в грязи шпионского ремесла, чтобы получить право заниматься кровавым делом царского палача <...> Будем надеяться, что Зубатов дождется той поры, когда, при свете открытой борьбы за свободу, народ повесит его на одном из московских фонарей»[34].

Иногда противник был сражаем буквально одной-двумя фразами: «Правительство Николая II, — читаем в статье «Зубатовцы в подпольной печати» Троцкого, — содержит на народные деньги целый ряд газетчиков и ораторов, назначение которых хвалить и хвалить премудрость властей до притупления перьев, до хрипоты в голосе...»[35]. Не менее саркастично сказано о П. Струве и его соратнике В. Розанове у Каменева: «Вернулся и г. Розанов в «Новое время» на роль лаятеля.

Г. Струве, который никогда не возвращался назад, всегда шествуя вперед затылком, нашел это возвращение безнравственным»[36].

Весьма характерным для всех публицистов было мастерское использование образов художественной литературы. Особенно часто этот прием встречается у Г. В. Плеханова. Так, в статье «Наше положение» им блестяще использована басня И. И. Хемницера «Метафизик» для изобличения рассуждений о сущности ликвидаторства[37]. Сокрушающей критике подвергает ликвидаторов К. Н. Самойлова, используя образ гоголевского Хлестакова. Разоблачая прозвучавшее со страниц меньшевистского «Луча» утверждение Дана, что эта газета является органом «добрых девяти десятых сознательных рабочих России», она пишет: «Здесь Ф. Д. открывает настоящую Америку! <...> Читая его тираду, невольно вспоминаешь известного героя гоголевского «Ревизора» Ивана Александровича Хлестакова, который, расхваставшись перед провинциальными чиновниками, так увлекся, что уверял их, будто к нему по всем улицам «скачут курьеры, курьеры, курьеры, тридцать пять тысяч курьеров»! Точно так же, очевидно, увлекся и Ф. Д., утверждая, что «Луч» является «органом девяти десятых передовых сознательных рабочих России». Читая статью Ф. Д., не знаешь, чему больше удивляться: его ли развязности и самодовольству или хлестаковскому полету его фантазии»[38].

Значительно усиливают воздействие на читателя и надолго запоминающиеся образы, как, например, образ вампира-капитала в статье И. И. Скворцова-Степанова «К юзовской катастрофе». Пока существует капитал, будут и жертвы капитала — такова главная мысль его выступления, и чтобы показать это как можно убедительнее, он использует такое образное сравнение: «Про одно животное, похожее на летучую мышь, про вампира, рассказывают, что по ночам оно влетает в раскрытые окна, садится на грудь спящих и высасывает их кровь... Все эти рассказы возводят на вампира напраслину. Но если под вампиром они разумеют капитал, то это — сущая правда. Капитал кормится кровью рабочих»[39].

Образность, экспрессивность, действенность рассматриваемой публицистике придавали и усиливавшие основную мысль выступления повторы. «Царское правительство, — особо подчеркивается в статье Бухарина «Клеветники» — знало, что делало, когда оно посылало своих слуг в лагерь революционеров, чтобы разбить их организации, чтобы выловить всех дельных людей, чтобы задушить грядущую революцию»[40]. Тот же прием использует Каменев, воспроизводя картину наступления реакции: «Введя военно-полевые суды, поставив тысячи виселиц, превратив суд в застенок, сослав на каторгу социал-демократических депутатов, отдав население на поток и разграбление местным сатрапам, «облаченным» чрезвычайными «полномочиями», ограбив права у рабочих и отдав деревню кулакам и стражникам, контрреволюция полагала, что тем самым она раз навсегда положила предел революционному движению»[41].

Часто прием усилительных повторов встречается в отличавшейся эмоциональностью публицистике Г. Е. Зиновьева: «В дни всеобщего холопства, в дни бешеного разгула шовинизма, в дни, когда шовинизм грозит стать всеобщим даже среди социалистов, в дни, когда такие люди, как Карл Каутский, «теоретически» оправдывают «социалистический» шовинизм Зюдекумов и Гаазе, когда Жюль Гэд сидит в министерстве рядом с Мильераном, а Плеханов защищает франко-русский союз и для борьбы с германским милитаризмом апеллирует к «культуре» русских казаков и Николая Романова — в такие дни все, что осталось верно социализму, должно поднять свой голос протеста»[42].

Нельзя не отметить, что, стремясь писать как можно ярче, публицисты нередко добивались даже зрительного восприятия тех или иных описываемых событий. Вот как начинает статью о V (Лондонском) съезде Л. Каменев: «Есть в России распространенная игра: на землю, вытянув перед собой ноги, садятся двое «борцов», подошвы их соприкасаются, и, схватившись за руки, они всячески стараются перетянуть друг друга. Эти борцы встают передо мной всякий раз, когда я пытаюсь восстановить перед собой общую картину последнего, пятого по счету, съезда р.с.-д.р.п.»[43]. Эти борцы помогают и читателю так же ярко представить соотношение сил на съезде, проходившем под знаком критики при равном представительстве большевиков и меньшевиков. Достигает зрительного восприятия и заключение статьи К. Каутского «Славяне и революция»: «В 1848 г. славяне были трескучим морозом, который побил цветы народной весны. Быть может, теперь им суждено быть той бурей, которая взломает лед реакции и неудержимо принесет с собою новую счастливую весну для народов»[44].

Оценивая публицистику в условиях возрождения социализма, мы не можем не выделить особо того, что еще в самом начале XX столетия появлялись произведения, в которых пророчески звучало предостережение от чрезмерной опасности насаждения в партии антидемократических методов руководства. Наиболее образно это было сказано Г. В. Плехановым в статье «Централизм или бонапартизм?». Словно предвидя сталинскую диктатуру, он писал, что если ЦК превратит партию в покорное себе большинство, то у нас осуществится «идеал персидского шаха». «...Если бы наша партия в самом деле наградила себя такой организацией, то в ее рядах очень скоро не осталось бы места ни для умных людей, ни для закаленных борцов: в ней остались бы лишь лягушки, получившие, наконец, желанного царя, да Центральный Журавль, беспрепятственно глотающий этих лягушек одна за другою»[45]. Как мы теперь знаем, история полностью подтвердила мысль, что без подлинной демократии социализма не построишь.

Г. В. ПЛЕХАНОВ

(1856 — 1918)

Георгий Валентинович Плеханов — один из выдающихся деятелей российского и международного социал-демократического движения, первый пропагандист марксизма в России. С 1875 г. народник, один из руководителей народовольческой организации «Земля и воля». Эмигрировав в 1880 г. за границу, порвал с народниками. В 1883 г. в Женеве создал первую русскую марксистскую организацию-группу «Освобождение труда», которая в сентябре 1883 г. приступила к изданию «Библиотеки современного социализма». За пять лет было опубликовано 15 работ К. Маркса и Ф. Энгельса, переведенных на русский язык. «В Библиотеке современного социализма» вышли также произведения Г. В. Плеханова.

В 1895 г. происходит встреча В. И. Ленина и Г. В. Плеханова. Плеханов одобрительно отнесся к предложению о выпуске группой «Освобождение труда» периодического сборника «Работник» специально для распространения в России. В 1896 г. вышел первый номер сборника, одним из редакторов которого он стал. В 1899 г. Плеханов использовал для пропаганды марксизма ежемесячный журнал «легальных марксистов» «Начало». В августе 1900 г. в Женеве В. И. Ленин участвовал в переговорах с Г. В. Плехановым о совместном издании за границей газеты «Искра» и теоретического журнала «Заря». Претендуя на единоличное руководство ими, Плеханов занял жесткую позицию. Возникли разногласия с Лениным в связи с обсуждением ленинского проекта заявления «От редакции», а также по вопросам организации работы редакции. В начале 900-х годов Плеханов — один из редакторов и публицистов «Искры» и «Зари», участвовал в выработке проекта партийной программы, в подготовке II съезда РСДРП.

На II съезде была утверждена редакция «Искры» в составе Ленина, Плеханова, Мартова. Мартов отказался войти в редакцию. № 46 — 51 «Искры» вышли под редакцией Ленина и Плеханова. В дальнейшем Плеханов потребовал включить в состав редакции «Искры» всех старых редакторов — его единомышленников. Ленин не согласился с этим и в октябре 1903 г. вышел из редакции. № 52 «Искры» редактировал Плеханов. В дальнейшем он ввел в состав редакции ее бывших редакторов-меньшевиков. Плеханов практически руководил работой редакции «Искры» до мая 1905 г. С марта 1905 г. в Женеве он стал издавать «Дневник социал-демократа», являвшийся своеобразным комментатором событий, происходивших в России, в РСДРП (выходил с большими перебоями до апреля 1912 г.). В «Дневнике» нашли отражение критические взгляды Плеханова на Декабрьское вооруженное восстание, движущие силы, цели и задачи буржуазно-демократической революции.

В годы первой российской революции в структуре печати РСДРП значительное место занимали легальные меньшевистские издания. Г. В. Плеханов принимал участие в «Невской газете», «Русской жизни», в журнале «Современная жизнь», при его ближайшем участии выходил в Петербурге с октября 1906 по 1918 г. ежемесячный литературный, научный и политический журнал «Современный мир». В феврале 1908 г. в Женеве вышел заграничный орган меньшевиков-ликвидаторов «Голос социал-демократа». Плеханов — один из его редакторов. После V (Общероссийской) конференции РСДРП (декабрь 1908 г.) он выступил против ликвидаторов, возглавил группу меньшевиков-партийцев, порвал с «Голосом социал-демократа» и в середине мая 1909 г. формально вышел из редакции.

Г. В. Плеханов, по приглашению редакции ЦО РСДРП «Социал-демократ», ее постоянный сотрудник. 5 апреля 1910 г. опубликовал здесь свою первую статью, направленную против ликвидаторов. Всего в «Социал-демократе» было помещено 8 его статей. С критикой ликвидаторов он выступал в общественно-политическом и теоретическом журнале «Мысль» (Москва), а также в большевистской «Правде» с серией статей «Под градом пуль» (апрель — май 1913 г.), Однако вскоре он занял позицию, близкую к ликвидаторам. И все же на полный союз с ними он сразу не пошел. В апреле 1912 г. в Париже увидел свет орган группы меньшевиков-партийцев и большевиков-примиренцев — листок «За партию» (выходил до 1914 г.). Дальнейшая публицистическая деятельность Г. В. Плеханова связана с этим изданием и выходившим в Петербурге до 1915 г. ежемесячным литературным, политическим и научным журналом «Современная жизнь». В мае 1914 г. он стал во главе редакции легальной газеты «Единство», издававшейся в Петербурге группой меньшевиков-партийцев и большевиков-примиренцев. В июне газета была закрыта. Во время первой мировой войны Плеханов — оборонец, стоял на патриотических позициях, руководил группой «Единство», сотрудничал в еженедельной газете «Призыв» — органе меньшевиков и эсеров. После Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. он вернулся в Россию, стал во главе возобновленной газеты «Единство», выходившей до декабря 1917 г., призывая к поддержке Временного правительства. К Октябрьской революции отнесся отрицательно, но отверг предложение активной борьбы с Советской властью.

НА ПОРОГЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА

Впервые опубликована в «Искре»[46] (1901, февраль, № 2).

XIX столетие окончилось. Что дало оно рабочему классу? И чего может ожидать этот класс от начавшегося XX века?

XIX столетие ознаменовалось поразительным развитием техники. Производительные силы цивилизованных обществ приняли в течение этого столетия огромные, небывалые размеры. Их рост естественно вел за собою рост общественного богатства. Но быстрорастущее богатство цивилизованных стран не устранило существовавшей в них бедности. Напротив. Небывалое развитие производительных сил явилось новым фактором ее увеличения. Это очень метко указано и хорошо объяснено некоторыми членами английской королевской комиссии, назначенной для исследования причин застоя промышленности и торговли (Trade Depression). В особой записке, которая вошла составной частью в «Заключительный доклад» (Final Report) комиссии, эти члены говорят, что, вследствие роста производительных сил, коренным образом изменились условия существования цивилизованных обществ: прежде главная трудность заключалась для них в редкости и дороговизне предметов необходимости и удобства; а теперь она состоит в том, что — благодаря развитию машинного производства — людям, не имеющим ничего, кроме своей силы (т.е. пролетариям), всего труднее становится найти заработок, а следовательно, и средства к жизни.

Это значит, что борьба за жизнь в цивилизованных обществах XIX века становилась тем труднее и ожесточеннее, чем более росли их производительные силы, т. е. чем более увеличивалась материальная возможность изгнания из их среды бедности и связанных с нею страданий.

Бедность порождалась избытком. Это противоречие, на которое указывал еще гениальный Фурье[47], перешло неразрешенным в XX век. Его устранение составит главнейшую общественную задачу этого последнего.

Чем труднее и ожесточеннее становилась борьба за существование в цивилизованных обществах XIX века, тем более увеличивались для отдельных членов этих обществ шансы нравственного падения и даже полного нравственного одичания. Их преступность росла в общем гораздо быстрее, чем их население, причем в числе осужденных все более увеличивался процент рецидивистов, наглядно показывая этим полную несостоятельность тех мер, которые принимались цивилизованными обществами для своего нравственного оздоровления.

Таким образом, если рост производительных сил порождал бедность там, где он мог бы создать невиданное прежде материальное довольство, то он же, затрудняя борьбу за существование и усложняя общественную жизнь, — вел к умножению нравственных страданий и нравственной испорченности там, где он мог бы — устранив искушения экономической борьбы за жизнь — дать сильнейший толчок нравственному облагорожению цивилизованного человечества.

Это противоречие тоже не было разрешено XIX веком и тоже целиком перешло в XX.

Что бы ни говорили явные и тайные, корыстные и бескорыстные защитники капитализма, несомненно, что увеличение трудности борьбы за жизнь и это умножение шансов нравственной испорченности означает ухудшение быта рабочих. В этом отношении XIX век был для них неблагоприятен.

Но он был чрезвычайно благоприятен для них в другом отношении. Он дал им — или, по крайней мере, их передовой, наиболее чуткой и развитой части — то, что для них важнее всех материальных благ и без чего невозможно коренное улучшение их участи: ясное сознание непримиримой противоположности их интересов с интересами эксплуататоров и твердое убеждение в том, что освобождение рабочих должно и может быть делом самих рабочих.

Подобно тому, как XVI, XVII и XVIII столетия ознаменовались освободительным движением буржуазии, XIX век был веком освободительного движения рабочего класса. В этом заключается главнейшая отличительная черта его культурной истории и драгоценнейшее наследие, переданное им XX веку.

Но между освободительным движением буржуазии и освободительным движением пролетариата есть существенная разница. Освободительное движение буржуазии совершалось в пользу меньшинства. Его торжество не устранило эксплуатацию человека человеком, а только изменило ее форму. Освободительное движение рабочего класса совершается в пользу огромного большинства, и его торжество навсегда положит конец эксплуатации одних людей другими. Вот почему победа пролетариата будет в то же время осуществлением самого высокого из всех тех нравственных идеалов, до которых додумалось цивилизованное человечество. Победа рабочего движения, которому многие — умышленно или по недоразумению — приписывают лишь узкие, грубые, «желудочные» цели, будет в действительности величайшим торжеством нравственного идеализма.

Но между борющимся пролетариатом и его великой целью стоит свирепый и близорукий эгоизм высших классов, которые чувствуют себя прекрасно при теперешнем общественном порядке и в лучшем случае могли бы добровольно согласиться лишь на некоторые частные его переделки. Благодаря этому свирепому и близорукому эгоизму немало крови рабочих пролилось в XIX веке, и, вероятно, немало прольется ее и в XX. И против этого эгоизма пролетариат имеет лишь одно средство: объединение своих сил ради завоевания политической власти. Когда рабочий класс тем или иным путем добьется политического господства, тогда консервативное упорство эксплуататоров разобьется о революционную энергию эксплуатируемых, и тогда будут устранены указанные нами противоречия, унаследованные XX веком от XIX; царство капитализма будет окончено; начнется эпоха социализма.

XX век осуществит лучшие, радикальнейшие стремления XIX века. Но как ни твердо уверены мы в победе пролетариата, как ни ясно видим мы стоящую перед ним великую цель, мы не хотим обманывать ни самих себя, ни наших читателей. Мы вовсе не думаем, что нас ждет легкая победа. Наоборот, мы хорошо знаем, как тяжел путь, лежащий перед нами. Нас ожидает на нем много частных поражений и тяжелых разочарований. Немало в течение этого пути разойдется между собой людей, казалось бы, тесно связанных единством одинаковых стремлений. Уже теперь в великом социалистическом движении обнаруживается два различных направления, и, может быть, революционная борьба XX века приведет к тому, что можно будет mutatis mutandis назвать разрывом социал-демократической «Горы»[48] с социал-демократической «Жирондой»[49].

Но каковы бы ни были трудности, поражения и разочарования, ожидающие революционный пролетариат в его борьбе, — его окончательное торжество не может подлежать сомнению. За него ручается как общий ход социального развития в цивилизованном мире, так и — в особенности — развитие той производительной силы, которую Маркс назвал самою важною из всех: самого рабочего класса. Социалистический идеал все глубже и глубже проникает в среду пролетариата, развивая его мысль и удесятеряя его нравственные силы. Людям, борющимся во имя этого идеала, буржуазия уже в настоящее время может противопоставить лишь голое насилие да бессознательность некоторой — правда, пока еще очень значительной — части трудящихся. Но бессознательность уступит место сознанию, передовые рабочие подтолкнут остальных, и тогда... тогда буржуазии останется разве уже «непротивление злу насилием», потому что на стороне революционеров будет тогда также и физическая сила.

Так обстоит дело на Западе. А что сказать нам о нашем отечестве? Россия далеко не так богата и далеко не так образованна, как западноевропейские страны. Но и в ней общественное развитие не прошло бесследно для социализма и в ней XIX век завещает XX драгоценное наследство: зародыш социал-демократической рабочей партии. Историческая обстановка несомненно очень благоприятна для быстрого развития этого зародыша. Если справедливо то, что одна страна может и должна учиться у других, ее опередивших, то социалистическая Россия может и должна многому научиться у западноевропейских социалистов. Самый главный и ничем не заменимый урок, даваемый нам всей историей западноевропейского социализма, заключается в том, что в каждой данной стране ближайшие задачи и тактика рабочей партии определяются действительными общественными отношениями этой страны. Забывать об этих отношениях, руководствуясь общими положениями социализма, значит покидать почву действительности. Нам, русским социал-демократам, необходимо помнить, что XX век ставит перед нами такую политическую задачу, которая с большею или меньшею полнотою уже решена на Западе; у нас во всей красе цветет то самодержавие, о котором западноевропейские люди знают только понаслышке. Разрушение самодержавия безусловно необходимо для успешного и правильного развития нашей партии. Если между западноевропейскими социалистами и их великой целью стоит эгоизм имущих классов, то между нашей зарождающейся партией и западноевропейской социалистической семьею стоит, подобно китайской стене, самодержавный царь с его полицейским государством. Но нет такой стены, которую не могла бы разрушить человеческая энергия. Русская социал-демократическая партия возьмет на себя инициативу борьбы с абсолютизмом, и она нанесет ему смертельный удар, опираясь на более или менее энергичную, прямую или косвенную, поддержку всех тех элементов, на которые давит теперь тяжелое, неуклюжее здание неограниченной монархии.

Политическая свобода будет первым крупным культурным завоеванием России XX века.

Плеханов Г. В. Соч. М.. 1924. Т. 12. С. 62 — 66.

КАРЛ МАРКС

Впервые опубликована в «Искре» (1903. № 35).

Тридцать пятый номер «Искры» выходит в свет в день двадцатилетия смерти Карла Маркса, которому и принадлежит в нем первое место.

Если верно то, что великое международное движение пролетариата было самым замечательным общественным явлением XIX столетия, то нельзя не признать, что основатель Международного Товарищества Рабочих был самым замечательным человеком этого столетия. Борец и мыслитель в одно и то же время, он не только организовал первые кадры международной армии рабочих, но и выковал для нее, в сотрудничестве со своим неизменным другом Фридрихом Энгельсом, то могучее духовное оружие, с помощью которого она уже нанесла множество поражений неприятелю и которое со временем даст ей полную победу. Если социализм стал наукой, то этим мы обязаны Карлу Марксу. И если сознательные пролетарии хорошо понимают теперь, что для окончательного освобождения рабочего класса необходима социальная революция и что эта революция должна быть делом самого рабочего класса; если они являются теперь непримиримыми и неутомимыми врагами буржуазного порядка, то в этом сказывается влияние научного социализма. С точки зрения «практического разума» научный социализм отличается от утопического именно тем, что решительно разоблачает коренные противоречия капиталистического общества и беспощадно обнаруживает всю наивную тщету всех тех иногда очень остроумных и всегда вполне благожелательных планов общественной реформы, которые предлагались социалистами-утопистами разных школ как вернейшее средство прекращения борьбы классов и примирения пролетариата с буржуазией. Современный пролетарий, усвоивший теорию научного социализма и остающийся верным ее духу, не может не быть революционером и по логике, и по чувству, т. е. не может не принадлежать к самой «опасной» разновидности революционера.

Марксу досталась великая честь сделаться наиболее ненавистным для буржуазии социалистом XIX века. Но ему же выпало на долю завидное счастье стать наиболее уважаемым учителем пролетариата той же эпохи. В то время, как вокруг него сосредоточивалась злоба эксплуататоров, его имя приобретало все более и более почетную известность в среде эксплуатируемых. И теперь, в начале XX века, сознательные пролетарии всех стран видят в нем своего учителя и гордятся им, как одним из самых всеобъемлющих и глубоких умов, одним из самых благородных и самоотверженных характеров, какие только знает история.

«Святой, память которого празднуется 1 мая, называется Карл Маркс», — писала одна буржуазная венская газета в конце апреля 1890 года. И, действительно, ежегодная майская демонстрация рабочих всего мира представляет собою величественное, хотя и не предумышленное, чествование памяти гениального человека, программа которого объединила в одно стройное целое повседневную борьбу рабочих за лучшие условия продажи своей рабочей силы с революционной борьбой против существующего экономического строя. Только чествование это не имеет ничего общего с религиозными праздниками; современный пролетариат тем больше чтит своих «святых», чем больше их деятельность способствовала приближению того счастливого времени, когда освобожденное человечество устроит свое царство небесное на земле, а небо предоставит в распоряжение ангелов и птиц...

К числу злых нелепостей, распространявшихся насчет Маркса, принадлежит сказка о том, что автор «Капитала» относился враждебно к русским. На самом деле он ненавидел русский царизм, всегда игравший гнусную роль международного жандарма, готового давить всякое освободительное движение, где бы оно ни начиналось.

За всеми серьезными проявлениями внутреннего развития России Маркс следил с таким глубоким интересом и, главное, с таким основательным знанием предмета, какие едва ли можно было встретить у кого-нибудь из его западноевропейских современников. Немецкий рабочий Лесснер рассказывает в своих воспоминаниях о нем, как радовался он появлению русского перевода «Капитала» и как приятно было ему верить, что в России появляются уже люди, способные понимать и распространять идеи научного социализма. Из предисловия к русскому переводу «Манифеста Коммунистической партии», подписанного им и Энгельсом, видно, что сочувствие русским революционерам и нетерпеливое желание поскорее увидеть их победителями приводило его даже к значительной переоценке тогдашнего нашего революционного движения. А какой радушный прием встречали в его гостеприимном доме[50] русские изгнанники, показывает его отношение к Лопатину[51] и Гартману[52]. Его разлад с Герценом вызван был частью случайным недоразумением, а частью вполне заслуженным недоверием к тому славянофильскому социализму, провозвестником которого в западноевропейской литературе, к сожалению, сделался наш блестящий соотечественник под влиянием тяжелых разочарований 1848 — 1851 гг. Резкая выходка Маркса против этого славянофильского социализма в первом издании I тома «Капитала» заслуживает не осуждения, а похвалы, особенно в настоящее время, когда этот социализм возрождается у нас в виде программы партии так называющихся социалистов-революционеров. Наконец, что касается ожесточенной борьбы Маркса с Бакуниным[53] в Международном Товариществе Рабочих, то она не имеет ни самомалейшего отношения к русскому происхождению этого анархиста и очень просто объясняется непримиримой противоположностью взглядов. Когда издания группы «Освобождения Труда» положили начало распространению социал-демократических идей между русскими революционерами, Энгельс, в письме к В. И. Засулич, выразил сожаление о том, что это произошло не при жизни Маркса, который, по его словам, радостно приветствовал бы литературное предприятие этой группы. Что же сказал бы великий автор «Капитала», если бы ему довелось дожить до настоящего времени и узнать, что у него есть уже много и много последователей в среде русских рабочих? Какою радостью наполнилось бы его сердце, если бы ему пришлось услыхать о событиях, подобных недавним событиям в Ростове-на-Дону! В его время русский марксист был редкостью, и передовые русские люди посматривали на эту редкость в лучшем случае с улыбкою добродушного сожаления; теперь идеи Маркса господствуют в русском революционном движении, а те русские революционеры, которые по старой привычке отвергают их вполне или отчасти, в действительности давно уже, — и несмотря на свою, по большей части, очень громкую революционную фразеологию, — перестали быть передовыми и незаметно для себя перешли в обширный лагерь отсталых.

Немало пустяков говорилось и повторялось также об его частых полемических стычках с противниками. Миролюбивые, но недалекие люди объясняли эти стычки его будто бы неудержимой страстью к полемике, которая, в свою очередь, будто бы порождалась его будто бы злым характером. На самом деле, та почти беспрерывная литературная борьба, которую ему приходилось вести, особенно в начале своей общественной деятельности, вызывалась не свойствами его личного характера, а общественным значением защищаемой им идеи. Он был одним из первых социалистов, сумевших и в теории, и на практике всецело встать на точку зрения классовой борьбы и отделить интересы пролетариата от интересов мелкой буржуазии. Неудивительно поэтому, что ему приходилось часто и враждебно сталкиваться с теоретиками мелкобуржуазного социализма, очень многочисленными тогда особенно в среде германской «интеллигенции». Прекращение полемики с этими теоретиками означало бы отказ от мысли сплотить пролетариат в особую партию, имеющую свою собственную историческую цель, а не плетущуюся во хвосте мелкой буржуазии. «Наша задача, — говорил журнал Маркса «Новая Рейнская Газета» в апреле 1850 г., — состоит в беспощадной критике, направляемой даже более против наших мнимых друзей, чем против наших явных врагов; и, занимая такую позицию, мы с удовольствием отказываемся от дешевой демократической популярности». Явные враги были менее опасны именно потому, что они уже не могли затемнить классовое самосознание пролетариев, между тем как мелкобуржуазные социалисты с их «внеклассовыми» программами продолжали вести за собою многих и многих рабочих. Борьба с ними была неизбежна, и Маркс вел ее со свойственным ему неподражаемым умением. Его примера не должны забывать мы, русские социал-демократы, которым приходится действовать при условиях, очень похожих на условия, существовавшие в дореволюционной Германии. Мы, можно сказать, со всех сторон окруженные мелкобуржуазными теоретиками специфического «русского социализма», должны твердо помнить, что интересы пролетариата и нас обязывают беспощадно критиковать наших мнимых друзей, например, хорошо известных нашим читателям «соц.-революционеров», — как бы ни возмущала наша беспощадная критика добродушных, но недалеких друзей мира и согласия между различными революционными «фракциями».

Учение Маркса — современная «алгебра революции». Понимание его необходимо для всех тех, которые хотят вести сознательную борьбу с существующим у нас порядком вещей. И это до такой степени верно, что даже многие идеологи русской буржуазии одно время чувствовали потребность сделаться марксистами. Идеи Маркса были незаменимы для них в их борьбе с допотопными теориями народничества, пришедшими в резкое противоречие с новыми экономическими отношениями России. Это хорошо поняли те наши молодые буржуазные идеологи, которые лучше других были знакомы с современной литературой общественных наук. Они стали под знамя марксизма и, борясь под этим знаменем, приобрели довольно громкую известность. А когда народники были разбиты наголову, когда их старозаветные теории превратились в груду безобразных развалин, тогда наши новоявленные марксисты решили, что марксизм уже сделал свое дело и что пора подвергнуть его строгой критике. Эта «критика» совершалась под тем предлогом, что общественная мысль должна идти вперед, но единственным ее результатом оказалось то, что под ее прикрытием наши недавние союзники совершили попятное движение и расположились на теоретических позициях западноевропейских буржуа социал-реформаторского оттенка. Как ни жалок был этот результат столь крикливо возвещенного «критического» похода и как ни тяжело было русским соц.-демократам присутствовать при этих «критических» превращениях людей, вместе с которыми они только что выступали против одного общего врага и с которыми они надеялись впоследствии окончательно сблизиться, но по зрелом рассуждении должны были сознаться, что отступление наших неомарксистов на «священную гору» буржуазного реформаторства не только вполне естественно, но еще является косвенным подтверждением правильности выработанного Марксом материалистического понимания истории. В 1895 — 1896 гг. у нас увлекались марксизмом такие люди, которые ни по общественному своему положению, ни по умственному и нравственному своему складу не имели ничего общего ни с пролетариатом, ни с его освободительной борьбой. Одно время на марксизм была мода во всех петербургских канцеляриях. Если бы такое положение дел могло продолжаться, то оно доказывало бы, что основатели научного социализма ошибались, утверждая, что образ мыслей определяется образом жизни, и что высшие классы не могут стать носителями социально-революционных идей нашего времени. Но «критика» Маркса, начавшаяся немедленно после того, как закончилась борьба против реакционных стремлений народничества, лишний раз подтвердила, что Маркс и Энгельс были правы: образ мыслей «критиков» определился их общественным положением; восставая против «фанатизма догмы», они в действительности восставали только против социально-революционного содержания Марксовой теории. Им нужен был не тот Маркс, который в течение всей своей жизни, полной труда, борьбы и лишений, горел священным огнем ненависти против капиталистической эксплуатации: Маркс — вожак революционного пролетариата казался им неприличным и «ненаучным». Им нужен был только тот Маркс, который в «Манифесте Коммунистической партии» объявил, что он готов поддерживать буржуазию, поскольку она является революционной в своей борьбе с абсолютной монархией и мелким мещанством. Их интересовала только демократическая половина социальнодемократической программы Маркса. Это было как нельзя более естественно; но именно эти совершенно естественные стремления наших «критиков» делали очевидной полную неосновательность всяких расчетов на них, как на социалистов. Их место в рядах либеральной оппозиции, которой они и дали — в лице редактора «Освобождения»[54] г. П. Струве[55] — внимательного, старательного и талантливого литературного выразителя.

Судьба Марксовой теории доказывает ее верность. И это не только в России. Известно, что западные ученые долго пренебрегали ею, как неудачным плодом социально-революционного фанатизма, но время шло, и с течением времени делалось все более и более ясным даже и для глаз, смотревших сквозь очки буржуазной ограниченности, что плод социально-революционного фанатизма имеет, по крайней мере, одно неоспоримое преимущество: он дает чрезвычайно плодотворный метод исследования общественной жизни. Чем более подвигалось вперед научное изучение первобытной культуры истории, права, литературы и искусства, тем плотнее и плотнее подходили исследователи к историческому материализму[56], несмотря на то, что большинство из них или совсем ничего не знало об исторической теории Маркса, или как огня, боялось его материалистических, — т. е., в глазах современной буржуазии, безнравственных и опасных для общественного спокойствия, — взглядов. И мы видим, что материалистическое объяснение уже начинает приобретать себе в ученом мире право гражданства. Недавно появившееся на английском языке сочинение американского профессора Зелигмана «Экономическое объяснение истории» свидетельствует о том, что официальные жрецы науки понемногу проникаются сознанием великого научного значения исторической теории Маркса. Зелигман дает нам понять, между прочим, и те психологические причины, которые препятствовали до сих пор правильному признанию и пониманию этой теории буржуазным ученым миром. Он прямо и откровенно говорит, что ученых пугали социалистические выводы Маркса. И он старается растолковать своим собратьям по науке, что социалистические выводы можно отбросить, усвоив себе только лежащую в их основании историческую теорию. Это остроумное соображение, которое, заметим кстати, хотя и робко, но совершенно ясно было высказано уже в «Критических заметках» г. П. Струве, служит новым доказательством той, не новой уже истины, что легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем идеологу буржуазии перейти на точку зрения пролетариата. Маркс был революционером до конца ногтей. Он восстал против бога-капитала, как гетевский Прометей восстал против Зевса. И, подобно этому Прометею, он мог сказать о себе, что если задача заключается в воспитании таких людей, которые, умея по-человечески страдать и по-человечески наслаждаться, сумели бы «не уважать тебя», божество, враждебное людям. А буржуазные идеологи именно этому-то божеству и служат. Их задача именно в том и заключается, чтобы отстаивать его права духовным оружием, как полиция и войско поддерживают их оружием холодным и огнестрельным. Признанием буржуазных ученых будет пользоваться только такая теория, которая не покажется им опасной для бога-капитала. Ученые Франции и вообще стран французского языка в этом отношении гораздо откровеннее всех других. Так, еще известный Лавелле говорил, что экономическая наука должна быть перестроена заново, потому что она перестала удовлетворять своему назначению с тех пор, как легкомысленный Бастиа[57] скомпрометировал защиту существующего порядка. А совсем недавно А. Бэшо в книге, посвященной французской школе политической экономии, нисколько не конфузясь, оценивал различные экономические учения с той точки зрения, какое из них «дает более действительное оружие противникам социализма». Ввиду этого понятно, что идеологи буржуазии, усваивающие себе идеи Маркса, непременно будут стоять «под знаком критики». Мерой их «критического» отношения к Марксу является мера несоответствия взглядов этого непримиримого и неутомимого революционера с интересами господствующего класса. Понятно также и то, что последовательно мыслящий буржуа скорее признает верными исторические идеи Маркса, чем его экономическую теорию: исторический материализм легче обезвредить, чем, например, учение о прибавочной стоимости. Это последнее, — которому один из самых выдающихся буржуазных «критиков» Маркса дал выразительное название теории эксплуатации, — навсегда сохранит за собою в образованных и ученых кругах буржуазии репутацию неосновательного. Экономической теории Маркса ученые и образованные буржуа нашего времени предпочитают «субъективную» экономическую теорию, имеющую то хорошее свойство, что явления экономической жизни общества рассматриваются ею вне всякой связи их с его производственными отношениями, в которых коренится источник эксплуатации пролетариата буржуазией, и напоминать о которых очень неудобно поэтому теперь, когда классовое самосознание рабочих подвигается вперед такими быстрыми шагами.

Экономические, исторические и философские идеи Маркса могут быть приняты во всей грозной полноте их революционного содержания только идеологами пролетариата, классовый интерес которого связан не с сохранением, а с устранением капиталистического порядка, с социальной революцией.

Плеханов Г. В. Соч. Т. 12. С. 325 — 333.

ЦЕНТРАЛИЗМ ИЛИ БОНАПАРТИЗМ!

Э, что тут за резкости?! Разве можно быть спокойным, когда говорит не язык, а душа человека? Нельзя! У всякого человека есть такое место, до которого ему больно дотрагиваться.

Нахман в «Евреях» г. Чирикова.

Впервые опубликована в «Искре» (1904. № 65).

(Новая попытка образумить лягушек, просящих себе царя)

Читатель помнит, конечно, с каким юмором описывает А. И. Герцен в «Былом и Думах» то увлечение философскими вопросами, которое господствовало в среде нашей передовой московской молодежи тридцатых годов. «Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, не согласившись в определении «перехватывающего духа», принимали за обиды мнения об «абсолютной личности и ее по-себебытии». Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались, зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней». Вся жизнь, даже в ничтожнейших своих мелочах, рассматривалась сквозь философские очки. «Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того, чтобы отдаться пантеистическому чувству своего единства с космосом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народную в ее непосредственном и случайном явлении. Самая слеза, навертывавшаяся на веках, была строго отнесена к своему порядку, к «гемюту» или к «трагическому в сердце». То же и в искусстве... Философия музыки была на первом плане» и т. д.

Нечто подобное этому увлечению замечается теперь в нашей партии, выражающей передовые стремления нашего времени. Правда, предмет увлечения теперь совсем другой, от философии далекий. Наша революционная социал-демократия увлекается теперь организационными вопросами. Но теперешнее увлечение так же страстно, как и тогдашнее; так тогда зачитывались философскими статьями и брошюрами, так теперь жадно глотают брошюры и статьи, толкующие об организации. Как тогда друзья расходились между собою, не согласившись в определении какого-нибудь философского понятия, так теперь близкие товарищи отдаляются друг от друга и даже проникаются взаимным недоброжелательством, не сумев столковаться насчет формулировки того или другого параграфа устава. И как тогда, так и теперь, наше увлечение, при всей его исторической важности, не лишено некоторого оттенка чудаковатости. Если тогда самые естественные впечатления лишались всякой естественности, потому что на них смотрели через очки философии, то теперь самый простой вопрос революционной практики приобретает подчас забавно-схоластический характер благодаря тому, что его непременно стараются уложить в модную организационную схему. Видно, нам не суждено обходиться без смешных крайностей: «так печет русская печь», — говорил Погодин[58]. Но крайности крайностям рознь. Те чудачества, до которых доходили молодые московские гегельянцы, лишь в самых исключительных случаях могли иметь вредные практические последствия. Это были чудачества добродушные по преимуществу. Поэтому и взаимные ссоры московских философов были непродолжительны: люди расходились на недели, как свидетельствует А. И. Герцен. А наши взаимные ссоры из-за организационных вопросов, во-первых, длятся несравненно больше; во-вторых, благодаря ограниченности и неразумному усердию некоторых из наших «практиков», они грозят принести нашей партии очень большой, может быть непоправимый, вред: они могут, пожалуй, даже привести к расколу. Вот почему они не всегда просто смешны; порой они гораздо более возмутительны, чем забавны. Пусть же не удивляется читатель, если я иногда буду говорить о них резко. Нахман прав: «Разве можно быть спокойным, когда говорит не язык, а душа человека?» Некрасов выразил ту же мысль прекрасными словами:

Кто живет без печали и гнева,

Тот не любит отчизны своей...

К стыду нашему, надо сознаться, что вредных чудачеств замечается у нас в последнее время таки многонько. Мне, вероятно, довольно часто придется возвращаться к ним. Но теперь я буду иметь в виду исключительно те непростительные чудачества, которыми, можно сказать, обессмертили себя «представители» уфимского, средне-уральского и пермского комитетов. Я уже обещал им обстоятельно побеседовать с ними и теперь спешу исполнить свое обещание.

Эти интересные «представители» никак не могут допустить, что одно и то же лицо могло, не противореча самому себе, написать статью «Красный съезд в красной стране» и статью «Чего не делать». Это кажется им совершенно невероятным, и, узнав, что вторая из этих статей принадлежит мне, они первую приписали Ленину. Они говорят с большим пафосом: «Еще не высохли чернила, которыми Ленин писал и учил о том, какой вред приносят партии ее внутренние враги — ревизионисты, оппортунисты и экономисты, как пошли в «Искре» писать о тактичности, мягкости, миролюбии, снисходительности по отношению к этим внутренним врагам».

В № 63 «Искры»[59] я уже довел до сведения «представителей», что статья «Красный съезд» написана не ленинскими, а моими собственными «чернилами». Теперь я постараюсь выяснить им логичность того, что показалось им до крайности нелогичным.

«В передовой статье «Красный съезд в красной стране», — говорят они, — между прочим, указывается на вред, причиняемый социал-демократической партии Германии не только ревизионизмом, но и ревизионистами, приветствуется резолюция второго берлинского округа, настаивающая на исключении Бернштейна, Гере и Брауна из партии, указывается на то, что ревизионист Бернштейн, остающийся в рядах партии, наделает ей еще много хлопот... В этой статье с сожалением указывается на принятие Международным социалистическим конгрессом в Париже «каучуковой резолюции» Каутского, церемонно относящейся к ревизионистам и ревизионизму».

Все это так: тут мои взгляды переданы верно, хотя говорится о них тем странным языком, каким пишутся у нас обвинительные акты по политическим процессам. Но дело-то в том, что я и до сих пор очень твердо держусь этих взглядов и не менее твердо держался их в то время, когда писал статью «Чего не делать». И если «представители» с горечью восклицают: «Ревизионисты могут себя поздравить с блестящей победой: они обошли и приручили, наконец, одного из самых непримиримых и энергичных (своих? — Г. П.) противников», то это одно «недоумение», как выражается избитый жандармами купец у Г. И. Успенского. В статье «Чего не делать» я рекомендовал «тактичность, мягкость, миролюбие, снисходительность» вовсе не по отношению к господам вроде Бернштейна[60], Гере[61] и братии и не по отношению к тем политиканам, которых непременно должна была иметь в виду резолюция Каутского (от меня же получившая эпитет каучуковой) и которые, под предлогом «пересмотра марксизма», толкали французский пролетариат в объятия буржуазной демократии. Эти господа и эти политиканы — наши враги, потому что они враги революционного социализма, и кто стал бы относиться к ним снисходительно, кто захотел бы помириться с ними, тот тем самым показал бы, что он мирится с изменой всему нашему делу. Но я говорил о людях, которые совсем не похожи на них. Я говорил, во-первых, о тех российских социал-демократах, которые когда-то увлекались ревизионизмом, не заметив его антипролетарской сущности, а потом, и именно с тех пор, как увидели и оценили эту его сущность, повернулись к нему спиною, признали все основные положения «критикуемого» ревизионистами ортодоксального марксизма и теперь только по некоторой инерции мысли сохранили известные дурные (я хотел сказать: метафизические) привычки мысли. Я говорил, во-первых, о тех наших товарищах из так называемого меньшинства, которые не только никогда не увлекались ревизионизмом, но которые, наоборот, всегда принадлежали к числу самых энергичных и способных его противников. Я говорил, что интересы нашего дела, — т. е. того же ортодоксального марксизма, — требуют, чтобы мы не отталкивали от себя ни бывших экономистов, ни нынешнее наше «меньшинство». И я не перестану говорить это до тех пор, пока не замолкнут голоса не по разуму усердных ревнителей «ортодоксии», обвиняющих их в ересях и кричащих: «распни их! распни!»

В самом деле, посмотрите на «меньшинство». По вопросам программы оно стоит на одной с нами теоретической позиции. Даже гораздо более: его вожаки, — т. т. Старовер[62], П. Аксельрод, В. Засулич, Л. Мартов, — принимали самое деятельное и плодотворное участие в выработке и защите нашей программы. По основным вопросам тактики они явились даже главными выразителями взглядов (надеюсь, ортодоксальных?) нашей партии, потому что ими предложена была наибольшая часть тех решений, которые наш второй съезд принял даже без прений. Правда, до тактических вопросов очередь дошла лишь в последний день съезда, т. е. когда уже и некогда было о них спорить. Но если бы мы и не были вынуждены спешить, то все-таки мы без проволочек приняли бы предложенные меньшинством проекты решений, может быть, сделав в них некоторые, совершенно несущественные поправки преимущественно стилистического свойства: так хорошо выражали эти проекты тактические воззрения, которые мы излагали и защищали в «Заре»[63] и в «Искре». Некоторые отмечают, что проект решения, предложенного мною по вопросу о либералах, не похож на проект, предложенный т. Старовером. Но, во-первых, за проект Старовера голосовало чуть не все «большинство» съезда, и, следовательно, если он содержал в себе что-нибудь еретическое, то в ереси повинны многие «твердые» искровцы; а во-вторых, и ереси-то в нем ровно никакой не откроешь никаким реактивом. Я сам сделал на съезде несколько частных замечаний по его поводу. Но мне и не снилось, что эти мои частные замечания могут быть истолкованы в смысле обвинения т. Старовера в склонности к ревизионизму. В таком истолковании опять слишком много уже знакомого нам усердия не по разуму.

Заговорив о «меньшинстве», я считаю полезным объяснить здесь, как надо понимать тот упрек, который я делал ему по поводу первого параграфа нашего устава. На съезде я сказал, что этот параграф, в том виде, в каком его предложил т. Мартов и в каком он был принят, открывает дверь для вторжения в нашу партию разных оппортунистических элементов. Чтобы устранить эту опасность, говорил я, надо принять ту его формулировку, которую отстаивает т. Ленин. Я и теперь продолжаю думать, что ленинская формулировка была удачнее. Но ведь это — частность, на основании которой архинелепо было бы делить наших товарищей на козлищ и овец, на непримиримых и умеренных. И замечательнее всего то, что многие из тех, которых теперь можно назвать не только «твердыми», а прямо «твердокаменными», и которые готовы со свету сжить все слишком «мягкое», по их мнению, «меньшинство», сами голосовали за мартовскую формулировку. Надо надеяться, что они хоть самих-то себя не подозревают, на этом основании, ни в «мягкости», ни в оппортунизме.

«Ина слава луне, ина слава солнцу». Иное дело частный вопрос о том или другом параграфе устава, а иное дело тот общий вопрос, из-за которого спорят и борются между собою, во всех странах цивилизованного мира, ревизионисты с ортодоксами. На том основании, что я с большим одобрением отнесся бы к исключению из списков социал-демократии господина Бернштейна, отрицающего все основы революционного социализма, вовсе еще не следует, что я должен враждовать с т. Мартовым, предложившим свою формулировку первого параграфа. Господин Бернштейн — неисправимый ревизионист, и мы обязаны до конца бороться с ним в интересах пролетариата; а т. Мартов — непримиримый враг ревизионизма, ортодокс чистейшей воды, и мы обязаны идти с ним рука об руку и плечо с плечом в интересах того же самого класса. По отношению к господину Бернштейну надо быть как можно более неуступчивым, а по отношению к товарищу Мартову надо быть уступчивым как можно более. Неужели все это не просто? Неужели все это не ясно? Неужели все это не понятно само собою?

Все это и просто, и ясно, и понятно само собою, только — увы! — не для всех и не для каждого. Уметь быть уступчивым в частностях ради интересов общего и целого необходимо. Но быть уступчивым в частностях сумеет только тот, у кого голова наполнена не одними только частностями и кто способен возвыситься до понимания общих интересов движения. А у кого весь кругозор имеет не больше полувершка в поперечнике, для того мелочи — все, и тот из-за мелочей с легким сердцем пойдет на все. У Щедрина где-то фигурирует какой-то советник Иванов, который был так мал ростом, что решительно «не мог вместить ничего пространного». Такие Ивановы имеются, к сожалению, и у нас. И нашей партии подчас плохо приходится от этой низкорослой породы людей. Не то, чтобы они отличались косностью и консерватизмом. Напротив, они очень подвижны и изменчивы, «как в поле ветерок». Сегодня они идут с «экономистами», а завтра всем «собором» перекочевывают на сторону «политиков»; сегодня они и слушать не хотят тех, которые говорят им о необходимости организации, а завтра они слышать не хотят ни о чем, кроме организации; сегодня они решают организационные вопросы по принципу «демократизма», а завтра они становятся отчаянными централистами. Но с кем бы они ни шли, что бы ни защищалось ими и чем бы они ни увлекались, — в своем умственном развитии они никогда не делают ни одного шага вперед, а их головы всегда остаются решительно не доступными ни для чего «пространного». Они хотят вести рабочий класс, а сами неспособны без поводыря перейти даже от одной своей смешной крайности к другой. Их не покидает мучительное сознание этой неспособности, и, нули, стремящиеся поскорее пристать к какой-нибудь единице, они, подобно крыловским лягушкам, просившим себе царя, старательно ищут себе «вождя», и когда им удается обрести такового, — а от времени до времени всегда находится какой-нибудь кривой, достойный чести водить этих слепорожденных, — они воображают, что пришел Мессия, и на тот или другой лад, под тем или другим предлогом, под тем или другим названием требуют для него диктатуры. Я сподобился видеть уже не одного такого Мессию и боюсь, что в будущем мне предстоит еще не один раз испытать это несказанное удовольствие.

Нашим советникам Ивановым ничего не стоило бы разорвать нашу партию по той простой причине, что понятие о партийном единстве тоже представляет собою «пространное» понятие, а их головы, как мы уже знаем, ничего «пространного» отнюдь не вмещают.

Если бы судьбы российской социал-демократии зависели от этих вечных недорослей, то она никогда не сделалась бы серьезной общественной силой. Но, к счастью, в ней есть много других, сознательных, элементов; иначе она и не была бы выразительницей самых передовых стремлений своего времени. Эти сознательные элементы не дадут восторжествовать советникам Ивановым; они отстоят единство и честь нашей партии.

Но вернемся к «представителям». Кроме моего отношения к «меньшинству», их смущает также мое отношение к нашим бывшим «экономистам».

Когда «экономисты» преобладали в нашей партии и когда на их стороне были — как это само собою разумеется — все советники Ивановы, я жестоко воевал с ними. Они не сомневались тогда, что они будут победителями. Вышло не так: они оказались побежденными, и теперь мне приходится защищать их подчас от тех самых советников Ивановых, которые, прежде стоя в их рядах, обвиняли меня в ереси за мое отрицательное отношение к «экономизму», на все голоса крича, что я бланкист, «народоволец». Теперь советники Ивановы переменили фронт и во что бы то ни стало хотят «раскассировать» своих бывших учителей и союзников, меня же обвиняют в «экономизме». Я не считаю нужным защищать здесь самого себя, но о бывших наших «экономистах» скажу, что раз они увидели свою ошибку и поправили ее, отказавшись от ревизионизма, которому они одно время, по недоразумению, сочувствовали, то мы были бы клеветниками, если бы продолжали называть их ревизионистами. Раз они признали нашу программу, они — наши единомышленники, и тот, кто вздумал бы третировать их как неполноправных членов партии, поступил бы в высшей степени несправедливо и страшно нерасчетливо. У нас — революционных социал-демократов — так много настоящих, непримиримых и неисправимых врагов, что с нашей стороны было бы безумием искусственно создавать себе неприятелей, отталкивая от себя тех, которые вместе с нами стоят на точке зрения революционного пролетариата. Отталкивая их, мы ослабляем свои собственные силы и тем самым относительно увеличиваем силы наших врагов, — тех, которые боролись и борются с нами не по недоразумению, а повинуясь безошибочному классовому инстинкту. Отталкивая бывших «экономистов», мы действуем, стало быть, во вред той революционной социал-демократии, которую мы хотим защищать, и на пользу тому оппортунизму, с которым мы хотим сражаться: мы идем в одну комнату, а попадаем в другую. Какой промах может быть смешнее этого? Какое положение может быть более жалким?

Мне не хотелось бы, чтобы советники Ивановы, гремящие теперь против бывших «экономистов», имели хоть какой-нибудь повод к ложному истолкованию моих слов. Поэтому оговорюсь.

Я утверждаю, что на пользу оппортунизма, — более того, на пользу консервативной буржуазии и полицейского участка, — работают теперь те наши малоумные ревнители «твердости», которые с легким сердцем готовы отрывать от нашей партии одну категорию товарищей за другою, вроде того, как отрывают листик за листиком от артишока. Но прошу заметить: я совсем не говорю, что они сознательно делают это. Они просто-напросто не ведают, что творят. Пока продолжалась наша борьба с «экономизмом», они заучили слова: оппортунизм, ревизионизм, бернштейнианство, и теперь кидают эти слова совершенно некстати, не разбирая, в кого и по поводу чего они их кидают, не понимая, что обстоятельства изменились, и даже обвиняя в оппортунизме всякого, указывающего им на перемену обстоятельств. Представьте себе, что у вас висит в клетке попугай, в присутствии которого вы, видя, что идет дождь, восклицаете: «скверная погода!» Ненастье продолжается день, другой, третий, тянется так долго, что попугай запоминает, наконец, ваше восклицание и каждое утро вместе с вами повторяет: «скверная погода!» Но вот ненастье кончилось, небо очистилось, засияло солнце, вы говорите: «наконец-то хорошо стало!», а ваш пернатый сожитель по-прежнему кричит: «скверная погода!» и укоризненно смотрит на вас своими круглыми глазами, как бы обвиняя вас в оппортунизме. Что с ним делать? Со временем он, конечно, научится говорить: «наконец-то хорошо стало!» Но, может быть, он научится этому лишь тогда, когда опять наступит ненастье, а кроме того, ведь до тех пор он не перестанет надоедать вам неуместным возгласом: «скверная погода!» и нелепым подозрением вас в оппортунизме. Подите-ка, переспорьте попугая!

Латинская пословица говорит: «что прилично Юпитеру, то неприлично волу», а я скажу: что прилично попугаю, то неприлично «искровцу», хотя бы он по своей «твердости» принадлежал даже к числу советников Ивановых. Наш второй съезд был полным торжеством ортодоксального марксизма; против ортодоксального марксизма говорил на нем разве только какой-нибудь Акимов[64], но Акимов никому не страшен, им не испугаешь теперь даже воробьев на огороде. Мы должны воспользоваться своей победой, а нам предлагают следовать такой политике, благодаря которой в наших собственных рядах — в рядах «ортодоксов», — родятся и множатся несогласия и раздоры, и наше намерение «построить партию» грозит окончиться такой же жалкой неудачей, какой окончилась известная попытка построить башню до небес. Это не торжество победителей, это смятение, царствующее обыкновенно лишь в рядах побежденных. И виновники этого нелепого смятения мнят себя организаторами! Нет, если у них и есть какой-нибудь талантик, то талантик чисто отрицательного, дезорганизаторского свойства.

«Представители» ужимские, среднеуральские и пр. изображают дело так, как будто «экономисты», до сих пор не отказавшиеся от сочувствия ревизионизму и желающие всякого вреда революционной социал-демократии, повлияли на литературных представителей «меньшинства»: Аксельрода, Мартова, В. Засулич и т. д., — а те в свою очередь испортили меня, ввергнув меня в пучину некогда ненавистного мне оппортунизма. И что всего интереснее, — эта адски-коварная интрига осуществилась еще до того, как я произвел всем известную кооптацию, так как статья «Чего не делать» появилась еще в то время, когда я был единоличным редактором «Искры». С помощью этого объяснения нетрудно выставить в надлежащем свете и самый акт кооптации: она сама есть продукт так наглядно изображенной «представителями» интриги. Это очень ловко и удобно, жаль только, что такое объяснение слишком напоминает знаменитые объяснения «Московских Ведомостей», всюду видящих польскую интригу». Кто умеет скептически относиться к «польской интриге», тот, разумеется, недоверчиво отнесется и к болтовне о будто бы сгубившей меня «экономической» интриге: он просто посмеется над этой «неистовой» болтовней.

В заметке, напечатанной в № 63 «Искры», я обратил внимание «представителей» на то обстоятельство, что их рассуждения о разных революционных движениях в Западной Европе обнаруживают самое безотрадное знакомство с историей этих движений. Здесь я не буду касаться этой слабой стороны их, — если позволительно здесь так выразиться, — миросозерцания, а поговорю об их организационных взглядах. Ведь это теперь главное.

«И комитеты, и отдельные члены партии могут получать очень широкие полномочия, но это должно зависеть от Центрального Комитета. Центральный Комитет может, и наоборот, если найдет нужным и полезным, своей властью раскассировать комитет или другую организацию, он может лишить того или другого члена партии его прав. Иначе нельзя успешно организовать дело пролетарской борьбы».

Этими словами «представители» выражают всю сущность своих организационных взглядов. И не только своих. Я уверен, что с ними согласятся почти все сторонники «большинства», а сам ЦК не раз выражал свою уверенность в том, что ему принадлежит, в интересах «пролетарской борьбы», неограниченное право «раскассировывать» человеков.

Именно это право и отказывается признать за ним «меньшинство» нашей партии. Основательна ли претензия ЦК? Мы сейчас увидим.

Вообразите, что за Центральным Комитетом всеми нами признано пока еще спорное право «раскассирования». Тогда происходит вот что. Ввиду приближения съезда, ЦК всюду «раскассировывает» все недовольные им элементы, всюду сажает своих креатур и, наполнив этими креатурами все комитеты, без труда обеспечивает себе вполне покорное большинство на съезде. Съезд, составленный из креатур ЦК, дружно кричит ему «ура!», одобряет все его удачные и неудачные действия и рукоплещет всем его планам и начинаниям. Тогда у нас, действительно, не будет в партии ни большинства, ни меньшинства, потому что тогда у нас осуществится идеал персидского шаха. Щедрин говорит, что когда Мак-Магонша спросила у этого повелителя «твердых» магометан, издавна пользующихся правом «раскассирования», какая из европейских стран нравится ему больше всех остальных, он, не колеблясь, ответил: «Россия» — и тотчас же кратко пояснил свою мысль: «jamais politique, toujours hourrah! et puis[65] фюить!». У нас тогда будет как раз это самое: «jamais politique, toujours hourrah! et puis... paскассирование...»

«Представители» называют это централизмом. Полноте, советники! Это просто-напросто была бы мертвая петля, туго затянутая на шее нашей партии, это — бонапартизм, если не абсолютная монархия старой, дореволюционной «манеры». Вы воображаете, что такой будто бы «централизм» необходим для дела пролетарской борьбы, а я говорю вам, что он не имеет ровно ничего общего с пролетарской борьбой и что самое возникновение мысли о нем в головах русских социал-демократов показывает, что наша партия, к сожалению, еще не вышла из своего детского периода. Такой централизм, наверное, понравился бы покойному Сергею Нечаеву[66], но он ни в каком случае не может встретить себе одобрения со стороны ортодоксального марксиста, сохранившего обладание своими умственными способностями.

«Представители» продолжают: «Подготовка пролетариата к диктатуре — такая важная организационная задача, что ей должны быть подчинены все прочие. Подготовка состоит, между прочим, в создании настроения в пользу сильной, властной пролетарской организации, в выяснении всего значения ее. Можно возразить, что диктаторы являлись и являются сами собой. Но так не всегда было, и не стихийно, не оппортунистически должно быть в пролетарской партии. Здесь должны сочетаться высшая степень сознательности с беспрекословным повиновением; одна вызывать должна другое». (В примечании они прибавляют: сознание необходимости есть свобода воли.)

Философское примечание насчет свободы воли есть чистокровнейшая галиматья, которая показывает одно: что советникам Ивановым никогда не следует пускаться в философию. А насчет диктатуры я замечу «представителям», что они, очевидно, смешивают диктатуру пролетариата с диктатурой над пролетариатом. Впрочем, нет, даже и это неточно. В их бонапартистском плане «централистической» организации вообще нет места делу пролетариата: он выкроен по маленькому росту «интеллигентских» заговоров допролетарского периода; он представляет собою лишь новое издание нечаевской диктатуры[67].

«Конечно, — продолжают «представители», — Центральный Комитет нам представляется как коллегия самых опытных, самых энергичных, самых закаленных борцов, самых умных и испытанных последователей идей революционного социализма; им, поэтому, можно и должно разрешить вникнуть в каждую мелочь дела, им можно и должно разрешить давать широчайшие полномочия».

Коллегия борцов самых опытных и самых умных! Да что вы, советники, над кем вы смеетесь? Какой же опытный и умный человек захотел бы войти в такую коллегию, которая — согласно вашему плану — представляла бы собою не более как преступное покушение на жизнь Российской Социал-Демократической Рабочей Партии? В такую коллегию захотели бы войти только ограниченные честолюбцы. Честолюбцы — потому что они решились бы из интересов партии сделать пьедестал для своего личного тщеславия. Ограниченные — потому что они не понимали бы, до какой степени низок, хрупок и жалок такой пьедестал. Нет, если бы наша партия в самом деле наградила себя такой организацией, то в ее рядах очень скоро не осталось бы места ни для умных людей, ни для закаленных борцов: в ней остались бы лишь лягушки, получившие, наконец, желанного царя, да Центральный Журавль, беспрепятственно глотающий этих лягушек одну за другой. Jamais politique, toujours hourrah! et puis... прощай, бедные, неразумные лягушки!

«Представители» убеждены, что меня испортили экономисты и что я вследствие этого сделался слишком уступчив. Меня так часто обвиняли в неуступчивости, что мне очень приятно приобрести репутацию уступчивого человека. Но под страхом утраты этой, только что приобретенной мною репутации я скажу «представителям», что в этом вопросе я буду неуступчив до конца[68]. Я — централист, но не бонапартист. Я стою за создание сильной централистической организации, но я не хочу, чтобы центр нашей партии съел всю партию, подобно тому, как тощие фараоновы коровы съели жирных. И по моему глубокому убеждению, никто из рассудительных социал-демократов не имеет никакого права быть уступчивым в этом вопросе, потому что этот вопрос касается самого существования нашей партии, как партии сознательного, растущего и развивающегося пролетариата.

Уступить здесь могут и должны лишь те, которые выставляют и защищают претензии, подобные только что рассмотренным. Этим людям пора, давно пора, склониться к уступкам, потому что уже много, слишком много вреда принесли они всему нашему движению, всему делу освободительной борьбы в России!

Расставаясь пока с «представителями», я очень хотел бы верить, что они не откажутся поразмыслить над тем, что я сказал. Понять это, право же, совсем не трудно. Надо только сделать маленькое усилие, как выражалась у Диккенса мисс Домби.

И пусть хорошенько запомнят это разные «представители»: указанный мною вопрос есть центральный пункт всех наших организационных споров. Как только он получит надлежащее разрешение, все остальные спорные пункты уладятся почти сами собой. Ведь ЦК потому и не желает кооптировать в свою среду товарищей из «меньшинства», что он опасается их противодействия нынешним его чудовищным и «смеха достойным» претензиям. Он превосходно знает, что «меньшинство» затем и хотело бы ввести в его среду своих представителей, чтобы попытаться остановить и образумить его, пока еще не поздно. Поэтому-то он и апеллирует против «меньшинства» к тому самому «Monsieur le Plebiscite», к которому так любил обращаться когда-то один не весьма хорошо кончивший император!

Плеханов Г. В. Соч. М., 1926. Т. 13. С. 81 — 93.

В ЗАЩИТУ «ПОДПОЛЬЯ»

Впервые опубликована в газете «Социал-демократ»[69] (1910. № 12).

Революционное подполье всегда было ненавистно реакционному надполью. Это вполне понятно. Ненавидя революционное подполье, реакционеры из надполья повиновались инстинкту самосохранения. Люди более или менее либерального образа мыслей некогда имели обыкновение любезно улыбаться при встречах с героями подполья; однако искренней любви они никогда к ним не питали. Скорее наоборот: они всегда недолюбливали их, испытывая по отношению к ним то чувство, которое Базаров в «Отцах и детях» Тургенева внушал дядюшке Кирсанову. Когда борьба поколений («отцов и детей») сменилась у нас более или менее ясно выраженной и более или менее сознательной борьбой классов, либеральные Кирсановы довольно быстро повернулись спиной к революционерам Базаровым и перестали скрывать свою нелюбовь к «подпольным» нравам этих последних. К ним тотчас же присоединились в этом случае всевозможные полусоциалисты, дорожащие легальностью больше всего на свете. В этом тоже нет ничего удивительного. Ни либеральные Кирсановы, ни полусоциалисты органически неспособны проникнуться тем революционным настроением, которое необходимо для того, чтобы пойти в подполье и вынести свойственные ему иногда поистине ужасные условия жизни и деятельности. Революционное настроение всегда казалось и кажется им признаком политической неразвитости. Дипломатические переговоры с каким-нибудь Треповым[70] или обмен «парламентских» тостов с каким-нибудь д’Эстурнель-де-Констаном всегда представлялись и представляются им несравненно более надежным залогом торжества политической свободы, нежели «подпольная» деятельность революционеров. Но вот что странно: в последнее время у нас начинают глумиться над «подпольем» даже те, которые сами принадлежат или, по крайней мере, еще недавно принадлежали к числу его граждан. Один из органов «беззаглавных» политиков заметил однажды, что у нас существует теперь «подпольное» издание, поставившее себе целью доказать, что не нужно никакого «подполья». Больше того: та мысль, что даже революционеры могут и должны смеяться над революционным «подпольем», начинает приобретать у нас прочность предрассудка. Выражаясь так, я хочу сказать, что мысль эта распространяет теперь свое влияние даже на таких людей, которые усвоили ее, по-видимому, без всякой критики и никогда не задумывались над ее огромным отрицательным значением. Приведу маленький, но, по-моему, весьма характерный пример.

Несколько времени тому назад я получил «альманах», озаглавленный «Бывшие люди». Он составлен с несомненным знанием внутренних отношений нашего «подпольного» мира. Альманах осмеивает все идейные оттенки, все фракции и полуфракции нашей партии. И не только нашей. От него достается также социалистам-революционерам. И в этом нет ровно ничего дурного. Плохо рекомендуют себя те, которые не любят смеха. Недаром Фейербах говорил, что смехом человек отличается от животного. Эразм Роттердамский, Вольтер и наши «свистуны» 60-х годов оказали своим смехом незабвенные услуги делу прогресса. И все-таки надо помнить, что смех смеху рознь. Вольтер, защищавший веротерпимость, едко смеялся над поповским фанатизмом; но ему в голову не приходило смеяться над веротерпимостью. А если бы он прибавил насмешки над нею к своим насмешкам над диким поповским фанатизмом, он превратился бы из прогрессивного деятеля в простого зубоскала. То же, конечно, и с нашими «свистунами». Герцен очень ошибся, вообразив, будто они склонны насмехаться надо всем на свете. На самом деле они насмехались только над тем, что отжило свой век и загораживало дорогу прогрессивным стремлениям времени. Человек, способный насмехаться над всем, лишен всякого положительного содержания и потому сам заслуживает злой насмешки. Достоин уважения только тот смех, который служит человеку оружием в борьбе за дорогие для него убеждения.

Дорожат ли какими-нибудь убеждениями издатели альманаха «Бывшие люди»? Мне это не известно, так как я лишен удовольствия знать этих издателей. Но мне очень жаль, что они имеют весьма ошибочный взгляд на революционное подполье. У них напечатана «Колыбельная песнь», автор которой, убаюкивая «подрастающего пролетарца», говорит, что этот последний с возрастом скоро сам поймет подпольный мир. А мир этот характеризуется в песне, например, таким образом:

Как обставишь от Урала

Съездовский мандат —

На тебя все генералы

Взоры обратят.

Твердокамен, как овечка,

И крепонек лбом,

К редакцьонному местечку

Доползешь ужом.

и т. д.

Стихи, как видите, из рук вон плохие. Усечение вроде «редакцьонного» свидетельствует о том, что автор песни очень слаб в версификации, а неуклюжий эпитет «твердокамен» в применении к овечке показывает, что слабый версификатор не весьма силен и по части логики: с каких же это пор овечки стали «твердокаменны»? Но дело не в том, что стихи эти из рук вон плохи, а в том, что эти плохие стихи заключают в себе до последней степени искаженное изображение «подпольного мира». Что в этом мире есть экземпляры, «доползающие ужом» к редакционным местечкам, это, к сожалению, неоспоримая истина. Справедливо и то, что там встречаются персонажи, о которых с полным правом можно сказать, что они крепоньки лбом. Но где же не встречаются такие персонажи? Ведь и в греческой армии, осаждавшей Трою, вместе с божественным Ахиллом и «великим Патроклом» участвовал также и «презрительный Терсит». Весь вопрос в том, только ли Терситы встречаются в революционном «подполье»? И они ли характеризуют собою «подпольный» мир?

К тому же надо иметь в виду еще и вот что. Если человек старается «проползти ужом», скажем, к местечку частного пристава, то он, очевидно, руководствуется инстинктом хищничества. А если он «проползает» к месту редактора «подпольного» издания, то инстинкт хищничества в нем, очевидно, очень слаб: на этом местечке не разживешься. Чем же руководствуется человек, который, допустим, в самом деле «проползет ужом» к такому местечку? Ясно, что преимущественно тщеславием. Тщеславие — нечего и говорить, — огромный недостаток. Но чем же тщеславится в данном случае такой человек? Тем, что он занимает видное место в деле служения революционной идее. Выходит, что и Терситы бывают очень разные: надпольные — стремятся к наживе; подпольные — тщеславятся пользой, приносимой ими великому движению. Терсит, да не тот, — как бывает Федот, да не тот. Маркс, воевавший когда-то с недостатками деятелей германского революционного мира, справедливо замечает, однако, что мир этот все-таки стоит несравненно выше так называемого общества. Об этом забывают у нас многие из тех, которые любят называть себя марксистами.

В одной из своих басен Крылов очень резко отзывается о критике, «который лишь имеет дар одно худое видеть». Я невольно вспомнил об этой критике, прочитав «Колыбельную песнь». Автор ее как будто и не подозревает того, что наше революционное «подполье» имеет чрезвычайно светлые стороны.

Наша мачеха-история издавна загоняет в «подполье» огромное большинство тех благородных людей, которые не желают, по энергичному выражению Рылеева, «позорить гражданина сан». И именно потому, что она загоняет в него огромное большинство таких людей, оно издавна играет чрезвычайно благотворную роль в истории умственного развития России. А в последнюю четверть века его благотворное влияние очень явственно сказалось также и в нашей практической жизни.

Возьмем хотя бы эпоху 60-х годов. В революционном «подполье» и тогда встречались, разумеется, весьма некрасивые представители человеческой породы: где есть люди, там дело никогда не обходится и без человеческих слабостей. Но в революционное «подполье» спускался по временам М. И. Михайлов[71], из революционного «подполья» раздавался могучий звук герценовского «Колокола». Кто не вспомнит об этом, говоря о революционном «подполье» 60-х годов, того по всей справедливости нужно будет признать критиком, имеющим «дар одно худое видеть».

Но «подпольной» печати 60-х годов все-таки свойственна та особенность, что она, говоря вообще, еще не определила левого крыла легальной печати и даже отчасти отставала от него. При всем уважении к огромному таланту и блестящей публицистической деятельности издателя «Колокола», нельзя не признать, что Чернышевский и Добролюбов ушли дальше его в своем легальном «Современнике». В 70-х годах дело приобретает другой оборот: нелегальная печать опережает легальную. Если вы хотите убедиться в этом, то сравните легальное народничество того времени с нелегальным: вы без труда увидите, насколько первое уступало второму в смелости, последовательности и ясности мысли. Когда критика жизни свела к нулю наше нелегальное народничество, тогда наши легальные народники стали путаться в самых жалких и плоских противоречиях, а некоторые из них, — например, уже покойный теперь, хотя все еще, слава богу, здравствующий г. В. В., — сделались настоящими, правда непоследовательными, реакционерами. Это также должен помнить всякий критик, не желающий уподобиться крыловскому.

А 80-е и 90-е годы? В первой половине 80-х годов только что появившиеся тогда русские социал-демократы ведут с народовольцами жаркий спор по вопросу о том, может или не может Россия миновать капитализм. Спор этот ведется в «подпольной» печати. В легальную печать он проникает лишь 10 лет спустя. Это означает, что легальная печать отстала тогда от нелегальной на целое десятилетие. Другими словами, это показывает, что «подпольный мир» пролагал тогда дорогу русской общественно-политической мысли. Тому, кто претендует на знание этого мира, непременно должно быть известно это обстоятельство.

Вспомните, наконец, о десятилетии, непосредственно предшествовавшем взрыву 1905 — 1906 годов. В идейном отношении десятилетие это можно назвать эпохой все более и более сильного расслоения марксизма, окончательно восторжествовавшего тогда над народничеством. В марксизме появляются два течения: одно «критикует» Маркса; другое отстаивает «ортодоксию». Первое склоняется к легализму, хотя и не имеет возможности вполне избегнуть «нелегальщины» (газета П. Струве «Освобождение» и союз «Освобождение»[72]); второе скоро оказывается вынужденным почти всецело уйти в «подполье». Какое же из этих двух направлений выражало более передовые общественные стремления? Ответить нетрудно. Достаточно сказать, что склонные к легализму «критики» Маркса не замедлили превратиться в идеологов более или менее, — и скорее менее, чем более, — передовой буржуазии, между тем как нелегальные «ортодоксы» явились идеологами революционного пролетариата.

Во всей Европе нет, кроме Польши, другой страны, в которой революционное «подполье» сыграло бы такую же важную идейную роль, какая выпала ему на долю в России. И мы позабудем об этом, мы станем изображать подполье чем-то вроде новой разновидности темного царства, средой ограниченности и карьеризма, не способной привлечь к себе никого, кроме «крепоньких лбом» овечек и «ужей», ползущих к «редакционным» местам? Нет, это не достойно революционеров! Пусть поступают так критики, имеющие «дар лишь одно худое видеть».

Белинский спрашивал когда-то, обращаясь к неразумным хулителям философии: «Почтеннейшие, за что такая ненависть к философии? Или хорош виноград, да зелен — набьешь оскомину? Перестаньте подрывать у дуба корни, поднимите ваши глазки вверх, если только вы можете поднимать их вверх, и узнайте, что на этом-то дубе растут ваши желуди...»

Подобно этому можно спросить теперь: «За что такая ненависть к революционному «подполью»? Или хорош виноград, да зелен — набьешь оскомину?» И это в самом деле так. На революционное «подполье» очень нередко нападают теперь именно те, которые просто-напросто не способны к революционной деятельности: они устали, им хочется отдохнуть, им уже не по силам тяжелое и беспрерывное подвижничество самоотверженных деятелей «подполья», они спешат превратиться в мирных обывателей, и вот они подрывают корни того дуба, желудями которого они сами некогда питались; и вот они бегут из «подполья», стараясь уверить себя и других, что их бегство из него есть не измена делу, а лишь постановка его на более широкую основу. Но, смеясь над революционным «подпольем», эти несчастные на самом деле смеются лишь над самими собой.

Прошу заметить, что я отнюдь не причисляю к этим несчастным автора вышеназванной «Колыбельной песни». Кажется, он виноват только тем, что без собственного ведома поддался очень распространенному теперь настроению. Притом же его «Колыбельная песнь» до такой степени слаба, что о ней решительно не стоило бы говорить, если бы характерное для нее отношение к подполью не было печальным знамением «текущего момента». В некоторых кругах нападки на «подполье» считаются теперь признаком хорошего политического тона. Вот почему пора восстать против этого настроения, пора показать, что в этом тоне нет ровно ничего хорошего, пора крикнуть господам, осмеивающим нынешние попытки революционеров воскресить «подпольные» организации:

Над чем смеяться вздумали, глупцы!

Опошлить чувство вздумали какое!

В только что полученном мною № 53 «Речи» я прочел заметку «Сенат о народно-социалистической партии», показывающую, что — как этого и следовало, впрочем, ожидать, — даже эта кроткая из кротких партия не может добиться своей легализации при нынешнем режиме. Тем менее шансов на это у социал-демократии, т. е. у партии революционного пролетариата. Чхеидзе прекрасно сказал в Государственной Думе (заседание 20 февраля), что мы переживаем время, когда сильнее, чем когда бы то ни было, организуются и мобилизуются темные силы реакции. Эти темные силы лишают пролетариат огня и воды, и если сознательные элементы нашего рабочего класса хотят дать им хоть некоторый отпор, они должны идти в «подполье».

Говорят, что область подпольной деятельности до последней степени узка, что в ней негде развернуться, нельзя найти простор для большого политического таланта. И я, разумеется, прекрасно понимаю, что удобнее заниматься социал-демократической агитацией во Франции, Англии, Бельгии и даже Германии и Австрии, нежели в России. Но и тут точно так же, как в вопросе об историческом развитии нашей общественной мысли, необходимо помнить, что те же политические условия, которые до крайности стеснили практическую деятельность российского социал-демократа, придали ей огромное значение, чрезвычайно увеличив ее удельный вес. И тут никогда не следует забывать, что ни в одной стране цивилизованного мира революционное «подполье» не играло такой колоссальной практической роли (даже в чисто культурной области), какую оно сыграло в России. Опираясь на теорию научного социализма, наше социал-демократическое «подполье» сумело произнести «магические слова, открывшие перед ним образ будущего»; оно вывело трудящуюся массу из ее вековой спячки; оно разбудило классовое сознание пролетариата, и если — чтобы употребить здесь пророческое выражение Петра Алексеева[73], — мускулистая рука рабочего нанесла уже не один страшный удар существующему у нас порядку вещей, то и это нужно в значительной степени записать в актив того же «подполья». Ведь недаром же рабочие чуть не при каждом своем столкновении с предпринимателями старались войти в сношения с «подпольными» деятелями. И недаром даже крестьяне, собираясь воевать с помещиками, разыскивали революционных «орателей» (т. е. ораторов).

Гегель говорит на своем языке идеалиста, что всемирный дух в своем историческом движении часто опускается под землю (вот оно историческое «подполье» всемирного духа!), где совершает мелкую и незаметную работу, результаты которой бывают, однако, колоссальные. И при виде этих результатов можно крикнуть всемирному духу, как крикнул Гамлет тени своего отца: «Крот! ты хорошо роешь!» Поймите же вы, наконец, господа хорошие, что наш подпольный человек тоже заслуживает, чтобы мы ему громко крикнули: «Крот! ты хорошо роешь!»

По русской пословице, суженого конем не объедешь. При современных условиях нашей практической деятельности «подполья» конем не объедет ни один социал-демократ, не желающий увязнуть в трясине самого гнилого оппортунизма.

Да здравствует наш «подпольный крот»! Да растут и крепнут наши «подпольные» организации! Докажем, что ошибаются господа Гучковы[74], злорадно возвещающие в Государственной Думе «о том внутреннем разложении, которое охватило наши революционные партии»!

Плеханов Г. В. Соч. М., 1927. Т. 19. С. 129-136.

НАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Впервые опубликована в «Рабочей газете»[75] (1910. № 1).

I

Говоря: «наше положение», я хочу сказать: «положение Российской Социал-Демократической Партии». Положение это теперь не из самых завидных. Мы сделали бы себя смешными в глазах всех рассудительных людей, если бы вздумали отрицать это, если бы захотели доказать, что у нас все обстоит благополучно. Нет, надо говорить правду: наша партия очень далека от благополучия. В этом согласны между собой все — не только нынешние, но и бывшие — ее члены. Горячие разногласия возникают в их среде только тогда, когда речь заходит о том, как же нам выйти из неблагополучного положения и, по возможности, приблизиться к благополучию. Что нам нужно прежде всего?

Посмотрим, чем вызывается неудовлетворительное положение нашей партии.

Многими причинами. Я должен был бы написать целую брошюру, если бы захотел заняться подробным их рассмотрением. Но этого и не нужно. Для моей цели достаточно ознакомиться с некоторыми из них.

И прежде всего я обращусь к господствующей реакции. Реакция эта, несомненно, плохо отзывается на положении нашей партии. Но есть реакция и реакция. Во времена позорной памяти Плеве[76] мы тоже немало страдали от реакции. Однако тогда наши силы увеличивались, наши средства умножались, наша организация росла и крепла, наши надежды на близкую победу упрочивались с каждым днем. Теперь не то. Теперь наша организация расшатана, наши силы ослабели, приток средств уменьшился, и некоторые из нас стали думать, что нашей партии вообще не суждена победа. Дело дошло до того, что иные доброжелатели ее, — например, гг. Изгоев[77], Потресов и им подобные, — прямо отрицают ее существование, как организованного целого.

Откуда же эта разница? Отчего же в эпоху Плеве реакция, стремясь ослабить наши силы, только увеличивала их, между тем как теперь ей в самом деле удалось поставить нас в затруднительное положение?

Оттого, что в эпоху Плеве она проникала собою одни только «правящие сферы», а теперь ее влиянию подчинилось, можно сказать, все население нашей страны, и между прочим, и пролетариат.

Возьмем пример. Наши профессиональные союзы живут теперь тоже не совсем благополучно. Их силы тоже слабеют; их кассы тоже пустеют; их надежды тоже падают. И это не только потому, что их всеми мерами душит «конституционное» правительство П. Столыпина[78]. Правительство правительством, а очень многое зависит здесь от теперешнего настроения нашего рабочего класса, т. е. от той общей усталости, от того упадка энергии, от того равнодушия к своему собственному делу, на которые так горько жалуются теперь все знатоки нашего профессионального движения.

Другим примером могут служить наши рабочие потребительные товарищества. Они тоже далеки от процветания, и тоже не только потому, что их не любит полиция.

Влияние реакции распространилось теперь на все население нашей страны. Иначе и быть не могло после того, что было пережито им в 1905 — 1907 гг. В истории всегда так бывает: периоды акции сменяются периодами реакции; периоды подъема общественного настроения — периодами его упадка. Охваченные упадочным настроением, даже сознательные рабочие не проявляют теперь и десятой доли той энергии, которая была свойственна им не далее как несколько лет тому назад. Если бы наш пролетариат был настроен иначе, то он с несравненно большей легкостью обходил бы расставленные на его пути полицейские законы и рогатки.

Сказанного достаточно для того, чтобы объяснить в общих чертах неудовлетворительное состояние нашей партии, т. е. политической организации российского пролетариата. Если наше нынешнее положение характеризуется словом неблагополучно, то ясно, что оно станет благополучным только тогда, когда отойдет в область печальных воспоминаний упадочное настроение, овладевшее теперь нашим пролетариатом.

Когда это будет? Мы не знаем и знать не можем. Но мы знаем и не можем не знать, что это непременно будет. Мало того. Есть некоторые серьезные основания думать, что наше общественное настроение, — а прежде всего настроение нашего пролетариата, наиболее интересное для нас, социал-демократов, — уже начинает изменяться к лучшему. Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что мы уже миновали самую низшую точку того упадка, который нам суждено было пережить, и теперь опять, — правда, еще очень медленно, — поднимаемся вверх. Если продлится замечаемое теперь экономическое оживление, то настроение рабочего класса станет подниматься более быстро. Продолжительный экономический застой очень сильно способствовал упадку этого настроения[79].

Как бы то ни было, а несомненно то, что не от нас зависит устранить указанную мною общую причину неудовлетворительного состояния нашей партии: мы не можем ускорить и упрочить экономическое оживление; мы не обладаем таким талисманом, который позволил бы нам прогнать усталость, овладевшую нашим пролетариатом после бурных событий 1905 — 1907 гг. Тут нам остается лишь понять причинную связь явлений и, опираясь на ее понимание, не поддаваться унынию, так легко распространяющему свое вредное влияние в рядах политических деятелей в мрачные периоды упадка общественного настроения. Мы недаром называем себя марксистами, недаром держимся точки зрения научного социализма. Материалистический взгляд на общественную жизнь должен застраховать нас от идеалистического «разочарования».

II

Но пока мы остаемся в партии, мы принимаем более или менее деятельное участие в ее жизни, а поскольку мы принимаем участие в ее жизни, постольку мы имеем возможность вести борьбу с вредными для нее последствиями переживаемого нами общественного упадка. Поэтому здесь наше теоретическое понимание должно быть дополнено практическим действием.

Между названными последствиями самым вредным является так называемое ликвидаторство. Против него и обязаны мы направить свои первые и главные усилия. Борьба с «ликвидаторством» означает борьбу за существование нашей партии. А какая же партия, какая организация не стремится, не должна стремиться отстоять свое существование?

Люди, не расположенные к борьбе с «ликвидаторством», нередко говорят: «да вы сначала определите, что такое ликвидаторство, а потом уже и боритесь с ним». Это напоминает известную басню Хемницера[80] «Метафизик». Человек очутился в яме, и когда его отец подает ему веревку, чтоб вытащить его оттуда, он спорит:

Нет, погоди тащить; скажи мне наперед,

Веревка вещь какая?

Отец возражает, что у него нет времени на подобные рассуждения, но метафизик не унимается. Он спрашивает:

А время что?

Тогда выведенный из терпения отец оставляет его на произвол судьбы:

А время вещь такая,

Которую с глупцом не стану я терять.

Сиди — сказал отец — пока приду опять.

Люди, ставящие вопрос о том, что такое ликвидатор, не похожи на метафизика в том смысле, что они пускаются в неуместные рассуждения не по недостатку ума, а по недостатку доброй воли. Но рассуждения их все-таки остаются неуместными, и мы сделали бы огромную ошибку, если бы позволили задержать нас ими. Мы не можем даже последовать примеру отца, оставившего своего великомудрого сына сидеть в яме. Сидя в ней, этот последний вредил только самому себе, а наши ликвидаторы вредят не себе, а социал-демократической партии. Поэтому мы не можем ограничиться презрительным отказом от неуместных рассуждений о сущности ликвидаторства. Мы обязаны дополнить свой презрительный отказ энергичной борьбой с ликвидаторами.

Разумеется, можно сказать, — язык-то ведь без костей, — что надо же нам знать, с кем именно мы должны бороться. Но это и есть софистика.

Если бы метафизик не знал, какие именно представления связываются у людей со словами «веревка» и «время», то его вопросы совсем не были бы неуместны. Они были неуместны именно потому, что он надоедал ими отцу, несмотря на то, что у него были вполне достаточные, по своей определенности, представления и о времени, и о веревке. Точно так же и люди, упорно вопрошающие нас: «А что такое ликвидатор?» — достаточно осведомлены, о чем идет речь у врагов ликвидаторства. И если не перестают вопрошать, то единственно потому, что они совсем не расположены поддерживать направленные против ликвидаторов действия.

С чисто литературной точки зрения слова «ликвидатор», «ликвидаторство» представляются такими же неудачными и некрасивыми, как и все «хвостизмы», «отзовизмы», «ультиматизмы», «голосизмы», «рабочедельства» и прочие неуклюжие выражения, в таком изобилии уснащающие наш партийный жаргон. Это неоспоримо. Тем не менее нужно быть совершенным новичком в нашей партийной жизни, чтобы не знать, кого называют у нас ликвидаторами. Да и новички очень скоро и очень хорошо разбираются в этом весьма простом, вопросе[81].

Вполне ясно, что ликвидатором должен быть признан тот, кто ликвидирует или, по крайней мере, стремится к ликвидации. Не менее ясно и то, что человек, оказавший ликвидатору ту или другую, более или менее деятельную, поддержку, тоже может быть назван, в известном смысле, ликвидатором. Наконец, нет надобности быть Соломоном[82] премудрым для того, чтобы догадаться, что «ликвидация» и упразднение, уничтожение, сведение на нет — в конце концов одно и то же. Все знают, что значит свести на нет, упразднить, уничтожить. Распространяться об этом бесполезно, но, когда заходит речь о ликвидаторах и ликвидации, полезно и даже необходимо столковаться насчет того, что собственно ликвидируют или собираются ликвидировать.

Когда я говорю, что в настоящее время вы обязаны направить свои первые и главные усилия на борьбу с ликвидаторами, я имею в виду совершенно определенный разряд ликвидаторов: тех — и только тех, — которые хотят ликвидировать нашу партию. Никакие другие ликвидаторы меня не интересуют и, полагаю, никогда интересовать не будут.

III

Замечательно, что люди, пристающие к нам с неуместным вопросом: «А ликвидатор вещь какая?» — всегда забывают спросить: «О ликвидации чего собственно идет дело?» Отнюдь не желая читать в сердцах этих людей, я не могу, однако, не видеть, что такая забывчивость очень полезна для наших ликвидаторов. Она помогает им увертываться от тех, от кого им надо увернуться.

Мне часто приходилось выслушивать такое возражение: «Я не ликвидатор, так как, хотя я и не признаю существования той социал-демократической партии, с которой мы имели дело до сих пор, но я не отрицаю того, что российскому пролетариату нужна социал-демократическая партия».

Это опять софизм. Можно быть ликвидатором по отношению к одной организации, совсем не будучи таковым по отношению к другой. Человек, ликвидирующий дела данной торговой или промышленной компании, — выражение «ликвидация» заимствовано именно из торгово-промышленного словаря, — конечно, еще не становится от этого ликвидатором вообще, ликвидатором всех компаний, существующих теперь или имеющих возникнуть в будущем. Подобно этому, и человек, стремящийся ликвидировать нынешнюю нашу социал-демократическую партию, еще не становится от этого ликвидатором всех вообще социал-демократических партий настоящего и будущего времени. Однако это ни на волос не изменяет его отношения к той партии, к которой мы имеем честь принадлежать: к Российской Социал-Демократической Рабочей Партии. Ведь по отношению к ней-то он все-таки — ликвидатор. И этого достаточно для того, чтобы против него ополчились все, кому дорого ее существование. Повторяю, какая партия, какая организация не восстанет, не должна восставать против людей, пытающихся ее уничтожить?

В нашей партии далеко не все обстоит благополучно. Это так. Мы должны устранить недостатки ее организации, исправить ее тактические ошибки. Этого также никто не оспаривает. Но одно дело устранять недостатки и исправлять ошибки, а иное дело ликвидировать. Кто ликвидирует, тот не исправляет, а уничтожает. А так как мы не можем желать уничтожения своей собственной партии, то мы не можем не бороться с ликвидаторами.

Мир внутри партии прекрасное дело. Но есть пределы и для миролюбия. За этими пределами миролюбие становится вредным для партии и потому достойным осуждения. Если вы хотите жить, то вам нельзя оставаться в мире человеком, поставившим себе целью убить вас. И точно так же, если вы хотите, чтобы ваша партия продолжала существовать, вы не можете мириться с людьми, желающими ее ликвидировать. Тут надо выбрать одно из двух: или приверженность к партии, или мир с ликвидаторами. Третьего тут быть не может.

Говорят: события 1905 — 1907 гг. сделали то, что мы уже не можем вернуться в подполье. Это теперь едва ли не главный довод ликвидаторов. Но события 1905 — 1907 гг. пока еще не дали нам возможности выступить в качестве открытой политической партии. А пока у нас нет этой возможности, мы вынуждены идти в «подполье», если... если мы не хотим ликвидировать себя, как политических деятелей социал-демократического образа мыслей.

Маркс прекрасно понимал великое воспитательное значение открытого существования рабочих организаций вообще и политической организации сознательного пролетариата в частности. Но, гениальный диалектик, он никогда не забывает, что все зависит от обстоятельств, времени и места. После поражения революции 1848 — 1849 гг. он писал, что перед пролетарской партией европейского материка остался только один путь — «путь тайного объединения» (подчеркнуто мною), т. е. путь в подполье.

Удивительно, как это наши ликвидаторы до сих пор не заклеймили Маркса презрительной — по их мнению — кличкой «певца подполья!»

В Италии на последнем, только что состоявшемся съезде социалистической партии самый выдающийся лидер местных оппортунистов, Л. Биссоляти[83], заявил, что социалистическая партия, эта, как он выразился, засохшая ветка, должна перестать существовать и уступить свое место рабочей партии, которая должна составиться из широких рабочих организаций (главным образом профессиональных союзов). Биссоляти, как видите, тоже ликвидатор. Что же? Неужели и он сделался ликвидатором под влиянием «новых условий» созданных российскими событиями 1905 — 1907 гг.? Конечно же — нет! Дело тут совсем не в «новых условиях», а в старой природе оппортунизма. Оппортунизм — враг всяких широких обобщений. А так как социализм есть, несомненно, самое широкое и самое смелое обобщение нашего времени, то к партии, написавшей его на своем знамени, они рады повернуться спиной везде, где находят подходящий для этого повод. А «новые условия, это — «одна словесность». Бернштейн отказывался от «конечной цели» тоже не под влиянием «новых условий».

В высшей степени достойно замечания то обстоятельство, что в эпоху возникновения нынешней социалистической партии в Италии существовал свой «экономизм», который и воскресает теперь в лице Л. Биссоляти, как наш старый «экономизм» воскресает теперь в лице С. Новичей, Ежовых, Левицких и Мартовых с братией.

IV

Не так давно мне пришлось вести довольно горячий спор с одним товарищем, который, будучи во многом согласен с ликвидаторами, еще не решился перейти целиком на их сторону. Этот товарищ напирал преимущественно на то, что «блок» противников ликвидаторства до сих пор ничего не дал в смысле разрешения спорных вопросов нашей тактики. Возможно, что и другие товарищи склонны выдвигать этот упрек против этого «блока». Нужно, стало быть, печатно объясниться на этот счет.

Начну с «блока». Его нет, а есть только то, что часть «большевиков» так же энергично отстаивает нашу партию, как и часть «меньшевиков». И тех, и других называют теперь партийцами. Было бы до последней степени печально, если бы у нас не оказалось «партийцев» в ту критическую минуту, когда малодушие и оппортунизм начали угрожать самому существованию нашей партии. И как нельзя более характерно то, что это естественное и отрадное сближение большевиков с меньшевиками для защиты партии вызывает так много недоразумений.

В нем видят плод каких-то тайных махинаций и секретных договоров. У нас так привыкли ко взаимной вражде фракций, что когда одна фракция говорит: «да», считается необходимым, чтобы другая возражала: «нет». И когда некоторые большевики говорят: «нельзя ликвидировать партию», тогда иным меньшевикам кажется, что политический расчет и даже политическая нравственность требует от них защиты ликвидаторов. Дальше этого нельзя идти в области фракционной ограниченности. Нашу партию в самом деле нужно было бы признать «засохшей веткой», если бы все ее члены даже на вопрос об ее существовании, — на роковой, гамлетовский вопрос быть или не быть? — не могли посмотреть иначе, как сквозь очки фракционных предубеждений. К счастью, это не так. Взаимное сближение большевиков-партийцев с партийцами-меньшевиками, — представляющееся кружковым дипломатам каким-то злокозненным и опасным «блоком», — показывает, что «ветка» еще не засохла и что у нас еще есть люди, для которых партийный интерес выше фракционного.

Перехожу к тактике. Из того, что ликвидаторы с такой же энергией осуждаются частью меньшевиков, как и частью большевиков, еще не следует, разумеется, что обе эти части согласны между собой по вопросам тактики. Сказав: «не нужно ликвидаторов», я еще не сказал, каковы мои тактические взгляды. Но что же из этого? Разногласия везде возможны. Они даже необходимы. Знаменитый древний философ справедливо сказал: «Спор — отец всех вещей». Плохо не то, что у нас есть тактические разногласия, а то, что разногласия эти делают из каждой фракции особое «государство в государстве». Это страшное зло. Но против зла нет лучшего лекарства, как то взаимное сближение между большевиками и меньшевиками, о котором я говорю и в котором иные кружковые дипломаты видят чуть не заговор.

Сближение это не устраняет действительных тактических разногласий. Но оно будет способствовать устранению мнимых, выросших на почве взаимной фракционной вражды. А это уже очень хорошо, так как нет ничего вреднее мнимых разногласий. Стало быть, и с этой стороны «блок», вызвавший такую тревогу в некоторых фракционных муравейниках, только полезен для российской социал-демократии. Он представляет собой большой плюс в деле упрочения нашего партийного единства. По какому же случаю шум?

Вот почему я всеми силами отстаиваю этот, так называемый, блок. Я вижу в нем отрадное знамение времени, признак того, что наши старые фракционные перегородки, — принесшие столько вреда российской социал-демократии, — начинают падать. И по той же причине я охотно принял предложение редакции «Рабочей Газеты» писать в этом органе. Кружковые дипломаты закричат: «Плеханов перешел на сторону большевиков!» Это нисколько меня не смущает. Я признаю за собой одно неоспоримое достоинство: глубочайшее презрение к кружковым дипломатам. Я всегда шел «вперед», совсем не примечая их судачеств. Так я поступаю и теперь. Мои тактические взгляды вполне сложились в то время, когда большевиков и меньшевиков еще не было на свете, т. е. в период возникновения группы «Освобождения Труда». С тех пор в них не происходило никаких существенных изменений. Если я иногда поддерживал большевиков, а иногда, наоборот, меньшевиков, то это происходило по той весьма простой причине, что иногда те, а иногда другие были более правы с моей точки зрения. Этого не понимали кружковые дипломаты, упрекавшие меня в «неустойчивости»; но это было неизбежно именно потому, что я устойчиво держался своих собственных взглядов, не принося их в жертву кружковым соображениям минуты. Так намерен я поступать всегда. И этим твердым намерением достаточно объясняется мое участие в «Рабочей Газете».

Читатель может быть уверен, что я сумею остаться самим собой, умея поддерживать в то же время полезные начинания как меньшевиков, так и большевиков. Впрочем, я уже сказал, что самые эти названия теперь уже устарели в весьма значительной степени.

Теперь, когда все более и более планомерные, все более и более настойчивые усилия ликвидаторов грозят разрушить нашу партию, нам следует больше помнить о том, что соединяет, а не о том, что разделяет друг от друга нас, партийцев. Довлеет дневи злоба его!

— Итак, злоба дня, это — охота на ликвидаторов? Только она приведет нас к благополучию?

— Это не совсем так. Вернее, это совсем не так. Нужно не охотиться на ликвидаторов, а мешать им охотиться на нашу партию. Этого еще недостаточно для того, чтобы вывести нас из неблагополучного положения. Но это необходимо, как первое условие нашего движения в направлении к благополучию. Чтобы идти вперед, нужно сначала научиться отстаивать свое существование. В противном случае надо готовиться к смерти. Самозащита есть первая обязанность всего того, что имеет право на жизнь.

Плеханов Г. В. Соч. Т. 19. С. 275 — 284.

К ВОПРОСУ О РАСКОЛЕ В СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ФРАКЦИИ 4-й ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

Впервые опубликована в «Правде»[84] (1913. 8 марта).

Раскола в нашей фракции, конечно, никто не хотел, кроме наших врагов. Но первый и очень значительный шаг к нему, несомненно, уже сделан: шесть депутатов[85] из числа входящих в эту фракцию отмежевались от остальных семи[86]. Есть полное основание ожидать новых шагов в том же направлении. Другими словами, есть полное основание думать, что раскол дойдет до своего логического конца. Сознательные русские рабочие должны знать это и считаться с этим.

Только они, только сознательные русские рабочие могут положить конец расколу. Но, чтобы положить ему конец, они должны хорошенько понять современное положение дела.

Кто виноват в расколе? Этого вопроса не разрешили бы и десять Соломонов. Но его не надо и ставить. Вопрос не в том, кто виноват в действиях, совершенных, например, пять или восемь лет тому назад, — известно, что в нынешнем году нашему расколу исполнится десять лет, — а в том, где лежит в настоящее время главнейшее препятствие для устранения раскола.

Это — совсем другой вопрос. Ответить на него очень нетрудно.

Газета «Луч»[87] хочет навязать нашим партийным элементам объединение с такими господами, которые в тяжелую для нашей партии годину, в то время, когда она истекала кровью, подвергаясь ударам на время восторжествовавших реакционеров, изменили ей, кричали, что ее не только не надо защищать, но надо бежать из нее без оглядки (так писал г. Маевский), словом, отнеслись к ней несравненно хуже, нежели библейский Хам к своему ослабевшему отцу. Эти почтенные господа были меньшевиками. Это обстоятельство вызвало новый раскол: раскол в рядах меньшевиков. Часть их восстала против Маевских, объявив их поведение совершенно недостойным социал-демократов. Другая часть меньшевиков, из-за фракционных соображений, — главным образом, из ненависти к товарищу Ленину, — сочла нужным поддержать господ Маевских. Вот эта-то последняя, одаренная столь широкой «терпимостью», часть меньшевистской фракции и возмущается теперь теми «нетерпимыми» товарищами, которые полагают, что интерес партии заключается не в том, чтобы объединять ее с людьми, посягавшими на самое ее существование. Любвеобильный Иисус говорил: все прощается, но грех против духа святого не простится. Каждый преданный член нашей партийной организации должен сказать теперь, несколько видоизменяя только что приведенные слова: все может быть прощено, кроме покушения на жизнь нашей партии. И, чтобы сказать это, вовсе не надо быть большевиком. Мы, меньшевики-партийцы, думаем совершенно так же. И мы уверены, что скоро будет думать так весь сознательный российский пролетариат. Ведь легко же понять, что одно дело — объединение пролетарских сил, а другое дело — объединение (в газете «Луч») с такими джентльменами, объединение с которыми нравственно невозможно для людей, понимающих, что такое верность своему партийному знамени.

Для объединения пролетарских сил необходимо, чтобы оставались на своем нынешнем месте, т. е. за пределами партии, те рыцари печального образа, которые, будучи объединены фракционной склокой, волочили в грязи свое партийное знамя.

Пролетариат скоро поймет это, потому что легко понять это каждому сознательному рабочему. Жизнь — хороший учитель. Она учит пролетария понимать, что такое партийная дисциплина.

Я знаю, что за эти строки адвокаты гг. Маевских, — Л. Мартов и другие, — обрушатся на меня с самой отборной бранью. Пусть бранятся: эти «теоретики» ни к чему другому и не способны. А я все-таки считал своим долгом сказать сознательным русским рабочим то, что я думаю по поводу раскола, начинающегося теперь в социал-демократической фракции Государственной Думы.

Здесь стою я, и не могу иначе.

Плеханов Г. В. Соч. Т. 19. С. 457 — 458.

ПОД ГРАДОМ ПУЛЬ. Заметка № 1

(Беглые заметки)

Впервые опубликована в «Правде» (1913. 3 апреля).

Не пугайтесь, читатель: пули, о которых я говорю, не убивают и даже не ранят, а только забавляют. Они принадлежат к числу тех, которые «отливают» чудаки, шутники, а подчас и вообще люди, попавшие в затруднительное положение. Я потому и обращаю на них ваше внимание, что, как видно, очень затруднительно положение тех товарищей и тех «товарищей», которые отливают теперь в «Луче» пули по поводу моей заметки «К вопросу о расколе в социал-демократической фракции 4-й Государственной Думы».

В качестве «сих дел мастера» укажу прежде всего на т. Вано, напечатавшего в № 65 «Луча» статейку «Прискорбное явление».

Прискорбное явление, это — я, как автор только что названной заметки в «Правде». Чем же, собственно, я для него прискорбен? А вот послушайте.

По его словам, моя «трибуна» среди пролетариата гораздо выше, нежели «трибуна» Толстого среди буржуазии. Но огорчает его не это обстоятельство, а то, что человек, стоящий на столь высокой «трибуне», не всегда считается со своим положение. А этот грех уже издавна числится за высоко стоящим человеком. Для доказательства т. Вано делает экскурсию в область прошлого.

«Он (т. е. я. — Г. П.) пересаливал в борьбе с большевиками (вспомним хотя бы Лондонский съезд, где он категорически заявлял, что существующие две дороги никогда не сойдутся, вследствие чего многие меньшевики и большевики — рабочие теряли надежду на организационное единство)».

Что значит: существующие две дороги? Я знаю не только две, а очень много дорог, которые никогда не сойдутся. Однако я отнюдь не теряю вследствие этого надежды на организационное единство и «категорически» приглашаю товарищей-рабочих (все равно, большевиков или меньшевиков) верить, что это единство, наконец, осуществится.

Пусть т. Вано даст себе труд прочитать хотя бы брошюру ликвидатора Череванина[88] о Лондонском съезде. Он увидит из нее, до какой степени «категорически» отстаивал я там организационное единство. Я уже тогда разоблачал ликвидаторов, стремившихся нарушить его. Когда большевики начали истолковывать идею рабочего съезда в смысле противопоставления массового движения партийной организации, я «категорически» заявил, что пойду против всякого, кто позволит себе подобное противопоставление. И я, как известно, сдержал свое обещание.

Как же мог т. Вано, слушая или читая мои лондонские речи, утратить надежду на организационное единство? Непостижимо!

«Но, — продолжает утративший надежду товарищ, — последний призыв его превосходит всякие ожидания. Он призывает оставить за пределами партии ее добрых две трети. Да, две трети, ибо заодно с бывшими ликвидаторами теперь стоят не менее двух третей, если не вся партия».

Это «да, две трети, если не... и т. д.» нисколько не убедительно по той простой причине, что совершенно голословно. Тов. Вано напоминает мне того ленивого школьника, который на вопрос, как он докажет, что земля вертится, отвечал: «ей-богу, это так». Божба — не доказательство.

Я держался бы слишком плохого мнения о сознательном пролетариате России, если бы допустил, что две трети его могут быть в настоящее время «заочно» с бывшими ликвидаторами. Но, во всяком случае, я не божусь и ничего не утверждаю голословно, а обращаюсь к сознательному пролетариату и приглашаю его подумать о том, может ли он, не изменяя своей задаче, оправдывать поведение господ ликвидаторов? До сих пор я не слыхал сколько-нибудь внушительного ответа в положительном смысле. Напечатанные в «Луче» письма отдельных рабочих и некоторых рабочих групп (т. Вано ссылается на эти письма) доказывают только то, что заодно с ликвидаторами идут некоторые рабочие группы и некоторые отдельные рабочие. Мне неизвестно прошлое этих групп и этих отдельных рабочих, но я сильно подозреваю, что все они сами, как говорится, были мыты в семи водах ликвидаторства.

Если это в самом деле так, то надо сознаться, что они — плохой авторитет и что тот, кто на них ссылается, стремится ввести в обман сознательный пролетариат России. А это уж совсем «прискорбное явление».

Тов. Вано говорит о партии. О какой? Как понимает он отношение к партии ее членов? Вот как.

Он пишет:

«Плеханов, как и большевики, не совсем прав в своих обвинениях: ликвидаторы отрицали не политическую партию пролетариата, а старую организацию этой партии, доказывая, что партию надо организовать заново при помощи легальных организаций и легальной работы, ибо старая нелегальная организация уже труп и оживить ее нет возможности».

Эти слова т. Вано, так неосторожно им самим подчеркнутые, неопровержимо доказывают, во-первых, что я совершенно прав в своих обвинениях против ликвидаторов, а во-вторых, что он, т. Вано, не имеет ровно никакого понятия о том, как обязан относиться к своей партии всякий порядочный политический деятель. А это уж, конечно, еще более «прискорбное явление».

Ликвидаторы отрицали старую организацию нашей партии; они доказывали, что она «уже труп и оживить ее нет никакой возможности». Именно это я и говорил. Кто утверждает, что партия, к которой он принадлежал, уже умерла («уже труп»), тот сам умер для партии. А те, которые умерли для нее, те не имеют в ней никаких прав. А если они не имеют в ней никаких прав, то можно ли упрекать тех людей, — например, меня грешного и моих ближайших единомышленников, — которые отказываются признавать их своими товарищами? И можно ли кричать о расколе, если те, которые хотят объединить партийные силы, отказываются протянуть руку этим господам, так усердно рывшим могилу своей собственной матери, которая была жива, но сильно ранена и окружена превосходными силами временно восторжествовавшего неприятеля?

Если бы ликвидаторы «отрицали политическую партию пролетариата», то это значило бы, что они делают только теоретическую ошибку, т. е. подпадают под идейное влияние синдикалистов. Но в данном случае мы обвиняем ликвидаторов вовсе не в теоретической ошибке, а в преступлении против той партийной организации, к которой они принадлежали. Тов. Вано называет эту организацию старой и думает, что, назвав ее старой, он тем оправдывает ликвидаторов. Но этим он лишь показывает, как много «прискорбной» путаницы в его голове.

Возьмем пример. Меня обвиняют в том, что я сделал покушение на жизнь человека. Тогда мой защитник становится в красивую позу и с жаром восклицает: «Господа присяжные! Обвиняемый хотел убить не человека вообще, а только этого старого человека». Допустим, что человек, от меня пострадавший, в самом деле дожил уже до весьма преклонного возраста. Но это ровно ничего не изменяет. Всякий, несмотря на это, все-таки скажет, что мой защитник не орел, со-о-о-всем не орел.

Тов. Вано, увы! — тоже не орел. Он сам не знает, что говорит. Нельзя разрушить партию вообще. Можно разрушить только данную партию. И когда данную партию разрушает человек, сам к ней принадлежащий, тогда его называют изменником. И если бы целые стада товарищей Вано восстали против такого названия и завопили, что оно слишком резко, то мы все-таки не могли бы ради них переиначить русский язык: смысл слова изменник все-таки остался бы совершенно определенным, и это слово как раз подходило бы для характеристики человека, попытавшегося разрушить свою собственную партию. Изменник есть изменник. Маевский есть Маевский. Ежов есть Ежов. Потресов есть Потресов. Это все, конечно, весьма «прискорбные явления», но я в них совершенно не виноват.

Господа, стремившиеся разрушить нашу партию, пытаются оправдать свой поступок, утверждая, что она, все равно, уже не существовала. По этому поводу я приглашаю сознательный русский пролетариат принять во внимание следующее.

Тов. Вано считает этот довод убедительным. И он же утверждает, что «заодно с бывшими ликвидаторами» стоят две трети партии. Но ведь новой партии мы не основывали. Стало быть, он говорит о старой. Стало быть, ликвидаторы лгали. Стало быть, он мирится с ложью. Еще и еще раз: это — весьма «прискорбное явление».

Я уже признал, что, когда ликвидаторы поднимали свою преступную руку на нашу партию, она находилась в очень тяжелом положении. Но чем тяжелее в данное время положение данной партии, тем энергичнее обязан отстаивать ее существование каждый преданный ее член. Кто поступает иначе, кто сам старается нанести ей удар ножом в спину, тот позорно изменяет своему партийному долгу, и того не оправдают никакие адвокаты — даже несравненно более искусные, нежели совсем неискусный т. Вано.

Возьмем еще пример. Рабочие данного завода объявляют стачку. Стачка идет неудачно. Дело принимает такой оборот, что скоро стачечникам придется взяться за работу. Однако они продолжают самоотверженно бороться. Но в их среде находятся бойкие молодцы, которые кричат во всеуслышание, что средства стачечников уже истощились, что стачка уже умерла. Их, конечно, очень хвалят за это гг. Изгоевы... виноват, я хотел сказать: гг. предприниматели. Но как называют их сами стачечники? Сознательным рабочим известно, как надо называть таких молодцов. И они легко поймут, что совершенно так же надо называть Маевских, Ежовых, Потресовых и им подобных.

Продолжаю тот же пример. Стачка кончилась. Но обстоятельства начинают меняться в пользу рабочих. Поднимаются толки о необходимости единения рабочих сил. И вот приходят «товарищи», доводившие до сведения фабрикантов, что стачка умерла, и говорят: «Если уж объединяться, так объединяйтесь и с нами». Что ответят им сознательные рабочие? Неужели не поймут они, что именно в интересах объединения нужно прежде всего «попросить вон» этих недавних могильщиков стачки?

Товарищи рабочие! Я превосходно понимаю, что в единении сила. Я постоянно твержу это. Но я спрашиваю вас: когда лучше объединена была апостольская община: тогда ли, когда в ней еще находился Иуда-предатель, или же тогда, когда он повесился?

Тов. Вано величает «бывших ликвидаторов» стойкими работниками. Но их «стойкость» проявилась исключительно в деле разрушения партии. И чем больше «стойкости» проявили они, тем невозможнее объединение с ними. Да и что это за название «бывшие ликвидаторы»? Оно напоминает щедринское «бывый профос». Звание профоса пользовалось в России XVII века такой печальной известностью, что население терпеть не могло даже и «бывых профосов». Сознательный пролетариат России очень хорошо сделает, если будет сторониться даже и от «бывых» ликвидаторов.

Тот, кто навязывает нам единение с ними, продолжает стоять на точке зрения фракционной склоки. Он защищает их ради фракционного кумовства. Но соображения фракционного кумовства могут быть убедительны лишь для некоторых отдельных лиц и для некоторых отдельных групп лиц. Они не могут существовать для пролетариата. Пролетариат не захочет поддерживать раскол ради тех, которые копали могилу нашей партии. Он не забудет, что если наша партия не лежит в сырой земле, если она отстояла свое существование в тяжелую годину, то это произошло вопреки усилиям «бывых» ликвидаторов. Этого для него вполне достаточно, чтобы знать, с кем идти и от кого сторониться.

Плеханов Г. В. Соч. Т. 19. С 459 — 463.

В. И. Засулич, ликвидаторы и раскольничий фанатизм. Заметка № 5

Впервые опубликована в «Правде» (1913. 7 и 8 июня).

В № 88 (174) «Луча» В. И. Засулич сделала «заявление», которое я не могу оставить без ответа[89].

В. И. Засулич пишет:

«В своей последней статье Г. В. Плеханов сводит почему-то число «изменников» к трем вышеупомянутым товарищам[90]. На самом деле, число людей, неустанно работавших на пользу с.-д. партии в самые тяжкие годы реакции и тем самым заслуживших от Плеханова, Ленина и проч. имя «ликвидаторов», а затем «изменников», было гораздо больше».

Вдумайтесь, читатель, в логический смысл этих строк. «Плеханов, Ленин и проч.» окрестили ликвидаторами, а затем изменниками, — «людей, неустанно работавших на пользу социал-демократической партии (заметьте: партии/ — Г. П.) в самые тяжкие годы реакции». Что сказать по этому поводу? Тут можно сказать только одно: если В. И. Засулич правильно излагает факты, то «Плеханов, Ленин и проч.» — совершенно вздорные люди, на крики которых не следует обращать внимания. Да и этого мало. Чтобы назвать изменниками товарищей, неустанно работавших на пользу партии, надо самому быть изменником, а в лучшем случае — сумасшедшим. Спрашивается, что же представляют собою «Плеханов, Ленин и проч.» — сумасшедших или изменников?

В. И. Засулич имеет репутацию очень мягкого человека. И эта репутация в значительной мере заслужена ею. Москвичи звали когда-то царя Алексея Михайловича тишайшим. В. И. Засулич можно назвать тишайшей, по крайней мере, с таким же правом. Она очень не любит больших резкостей. Вероятно, лишь вследствие этого она не называет меня, Ленина «и проч.» ни сумасшедшими, ни изменниками. Она объясняет нашу огромную ошибку, — потому что ведь огромная, беспредельная ошибка совершенно очевидна... если только правду написал человек, носящий славное имя В. И. Засулич, — ослеплением, которое, в свою очередь, вызвано раскольничьим фанатизмом. Кроме того, она, как будто опасаясь, что и это, сравнительно мягкое, объяснение выйдет слишком обидным для меня, еще более золотит пилюлю. Она выражает надежду, что мой «злобный раскольничий фанатизм» подействует отрезвляющим образом на рабочих-большевиков и тем вызовет в них «нелицемерное стремление к единству». «Если моя надежда оправдается, — заканчивает она, — то Г. В. Плеханов опять окажет — на этот раз против собственной воли — значительную услугу российской социал-демократической рабочей партии».

Это, пожалуй, уж ирония. И даже наверно так. Но ведь и тишайший писатель не может обойтись без иронии и отчасти без резких выражений в тех крайних случаях, когда ему приходится иметь дело с лицами вроде «Плеханова, Ленина и проч.», которых по настоящему-то надо было бы, как мы видели, признать изменниками или посадить в желтый дом. В таких случаях ирония и даже некоторая резкость вполне понятны. Еще более понятно, что тишайшая В. И. Засулич выражает свое сочувствие не «Плеханову, Ленину и проч.», а тем людям, которые «неустанно работали на пользу социал-демократической партии в самые тяжкие годы реакции» и за это были жестоко оскорблены «Плехановым, Лениным и проч.». Можно ли не сочувствовать этим обиженным и униженным? Если гг. ликвидаторы умиляются, читая разбираемое мною «заявление», то это происходит единственно оттого, что по части чувствительности они не уступают самому автору «Писем русского путешественника»[91]. На самом же деле, тут нечем и умиляться: сочувствие к лицам, обиженным «Плехановым, Лениным и проч.», обязательно для всякого неиспорченного гражданина... если только не взвел на нас напраслины, если только не покривил душой человек, носящий славное имя В. И. Засулич.

Но, — увы, увы! — человек, носящий это славное имя, покривил душою, взвел напраслину. Мне тяжело утверждать это, хотя я никогда не считался тишайшим. Но делать нечего. Обстоятельства заставляют меня говорить.

Я никогда не называл ликвидаторами, а еще менее изменниками, таких людей, которые работали на пользу партии в тяжелые годы реакции[92].

В моих статьях ликвидаторами назывались люди, стремившиеся ликвидировать свою собственную партию.

Разве ликвидировать свою собственную партию значит работать на ее пользу?

Я покорнейше прошу тишайшую В. И. Засулич категорически ответить мне на этот вопрос.

Далее. Некоторые из людей, стремившихся ликвидировать свою собственную партию, доходили до того, что приглашали своих товарищей покидать ее ряды.

Разве поступать так по отношению к своей собственной партии значит работать на ее пользу?

Я покорнейше прошу тишайшую В. И. Засулич категорически ответить мне также и на этот вопрос.

Наконец. Один из людей, стремившихся ликвидировать свою собственную партию, позволил себе печатно заявить, что она не существует как организованное целое.

Делать перед лицом неприятеля подобное заявление о своей собственной партии — значит ли работать на ее пользу?

Я не буду настаивать на том, чтобы В. И. Засулич ответила мне, между прочим, на этот последний вопрос. Мне кажется, что ответ на него содержится в ее «заявлении». Там я нахожу следующие строки.

«Я не работала в их рядах (т. е. в рядах людей, которых я называл ликвидаторами и проч. — Г. П.). Но если бы я работала, то, несомненно, так же, как и они, работала бы вне той партийной организации, которой не существовало в России, и без всякого руководства несуществовавших здесь центров».

Если это, в самом деле, ответ, то он как нельзя более странен. В первом — приведенном мною выше — отрывке из «заявления» В. И. Засулич говорилось, что люди, защищаемые ею от несправедливых обвинений со стороны «Плеханова, Ленина и проч.», работали на пользу партии в тяжелые годы реакции. Теперь оказывается, что в эти годы партии не существовало. Как же могли клиенты В. И. Засулич работать на пользу несуществовавшей партии?

Ища ответа на этот проклятый вопрос, предположим, что люди, защищаемые В. И. Засулич, работали на пользу партии в том смысле, что стремились вновь создать ее в то время, когда она не существовала. Это предположение — наиболее выгодное как для самой В. И. Засулич, так и для ее клиентов. Но посмотрите, что получается у нас при этом, наиболее выгодном для моих противников, предположении.

Клиенты В. И. Засулич старались вновь создать РСДРП. Это превосходно.

Но зачем один из них — г. Потресов — во всеуслышание возвестил, что партия разрушена? У В. И. Засулич ответ готов: «Для успешности работы часто бывает необходимо высказать то, что есть». Пусть «бывает». Но почему же именно было в данном случае? Другими словами, зачем надо было г. Потресову именно в этом случае кричать, что ликвидаторов нет, так как ликвидировать нечего, ибо партия уже не существует? Нужно ли было для успеха новой, созидаемой клиентами В. И. Засулич, партии доводить до сведения наших врагов то обстоятельство, что старая партия разрушена? Этого никто не скажет. Сама В. И. Засулич, должна будет признать, что подобное осведомление врагов являлось невыгодной стороной поступка г. Потресова. Но тогда в чем же могла состоять его выгодная сторона, будто бы перевесившая невыгодную? Очевидно, только в одном. Деяние это, т. е. констатирование того факта, что старая партия уже не существует, должно было служить доводом в защиту людей, строивших новую партию. От кого же нужно было защищать их? Ясно, от кого: от тех их товарищей, которые, не соглашаясь с тем, что старая организация уже разрушена, настаивали на необходимости ее упрочнения, т. е. от тех, которые впоследствии получили очень подходящее название партийцев.

Отсюда следует, что сама В. И. Засулич ограничивает смысл того утверждения, что старой партии уже не существовало. Теперь утверждение это надо понимать так, что хотя партия была разрушена, но все-таки продолжали существовать ее остатки.

Для борьбы с этими остатками и важно было клиентам В. И. Засулич во всеуслышание возвестить о разрушении старой партии.

Что же происходит тогда, когда одни — в данном случае партийцы — доказывают, что надо упрочивать старую организацию, а другие — в данном случае В. И. Засулич — кричат, что следует заводить новую? Происходит раскол. Кому же принадлежит здесь почин раскола? — Клиентам В. И. Засулич. Но если это так, то можно ли удивляться, что партийцы возмущались поступками этих клиентов? Что они называли их раскольниками? Ведь иначе их и назвать нельзя было.

Заключалось ли какое-либо преувеличение в словах партийцев, когда они говорили, что клиенты В. И. Засулич совершают измену? Ни малейшего! Когда люди, принадлежавшие к данной организации, решаются покинуть ее в трудных обстоятельствах, поколебавших самое существование ее как целое; когда они кричат, что ее уже нет, стараясь в то же время разрушить ее остатки, тогда они являются изменниками по отношению к старой организации.

Что же у нас вышло? Вышло то, что, опираясь на собственные слова тишайшей В. И. Засулич, я показал, как дважды два — четыре, что ее клиентов невозможно назвать иначе, как раскольниками и изменниками. Поздравляю защитницу ликвидаторов с большим успехом.

Скажут, пожалуй: «Бывают случаи, когда без раскола обойтись невозможно». Я знаю, бывают. Но пусть же тишайшая В. И. Засулич признает, что в рассматриваемую нами эпоху раскол был необходим. Пусть она имеет мужество назвать своих клиентов раскольниками! Пусть она не валит с больной головы на здоровую! Пусть она не обвиняет в злобном раскольничьем фанатизме таких людей, которые, подобно мне, виновны только в том, что строго осуждают дорогих ей раскольников!

Мы видим, что «Плеханов, Ленин и проч.» — вовсе не такие безумцы, какими выступали они под пером моей мягкой оппонентки. Запомним этот неизбежный вывод.

До сих пор я, по свойственной мне любезности, держался того, наиболее выгодного для В. И. Засулич, предположения, что партия не существовала как целое. А что будет, если я приму другое предположение? Что будет, если я предположу, что партия существовала?

Тогда у меня получатся выводы, еще менее благоприятные для клиентов В. И. Засулич. Тогда они представятся преступниками, не заслуживающими ни малейшего снисхождения. И тогда «Плеханов, Ленин и проч.» будут еще более правы.

Как же решить, существовала или не существовала партия в ту эпоху, когда ликвидаторы предавались своим «художествам»?

Решая этот вопрос, я сошлюсь не на противников В. И. Засулич, идущих вместе с «Плехановым, Лениным и проч», а на ее друзей, т. е. на тех, которые сами лобызались с любезными ей ликвидаторами.

Как я уже говорил в одной из предыдущих заметок[93] в интересующий нас период времени была принята одним, хорошо известным В. И. Засулич, пленарным заседанием резолюция, категорически утверждавшая, что партия существует как целое, и прибавлявшая, что отрицание ее существования свидетельствует о буржуазном влиянии на пролетариат. Резолюция эта была принята единогласно собранием, в котором участвовало несколько очень видных единомышленников В. И. Засулич[94]. Если сказала правду резолюция, то говорит неправду В. И. Засулич, утверждая, что партии не существовало. А если правду говорит В. И. Засулич, то неправда сказана лицами, принявшими резолюцию, т. е., между прочим, несколькими видными единомышленниками моей оппонентки.

Как разобраться в этой путанице? Я утверждаю, что правду сказали лица, принявшие резолюцию, т. е., между прочим, и некоторые единомышленники В. И. Засулич, верные друзья г. Потресова и К^0. Пусть опровергает моя оппонентка.

Значит...

Но читатель и без меня поймет, что означает все это.

В. И. Засулич утверждает, что она не работала в рядах ликвидаторов, а если бы работала, то поступала бы так же, как они. В логике это называется тавтологией: нельзя было работать в рядах ликвидаторов, не поступая так же, как они. Но у В. И. Засулич эта тавтология обозначает простое уверение в том, что, если бы она работала в указанное время, то она сама вела бы себя так же, как и ее клиенты. Чувствуя себя солидарной со своими клиентами, она выражает удивление по поводу того, что я нашел нужным отмежевать ее от них. Удобнее всего будет ответить ей примером.

На скамье подсудимых сидит несколько интендантов. На их защиту поднимается старый, заслуженный генерал и заявляет, что он не «работал в их рядах», но если бы работал, то обращался бы с казенным добром так же бесцеремонно, как они. Что возразили бы судьи этому чудаку? Приблизительно следующее:

«Очень жаль, Ваше Высокопревосходительство, что Вы на старости лет так дурно себя аттестуете. Но, глубоко сожалея об этом, мы все-таки не посадим Вас рядом с подсудимыми. Нашему суду подлежат только уже совершенные деяния, а не те, которые могли бы быть совершены».

Больше тут сказать нечего. Поэтому и я больше ничего не скажу.

В. И. Засулич не понимает того обвинения, которое было выдвинуто мною против ее клиентов. По ее мнению, оно сводится к тому, что они работали вне партийной организации. Но это не так. Выдвинутое мною обвинение шире, как шире те преступные деяния, которые были совершены ее клиентами. Эти господа не только работали вне партийной организации, они старались разрушить ее и даже отрицали самую идею «подполья», они приглашали наших социал-демократов «безоговорочно порвать» с преданиями прошлого и направить все свои силы на путь легального движения (В. Ежов). Я спрашиваю В. И. Засулич, одобряет ли она все это? Сказала ли бы она то же самое, что говорили эти господа, если бы ей пришлось работать в интересующее нас время? Если сказала бы, то я все-таки не перестану отмежевывать ее от них, так как, повторяю, никого нельзя судить за те деяния, которые могли бы быть им совершены. Но мне будет очень жаль, что один из бывших членов группы «Освобождение Труда»[95] дошел до такой печальной возможности: одобрить то, что я назвал социал-демократическим октябризмом.

В. И. Засулич усматривает злобный раскольничий фанатизм в том, что я резко осуждаю действия людей, поднявших руку на собственную партийную организацию. Это показывает, как мало развито понятие о партийной дисциплине даже у таких людей, которые, несмотря ни на что, все-таки должны быть отнесены к числу наилучших представителей российской социал-демократии. Пока это понятие останется у наших товарищей в том зачаточном состоянии, в каком мы наблюдаем его в В. И. Засулич, до тех пор расколы будут повторяться у нас с правильностью астрономических явлений. К счастью, плохим пониманием обязанностей, налагаемых дисциплиной на каждого члена партии, страдают, главным образом, «интеллигенты». Сознательные рабочие могут много сделать для устранения этого, преимущественно «интеллигентского» недостатка. А так как надо когда-нибудь начать, то я предлагаю им начать теперь же, строго и нелицеприятно высказавшись по делу Потресова, Ежова, Левицкого, Маевского.

Да, да, вот оно как! Долго молчала В. И. Засулич, а когда выступила, то написала нечто совсем неудачное. Как жаль, что она упустила превосходный случай помолчать еще немножко! Что за охота ей играть в руках ликвидаторов роль иконы, которой стараются иногда оградиться от стихийных бедствий? Еще покойный Драгоманов[96] говорил когда-то, что подобная роль ей не к лицу. Помнится, в этом она с ним соглашалась.

Плеханов Г. В. Т. 19 С. 482 — 489.

П. Б. АКСЕЛЬРОД

(1850 — 1928)

Павел Борисович Аксельрод — участник российского революционного движения. С начала 70-х годов народник. В 1883 г. принимал участие в создании группы «Освобождение труда», в выпуске «Библиотеки современного социализма». В 1896 г. с выходом первого номера сборника «Работник» — один из его редакторов вплоть до 1899 г. (до прекращения издания). С 1900 г. Аксельрод — член редакций «Искры» и «Зари». После II съезда РСДРП — один из лидеров меньшевизма, продолжал активную публицистическую деятельность в газете «Искра» до ее закрытия в октябре 1905 г.

В 1905 г. П. Б. Аксельрод выдвинул идею созыва широкого «рабочего съезда». Статьи с пропагандой своей платформы он публиковал в ежедневных меньшевистских изданиях: «Московская газета» (ноябрь 1905 — 1906 гг.), «Начало» (Петербург, ноябрь — декабрь 1905 г.). Царский манифест 17 октября 1905 г. считал наивысшим достижением российской революции. Осуждал Декабрьское вооруженное восстание. Свою литературную деятельность в первой половине 1907 г. связал с меньшевистскими газетами «Русская жизнь», «Народная дума», «журналом «Современная жизнь» (Москва, апрель 1906 — март 1907 г.). В годы реакции Аксельрод, один из руководителей ликвидаторов, входил в редакцию «Голос социал-демократа». Во все последующие годы позиция его оставалась неизменной. Он решительно выступал за ликвидацию нелегальной РСДРП. Статьи на эту тему публиковал в еженедельной легальной газете «Невский голос» (Петербург, май — август 1912 г.), в ежемесячном журнале «Наша заря» (Петербург, 1910 — 1914 гг.), издававшимися меньшевиками-ликвидаторами. Во время первой мировой войны Аксельрод занимал центристскую позицию. Октябрьскую революцию встретил враждебно; эмигрировал, призывал к вооруженной интервенции против Советской России.

ВИЛЬГЕЛЬМ ЛИБКНЕХТ

Впервые опубликована в «Искре» (1900. декабрь. № 1).

(Родился 29 марта 1826 г., умер 7 августа 1900 г.)

Со смертью старейшего вождя германской социал-демократии революционный пролетариат всего мира лишился одного из своих наиболее замечательных и неутомимых борцов и руководителей. Недаром весть о его внезапной кончине, как громом, поразила передовых рабочих всех цивилизованных стран. Не только из всех концов Германии, но и из других стран Европы, да не одной лишь Европы, а и Америки, Австралии и даже из Южной Африки, Японии посланы были сочувственные телеграммы с выражением глубокой скорби о незаменимой утрате, понесенной международной социал-демократией. Похороны Либкнехта приняли характер и размеры величественной манифестации, в которой приняли участие сотни тысяч, быть может, около миллиона немецких рабочих и представителей рабочих партий Англии, Франции, Австралии, Бельгии, Дании и разных других стран. По единодушным заявлениям всех добросовестных газетных корреспондентов, видевших эту манифестацию, таких грандиозных похорон не удостаивался еще ни один король, ни один император.

Всеобщие глубокие симпатии борющегося пролетариата всего мира к Либкнехту, с такой силой и искренностью выразившиеся по случаю его кончины, приобретены были им многолетней службой делу освобождения рабочего класса, неутомимыми усилиями его на пользу умственного и политического возвышения эксплуатируемых и угнетенных рабочих масс. Представить полную и разностороннюю оценку его заслуг перед международным пролетариатом — значит дать подробное описание его жизни и деятельности, по меньшей мере, начиная с шестидесятых годов, т. е. приблизительно за сорок лет. Но начало его общественной деятельности относится к революции 1848 г., а выработка его убеждений и идеалов, на служение которым от отдал свои способности, началась еще раньше, в те времена, когда в Германии, как теперь в России, не только рабочие, но и буржуазные классы, в особенности образованные их слои, терпели от правительственного произвола и устарелых государственных и общественных порядков.

История жизни и деятельности Либкнехта теснейшим образом связана поэтому с историей Германии, а косвенно — с важнейшими моментами и событиями в истории Европы, за период более продолжительный, чем полстолетие. Для того, чтобы представить биографию Либкнехта в таких широких рамках, надобно написать объемистую книгу. Здесь же мы ограничимся только сообщением нескольких фактов из его полной неутомимой деятельности и борьбы жизни, и, главным образом, из того периода ее, в течение которого он воспитался и подготовился к роли вождя германских рабочих.

По своему рождению и воспитанию Либкнехт принадлежит к буржуазии, и именно к тем ее слоям, которые у нас известны под названием «интеллигенция». Как я уже сказал, во времена его детства и юности в Германии господствовало монархическое и полицейское самовластие, от которого больше всего страдали, конечно, низшие городские классы да деревенские массы, находившиеся сверх того под гнетом помещиков; но терпели также и буржуазные классы — торговцы, фабриканты, а в особенности образованные их слои — врачи, адвокаты, учителя, профессора и учащаяся, по преимуществу университетская, молодежь. Вследствие этого буржуазия вообще, а интеллигенция в особенности, проникнута была духом недовольства и оппозиции. Наиболее благородные натуры и горячие головы из интеллигенции проникнуты были сочувствием к народным страданиям, мечтали о таких общественных порядках, при которых не было бы места неравенству и несправедливости, и старались даже распространять свои революционные и социалистические идеи среди рабочих. Внутри самой Германии пропаганда эта велась, конечно, тайно, под страхом строжайших наказаний. Но немецкие рабочие, главным образом молодые подмастерья, имели тогда обыкновение перекочевывать из одного города в другой и даже из одной страны в другую. Благодаря этому обстоятельству, немецких рабочих в 40-х и 50-х годах можно было встретить сотнями не только в Швейцарии, Франции, Бельгии, соседних с Германией странах, но даже и в Англии. Во всех этих государствах уже до революции 1848 г. были конституционные порядки, дававшие рабочим больший или меньший простор для саморазвития и самодеятельности. Туда направили свои главные усилия те из немецких социалистов и революционеров, которые стремились вызвать среди рабочих сознательное недовольство существующими порядками. Свободные политические учреждения и антиправительственные и социалистическая агитация туземных оппозиционных партий и рабочих союзов в названных странах, конечно, в свою очередь, сильно способствовали умственному и политическому пробуждению немецких пролетариев, на время или надолго водворявшихся там. Результатом этого двойного воздействия на них было то, что Швейцария, например, уже в 40-х годах покрылась сетью немецких рабочих обществ. Союз коммунистов, образовавшийся в Лондоне и издавший, как известно, знаменитый «Манифест Коммунистической партии», написанный Марксом и Энгельсом, также состоял, главным образом, из немецких рабочих.

Либкнехт еще на гимнастической скамье начал уже проникаться революционными идеями и стремлениями передовой интеллигенции. В гимназии он уже зачитывается сочинениями великого социалиста Сен-Симона[97]. Шестнадцатилетним мальчиком он поступил в университет, получив на выпускном гимназическом экзамене высшие отметки. Но при своем «строптивом» нраве и «неблагонамеренном» образе мыслей, яснее говоря, со своим горячим, независимым характером и республиканскими убеждениями, он не мог ужиться с университетскими порядками. Да и незачем было ему добиваться диплома, так как он скоро пришел к убеждению, что с его социалистическими идеалами и антиправительственными, чисто республиканскими стремлениями, несовместима не только государственная служба, но и профессорская должность, к которой он сначала собирался готовиться. Придя к такому заключению, юный Либкнехт (ему был 21 год) бросает университет, отправляется в свободную Швейцарию и водворяется в Цюрихе, где для заработка поступает учителем в детскую школу. И вместо лекций университетских профессоров он прилежно посещает в Цюрихе немецкое рабочее общество, но не затем, чтобы поучать членов этого общества, а наоборот, чтобы самому у них «учиться», чтобы в частых беседах с ними знакомиться с положением, нуждами, потребностями и стремлениями немецкого пролетариата. В этот период его жизни — это было в 1847 г. — на почве бесед с рабочими в цюрихском рабочем союзе началось сближение будущего вождя пролетариата с развитыми, более или менее сознательными кругами рабочего класса, здесь он впервые начал проникаться интересами последнего и горячим стремлением способствовать его умственному и политическому возвышению.

Очень недолго, однако, продолжалось мирное пребывание Либкнехта в Цюрихе. Давно накоплявшееся недовольство французского народа правлением Людовика-Филиппа, который, сообща с парламентом, покровительствовал денежным королям и вообще богачам на счет рабочих масс и в ущерб других классов, разразилось в феврале 1848 г. восстанием рабочих и низших слоев буржуазии в Париже. Как только до Либкнехта дошла весть о начавшейся в столице Франции великой битве между трудящимися массами и их эксплуататорами, он отправился в Париж, чтобы принять в ней личное участие. Но скоро революционная война распространилась почти по всей Европе и остановилась только у границы полуварварской тогда России, которая, благодаря невежеству и рабскому положению русского народа, своему «богом помазанному» царю, могла играть только роль спасительного оплота для всех реакционных правительств Европы против грозившей им гибели общеевропейской революции. Уже в марте вся Германия охвачена была пламенем революции: повсюду, начиная с самых мелких из ее государств и кончая самым крупным из них, Пруссией, народ волновался, строил баррикады и с оружием в руках восставал против властителей. Либкнехт, разумеется, поспешил на родину, чтобы вступить в ряды сражающихся за народную свободу. Захваченный в Баденском герцогстве во главе своего отряда правительственными войсками, он только благодаря счастливой случайности не был расстрелян. Его продержали, однако, в заточении девять месяцев, ему все еще грозила смертная казнь; но за два дня до суда в Баденском герцогстве, где Либкнехт сидел в тюрьме, вновь вспыхнуло народное восстание, а в некоторых местах и войска перешли на сторону народа. Сам герцог бежал, и неудивительно, что прокурор и судьи не осмелились в такое время осудить отважного юношу, рискнувшего своей головой для защиты с оружием в руках свободы и прав народа против вековых угнетателей его. Но едва только Либкнехт вышел из тюрьмы, он тотчас же присоединился к революционной армии, против которой выступили соединенные силы реакционных правительств Германии, с прусским во главе, чтобы нанести решительное и окончательное поражение защитникам народной свободы. Действительно, армия борцов за свободу и равноправие окончательно разбита и уничтожена была прусскими войсками, а уцелевшим остаткам ее ничего другого не оставалось, как спасаться бегством за границу, в свободные страны. Либкнехту удалось бежать в Швейцарию.

Поселившись в Женеве, он поступил в местное немецкое рабочее общество, но уже не в качестве ученика, а учителя, пропагандиста и организатора. Он читал там лекции по разным политическим вопросам и событиям современности и недавнего прошлого. В то же время он поднял агитацию в пользу объединения немецких рабочих обществ, существовавших в главных городах Швейцарии, а когда объединение состоялось, то его выбрали президентом этой общей рабочей организации. Социалистическая пропаганда Либкнехта встретила, однако, отпор со стороны эмигрантов буржуазного или либерально-демократического направления, состоявших членами немецкого рабочего союза или старавшихся влиять на него извне, при посредстве своих сторонников в нем. Они начали войну с Либкнехтом, в которой он, однако, остался победителем. Но деятельность его среди рабочих встревожила и реакционные правительства Европы, в особенности прусское; Либкнехт был поэтому арестован, просидел в тюрьме три месяца и затем, по настоянию этих правительств, выслан был из Швейцарии. Тогда он отправился в Лондон, сблизился там с Марксом и Энгельсом и, в тесном общении с этими великими основателями учений международной социал-демократии, завершил свое социалистическое воспитание, а в борьбе из-за куска хлеба, живя в вечной нужде, часто впроголодь, временами прямо-таки голодая, он окончательно закалил свой характер и выработался в того непреклонного, самоотверженного и неустрашимого борца за освобождение пролетариата, каким знал его весь цивилизированный мир и каким он перейдет в вечную память будущих поколений.

Со вступлением на прусский престол, 1861 г., Вильгельма I, давшего амнистию так называемым на полицейском жаргоне политическим преступникам, Либкнехт получил возможность вернуться на родину. Он воспользовался этой амнистией, и в 1862 г., после 13-летнего изгнания, мы встречаем его уже в Берлине соредактором «Северо-Германской Газеты», основанной бывшим эмигрантом Брассом, сторонником республиканского государственного строя. Вскоре он принимает деятельное участие в оживившемся тогда рабочем движении и в течение второй половины шестидесятых годов увлекает передовые слои рабочих на тот путь, который обеспечил за ним всемирную славу великого учителя и вождя социалистического пролетариата.

Невозможно в немногих словах рассказать деятельность его в этот бурный период германского рабочего движения. Но некоторое понятие о значении ее можно составить себе, если припомнить следующее.

В начале шестидесятых годов социал-демократическая партия Германии находилась еще в младенческом состоянии, да и численно была она очень слаба. Тем не менее, политические и литературные представители высших классов очень ухаживали за передовыми слоями пролетариата и старались привлечь их на свою сторону. Буржуазия и ее вожди, либералы, находились тогда в борьбе с прусским правительством и поддерживавшей его дворянско-поповской партией, мечтавшей о возвращении к тому «доброму старому времени», когда дворянство и духовенство держали народ в рабстве и умственном мраке. Либеральная партия пользовалась поддержкой и сочувствием в городском пролетариате. Правительственная и дворянско-поповская, т. е. реакционная или консервативная, партия со своей стороны, также заискивала у рабочих, стараясь уверить их, что ее стремления во многом совпадают с их интересами, между тем как стремления либералов совершенно противоположны этим интересам. Консерваторы рассчитывали, таким образом, посеять вражду между рабочими и либеральной партией, т. е. вызвать раскол в противоправительственном лагере и обессилить его до того, чтобы он перестал быть опасным противником для короны и для других привилегированных сословий — дворянства и духовенства. Нужно сказать, что либералы своей до нелепости враждебной тактикой по отношению к Рабочему Союзу, основанному Лассалем[98], сами того не желая, подливали масла в огонь и помогали прусскому правительству и консерваторам в их расчетах на рабочее движение.

В конце концов вышло то, что политически наиболее деятельные слои рабочего класса в Германии, вскоре после смерти Лассаля, распались на два враждебных лагеря, из которых один являлся как бы запасной армией для буржуазных демократов и либералов, а другой одной ногой ступил на дорогу, которая могла бы довести его до роли лейб-гвардии на службе реакционеров, т. е. у злейших врагов народного просвещения, свободы и равноправия. Та часть рабочих, которая оставалась в лагере либеральном, являлась в глазах членов лассальянского Союза слепыми орудиями политических вождей эксплуататоров пролетариата, т. е. действовала против интересов своего собственного класса; а либеральные рабочие находили, что лучше идти за либеральной буржуазией, в борьбе ее против правительства, под флагом свободы, чем поступать наоборот, чем поддерживать его против либералов и работать, таким образом, на руку монархической и дворянско-поповской реакции. Другого выбора, казалось, не было, — и пропасть, образовавшаяся между этими двумя лагерями, была так велика, что о соединении, по-видимому, и думать нельзя было.

Соединительный мост между ними был, однако, построен, да и сама пропасть, разделявшая их, была, в конце концов, засыпана. Работа эта была выполнена под знаменем учений Маркса и Энгельса, и главным руководителем в ней явился Вильгельм Либкнехт.

Он одновременно повел неутомимую агитацию и против сближения с реакционерами и против политической опеки либералов. Он объявил беспощадную войну и тем и другим. Когда вскоре после своего вступления в редакцию «Северо-Германской Газеты» он узнал, что издатель ее продался прусскому правительству и исподтишка старается проводить в ней взгляды последнего, он тотчас же бросил свое место и прервал всякие сношения со своим бывшим товарищем. Бисмарк, ставший незадолго до того времени президентом прусского министерства, через агентов своих предлагал Либкнехту, Марксу и Энгельсу неограниченную свободу пропаганды коммунистических учений в новом правительственном органе и просил только об одном: чтобы они воздерживались от чересчур резких нападений на монархию и правительство и смотрели бы сквозь пальцы, когда в статьях других сотрудников будут высказываться взгляды, сочувственные правительству и монархии; зато на буржуазию и либералов они могли нападать самым беспощадным образом, сколько им угодно. Либкнехт и его друзья с негодованием отвергли эти позорные предложения будущего «железного канцлера». В отместку за это его выслали из Пруссии, где он резко выступал против тех представителей «Общегерманского Рабочего Союза», которые проявляли склонность пойти на удочку правительственной партии. Но из справедливой ненависти против реакции он ни на минуту не забывал противоположности интересов пролетариата и буржуазии и необходимости, поэтому, освобождения его от политического руководства и опеки либералов, представляющих интересы буржуазии. Лассалю удалось организовать часть рабочих в самостоятельную партию с особой программой и тактикой; Либкнехт продолжал дело, начатое его гениальным предшественником, вел неутомимую и смелую борьбу как против опасности, угрожавшей одно время политической самостоятельности тогда еще молодого рабочего движения Германии со стороны реакционных врагов народной свободы, так и против усилий либеральной буржуазии удержать пролетариат от присоединения к этому движению. Вся его жизнь, можно сказать, посвящена была этой борьбе против обоих врагов политической самостоятельности рабочего класса. И редко кому из исторических деятелей довелось в такой мере, как Либкнехту, собственными глазами видеть роскошные плоды своих усилий.

Миллионы немецких рабочих объединены в самостоятельную революционную силу под знаменем социал-демократии. И в то время, как немецкая буржуазия давно уже позабыла либеральные увлечения своей молодости и в трогательном союзе со своими прежними врагами — с государями, дворянством и духовенством ополчается против свободы и прогресса, социал-демократическая рабочая партия стоит на страже интересов того и другого, защищая их против всяких врагов — все равно, под каким бы флагом они ни выступали: под флагом откровенно-бесстыдных реакционеров или под фальшивым флагом лжелибералов. Покойный Либкнехт бесконечно много сделал для создания этой армии и для обеспечения ей прочного существования. В этом бессмертная заслуга его перед человечеством.

Искра. 1900. Дек. № 1.

Д. Н. БЛАГОЕВ

(1856 — 1924)

Димитрий Николаевич Благоев — деятель революционного движения в России и Болгарии. В 1883 г. основал в Петербурге первую социал-демократическую организацию в России, получившую в 1884 г. название «Партия русских социал-демократов». Благоевская группа имела тщательно законспирированную типографию, которая выпускала листовки, а в январе 1885 г. издала первый номер нелегальной газеты «Рабочий». Второй номер вышел в июле 1885 г. Готовился к изданию очередной номер, но из-за провала типографии не увидел света. Благодаря стараниям Благоева были установлены связи с группой «Освобождение труда». Так, в №2 «Рабочего» было опубликовано письмо Г. В. Плеханова к петербургским рабочим кружкам «Современные задачи русских рабочих» и статья П. Б. Аксельрода «Выборы в германский рейхстаг и социал-демократическая партия». В 1885 г. Благоев был арестован и выслан в Болгарию. В 1891 г. под его руководством была создана Болгарская социал-демократическая партия, в 1903 г. он — организатор партии тесняков, в 1919 г. — Болгарской компартии. Дм. Благоев — один из активных деятелей международной социал-демократии, помогавших в подготовке и издании «Искры». Он содействовал ее транспортировке, выступал со статьями в газете. Среди материалов иностранного отдела ЦО РСДРП «Социал-демократ» видное место занимали и его статьи.

СОЦИАЛИЗМ НА БАЛКАНАХ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1911. № 19 — 20).

(По поводу статьи т. Троцкого)

Болгарская социалистическая рабочая партия решила при открытии своего годового съезда[99], 11-го июля сего года устроить демонстрацию против «Всеславянского Собора», созванного тоже в столице Болгарии — Софии, 27-го июня под флагом неославизма, т. е. — нового обмана со стороны русского царизма и его славянских приспешников и предателей русской революции. Для этого болгарская с.-д. рабочая партия обратилась ко всем славянским с.-д. партиям с просьбой послать своих представителей на ее съезд. В этом случае особенно важно было участие в демонстрации российской соц.-дем. рабочей партии. Нашу просьбу эта последняя встретила с готовностью и послала нам т. Троцкого[100]. Пользуюсь случаем быть выразителем великой благодарности всей нашей партии и вообще всего болгарского пролетариата российской социал-демократической рабочей партии за это.

Но тов. Троцкий написал в «Социал-демократе» статью: «На Балканах и о Балканах (вместо отчета)»[101]. В этой статье т. Троцкий между весьма ценными замечаниями об общем положении на Балканах, специально в Болгарии и в особенности, в связи с ним, о «социализме» болгарской интеллигенции, дает и некоторые неточные сведения о рабочем движении в Болгарии. Мы, однако, весьма благодарны т. Троцкому за то именно, что он дает нам повод познакомить русских товарищей несколько подробнее с рабочим движением в нашей стране.

Тов. Троцкий говорит о расколах в нашей партии. В сущности в нашей партии расколов не было, а было нечто совсем другое. Лет семь тому назад рабочее движение отделилось от мелкой буржуазии, социализм — от буржуазного радикализма. Если тов. Троцкий это называет расколом в нашей партии, мы ничего не имеем против этого. Однако, тут же надо заметить, что наша партия, как рабочая партия, существует именно только с 1903 года.

Но, может быть, т. Троцкий называет «расколом» партии бегство его «ценных социалистических элементов» из нее. «Расколы», о которых говорит тов. Троцкий, не расколы в партии, а только бегство интеллигентов-сверхчеловеков, которые почувствовали себя стесненными в рабочей организации и авантюризм и карьеризм которых не мог найти удовлетворения в ее рядах.

Но для т. Троцкого «самый печальный факт» это «раскол профессиональных союзов между тесняками и объединенными». Это действительно «печальный факт», и было бы еще печальнее, если бы дело действительно стояло так, как оно представляется т. Троцкому. В Болгарии, в сущности, можно настолько же говорить о «расколе профессиональных союзов», насколько в любой другой стране, даже в самой передовой, как Германия. Ведь и в Германии, наприм., есть сотни тысяч организованных в профессиональные союзы рабочих вне так называемых «свободных» профессиональных союзов. Если это «раскол профессиональных союзов» в Германии, то и в Болгарии есть такой раскол, хотя и не в таком «печальном» виде, как подумал бы человек с первого взгляда. Суть дела в следующем.

Несомненно, и у нас, в Болгарии, кроме с.-д. профессиональных союзов, есть некоторые незначительные так называемые «желтые» синдикаты, преимущественно из типографщиков и то только в Софии.

Есть и некоторые локальные, мелкие «дружества» (общества обыкновенно из хозяев и подмастерьев в мелком ремесленном производстве), есть даже и некоторые незначительные профессиональные союзы, составленные из таких «дружеств». Есть, наконец, и некоторые профессиональные союзы чиновников и служащих в государственных муниципальных учреждениях. Однако, все эти «дружества» и «союзы» или ничего общего не имеют с так называемыми «объединенными», или эти последние идут за ними, не имея над ними абсолютно никакого влияния, в смысле политического руководства, а еще меньше в смысле политического воспитания. При этом, их уже изгоняют и оттуда, как это недавно случилось в самом «громадном» железнодорожном профессиональном союзе. Но самое важное тут то, что все эти «дружества» и «союзы» — безжизненны, систематически разлагаются и многие их члены постоянно и систематически, целыми группами, переходят в ряды наших профессиональных организаций.

Чтобы тов. Троцкий, или кто иной, не усомнился в сказанном, приведу несколько неоспоримых фактов.

Когда года два тому назад появились так называемые «объединенные», родился и так называемый «Объединенный синдикальный союз» из упомянутых «дружеств» и «профессиональных союзов». Начал было этот «объединенный синдикальный союз» издавать и свой синдикальный орган, в котором постоянно писалось о великом росте его членов и т. п. При этом «объединенные» писали в Международную Профессиональную Комиссию в Берлине, что этот союз состоит из 5000 членов и что под влиянием его находятся многочисленные «профессиональные союзы» то из 15000, то из 12000, то из 10000 человек! Конечно, все это была прямая неправда. Этот «огромный» и по числу членов, и по влиянию «союз» скоро должен был прекратить свой центральный синдикальный орган за неимением средств к существованию.

Но вот еще другой факт. В Болгарии существуют так называемые «Комитеты труда», куда выбираются и по одному представителю из рабочих организаций. В позапрошлом году состоялись выборы и из 31 окончательно конституированных комитета труда в 21 были выбраны кандидаты наших профессиональных организаций, а в остальные 10 попали представители «объединенных дружеств». Но и в эти 10 комитетов труда они попали только с помощью властей и посредством всевозможных некрасивых приемов.

Но если «объединенный синдик. союз» был так слаб в 1909 году, то в 1910 году дела его пошли хуже. 28 июня 1910 г. Контрольная комиссия «объединенного синдик. союза» издает циркуляр. В этом циркуляре, между прочим, читаем:

«...Дело дошло до того, что секретарь часто не имеет денег и на почтовые расходы».

Дальше следует смета доходов и расходов, из которой видно, что за 6 месяцев (от 1 января по 28 июня 1910 г.) в центральную кассу этого «объединенного синдик. союза» поступило всего членских взносов 299.10 фр. с членских книжек (легитимаций) и продажи уставов 31 фр., а всего за полугодие — 339.55 фр., т. е. немногим более 100 р.

А вот что пишут о «профессиональных союзах» и вообще о «рабочем движении» объединенных сами же «объединенные». В периодическом издании «Дело», от 15 мая сего года, Харлаков, говоря о непосещении политических собраний, созываемых объединенными, и о причинах разложения их партии и их рабочих организаций, продолжает так: «...вы не увидите в этих собраниях не только организованных рабочих, но даже 1/10 части партийных членов софийской организации». И вслед затем прибавляет: «Потому что оппортунистический комитет этой организации забывает о необходимости расширять прежде всего свои организации. Каждый, кто заглядывал в софийские политические собрания, знает, что никогда на них не является больше 20 — 30 партийных членов, и не больше 40 — 50 организованных рабочих».

В таком же издании, в книге III от 15 апреля тот же автор пишет: «Истина о фактическом положении объединенных состоит в том, что в политическом отношении эта партия не может отметить ни одного крупного успеха, ни одной акции, которая бы внесла энтузиазм и бодрость в партийные ряды: что она забросила професс. движение на произвол судьбы» и т. д.

Из всего вышесказанного ясно, что так называемый «Объединенный синдикальный союз» и его «дружества» и «профессиональные союзы» существуют лишь номинально; во всяком случае, они нежизнеспособны, разлагаются, исчезают. Рабочее движение в Болгарии объединено и систематически объединяется в рядах социал-демократических проф. союзов, объединенных со своей стороны в «Общий Рабочий Синдикальный Союз». Так что говорить: в Болгарии существует «раскол проф. союзов» — весьма ошибочно. Поскольку можно говорить о каком бы то ни было «рабочем движении» в Болгарии вне нашего социалистического рабочего движения, оно лишено всякой силы и значения.

К нашему «Всеобщему Синдикальному Союзу» присоединены одиннадцать проф. союзов и два синдиката. Общее число их членов было: в 1907 — 8 г. — 2081, в 1908 — 9 г. — 3424, в 1909 — 10 г. до съезда (14 июля) — 4981. Каждая из этих проф. организаций издает свой ежемесячный (или два раза в месяц) печатный орган. В продолжении этих трех отчетных годов было 309 забастовок, в которых участвовало 21,730 забастовщиков, и затрачено на них 60,790.41 фр. В 1910 г. до начала июля было 155 забастовок, в которых участвовало 8.456 человек, потрачено на них 15,537.66 фр. С другой стороны, союзы потратили за эти три года на пособия безработным, больным и т. д. 21,724.19 фр. Только в нынешнем отчетном г. (июль 1909 по июль 1910 г.) на эту цель потратили они 10,271.45 фр. Не буду здесь говорить об обширной и всесторонней организационной и просветительной деятельности наших союзов и его органов. Из сказанного — надеемся — ясно, что вся — политическая и экономическая борьба рабочего класса в Болгарии протекает под влиянием руководством нашей партии и нашего «Общего Рабочего Синдикального Союза». При этом нужно заметить, что сила нашего проф. движения — в индустриальном, в фабричном пролетариате. А самое важное то, что влияние наших проф. союзов простирается так широко, что нет такого капиталистического предприятия в Болгарии, куда бы оно не проникло.

На этом можно было бы кончить статью. Но т. Троцкий пишет об «организационной замкнутости» и о «политическом самоограничении» нашей партии, которые «пропитывают консерватизмом партийную мысль и партийный аппарат, лишают их необходимой гибкости и способности приспособляться не только к преходящим политическим конъюнктурам, но и к более глубоким социальным изменениям: росту пролетариата, как класса, и порождаемому этим усложнению его задач». Читая это, невольно спрашиваешь себя: откуда Троцкий все сие взял? И что в сущности всем этим он хочет сказать? Если то, что наша партия не входит в союзы и компромиссы с буржуазными партиями — то это вполне верно. Но этого не советует нам делать и т. Троцкий. В чем же, в таком случае, состоит лишение нашей партии «необходимой гибкости и способности приспособляться»? В Болгарии наша партия — единственная, которая не только по всякой преходящей «политической конъюнктуре» — не просто приспособляясь, разумеется, к ней — занимала определенную и ясную позицию, но и предпринимала ряд политических акций по всем политическим и общественным событиям в Болгарии. Она была единственной партией, которая предприняла кампании по всем жизненным для Болгарии и для Балканского полуострова вопросам, по которым абсолютно все буржуазные партии (в их числе и «ценные социалистические элементы» т. Троцкого), поддерживая политические русофильско-царистские суеверия болгарской сельской и мелкобуржуазной массы, молчали. И таким образом — поощряли предательство, совершенное болгарским «демократическим» правительством по отношению к болгарской независимости и вообще — демократии. Но если это так (а это несомненно так), то в чем же в таком случае «политическое самоограничение» нашей партии?

Дальше т. Троцкий говорит, что наша партия лишена способности приспособляться «к росту пролетариата, как класса, и порождаемому этим усложнению его задач». Опять-таки, что т. Троцкий этим хочет сказать? К какому порождаемому ростом пролетариата усложнению его задач наша партия не сумела приспособиться? Очень жаль, что т. Троцкий ограничивается такими общими и двусмысленными словами!

С другой стороны, т. Троцкий говорит, что «отсутствие представителей пролетариата в парламенте есть результат раскола». Это весьма ошибочное заключение. Если т. Троцкий судит по тому, что в 1902 г. было выбрано семь «социалистов», то он глубоко ошибается. Как это случилось тогда — очень длинная история, связанная с особенным тогдашним положением сельской массы и мелкой буржуазии. Но после 1902 г. — не только если бы не случился «раскол», но если бы вдвое больше «ценных социалистических элементов» и вообще «объединенных» объединились — ни один социалист не попал бы в парламент. Утверждать, что объединение нашей партии с «объединенными» может дать представителя пролетариата в парламент, это значит буквально не понимать ничего в положении дел в Болгарии. Тем не менее, наша партия принимает самое живое участие во всех выборах у нас. И если она, вопреки этому, пока не имеет представителя в парламенте, то это объясняется многими причинами, которые ничего общего не имеют ни с воображаемыми «расколами», ни с «политическим самоограничением». Там, где эти причины не так сильны, наша партия — разумеется, без всяких союзов, блоков и компромиссов с буржуазными партиями и, нужно сказать, без всяких «объединений» — начинает уже иметь избирательные успехи. Так, напр., благодаря пропорциональной системе, введенной недавно для городских самоуправлений, наша партия вполне самостоятельно получила большинство в городском самоуправлении гор. Самокова, и она теперь управляет городом. В 1912 году, когда будут городские выборы, мы надеемся иметь представителей пролетариата в городских управлениях самых важных городских центров.

Наконец, т. Троцкий затрагивает и вопрос о «балканских конференциях». Тут уж он прямо предсказывает, что будет «срыв идеи балканских конференций», если устранить «конкурирующую партию от участия в общеславянских делах». О какой «конкурирующей партии» идет речь и почему будет «срыв идеи балканских конференций»? Как видно из статьи, речь идет об «объединенных». Если это так, то мы, болгарские с.-д., заявляем, что мы ни в какой конференции с ними участвовать не можем. И мы не можем этого сделать не по каким-то «местным организационным соображениям», а по мотивам совсем другого характера.

Во-первых, эта «конкурирующая партия», как и любая буржуазная партия у нас, называет идею о балканской федеративной республике фантазией, а классовую борьбу пролетариата, как средство соц.-дем. на Балканах толкать балканские народы к этой республике — глупостью. Во-вторых, эта «конкурирующая партия» рассчитывает, главным образом, на сельскую и мелкобуржуазную массу — ультра русофильскую — и потому она никогда никакой борьбы не предпримет против славянофильской политики русского царизма и империализма на Балканах. Она, в силу своей буржуазной сущности, не может действовать в согласии с принципами и решениями балканских с.-д. конференций.

В-третьих, эта «конкурирующая партия» так скомпрометирована, что с.-д. просто стыдно иметь с нею что бы то ни было общее.

Эта так называемая т. Троцким «конкурирующая партия» — не рабочая, не социалистическая, ни даже оппортунистическая партия. Она — просто партия буржуазная, самого вульгарного калибра. И таковой она останется. Рабочие бегут из нее, потому что убедились, что она буржуазная партия, и ничто ее не изменит. Только в прошлом отчетном году из этой партии бежало 192 рабочих ее членов. Она по своему составу никогда не была рабочей партией — так ничтожно было число рабочих в ней. Но в последние годы и это ничтожное число рабочих систематически бежит из нее. С такой «конкурирующей партией» с.-д., очевидно, не могут иметь ничего общего, и, как это видно, не по каким-то «местным организационным соображениям», а потому, что она. — чужая социал-демократам и в Болгарии и на Балканах.

Но т. Троцкий думает, что будет «срыв идеи балканских конференций», если устранить из «общеславянских дел» эту «конкурирующую партию». Почему? А потому, что, по т. Троцкому, существует «тесная связь — объединенных с румынами». Мы ничего не знаем о подобной связи. Румынская партия не отказалась принять участие на первой балканской с.-д. конференции и вполне солидаризировалась с ее делом, а после того, насколько нам известно, она в особенные связи с «объединенными» не входила. Правда, один ее член К. Раковский[102] вошел в «тесную связь» с «объединенными», и, кажется нам, что т. Троцкий из этого и заключает, что «румыны» «в тесной связи» с «объединенными». Если «румыны» это — К. Раковский, тогда заключение т. Троцкого верно. Мы же убеждены, что Раковский еще не румынская партия.

В сущности т. Троцкому нужно было выдумать «срыв идеи балканских конференций», чтобы показать правильность другой своей излюбленной идеи — необходимость объединения всех «социалистических фракций» в мире, и в особенности в Болгарии. Мы, разумеется, ничуть не сомневаемся в том, что у т. Троцкого самые хорошие намерения. Однако, как известно, не все хорошие намерения ведут и к хорошим результатам. Напр., у нас в Болгарии не может быть и речи о каком-то объединении нашей партии с такой партией, как «объединенные». Такое объединение нанесло бы непоправимый вред рабочему движению в Болгарии. Предлагать такое объединение, значило бы умышленно предлагать деморализовать рабочее движение. Этого в сущности и желает эта «конкурирующая партия», потому то она и вопит об «объединении». Больше того: вся буржуазная пресса при всяком удобном случае советует нам, «теснякам», «сектантам» и «консерваторам», объединиться с «объединенными», или точнее, с так называемыми «широкими социалистами». И очень понятно, почему они все желают нам «объединения». Они прекрасно знают, что только такое «объединение» может сокрушить «тесняков», т. е. соц.-дем. в Болгарии. И так как они все больше убеждаются, что извне никакими лозунгами и средствами не в состоянии ничего поделать с нами, «консерваторами», то они постоянно и хнычут вместе с «объединенными» об объединении «социалистических фракций».

Но т. Троцкий говорит, что в партии «объединенных» есть и «много ценных социалистических элементов». Мы отрицаем это. Если бы т. Троцкий был прав, то спрашивается: зачем эти «ценные социалистические элементы» остаются под знаменем такой партии, о которой сами они того мнения, что она буржуазная партия. Вероятно, потому, что qui se ressemble, s'assemble[103]. Очевидно, нечто сходное есть между ними и потому они и «объединены». Нет, т. Троцкий, «ценные социалистические элементы» не могли бы состоять ни одного дня в такой партии, тем более, что они в ней не имеют и не могут иметь никакого значения.

После всего сказанного думаю, что т. Троцкий согласится со следующим заключением. Ошибочно предлагать объединение пролетариата везде по одному шаблону, не зная конкретных условий, при которых развивается рабочее движение в каждой стране, потому что вместо объединения может получиться как раз обратный результат — поощрение буржуазных орудий делать под флагом объединения новые попытки к разъединению пролетариата. Такова судьба, например, ст. т. Троцкого у нас. Ее тотчас эксплуатировали буржуазные орудия в Болгарии для своих целей. Наконец, совсем... неумно считать себя умнее всех тех, которые не находят возможным рекомендовать всем и при всех условиях объединение «социалистических фракций». А в эту очень печальную ошибку попал т. Троцкий, рекомендуя болгарской соц.-дем. объединение с такой партией, какова так называемая «объединенная». Жаль только, что это случилось с представителем Российской Соц.-Дем. Рабочей Партии на съезде нашей партии!

Социал-демократ. 1911. 26 янв.

Н. И. БУХАРИН

(1888 — 1938)

Николай Иванович Бухарин — один из видных деятелей Коммунистической партии и Советского государства. В 17-летнем возрасте принимал живейшее участие в событиях 1905 г. В большевистской партии с 1906 г., работал пропагандистом в различных районах Москвы, в 1908 г. кооптирован в Московский комитет партии, в 1909 г. избран в новый состав МК. В 1909 — 1910 гг. подвергался арестам Был сослан в Онегу, оттуда бежал за границу. Здесь познакомился с В. И. Лениным. В эмиграции началась по-настоящему публицистическая деятельность Бухарина. Он — постоянный зарубежный корреспондент «Правды», автор ряда статей в «Просвещении» и в других изданиях. Перед войной был арестован в Австрии и выслан в Швецию. Затем некоторое время жил в Норвегии, где принимал ближайшее участие в издании «Klassekampen», органа «Молодых». Во время первой мировой войны занимал отличные от большевиков позиции по ряду важнейших вопросов — о государстве, диктатуре пролетариата, праве наций на самоопределение и др. В 1915 г. сотрудничал в журнале «Коммунист», издававшемся в Женеве редакцией «Социал-демократа». Тяжелые условия эмиграции вынудили Бухарина нелегально выехать в Америку. Здесь он становится во главе журнала «Новый мир», принимает участие в формировании «левого крыла» социал-демократического движения. После Февральской революции 1917 г. возвращается в Россию. В Москве избирается членом Исполкома Московского Совета, членом МК партии, редактором газеты «Социал-демократ» и журнала «Спартак». На VI съезде партии был избран в состав ЦК. После Октябрьской революции Бухарин занимал ряд ответственных постов в партии и международном коммунистическом движении, редактор газет «Правда» и «Известия». Необоснованно репрессирован. Реабилитирован в 1988 г.

РОССИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЕЕ СУДЬБЫ

Впервые опубликована в журнале «Спартак»[104] (1917. № 1).

С самого начал войны сторонникам научного, пролетарского социализма было ясно, что мировая катастрофа, которая охватила пламенем разрушительного пожара все культурное человечество, не сможет пройти безнаказанно для империалистических правительств. Было ясно, что война, выведя из равновесия всю общественную жизнь, неизбежно повлечет за собою выступления широких народных масс. Характерно, что, несмотря на «гражданский мир», царивший почти повсюду в начале войны, наиболее дальновидные представители буржуазии отдавали себе полный отчет в грядущем положении вещей. И в то время, как социал-патриоты всех стран на всех языках рисовали будущее национальное единство, «солидный» орган английских финансистов «The Economist» писал, что пролетариат в последний раз дает себя вести на бойню...

Российская революция явилась началом второго акта мировой драмы. Почему именно русский рабочий класс и крестьянство выступили первыми на арену революционной борьбы, объясняется своеобразным соотношением классов в текущий (вернее — только что протекший) исторический момент.

Революционный кризис назревал в России и до войны. Война задержала на время его развитие, но только для того, чтобы еще более обострить этот кризис, придать революционному движению еще больший размах и международное значение.

«Неудавшаяся» революция 1905 г. не разрешила тех противоречий общественной жизни, которыми были порождены бурные выступления пролетариата и крестьян. В общем и целом эти противоречия сводились к столкновению между развитием производительных сил страны и полуфеодальными имущественными отношениями в сельском хозяйстве, чему соответствовал и политический уклад романовской империи.

В основной для России хозяйственной области, в сельском хозяйстве, господствовало крупное землевладение помещиков-дворян. В силу исторических условий, при которых произошло так называемое освобождение крестьян, бывшее не только освобождением от крепостной зависимости, но и «освобождением» от земли, сельское хозяйство России представляло собой засилье крупных помещиков полукрепостнического типа, которые отнюдь не вели крупного производства. Громадный спрос на землю со стороны безземельного крестьянства сопровождался настолько сильным подъемом арендных цен, что землевладельцы-дворяне имели вполне обеспеченный твердый доход, будучи абсолютно паразитическим классом.

При господстве крупного землевладения самое хозяйство оставалось мелким, хозяйством наших крестьян-арендаторов, находящихся в кабальной зависимости от помещика («голодная аренда»). С точки зрения классового состава сельскохозяйственного населения, Россия была господством помещика-зубра над крестьянином-паупером[105]. Помещики, ведущие капиталистическое хозяйство, крестьянская сельскохозяйственная буржуазия и сельскохозяйственные рабочие играли сравнительно очень незначительную роль.

При слабой платежеспособности разоренного и хронически голодающего крестьянства не могла развиваться и «отечественная» промышленность. Несмотря на огромные природные богатства, развитие производительных сил встречало препятствие в полукрепостнических социальных отношениях. Давление имущественных отношений усугублялось давлением центральной государственной организации, которая представляла из себя организацию отсталых помещиков и крупнейшей, но технически отсталой буржуазии. Хозяйничание этой организации (неимоверный податной гнет, хищническое расточение всех хозяйственных средств страны, рост непроизводительного потребления, например, армия и флот, бюрократия и т. д.) ослабляло еще в большей степени и без того слабую экономическую основу общественного развития.

Революция 1905 г. не разрешила всех этих противоречий по той простой причине, что она была раздавлена аппаратом самодержавного государства. Но все же послереволюционный период внес более или менее значительные изменения в экономическое строение России и вызвал некоторую перестановку классов.

В области сельскохозяйственного производства произошло усиление капиталистических элементов. Этот процесс шел различными путями. Частичное уничтожение дворянского землевладения за время после 1905 г. (продажа земли напуганными аграрным движением помещиками, продажа земли через Крестьянский банк), ограбление общинных земель в пользу крестьянской буржуазии законом 9 ноября («аграрная реформа» Столыпина), наконец, расширение капиталистического сельского хозяйства под влиянием роста хлебных цен на мировом рынке — вот пути, по которым шла капитализация сельскохозяйственного производства.

В особенности следует подчеркнуть влияние условий мирового рынка. Сельскохозяйственный кризис, угнетавший европейское сельское хозяйство с 80-х годов прошлого века, вызванный наплывом заокеанского хлеба, исчез.

Стремительное падение цен на продукты сельского хозяйства сменилось их головокружительным повышением. Дороговизна жизни, и в первую голову дороговизна предметов самой насущной необходимости, стала наиболее острым вопросом, в особенности в странах старой капиталистической культуры. Немудрено, что в громадной степени возросла выгодность вывозной торговли и производства зерна на внешний рынок. Расширение капиталистического сельского хозяйства и вывозной торговли, техническая организация этой торговли (постройка зернохранилищ на американский образец и т. д.) были следствием вышеуказанных явлений.

Если рассматривать этот процесс с точки зрения изменения классовых отношений, то можно установить явное усиление капиталистических элементов: крестьянской буржуазии, капиталистических помещиков-аграриев. Мы уже отмечали два основных типа помещиков: помещика-зубра (политически тип этот выражен черносотенным Марковым II[106], который не ведет капиталистического хозяйства, а живет получкой голодной аренды, и помещика «прогрессивного» (князь Львов[107]), развивающего «рационально поставленное» сельскохозяйственное производство. В процессе развития производительных сил и выдвигался все более и более тип помещика «просвещенного», помещика-капиталиста, западноевропейский тип современного «агрария».

С другой стороны, следует отметить, что рост крестьянской буржуазии был численно незначителен: другими словами, острый земельный голод оставался, равно как осталось и основное ядро крестьян-пауперов. Широко идущий процесс хозяйственного объединения крестьян (сельскохозяйственная кооперация) тоже не смог поднять крестьянского хозяйства на такую высоту, которая сделала бы излишней аграрную революцию.

Значительные перемены произошли и в области промышленности, изменения как количественного, так и качественного характера.

Изменения эти выразились в росте крупных предприятий и в возникновении новых организационных форм, являющихся последним словом капиталистического развития Запада и Америки.

В образовании этих новых форм и в их количественном распространении играл немалую роль иностранный капитал (английский, немецкий, французский и бельгийский), то самое иностранное засилье, которое так горячо приветствовалось за несколько лет до войны и которое подверглось (правда, только по отношению к немецкому капиталу) таким гонениям во время войны[108].

Увеличение числа акционерных компаний, образование синдикатов и трестов, рост крупных банковых объединений и вторжение банкового капитала в промышленность, другими словами — возникновение финансового капитализма, есть продукт последнего времени.

Так, наряду с кустарями и ремесленниками у нас возникли громадные монополистические объединения капитала, захватившие ряд хозяйственно самых важных отраслей производства: металлургическое производство, производство угля, нефти и т. д.

Финансовый капитал есть капитал монополистический и, следовательно, стремящийся к прямому захвату наибольшего количества рынков сбыта, сырья и областей дальнейшего приложения капитала. Даже при слабой насыщенности внутреннего рынка он стремится поработить и включить в границы государственной организации чужие земли, ибо если этого не сделает одна «национальная» группа финансового капитала, то это сделает другая. Принцип монополистического овладевания переносится с внутреннего поля эксплуатации на поле внешнее. Это и есть империализм. Политическим выразителем российского империализма стала «партия народной свободы» во главе с Милюковым[109]; его наиболее последовательным теоретическим выразителем и до известной степени духовным отцом явился ренегат марксизма Петр Струве. Идеология «Великой России», «выявление национального лица», панславизм и обоснование грабительской политики (к каковому делу привлекался даже господь бог) — ясные признаки роста российской финансово-капиталистической буржуазии.

Таким образом, последний период развития «верхов» характеризуется усилением «прогрессивного» крыла помещиков-капиталистов и образованием финансово-капиталистической буржуазии. Не лишне отметить, что обе эти фракции господствующих классов находятся в процессе быстрого экономического сближения, поскольку просвещенные аграрии связаны через посредство банков с промышленностью, и обратно.

Разразившаяся война, которую царское правительство готовило с таким же усердием, с каким готовили ее коронованные мясники других стран, создала теснейший блок между всеми фракциями господствующих классов, объединив помещиков-зубров с их «просвещенными» противниками, причем запевалой в этом хоре выступил Павел Николаевич Милюков (как известно, программа Милюкова сводилась к захвату Галиции и Угорской Руси, Познани, части Восточной Пруссии, Константинополя и Дарданелл, Адрианополя, берегов Мраморного моря, Турецкой Армении и Персии и т. д.). Оппозиция «его величества» стала петь хвалебные гимны грабительскому предприятию этого «величества». Империалистическая буржуазия пошла в ногу с крепостниками-помещиками, и Милюков «на страх врагам» публично целовался с Пуришкевичем[110].

Но скоро этот блок лопнул. Лопнул он не оттого, что империалистическая буржуазия отличалась свободолюбием, а оттого, что царское правительство оказалось совершенно неспособным расхлебать кашу, которую оно заварило. Государственный аппарат крепостников оказался настолько гнилым, внутренне разложившимся, продажным и технически негодным, что военная авантюра привела к разгрому царских войск. Государственная власть Николая обнаружила себя как слишком вороватый и ненадежный приказчик для финансового капитала и прогрессивных помещиков; она не только не смогла осуществить империалистических вожделений Милюкова, но грозила сузить поле отечественной промышленности, предоставив часть его владычеству немецких конкурентов.

Так началась фронда (бессильный протест) против правительства со стороны либерально-империалистических кругов, окопавшихся в «земском» и «городском» союзе и объединившихся в Думе в так называемый прогрессивный блок.

Однако не либеральные империалисты оказались той силой, которая оказалась способной уничтожить препятствия на пути исторического развития. Разрубить узел противоречий российской жизни должны были демократические низы под гегемонией революционного пролетариата.

Уже в революцию 1905 года, когда в России на очереди стоял буржуазный переворот, движущей силой его были рабочий класс и революционное крестьянство. Либеральная буржуазия кинулась в лагерь контрреволюции, лишь только размах революционного движения стал существенным образом угрожать интересам «прогрессивного» капитала и землевладения. Она тотчас стала вести переговоры с царским правительством, и был момент, когда «общественные деятели» вроде Милюкова едва не стали у власти. Разгром революции предупредил это.

Еще более резко выступила руководящая роль пролетариата в революции 1917 года. Среди общепролетарской армии русский пролетариат выступил как передовой отряд. Вобрав в себя революционный опыт «безумного» 1905 года, возмужав в жестокой борьбе контрреволюционной эпохи, увеличившийся численно и окрепший духовно русский рабочий класс всем ходом событий выдвигался на передовые позиции мировой борьбы. Война сковала его железной дисциплиной, война заставила его голодать, война обрушила на него всю тяжесть репрессий царского правительства, война сделала его еще более зависимым от хозяев, отменив даже жалкое фабричное законодательство; наконец, война взвалила на него еще более тяжкое налоговое бремя и заставила его умирать на полях сражений. Тем сильнее было возмущение пролетариата, перешедшее в открытое восстание против государственной власти крепостников.

С другой стороны, и русское крестьянство чрезвычайно сильно страдало от войны: не говоря уже об усилении налогового гнета, реквизиции скота и уход рабочих сил сильно подорвали крестьянское хозяйство. Таким образом ясно выраженная воля к миру и требование хлеба у пролетариата нашли себе опору в требовании мира и земли у крестьянской бедноты.

То же настроение образовалось и в армии. Армия не есть особый класс населения. Армия отражает в себе все классы населения, и большинство армии — это крестьяне и рабочие. Поскольку слабеет казарменная дисциплина и исчезает страх перед «начальством», армия начинает со всей силой отражать свой классовый состав.

Так восстание рабочих Петербурга превратилось в восстание солдат. Участь революции, вернее — ее первого этапа, была решена. Самодержавие Николая было уничтожено.

Однако пролетарские массы оказались не настолько сознательны и организованы, чтобы приступить к немедленному упрочнению государственной власти революционных низов. На поверхность выплыли маклера от империалистской буржуазии, и наряду с органами революционной власти рабочих и крестьян возникло капиталистическое «временное правительство». Так образовалось то знаменитое «двоевластие», которое приводит в трепет жаждущую своего единовластия буржуазию.

При настоящей международной и «национальной» обстановке совершенно невероятно предположение, что русская революция закончилась.

Дальнейшее развитие событий будет приводить к еще большему обострению классовых противоречий и к прямой борьбе за исключительную власть между пролетариатом и революционной демократией, с одной стороны, и буржуазией — с другой.

Основным вопросом, из-за которого идет борьба, является вопрос о том, как окончить войну. Для пролетарских масс Европы, поставленных на границе истребления и голода, он является вопросом жизни и смерти. С особенной остротой должен чувствовать это пролетариат России, где, при хозяйственной отсталости страны, особенно сильно дает себя знать чудовищная тяжесть современной войны. Но если русский пролетариат стремится завязать сношения с пролетариями других стран и идет к этой цели всеми путями, вплоть до братания на фронте, то, с другой стороны, русская буржуазия, относительно слабая и не чувствующая твердой почвы под ногами, стремится организовать контрреволюцию, опираясь на правительственные верхи союзников, т. е. банкиров Англии, Франции и Америки. Более того, уже сейчас ясно намечается всеобщая революция пролетариата и желание буржуазии всех стран подавить эту грядущую революцию и русскую революцию, как ее первый шаг. Намерение предупредить эту революцию и отсрочить неизбежный час расплаты заставляет капиталистические правительства обеих коалиций с еще большим упорством затягивать мировую войну, чтобы железной дисциплиной милитаризма сдержать взрыв революционного недовольства масс. Для буржуазии становится яснее и яснее, что в данный момент поставлено на карту все. Вот почему она все больше заводит народы в тупик войны без конца. Вот почему русская буржуазия не только продолжает кричать о победе, но и отдает себя и всю страну под высокомилостивый контроль более сильного хищника — английской буржуазии, которая действует и разбойным насилием (аресты русских граждан — интернационалистов) и обманом (посылка социал-патриотов на казенный счет для одурачивания русских рабочих).

Но если для буржуазии продолжение войны есть средство для задушения революции, то для пролетариата задушение войны есть средство для продолжения революции.

Вопрос о войне становится таким образом основным вопросом, по которому идет борьба. Эта борьба, несмотря на невероятные трудности ее, приведет к победе пролетариата, потому что с каждым днем уменьшаются хозяйственно-технические возможности ведения войны и возрастают сопротивление и воля к миру широких народных низов, толкаемых всеобщим голодом и разорением.

Таким образом, вопрос о ликвидации войны тесно связан и с рядом чисто «внутренних» вопросов. Если в странах высокоразвитого капитализма мировая война вызвала такое колоссальное расхищение производительных сил, которое привело к «организованному голоду», то в России вызванная войной хозяйственная разруха представляется прямо чудовищной. Полное расстройство транспорта, распадение России на ряд не связанных между собою местных рынков, нехватка самых необходимых предметов потребления, всеобщая дороговизна, полное расстройство государственных финансов, совершенно невероятный государственный долг и т. п. — все это грозит колоссальным крахом. Для того, чтобы ликвидировать и войну и наследство, которое оставляет война, необходим ряд героических мероприятий, которые бы не останавливались перед «священными правами частной собственности». Конфискация предметов потребления и контроль над производством, организация общественного производства путем контроля над банками, отказ от платежа государственных долгов и переустройство всей финансовой системы, конфискация помещичьих земель и обработка части их (обрабатывавшихся наемным трудом) общественным путем, конфискация сокровищ монастырей, сиятельных особ и т. д. — только таким образом можно спасти население от полнейшей хозяйственной разрухи. Эти мероприятия выходят за пределы капитализма: они приближают нас к социалистическим производственным отношениям. Поэтому ни чисто империалистическому правительству, ни «коалиционному министерству» они не по плечу. Их может провести лишь твердая революционная власть пролетариата, его железная диктатура. И не в установлении и упрочении власти буржуазии выход из теперешнего положения; этот выход — в продолжении революции.

Диктатура пролетариата в России может выразиться в захвате власти Советами Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов и в решающем влиянии в этих Советах представителей революционного пролетариата, гораздо более организованного и сознательного, чем примыкающие к нему и поддерживающие его слои беднейшего крестьянства. Вот почему нужно со всей настойчивостью выдвигать лозунг завоевания полной власти Советами и высвобождения их из-под опеки империалистской буржуазии, которая в теперешний критический момент прилагает все усилия, чтобы снова возбудить патриотический пыл, расколоть международное движение и тем самым сделать невозможным дальнейшее развитие революции.

Это дальнейшее развитие революции есть ужас и безумие для «господствующих» классов, которые кричат об анархии и призывают к порядку. На самом же деле только революционные низы способны положить конец анархии, ликвидировав войну и обессилив капитал.

Спартак. 1917. № 1.

КЛЕВЕТНИКИ

Впервые опубликована в «Социал-демократе»[111] (1917, 23 мая).

Буржуазией начинает овладевать какой-то панический ужас. И в этом состоянии вечного и мучительного страха господа купцы и фабриканты, со всей сворой своих прислужников из рядов так называемой интеллигенции, хватаются за все средства, как бы низки эти средства ни были, какую бы отвратительную гадость они ни представляли.

Есть в Москве газета «Русское Слово»[112], газета большая (у фабрикантов много денег), которая требует много бумаги. Она всегда ползала в ногах у старого правительства. Когда ставили памятник Столыпину-Вешателю, который был защитником Азефа и насаждал провокацию, тогда «Русское Слово» славословило этого палача.

Наступили теперь иные времена. Теперь каждый бывший пристав готов нацепить красную ленточку и объявить себя республиканцем. Теперь без этого не обойдется самый злейший противник народа. Он тоже «за свободу». На самом деле он против всякой свободы, но иначе его и слушать не будут. И вот подхалимы старого режима начинают вести бешеную борьбу против действительных сторонников революции под флагом «защиты свободы».

Но к ним нет доверия. Все знают их прошлую деятельность. Поэтому им остается одно: клеветать, клеветать и клеветать...

В № 111 «Русского Слова» помещена на первой странице громадная клеветническая статья «Большевики и департамент полиции». В этой статье борзописец московского купечества стремится облить помоями нашу партию, намеренно изображая дело так, что наша партия — это охранная организация.

У нас было много провокаторов. Почему? Да потому, что только у большевиков были сколько-нибудь сильные нелегальные тайные организации; потому что именно большевики были самыми опасными противниками старого режима. Охранники не полезут к октябристу, который сам одобряет охранку. Охранники не начнут примазываться к «Русскому Слову», которое поет гимны шефу охранки — Столыпину; охранники не будут сажать в тюрьму «именитое купечество», поддерживающее эту газету, потому что купечество — народ для них свой. Царское правительство знало, что делало, когда оно посылало своих слуг в лагерь революционеров, чтобы разбить их организации, чтобы выловить всех дельных людей, чтобы задушить грядущую революцию.

Все это понятно и ясно для всякого, у кого на плечах голова, а не кочан капусты. Отлично знают это и «писатели» из «Русского Слова». Но посмотрите, как они пишут обо всем этом:

«Своими «друзьями» департамент полиции считал именно самых крайних революционеров... «Охранка», поддерживающая крайних революционеров... это действительность»... «Департамент полиции тщательно выискивает людей... и останавливает свой благосклонный (!!) выбор на Ленине и его соратниках».

Вы видите, товарищи, бездонную низость этих писаний. Если охранник идет в организацию, чтобы задушить ее, это значит — он ее «поддерживает». Если охранка ни за кем не следит так внимательно, как за Лениным, — это значит, по «Русскому Слову», что она остановила на нем свой «благосклонный» выбор. Ведь это все равно, что сказать о брате т. Ленина, который был когда-то повешен за покушение на Александра III, что палач остановил на нем свой «благосклонный выбор» и «поддерживал» его, накидывая петлю на его шею!

Мы не станем разбирать всего мелкого вранья буржуазной газеты. Отметим еще один пункт.

«Русское Слово» сознательно лжет, когда оно утверждает, что ленинские организации «охранялись» и не разбивались. Кто знает историю нашего движения, кто знает хотя бы историю нашей московской организации, тот знает также, что царские агенты постоянно сажали в тюрьмы наших товарищей, разрушая наши организации из месяца в месяц, из года в год. За 1912 и 1913 годы все члены большевистского центрального комитета, находившиеся в России, были арестованы. Думская фракция была арестована. В ссылках и тюрьмах за последние годы наши товарищи сплошь и рядом составляли большинство «населения».

«Департамент полиции, — пишет «газета», — никогда не стремился окончательно уничтожить эти организации, всегда оставлял кого-нибудь для развода».

Это верно. «Для развода» оставляли. Но вы, господа из «Русского Слова», понимаете, что это значит? Это значит, что оставляли, чтобы по оставшимся выслеживать и предавать новых и новых. Это была бешеная борьба, и из этой борьбы вышли победителями мы, потому что самая «крайняя» идея, которую защищали мы — и только мы, — идея восстания народа против царизма, осуществилась.

Товарищи рабочие! Буржуазия хочет сейчас клеветой и обманом приостановить революцию. В своей ненависти к нам она мобилизует против нас все, что может. Учитесь у нее ненавидеть своих классовых врагов!

P. S. Клевету «Русского Слова» подхватила, между прочим, и якобы социалистическая газета г-жи Кусковой, Мельгунова и Прокоповича — «Власть Народа»[113] (см. № 20). Они считают себя «обязанными» поддерживать новую гнусность «Р.С».

Социал-демократ. 1917. 23 мая.

ПАРИЖСКАЯ КОММУНА И РЕВОЛЮЦИОННАЯ РОССИЯ

Впервые опубликована в газете «Социал-демократ» (1917, 29 июня).

(Историческая параллель)

Когда ошалелая парижская буржуазия 1870 — 71 года, пуще огня боявшаяся потерять власть, перешла на сторону открытой контрреволюции, то ее вождь Тьер[114] обратился к революционному Парижу с требованием разоружения. «Вооруженный Париж являлся единственным серьезным препятствием для контрреволюционного заговора; и посему требовалось его обезоружить».

Когда ошалелая от испуга буржуазия России плетет свою контрреволюционную сеть, опираясь на английский капитал, она прежде всего кричит о разоружении Петербурга, о выводе революционных войск, об обезоружении рабочей Красной гвардии.

«Артиллерия национальной гвардии, — заявлял Тьер, — есть собственность государства, а посему подлежит возврату ему».

«Пулеметы петроградских частей есть собственность государства, а посему подлежат отправке на фронт», — говорят распоряжения коалиционного министерства.

Черносотенный парижский генерал Клеман Тома, убитый впоследствии парижскими рабочими (не смешивать с благополучно здравствующим Альбером Тома[115]), «упразднял пролетарские батальоны, позоря их обвинением в трусости, и это те батальоны, доблести которых удивляются теперь самые ярые противники их».

Начальствующие особы современной буржуазии в России травят революционные полки, как трусов.

Тьер писал о коммунарах, что «никогда печальный взор честных людей еще не видел более бесчестных лиц, более бесчестной демократии», что революционный Париж «ни больше, ни меньше, как кучка преступников».

Российские Тьеры, большие и маленькие, на всех перекрестках кричат о «преступности», «уголовных деяниях» и «бесчестьи» последовательных сторонников социализма.

Тьер заявлял с трибуны национального собрания: «Существует только один заговор против республики — парижский заговор, вынуждающий нас проливать французскую кровь».

Русский фабрикант и льнущий к нему представитель мелкого мещанства тоже полагают, что единственным заговором против республики является «заговор» революционного Петербурга, так называемый «заговор большевиков».

Маркс писал о подлом поведении буржуазии: «Эта позорная цивилизация, основанная на рабстве труда, при каждом кровавом триумфе заглушает крики своих жертв, самоотверженных борцов за новое лучшее общество, воем травли и клеветы, которая отдается эхом во всех концах света».

Разве у нас нет этого «воя травли и клеветы»?

И единственным ответом должен быть ответ, который советовался Марксом.

«Вполне сознавая свое историческое призвание, — писал Маркс, — полный геройской решимости стоять на высоте этого призвания, рабочий класс может ответить презрительной улыбкой на пошлую ругань газетчиков-лакеев».

Социал-демократ. 1917. 29 июня.

ЕЩЕ РАЗ О ТОВ. ЛЕНИНЕ

Впервые опубликована в газете «Социал-демократ» (1917, 6(19) июля).

Против тов. Ленина поднялась новая волна клеветы, и на этот раз неслыханно грязная.

Застрельщиком выступил небезызвестный Г. А. Алексинский[116], сотрудник протопоповской «Русской Воли»[117]. Этот господин, который с самого начала войны стремился занять место добровольного агента «по сыскной части», был в свое время заклеймен даже обществом парижских буржуазных журналистов за свое гнусное поведение по отношению к некоему г. Дмитриеву, которого он тоже ,обвинял в немецком шпионаже. Во Франции он изо дня в день травил газету «Наше Слово»[118] (орган Мартова, Троцкого и др.), постоянно намекая на «немецкие деньги».

В деле высылки тов. Троцкого из Франции он сыграл не последнюю роль, и его имя упоминалось не раз наряду с именами сыщиков «свободной республики».

В свое время Исп. Комитет не допустил этого человека к себе и отказался от его услуг.

И вот этот человек теперь осмеливается обвинять тов. Ленина. Тов. Ленин известен всем революционерам всех оттенков, известен уже много лет. Никто никогда не осмеливался говорить о политической нечестности тов. Ленина. Даже если бы оказалось, что к партийным руководящим кругам примазался какой-нибудь грязный субъект, вроде Малиновского[119], то и тогда лишь отъявленный негодяй мог бы бросить ком грязи непосредственно в товарища Ленина.

Грязь и клевета, которая поднимается вокруг этого честного революционного имени, может сравниться лишь с той клеветой, которая ползла в Германии вокруг имени героя современной войны — товарища Карла Либкнехта[120]. Ведь вся буржуазия выла, что он — подкупленный агент Англии и России. А он шел своей дорогой.

Это не легко. Это мучительно. Идти своим путем сквозь строй брани, клеветы, всей низости, на которую способна буржуазия, может только человек, который готов пожертвовать всем ради правого дела.

Таким человеком является тов. Ленин. И не Алексинскому опорочить его.

Социал-демократ. 1917. 6 июля.

К СОЦИАЛИЗМУ

Впервые опубликована в газете «Социал-демократ» (1917, 27 октября).

Вместе с крахом империалистского временного правительства обнаружился воочию и характер русской революции, о котором так много и так долго спорили.

В самом деле. Совершенно очевидно, что с переходом власти к Советам буржуазное государство рушится. Основная, самая крепкая организация буржуазии — ее государственная власть — исчезает. Создается новый, отличный по своему строению и по своим задачам аппарат власти, находящийся в распоряжении пролетариата и крестьянства, с явным перевесом организующих сил на стороне пролетариата.

С другой стороны, совершенно очевидно также, что на фабриках и заводах, в сфере экономической жизни самодержавный режим буржуазии разлагается.

Буржуазия не может при сложившихся отношениях быть здесь организующей силой. Все в большей степени сюда вмешиваются органы рабочей демократии, в первую голову фабрично-заводские комитеты. Но поскольку речь идет и об общегосударственном регулировании промышленности, то с переходом власти к Советам это регулирование практически совпадает с рабочим контролем.

При таких условиях отпадают основные признаки капиталистического порядка вещей: верховенство капитала и в политике и в экономике рушится. Настает некапиталистический, полусоциалистический порядок вещей. Полусоциалистический, так как, во-первых, это есть еще эпоха диктатуры, а не бесклассовый социализм, так как, во-вторых, слишком значительны еще будут на первых порах неорганизованные отношения в деревне.

Отсюда вытекают и величайшие трудности текущего этапа нашей революции. Здесь уже совершается не поверхностное изменение политической «надстройки», а коренная ломка производственных отношений. Правда, всякая революция сопровождается изменением производственных отношений. Никогда не бывает чисто политических революций. Но при буржуазных революциях изменения производственных отношений не имеют принципиального характера, ибо остается в неприкосновенности сам принцип частной собственности. На место помещика становится капиталист, вместо одного частного собственника — другой. Как ни различен тип собственности, все же развитие совершается в общих рамках собственности и эксплуатации меньшинством громадного большинства. Совсем иное происходит теперь. Начинается принципиальное изменение частнособственнического и эксплуататорского строя, то есть ломка самих основ капиталистического общества. Понятно, что ломка эта и построение нового общественного уклада не может не быть чрезвычайно болезненным, чрезвычайно мучительным процессом. Понятно, что на первых порах будут делаться ошибки, — ибо в мировой истории это первый «опыт», но железный ход событий властно ставит эту задачу в порядок дня, и отмахнуться от нее нельзя: ее нужно разрешать.

Задача организации экономической жизни становится еще более трудной потому, что война истощила и обескровила хозяйство страны, расстроила ее транспорт и ее финансы, привела к экономическому развалу невиданных размеров. Но и это обстоятельство не указывает другого выхода. Наоборот, оно с еще большей настойчивостью требует регулирования и организации промышленности, чего немыслимо при данных условиях ожидать от буржуазных локаутчиков.

Обычным доводом против такой постановки вопроса является то соображение, что Россия — страна промышленно отсталая, а следовательно, русская промышленность не может быть организована вообще. Но этот «довод» основан на простом незнании действительного положения дел. Отсталость русской экономической жизни выражается вовсе не в том, что у нас господствует мелкая промышленность, — у нас уже синдицированная промышленность, — а в том, что вся она в целом играет сравнительно меньшую роль по отношению к сельскому хозяйству.

Но последнее обстоятельство ни в коей мере не решает вопроса о возможности регулирования промышленности в отрицательном смысле. Любопытно отметить, что наши противники из лагеря умеренных социалистов и даже некоторые буржуазные экономисты считают вполне возможным государственно-капиталистическое регулирование. Но государственно-капиталистическое регулирование отличается от рабочего контроля, главным образом, тем, что государственная власть находится в руках другого класса. А это вопрос социального соотношения сил. Переход власти к Советам означает его положительное решение.

Гораздо более сложным является вопрос о связи города с деревней. Как ни мало значение городов, но все же его отнюдь нельзя преуменьшать. Контроль Советской власти («рабочий контроль») над промышленностью означает уничтожение анархического рынка сбыта для продуктов сельскохозяйственного производства. А это в корне меняет все направление развития. При таких условиях неизбежна растущая и организованная связь деревни с городом, т. е. вовлечение даже мелкокрестьянского хозяйства в сферу общей производственной организации.

Такова, в общих чертах, линия хозяйственного развития, которая намечается при дальнейшем поступательном ходе русской революции.

Будет ли идти вперед революция?

Не расшибет ли она себе лба, наткнувшись на непреодолимые трудности?

Заранее говорить о непреодолимых трудностях нельзя. Они колоссальны. Вопросы продовольствия, транспорта, демобилизации армии; сопротивление и саботаж слоев, близко стоящих к крупнокапиталистической буржуазии — на этом не раз может споткнуться Советская власть. Но нет никаких оснований говорить, что она потерпит здесь банкротство. Если кто и сможет сделать ряд решительных шагов — то только эта, народная власть.

А потом не нужно забывать о главном. Нельзя рассматривать сейчас все вопросы революции в их национально-ограниченном масштабе. Что бы ни говорили нам «скептики», которые во всем сомневаются, всегда покачивают головой, будучи сами бесплодны, как евангельская смоковница, — все же за нами стоит международная революция.

Международная революция означает не только чисто политическое подкрепление русской революции. Она означает и хозяйственное подкрепление.

Обрезанные войной экономические связи восстанавливаются. Победа пролетариата на Западе дает возможность планомерно лечить хозяйственные раны в России высокоразвитой западноевропейской техникой. Хозяйственная отсталость России возмещается высоким экономическим уровнем Европы, а русское хозяйство быстро втягивается — при победе пролетариата на Западе — в общеевропейскую социалистическую организацию.

На этот путь мы уже вступили. И по этому пути сознательные элементы демократии должны идти и неустанно, лихорадочно работать в этом направлении.

Гарантия полной победы — международная революция пролетариата. Поскольку же развитие этой революции зависит от России, сильнейшим толчком является переход власти к Советам, уничтожение власти империалистов. Полная, решительная победа рабочих, солдат и крестьян — это первое условие успеха. Эта задача стоит сейчас в центре всего. Эту задачу нужно разрешить раз навсегда.

Социал-демократ. 1917. 27 окт.

К. С. ЕРЕМЕЕВ

(1874 — 1931)

Константин Степанович Еремеев — член социал-демократической организации с 1896 г., партийный, советский, государственный деятель. Он относится к плеяде нового поколения марксистов, мировоззрение которых формировалось в период, когда в освободительном движении России складывалось социал-демократическое направление. Вступив в революционную борьбу в 1894 г., Еремеев вскоре подвергся аресту за участие в организации стачечного движения. Затем тюрьма, ссылка в Уфу, потом в Стерлитамак. В 1904 г. бежал из ссылки и эмигрировал за границу. Здесь состоялась его первая встреча с В. И. Лениным. Осенью 1907 г. Еремеев возвратился в Петербург, легально вел партийную работу, занимался организационными вопросами подготовки к изданию еженедельной легальной большевистской газеты «Звезда» (вышла в декабре 1910 г.). Он ее первый официальный редактор-издатель. В 1912 — 1914 гг. исполнял обязанности редактора «Правды», руководил отделом «Рабочая жизнь», занимался укреплением и развитием корреспондентской сети газеты. Принимал деятельное участие и одно время редактировал большевистский журнал «Вопросы страхования». В годы первой мировой войны Еремеев под чужой фамилией работал в легальной организации — Союзе земств и городов, создавал большевистские организации в армии и гарнизонах. Во время Февральской революции 1917 г. он в Петрограде руководил захватом типографии, в которой должно было возобновиться издание «Правды», в марте становится одним из редакторов газеты. Еремееву была поручена охрана возвратившегося из эмиграции в апреле 1917 г. В. И. Ленина. Он один из руководителей осады Зимнего дворца в октябре 1917 г. После Октябрьской революции на военной, партийной работе, неразрывной частью которой оставалась журналистская деятельность. Участвовал в создании Государственного издательства, исполнял обязанности заместителя заведующего Госиздатом; был редактором газеты «Армия и Флот рабочей и крестьянской России» (с конца января 1918 г. выходила под названием «Рабочая и крестьянская Красная Армия и Флот»), затем руководил газетой «Красная Армия». Выступал на страницах этих изданий. Организатор и редактор «Рабочей газеты» (1921) и журнала «Крокодил» (1922). Член редколлегии журнала «Работница», редактор журнала «Красная печать» и газеты «АгитРОСТА». В 1929 г. организовал и редактировал (до 1931 г.) журнал «Красная нива», печатался в журнале «Пролетарская революция» и др. Автор многочисленных публицистических и беллетристических произведений, воспоминаний, историко-партийных трудов.

СТРОГИЙ ОШЕЙНИК

Впервые опубликована в газете «Звезда»[121] (1911, № 26).

«Строгий ошейник» — это технический термин, который принят в единственном, кажется, на Руси «институте», отнюдь не подозреваемом в какой-либо крамоле: институте полицейских собак.

В этом институте царит гуманность: собак отнюдь не бьют. По свидетельству вечерней «Биржовки»[122], «единственным средством наказания является так называемый строгий ошейник с острыми гвоздями, который одевается на непослушную собаку. Как только собака исправилась, ошейник переворачивают гладкой стороной».

Это большой прогресс в мире животных. Согласитесь, что всякому псу лестно, ежели его не бьют походя смертным боем. А насчет ошейника с острыми гвоздями пес, конечно разумный, так и понимает: если, мол, буду я начальственно послушен, так его гладкой стороной повернут и скажут: «Носи на здоровье». Так, мол, лучше же буду я начальственно послушен, и будет мне благо. Неповиновение начальству суть крамола, и, как таковая, она неукоснительно доводит до ошейника с острыми гвоздями.

Но не напоминает ли эта «собачья конституция» что-то такое весьма знакомое, что-то истинно русское? Не есть ли этот «строгий ошейник» просто перевод с русского конституционного языка?

Если присмотреться, мы заметим полное тождество.

Как в собачьей «конституции», так и в человечьей господствует один и тот же принцип: сперва успокоение, потом реформы[123]. Реформы предполагаются в том, что ошейник перевернут гладкой стороной к шее. Вопрос же о необходимости существования самого ошейника даже не ставится.

«Строгий ошейник» исключительных положений с острыми зубьями простых, усиленных, чрезвычайных охран десятки лет терзает шею русского народа. Ежегодно объявляется, что одевается он на год в чаянии «исправления». И каждый год чаяния не оправдываются, и «гладкую сторону» обыватель видел только мельком в дни 1905 года, когда энергичным движением «ошейник» был сброшен хоть ненадолго.

Такое человеческое упорство могло бы навести на размышления: правда ли, что нужен ошейник? Можно ли «выдрессировать» целый народ в направлении начальственной послушности? Но так как Юпитер[124] захотел наказать «дрессировщиков», то отнял у них разум. Другое понимание, другая идеология жизни им не доступны. Они держатся за свой ошейник, они охраняют его всеми силами.

И когда в данный момент мы слышим рассуждения о грядущем «новом курсе»[125], то отнюдь не обманываемся относительно его направления. Трудно сомневаться, что «новый» курс будет заключаться только в перевертывании ошейника. Конечно, таковое перевертывание воспоследует лишь в том случае, если, по мнению правящих, русский народ «исправится» в смысле правительствопослушности.

Есть ли надежда на «исправление»? Горбатого, говорят, могила исправит. И в данный момент, когда Россия уже подверглась всем ужасам голода, от неурожая и безработицы вплоть до голодной смерти, это звучит горьким сопоставлением.

Во всяком случае мы знаем, что выдрессировать народ невозможно. Мы уверены, что сама жизнь скоро покажет всю ошибочность «высших» соображений и лозунг «Сперва успокоение, потом реформы» перевернет наизнанку: «Сперва реформы, потом успокоение».

Следует подчеркнуть, что когда в сферах мечтают об успокоении, то имеют в виду главным образом настроение рабочего класса. И «строгий ошейник» всеми остриями своими вплотную впился в шею рабочего класса.

Однако об «исправлении» рабочего класса охранителям мечтать не приходится. Его сознательность настолько уже велика, что даже самый строгий ошейник не сможет его запугать и заставить откинуть свои классовые задачи.

Звезда. 1911. 23 окт.

В. И. ЗАСУЛИЧ

(1849 — 1919)

Вера Ивановна Засулич — видная участница народнического, а затем социал-демократического движения в России. Начало ее революционной деятельности относится к 1869 г. Она активно работала в народнических организациях «Земля и воля», «Черный передел». Эмигрировав за границу в начале 80-х годов, порвала с народничеством и встала на позиции марксизма. В 1883 г. принимала участие в создании группы «Освобождение труда». Засулич перевела на русский язык «Нищету философии» К. Маркса, «Развитие социализма от утопии к науке» Ф. Энгельса, написала немало своих трудов. Одновременно активно сотрудничала в изданиях группы «Освобождение труда», в журналах «Новое слово», «Народное обозрение», где поместила ряд литературно-критических статей. В 1896 — 1899 гг, входила в редакцию издававшегося в Женеве «Союзом русской социал-демократии за границей» сборника «Работник». В 1899 г. со страниц журнала «легальных марксистов» «Начало» вела пропаганду марксизма. В 1900 г. Засулич — член редакции газеты «Искра» и марксистского теоретического журнала «Заря». После II съезда РСДРП — один из лидеров меньшевизма. Вошла в редакцию новой «Искры» и работала здесь вплоть до ее закрытия в октябре 1905 г. Вернулась в Россию в конце 1905 г., сотрудничала в меньшевистских газетах «Русская жизнь», «Народная дума». В период реакции примыкала к ликвидаторам. Во время первой мировой войны стояла на позициях социал-шовинизма. После Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. Засулич, оставаясь на позициях меньшевизма, вместе с Г. В. Плехановым и Л. Г. Дейчем приняла деятельное участие в организации еженедельной меньшевистской газеты «Освобождение труда» — «Бюллетеня Московского комитета всероссийской организации «Единство», которая начала выходить в августе 1917 г. К Октябрьской социалистической революции отнеслась отрицательно.

Н.А. Добролюбов

Впервые опубликована в «Искре» (1901, № 13, 20 декабря).

Прошло 40 лет со смерти Добролюбова. В наших легальных газетах о нем печатаются статьи. Всегда верные себе «Московские Ведомости»[126] пытаются ругаться над его памятью, утверждая, что Добролюбов проповедовал, «что лгать, изменять супружескому, сыновнему, гражданскому долгу можно, что это, во всяком случае, лучше и приятнее, чем умирать за верность этому и всякому другому долгу», что он... «вообще разрешал своим последователям на все и на вся». А доказательство: он не признавал в мире ничего абсолютного (в бога не веровал) и был «утилитаристом».

Такой способ уничтожения революционеров давно в обычае. «Моск. Вед.» поленились придумать для этого случая что-нибудь новое. Но Добролюбов был влиятельным и страстным врагом всего того, чему служит эта газета. Почтить его память каким-нибудь, хотя бы самым затасканным ругательством, она была обязана. Большинство же органов нашей легальной печати отнеслось и относится к памяти Добролюбова очень почтительно. Но о самых заветных его убеждениях, о самой сущности его взглядов они говорить не будут. Промолчит — цензуры ради — даже тот, кто помнит, а большинство его поклонников давным-давно забыло его заветы, многие же, вероятно, и никогда их не понимали. Мы напомним здесь читателям только эти революционные, недоступные легальной прессе мысли Добролюбова, которыми через 10, через 15 лет после своей смерти он неизмеримо сильнее влиял на текущую жизнь, чем живые публицисты 70-х годов, ежемесячно печатавшие свои статьи в журналах. Немного страниц занимают эти мысли в полном собрании сочинений Добролюбова. Нужно было счастливое вдохновение, подходящий сюжет, наконец, просто удача, чтобы провести свои революционные мысли сквозь цензурные рогатки, но эти немногие страницы объясняют и освещают настоящим светом все остальные произведения Добролюбова.

«Современник»[127] неуклонно преследовал злыми сарказмами «бессмысленные мечтания» того времени относительно водворения всеобщего благополучия путем мирного прогресса при системе «самодурства» (читай: самодержавия). Самодовольный восторг прессы перед дарованной ей «свободой» обличать тех мелких воришек, которых городовой уже взял за шиворот, и критиковать те учреждения, которые в правительственных канцеляриях обречены на слом, возбуждал в Добролюбове величайшее отвращение, и он не уставал осмеивать и освистывать его на все лады. Но во имя чего? Благонамеренные поклонники Добролюбова иногда пытаются уверить нас, что, осмеивая громкие фразы и пустую болтовню, он проповедовал скромную «положительную работу». Какую? В серьезных критических статьях он всячески подчеркивал полнейшую невозможность при нашей системе не потонуть в грязи, если примешь участие в «положительной работе», и глупую жестокость преследовать в унисон с высшим начальством грубые формы беззакония на низших ступенях той системы, при которой «чем выше, тем самодурство становится наглее внутренно и гибельнее для общего блага, но благообразнее и величавее в своих формах». Высший начальник (в «Доходном месте») «говорит таким достойным тоном, что нужно только благоговеть», тем не менее он-то и есть настоящий самодур, а за ним уже и все другие. В его ведомстве «законов никаких никто не признает, честности никто в толк взять не может», да она и невозможна там, где все зависит от воли начальства и «главною добродетелью признают смирение перед этой волей».

«Где же выход?», — спрашивает Добролюбов от имени читателя. «Мы остаемся при неразрешимой дилемме или умереть с голоду, броситься в пруд, сойти с ума — или же убить в себе мысль и волю, потерять всякое нравственное достоинство и сделаться раболепным исполнителем чужой воли, взяточником, мошенником — для того, чтобы безмятежно провести жизнь свою». — «Печально, правда», — соглашается Добролюбов со своим огорченным читателем, но отказывается утешить его указанием выхода. — «Впрочем, — говорит он, заканчивая ряд статей о «Темном царстве», — те выводы и заключения, которых мы не досказали здесь, должны сами собою прийти на мысль читателю».

Должны, конечно... но эти статьи, в которых Добролюбов стремился внушить читателям непримиримую вражду к самодержавию, какие бы «благообразные и величавые» формы оно ни принимало, нередко хвалят как талантливые обличения дореформенных порядков и нравов, от которых остались, правда, следы... В первые годы литературной деятельности Добролюбова в нем можно лишь угадывать революционера. Но в 60-м, предпоследнем, году своей недолгой жизни ему удалось в ярких символах выразить свою веру в близкое народное восстание («Луч света в темном царстве») и написать с недопускающей сомнений ясностью свое революционное завещание подрастающей молодежи образованных классов. В последнем ему помог Тургенев своей повестью «Накануне». Озаглавив статью об этой повести вопросом: «Когда же придет настоящий день?», Добролюбов взял эпиграфом к ней стих Гейне: «Стучи в барабан и не бойся!» Герой Тургенева, Инсаров, болгарин, заговорщик, едущий на родину поднимать восстание против турок. Сочувствовать угнетаемым турками христианам у нас всегда разрешалось. Добролюбов к тому же заранее подчеркнул все обстоятельства, отличающие нас от болгар. Они — завоеванный народ, а мы, наоборот, еще других завоевываем. У болгар отнимают церкви, а у нас не только не отнимают, а еще поощряют ревность к обличению заблудших. В Болгарии у всех одна цель, одно желание — освобождение. «Такой монотонности нет в русской жизни... при существующем у нас благоустройстве общественном, каждому остается только упрочивать собственное благосостояние, для чего вовсе не нужно соединяться с целой нацией в одной общей идее, как это происходит в Болгарии». Наконец, русский Инсаров оказался бы просто-напросто бунтовщиком, «представителем противообщественного элемента», знакомого публике по исследованиям г. Соловьева[128]. От такого героя с ужасом убежит всякая благовоспитанная барышня, а в Инсарова влюбилась Елена. Показавши, таким образом, невозможность русского Инсарова, Добролюбов тем с большим жаром проповедует его необходимость.

Инсаров страстно желает освободить свою родину: в этом цель его жизни. Он не думает ставить свое личное благо в противоположность с этой целью. Напротив, он потому-то и стремится к свободе родины, что в этом видит свое счастье. У него, говорит Елена в своем дневнике, «оттого так ясно на душе, что он весь отдался своему делу, своей мечте. Кто отдался весь... весь... весь... тому горя мало, тот уже ни за что не отвечает».

Есть и среди русских отважные люди, энергические натуры, способные выступать на защиту угнетенных, но они растрачивают силы на борьбу с частными, мелкими проявлениями зла, не думая о его источнике. «Нам рассказывали, — говорит Добролюбов, — об одном подобном герое». Он еще в гимназии проявлял склонность обличать неправду. Кончивши медицинский факультет, он был назначен в госпиталь, но не смог спокойно прописывать лекарств, видя, что больные не доедают и не допивают, благодаря экономии тех, от кого зависит их продовольствие. Он говорил, уличал, жаловался — его перевели на худшее место. Он и там продолжал упорно отстаивать голодающих по милости начальства, был, наконец, разжалован в фельдшерские помощники и, не выдержав нарочито зверского обращения с ним, застрелился. «Во всех его поступках, — говорит Добролюбов, — нет ничего такого, что бы не составляло прямой обязанности всякого честного человека на его месте; а ему нужно, однако, много героизма, чтобы поступать таким образом, нужна решимость гибнуть за добро. Спрашивается теперь: если уже в нем есть эта решимость, то не лучше ли воспользоваться ею для дела большого, которым бы достигалось что-нибудь существенно полезное? Но в том-то и беда, что он не сознает надобности и возможности такого дела... не хочет видеть круговой поруки во всем, что делается перед его глазами»... Русские герои ограничиваются мизерными частностями, «тогда как Инсаров, напротив, частное всегда подчиняет общему, в уверенности, что и то не уйдет».

Героев, как этот доктор, немного, ими являются в России лишь люди, не размышляющие. В нашем образованном обществе многочисленнее другой разряд людей, дошедших, путем долгих размышлений, до той же ясности идеи, как и Инсаров. Они не пойдут на службу. Что им там делать? «Починивать кое-что, отрезывать и отбрасывать понемногу разные дрязги общественного устройства? Да не противно ли у мертвого зубы вырывать и к чему это поведет?»

«Эти люди понимают, где корень зла, знают, что надо делать, чтобы зло прекратить; они глубоко и искренно проникнуты мыслью, до которой добились наконец. Но в них нет силы для практической деятельности».

В других статьях того же 60-го года Добролюбов сурово относится к этим знающим и недействующим людям. Он отказывается признать их знания, их убеждение истинными. Истинное убеждение, говорит он в статье «Благонамеренность и деятельность», «когда оно относится к области практической, непременно выразится в действии и не перестанет тревожить человека, пока не будет удовлетворено. Это своего рода жажда, незаглушимая, неотлагаемая. Когда я мучусь жаждой в безводной равнине и вдруг вижу ручеек, то я брошусь к нему, несмотря на то, что он окружен колючими кустами, из которых выглядывают змеи. Самое худое, что я могу потерпеть в этих кустах, — это смерть; но ведь я все равно умру же от жажды, стало быть, я ничем не рискую...»

Но в статье по поводу «Накануне» он допускает искренность убеждений этих «лишних» людей, которым «рвать у мертвого зубы противно», а на революционную инициативу не хватает решимости. Берсеньев (лучший из русских, выведенных в «Накануне») готов отказаться от личного счастья в пользу родины, свободы, справедливости, но он смотрит на это, как на долг, и противопоставляет этот долг своему счастью. Он похож, по мнению Добролюбова, на великодушную девушку, которая решается для спасения отца на брак без любви. Она будет рада, если что-нибудь помешает браку. Инсаров, напротив, дня своей деятельности «ждет страстно и нетерпеливо, как влюбленный юноша ждет дня свадьбы с любимой девушкой». Поэтому именно Берсеньев «может многое перенести, многим пожертвовать, вообще выказать благородное поведение, когда приведет к тому случай; но он не сумеет и не посмеет определить себя на широкую и смелую деятельность, на вольную борьбу, на самостоятельную роль». Для этого нужны люди, так относящиеся к своему делу, как Инсаров. Но от русского героя для этого требуется больше, чем от болгарина. «Инсаров именно тем и берет, что... притеснители его отечества турки, с которыми он не имеет ничего общего... Русский же герой, являющийся обыкновенно из образованного общества, сам кровно связан с тем, на что должен восставать. Он находится в таком положении, в каком был бы, напр., один из сыновей турецкого аги, вздумавший освободить Болгарию от турок». Этот сын аги[129] должен был бы «отречься уж от всего, что связывало его с турками: и от веры, и от национальности, и от круга родных и друзей, и от житейских выгод своего положения». «Не много легче дается геройство и русскому образованному человеку», и ему необходимо «отречение от целой массы понятий и практических отношений, которыми он связан с общественной средой». Таких людей не было среди современников Добролюбова, но он был убежден, что их выставит подрастающее поколение.

«На развитие каждого отдельного человека имеют влияние не только его частные отношения, но и вся общественная атмосфера, в которой суждено ему жить. Иная развивает героические тенденции, другая — мирные...» Но общественная атмосфера меняется, еще недавно она подавляла развитие личностей, подобных Инсарову, но скоро она сама же поможет этому развитию. «В повести Тургенева сказалась та смутная тоска по чем-то, та почти бессознательная, но неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все русское общество, и даже не одно только так называемое образованное»... «Теперь каждый ждет, каждый надеется, и дети теперь подрастают, напитываясь надеждами и мечтами лучшего будущего... Когда придет их черед приняться за дело, они уже внесут в него ту энергию, последовательность и гармонию сердца и мысли, о которых мы едва могли приобрести теоретическое понятие» (соч. Добролюбова, изд. пятое, т. III, стр. 275 — 299).

Ближайшая задача, которую возлагает Добролюбов на это подрастающее поколение, была помощь народному восстанию, в близость которого он глубоко верил. Народ страдает непосредственно, ему не нужно никаких идей, никаких рассуждений, чтобы почувствовать невыносимость страдания. Он мог еще терпеть, пока не слыхал о возможности удовлетворения своих естественных потребностей, но теперь (т. е. с началом реформы) он уже не удовлетворится кое-какими уступками и облегчениями, он возьмет все. Его инстинктивное восстание будет неодолимо, как разлив реки, встретившей препятствие в своем течении. Добролюбов боялся только, что крестьяне восстанут раньше, чем подрастет поколение, способное прийти им на помощь в городах, в центрах. Это опасение он выражает в следующем обращении к революции:

О, подожди еще, желанная, святая!

Помедли приходить в наш боязливый круг!

Теперь на твой призыв ответит тишь немая,

И лучшие друзья не приподнимут рук.

Восстания ждали в то время не одни друзья народа, его боялись и враги. Мы знаем теперь, что эти надежды и опасения оказались напрасными. Крестьяне терпели и терпели, вытерпят, к несчастью, и нынешний год, голодая под бдительным надзором начальства, тщательно охраняющего их от всякой помощи, не прошедшей через казенный карман.

Вера в крестьян обманула Добролюбова. Но его завет и вместе предвидение относительно подрастающего поколения образованного общества оправдалось вполне. Оно выросло революционным и выделило из себя контингент людей, всецело отдавшихся своему делу. Жажда деятельности была в них неизмеримо сильнее личных соображений относительно ядовитости жандармских и полицейских змей, выглядывающих из-за колючих кустов, но та же жажда действовать как можно дольше и успешнее научила их соединяться в нелегальные организации и тем самым «отрекаться уже от всего, что их связывало с турками... от круга родных и друзей, от житейских выгод своего положения», и от всяких расчетов когда-либо вернуться в ту среду, где, чтобы жить и действовать, «Нужно убить в себе мысль, волю и нравственное достоинство». Они ошиблись в надежде разбудить своею проповедью крестьянские массы и погибли, дорого продав свою жизнь царским змеям, и после их гибели, ночь, отделявшая Россию от «настоящего дня», стала еще темней.

Существует мнение, разделяемое не только поклонниками «благообразного» самодержавия, но даже таким сторонником конституции, как автор «России накануне XX столетия», что именно «Современник» виноват в реакции, быстро сменившей мимолетное «благообразие». Своей отрицательной проповедью Чернышевский и Добролюбов раздражали правительство и посеяли семена дальнейших поводов к раздражению. Выходит, что, если бы не раздражать самодержавное правительство, оно не только не отняло бы дарованных послаблений, а еще, пожалуй, прибавило бы. Странное это мнение. Да, разумеется, не отняло бы, если бы оказалось, что реформы никому не нужны, что послаблениями решительно никто не пользуется. Если бы вся пресса всегда придерживалась направления, охарактеризованного Щедриным в названии газеты: «Чего изволите?», пресса не подвергалась бы периодическим избиениям оппозиционных органов и, чего доброго, даже цензура была бы уничтожена. Если бы как присяжные, так и мировые судьи всегда постановляли приговоры, сообразуясь не со своим внутренним убеждением, а с видами начальства, компетенция суда присяжных не была бы сокращена, а суд присяжных — почти уничтожен. Если бы все наши учебные заведения никогда не выпускали людей другого типа, кроме Молчалинского, они не были бы превращены в какие-то полицейско-исправительные учреждения и т. д. и т. д. Но для такого «единения царя с народом» нужно было бы, чтобы Россия была населена не людьми, а существами какой-то низшей, нигде и никогда не существовавшей породы. Нигде и никогда — так как для мирного существования деспотий чисто азиатского типа нужно совсем другое. Азиатский деспот может учинять частные злодейства: отнять жену или понравившуюся часть имущества, но от его произвола в общественных делах гарантирует стародавняя рутина застывшей полуварварской цивилизации, неподвижность одинаковых сверху донизу понятий о добре и зле, о дозволенном и недозволенном, занесенных в какое-нибудь «священное писание». Там «единение» действительно существует, и службу начальству, пока оно не знает ничего кроме «Корана»[130], трудно отличить от службы отечеству.

Но в России, которую два века само правительство дергает взад и вперед, где вырабатываемые в канцеляриях реформы и контрреформы беспрерывно следуют одни за другими, где весь экономический строй страны находится в интенсивном процессе изменения, куда уже два века, спускаясь сверху вниз, проникают все идеи, вырабатываемые европейской цивилизацией, — чтобы в такой стране все подданные сообразовались с волею начальства, — вместо религиозной неподвижности восточной нравственности — необходимо ее полнейшее отсутствие, полнейшее равнодушие к тому, добро или зло повелевает начальство — лишь бы деньги платило.

Чтобы в такой стране никто не «раздражал» правительства, недостаточно, чтобы люди «убивали в себе мысль и волю и нравственное достоинство», — это делается в громадных размерах. Надо, чтобы им убивать-то было нечего.

Многие из волнующихся студентов делаются потом «раболепными исполнителями чужой воли для того, чтобы безмятежно провести жизнь свою». Даже из людей, принимавших участие в «политических преступлениях», иные дослуживаются потом до «степеней известных». Но и этим людям, мысль, воля и нравственность которых не живучи и могут быть убиты отдельно от остальных функций организма, на убийство все же нужно время, а пока что — будущий сановник «раздражает» правительство.

* * *

За последнее время правительство снова подвергается самым усиленным раздражениям. Снова у значительного процента образованной молодежи жажда честной деятельности пересиливает благоразумные соображения об ядовитости и бдительности мундирных змей. Но рядом с вторично поднявшимся слоем образованных разночинцев встает теперь нечто, чего не предвидел Добролюбов. В горячей «атмосфере надежд и ожиданий» вырастает теперь все больший и больший круг рабочей молодежи. Ей не от чего отрекаться. У нее, как у Инсарова, никогда не было ничего общего с нашими внутренними турками. Рабочие непосредственно страдают от произвола в его самой грубой форме, они сами — просыпающаяся часть того «простонародья», на инстинктивное восстание которого рассчитывал Добролюбов. Но в то же время они рвутся к знанию, они вырабатывают в себе те «истинные убеждения», которые толкают к деятельности, несмотря на всех «змей». Их непосредственное возмущение, соединяясь с знанием, может только развиваться все шире и шире.

Свою статью «Когда же придет настоящий день?» Добролюбов заканчивает страстным призывом к революционному подъему, к «русскому Инсарову». «Он необходим для нас, без него вся наша жизнь идет как-то не в зачет, а служит только кануном другого дня. Придет же он, наконец, этот день! И во всяком случае канун недалек от следующего за ним дня: всего-то какая-нибудь ночь разделяет их!»

Ночь была страшно длинна. Революционное движение разночинцев, освещавшее ее своими молниями, было только очищавшей воздух ночной грозой, без которой мы задохлись бы в миазмах «темного царства». Лишь теперь наступает рассвет «настоящего дня», но теперь уж — «Стучи в барабан и не бойся!» — ночь не может вернуться.

Искра. 1901. 20 дек.

Г. Е. ЗИНОВЬЕВ

(1883 — 1936)

Григорий Евсеевич Зиновьев (Радомысльский) — советский, партийный и государственный деятель. В революционную деятельность вступил рано. Уже в 18-летнем возрасте подвергся первым преследованиям царских властей. В 1902 г. эмигрировал за границу: сначала в Берлин, затем в Париж, оттуда — в Швейцарию (Берн). Повсюду принимал участие в работе заграничных социал-демократических групп. В 1903 г. в Швейцарии впервые встретился с В. И. Лениным. Вскоре состоялось и первое знакомство с Г. В. Плехановым. Когда на II съезде партии произошел раскол в РСДРП, сразу примкнул к большевикам. Осенью 1903 г. вернулся в Россию (на юг), работал в организациях «искровцев», вел борьбу против «экономистов». В конце 1904 г. уехал за границу. Поступил в Бернский университет, участвовал в комитете заграничных организаций большевиков, сотрудничал в первой большевистской газете «Вперед». В декабре 1905 г. вернулся в Россию, в Петербург, где активно вел агитационную работу. В 1906 г. Зиновьев избирается членом Петербургского комитета РСДРП и фактически ведет всю его работу. На V (Лондонском) съезде партии 1907 г. избран в ЦК. После съезда возвращается в Петербург к моменту разгона II Государственной думы. ЦК приступает к изданию нелегального ЦО партии «Социал-демократ», Зиновьев стал одним из его редакторов. К концу лета 1908 г. приезжает в Женеву, на Пленуме ЦК избирается в состав Заграничного бюро ЦК РСДРП, входит в редакцию большевистской газеты «Пролетарий». Зиновьев пишет много статей по вопросам теории и практики революционного движения. В 1910 — 1914 гг. принимал деятельное участие в газетах «Звезда» и «Правда», журнале «Мысль». После начала первой мировой войны Зиновьев и Ленин из Галиции перебираются в Швейцарию, где возрождают ЦО «Социал-демократ». Газета повела решительную борьбу против социал-шовинизма. На политические убеждения Зиновьева в то время большое влияние оказало его сотрудничество с Лениным в подготовке совместных изданий. К 1915 г. относится написание ими книги «Социализм и война». В дальнейшем вышел их совместный сборник статей «Против течения». После Февральской революции Ленин и Зиновьев переезжают в Россию. Зиновьев входит в состав редакции «Правда», ведет активную политическую работу. После июльских событий 1917 г. Ленин и Зиновьев переходят на нелегальное положение. Зиновьев пишет статьи в газеты «Пролетарий» и «Рабочий». С конца августа участвует в работе ЦК. На заседаниях ЦК РСДРП 10 и 16 октября вместе с Л. Б. Каменевым выступил против вооруженного восстания. После Октябрьской революции находился на руководящей партийной и советской работе. Необоснованно репрессирован. Реабилитирован в 1988 г.

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ

Впервые опубликована в газете «Социал-демократ» (1914, № 33, 1 ноября).

В небывало трудный момент возобновляем мы издание «Социал-Демократа». Наша партия, все рабочее, все освободительное движение, весь Интернационал переживают отчаянно тяжелую полосу. На карту поставлены не только материальные, но и идейные завоевания международного пролетариата — результат многих и многих десятилетий упорной борьбы и тяжелого труда.

Мало того, что каждый день на полях смерти физически истребляют сотни и тысячи рабочих-социалистов всех стран. Мало того, что этот адский замысел представители отмирающего мира выполняют нашими же руками, заставляя рабочих одной страны убивать своих братьев, рожденных в другой стране. Нет! Они сверх того хотят еще деморализовать нас идейно. Величайшему движению, какое когда-либо знала всемирная история, пытаются они привить страшную болезнь, которая свойственна дряхлеющему строю угнетения человека человеком.

Имя этой болезни — шовинизм.

Буржуазия может торжествовать победу. Война принесла с собой громадный идейный развал в большинстве европейских с.-д. партий. Когда 110 с.-д.[131] депутатов германского рейхстага единогласно вотируют 4 миллиарда на войну против Франции и Бельгии, когда «Vorwarts»[132] покорно принимает условие прусского генерала не говорить в рабочей газете о классовой борьбе — это для буржуазии стоит иного выигранного сражения. В дни всеобщего холопства, в дни бешеного разгула шовинизма, в дни, когда шовинизм грозит стать всеобщим даже среди социалистов, в дни, когда такие люди, как Карл Каутский, «теоретически» оправдывают «социалистический» шовинизм Зюдекумов[133] и Гаазе[134], когда Жюль Гэд[135] сидит в министерстве рядом с Мильераном[136], а Плеханов защищает франко-русский союз и для борьбы с германским милитаризмом апеллирует к «культуре» русских казаков и Николая Романова — в такие дни все, что осталось верно социализму, должно поднять свой голос протеста.

Мы не скрываем от себя: шовинистическое течение сейчас очень сильно. Зараза приняла колоссальные размеры. Это не избавляет нас от обязанности, а, напротив, повелительно диктует нам — грести против течения. Пусть сейчас все наши органы в России задушены, пусть слабый наш голос звучит одиноко, пусть каждый день приносит нам все новые известия о социалистах, ставших жертвой шовинистической волны.

Нас мало сейчас. Но уже первые известия из России, которые мы печатаем в настоящем номере, показывают, что сознательные пролетарии нашей страны готовы исполнить свой долг до конца. С полной верой в грядущее освобождение социализма от шовинистического пленения, мы зовем подать друг другу руки всех тех, кто и в эти тяжелые дни остался верен социалистическому знамени.

Шовинистическое течение делает истребительные завоевания. Но мы —

Мы возбудим течение встречное.

Против течения!

Социал-демократ. 1914. 1 нояб.

ВАЖНЫЙ ДОКУМЕНТ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1914, № 34, 5 декабря).

Нам пересылают из Петрограда следующий чрезвычайно важный документ, циркулирующий в известной среде, как выражение взглядов руководящих кругов петроградских ликвидаторов. Настоящее обращение к Вандервельде[137], как нам пишут из Петрограда, фактически есть выражение взглядов самых ответственных представителей ликвидаторского направления, действующих на очень важной всероссийской арене. Фактически это — кредо российских ликвидаторов, как направления.

«Министру Вандервельде — Бельгия.

Дорогой Товарищ! До нас дошла Ваша телеграмма, пропущенная военной цензурой. Мы приветствуем Бельгийский пролетариат и Вас, его представителя. Мы знаем, что Вы, как и весь международный пролетариат, энергично противодействовали войне, когда она подготовлялась господствующими классами великих держав. Но, против воли пролетариата, война началась. В этой войне Ваше дело есть правое дело самозащиты против тех опасностей, которые грозят демократическим свободам и освободительной борьбе пролетариата со стороны агрессивной политики прусского юнкерства. Независимо от тех целей, которые ставили и ставят себе великодержавные участники этой войны, объективный ход событий поставит на очередь дня вопрос о самом существовании той цитадели современного милитаризма, какой является прусское юнкерство, тяжелой пятой придавившее также и освободительную борьбу германского пролетариата. Мы глубоко убеждены, что на пути его устранения социалисты тех стран, которые вынуждены участвовать в этой войне, встретятся с славным авангардом международного пролетариата — германской социал-демократией. Но, к сожалению, пролетариат России не находится в том положении, в каком находится пролетариат других стран, воюющих с прусским юнкерством. Перед ним стоит несравненно более сложная и противоречивая задача, чем перед его западными товарищами. Международное положение осложняется тем, что в настоящей войне с прусским юнкерством участвует другая реакционная сила — русское правительство, которое, усиливаясь в процессе борьбы, может при известных условиях стать средоточием реакционных тенденций в мировой политике. Эта возможная роль России в международных отношениях тесно связана с характером того режима, который безраздельно господствует у нас. И даже в настоящий момент, в противоположность своим западным товарищам, пролетариат России лишен всякой возможности открыто выражать свое коллективное мнение и осуществлять свою коллективную волю: те немногие его организации, которые существовали до войны, закрыты. Печать уничтожена. Тюрьмы переполнены. Это лишает социал-демократию России возможности занять в настоящий момент ту позицию, которую заняли социалисты Бельгии, Франции и Англии, и, активно участвуя в войне, взять на себя ответственность за действия русского правительства как перед страной, так и перед международным социализмом. Но, несмотря на наличность всех этих условий, имея в виду международное значение общеевропейского конфликта, как и активное участие в нем социалистов передовых стран, дающее основание надеяться, что он разрешится в интересах международного социализма, мы заявляем Вам, что в своей деятельности в России мы не противодействуем войне. Мы считаем, однако, нужным обратить Ваше внимание на необходимость теперь же готовиться к энергичному противодействию уже намечающейся сейчас захватной политике великих держав и требовать при всякой аннексии предварительного опроса народа, населяющего присоединяемую область».

ОТ РЕДАКЦИИ. Оправдались самые худшие опасения. Голос Мартова против шовинизма остался одиноким среди ликвидаторов. Влиятельные ликвидаторы, действующие в самой России, стали на почву самого банального социал-шовинизма. Они перепевают ходкие в черносотенной и буржуазной печати утверждения, что дело Англии и Франции (которые фактически тоже ведут «предупредительную» империалистическую войну) есть «правое дело». Они одобряют вступления социалистов в министерства и наивно заявляют, что сами не поступают так же только по не зависящим от них обстоятельствам: потому что их в русское министерство не приглашают. Одобряя французских социал-шовинистов, они — заметьте — вместе с тем и германских социал-шовинистов продолжают величать «славным авангардом международного пролетариата». Это после 4-го августа-то, после голосования за военные кредиты, после декларации Гаазе[138], после «геройской» смерти Франка[139], после отказа «Vorwärts'a» от трактования темы о классовой борьбе!.. Но в устах авторов воззвание это вполне логично. Социал-шовинизм франкофильствующий, как две капли воды, похож на социал-шовинизм германофильствующий...

И, наконец, с достохвальной откровенностью ликвидаторы объявляют, «что в своей деятельности в России мы (т. е. они, ликвидаторы) не противодействуем войне».

«Не противодействуем»! Пусть радуется «патриотически» настроенный Плеханов. Они усвоили его советы, и они... «не противодействуют».

Замечают ли, однако, авторы воззвания, кому они содействуют своей тактикой? Замечают ли они, что при таком образе действий они ничем не отличаются от национал-либеральных шовинистов? Знают ли они, что при нынешнем положении вещей больше, чем когда-нибудь, рабочие-социалисты вправе сказать: кто не с нами, тот против нас?

Перед лицом того, что происходит вокруг Р. С.-Д. Р. Фракции, перепечатанное выше кредо ликвидаторов ложится особенно тяжким позором на все их направление.

Социал-демократ. 1914. 5 дек.

НЕ-ГЕРОИ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1914, 12 дек. № 35).

2-е декабря станет такой же позорной датой в истории германской социал-демократии, как 4-е августа. В этот день 110 «с.-д.» депутатов вотировали новые 5 миллиардов народных денег на дело истребления французских, бельгийских, английских и русских рабочих и крестьян — во имя удовлетворения империалистических аппетитов юнкерской банды.

Поведение с.-д. фракции 2-го декабря окончательно раскрыло наивность тех добряков, которые уверяли, будто голосование 4-го августа было только печальным недоразумением: с.-д. депутаты были-де захвачены врасплох, и к тому же они полагали, что война со стороны Германии станет действительно войной против царизма...

2-го декабря с.-д. депутаты не были захвачены врасплох, а Бетман-Гольвег[140] сам более чем ясно заявил в своей речи, что главный враг Германии — Англия, а вовсе не русский царизм. И все-таки... и все-таки эти, с позволения сказать, представители пролетариата рабски поцеловали руку кайзера и благословили дальнейшие подвиги Гинденбургов[141] и фон-Клуков[142].

От большинства с.-д. фракции после 4-го августа никто ничего иного и не ждал. И господа ревизионисты, и господа из пресловутого «центра», столь любезного сердцу Каутского, ни на что другое, кроме роли лакеев империализма, явно не годны. Но ведь среди 111 депутатов всегда было не меньше 20 — 25 левых радикалов. Куда же девались они? Куда девалась их социалистическая совесть? Их преданность идее демократии?

Ведь из рядов левых с.-д. в Германии все же раздалось честное социалистическое слово протеста против шовинистической оргии, застрельщиками которой стали Зюдекумы, Гаазе, Каутский и К°. Мы слышали голоса протеста со стороны рабочих и в Гамбурге, и в Штуттгарте, и в Берлине. А «левые» депутаты? Они руководятся «дисциплиной» по отношению к тем господам из большинства, которые сами надругались и над решениями Интернационала, и над решениями своей собственной партии! Такая «дисциплина», как две капли воды, похожа на измену.

Из 111 «с.-д.» депутатов оказался только 1 (один!) честный социалист — тов. Карл Либкнехт[143], сын великого революционера и социалиста Вильгельма Либкнехта, решившийся выполнить элементарный долг — голосовать против военных кредитов. 1 на 110 — вот пропорция, в которой оказались социалисты против изменников и шовинистов в рядах германской социал-демократии. Дальше некуда идти. Говорят, бывший канцлер граф Бюлов, в припадке зависти к буржуазной Франции, однажды воскликнул: «Эх, кабы нам хоть одного Мильерана среди германских социал-демократов (т. е. хоть одного изменника и ренегата среди социалистов)!» Теперь господа Бюловы могут быть довольны, теперь юнкерской Германии нечего завидовать буржуазной Франции. Что им какой-нибудь один Мильеран, когда у них есть 110 Зюдекумов?..

Подчинившись шовинистской шайке, хозяйничающей в германской социал-демократии, «левые» депутаты совершили непростительный грех против с.-д. знамени. Перед лицом всего мира они солидаризировались с предателями социализма, они покрыли весь этот шовинистический сброд, вместо того, чтобы безжалостно разоблачить его.

По поводу ареста 5 наших товарищей депутатов Р. С.-Д.Р. Фракции один орган левых германских с.-д. («Вгетener Burgerzeitung») поместил горячую статью под заглавием: «Герои». Героями назвал он товарищей Петровского, Бадаева, Муранова, Шагова и Самойлова за честное исполнение долга. Увы! Мы не можем сказать того же о самих левых германских с.-д. Мы не можем вернуть им лестного слова: герои. Нет, это — не герои!

Как немного героизма надо было, чтобы решиться произнести в рейхстаге слово: нет. У вас, товарищи левые, не хватило даже этой минимальной дозы мужества...

Нет, это — не герои. Для характеристики людей, которые ведут себя таким образом, существует совсем иное слово.

Социал-демократ. 1914. 12 дек.

ЕЩЕ О ПОВОРОТЕ МАРТОВА

Впервые опубликована в «Социал-демократе» в 1915 г. 1 февраля (№ 37).

О повороте Мартова на 90 градусов свидетельствует его статья «О моем мнимом одиночестве» в № 87 «Голоса»[144]. Мартов прав: он действительно более не одинок среди ликвидаторов. Ибо — он присоединился к хору Масловых[145], Смирновых[146], Левицких[147] и Потресовых. Не гора к Магомету, так Магомет к горе...

Нашу критику позорного манифеста ликвидаторов[148] Мартов называет «образцом мелочной придирчивости», а направление этого манифеста — «резко антицаристским» (курсив Мартова). Чтобы защитить ликвидаторов, Мартов черное хочет сделать белым. Направление ликвидаторского манифеста не антицаристское, а — насквозь царистское. Люди, объявляющие, что «в своей деятельности в России мы (т. е. они) не противодействуем войне» (см. «документ») — такие люди перестали быть социал-демократами и стали лакеями царизма. Это поняла, кажется, даже добрая редакция «Голоса».

Что значит «не противодействовать» царской шайке вести войну против «внешнего врага»? Разве не ясно, что значит тем самым «не противодействовать» ей также вести войну и против врага «внутреннего»? Ведь одно включает другое. Разве может царская шайка, оставаясь самой собой, не убрать рабочих депутатов в тюрьму, не присуждать московских рабочих за одну принадлежность к нашей партии на 6 лет каторги? Умывая руки подобно Понтию Пилату[149] («мы не противодействуем»), занимая мнимо-«нейтральную» позицию, ликвидаторы на деле предают рабочих и становятся на сторону царских империалистов.

Это Мартов называет «резко антицаристским» направлением!.. Неудивительно, что выступления Аксельрода, как две капли воды похожие на «патриотические» выступления Плеханова (только более трусливые), Мартов объявляет выступлениями «против шовинизма».

Пусть извинит нас Л. Мартов за наше предположение, что он в самом деле способен пойти один против шовинизма в ликвидаторском лагере. Нет. Вы более не одиноки! Ваши «ум и совесть» подсказали Вам, что Вы непременно должны оказаться в свите тех, кто в нынешние времена «не противодействует» банде Николая Романова...

Мудрая редакция «Голоса» не догадается ли теперь, кто же в самом деле восстановляет худшую «фракционность»: те ли, кто одинаково клеймит социал-шовинизм, где бы он ни проявлялся, или те, кто в интересах защиты людей своего кружка царистское объявляет антицаристским...

Мартов делает еще формальный отвод. Манифест-де принадлежит только нескольким ликвидаторам и не получил никакой «официальной санкции». Мы повторяем: манифест есть выражение взглядов тех ликвидаторов, которые создали направление в России и все эти годы вели всю массовую ликвидаторскую работу в России. История повторяется. В 1910 г. группа «Нашей Зари»[150], тоже не имея никакой «официальной санкции», фактически провела свою политику против партии. Мартов вначале тоже был «не совсем» согласен. Добрые люди «возлагали надежды» и пр. Как это кончилось — об этом едва ли стоит подробно напоминать.

Социал-демократ. 1915. 1 февр.

ВОЙНА И СУДЬБЫ НАШЕГО ОСВОБОЖДЕНИЯ

«...Всякий русский, который стал шовинистом, раньше или позже поклонится царизму»...

Фр. Энгельс

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1915, № 38, 12 февраля).

В 1891 году Фр. Энгельс жаловался на то, что «и среди русских революционеров господствует иногда большое незнакомство с той стороной русской истории», которая называется внешней политикой царизма. Энгельс психологически объяснил это тем, что русским революционерам царское правительство настолько ненавистно, и мы в такой мере презираем его, что начинаем его считать совершенно неспособным сделать что-нибудь разумное, полагая, что ему одинаково помешают в этом и его ограниченность, и его развращенность.

Нельзя представить себе ничего более рокового для нашего движения, как если бы мы и теперь заслуживали такого упрека.

«Внешняя политика, — писал тот же Энгельс, — безусловно является той стороной, где царизм силен, очень силен. Русская дипломатия (...«столь же бессовестная, сколь и талантливая банда») являет собою вид некоего иезуитского ордена[151] современности. Этот орден достаточно силен, чтобы в случае необходимости взять верх над прихотями царя и справиться с разложением внутри собственной страны».

Теперь мы вновь воочию видим эту «сильную, очень сильную сторону» царизма — его внешнюю политику, успехи которой Энгельс объяснял на редкость благоприятным географическим положением, энтографическими особенностями русских пограничных областей, естественными богатствами и т.д. Не надо обманывать себя. В подготовке нынешней войны, в той благоприятной для царизма группировке держав, которая создалась, добрая доля «заслуг» принадлежит иезуитскому ордену, называемому русской дипломатией. Царизм поставил громадную ставку, и — горе нашей стране, если он ее выиграет. Нет никакого сомнения, если что-либо может надолго отсрочить гибель царизма, то именно нынешняя война.

Как в Турции внутренняя политика Абдул-Гамида[152] привела к полному бессилию на внешней арене, к тому, что Турция должна была начать распродаваться распивочно и на вынос иностранным державам, так в России большой внешний успех «иезуитского ордена» может привести к тому, что «внутренняя политика Николая Романова, истерзавшая нашу родину, упрочится еще на долгие годы.

Режим 3-го июня[153], увенчанный внешней победой, становится во сто раз сильнее в его борьбе против русской демократии. Самое опасное, что можно себе представить для судеб внутреннего развития какого-либо народа, это — большая внешняя победа угнетающего его реакционного правительства. Новый приток крови в дряхлеющий организм даст силу уже цепеневшей руке царизма с еще большим остервенением сдавить горло России, и без того задыхающейся в тисках романовской монархии.

Никогда еще связь внешней политики России с судьбами ее внутренней жизни, с судьбами ее освобождения, ее пробуждения к новой жизни — не была так ясна, как в нынешней войне. Пятилетие 1903 — 1908 гг., начиная с эпохи непосредственной подготовки к японской войне до аннексии Боснии-Герцеговины, является сумерками внешней политики царизма, годами унижений и поражений для российского «иезуитского ордена». В эти годы мы опять слишком привыкли думать, что российский царизм и в области внешней политики ни на что не способен, мы преувеличили его внешние поражения, хотя бы собственными глазами видели, как, несмотря ни на что, царизм в 1905 — 1906 гг. все-таки на внешней арене нашел главный козырь для подавления революции (французские займы, поддержка со стороны Германии и т.д.). Теперь уже совершенно ясно, что в пятилетие 1909 — 1914 гг. царизм все время готовился к реваншу в области внешней политики, и в настоящий момент идет уже прямая борьба за реализацию результатов этой подготовительной работы.

Шовинистическое поветрие, имевшее такие истребительные последствия для всего Интернационала, не пощадило и нас, русских социалистов. Мы заплатили ему хорошую дань уже в лице одного Плеханова. Мы дожили до того, что русские социалисты предлагают перемирие царизму, что нам говорят: мы согласные претерпеть еще несколько лет царской власти, но только пусть «наша» армия сейчас разобьет «прусский милитаризм». Это — в то время как наших рабочих депутатов сажают в тюрьму, как наших товарищей, московских пролетариев, за простую принадлежность к нашей партии карают 6-ю годами каторги!

— «Мы — русские, и потому мы — за победу России!» — говорят нам. Точно победа русского «иезуитского ордена» в самом деле будет победой России, т. е. победой русских рабочих, крестьян, русского народа. Точно в самом деле русскому народу нужно закабаление Галиции, завоевание Константинополя с проливами, присоединение Персии и т. д. Мы дожили до того, что, говоря о победе России, они забывают о том, что это на деле была бы в первую очередь победа русского царизма.

Мы — русские, и потому мы — за поражение русского царизма — вот формула, которая гораздо больше к лицу нам, русским социалистам, если уж в самом деле необходимо аргументировать от того, что «мы — русские».

— Но победа «России» принесет нам усиленное развитие капитализма, а с ним и усиленный рост рабочего движения. Из этого следует, что «мы, как марксисты»... и т. д. — Не опошляйте великого учения марксизма. Вы оправдываете худшую карикатуру на марксизм, которую некогда рисовали противники марксизма. Так как развитие капитализма прогрессивно, то — давайте строить кабаки, насаждать капитализм, пойдемте на выучку к капиталу, поддержите «августейшего главнокомандующего», пролагающего пути для отечественного капитализма. Если стать на точку зрения выучки у капитала и выварки в фабричном котле, тогда — прав Зюдекум, во всяком случае не меньше, чем мы. Ибо его «немецкий» капитализм нисколько не хуже, а во многих отношениях лучше, могущественнее и прогрессивнее русского. Дело социал-демократии — организация рабочего класса, развивающегося на основе капитализма, для борьбы против капиталистического строя. Неужели мы настолько основательно все позабыли и ничему не научились, что приходится доказывать, что социализм и империализм совсем не одно и то же?..

— Пусть так. Но ведь поражение русских войск ляжет на русский народ. Возможную контрибуцию придется платить рабочим и крестьянам. Разорят-то ведь бедноту. Сотни тысяч убитых солдат — ведь это те же рабочие и крестьяне... — Это верно, — отвечаем мы. Но разве победу «России», т. е. русского царизма, оплатит не та же беднота? Разве сотни тысяч сынов России не лягут на полях смерти и в этом случае? Разве мы, как международные социал-демократы, можем желать, чтобы не нас, а, скажем, австрийского или германского рабочего и крестьянина разорила та же «Россия»? Жертвы, — громадные, неисчислимые жертвы будут во всех случаях и со всех сторон. Разница только та, что в случае победы «России», внутреннее положение подлинной России станет еще безотрадней, еще трудней.

— Да, но тогда вы попросту солидаризируетесь с прусскими юнкерами и австрийской монархией, тогда вы ведете войну против русского царизма в том же духе, как Зюдекум и Ко, тогда вы в борьбе против царизма прибегаете к таким лозунгам, которые затушевывают классовую точку зрения! — Нет, это не так. Это было бы так, если бы мы стали на точку зрения Каутского или Плеханова, будто весь вопрос исчерпывается тем, что каждый рабочий должен «защищать свое отечество» и признать это право за другими. Это было бы так, если бы мы не клеймили, как измену социализму, ту политику мнимой «борьбы против царизма», которую лицемерно провозгласили австрийские и германские с.-д. Это было бы так, если бы мы не требовали от всех социалистических партий борьбы против правительств их собственной страны, если бы мы не провозгласили лозунга «превращение империалистической войны в гражданскую» для всех стран сколько-нибудь развитого рабочего движения. — Когда наш... усердный Парвус[154] провозглашает: «Для нас может быть только (!) один лозунг — борьба против царизма! — это относится не только к социалистическим партиям Германии и Австро-Венгрии, которым приходится защищать свое отечество (!) против царской армии, это относится также к социалистическим партиям всего мира» (см. его листок «Борьба против царизма», Константинополь, октябрь 1914 г.), — мы отвечаем:

— Нет, наш лозунг именно не может быть «только» против царизма! Ваша фраза о защите отечества так же лжива, как фраза Зюдекума. Да, против царизма! Но — не только против царизма, а и — против кайзеризма, шире — против империализма: и германского, и английского, и французского, и бельгийского. Мы переживаем типичную империалистическую войну, войну начала конца капитализма. Мы будем бороться за низвержение позорящего культурное человечество царизма. Но вас, товарищи немецкие, английские и французские рабочие, мы зовем вместе с нами бороться против вашего империализма, бросившего миллионы пролетариев под жерла пушек. Против царизма и против буржуазного империализма — таков наш лозунг. Давайте подготовлять превращение империалистических войн в гражданскую войну! Пусть германская (и французская) с.-д. сейчас глуха к нашим призывам. Мы не можем изменить нашему знамени потому, что ему изменили Гаазе и Носке[155], или даже Жюль Гэд с Плехановым. Мы твердо убеждены, что раньше или позже наш призыв встретит горячий отклик в сердцах рабочих всех стран. Мы боремся на два фронта: и против Плеханова с Гэдом, и против Парвуса с Зюдекумом. — «Хорошо. Но вы просто ошибаетесь в расчетах. Если «Россия» и потерпит поражение, Германия все-таки не допустит революции, Германия придет на помощь царизму». — Очень может быть, — . отвечаем мы на это. Близкий союз «Германии» с «Россией», — перспектива очень вероятная в обоих случаях. Мы вовсе не думаем, что после военного разгрома царизм не может извне ожидать уже никакой помощи против революции. Русская демократическая революция слишком угрожает интересам всесильной европейской плутократии, чтобы она не оказала помощи царизму в роковую для него минуту. Но при прочих равных условиях наше положение, — положение подлинной России, шансы революции — будут гораздо больше после военного разгрома царизма, чем после его победы. Во всяком случае, мы не можем забыть, что победа «России» означает сейчас непосредственно громадное абсолютное ухудшение положения для нескольких миллионов галицийского населения, что та же победа «России» намечает разрешение в духе Пуришкевича, в духе кнута и виселицы, национального вопроса в России, касающегося десятков миллионов украинского, польского, еврейского и др. населения.

Три перспективы можно нарисовать, учитывая то положение, которое мы видим сейчас.

Первая: «Россия» побеждает. Царизм получает Галицию и в той или другой форме Константинополь с проливами. Франция попадает в еще большую зависимость от царизма. Звезда российского «иезуитского ордена» приобретает небывалый блеск. Русский милитаризм принимает размеры, которые не снились даже Германии. Десятки миллионов рабочих и крестьян способна обратить в пушечное мясо царская «Россия», распоряжающаяся почти 200-миллионным населением. Из золотого дождя контрибуций добрая доля перепадает и буржуазии, которая окончательно прикована этим к колеснице царизма. Украина задушена. Над Финляндией отсроченный приговор приведен в силу. «Решение» аграрного вопроса в духе Столыпина облегчено разрежением крестьянского населения — миллион, а то и два — самых молодых и активных крестьян перебито во славу «России». Русский «иезуитский орден» получает диктатуру на международной арене. Пред ним все преклоняется. Стоит русскому царизму захотеть, — и любое освободительное движение в любой стране будет задушено. Всеевропейская реакция отбрасывает на десятилетия назад мировое рабочее движение, и в первую голову — рабочее движение в России. Для социализма созданы новые, громадные трудности.

Вторая: «Россия» не одерживает решающей победы, но вовремя заключает мир с Германией. Например, после возможного взятия Варшавы пруссаками — момента, который германской дипломатии кажется особенно благоприятным для заключения сепаратного мира с «Россией». Возможно, что следуя «славным заветам предков», царская Россия так или иначе предаст Сербию и обменяет ее на Галицию. Возможно, что, заключив союз с Германией, она даст ей затем «додраться» один на один с Англией, чтобы ослабить обоих и продолжать приближаться к Царьграду. В результате, на время — русско-прусский священный союз. «Россия» получает новую отсрочку для выполнения «завещанных предками исторических задач», т. е. завоевания Царь-града. Та же отсрочка распространяется на внутреннюю войну «России» против России. «Внутренние турки» остаются господами положения.

Третья: Русский царизм потерпел военный разгром. Как бы ни сложились международные комбинации — внутри страны зажжен пожар народного возмущения. Россия свергает царизм. Этим сломлено господство и «иезуитского ордена». Демократическая Россия берет и судьбы своей внешней политики в собственные руки. Всякая почва для франко-русского союза в его нынешнем реакционно-шовинистическом виде исчезает. Союз «Франции» и «России» уступает место союзу французской и русской демократии. Инициатива борьбы в известном смысле переходит к российскому пролетариату — наподобие того, что мы видели в 1905 году. Демократическая революция в России перебрасывается в другие страны и становится прологом социальной революции в Западной Европе. Как Французская революция пыталась вести всемирную войну против королей, — мы объявляем всемирную войну капиталу. К европейскому пролетариату присоединяется американский. Бьет час наших угнетателей...

Во всех трех случаях гибнут миллионы и миллионы наших братьев, жертвы со стороны рабочих громадны, страданий и слез — океаны. Только в третьем случае все эти жертвы не пропали даром. Какой русский революционер социалист, демократ может колебаться в выборе?

Для нас, революционных социал-демократов, над всеми этими тремя перспективами, конечно, доминирует другая, самая важная для нас альтернатива: сойдет ли с рук международной банде хищников то, что она затеяла; не удастся ли пролетариям в той или другой стране уже сейчас, независимо от какого бы то ни было хода и исхода военных операций, открыть эпоху гражданской войны; не перебросится ли протест и в другие страны; не увидим ли мы уже сейчас пролетарских движений, которые одним ударом нарушат все чертежи империалистов разных стран. Наша основная перспектива, наша главная задача — не покладая рук, уже сейчас работать над тем, чтоб это случилось именно так, чтобы первая же мировая империалистическая война уже сразу и ознаменовалась началом гражданской войны.

Мы не можем игнорировать того, что тот или иной исход военных операций облегчит или затруднит нашу освободительную борьбу хотя бы в той же России. И мы говорим:

— Да, мы за поражение «России», ибо оно облегчает победу России, раскрепощение ее, освобождение от оков царизма. Где случаи в новейшей истории Европы, когда внешняя победа реакционного правительства приводила к демократической свободе внутри страны? Как правило, — верно обратное. Вспомним войну 1870 — 71 гг., когда внешняя победа Пруссии привела к 11-летней эпохе исключительного закона против социалистов.

Не был ли прав Вильгельм Либкнехт, который во время франко-прусской войны писал: «Кто когда-либо слышал, чтобы деспотическое правительство, одержавши победу, стало либеральным? С побежденными же правительствами это иногда на короткое время случалось. Пример — Пруссия в 1806 году и Австрия в 1866 году».

Предвестники того, как использовал бы внутри страны свою внешнюю победу царизм, мы видим уже теперь, когда он захватил только часть Галиции. Арест рабочих депутатов — только маленький намек на последствия, вытекающие из внешней победы царизма, в области его внутренней политики. «Новое время»[156] уже сейчас говорит открыто, что внешняя победа одна только в состоянии «покончить раз навсегда с революцией».

Когда нам говорят, что сейчас не время бороться с царизмом, ибо внешний враг у ворот, мы вспоминаем того боярина времен Иоанна Грозного, который в ответ на подобные же указания отвечал простыми, но прекрасными словами:

— «Что значат немцы, ляхи и татары

В сравненьи с ним? Что значат мор и голод,

Когда сам царь не что, как лютый зверь?..»

«Лютые звери» Романовской династии вот уже более трех веков терзают наш народ. Благодаря им, лучшие люди нашей страны должны были заявлять, что им стыдно быть русскими. В тот момент, когда «лютый зверь» собирается сделать прыжок, чтобы впиться зубами уже не только в собственный народ, но и в живое тело целого ряда других народов, мы, русские революционеры, исконные враги этого зверя, гибнувшие целыми поколениями в борьбе против него, скажем себе: не будемте трогать лютого зверя, ибо он — наш, он — русский!

Русские социалисты, впавшие в шовинизм, подали только один палец царизму. Но — как бы он не ухватил всю их руку. Пожелаем им одного: чтобы на их примере не оправдалось предсказание нашего учителя Фридриха Энгельса о том, что «всякий русский, который стал шовинистом, раньше или позже поклонится царизму так же, как мы видели это на примере Льва Тихомирова»[157].

Война русскому царизму, война непримиримая, война без малейшего перемирия, война не на жизнь, а на смерть! Использовать внешние затруднения русского царизма — не только наше право, но наша обязанность, ибо и царизм использует внешнюю победу для того, чтобы окончательно замуровать в темницу всю Россию.

Социал-демократ. 1915. 12 февр.

Л. Б. КАМЕНЕВ

(1883 — 1936)

Лев Борисович Каменев (Розенфельд) приобщался к революционной работе в 1901 г. в Тифлисе, где в то время проживала его семья. В том же году поступил на юридический факультет Московского университета. За участие в студенческих волнениях в 1902 г. был арестован, исключен из университета без права восстановления и выслан в Тифлис. Здесь занялся пропагандистской работой. Осенью уехал в Париж, где примкнул к «искровской» группе. Здесь же познакомился с В. И. Лениным. После II съезда партии примкнул к большевикам. В сентябре 1903 г. возвратился в Россию, в Тифлис. Работал в качестве пропагандиста и агитатора местной социал-демократической организации, затем был введен в состав Кавказского Союзного комитета РСДРП, занимался вопросами руководства рабочим движением на Кавказе. Каменев часто выступал со статьями в органе Союзного комитета газете «Борьба пролетариата». Участник III съезда РСДРП (1905) от Кавказского Союзного комитета. Выступал с защитой большевистской тактики почти во всех крупных городах центральной и западной России. Конец 1905, 1906 и 1907 гг. провел в Петербурге в ближайшем общении с В. И. Лениным, сотрудничал в большевистских газетах «Новая жизнь», «Волна», «Вперед», «Эхо», «Пролетарий». В апреле 1908 г. был арестован, после освобождения в июле был приглашен В. И. Лениным в Женеву. За границей вошел в состав редакций ЦО большевистской фракции газеты «Пролетарий» и ЦО РСДРП «Социал-демократ». В 1913 г. вслед за В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым переехал поближе к границе в Краков, в начале 1914 г. был командирован в Петербург для руководства газетой «Правда» и большевистской фракцией в IV Государственной думе. Разгром «Правды» 8 июля 1914 г. вынудил его переехать в Финляндию. 4 ноября 1914 г. неподалеку от Петербурга был арестован со всеми участниками нелегального совещания членов думской фракции с представителями большевистской партии. В 1915 г. он заявил в суде, что никогда не был согласен с тезисами и лозунгами Ленина и ЦК по вопросу о войне. Был сослан в Ачинск, где в это время находились И. Сталин и депутат Думы М. Муранов. В 1917 г., узнав о победе Февральской революции, все трое приехали в Петроград. Здесь, несмотря на протесты более молодых членов партии, они взяли на себя с № 9 редактирование «Правды». Опубликованные в газете статьи Каменева «Временное правительство и революционная социал-демократия», «Без тайной дипломатии» явились отражением нестабильности его политических взглядов. Он требовал условной поддержки Временного правительства, выступал за единение с эсерами и меньшевиками, одобрявшими его действия, был против прекращения военных действий без согласования с союзниками. Став во главе «Правды», Каменев всячески препятствовал опубликованию в газете присланного В. И. Лениным цикла «Писем из далека». На Апрельской конференции РСДРП (б) Каменев по существу выступил против выдвинутого Лениным нового курса партии на социалистическую революцию И все же по настоянию Ленина он был избран в новый состав ЦК. После июльских событий 1917 г. Каменев был арестован, но вскоре освобожден. В октябре 1917 г. он опубликовал в формально внепартийной газете «Новая жизнь», от своего имени и от имени Г. Е. Зиновьева письмо, в котором, хотя и путанно, выражалось несогласие с курсом, взятым партией на вооруженное восстание. Письмо было явным нарушением партийной дисциплины. Ленин потребовал исключения Каменева и Зиновьева из партии, однако его предложение не было поддержано большинством ЦК. После Октябрьской революции Каменев занимал ряд ответственных постов в партии и государстве. Необоснованно репрессирован. Реабилитирован в 1988 г.

ЛОНДОНСКИЙ СЪЕЗД РОССИЙСКОЙ с.-д. РАБОЧЕЙ ПАРТИИ 1907 Г.[158] 30 апреля — 19 мая ст. ст.

1. Общая картина съезда

Впервые опубликована в журнале «Вестник жизни»[159] (1907, № 6).

Есть в России распространенная игра: на землю, вытянув перед собой ноги, садятся двое «борцов», подошвы их соприкасаются, и, схватившись за руки, они всячески стараются перетянуть друг друга. Эти борцы встают передо мной всякий раз, когда я пытаюсь восстановить перед собой общую картину последнего, пятого по счету, съезда р. с.-д. р. п. — Незавидная картина.

Но, в самом деле, переберите в памяти все предыдущие съезды: II, III «большевистский» съезд и меньшевистскую «конференцию», IV — названный объединительным, — и для каждого из них вы сразу найдете его характерную черту, то, что делало «эпоху» в жизни партии. И II, на котором выработана была программа партии, который был первым шагом ее на пути разрыва с «кружковщиной» и «кустарничеством», и III — этот генеральный смотр идейного багажа партии накануне решительных событий 1905 г., и IV — объединительный, умудренный опытом пережитых битв, арена столкновений «двух тактик», съезд, на котором партия стояла перед задачей наметить первые шаги на «парламентском» поприще — все это легко и стройно укладывается в схему развития пролетарской партии. Последний, Лондонский съезд войдет в эту схему лишь некоторыми своими частями.

Съезд собирался и работал под знаком «критики». Для этого было достаточно причин, которые вводили в порядок дня критику не схем, не теоретических, впрок заготовленных положений, а критику практических шагов.

С апреля 1906 г. и по апрель 1907 г. партия под руководством центральных учреждений, созданных «меньшевистским» большинством на объединительном съезде, работала на новой, до того времени совершенно чуждой ей арене.

Партия вступила на путь «парламентской деятельности», создала «парламентскую» фракцию, вела избирательную кампанию, выставляла собственных кандидатов и входила в соглашения... И все это среди непрекращавшихся споров, «дискуссий», на фоне непрерывного роста числа членов партии.

Все это надо было оценить, учесть, во всем этом надо было разобраться, и все это шире и шире развертывало пропасть между тенденциями большевиков и меньшевиков, все это требовало в то же время сговора...

Критика, направленная к тому, чтобы обезвредить в дальнейшем ту часть партии, которая в предыдущий период вела, вернее, тащила за собой партию, на ее новом пути, — такова была практическая задача большевиков.

Критика, направленная к тому, чтобы добиться соглашения компромисса, критика, направленная направо, к меньшевикам, за их ошибки, и налево к большевикам, за их «нетактичное», «неумеренное», «прямолинейное» вскрывание этих ошибок — такова была позиция так называемого «центра».

Эта внутренне противоречивая позиция центра и определила собой всю работу съезда за первые две недели его заседаний. Эта работа не может быть названа предварительной, ибо отняла чуть ли не ½ или даже ¾ времени у съезда, но ее нельзя назвать и положительной, практической политической работой сравнительно с массой энергии и силы, на нее затраченной. Критиковали, оценивали, взвешивали пройденный путь все: большевики и бундовцы, поляки и латыши. Но закрепить эту критику, сделать из нее достояние партии, а не съезда только, пустить ее в оборот, перечеканить, так сказать, речи съездовских ораторов в ходкую монету резолюции съезда, сделать эту критику отправной точкой развития всех членов партии — к этому стремились только большевики, и в этом чаще всего, почти постоянно, оставались в одиночестве. Все остальные группы делегатов, не говоря уже о меньшевиках, больше всего боялись именно этих результатов съездовских разговоров.

Большевики, бывшие застрельщиками критической кампании и нашедшие в этой работе сочувственную аудиторию среди центра, все время пытаются сделать из этой критики партийного опыта, из годовой демонстрации применения «меньшевистской» тактики к жизни — партийное достояние, точно и ясно перечисляя и формулируя в своих резолюциях о деятельности Центрального Комитета и социал-демократической фракции II Гос. Думы их неверные шаги. Пробежав эти, внесенные на съезд большевиками, резолюции, всякий сразу увидит, что здесь нет ни малейшей попытки из прошлогодних ошибок «меньшевизма» создать сегодняшний триумф «большевизма». Ничего подобного. Сумма этих резолюций есть объективно мера того уклонения от пролетарской политики, которое было не плодом меньшевистской непокорности, а результатом неверных, а следовательно, и вредных представлений о ходе пролетарской борьбы. Эти представления не выдержали испытаний жизни, и это должен был сказать съезд той массе, которая его выбрала.

Именно это и именно должен был сказать.

Но этого не позволяла съезду сказать та сила, которая имела возможность «вязать и решать», покуда оставалась едина, — центр. Во имя чего? Во имя единства партии, конечно, во имя мира в партии, во имя «поднятия партийной культуры», как выразился лидер центра т. Троцкий.

Во имя принципа партийного единства уничтожали возможность реального единения партии на почве критического отношения к пройденной ступени ее развития. Во имя поднятия «партийной культуры» среди делегатов забывали о задачах развития критической мысли среди широкой партийной массы.

«Центр» съезда, полагая, что он является носителем примирения и единства, фактически, объективно противопоставил эту идею интересам дальнейшего развития партии.

Боясь сыграть в руку фракционным интересам «большевизма», центр еще не понимал, что, работая в том направлении накопления и оценки партийного опыта, куда звали его большевики, он работал бы именно в интересах партии и лишь постольку в интересах «большевизма», поскольку эти интересы отражают интересы партийного развития. Покуда же он работал в фракционных интересах «меньшевизма», в пользу политического течения в партии, которое не нашло ни в одном вопросе (кроме вопроса о партизанских выступлениях и боевых дружинах) теоретических союзников в лице той или другой делегации.

Лишь тогда, когда съезд перешел к положительной части своей работы, к намечанию путей дальнейшей работы партии, центр, как единое целое, исчез, рассыпался, распался направо и налево, и тогда мы услышали от одного из авторитетнейших делегатов съезда, Розы Люксембург[160], о неизбежности поддержки «большевизма» во имя интересов революционной социал-демократии и возможности такой поддержки для товарищей, совершенно отрешившихся от фракционных интересов.

В нашу задачу не входит ни анализ того, как там, в глубине России, сложился этот центр, ни изучение того, имеются ли условия в партийной жизни, которые дали бы возможность центру и после съезда проявить себя, как таковому. Был момент на съезде, когда все ожидали от товарищей, расположившихся на центральной позиции, плодотворных указаний и живого руководства съездом: большевики звали тогда «центр» выйти вперед и развить свою тактическую линию; по компетентному показанию одного из его лидеров, бундовца Абрамовича, оказалось, что центр покуда «сидит за деревьями»; когда же он появился «из кустов», то оказалось, что это просто добрые люди, которые хотели дать «примирение» и «синтез», а смогли дать лишь образчики «марксизма на вес» и разбились по тем же линиям, оппортунистов и революционных социал-демократов. Противоречие между поддержанными «центром» фракционными интересами той части партии, которой принадлежали центральные учреждения и большинство с.-д. думской фракции, и интересами партийного развития — сделало бесплодной работу съезда вплоть до того момента, покуда съезд не перешел к III пункту порядка дня, к вопросу об отношении с.-д. партии к непролетарским партиям, т. е. к началу 3-й недели занятий съезда.

Передо мной лежат 3 проекта порядка дня, предложенные «большевиками», «меньшевиками» и «социал-демократией Польши и Литвы», и порядок дня, принятый съездом. Во всех четырех на первом месте стоят отчеты Ц. К-та и с.-д. думской фракции.

Для всех, конечно, было ясно, что эти пункты включают в себя генеральные дебаты о политической, но надо сказать, — чисто политической борьбе пролетариата. И вот только один проект (большевистский) непосредственно за этим на первую очередь выдвигает вопрос об «обострении экономической борьбы» и, в связи с ними, тут же о «современном моменте», подчиняя ему непосредственно следующий вопрос о «классовых задачах пролетариата» в современный момент. Увы, это делает только большевистский проект. Все остальные проекты, — а также и принятый съездом против голосов большевиков, — упоминают об экономической борьбе в 7 и 8 пункте порядка дня.

Ни о современном моменте, ни о задачах пролетариата, ни меньшевистский, ни принятый съездом порядок дня не говорят ни слова, и только польский проект вставляет, в виде уступки большевикам, «роль и задачи пролетариата в настоящий момент».

Случайность ли это? Конечно, нет. Это только отголоски минувшего года, только отражение того взгляда на рост революции, который составляет специфическую черту меньшевизма. Это результат годичного сосредоточения всего внимания и всей энергии на вопросах, ось которых наш «парламент».

Для большевиков было ясно, что, несмотря на лихорадочную деятельность, вертевшуюся вокруг Думы, революция уперлась в тупик, поскольку эта думская лихорадка охватила лишь политически развитые верхи массы, и даже лишь верхи политических партий. Для них было ясно, что коренная ошибка предшествовавшего годового периода работы партии под руководством меньшевистского Ц. К. заключалась в неправильном распределении ее внимания между думской и внедумской деятельностью. В проекте резолюции о Ц. К. большевики прямо сказали это, внеся туда пункт, констатировавший «недостаточную отзывчивость Ц. К. на важные проявления пролетарской борьбы»... и выставив двух ораторов, специальной задачей которых было отстоять первое место после отчетов для вопросов «экономической борьбы».

Не только в интересах большей плодородности работ самого съезда, но и в интересах дальнейшего роста партии было настоятельно необходимо сосредоточить внимание всей партии на вопросе внедумской борьбы пролетариата.

Весь порядок дня, предложенный большевиками, практически, несмотря на свою внешнюю «теоретичность», был призывом сосредоточиться на интересах «улицы», и там искать исхода и для революции, и для партии. И, действительно, только этот путь дал бы возможность съезду развернуть широкую и плодотворную работу.

Внедумская борьба пролетариата, единственный источник сил, как революции, так и с.-д. партии, и только прикосновение к этому источнику, только работа над вопросами этой борьбы могла бы заполнить деятельность съезда действительно важным содержанием.

Уклонившись от этого пути, съезд сделал столь же бесплодной положительную часть своей работы, как и критическую. Съезд последовательно отверг предложение «большевиков» о постановке сейчас же после отчетов пунктов об «обострении экономической борьбы и современном моменте», и о «задачах пролетариата в современный момент», затем предложение поляков поставить сюда пункт о «роли и задачах пролетариата в настоящий момент», и поставил на 8 место этот пункт в суженном, кастрированном виде — вопроса о безработице, стачках и локаутах. Тут произошло странное, но очень характерное недоразумение. Съезд, под руководством «м-ков», отверг предложение «б-ков» и «поляков» за их, будто бы, абстрактность и теоретичность, из-за стремления, не тратя времени на эти абстракции, перейти к вопросам конкретной политики. Столько произнесено было на эту тему хороших слов и горячих речей. В действительности основной тенденцией этих предложений было именно стремление окунуть съезд в самую глубь движущихся экономических сил российской революции, приблизить съезд к интересам масс. И если это стремление получило внешнюю форму «теоретических» вопросов, то это лишь еще раз подтверждает неизбежную для с.-д. политики связь вопросов самой конкретной действительности с самыми основами марксистской теории. И если этому стремлению «большевиков» был на съезде противопоставлен со стороны «м-ков» подчеркнутый практицизм, И если из этого практицизма ничего практического не вышло, а вышло только то, что съезд не обсуждал ни теоретических, ни практических вопросов, т. е. конкретных вопросов пролетарской борьбы, то это лишь подтверждает старое наблюдение над оппортунизмом, который противопоставляет теории практику для того, чтобы обесплодить теорию и обессилить практику.

Этим объем «положительной» работы съезда был сразу сужен, перспектива ближайших задач и взаимоотношений форм пролетарской борьбы сразу нарушена, и, что еще характернее, в этой нарушенной перспективе перед съездом не оказалось ни одного конкретного, насущного вопроса, который стал бы осью и нервом дальнейших работ съезда. Область вопросов чисто политических, область лозунгов была исчерпана в отчете и резолюции о Г. Думе, которая и споров-то почти не возбудила, вопросы же социально-экономические были отброшены; в центр всей работы съезда был выдвинут вопрос о возможных комбинациях на той политической арене, которая отражала прошлое российской революции, а не ее будущее, а ко времени возвращения делегатов и совсем отошла в историю[161]. Да, в этом оппортунизм, обессиливая съезд, праздновал свою пиррову победу.

Съезд топтался на месте потому, что центром его работ была та комбинация общественных элементов, которая создалась на почве Думы, думского периода российской революции, а вопросы о жизнеспособности этой комбинации, об интересах пролетариата относительно нее, о настоящем и будущем специфически пролетарской борьбы — были отброшены за свою «теоретичность». Практика — это Дума, теория — это задачи и борьба пролетариата, — вот как стояло дело на взгляд оппортунистов, имевших еще настолько силы, чтобы заставить съезд топтаться на этой почве. Но история мстит, и когда оппортунисты вернулись домой, они нашли свою «практику» поверженной в прах, а то, что они отослали в область теории, единственным конкретным вопросом российской действительности. Может быть, теперь они находят уже, что, только поставив съезд на рельсы тех вопросов, которые были выдвинуты революционным крылом партии, они приняли бы посильное участие в действительно важной, единственно жизненной работе.

Вот та общая картина работ съезда, которая позволяет сказать, что съезд был «шагом на месте». Но как бы то ни было, съезд отражал партию, съезд обсуждал и принял 2 — 3 важные и очень серьезные резолюции; и с той, и с другой точки зрения его важно изучить. К этому мы и переходим.

2. Состав съезда

Это был первый съезд Р.С.-Д.Р.П., на котором она была представлена целиком, во всех своих частях. На съезде присутствовало 302 делегата с решающими голосами, представляющие около 150 тысяч членов партии. Из этого количества у большевиков и меньшевиков было приблизительно по одинаковому количеству делегатов — по 87, С.-Д. Польши и Литвы располагала 45 — 47 голосами, бунд[162] — 53 — 55 и С.-Д. латышского края — 26.

Силы обоих крыльев съезда — оппортунического и революционного — были приблизительно равны. Меньшевики в общем действовали в союзе с бундом и незначительной частью латышской делегации (6 — 8); большевики в союзе с С.-Д. Польши и Литвы, и с большею частью латышей.

Когда колеблющейся части наших союзников в атаках большевиков чудились «фракционные» интересы, или когда оказывалось для них возможным увидеть в наших спорах с меньшевиками элементы чисто организационные или личные — известная часть их шла на поддержку меньшевиков и помогала им отбивать наши атаки. Так было при голосованиях: резолюции об участии некоторых видных м-ков в буржуазной прессе, резолюции по поводу отчета Ц. К., резолюции по поводу отчета думской фракции, при определении состава нового Ц. К.

В вопросах же политических, общих, большевики всегда не только могли рассчитывать на твердость своих союзников на единство всего революционного крыла съезда, но им довольно часто удавалось получить голоса отдельных делегатов правого центра.

И только один раз м-кам удалось объединить вокруг резолюции (раньше им удавалось объединить лишь вокруг отказа от всяких резолюций) большинство съезда — в вопросах о партизанских выступлениях, где самая постановка вопроса заставила большевиков воздержаться от голосования.

Кроме этой резолюции, все остальные приняты съездом в духе революционного крыла социал-демократии, которое в этих вопросах действительной политической важности располагало большинством от 71 голоса (в вопросе о рабочем съезде) до 53 (в вопросе об отношении к непролетарским партиям, являвшемся как раз основным нервом фракционной полемики последнего времени).

Меньшевики собирали вокруг себя большинство лишь тогда, когда центру казалось необходимым защитить меньшевиков от большевистских свирепых атак, и когда ему казалось, что эти атаки диктуются чисто фракционными интересами большевиков. На самом деле, это большинство, само того не замечая, защищало лишь кружковые интересы руководящих кругов партии, ставших в противоречие с интересами самостоятельной классовой политики пролетариата. На этом пути то большинство (9 — 14 голосов, не больше), которое иногда удавалось собрать вокруг себя меньшевикам, лишь обесплодило, насколько могло, критическую работу съезда и сузило постановку практических вопросов внедумской борьбы в связи с современным моментом и классовыми задачами пролетариата.

3. Споры и резолюции

После сильно затянувшихся прений о порядке дня, который был охарактеризован мною выше, съезд перешел к отчету Ц. Комитета. Доклад, прочитанный от имени Ц. К-та, имел целью дать защиту той позиции, на которой стояла меньшевистская фракция и Ц. К. Фактически же это было обвинительным актом против большинства партии, которая не приняла и не одобрила ни одного лозунга Ц. К. Перед съездом прошли надежды Ц. К. на Думу и попытки его связать пролетарскую борьбу с этой Думой, как целым, лозунги «ответственного министерства» и «за Думу, как орган власти, созывающий Учредительное Собрание», попытки вызвать народное движение после разгона Думы, и, наконец, политика соглашения с кадетами и отвержение идеи «левого блока»... Это была история непрерывной борьбы Ц. Комитета с партией, и потому не было ничего удивительного, что доклад заканчивался пессимистическими указаниями на то, что «партия влачит жалкое существование рядом с массовыми, открытыми рабочими организациями». Этот пессимизм был естественным отражением растерянности Ц. К., ибо партия жила и работала не по его указке.

Другим выводом доклада было соображение о том, что «лишь деятельность партии среди пролетариата вне политической области может восполнить наш неуспех в области политической». Докладчик Ц. К., видимо, не замечал, что эти слова были лишь плохо формулированным обвинением всей деятельности Ц. Комитета.

Разбору по существу эта политика Ц. К-та подверглась в речи т. Ленина. Он характеризовал эту тактику, как ведшую к подчинению самостоятельной политики социалистического пролетариата — политике либеральной буржуазии, наглядно показывая, как эта тактическая линия вела в целом ряде случаев не только к подмене революционных лозунгов социал-демократической, пролетарской партии оппортунистическими, антиреволюционными лозунгами буржуазной оппозиции, но иногда и к попыткам нарушения тех частей нашей программы, которые являлись помехой для составления общенационального блока. В вопросе о «конфискации земли», о «передаче всей земли народу без выкупа» делались Ц. К-ом попытки ради «единства оппозиции» нарушить партийную программу.

Целый ряд ораторов из среды центра (П. С.-Д., бунд), как на разборе общей позиции Ц. К., так и на анализе его отдельных шагов лишь подтверждали эти общие соображения лидера большевиков. И лишь один товарищ из бунда, оговорившись, что вина Ц. К. не в том, что он был меньшевистский, а в том, что был «скверный» меньшевистский Ц. К., попытался оправдать его тем, что это была «осажденная крепость». Ц. К. «осажденный» партией! Не говоря уже о том, что этого рода защита была слишком похожа на обвинение, эта картина вызвала целый ряд данных, которые явно показали, как в проведении своей, отвергаемой партией, линии Ц. К. не стеснялся ни автономией местных комитетов, ни даже прямым нарушением единства партийных организаций.

Большевики внесли в президиум резолюцию, содержавшую в себе точное и ясное перечисление установленных в речах целого ряда ораторов ошибочных шагов Ц. К-та, которую мы здесь и приводим, чтобы дать сумму обвинений, выдвинутых против Ц. К. на съезде.

Вот эти пункты:

«1) Центральный Комитет отступил от постановления объединительного съезда, что выразилось, главным образом: а) в провозглашении лозунгов «ответственного министерства» и «борьбы за Думу, как орган власти»; б) в попытках отказаться от требования конфискации земли без выкупа и заменить его требованием отчуждения земли; в) в тактике соглашений с контрреволюционной либерально-монархической буржуазией во время избирательной кампании; г) в тактике соглашения с той же буржуазией в Г. Думе и в отказе от углубления и обострения конфликтов и противоречий в Думе и вне Думы; д) в нарушении партийного единства, как это было в Петербурге и других местах.

«2) По существу деятельность Ц. К-та во многом не соответствовала классовым интересам пролетариата, что особенно ясно выразилось: а) в перечисленных выше отступлениях от постановления объединительного съезда, приводящих не только к отказу от независимой тактической позиции пролетарской партии, но отчасти даже к отступлению от партийной программы; б) в недостаточной отзывчивости Ц. К. на важные проявления пролетарской борьбы, локауты и целый ряд подобных фактов; в) в том, что в своей практической, организационной, осведомительной деятельности Ц. К. не был высшим практическим центром партии, а лишь представителем одной ее части».

У меня нет сейчас под рукой резолюций, внесенных другими делегациями, но характерно, что настроение съезда по отношению к деятельности Ц. К-та было настолько ясно выражено, что м-ки даже и не попытались внести резолюции с выражением одобрения бывшему Ц. К.

По этому пункту порядка дня воздержание тт. поляков и голосование всего бунда и части латышской делегации с меньшевиками дало возможность последним отклонить принятие какой бы то ни было резолюции. Партия лишена, таким образом, официального мнения своего съезда о политической работе высших учреждений партии, официально выступавших от ее имени.

VII заседание съезда началось отчетом думской фракции, представленной на съезде официальной делегацией и несколькими отдельными частями (Церетели, Зурабов, Джапаридзе, Г. Алексинский и др.).

Принципиальные основы политики думской фракции были те же, что и у Ц. К., который и являлся ее руководителем. Но ее своеобразное положение, в качестве единственной открытой организации партии, запертой в подполье, и специфические условия работы на почве Думы сделали из нее, быть может, наиболее яркое представительство российского оппортунизма и того течения социал-демократии, которое ищет основ своей тактики в нелепом противопоставлении идеи «общенациональной» борьбы — классовой позиции социалистического пролетариата.

Отчет фракции, представлявший собой перечисление и мотивировку наиболее важных шагов в жизни фракции, сопровождался соображениями на счет тактики пролетариата в буржуазной революции[163]. Эти коротенькие соображения заключались в том, что в 1789 г. пролетариат принимал участие в революции, как один из элементов буржуазной нации, еще не выделившейся в особый класс, в 1848 г. этот пролетариат, «отвергши общенациональную политику», потерпел поражение: «красный призрак самостоятельного выступления пролетариата отбросил буржуазию от революции». И из этого-то «исторического опыта» докладчик выводил основы тактической позиции российского пролетариата в 1906 — 1907 гг. Сплочение общенационального движения должно быть целью политики пролетариата, — говорил докладчик, и на целом ряде фактов из жизни Франции иллюстрировал... как с.-д., оппортунисты искали линии «единой оппозиции». Для связи этих общих положений с конкретной российской действительностью служило положение, что кадеты, представляя классы и группы, еще неудовлетворенные в своих интересах, являются партией оппозиционной, с которой у партии пролетариата имеется общая почва. Опираясь именно на эти соображения, докладчик защищал метод общих совещаний всей оппозиции. Однако эти совещания, ничего не давая, только связывали крайне левые фракции[164]. Но оппортунисты, поставившие своей задачей на думской арене демонстрировать солидарность с.-д. с либерализмом, практиковали эти совещания, не останавливаясь даже перед тем, что, идя к кадетам, они попали к «народовцам», которые были съездом охарактеризованы, «как организация контрреволюционных элементов польского общества», «сознательный и непримиримый враг пролетариата и социал-демократии».

Защищать совещание с подобными группами было трудно, но и здесь наши парламентские дипломаты нашли выход: оказалось, — с одной стороны, — что «народовцы так же грязны, как и всякая другая буржуазная партия», а с другой, — что «народовцы, будучи у себя до- дома реакционными, в русских делах — конституционны». Эти аргументы годились более или менее для того, чтобы не вносить семейных раздоров в ту «семью оппозиционных партий», о которой говорил докладчик, но эта своеобразная оценка политических партий звучала странно на съезде, где было достаточное все-таки количество марксистов.

Как вопрос об общих совещаниях и народовцах, так и вопрос о президиуме решался «меньшевистским» большинством думской фракции соображениями о «единстве оппозиции» во что бы то ни стало. Во имя этого «единства» фракция не только голосовала за кадетского председателя, но и воспретила некоторым добивавшимся этого права большевикам-депутатам воздержание при голосовании. Для защиты этого голосования у докладчика, даже после вполне выяснившегося характера политического поведения г. Головина[165] не нашлось других аргументов, кроме соображений о необходимости для социал-демократов усилить авторитет кадетского председателя, как представителя всего оппозиционного дела Думы и связать г. Головина своим голосованием. Мы знаем теперь, как использовал г. Головин свой авторитет представителя «всей» оппозиции, и кто, кого и с кем связал[166]. Во всяком случае, частицу «авторитета» бывшего председателя Г. Думы и часть ответственности за его шаги взяла на себя фракция, которая подавала за него голоса.

Разрыв с кадетами, и вообще со всеми непролетарскими партиями в ответ на декларацию г. Столыпина и декларация с.-д. фракции, — были предметом особой гордости тт. меньшевиков, и докладчик сказал, что этим шагом фракции должны быть довольны и большевики, ибо, по его словам, на этом пункте меньшевики будто бы воплощали в жизни тактические планы большевиков[167]. Накануне этого заседания, — говорил Церетели, — социал-демократы употребили всю энергию на разоблачение на «общем совещании оппозиции» непоследовательности кадетов и на отвлечение от кадетской «тактики молчания» народнических групп.

Большевики тут же указали, что одним из условий неудачи социал-демократов в этой важной и первой попытке отвлечения левых групп от кадетской гегемонии было то, что эта попытка была первой, что с самого начала социал-демократы не только не противопоставляли себя кадетам так, чтобы это стало ясным для крестьянских депутатов, но сами, хотя бы тем же голосованием за кадета Головина, приучили серую думскую массу к мысли о важности объединенных с кадетами действий. Меньшевики пожали здесь то, что посеяли: идея «единой» оппозиции в руках кадетов стала орудием против социал-демократов.

Мы разоблачили непоследовательность кадетов, — говорил докладчик. Какими методами, — спрашивали большевики?

Кадеты в ответ на контрреволюционную декларацию Столыпина предлагали молчать. Социал-демократы предлагали в ответ на декларацию правительства выступить с декларацией народных нужд. Крестьяне колебались. Оторвать их от кадетов в этом вопросе можно было, лишь противопоставив кадетскому молчанию голос действительных народных нужд. Если бы думская фракция с.-д. взяла бы на себя эту задачу формулировки народных требований и на этой почве вела борьбу с кадетами за крестьянских депутатов, ей легко удалось бы привлечь к себе крестьян. К сожалению, большинство фракции пошло по другому пути. Оно отвергло, как тему и задачу декларации выставление «программных требований», оно не хотело ввести в эту декларацию ни требования земли, ни требования воли. Все содержание декларации должно было быть исчерпано лозунгом «ответственного министерства». В декларации так и было сделано: ответственное министерство — ее единственный политический лозунг. Крестьяне на это не пошли.

Вообще декларация эта подверглась подробнейшему обсуждению. Во-первых, с точки зрения отсутствия в ней того элемента, который делал бы ее социал-демократической: социализма, вопроса о классовых задачах и стремлениях пролетариата, о самостоятельности пролетарской партии. Об этом в социал-демократической декларации не было ни звука. Зато «единение оппозиции» и ее лозунг «ответственное министерство» были проведены и подчеркнуты во всей декларации. Это последнее было вторым пунктом обстрела.

И атака, и защита велась обычными аргументами, которые достаточно известны, чтобы их не воспроизводить еще раз здесь. Хотелось бы только отметить, что то отношение к программным речам, которое высказал докладчик и его товарищи («зачем читать всю программу всякий раз»), то противопоставление программы и «текущей работы», которое должно было оправдать отсутствие социалистических элементов (программа) в декларации (текущая работа), встретили единодушное осуждение... И если ораторы из «центра» готовы были видеть в декларации лишь ошибки «молодой» неопытной фракции, то сама защита этих шагов со стороны меньшевиков должна была показать, как правы были большевики, которые видели во всем этом не случайную ошибку, а естественный и неизбежный результат мелкобуржуазных тенденций, стремления демонстрировать единство «всей оппозиции».

Желание стоять на общей почве оппозиции, на почве демократии, а не социализма, особенно сильно сказалось в том пункте, где Церетели и его товарищи пытались аргументировать свой принципиальный отказ от социалистической мотивировки бюджетной резолюции, внесенной с.-д. фракцией. Оказалось, что социалистическая мотивировка помешала бы осуществлению поставленной задачи. Социалистическая мотивировка, — говорили ораторы-меньшевики, — привела бы нас к заявлению, что мы отказываем в бюджете всякому буржуазному государству и тем был бы ослаблен наш удар по данному крепостническому государству и его бюджету. С другой стороны, социалистическая критика нашего бюджета ни для кого, кроме нас, с.-д., неприемлема и прозвучала бы даром, лишь расстроив ряды «единой оппозиции».

Стремление сейчас же добиться непосредственного успеха здесь же, на парламентской арене — привело вновь к тому, что социал-демократическая политика была заменена демократической.

Съезд не мог согласиться с этим приличествующим разве г-ну Струве утверждением, что пропаганда социалистических идей, что социалистическая критика может каким бы то ни было образом обессилить борьбу с крепостническим государством. Все «глубокомыслие» этого аргумента не могло быть воспринято съездом уже потому, что, несмотря на то, что социал-демократы отвергли социалистическую мотивировку, они все же не нашли поддержки у тех, на кого рассчитывали как на демократов: перед съездом была несоциал-демократическая декларация социал-демократической фракции, и факт передачи бюджета в комиссию всей Думы, вопреки социал-демократам. Оставалось утешаться тем, чем пытался утешить съезд т. Мартынов[168]: если бы кадетское большинство отвергло резолюцию с.-д. из-за ее социалистических элементов, — говорил он, — то в этом не было бы ничего удивительного, а теперь, когда кадеты отвергли демократическую резолюцию, нам легко разоблачить их непоследовательный демократизм. Съезд посмеялся над хитроумными кознями, построенными т. Мартыновым кадетом.

В речах целого ряда ораторов съезд разъяснил представителям думской фракции, что не стоит скрывать свой социализм ради привлечения кадетов, ибо кадет не идет за социал-демократом даже тогда, когда последний притворяется демократом. Но, видимо, фракции нужен был наглядный урок, чтобы усвоить себе эту простую истину. Об этом уроке, преподанном кадетами, и рассказал докладчик в конце своего доклада. Дело шло об основном вопросе революции, о земле. Как известно, с.-д. добивались революционного решения вопроса путем конфискации помещичьих земель без оплаты. Кадеты стояли за наиболее выгодное для помещиков решение, путем «принудительного отчуждения» лишь части земель и за плату. «Мы условились с кадетами, — жаловался Церетели съезду, — нападать сообща на правительство по линии «принудительного отчуждения»[169], не критикуя друг друга, но кадеты, заручившись этим соглашением, напали в первой же речи Кутлера[170] на социал-демократов». Из чего получилось, что Кутлер «конфискацию» критиковал, а социал-демократы... отстаивали кадетское «принудительное отчуждение».

Но даже этот урок не помешал докладчику кончить заявлением о том, что кадеты по всем главным вопросам выступали совместно с «левыми»[171], и найти оправдание для кадетов в общем ослаблении революции, отрицая с энергией, которую трудно было бы предположить в марксисте, всякое заподозривание кадет в боязни революционного движения пролетариата. Этим думал докладчик оправдать и себя.

После речи содокладчика и после затянувшихся дебатов были вынесены 4 проекта резолюций, вышедшие из среды б-ков, м-ков, С.-Д. Польши и Литвы и бунда.

Проекты большевиков и поляков заключают в себе некоторые указания, которыми фракция должна была руководиться в своей дальнейшей деятельности, причем проект поляков заключает в себе только «директивы», а проект большевиков, кроме того, и указания ошибочных шагов фракции.

Проект меньшевиков и бунда никаких указаний не делает и ограничивается лишь приветствием фракции.

Исходивший из среды меньшевиков проект краток: «Съезд, выслушав отчет думской фракции, выражает ей доверие за энергичное и последовательное отстаивание интересов пролетариата и дела революции». Бунд прибавляет к этому признание, что «в деятельности с.-д. фракции были отдельные ошибки».

Таким образом, указания на ошибочные шаги в том или другом виде даются всеми резолюциями (за исключением, конечно, меньшевистской). Точно сформулированы они в проекте большевиков: «Фракция, — говорит этот проект, — обнаружив в общем стремление быть достойной представительницей рабочего класса, не всегда, к сожалению, вполне последовательно проводила точку зрения пролетарской классовой борьбы, что проявилось: 1) в ошибочном голосовании социал-демократов за кадета в председатели Думы; 2) в несоциалистической и нереволюционной мотивировке декларации; 3) в опущении социалистического обоснования бюджетной резолюции; 4) в усвоении буржуазно-либерального лозунга о подчинении исполнительной власти Госуд. Думе и в некоторых других случаях»...

Комиссия, которой поручено было съездом столковаться насчет резолюции, предложила прежде всего обсудить спорный вопрос о том, должны ли быть сделаны вообще в данной резолюции какие-либо указания фракции для ее будущей работы.

Отказ съезда сделать указания, на взгляд б-ков, поляков и части латышей, был бы новым самоустранением съезда от такой работы, которой имела право требовать от него партия.

Делегация фракции перед самым голосованием внесла тут же оглашенное заявление в том духе, что принятие в резолюции каких бы то ни было директив заставит известную ее часть «подать в отставку». Что это значило, — бог весть, но действие свое это возымело.

К концу съезда была без прений принята резолюция, признающая, что «в общем и целом» фракция стояла на страже интересов пролетариата и революции.

В связи с вопросом о думской фракции съездом была принята резолюция «о национальном вопросе в Думе», рекомендующая фракции более внимательно отнестись к этому вопросу, и резолюция «о народовой демократии», которая обращает внимание с.-д. фракции на необходимость беспощадного разоблачения черносотенной физиономии национал-демократов и причисляет эту партию и ее фракцию в Думе к тем группам, «с которыми с.-д. фракция не должна входить в какие бы то ни было переговоры и соглашения».

Дебаты по вопросу «об отношении к непролетарским партиям» были наиболее существенным моментом съезда, а принятие по этому поводу резолюции самым серьезным его моментом. Эта резолюция навсегда останется в активе партии.

Съезд выслушал 4 докладчиков. Тов. Ленин в блестящей речи дал исторический очерк различных решений этого вопроса в среде российской социал-демократии и анализ роли различных классов в российской революции, на этом обосновав те наши формулировки, которые после целиком вошли в принятую резолюцию. Тов. Мартынов исходил в своей формулировке из соображения об «общенациональной» революции и ставил дальнейшее развитие ее в зависимости не от успеха борьбы пролетарской партии против гегемонии кадетов над мелкобуржуазной демократией, а от успехов «общенационального» сплочения.

Докладчик бунда взял на себя трудную задачу примирить эти две точки зрения. Эта попытка была обрисована выше. Наконец, тов. Роза Люксембург в речи, которая с большим вниманием была выслушана всем съездом, подвергла критике воззрения, высказанные тов. Мартыновым, и рядом исторических справок по истории российского либерализма, с одной стороны, и истории отношений социал-демократии и самого Маркса к буржуазному либерализму — с другой, убедительно показала, что как теория, так и практика революционной cоциал-демократии требует той формулировки нашего отношения к непролетарским партиям, которое было дано в проектах поляков и большевиков. Из последующих речей заслуживает упоминания речь тов. Троцкого, направленная как против воззрений меньшевиков на возможность «сотрудничества» пролетариата с либеральной буржуазией в русской революции, так и против того «марксизма на вес», образчики которого были даны оратором бунда (Р. Абрамовичем), и речь тов. Плеханова, взошедшего на кафедру только для того, чтобы прочесть интересную цитату из Маркса, взамен более подробного выяснения своей точки зрения. Роль т. Плеханова на съезде была, кстати сказать, вообще — ролью человека, нашедшего точного выразителя своих взглядов в т. Мартынове, и потому не давшего себе труда самому рассказать о своих взглядах[172].

Мы не будем здесь излагать споров, вертевшихся вокруг оценки кадетов и народнических групп. Съезд, после того, как тт. поляки сняли свою резолюцию, положил «в основу» большевистский проект. К этому проекту правое крыло съезда внесло до 70 поправок, из них до 35 приходилось на параграф о кадетах. Самая важная из них, формулировавшая допустимость соглашений с партией к.-д., была отвергнута и весь пункт был затем принят с единственной чисто редакционной поправкой.

Был принят и пункт о народнических группах, после страстных дебатов, вызванных стремлением м-ков специально подчеркнуть реакционно-утопические элементы этих групп, и, таким образом, провести в резолюции свою антиреволюционную и чисто кадетскую классификацию «прогрессивной городской и отсталой сельской буржуазии». Тов. Ленин в своей речи вскрыл, что в данном случае подобное подчеркивание и подобная классификация фактически были бы борьбой против конфискационных стремлений крестьянской массы и переходом социал-демократии на точку зрения левого кадета, стоящего между кадетизмом и трудовичеством. Этого кадета, — говорил Ленин, — тянет трудовичество, ибо оно политически революционнее, и отбрасывает направо, к кадетизму, — боязнь конфискации. В этом конфузном положении политического радикала — основа меньшевистской формулы. Но партия не может стоять на этой почве, которая, помимо воли, несмотря на ту или другую формулировку, объективно была бы для данной эпохи не осуждением утопической и реакционной идеологии интеллигентов народнических групп (она достаточно подчеркнута уже в большевистском проекте), а революционных, конфискационных тенденций массы крестьянства. После речи Ленина поправки м-ков были отвергнуты.

Отвержение указанных двух поправок, столь ясно вскрывших позицию меньшевиков, показало, что в вопросе об отношении к непролетарским партиям съезд в громадном большинстве стоит на почве революционной социал-демократии. На этой резолюции большевики объединили вокруг себя все неоппортунистические элементы съезда, собрав 2/3 его голосов. Победа революционного крыла была полная. Это настроение съезда было столь ясно, что м-ки не решились внести на съезд предварительно выработанный и отпечатанный ими (см. № 12 газеты «Нар. Дума»)[173] проект резолюции, написав совершенно новый, представлявший большое улучшение сравнительно с тем принципом «комбинирования» действий пролетариата с шагами непролетарских партий, который составлял все политическое содержание первого проекта.

В той же атмосфере поворота съезда к принципам революционной социал-демократии обсуждался и вопрос о «рабочем съезде».

К сожалению, на самом съезде, на его официальных заседаниях вопрос этот не был поднят на высоту принципиальных дебатов и не связан с какими-либо практическими предложениями. И речь тов. Аксельрода, и речь т. Валерина[174] показали явственно, что «рабочий съезд» не вышел еще из стадии чисто интеллигентского обсуждения.

Большим недостатком речи Аксельрода, автора «рабочего съезда», было то, что о рабочем съезде в ней не было почти ничего. Мы не знаем ничего — так можно было бы резюмировать речь Аксельрода — насчет рабочего съезда, — когда он будет, откуда он придет, что принесет для партии? — Но мы надеемся на то, что «идея» съезда спасет нашу партию. Тов. Валерин, большевик, на эту «идею» не надеялся и старательно доказывал, что до сих пор эта «идея» фатально приводила к дискредитированию существующей партии. Отсутствие конкретной почвы для обсуждения «рабочего съезда», неумение связать эту «идею» с текущей действительностью, чисто литературный характер постановки этого вопроса у обоих докладчиков — сделал из этого вопроса — вопрос чисто академический. Единственным практическим было в этих спорах общее признание того, что агитация за рабочий съезд до сих пор ничего, кроме дезорганизации партий и стирания границ между социал-демократизмом и анархо-синдикализмом, не дала.

Резолюция по этому вопросу, внесенная большевиками и принятая 165 голосами против 99, характеризует последовательно роль политической и экономической организации в пролетарской борьбе, признает необходимым использование в целях укрепления и развития этих основных форм организаций пролетариата других, стихийно возникающих на фоне революционного подъема форм объединения рабочего класса, и признает безусловно вредною для классового развития пролетариата агитацию за рабочий съезд, ибо, как говорит пункт 4 резолюции — «идея рабочего съезда ведет по существу своему к замене социал-демократии беспартийными рабочими организациями длительного характера, а организационная и агитационная подготовка рабочего съезда неизбежно ведет к дезорганизации партии и содействует подчинению широких рабочих масс влиянию буржуазной демократии»...

Те же элементы съезда, которые объединились вокруг большевистских предложений по рассмотренным выше вопросам, провели и резолюцию о «Г. Думе», и о «профессиональных союзах», которая, подтверждая резолюцию Стокгольмского съезда, напоминает, кстати сказать, часто забывавшуюся, особенно тов. меньшевиками, задачу социал-демократии — «содействовать признанию профессиональными союзами идейного руководства с.-д. партии, а также установлению организационной связи с ней, — и о необходимости там, где местные условия позволяют, проводить эту связь в жизнь».

Последней резолюцией была резолюция «о партизанских выступлениях». Она зовет партию на «энергичную борьбу против этих последних» и постановляет распущение «боевых дружин». Для «большевиков» вопрос этот не был фракционным: среди них имелись и сторонники, и противники данной формы борьбы. Но резолюция, внесенная по этому вопросу, сначала меньшевиками, а затем меньшевиками, бундом, поляками и латышами совместно, была аргументирована таким образом, давала образчики «социологии» такого типа, что ни один из большевиков — противников «партизанских выступлений» не мог подать за нее свой голос. Часть большевиков воздержалась, часть голосовала против.

Наконец, выборы нового Ц. К. показали еще раз, как «центр» понимает свою роль и задачи примиренчества. Кандидаты того крыла съезда, которое определило все главные его резолюции, получили волею съезда случайное преобладание лишь в один голос в том учреждении, которое должно было проводить в жизнь съездовские решения.

Опять перед глазами встала картина той игры, с описания которой я начал статью; после кратковременного проблеска съезд опять делал «шаг на месте».

4. На дорогу

Революционное крыло с.-д.-тии, преобладавшее на съезде, пыталось уже на съезде поставить партию на «новые рельсы», и до известной степени, в некоторые моменты ему удавалось это... Два принципа должны характеризовать этот путь: «самостоятельная классовая политика пролетариата» — во-первых, партийность — во-вторых. Тяжел ли этот завет для «большевиков»? Конечно, нет!

С момента выяснения тактических разногласий на каждом этапе партийного развития, с первого момента революционной бури большевизм боролся за выдержанную линию пролетарской политики.

Будучи у «власти» в момент напряжения революционной борьбы, отброшенный в оппозицию в год шатаний и оппортунизма, «большевизм» всегда боролся под знаменем партийности и единства партии. Провести в жизнь тот и другой принцип — нет, это не обуза для большевиков. Работая над этими задачами, большевизм работает над своей постоянной задачей.

Но сможет ли он выполнить эту задачу, — задачу, поставленную перед нами съездом? Увидим, и первым испытанием ему будут умение разобраться в той гнетущей политической обстановке, которую встретил съезд, когда переступил российскую границу[175].

Революционная с.-д-тия в России знает теперь во всяком случае, что ее преобладание в партии диктуется не подъемом или упадком революционного настроения среди партийной массы, а упорной борьбой за выдержанность и самостоятельность пролетарской политики.

Каменев Л. Б. Между двумя революциями. Сб. статей. 2-е изд. М., 1923. С. 60 — 82.

НЕ ПО ДОРОГЕ

Впервые опубликована в «Пролетарии»[176] (1909, № 42, 12 февраля).

Русское «общество» проводит теперь время в болтовне о богостроительстве и богоискательстве.

Этой пошлости отведен теперь красный угол в контрреволюционной пропаганде либеральных газет. И ни одна из них не отказывает себе в удовольствии покричать о том, что «ряд марксистов» встал на этот путь. Это — злоба дня. Товарищ А. Луначарский поместил в недавно изданном в России сборнике «Литературный распад. Кн. 2» статью[177], в которой в ряду других тем, не подлежащих здесь нашему разбору, касается темы, не могущей остаться без внимания со стороны нашей газеты. Речь идет о методах пропаганды социализма и о тех его формах, в которых социализм из ряда «строгих, холодных формул» станет достоянием движущихся масс. Статья т. Луначарского, написанная по поводу беллетристического произведения, пошедшая в массы, потому и должна привлечь внимание всякого социал-демократа, что в ней вопросы, выдвинутые беллетристом и художником, поставлены на почву практики социализма. Наличность этой практической постановки вопроса в статье т. Луначарского исходит из следующих неоспоренных положений: на стр. 91 он указывает, что к научному социализму «могут и должны прийти многие представители коренной и мелкобуржуазной интеллигенции», затем, «такие элементы, которые являются переходными типами к ремесленному и сельскому пролетариату и самый пролетариат этого рода» и, наконец, говоря о политической гегемонии пролетариата, о революционном сотрудничестве его с крестьянством, в том понимании, которое дано и Каутским, и большевизмом, устанавливает неизбежность того или иного влияния пролетарской идеологии на мелкую буржуазию. Все это так, все это неоспоримо, и наше разногласие с т. Луначарским начинается только тогда, когда он ставит вопрос, способна ли «трудовая масса» воспринять пролетарскую истину «во всей ее чистоте». И он прав, когда отвечает на этот вопрос решительным отрицанием. Ведь иначе нам с Луначарским пришлось бы толковать о «гегемонии» не в том смысле, который мы с ним придаем этой линии, не в смысле «революционного сотрудничества» Каутского и большевиков, а в смысле социалистической революции. Ошибка Луначарского заключается в том, что он полагает, что существуют какие-то другие способы привлечения трудовых масс к знамени научного социализма, кроме того экономического процесса, который пролетаризирует эти массы и передвигает их на точку зрения пролетариата. Луначарский, вопреки основоположникам научного социализма, полагает, что самому социализму можно придать форму более приемлемую для полупролетаризированных слоев. А так как здесь мы видим незаконное распространение «революционного сотрудничества» на сферу идейную и, следовательно, компрометированье самого принципа «революционного сотрудничества», как он отстаивается — и правильно отстаивается — Каутским, то мы и должны самым решительным образом протестовать против этого зигзага в мышлении т. Луначарского.

Эта основная фальшивая нота, — стремление придать социализму более приемлемую для непролетарских слоев форму, — играет с тов. Луначарским скверную шутку. Он стремится приблизить «трудовые массы», полукрестьян («герой «Исповеди» Матвей, — -пишет тов. Луначарский, — не социал-демократ, не рабочий, а полукрестьянин; это следует хорошенько заметить») к свету научного социализма, а выходит так, что его социализм становится похожим на полусознательные мечты и порывания крестьян. Что в этих местах — вполне естественно, как это неоднократно разъяснили все марксисты, и неизбежно, как показывают все крестьянские, революционные движения, — сказываются общие начала социализма утопического, что у «полукрестьянина», т. е. крестьянина, оторвавшегося от стародедовского уклада и выброшенного в гущу капиталистического общества, прихотливо переплетаются эти начала крестьянского социализма с режущими впечатлениями новой жизни и комбинируются с методами мышления, внесенными из первобытной среды — все это так. Но видеть в этом «поистине прекрасное» «преломление» пролетарского миросозерцания в головах самородков — как это хочет представить Луначарский, — это значит забывать критические задачи пролетарского социализма ради революционных задач демократа.

А у Луначарского выходит именно так. Оговорившись, что Иона — первый представитель пролетарского света, с которым встречается наш полукрестьянин, — «не удовлетворяет всем тем требованиям, которое предъявляются к сознательному партийному пропагандисту», Луначарский немедленно переходит к возвеличению вновь открытой формы социализма. «Она, — пишет он, — дает общую истину, не определяя ее точно. И в этой общей форме она доступнее такому человеку, как Матвей. И ему, богоискателю, понятнее высокая формула, в которую облечен здесь социализм» (курсив наш).

Социализм в виде общей истины, именно благодаря своей общности, расплывчатости, неточности более доступный полукрестьянину, облеченный в более «высокую» (?!!) формулу богоискательства — это и есть не пролетарский, а средневековый, крестьянский социализм. И, повторяем, не сказать именно этого по поводу разбираемого произведения, это и значит спасовать перед этой формой социализма, на место критики первоначальных форм социализма поставить апологетику этих форм. И эту-то апологетику — представляющую преступление в устах научного социалиста — в устах марксиста — Луначарский пытается оправдать «революционным сотрудничеством» пролетариата и крестьянства! Это как раз та форма сотрудничества, против которой не переставали протестовать такие марксисты, как Каутский.

Против нее протестует вся большевистская литература, как протестует она против всякого вида оппортунизма, против всякого приспособления пролетарской идеологии, против всяких попыток придать этой идеологии более «доступный» для непролетарских слоев вид. Социализм, приспособленный к религиозной психике полукрестьян и этим думающий облегчить «революционное сотрудничество», по-нашему, заслуживает того же, что социалистическая политика, приспособленная к тому, чтобы «не запугать либеральную буржуазию».

Такие идеи доказывают лишь, что Луначарский недостаточно усвоил ту скромную форму социализма, которая зовется, в отличие от всяких других форм, «научным социализмом», и что поэтому для него неясна та пропасть, которая лежит между марксовым социализмом «низкого штиля» и социализмом «высокого штиля» богоискателей.

Вот как поясняет Луначарский «высокую формулу», в которую облечен здесь «социализм». «Ищешь бога? Бог — есть человечество грядущего, строй его вместе с человечеством настоящего, примыкая к передовым элементам».

Нам вспоминается при этой формуле та формула, в которой некогда Вл. Соловьев пытался осмеять шестидесятников. «Так как человек происходит от плешивой обезьяны, — рассуждали шестидесятники по Вл. Соловьеву, — то ты должен положить живот свой за други своя». К этой карикатуре на гуманистический материализм Луначарский теперь сводит социализм. «Так как ты ищешь бога, то... примыкай к передовым элементам... Между карикатурой Вл. Соловьева и формулой Луначарского различие — увы! — не в пользу последнего. В карикатуре Соловьева, лишенной формальной логики, была логика прогрессивного исторического движения, в формуле Луначарского есть логика реакционного движения мысли. Вместо того, чтобы осуществить критическую задачу социализма — разрушать тот строй души, ту психику, те методы мышления, которые выражаются в поисках бога, Луначарский пытается облечь социализм в такие формы, которые бы этот метод мышления удовлетворил. Эта попытка не может не кончиться конфузом для социализма т. Луначарского. Пытаться на религиозных запросах построить что-либо прогрессивное, это значит спуститься на ту плоскость, где действует организованная религия, и пытаться конкурировать с ней, отнюдь не отрицая самых ее основ. Это — не задача социалиста. На этой почве может быть конкуренция реакционных и либеральных попов, либеральных попов и идеалистов всех толков. Но тут нет места для научного социализма. Он копает глубже.

А т. Луначарский незаметно для себя оказался по ту сторону баррикады, по сю сторону которой научный социализм борется за полное освобождение человечества от всякого гнета, между прочим, и от гнета религиозных фетишей.

По поводу этой «высокой» формулы, дающей возможность социализму быть «доступнее» психике человека средневековья, Луначарский восклицает: «Чудная формула. Не в наших терминах изложена, но по существу она наша. Это та же музыка, наша музыка, только играют ее на новых инструментах».

Нет! Слух обманул Луначарского и обманул именно потому, что ему представилось, что научный социализм есть какое-то «облачение», которое может быть заменено другим, более «высоким». Это не только не наша музыка, но музыка классов враждебных, разыгранная на инструментах, специально к этому приспособленных, и пытаться играть на этих «новых» (для марксистов!) инструментах — значит забывать, что критика этих инструментов — необходимый элемент нашей, пролетарской музыки. Что социалисты-утописты вплоть до 1848 года пытались играть на этих инструментах, — известно, вероятно, т. Луначарскому, и, что Маркс начал с критики их «чудных формул», этого не должен забывать марксист.

И мы боимся, что — сколько бы ни старался т. Луначарский «облечь» социализм по-«новому» (а если не забывать истории — по-старому) — не удастся ему из его «новых» инструментов извлечь ничего, кроме старой музыки специально организованных музыкантов и из элементов опийной настойки приготовить бодрящее вино.

Мы боремся против «опиума» не для того, чтобы заменить его хмелем, и для нас глубоко немарксистскими являются мечтания о борьбе со старой организацией религии на ее же почве.

Наличность «старой музыки» очень старых инструментов не можем мы не отметить уже теперь у Луначарского. Стоит для этого просмотреть главку его статьи, озаглавленную «Чудо», где в качестве «кусочка грядущего» нам предъявляют «факт сладостного и грандиозного душевного подъема участников коллективных религиозных актов». Художник дал нам правдивую и сильно написанную картину этого «чуда» средневековья. Задача критика марксиста была осветить это средневековье с своей точки зрения, с точки зрения пролетариата. И вот это средневековье оказывается для него «знаменем грядущего», «предвкушением желанного». Нам предлагают не «шокироваться обрядовой и суеверной обстановкой», а оценить «наличность общего настроения, общей воли». Но мы еще не настолько увлечены музыкой старых инструментов, чтобы не рассмотреть здесь — даже уступая Луначарскому и оставляя в стороне обрядовую и суеверную обстановку — наличность общего рабского настроения, общей не просветленной сознанием воли, а в этом рабстве и в этом отрицании сознательности не видеть результата того отравления, которое несет всякая, т. Луначарский, религия. А Луначарский продолжает: «Но велика запуганность наша. Крестный ход? Иконы? Ризы? Кадила? не хотим ничего слышать. Хотя бы в этих условиях развивались самые любопытные социально-психологические явления. Так нельзя»... И несколькими строками выше: «Дело не в том, чтоб отрицать начисто, априори, а в том, чтобы понимать и оценивать».

Тов. Луначарский напрасно так умышленно упрощенно рисует себе психику марксистов — его противников. Конечно, надо понимать и оценивать, и дело только в том, что наше понимание, наша оценка не сходятся с т. Луначарским.

Мы «поняли» и полагаем, — заодно со всеми основателями пролетарского социализма, — что дело как раз в том, чтобы отрицать начисто всякий дурман народа, даже такой, в котором «высокому» социализму и высоким формулам тов. Луначарского благоугодно видеть знаменья грядущего. И нет ничего мудреного в том, что призыв т. Луначарского к «пониманию» «крестного хода», к любованию «чудом», его приглашение видеть здесь «кусочек грядущего», встречает уже — и, думаем, будет встречать что дальше, то больше — со стороны товарищей — вопрос: «есть же предел?», и что на этот вопрос они уже склонны отвечать: «нам не по дороге с проповедниками такого социализма».

Социализм «высокого штиля», т. Луначарского, при всех своих благих желаниях, может только затруднить критическую работу, пролетарского социализма — особенно в России! — и запутать не одного рабочего, выбивающегося из темноты средневековых понятий и средневековых мечтаний о религии-освободительнице к свету научного социализма.

Именно то «отрицание начисто», которое так не нравится т. Луначарскому, сопровождаемое знанием и пониманием гнусной исторической и социальной роли религии, является условием дальнейшего развития классового сознания русского рабочего.

А рядом с этим то компрометирование основных идей большевизма, которое создается попытками связать их с проповедью новых «облачений» социализма, которое скрывается в таком толковании «революционного сотрудничества», которое на деле является оппортунистическим приспособлением к психологии и горизонту крестьянской массы, живущей в средневековых условиях, должно встретить самый определенный отпор со стороны большевизма. Ибо, в переводе на язык реальных отношений, «революционное сотрудничество», покрытое, как шапкой, идеей богостроительства, есть порожденное контрреволюционной эпохой пасование перед реакционно-утопической крестьянской идеологией, пасование, которое, будучи додумано до конца, обозначало бы полный разрыв с той концепцией «революционного сотрудничества», которая дана большевизмом и которая осуществлялась в русской революции вопреки средневековым утопиям крестьян, ныне поднимаемым на щит тов. Луначарским.

Там же. С. 261 — 266.

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ

«Други, гребите против течения»...

Впервые опубликована в газете «Звезда» (1911, № 22, 14 мая).

Переживаемую нами эпоху по характеру ее отношения к ценностям, выработанным всей предшествующей историей русской общественной мысли, называют эпохой критики. Говорят, что это естественное последствие пережитых нами революционных событий, пятилетие которых было еще недавно отмечено российской прессой. Это верно и неверно. Верно то, что неудача общественного движения должна была вызвать пересмотр и проверку тех начал, которые легли в основу последнего. Неверно же то, что будто современная критика, направленная против этих начал, хоть в малейшей степени связана с самим движением, будто она порождена стремлением освободить, очистить сильные стороны движения от его слабых сторон, будто эта критика служит продолжением заветов самого движения. Как раз наоборот. Сущность современной критики — и это ее специфическая черта — заключается в том, что она нападает на то, что в движении было сильного, жизнеспособного, ведущего вперед, и берет под свою защиту то, что в нем было слабого, недоразвитого, тянувшего назад.

Она порождена не желанием усвоить великие уроки революции, а неспособностью видеть в революции то великое, что в ней было. Поэтому-то современная критика так трудно отличима от ренегатства, поэтому-то в ее произведениях «критическое» отношение к прошлому так легко переходит в капитуляцию перед настоящим.

Неудачи должны были породить критику, быть может, они должны были породить и ренегатство. Но не надо смешивать одно с другим. И, пожалуй, самой верной характеристикой нашей эпохи будет, если мы скажем о ней: слишком мало критики и слишком много ренегатства.

Слишком много ренегатства. Увы, это не случайно. Давно уже констатирован факт: «интеллигенция уходит». Но, быть может, не лишне присмотреться к этому факту с интересующей нас точки зрения; быть может, он объяснит нам, почему ренегатство стало характерной, определяющей чертой эпохи.

«Интеллигенция уходит». Но она уходит не только от работы в организациях, обслуживающих низшие слои населения. Она все более и более покидает и ту внеклассовую позицию, на которой буржуазное освобождение неизбежно воспринимало хотя бы некоторые черты демократизма. Накануне и на первых ступенях движения интеллигенция, в своем основном слое, хотела быть выразительницей общественной воли и в таком своем качестве не могла не облечь свою буржуазную сущность в демократические одежды. Но на этой двусмысленной позиции удержаться было нельзя. То самое дело, которому хотела служить интеллигенция, разрушало и призрак «общенациональной» воли и внеклассовой позиции. Надо было искать пристанища. Часть ее нашла его там, куда тянут ее подлинные интересы, ее зависимость от капитала. Другая пыталась удержаться на той же внеклассовой позиции, поднявшись над «разделившейся землей» в облака мистики или спустившись в бездны проблем пола.

Переход интеллигенции слева направо потерял характер единичной «измены убеждениям», он стал фактором общественной жизни и сделал ренегата типичной, массовой фигурой с общими, родовыми, хотелось бы сказать, чертами, с взаимным пониманием и взаимной поддержкой.

Интеллигент повалил направо — в порядке мудрой постепенности, конечно, и заполнил сцену политическими ренегатами, поощряющими друг друга. Но этого мало. Ренегат желает всенародно покаяться. Он искренен. Его устами говорит не рептильный фонд, а социальный сдвиг, который в нем-то субъективно сказался как открытие новой истины. Он хочет ее защитить. Но свою новую истину он должен защитить, прежде всего, раньше всего от своей же старой истины. «Совесть, когтистый зверь»... Вот почему вся современная «критика» так проникнута настроением, тоном злобного сведения счетов с прошлым. Тон один, методы — разные.

Один пытается извратить прошлое в угоду новой истине, другой, потеряв надежду на этот путь, прямо заушает прошлое (вспомните проф. Локоля)[178], третьи прямо объявляют прошлое «бесовским наваждением», от которого спасение в новом крещении... от Крестовниковых или Тучковых — безразлично («Вехи»)[179]. Всех методов не перечесть: в каждом лагере найдете вы людей, отказывающихся от прошлого.

Но, быть может, откровенности надо искать там, где и прикосновение к этому прошлому было наиболее стихийным, наименее сознательным и где для очищения от следов этого прикосновения не требуется специальной и сложной аргументации, — в нижних этажах русской литературы.

Последним, насколько нам пришлось читать, пришлось отказываться от прикосновения к недавнему прошлому, от некоторого увлечения им г-ну В. Розанову из «Нового Времени». Его не было в «Н. В.», «когда начальство ушло»[180]. Где-то на стороне написал он несколько статей, где отдавал дань увлечению революцией и проповедовал — страшно сказать! — республику трудовиков, кадетское министерство и «весенний разлив». Но начальство вернулось.

Вернулся и г. Розанов в «Новое Время» на роль лаятеля.

Г. Струве, который никогда не возвращался назад, всегда шествуя вперед затылком, нашел это возвращение безнравственным. Г. Розанов почел нужным объясниться с г. Струве и в объяснение привел два соображения. Во-1-х, соображение Гераклита[181] о том, что — «все течет», во-2-х, то, что он увлекался революцией, поскольку она была увлекательна, и до тех пор, пока она была увлекательна, «а отлетела поэзия, — прощайте, я больше не политик».

Отлетела поэзия, иначе — отлетела сила, непосредственно ощущаемая и на глазах растущая сила, и г. Розанов «потек» в «Новое Время».

В этом объединении хорошо уже то, что г-ну Розанову ради новой своей истины не пришлось «критически» разбирать старую.

Просто «все течет», о «всяком предмете, между прочим, и о революции, имею несколько мнений и каждое из них истинно в известных обстоятельствах»...

Как видите, это предел цинизма и «широкого» отношения к истине, цинизма, до которого дойти дано не всякому, но который лишь оголил основные психологические мотивы нашей «критической» эпохи.

Люди, лишенные дара розановского юродства и способности единовременно вмещать несколько «истин» об одном и том же предмете, поставлены в гораздо более тяжелые условия: они лишены возможности отделаться от принятых на себя в недавнем прошлом обязательств простой ссылкой на Гераклита. По остроумному выражению Г. В. Плеханова, им приходится целым рядом «паралогизмов» и «софизмов» прикрывать свое отступление от былых позиций, свою работу по ликвидированию наследства.

У разных групп интеллигенции это наследство — разное. «Вехи» и «Русская Мысль»[182] ликвидируют демократические и просветительно-рационалистические элементы, удерживавшиеся до известного времени в идейном обиходе русского либерализма. Меньшевики и эс-эры ликвидируют элементы социализма в своей практике.

Но к какой бы группе вы ни обратились, всюду паралогизмы» и «софизмы» составляют орудие освобождения тянущего направо интеллигента от задач, формул и методов недавнего революционного прошлого.

Этими паралогизмами и софизмами наполнена вся почти идейная жизнь русского общества, поскольку она находит свое выражение на книжном и журнальном рынке. Эти-то паралогизмы и софизмы и придают нашей эпохе вид эпохи критики, в то время как на самом деле это — эпоха капитуляции и веховства во всех его оттенках.

«Все течет», — это так. Интеллигент всюду течет более или менее к «Вехам», — это тоже факт. Но это не значит, чтобы не было никаких других течений. Они не так заметны на поверхности, не создают вокруг себя так легко атмосферы литературного события, но они есть.

Там же. С. 317 — 320.

ПЯТЬ ЛЕТ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1910, № 18, 16 ноября).

1905 — 1910 гг.

В 1890 году Фридрих Энгельс, заканчивая свое исследование об «иностранной политике русского царства», писал: «Падение абсолютизма в России имело бы также и прямое влияние на ускорение процесса превращения капиталистического общества в социалистическое. В тот день, когда падет царское самодержавие, эта последняя крепость соединенной европейской реакции, во всей Европе подует другой ветер. Это отлично знают господа из «высших сфер» Берлина и Вены: они знают, что, несмотря на раздоры с царем за Константинополь и прочее, легко может наступить такая минута, когда они охотно отдадут ему Константинополь, Босфор, Дарданеллы — все, все, чего он ни потребует, лишь бы он защитил их от революции».

Прошло 20 лет, и ни в Европе, ни в России не найдется ни одного беспартийного человека, который упрекнул бы Фридриха Энгельса за эти слова в переоценке международного значения российской революции. Энгельс говорит в приведенном отрывке о «падении абсолютизма», а мы теперь можем сказать, что не только падение абсолютизма, не только полная победа народа над царизмом, но уже массовая борьба против него, первая полупобеда народа оказались достаточны для того, чтобы вызвать указанные Энгельсом последствия. В 1910 г., оглядываясь на события пятилетия, протекшего после великой октябрьской забастовки, мы можем сказать, что массовое движение революционного пролетариата России, даже не достигшее поставленных им себе целей, стало великим поворотным пунктом в истории всего капиталистического мира. «Другой ветер» подул не только в Европе, но и в Азии. Этого движения оказалось совершенно достаточно, чтобы, как будто во исполнение пророчества Энгельса, французское золото и немецкие штыки — непримиримые враги в течение 35 лет после Коммуны[183] — оказались объединенными в единой задаче спасения русского царизма от русской революции, и всего капиталистического мира от ее европейских отзвуков и последствий. Деловое сотрудничество международной реакции лишено всяких элементов сентиментальной «дружбы» и потому — несмотря на то, что германский император не упускает теперь случая эксплуатировать в свою пользу слабость царизма, — возрождение Священного Союза[184] остается заветной целью столько же Николая II, пережившего 1905 г., сколько и Вильгельма, переживающего свой 1904 год.

С международным союзом буржуазно-феодальной реакции и пришлось столкнуться в первую очередь российской революции. Европейская буржуазия, в первой половине XIX века готовая приветствовать освободительные движения любого из европейских народов, с ужасом взирала на возможность радикальной победы русского народа над царизмом в начале XX века. Так же, как и европейский пролетариат, европейская буржуазия прекрасно учла те обстоятельства, которые делали из царистской России величайший тормоз успехов пролетарского движения во всей Европе и которые заставили Маркса уже в 1848 г. провозгласить поражение царистской России главнейшим условием успеха европейских революций. С тех пор это положение Маркса в продолжение полувека оставалось основным принципом международной политики революционного пролетариата. Буржуазия не могла отрицать объективной правильности, глубокого реализма этого положения. Но она делала из него другие выводы. Ее принципом стала поддержка царизма в России. Это не значило, что она готова охранять царизм именно в той форме, в которой он существовал в России. Напротив. Интересы западноевропейских банкиров, промышленников и держателей русских бумаг заставляли их с беспокойством следить за расстройством имперских финансов, за бесконтрольностью чиновников и пр., поражение в войне с Японией сильно смутило тех европейских друзей царя, которые надеялись на его штыки. Поэтому европейская буржуазия была заинтересована в упорядочении разных сторон финансового и государственного управления России, но с тем важным условием, чтобы это упорядочение не было связано с революционным пробуждением русских народных масс. Неудовольствия, доставляемые ей иногда проявлениями дикости и варварства царизма, уходили далеко на задний план перед ее страхом и ненавистью к революции, к радикальной победе пролетарских и крестьянских масс над царизмом. Российская монархия, достаточно обессиленная на арене внешней политики, но достаточно сильная внутри, чтобы сдерживать революционные движения пролетариата и крестьянства, — таковой должна была быть Россия на вкус западноевропейской буржуазной реакции. Капиталистическая Европа не могла бы переварить российской победоносной революции, как столетием раньше феодальная Европа не переварила великой французской революции. И если русская реакция не успела прямо и откровенно стать под знамя иностранных полков, то только потому, что и в данном случае золото, пришедшее из-за границы, — в своей роли всеобщего эквивалента — в достаточной степени заменило прусского вахмистра.

Европа не могла переварить русской революции, однако не только потому, что русский царизм представляет опору европейской буржуазной реакции, но и потому в особенности, что российская революция оказалась — прежде всего, раньше всего, и это важнее всего — движением пролетариата.

Пролетарская борьба разбудила все русское общество, охваченное сознанием своего бессилия после крушения террористических надежд и либеральных ожиданий начала 80-х годов. Классовым характером своего выступления пролетариат толкнул далеко вперед процесс политического самоопределения всех остальных групп русского общества и радикализировал требования всех жаждавших преобразования классов его. Его движение вызвало к политической жизни крестьянство. Он оказался способным пустить в ход такие способы борьбы, которые в октябре 1905 года сбили царизм с его позиций. Наконец, только пролетариат оказался способным стать поперек дороги царизму, когда он в ноябре того же года объявлением военного положения в Польше и в районах крестьянского движения стал явно на путь контрреволюции. Только пролетариат оказался способным — во имя социализма — выставить для решения задачи буржуазного освобождения России армию действительных борцов.

Но этого мало. Великая российская революция оказалась пролетарским движением потому, что только в движении пролетариата были воплощены все задачи буржуазного освобождения России.

Мы смело пишем эти слова потому, что все поведение различных классов в революции свидетельствует об этом факте. Движение либеральной буржуазии воплощало стремление удержать в новой России как можно более — столько, сколько позволят размеры народного движения — элементов старого порядка. Ни республика, ни полный аграрный переворот не стали знаменем буржуазии. Наоборот, и республика и аграрная революция были объектами ненависти и борьбы либеральной буржуазии. Крестьянское движение, конечно, воплощало в себе стремление к полной аграрной революции, в своем радикальном выражении оно дошло даже до крайнего предела демократического переворота — до уничтожения частной собственности на землю. Но политическая сторона переворота оставалась не ясной для большей части крестьянства. Правильное решение вопроса о связи «земли» и «воли» было точкой, к которой шла крестьянская масса, но к которой она еще не пришла ни в 1905, ни в 1906 гг. Только пролетарское движение воплощало последовательно задачи буржуазного переворота.

И оно воплощало их целиком, ибо его естественной, неизбежной тенденцией было дополнить политическую революцию и аграрный переворот рядом гарантий для своей классовой борьбы с буржуазией. От буржуазных революций XVII, XVIII и XIX вв. российская революция отличалась тем — и это немаловажное различие, — что в каталог их требований она внесла 8-часовой рабочий день. Для российской революции не только был бы невозможен закон Учредительного Собрания, запрещавший рабочие коалиции, но для нее был обязателен закон о 8-часовом труде.

Но, говоря, что только пролетариат воплощал все задачи буржуазной революции в России, мы не думаем сказать, что эти задачи целиком сознавались рабочей массой России. Нет, целиком сознаны и формулированы они были лишь передовым отрядом пролетариата — социал-демократами. Но зато будет как нельзя более точным сказать, что эти задачи целиком воплощались в самом ходе пролетарского движения.

Пролетариат — и никто другой — дал российской революции ее методы и ее лозунги. Своей неустанной борьбой, своей непримиримостью и своей требовательностью срывая и делая невозможными всяческие соглашения со старой властью, пролетариат толкал и толкнул революцию к вопросу о власти, поднял все вопросы и всю борьбу до уровня борьбы за власть.

Либеральное недомыслие, подсчитывая пинки, полученные им справа и слева, охотно делает ответственным за неудачи своих соглашательских попыток «неразумие» «верхов» и «низов». На самом же деле, невозможность соглашений в русской революции была результатом не недостатка разума, а результатом отсутствия какого бы то ни было влияния буржуазии на революционные массы и на пролетариат в особенности. Это явное для представителей старого порядка отсутствие влияния либерализма на революционные массы делало для них до большей степени малоценным соглашение с либерализмом, а последнему не давало возможности дать какие-либо действительные гарантии старому режиму в смысле умиротворения «низов». Классовый самостоятельный характер пролетарского движения в революции, вот что создавало условия, делавшие невозможным соглашение. Класс, которому успех его сегодняшней борьбы не сулил ничего другого, кроме расширения арены его завтрашней борьбы, стал, таким образом, вождем буржуазной революции России.

Российская буржуазная демократия запоздала с решением вопроса о политическом освобождении России, поэтому ее политическое освобождение, ее буржуазная революция должна была прийти под гегемонией пролетариата. Пролетариат не только не стал бессознательным орудием буржуазного освобождения, он должен был наложить и наложил на самый процесс буржуазного освобождения свой классовый отпечаток. Перед лицом классового движения пролетариата все классы, все политические партии должны были высказаться до конца, целиком показать свою политическую физиономию, и либерализму всех оттенков не оставалось ничего другого, как перед лицом последовательного защитника дела освобождения России демонстрировать измену либеральной буржуазии задаче действительного разрешения вопросов политического развития России.

В состязании между силами старого порядка, буржуазным либерализмом и революцией, руководимой пролетариатом, второй, наверное, должен был потерпеть позорное крушение, последняя же могла быть разбита. Это последнее обстоятельство никогда не упускалось из виду деятелями пролетарской партии, отдававшими себе отчет в трудности тех задач, которые стояли перед пролетариатом. Тактика искусственного форсирования событий никогда, поэтому, не была тактикой пролетарской партии в революции. Но это не мешало, а, наоборот, заставляло ее звать все революционные силы страны к поддержке движения всякий раз, когда оно входило в новый, более глубокий, более решительный фазис. Так было в сентябре — октябре 1905 года, так было в декабре, так было в эпоху первой Думы.

Это не имело ничего общего с теми попытками заранее ограничить роль и задачи пролетариата в революции, которые находили себе выражение на всяком этапе движения. Не имея ни в малейшей степени возможности, ни предохранить «общенациональное» движение от раскола, ни удержать пролетариат от внесения в это движение своих специфически классовых требований к буржуазии, — эти попытки на деле сводились к облегчению для буржуазии ее задачи: подчинить своему влиянию широкие народные массы.

Революция не дошла до победы, но весь ее ход, группировка классов в открытой борьбе, тенденции, проявленные различными классами, показали, что единственной формой победоносной революции в России начала XX века могло быть только присоединение к революционной борьбе пролетариата — крестьянства и преодоление этим союзом соглашательской тактики либерализма. Это исторический факт, засвидетельствованный столько же трехлетием революции, сколько и трехлетием контрреволюции.

То, что — вопреки буржуазному либерализму — могло быть и должно было бы быть реализовано этим союзом в общественно-экономической области — ограничивалось прежде всего рамками хозяйственного развития страны. Присоединение, в деле революционного разрушения старого режима, к пролетариату крестьянства вытекало неизбежно из буржуазного характера переворота; разрыв же с буржуазным либерализмом знаменовал, что — в пределах буржуазного переворота — российская революция — вопреки либерализму — стремилась к своему полному завершению: переходу власти в руки революционных классов и к полному земельному перевороту. Конструировать противоречие между этой тенденцией и ходом хозяйственного развития страны, как это делают меньшевистские претенденты на «объективное исследование революции», значит подыскивать «научное» обоснование для либеральной тактики обкарнания революции. В течение всей революции это обкарнание проповедовалось либерализмом во имя интересов культуры и хозяйственного развития страны. На деле же это означало охранение культуры помещичьих латифундий от натиска крестьянства и режима нищенской заработной платы и длинного рабочего дня от требования «фабричной конституции» и 8-часовой работы.

Российская революция, руководимая пролетариатом и опиравшаяся на крестьянство, не могла оказаться победоносной, не сломав до конца и того и другого, и этого режима и этой культуры. Полная победа революционного союза городского пролетариата и крестьянской бедноты противоречила не «хозяйственному развитию» страны, а недостаточности этого развития. Недостаточность эта была бы увековечена переходом руководящего значения в деле постройки новой России из рук этого союза в руки буржуазного, городского и земледельческого либерализма.

Столкновение между тактикой последнего и тактикой пролетариата в революции было столкновением двух сил, из которых каждая по-своему желала построить новую Россию. Либерализм мог ее строить только в сотрудничестве с контрреволюцией, пролетариат мог ее построить только при полной поддержке крестьянства.

Поэтому, борьба с либерализмом за влияние на крестьянство, которая прошла через всю революцию и получила законченную форму в обеих первых Думах, где впервые нашло себе место политически оформленное представительство деревни, и приобрела такое значение в тактике партии, руководящей борьбой пролетариата в революции.

Однако политически неразвитая, неорганизованная деревенская демократия оказалась недостаточно подготовленной к той решительной борьбе, которая от нее требовалась обстоятельствами дела. Во время всей революции ее основная масса колебалась между мечтами о соглашении и иллюзиями политической отсталости и революционной борьбой. И та же масса все время поставляла достаточно человеческого материала, превращаемого царской казармой в орудие подавления пролетарских движений. Революция разбилась о сопротивление международной буржуазной реакции, поддержавшей царизм. Она запнулась, главным образом, о выжидательное настроение крестьянства, подсказанное ему столько же его политической пассивностью, сколько и наивной и губительной верой в возможность милостей сверху — вначале от царя, затем от Думы.

Контрреволюция, для которой часть буржуазии была прямым союзником, для которой другая ее часть расчищала дорогу своей проповедью примирения и иллюзиями соглашений, для которой крестьянство частичностью и разрозненностью своих выступлений давало возможность их более или менее быстрого подавления, решительно перешла в наступление. Она последовательно сломила восстание пролетариата, задавила крестьянское движение, пинком ноги прогнала из своих передней допущенных туда в тяжелый момент либералов и установила режим военной диктатуры.

Но самые условия, в которых сделалась возможна диктатура контрреволюции, налагали на нее троякого рода обязанности, которые она и выполнила за счет раздавленных масс.

Контрреволюция была обязана Европе и уплатила ей по счету без всякого сопротивления, уступив обе традиционные области своего внешнего влияния — Ближний и Дальний Восток — своим наследственным конкурентам — одну Австрии (аннексия Боснии — Герцеговины), другую — Японии (аннексия Кореи).

Контрреволюция была обязана верхам контрреволюционной буржуазии и рассчитывалась с ней, дав ей орудие непарламентского и неконституционного, но политически организованного влияния в виде третьеиюньской системы.

Наконец, контрреволюция была обязана той части крестьянства, которое во время революции стало между крестьянской беднотой и царской и помещичьей властью, и отблагодарило ее землями крестьянской бедноты. Как и подобает, однако, контрреволюционной диктатуре, ее обязанности выполнены целиком лишь в той области, где ее единственной обязанностью было демонстрировать бессилие послереволюционной монархии — в области внешней политики.

Что касается внутренней политики и ее основного пункта — аграрной реформы, — то здесь неизбежное крушение контрреволюции лишь задерживается и маскируется тем подарком, который поднесли пореволюционной России стихийные силы природы, послав два необычайных для России урожая. Могло казаться, что урожай 1909 года сможет сыграть для российской контрреволюции ту же роль, которую — по словам Маркса — для контрреволюции европейской сыграло после 1848 г. открытие калифорнийских и австралийских золотых россыпей.

С законной гордостью мог указать Думе министр финансов русского царя, что впервые за 22 года государственный бюджет сведен без явного дефицита. Он не мог только скрыть того обстоятельства, что эта бездефицитность отнюдь не является результатом или свидетельством успешного решения правительством хозяйственных проблем, что, наоборот, она — лишь результат неожиданного подарка судьбы. Он, поэтому, благоразумно предостерег общество от оптимизма, заранее пытаясь оградить себя от упреков грядущего разочарования. Осторожность министра финансов как нельзя более обоснована.

Аграрная политика пореволюционной монархии есть попытка сверху разрешить тот вопрос, который революция пыталась решить снизу. Но уже самый приступ к решению этого вопроса требовал от царизма разрыва с былым строем деревенских отношений, в которых он искал себе опоры вплоть до революции и даже во время первых шагов ее развития. В этом смысле царизм, пытаясь спастись от революции, схватился за реформу, носящую по существу буржуазный характер. Он не мог лишь предусмотреть того, что его попытка провести эту реформу в интересах крепостников не могла не столкнуться в конечном счете с ростом буржуазного перерождения деревни.

Эксплуатирование плодов буржуазного развития в интересах усиления власти крепостников и царизма может иметь шансы на успех лишь при замедленном темпе всего развития. Ускорение этого темпа в связи с промышленным оживлением, находящимся в связи именно с урожаями, должно будет поставить все классы общества перед всеми теми задачами, которые оставил неразрешенными 1905 г. И тогда новый и неизбежный промышленный кризис опять поставит на боевую ногу революционные классы русского общества.

Столкновения и пререкания крепостнических и буржуазных партий, в которых находит себе отклик противоречие между задачами контрреволюции и задачами развития страны, найдут тогда свое решение в новом, открытом столкновении классов.

И в этом столкновении пролетариат, которого хотела бы, но не может задушить контрреволюция, опять во имя своих классовых задач призван будет сыграть роль вождя и гегемона в борьбе. Уже одно его пробуждение и выступление на политическую арену, с которой тщетно гонит и будет гнать его контрреволюция, обостряет все отношения. И перед ним станет та же задача: придать неизбежному кризису революционный характер борьбы за власть и парализовать попытки либерализма спасти царизм соглашениями с ним. Революционные традиции российского пролетариата, его революционные классовые потребности, сопротивление его партии всем разлагающим и «упразднительным» тенденциям, в таком обилии порождаемым атмосферой торжествующей контрреволюции — в этом залог того, что пролетариат окажется на своем посту в новой фазе российской революции.

***

«Мы беспощадны и не требуем никакой пощады от вас», — кинул Карл Маркс своим судьям, когда они попытались судить в его лице пролетарское течение в революции 1848 г. С этими же словами стоит перед контрреволюцией революционный пролетариат России. Его надежды покоятся не на том, что его будет щадить контрреволюция.

«Другой ветер» дует в Европе и в Азии, во всем цивилизованном и цивилизующемся мире. Революционные волны, поднятые великим движением российского пролетариата, катятся по всей Европе. Они должны будут в известный момент вернуться к своей исходной точке. В атмосфере оживления революционной борьбы международного пролетариата новый удар, нанесенный российским пролетариатом, будет для старой России окончательным ударом.

Там же. С. 539 — 548.

НА ПОРОГЕ РЕВОЛЮЦИИ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1913, № 32, 15 декабря).

На происходившем недавно съезде партии 17-го октября ее руководитель А. Гучков сказал: «Попытка октябризма примирить власть и общество потерпела неудачу... Нашему терпению пришел конец одновременно с нашей верой... Мы идем к неизбежной, тяжелой катастрофе».

Партия октябристов была во все время контрреволюции главной серьезнейшей поддержкой правительства. Ее руководитель Гучков — завзятый реакционер, друг Столыпина, московский купец, готовый стать на колени перед любым временщиком, который покажется ему гарантией от народной революции.

И если подобная партия устами подобного политического деятеля заявляет, что она потеряла веру в правительство, это значит, что революция действительно стучит в дверь романовской монархии.

Устами Гучкова говорил страх и отчаяние, страх перед надвигающейся народной бурей и отчаяние в способности господствующего режима предупредить эту грозу.

В декабре 1905 года во дворце усмирителя восставшей Москвы был заключен союз между дворянством, октябристской буржуазией и шайкой лакеев царя во имя подавления крестьянской и пролетарской революции. В 1907 г. этот союз был оформлен в виде создания Государственной Думы, из которой были изгнаны представители народа и которая была отдана под надзор Государственного Совета[185] придворной камарильи.

Введя военно-полевые суды, поставив тысячи виселиц, превратив суд в застенок, сослав на каторгу социал-демократических депутатов, отдав население на поток и разграбление местным сатрапам, «облеченным» чрезвычайными «полномочиями», ограбив права у рабочих и отдав деревню кулакам и стражникам, контрреволюция полагала, что тем самым она раз навсегда положила предел революционному движению.

Буржуазия немедленно же впряглась в колесницу победителей ненавистной революции.

Октябристы продались реакции целиком, кадеты поддерживали ее, все дальше и дальше отходя от демократии и отказываясь от собственных лозунгов и собственной программы 1905 года. Революция казалась похороненной, а контрреволюция обеспечившей себе на долгие годы господство. Среди примыкавшей к рабочему движению интеллигенции это создало ликвидаторское течение, которое вполне последовательно пришло к отрицанию необходимости и нелегальной организации и широкой массовой агитации революционных лозунгов. При первых же шагах пробуждения широкого стачечного движения ликвидаторство предостерегающе зашипело на рабочих. Ему казалось, что революционные выступления рабочих масс помешают буржуазии стать на путь реформ. А ведь на буржуазный реформизм и возложило все свои надежды ликвидаторство с того момента, как оно отвернулось от социал-демократической партии.

Всякий сознательный рабочий поймет теперь, что развитие общественной борьбы в России идет совсем не по тем путям, которые указывало ему ликвидаторство.

Буржуазия переходит в оппозицию своему недавнему союзнику только под влиянием начавшегося революционного движения.

Только «стачечный азарт» миллионов рабочих мог пробудить октябристов заговорить о необходимости и спешности реформ.

Только угроза непрекращающейся массовой политической стачки заставляет буржуазию разных оттенков подняться с колен перед торжествующей реакцией и предъявить ей свои требования.

Рабочему классу выгодно вносить дезорганизацию и колебания в ряды своих врагов. Но средства для этого не в уступчивости, не в сокращении его требовательности, не в укорачивании его лозунгов, — что проповедуют ликвидаторы, — а только и исключительно в дальнейшем развитии его борьбы и отрицании им всякого реформизма, в неуклонной пропаганде в широких народных массах требований 1905 года. «Левение» буржуазии, отказ ее связывать свою судьбу с судьбой царского правительства — есть только слабое отражение того революционного стачечного движения, которое с апрельских дней 1912 г. волной катится по всей России.

История России после революции 1905 г., как и вся ее история до 1905 г., показала, что только рабочее движение является действительной и решительной угрозой романовской монархии. Но это при одном условии: если само это рабочее движение идет по пути революционной социал-демократии, а не по пути оппортунизма, легализма и либеральной рабочей политики.

Вот почему борьба со всеми этими уклонениями от пути классовой политики пролетариата становится тем решительнее в рабочих рядах, чем ближе мы подходим к моменту решительной битвы между господствующим режимом и революцией, во главе с пролетариатом.

Мы должны сознательно стремиться к тому, чтобы в решительный момент в рядах пролетариата не было колеблющихся, не было бессознательных потатчиков либерализма.

Левение буржуазии, ее критика современного правительства, ее недовольство им вызваны массовой политической стачкой российских рабочих. И эта критика, и это недовольство выгодны рабочим массам, ибо они расшатывают господствующий режим, ослабляют его, лишают его веры в свои собственные силы. Но рабочий класс должен отдать себе отчет в том, что буржуазия, становясь в оппозицию к современному режиму, совсем не перестает быть врагом рабочего движения и революции.

Нападая на правительство, буржуазия нападает на него именно за то, что оно не умеет предупредить революции, за то, что оно создало в стране возбуждение, которое «сметет и нас и вас», как выразился какой-то октябристский князь, обращаясь к правительству. Она требует «реформ», но реформ во имя предотвращения революции. Ни одна из буржуазных партий не ставит серьезно вопрос об изменении основ 3-июньского режима, о коренной ломке существующей системы.

Все они стремятся лишь к более или менее узким поправкам и поправочкам к этому режиму. Все они обманывают народ насчет возможности этих «поправок» при сохранении монархии и помещичьего землевладения, т. е. при сохранении политического и социального господства дворянства, во главе с Николаем. Поэтому их «реформизм» великолепно уживается с самым яростным походом против рабочего движения. Отвержение запросов социал-демократов о рабочей печати, о вмешательстве в стачки, о социал-демократических депутатах II Думы, спешная подготовка специального закона, который должен убить всякую возможность рабочих газет, судебное преследование стачечников — все это делается не только при поддержке, но при активном соучастии тех самых «имущих буржуазных классов», которые всеми своими жизненными интересами связаны с мирной эволюцией государства, и от имени которых говорил Гучков. В «мирную эволюцию, которую защищает буржуазия и во имя которой она требует реформ, необходимым элементом входят насилия над демократией и ожесточенная борьба против рабочего движения.

Мирная эволюция в устах буржуазии есть соглашение о мире с Пуришкевичем за счет народа. Гг. Гучковы, как и гг. Милюковы, могут очень долго и настойчиво спорить с Пуришкевичами об условиях этого мира, могут даже грозить перерывом переговоров и, уходя, громко хлопать дверьми, — это не изменяет того факта, что реформизм русской буржуазии есть только стремление к новой сделке с дворянством и царизмом за счет нужд и потребностей крестьян и рабочих.

Разоблачение этого характера реформистской проповеди русской буржуазии является ближайшей задачей той партии, которая хочет и должна готовить народные массы к новой революции.

Мы входим — это уже ясно видно — в полосу либеральной болтовни о реформах.

Общественные съезды, всякого рода либеральные банкеты, конференции и собрания будут теперь усиленно обманывать словами демократию о реформах, об осуществлении манифеста, о том, что реакция изжила себя. Задача социал-демократии заключается в том, чтобы либеральной болтовне о реформах противопоставить усиленную, непрерывную, пользующуюся всякой и каждой кафедрой проповедь революции и революционных лозунгов.

От энергии этой революционной, пролетарской проповеди и от настойчивости партии в деле организационного сплочения сил революционного пролетариата зависит исход завязавшейся борьбы. Всякое колебание в сторону реформизма есть на деле измена делу подготовки революции.

Никаких уступок реформизму, все силы на углубление, расширение и обострение в самых широких кругах населения — как в деревне, так и в городе — лозунгов революции. Только при полной свободе от всяких реформистских шатаний в своих собственных рядах организованный пролетариат сумеет использовать целиком в интересах революции реформистские колебания в рядах буржуазии.

Революционная позиция пролетариата России находит себе выражение в массовой революционной стачке. Либеральный оппортунизм находит себе выражение и в нападках на революционную стачку и в попытках скрыть ее революционное содержание.

В конце 1912 года ликвидаторство объявило массовую революционную стачку вредным «азартом», уже дошедшим до границ и неспособным производить какое-либо впечатление.

В июле 1913 года ликвидаторы в Петербурге попытались сорвать стачку, уже объявленную и подготовленную социал-демократической партийной организацией. По достоинству они получили за это кличку штрейкбрехеров.

Они убедились тогда, что их открытая борьба с революционной стачкой не только не способна поставить их во главе движения, — к чему они так стремятся и в чем они так неизбежно терпят крушение к огорчению всех либералов — но безнадежно компрометирует их в глазах рабочих масс.

Они изменили тогда свою тактику борьбы с революционным движением русских рабочих. Не осмеливаясь больше выступать против революционной стачки, они пытались извратить ее содержание, лишить ее революционного характера.

Стачка 6-го ноября, вспыхнувшая как раз через год после того, как ликвидаторы объявили массовую стачку «мертвой», была объявлена в ликвидаторской печати стачкой во имя требования коалиционных прав. Жалкая ликвидаторская увертка нуждается для своего разоблачения, однако, только в одном: в сопоставлении ее с той сотней резолюций, принятых на фабриках и заводах, которые поступили в редакцию марксистской газеты[186]. Эти резолюции свидетельствуют, что рабочие-стачечники своим революционным выступлением сумели сделать то, что не умеет сделать либеральная рабочая политика: они сумели связать свое требование свободы классовой борьбы пролетариата с основным лозунгом ниспровержения всех основ существующего режима. Либеральный рабочий политик отрывает одно от другого; свобода коалиций в его устах становится частичным требованием, требованием реформы, заменяющей революционный лозунг борьбы со всем строем. А сотни тысяч рабочих-стачечников, исходя из ясной потребности рабочих масс в свободе классовой борьбы, делают своим лозунгом не реформу, не поправку к существующему законодательству, а ниспровержение тех сил, которые это законодательство держит в своих руках: ниспровержение монархии и дворянства. Либеральный рабочий политик, всеми силами пытаясь лишить стачку ее революционного содержания, тормозит развитие революционного сознания в широких массах.

Рабочий-стачечник, поднимаясь от данного частного повода протеста к общим вопросам всей политической жизни страны, гонит вперед все общественное развитие страны, обостряет все вопросы, привлекает внимание всех отсталых и всей страны к основному вопросу момента: к революционной борьбе против 3-июньского режима во имя полной демократии и во имя высоких интересов социалистического пролетариата.

Социал-демократический депутат, представитель революционных петербургских рабочих, тов. Бадаев[187], сказал с трибуны Государственной Думы — во время подготовки стачки 6-го ноября, — что за свободу коалиций мы будем бороться со всяким буржуазным правительством, с республиканским в том числе.

Но с царской монархией, с правительством объединенных дворян мы боремся не за то, чтобы оно дало нам свободу коалиций, а за то, чтобы оно было окончательно и решительно ниспровергнуто. Стачка 6-го ноября показала еще раз совершеннейшую правильность того решения партии, которое призвало всех революционных социал-демократов «всесторонне поддерживать и развивать» массовую политическую стачку, как орудие просвещения, революционного воспитания и сплочения широких масс. Этого характера революционного орудия, направленного не к частичному изменению режима, а к его полному ниспровержению, не смогут отнять у массовой политической стачки ни либеральная ложь, ни ликвидаторские увертки.

Против колебаний и предательства растерявшейся буржуазии, против либеральной проповеди реформизма, против ликвидаторских попыток подменить лозунги революции лозунгами частных уступок — революционный пролетариат выдвинул и продолжает развивать массовую политическую стачку с лозунгами коренного, революционного преобразования существующего режима.

Революция надвигается, — это чувствуют все. Она будет тем решительнее и пролетариат завоюет в ней тем больше опорных пунктов для своей дальнейшей борьбы за социализм, чем решительнее уже сейчас отвернется он от всякого реформизма, от всяких колебаний в сторону либерализма, чем резче подчеркнет он — , и для себя и для других — свою позицию непримиримого борца со всеми основами романовской монархии и 3-июньского господства дворян и контрреволюционной буржуазии[188].

Там же. С. 596 — 602.

В. А. КАРПИНСКИЙ

(1880 — 1965)

Вячеслав Алексеевич Карпинский — видный деятель российского революционного движения, партийный публицист, пропагандист, В 1898 г. вступил в РСДРП, принимал деятельное участие в организации харьковского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», какое-то время руководил им. В 1902 г. арестован, сослан в Вологодскую губернию, бежал, до осени 1904 г, находился на нелегальном положении, а затем эмигрировал за границу, в Женеву, где познакомился с В. И. Лениным. С тех пор непрерывно работал в заграничных организациях партии. Карпинский принимал активное участие в большевистской печати: в газетах «Вперед», «Пролетарий», «Правда», заведовал библиотекой и архивом ЦК РСДРП в Женеве, В 1914 — 1917 гг. сотрудничал в ЦО «Социал-демократ», вел работу по изданию и распространению большевистской литературы. В декабре 1917 г. вернулся в Россию, находился на ответственной партийной и советской работе, постоянно выступал в печати. Его статьи публиковались в газетах «Деревенская беднота», «Деревенская правда», «Солдатская правда». Он — член ВЦИК нескольких созывов. В 1918 г. утвержден заведующим агитационно-инструкторским отделом ВЦИК, входил в состав редакционной коллегии VIII съезда РКП (б). Карпинский — редактор ряда центральных изданий — «Красной звезды», «Бедноты», «Крестьянской газеты», член редколлегии газеты «Правда», других газет и журналов. С 1937 г. перешел на научную и пропагандистскую работу. Доктор экономических наук, Герой Социалистического Труда.

НЕРАВЕНСТВО ПЕРЕД СМЕРТЬЮ

Впервые опубликована в газете «Невская звезда»[189] (1912, № 7, 24 мая).

Говорят, что перед лицом смерти все равны. Это неправда. Нет и никогда не было равенства перед смертью.

Различие классов выражается не только в неравенстве положений, занимаемых людьми в жизни. Оно сказывается также в возможности для одних остаться в живых, тогда как другие гибнут, в возможности одним жить дольше других. Известно, что у бедняков детей умирает больше, чем у богатых, что буржуа живут в среднем дольше, чем рабочие, что эпидемии свирепствуют преимущественно в рабочих кварталах и т. д.

Это понятно. Бедняки хуже питаются, хуже живут. Трудовая жизнь рабочих классов из поколения в поколение протекает в отвратительных условиях. Неравенство здесь зависит от глубоких и сложных общественных причин. Воля отдельной личности здесь бессильна.

Но вот тысячи людей очутились лицом к лицу перед стихийной опасностью. В открытом море гибнет громадный корабль. Смерть угрожает каждому, кто бы он ни был, бедняк или миллионер, слабый или сильный, больной или здоровый. Но одинакова ли для всех без различия возможность спасения?

Посмотрим.

В английскую палату общин доставлена статистика спасенных и погибших пассажиров и команды парохода «Титаник»[190] с указанием точных чисел для каждого класса и экипажа. Эта мрачная статистика бесстрастным голосом цифр говорит следующее:

Дети I и II классов спасены все без исключения. Но 70 % детей III класса было покинуто на верную гибель!

Женщины I класса спасены все и II класса — почти все. Исключение составляют, по-видимому, лишь те, кто не пожелал оставить своих мужей, да старая мисс, решившая скорее умереть, чем бросить свою собачку... Но 45 % женщин III класса погибло!

Только для первых двух классов был соблюден старый морской обычай, требующий, чтобы женщины и дети были спасены в первую очередь.

Если взять все категории спасенных, без различия пола и возраста, то окажется, что спасено I класса 63 %, II класса 42 %, III класса 25 %, 23 % экипажа.

В страшную минуту гибели, перед лицом смерти, католики и протестанты объединились в одной общей молитве, исчезли религиозные различия, исчезли национальные различия. Но различия классов сохранились! Директору пароходной компании позволили спастись, но трех эмигрантов, последовавших за ним, встретили револьверными выстрелами... Две трети пассажиров I класса спасли, а половину жен бедняков и две трети их детей оставили погибнуть вместе с корабельными крысами...

Невская звезда. 1912. 24 мая.

К. КАУТСКИЙ

(1854 — 1938)

Карл Каутский — один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии и II Интернационала, редактор теоретического журнала германской социал-демократии «Нойе Цейт» («Новое время»).

В социалистическом движении Каутский начал участвовать с 1874 г. В то время его политические воззрения представляли смесь лассальянства, неомальтузианства и анархизма. В 1881 г. познакомился с К. Марксом и Ф. Энгельсом и под их влиянием перешел к марксизму. Однако уже в тот период проявлял непоследовательность в своих философских воззрениях. В 80 — 90-е годы написал ряд работ по вопросам марксистской теории: «Экономическое учение Карла Маркса», «Аграрный вопрос» и другие, которые сыграли положительную роль в пропаганде марксизма. В начале 900-х годов Каутский высоко оценил четко сформулированную программу деятельности российской социал-демократии, которая, по его утверждению, становилась самой передовой революционной силой мира. Всесторонней характеристике процессов, происходивших в российской революционной социал-демократии, он посвятил статью «Славяне и революция», опубликованную в «Искре» 10 марта 1902 г. Опираясь на конкретные факты, Каутский уверенно заявил, что революционный центр передвигается с Запада на Восток, именно в Россию. «Искра» сопроводила статью редакционным послесловием, носившем программный характер. В последующие годы мировоззрение Каутского заметно изменилось. Накануне первой мировой войны стал центристом, во время войны перешел в лагерь открытых противников революционного марксизма. Каутский выдвинул теорию ультраимпериализма, которая была подвергнута резкой критике В. И. Лениным в работах «Крах II Интернационала» (1915), «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916) и др. После Октябрьской революции Каутский открыто выступил с критикой советского строя.

СЛАВЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

Впервые опубликована в «Искре» (1902, № 18, 10 марта).

Со времени революционной борьбы мартовских дней прошло немногим более полустолетия. Небольшой это промежуток в жизни общества, — а между тем целый мир отделяет нас от той эпохи. Могучий переворот, совершившийся с тех пор, иллюстрируется всего рельефнее, может быть, отношением славян к революции.

В 1848 году славяне, за очень немногими исключениями, составляли еще «одну реакционную массу». Если оставить в стороне мелкую шляхту и интеллигенцию Польши, то можно сказать, что одна часть славян с тупым равнодушием смотрела на великую борьбу за свободу народов, а другая — бросилась в эту борьбу, чтобы нанести поражение делу свободы. И славяне достигли этого с слишком большим успехом. Судьба революции была уже решена в Париже во время июньских дней. Но если революция в Германии и Венгрии была до такой степени разбита наголову и уничтожена, если абсолютизм в Австрии сумел так полно восстановить свое господство, то виною тому было вмешательство чехов, кроатов и русских войск. Падение Вены в октябрьские дни 1848 года и капитуляция венгерской армии перед русским генералом Паскевичем[191] при Вилагосе (13 августа 1849 г.) означали для революции на Востоке такое же решительное поражение, как июньская бойня на Западе.

Неудивительно, что германских революционеров, как бы сильно ни было в них сознание международной солидарности, охватывала своего рода ярая ненависть к австрийским славянам, что они начали смотреть на них, как на выродков среди народов; революция, казалось им, должна перешагнуть через этих выродков. Славяне казались нациями рабов, народами, рожденными для прозябания в рабстве.

Однако причина антиреволюционного поведения славян лежала не в таинственной предрасположенности к рабству, а в экономических условиях, в которых они жили. За исключением чехов, это были чисто крестьянские народы, совершенно неспособные понять политические и социальные потребности буржуазного общества. В Богемии, правда, имелась уже налицо развитая городская жизнь и капиталистическая крупная промышленность, но чешский народ состоял из крестьян, мещан да пролетариев, не имевших классового самосознания и по всему кругу идей своих шедших в хвосте мещанства. Правда, в 1848 г. мелкая буржуазия была еще революционным классом, но уже в то время она повсюду оказывалась ненадежной. Полубуржуа, полупролетарий, мелкий буржуа чувствует себя то тем, то другим, кидается то в революцию, то в реакцию, впадает то в революционную ярость, то в униженную покорность, не имея никаких прочных устоев. Так же вело себя и чешское мелкое мещанство, обнаружившее сначала свою революционную, а потом свою реакционную сторону, восставшее в июле против Виндишгрэца[192], который за это бомбардировал Прагу, а в октябре выражавшее свое сочувствие этому же самому Виндишгрэцу, когда он шел против ненавистной Вены.

Конечно, кроме ненадежности мелкой буржуазии, такой исход зависел еще и от национального антагонизма. Для чешского крестьянина, мещанина, пролетария немец был врагом, эксплуататором и угнетателем. Немецким был в Богемии не только капитал, немецкими были и верхние слои бюрократии, духовенства, армии, большая часть дворянства. Между тем в Богемии революция явилась немецким продуктом, носителями ее были немцы и целью ее было объединение и укрепление немецкой нации! Неудивительно, что после короткого периода революционного опьянения чешский народ бросился в объятия контрреволюции.

Как изменилось все это теперь! С 1848 года капитализм проложил себе путь в Германии, проложил путь и к славянам. Он уже вполне подчинил себе значительную часть славянского мира и быстро шествует вперед не только в Германии и Польше, но и в России и у словенов, кроатов и сербов. Повсюду создает он пролетариев, порождает антагонизм между капиталом и трудом, антагонизм, из которого рано или поздно вырастает пролетарское классовое сознание и самостоятельная пролетарская политика. А эта последняя необходимо является революционной политикой.

Таким образом, давно уже миновало то время, когда славяне считались олицетворением рабской покорности: они встали в ряды народов, обладающих революционными классами; и в их недрах ведется ныне великая культурная борьба за освобождение рабочего класса, а вместе с тем и всего человечества.

Но это еще не все; указанное нами преобразование славянства признано всеми уже давно, почти четверть века тому назад. В настоящее время можно думать, что не только славяне вступили в ряды революционных народов, но что и центр тяжести революционной мысли и революционного дела все более и более передвигается к славянам.

Революционный центр передвигается с Запада на Восток. В первой половине XIX века он лежал во Франции, временами в Англии. В 1848 г. и Германия вступила в ряды революционных наций, тогда как Англия на ближайшее будущее вышла из ряда их. С 1870 г. у буржуазии всех стран начинают исчезать последние остатки ее революционных стремлений. Быть революционером и быть социалистом — с этих пор становится равнозначащим. Как раз в эту эпоху события, последовавшие за франко-прусской войной, перенесли центр тяжести социализма, а вместе с тем и революционного движения в Европе из Франции в Германию.

Новое столетие начинается такими событиями, которые наводят на мысль, что мы идем навстречу дальнейшему передвижению революционного центра, именно: передвижения его в Россию.

Уже однажды, в конце 70-х годов и начале 80-х годов, геройская борьба русских революционеров повергла в изумление всю Европу и оказала самое глубокое влияние на социалистическое движение всех культурных стран. Наряду с восстанием и геройской смертью Парижской Коммуны, наряду со сказочным ростом германской социал-демократии в ее борьбе против «великого» Бисмарка[193], ничто не повлияло так плодотворно на социалистическое движение семидесятых и восьмидесятых годов, ничто не придало ему столько воодушевления и самоотверженности, как отчаянная борьба, которую бесстрашно и подчас с величайшим успехом вела горсть русских революционеров против страшной силы самодержавия.

Эта отчаянная борьба завершилась в конце концов истощением борцов, за которыми не стояло еще революционного класса.

Но с тех пор выросло в русском народе новое поколение героев, и теперь они уже не одиноки. И в царской империи растет могучий пролетариат, который сам рождает героев и дает опору героям-революционерам из других слоев народа, опору, которой они до сих пор были лишены. Таким образом, мы идем навстречу новой эпохе революционной борьбы в России, борьбы, которая разыгрывается на более широкой основе, чем четверть века тому назад, но по ожесточению борцов, по зверской жестокости и низости угнетателей, по героизму и беззаветной самоотверженности революционеров ни в чем не уступит борьбе прежних периодов русского движения.

Но мы присутствуем при начале не только физической борьбы силы против силы в России. Нет, рука об руку с революцией кулаков идет революционизирование голов. Пробуждающиеся слои народа охватывает горячая жажда знания, стремление уяснить себе свои исторические задачи и тем самым подойти к решению самых сложных и смелых проблем, возвыситься над мелочностью повседневной борьбы, окинуть взором великие исторические цели, которым эта борьба служит.

И от этого подъема умов мы можем ждать великих деяний, которые не останутся без влияния и на Западную Европу. Россия, воспринявшая столько революционной инициативы с Запада, теперь, быть может, сама готова послужить для него источником революционной энергии. Разгорающееся русское революционное движение окажется, быть может, самым могучим средством для того, чтобы вытравить тот дух дряблого филистерства и трезвенного политиканства, который начинает распространяться в наших рядах, и заставить снова вспыхнуть ярким пламенем жажду борьбы и страстную преданность нашим великим идеалам.

Россия давно уже перестала быть для Западной Европы простым оплотом реакции и абсолютизма. Дело обстоит теперь, пожалуй, как раз наоборот. Западная Европа становится оплотом реакции и абсолютизма в России. Гнилой царский трон трещит по всем швам, и, быть может, он давно уже развалился бы, если бы западноевропейская буржуазия постоянно не скрепляла его заново своими миллионами. В 1848 г. царь послал опору своего могущества в Европу, чтобы задавить восстание европейской буржуазии; теперь эта самая буржуазия шлет опору своего могущества в Россию, чтобы дать царю силу задавить все свободолюбивые движения в его собственной стране. С царем русские революционеры, быть может, давно уже справились бы, если бы им не приходилось одновременно вести борьбу и против его союзника — европейского капитала.

Будем надеяться, что на этот раз им удастся справиться с обоими врагами и что новый «священный союз» рухнет скорее, нежели его предшественники. Но как бы ни окончилась теперешняя борьба в России, кровь и счастье мучеников, которых она породит, к сожалению, более чем достаточно, не пропадут даром. Они оплодотворят всходы социального переворота во всем цивилизованном мире, заставят их расти пышнее и быстрее.

В 1848 г. славяне были трескучим морозом, который побил цветы народной весны. Быть может, теперь им суждено быть той бурей, которая взломает лед реакции и неудержимо принесет с собою новую счастливую весну для народов.

К. Каутский.

* * *

Много ждет от русской революционной социал-демократии К. Каутский. Но — кому многое дано, с того многое и спросится! Стать во главе всемирной революции, быть передовым застрельщиком в борьбе всемирного пролетариата — может ли быть доля, более почетная, более завидная для революционной пролетарской партии, проникнутой идеей международного характера своей борьбы? Но близоруко было бы думать, что революционная гегемония — это только почетная роль, налагающая тяжелые обязанности, но не дающая никаких реальных выгод тому, на плечи которого она ложится. Нет и тысячу раз нет! Если русской социал-демократии действительно удастся отвоевать себе роль передового борца за освобождение пролетариата всего мира, то поистине неизмерима будет та мощь, которую эта гегемония придаст нашей собственной борьбе за достижение наших ближайших, самых насущных задач. Потому что стоять во главе — значит пользоваться всею тою силою, которая идет позади. Это значит, что каждый шаг наш к победе над нашими домашними врагами будет ощущаться социал-демократией всего мира как ее собственное приближение к победе над ее национальными и международными врагами. Это значит, что на всех этапах нашей борьбы нас будет поддерживать, поддерживать активно, а не пассивным только сочувствием, грозная сила всемирного пролетариата. Это значит, что парламенты, социал-демократическая пресса всего мира станут трибуной, с которой неумолчно будет раздаваться слово обличения наших варварских порядков, нашей азиатской эксплуатации, нашего грубого деспотизма; трибуной, которая с удесятеренной силою пробудит в сердцах наших братьев, рабочих всего мира, взрыв сочувствия к нашей борьбе, бурю негодования и ненависти к нашим врагам, которые станут и их врагами. Это значит, что рабочие организации всего мира, их боевые классы будут поддерживать всякий шаг нашей борьбы, как свою собственную борьбу, и в критическую минуту придут нам на помощь всею силою своей организованности и своего влияния, помешают своим угнетателям оказать поддержку нашим, потому что наша победа будет их победою; наше поражение — их поражением. И в таком союзе, с такою поддержкою мы будем действительно непобедимы!

Но чтобы добиться такой гегемонии, недостаточно говорить о ней. Революционные слова здесь менее всего имеют значение. Революционная мысль и революционное дело — вот области, в которых русская социал-демократия действительно, а не по названию только должна стать первою, чтобы оказаться на высоте той исторической роли, которая ей выпадает. Мы должны выйти из узких рамок местных, приходских интересов, должны окинуть своим умственным взором весь широкий круг вопросов и задач, волнующих человечество, и всюду должны стать хозяевами. Мы должны выдвинуть своих теоретиков, своих публицистов, своих политических деятелей в лучшем смысле этого слова. Мы должны развить революционную мысль и революционное дело до последних пределов и должны объявить непримиримую борьбу всему, что подтачивает нашу революционность, внося в нее элементы дряблости, узости, пошлости. Мы должны взять в свои руки руководство борьбой всех революционных и оппозиционных слоев русского народа, потому что как можем мы мечтать о том, чтобы встать во главе всемирной революции, если мы не сумеем встать во главе русской? Война всем фальсификаторам революционной марксистской теории в области мысли и война всем фальсификаторам революционной социал-демократической борьбы в области дела — таков должен быть наш девиз!

Искра. 1902. 10 марта.

Л. МАРТОВ

(1873 — 1923)

Юлий Осипович Мартов (Цедербаум) — один из активных деятелей социал-демократии, лидер меньшевизма. В революционную борьбу вступил в первой половине 90-х годов. В 1895 г. участвовал в организации петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Вместе с Г. М. Кржижановским и А. А. Ванеевым принял участие в подготовке нелегального органа Союза газеты «Рабочее дело». В 1896 г. арестован и сослан на 3 года в Туруханск. После ссылки в 1900 г. принимал участие в подготовке издания «Искры», входил в состав редакции. На II съезде РСДРП — делегат от организации «Искры», стал во главе «меньшинства». После выхода Ленина из редакции «Искры», в ноябре 1903 г. Мартов возвратился в газету и работал одним из ее редакторов до октября 1905 г. С конца 1903 г. Мартов — один из руководителей центральных учреждений меньшевиков, редактор и публицист многих изданий. Постоянно сотрудничал в московском ежемесячном социал-демократическом журнале «Правда» (издавался с начала 1904 по февраль 1906 г.). В 1907 г. печатался в меньшевистских изданиях — журнале «Привет» и газете «Русская жизнь». С 1908 г. входил в состав редакции органа меньшевиков-ликвидаторов «Голос социал-демократа» до его закрытия 1911 г. На V (Лондонском) съезде РСДРП избран членом редакции ЦО газеты «Социал-демократ». Представляя в редакции меньшевистское крыло партии, он не проявлял особой активности в ее работе, защищал идеи ликвидации нелегальной партии. Несмотря на расхождения во взглядах, В. И. Ленин высоко отзывался о человеческих качествах Мартова, подчеркивая в особенности его мягкость, доброту, интеллигентность. Летом 1911 г. Мартов вышел из редакции «Социал-демократа» и вскоре стал сотрудничать в ежемесячном литературно-политическом, научном и историческом журнале «Современник». Со второй половины 1912 г. до середины 1913 г. Мартов один из идейных руководителей ежедневной меньшевистской газеты «Луч», выходившей в Петербурге. Вторая половина 1914 г. связана у него с ежедневной газетой «Голос», издававшейся Троцким в Париже. Здесь были напечатаны его статьи, направленные против социал-шовинизма. Однако он очень скоро примкнул к центристам. Принимал участие в Циммервальдской и Кинтальской конференциях. После Февральской революции 1917 г. возглавлял группу меньшевиков-интернационалистов. В сентябре — октябре, а затем в декабре 1917 г. редактор их органа газеты «Искра», выходившей в Петрограде. С апреля 1918 г. редактор меньшевистской газеты «Вперед», выходившей в Москве. С середины 1918 г. она стала органом меньшевистского ЦК, была закрыта за критическую направленность действий Советской власти. В конце сентября 1920 г. Мартов эмигрировал за границу. Тяжелобольной, он направляет последние усилия на создание за границей печатного органа русской социал-демократии. С 1 февраля 1921 г. в Берлине начал выходить журнал «Социалистический вестник», выступавший за плюрализм мнений в политической жизни Советской России, поиск путей сотрудничества большевиков и меньшевиков.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ РУССКОГО ПРОЛЕТАРИАТА

Избави нас, боже, от друзей, а с врагами мы и сами справимся.

Впервые опубликована в «Искре» (1900, № 1, декабрь).

(Посвящается «Рабочей Мысли»)[194]

Уже давно в цивилизованных странах правительства поняли, что рабочее движение невозможно истребить одними мерами полицейского насилия. С давних пор политика насилия чередуется с политикой развращения рабочего класса путем отклонения его от его истинных целей, путем обмана рабочего класса. Рабочим внушалось, что для улучшения своей участи они должны пойти доверчиво рука об руку с правительством, отказавшись от требования политических прав. В 60-х годах эту политику применял во Франции Наполеон III[195], а в Германии Бисмарк.

Жизненный опыт убедил западноевропейских рабочих, что знатные господа, предлагающие им руку помощи, на самом деле самые гнусные враги трудящегося народа. Они поняли, что коронованные особы и тунеядствующие дворяне и чиновники не могут быть их союзниками в борьбе с фабрикантами, что никакое улучшение в жизни рабочих непрочно, пока они не пользуются полной политической свободой, которой нельзя добиваться, не уничтожив совершенно всевластия царей, дворян и чиновников.

И западноевропейские рабочие, отказавшись от заманчивых предложений правительства, пошли своей дорогой и собственными силами куют свое счастье. Политика развращения рабочего класса всюду потерпела неудачу.

Вместе с развитием в России капитализма, фабричного производства, растет и рабочее движение, а вместе с ростом рабочего движения создается и для наших правителей соблазн попытаться развратить рабочий класс и отклонить его от уже намеченных целей. Но в западноевропейских странах, где уже давно граждане пользуются кое-какой свободой, там, чтобы сблизиться с рабочими и одурачить их, правительство имеет в своих руках такие средства, как парламент, печать, народные собрания. Чтобы развратить рабочих, там министерствам приходилось создавать свои якобы рабочие газеты или подсылать в законно существующие партии своих людей, которые бы вели на собраниях проповедь союза между рабочими и правительством. В нашем несчастном отечестве единственное место, где правительство может войти в соприкосновение с рабочими, — это кутузка. И благородное дело внесения политического разврата в рабочий класс приходится поручить жандармам. Вполне пригодным человеком для этой высокой цели является Сергей Зубатов[196]. Не старый еще человек, Зубатов уже немало потрудился на благо престола и отечества. Еще юношей подавал он большие надежды. Едва сойдя со школьной скамьи, он в середине 80-х годов втерся в московские кружки и искал сближения с революционерами. Через свою жену он открыл легальную библиотеку, при которой имелось нелегальное отделение, откуда в студенческую и рабочую среду отправлялась революционная литература. Однажды Зубатову было поручено привезти на квартиру к одному деятелю чемодан с нелегальной литературой. Зубатов выполнил поручение, но через несколько часов на квартиру явились жандармы и произвели у упомянутого деятеля обыск, причем совершенно определенно искали именно чемодан. Чемодана не оказалось, а Зубатова стали остерегаться. Вскоре после того публика, группирующаяся около библиотеки, была арестована, и при одном из арестов в Петр.-Разумовской Академии Зубатов фигурировал уже в полицейском мундире.

Непосредственно шпионская деятельность Зубатова на этом не кончилась. В 1889 г. он сыграл роль провокатора в деле социально-революционной партии «Самоуправление» и около того же времени он ездил в Шую, где основал рабочий кружок, который потом и предал.

Теперь Зубатов уже достаточно вымарался в грязи шпионского ремесла, чтобы получить право заниматься кровавым делом царского палача. Он поступил в жандармское отделение и стал помощником начальника московского охранного отделения Бердяева, того самого Бердяева, которого Зубатов теперь в разговоре с социалистами называет «держимордой». Содействуя Бердяеву в работе по искоренению революционного движения, как истый царский чиновник, он не забывал и о своих личных выгодах: чтобы подняться наверх по служебной лестнице, ему нужно было спихнуть Бердяева. Для этого Зубатов предлагает Бердяеву план разгрома московских социалистов, указывает, за кем и как следить, кого взять, где произвести обыск. Бердяев приводит план в исполнение, а Зубатов тем временем подает донос, указывая, что тот сделал такие-то ошибки, того-то не досмотрел, там переусердствовал, а потому и крамолы не истребил. Бердяева удаляют и Зубатова назначают на его место.

Теперь Зубатов занял видный пост — ему предоставлено оберегать спокойствие капиталистов и царское самовластие в самом сердце России. Московским революционерам пришлось столкнуться с очень ловким противником. За время своего трения в рабочих кружках он хорошо изучил революционную среду и ее слабые стороны и теперь с успехом воспользовался своим опытом. В широких размерах стало развиваться в Москве провокаторство. Провалы следуют за провалами. Революционная работа в Москве стала крайне трудною. Провокаторство так развилось, что в публике естественно образовалось крайне подозрительное отношение ко всему и ко всем. Отдельные лица и небольшие кружки, работающие среди рабочих, боятся вступить в сношения друг с другом. Приходится сознаться, что социал-демократическое движение в Москве, так много обещавшее в 1896 — 97 гг., в настоящее время переживает период затишья. Конечно, не Зубатову удастся предотвратить его возрождение в будущем.

Зубатов повторяет приемы знаменитого жандарма 80-х годов Судейкина[197]. Наряду с провокаторством Зубатов широко пользуется средствами развращения попадающих в его лапы неопытных или слабохарактерных людей. С ними он вступает в разговоры, держится по-джентльменски, старается убедить их в том, что он сочувствует рабочему движению, что он очень озабочен смягчением их участи, предлагает всякого рода сделки и соглашения, при которых-де можно и невинность соблюсти и капитал приобрести, т. е. и товарищей не выдать и в то же время получить смягчение участи. Обыкновенно это делается так: обвиняемый соглашается признать кой-какие обвинения, а Зубатов взамен того, заканчивает дознание и направляет дело в упрощенном охранном порядке на решение мин. внутр. дел; таким образом участь обвиняемых решается в несколько месяцев, вместо обычных двух лет предварительного следствия. Многие идут на эту сделку, а те несговорчивые чудаки, которые не соглашаются на такое полюбовное решение дела между социалистами и жандармами, выделяются из общей массы обвиняемых, и их дело направляется в общем порядке. Один из таких несговорчивых товарищей, недавно придя в ссылку, имел сомнительное удовольствие встретить своих бывших товарищей по делу уже кончающими свой срок ссылки, в то время как ему приходилось только ее начинать.

Цель, которую Зубатов преследует при предложении этих сделок, очевидна: ему нужно завести социалистов на скользкий путь мирных переговоров с жандармами. Нужно, чтоб большинство вступило на этот путь: всегда найдутся недогадливые, неумелые, наконец, малодушные люди, которые, согласившись сказать «а», пойдут дальше и проболтают, наконец, всю азбуку; начав с признания того, что, как говорится, «может повредить только мне одному», такой человек начнет мало-помалу делать такие признания, которые очень и очень повредят другим. Иной пойдет дальше и дойдет до форменного предательства. Ни одно большое московское дело за последние годы не обходилось без самых скандальных предательств со стороны лиц, пользовавшихся прежде доверием товарищей.

А всего важнее то, что, когда многие вступают в такого рода соглашения, создается своего рода атмосфера взаимного недоверия и подозрения, в которой своя своих не познаша, и исчезает всякая возможность сообразить, откуда жандармы почерпали свои знания о деле. Нам, по крайней мере, известен случай, когда не удалось точно установить, был ли провокатором известный господин, именно потому, что почти все обвиняемые вступили в соглашение с Зубатовым и «кое-что» признали, каждый за свой счет. Оказалось невозможным решить, совершило ли заподозренное лицо только такую же сделку или же оно первоначально предало всех и вся.

Это и есть политика Судейкина: внести в революционную среду такой разврат, чтобы трудно было отличить, где кончается товарищ, вступающий в приятельские сношения с жандармами и где начинается форменный предатель и провокатор. Судейкин пытался такой политикой расшатать могучую партию «Нар. Воли»[198]. Он обжегся на этом деле. Когда зараза жандармского разврата коснулась сердца партии, Исполнительный Комитет «Народной Воли» смелым ударом положил конец гнусной игре: Судейкин был казнен по распоряжению Исполнит. Комитета. Русские социал-демократы должны направить свои усилия на то, чтобы справиться с провокаторским развратом, не прибегая к политическим убийствам. Будем надеяться, что Зубатов дождется той поры, когда, при свете открытой борьбы за свободу, народ повесит его на одном из московских фонарей.

Успехи, одержанные Зубатовым в Москве, сделали его самым видным деятелем жандармского сыска. Ему стали поручать ведение дел в Твери, Иваново-Вознесенске, Тамбове. С 1899 г. департамент полиции, озабоченный успехами Обще-Еврейского Рабочего Союза, предоставил Зубатову задачу искоренения еврейского рабочего движения.

Зубатовские ищейки подготовили августовский провал 1898 г. в Зап. крае. Были взяты две еврейские типографии, арестована масса лиц. Почти два года предварительного следствия принесли Зубатову сравнительно мало успехов. Тем не менее, по сравнению с местными жандармами, Зубатов кое-чего добился: впервые в процессе Обще-Еврейского Рабочего Союза были случаи оговора; были также случаи заключения сделок упомянутого сорта между Зубатовым и некоторыми обвиняемыми.

Но рабочее движение в Западном крае скоро оправилось от провала и за последние два года приняло открытый политический характер. Организация еврейских рабочих окрепла, и Еврейский Союз, издающий шесть подпольных газет и непрерывно ведущий свою агитационную деятельность, стал внушать правительству все большие опасения.

В марте этого года Зубатов предпринял второй крупный набег на Западный край (Минск и Ковно). Вновь свезена масса арестованных в московскую тюрьму. Пустив в ход обычную тактику, Зубатов в частных разговорах стал уверять арестованных в том, что лишь по недоразумению правительству пришлось встать во враждебные отношения к рабочему движению. Правительство наше, пел Зубатов, не есть правительство классовое, оно не связано с интересами фабрикантов и легко может действовать в интересах рабочих. Для этого нужно только, чтобы рабочие перестали добиваться изменения государственного строя и стремились к улучшению своего экономического положения при существующих порядках. Кассам рабочих и их стачкам наше правительство сочувствует. Если рабочих за эти стачки преследуют, то это не по воле правительства, а по произволу местных чиновников. В таких случаях достаточно сообщить ему, Зубатову, о таких преследованиях, и они прекратятся. Вместо того, чтобы бороться нелегально, еврейские рабочие сделали бы лучше, если бы хлопотали о том, чтобы их тайные кассы были признаны законом. Зубатов обещает полную поддержку в этих хлопотах. Он даже обещал дать 20 тысяч рублей на хлопоты о признании законом союза щетинщиков, который ему очень нравится как организация профессиональная. Заметим, что эта профессиональная организация сознательно примыкает к социал-демократии; между прочим, в майских прокламациях этого года союз открыто выставляет требование конституции.

Освобождая одного из арестованных рабочих, Зубатов на прощание подарил ему «на память» первый том «Капитала» Маркса и заявил, что «разрешает» устраивать кружки саморазвития, лишь бы занятия в них велись по легальным книгам. «Зачем вам Дикштейн[199], когда у вас есть такие книги, как Богданов?»[200] Кое-кто клюнул на эту удочку Зубатова. Среди организованных еврейских рабочих стали раздаваться речи, показывавшие, что зубатовские предложения о союзе рабочих с царским правительством кое-кого соблазнили. Нашлись люди, которые увлеклись мечтой о признании законом царского правительства теперешних нелегальных стачечных касс (вероятно, бедняги начитались «Раб. Мысли»). Когда вспыхнула в одном месте стачка, некоторые товарищи вступили в частную переписку с Зубатовым по поводу преследований местных полицейских властей. Зубатов по телеграфу дал знать, что правительство приняло к сведению эти сообщения. Стали громко раздаваться голоса о том, что Еврейский Союз должен изменить свою тактику по отношению к царскому правительству.

Центральный Комитет Еврейского Союза счел необходимым в минувшем августе выпустить особую прокламацию, в которой разъясняет товарищам всю нелепость и зловредность мечтаний о соглашениях между рабочим классом и Зубатовым, а следовательно и стоящим за его спиной царским правительством. В прокламации выясняется вся невозможность для социал-демократов вступать в сделки с существующим государственным строем и объявляется, что каждый, кто будет поддерживать «политические» сношения с Зубатовым, будет опубликован в газетах как провокатор. Центральный Комитет поступил как нельзя более умно, решившись вложить персты в язвы и открыто выступить при первых признаках грозящей внутренней опасности. Такая политика всегда оказывалась самой выгодной. Уже теперь можно с уверенностью сказать, что зубатовский разврат не затронет ядра еврейского рабочего движения. Громадное большинство сознательных еврейских рабочих с негодованием отвергает политику сделок с подлейшим из русских жандармов.

Мы привели всю эту историю ввиду того, что она имеет громадное значение для всех русских социал-демократов. Если в настоящее время зубатовская политика применена именно к еврейскому рабочему движению, то это потому, что для этого движения уже прошло то время, когда полиция могла тешить себя надеждой покончить с ним при помощи обычных мер насилия и шпионства. С движением русских рабочих пока еще считают возможным справиться обыкновенными мерами. Но так как эти обыкновенные меры в конце концов не помогают, то естественно ожидать в ближайшем будущем жандармских попыток развратить сознательную часть русского пролетариата, подобно тому, как теперь пытаются развратить еврейских рабочих. Как бы ни были мы уверены в том, что о здравый смысл русского пролетариата, в конце концов, разобьется эта интрига, мы не должны закрывать глаза на то, что при настоящем положении нашего движения мы гораздо менее подготовлены к успешной борьбе с зубатовщиной, чем еврейские рабочие всего Западного края. Достаточно указать на то, что сплоченность отдельных групп и комитетов Еврейского Союза дала возможность Центральному Комитету сейчас же, как только обнаружилась опасность, выступить с предостережением, имея за собой прочную, большую организацию и несколько постоянных органов печати. У нас ничего подобного нет.

И вот почему новая политика правительства по отношению к борющимся рабочим лишний раз настоятельно доказывает нам, насколько нам важно объединение всех сознательных товарищей, насколько важна прочная организация и строгая дисциплина. Против попыток внести политический разврат в рабочее движение бороться с успехом может только крепко сплоченная, дисциплинированная и подвижная рабочая партия. Таков первый урок, который нам, русским социал-демократам, дает история современных зубатовских приключений.

Второй урок еще важнее. Мы переживаем минуту, когда приходится ожидать, что наши правящие враги будут систематически развращать политическое сознание русского пролетариата, чтобы отвлечь его от пути сознательной классовой борьбы, чтобы вырыть пропасть между экономической борьбой рабочих масс и стремлениями сознательных рабочих к политической и гражданской свободе. В такую минуту, прежде всего, следует задать себе прямо и решительно без всякой излишней самоуверенности вопрос: в какой мере мы обеспечены против того, чтобы зубатовская зараза свила себе более или менее прочное гнездо в рядах борющегося пролетариата? Иначе говоря, настолько ли глубоко политическое сознание в наших рядах, чтобы можно было с уверенностью сказать, что всякие заманчивые предложения встретят всегда и всюду надлежащую оценку и отпор?

Каков бы ни был ответ на этот вопрос, одно для нас ясно: русская социал-демократия подписала бы себе смертный приговор, если бы своевременно не приложила все старания к тому, чтобы зубатовская политика разбилась о политическое самосознание русского пролетариата, как о несокрушимую твердыню.

А из этого следует, что, если мы хотим застраховать наше дело от всяких зубатовских сюрпризов, мы должны самым энергичным образом работать над тем, чтобы росту стихийного движения русских рабочих, направленного на улучшение экономического положения, соответствовал рост их политического самосознания. Способствуя возникновению в пролетариате потребности улучшить свое экономическое положение, мы не можем ни на минуту упустить из виду, что недостаточно вырвать рабочие массы из состояния рабской покорности перед капиталистами, но что столь же важно одновременно работать над освобождением их сознания от гнета вековых политических предрассудков, из которых главные — слепая вера в правительство, в царскую милость и отсутствие сознания себя равноправными гражданами того общества, которое живет трудом рабочего класса. На этой почве политической приниженности и отсутствия гражданского достоинства могут пышным цветом разрастись ядовитые семена зубатовской политики. Только расчищая эту почву глубоким плугом открытой революционной агитации, можно надеяться на то, что массовое движение русских рабочих, борющихся за улучшение экономического положения, не заведет их в тупой переулок, не сделает игрушкой политических шарлатанов худшего сорта.

Освобождение рабочих от всех бед современного строя, в конце концов, сводится к их экономическому освобождению из тисков наемной эксплуатации. Но это экономическое, это социальное освобождение немыслимо раньше, чем рабочие массы не станут из бесправных рабов всемогущей государственной власти равноправными гражданами свободной страны, свободно и на законной почве работающими над делом улучшения своего положения. Экономическая цель рабочего движения поэтому неотделима от политической борьбы, которая одна только может обеспечить достижение этой цели. А потому развитие политического самосознания, революционная пропаганда политической борьбы должны идти рука об руку с экономическим движением рабочего класса. Мы хотим улучшить свое экономическое положение, мы желаем пользоваться всеми благами культуры, которые созданы нашим трудом и нашим искусством, но мы желаем ими пользоваться не как рабы, а как свободные граждане. Свою нынешнюю долю возмущенных голодных невольников мы не станем менять на ту жалкую долю довольных сытых холопов, которую одну только могло бы нам предложить богопомазанное правительство дворян, жандармов и попов. Взамен этой доли мы стремимся к доле свободных граждан свободного государства, которое одно только обеспечит нам и достижение достойного свободных людей экономического положения. Мы стремимся к свободной демократии, через посредство которой достигнем социализма, а на этом пути у нас нет общих дел с правительством дворян, жандармов и попов. Они такой же наш непримиримый враг, как и фабриканты, которых оно поддерживает всеми средствами военного и полицейского насилия.

Не может быть и речи о поднятии нашего положения на фабрике до тех пор, пока за стенами фабрики народные массы бесправны против орды царских чиновников и в государстве царит кнут. Беззаконие и произвол, царящие в государстве, питают и то беззаконие и произвол, которые царят на фабрике. Не улучшив нашего положения как граждан, мы не поднимем своего положения как рабочих. А потому, борясь против фабрикантов, мы не можем вступать в мирные соглашения с самовластными опричниками. Ни царей, ни господ! Ни эксплуататоров на фабрике, ни тиранов в государстве — вот боевой девиз рабочего движения.

Только неустанно распространяя в самых широких массах это политическое сознание, русская социал-демократия выполнит свой долг и предохранит русский пролетариат от жестокого похмелья, которое неминуемо наступит за первыми днями опьянения зубатовскими песнями.

Неотложная необходимость революционной пропаганды и агитации, призывающих массы к политической борьбе и не отступающих перед вековыми предрассудками отсталых масс, — вот мораль зубатовской истории.

Искра. 1900. Дек. № 1.

РАБОЧИЙ КЛАСС И «РУССКОЕ ЗНАМЯ»

Впервые опубликована в газете «Искра» (1901, № 2, февраль).

У нас принято придавать слишком мало значения тому злу, которое вносит в народную жизнь подлая реакционная печать, одна лишь пользующаяся свободой говорить то, что ей надо, в то время как на всякое честное слово надет цензурный намордник. Мы все, конечно, ненавидим «Свет»[201], «Московские Ведомости», «Новое время» и подобные органы печати, но мы обыкновенно ненавидим в них только представителей враждебных нам классов — дворянства, буржуазии, чиновников. Нам не всегда ясна та вредная роль, которую играет эта печать в деле затемнения народного сознания, в смысле отвлечения все растущих в народе чувств возмущения и протеста в сторону такой борьбы, которая может только вредить народным интересам. У нас сложилась привычка смотреть на сознание рабочих масс как на какую-то чистую доску, на которой «жизнедеятельность», борьба вырисовывает надлежащие идеи, которые агитатору нужно только привести в известный порядок. Началась массовая борьба с капиталистами, зародился в массах протест — этого достаточно, чтобы ручаться за правильное развитие сознания масс. Началась массовая экономическая борьба — и можно быть спокойным за то, что рабочая мысль шаг за шагом освободится от всего наследия веков, от всей лжи одолевших ее предрассудков. Пусть-де только агитатор обуздает свой пыл, пусть не спешит нести массам все то, что он знает: пусть ограничится ясным формулированием того, что уже бессознательно чувствуется массой. Не насилуйте рабочую мысль, — кричат нам с разных сторон, — не спешите разъяснять рабочим массам те вопросы, понимание которых им еще чуждо, не говорите о политических вопросах, когда масса начала только бороться за насущный кусок хлеба, не спешите говорить о социализме, когда еще не везде понята необходимость борьбы за сокращение рабочего дня. Жизнь сделает свое, — говорят эти советчики, — будет время, и эти хорошие вещи станут уместны, надо только «медленнее спешить», не забегая вперед.

На деле оказывается, жизнь не медлит. Оказывается, что жизнь-то много сложнее, чем это представляют себе проповедники медленного поспешания. Оказывается, что эта жизнь, создаваемые ею классовые противоречия не только расчищают сознание рабочих масс, но подчас и засоряют, затемняют его: если эта жизнь известными сторонами облегчает агитатору просветительно-революционную работу, то другими сторонами, напротив, затрудняет ее, нагромождая на его пути новые препятствия. Оказывается, что на выработку сознания, и чувств массы влияет не одна лишь обстановка фабричного труда, не одни, только отношения рабочих к капиталисту; оказывается, что вся та вредная реакционная политическая проповедь, которою занимается известная часть легальной печати, тоже входит в ту «жизнь», которая является школой воспитания рабочей мысли. Те стороны жизни, которые влияют на сознание масс развращающим образом, вечно развиваются, и каждый шаг в распространении в народе грамотности, каждое возрастание умственных запросов рабочего люда ведет за собой, при современных политических условиях, увеличение той порции нравственного яда, который несут в среду читателей «Новое Время», «Свет» и им подобные литературные клоаки.

В городе Харькове существует «патриотическая» газета «Южный Край»[202], которая издавна стоит в первых рядах реакционной печати. Этот достойный товарищ «Московских Ведомостей» получил монопольное право воспитывать сознание харьковского обывателя: в самом деле, в течение 20 лет правительство упорно отказывает кому бы то ни было в праве издавать другую газету в Харькове. Таким образом, «Южный Край» имеет возможность, не встречая возражений, сеять в умах читателей вражду к полякам, немцам и т. д. Известно, что в рабочем классе все более распространяется чтение местных газет. Падая на благоприятную почву вековых предрассудков, семена «патриотической» печати дают плоды. С таким плодом мы хотим познакомить читателей.

Этой осенью на громадной пенькопрядильной и канатной фабрике у станции Новая Бавария под Харьковом произошел пожар, после которого администрация стала массами увольнять рабочих, невзирая на то, что многие из них были выписаны в Харьков из Владимирского района. Возникло, конечно, сильное недовольство, выражением которого явилась следующая, распространенная в конце сентября гектографированная прокламация: «Братцы! Долго ли еще мы будем терпеть польское иго? Долго ли мы будем подчиняться хамам Коммеру, Вильгу, Ионнзибургу, Мухарскому и всем негодяям, высасывающим из нас все соки! Неужели, братцы, вновь поляки завладели Малороссией[203], и вся кровь, пролитая русскими за покорение Польши, окажется пролитой даром? Довольно они нас мучили, довольно несправедливо штрафовали, глумились, насмехались над нами. Наши права растоптаны ногами поляков, но мы должны их защищать. Теперь уже больше невмоготу. Все мы на пожаре работали, одежу жгли, руки уродовали, рисковали своей жизнью, а поляки, наши голубчики, папиросы покуривали, посмеивались, чайком да пивом забавлялись. Мы тушили, работали, а нам и горло промочить не дали! А после что? Им награда, а нам расчет! Хороши хозяева!!! Ведь в Польше поляки не принимают русских на свои фабрики. Зачем же у нас полякам дают преимущества: и плата им больше и награда, а нас как дураков неспособных выставляют? Мы не против царя идем, а против врагов России. И полиция, и жандармы спасибо не скажут, когда узнают, что поляков здесь выдвигают, а своих теснят. Не нам одним приходится бороться со своими директорами: не раз их уже в мешки сажали и по двору так катали, да и другие расправы бывали, и на тот свет их отправляли.

«Собраться нам надо, братцы, поговорить ладком, да обсудить как нам проучить всю эту польско-жидовскую сволочь.

«Будем действовать дружно! Вперед, братцы!!! Побольше храбрости, и русское знамя снова гордо взовьется на нашей фабрике!!! Долой поляков!!! Вперед на борьбу и победу!!!»

Бедные рабы капитала! Почувствовав потребность бороться против своего врага, они хватаются за его же оружие, за его же язык, за те самые идеи, которые приспешниками капитала вносятся в сознание рабочих. Бедные рабы! Они вечно слышат, вечно читают о «русском знамени», которое гордо развевается над миллионами порабощенных русским царем иноплеменников, и они захотели почувствовать себя в счастливом положении победителей, захотели потребовать и себе часть плодов этой победы. На каждом шагу представители буржуазии устраивают свои гешефты, играя на «патриотической» струне: русские фабриканты требуют и получают право грабить весь народ во имя интересов «русской промышленности». Под знаменем «Россия для русских» разные слои буржуазии добиваются права оттеснять своих польских, еврейских и иных инородческих соперников в деле расхищения народного достояния. Мудрено ли, что и кое-каким рабочим пришло в голову воспользоваться этим славным знаменем, чтобы во имя русского дела протестовать против грабительских выходок капитала?

Беда лишь та, что то, что буржуазии здорово, пролетариату смерть. Буржуа может себе позволить в погоне за наживой натравлять один народ на другой, сеять национальную вражду только для того, чтобы под шумок красивых фраз о русском знамени урвать процент-другой барыша. Пролетариат не может себе позволить этого, не может потому, что вся его надежда на улучшение жизни — в солидарности, в единении всех рабочих без различия национальностей, и все, что сеет рознь между разными народностями, мешает делу этой солидарности, тормозит рабочее движение. Вы хотите, господа, выехать на том, что не против царя вы идете, а против «врагов России», на покорение которых русские цари положили немало крови русского народа (и целое море крови этих самых «врагов»). Да, вы правы: поляки, а вместе с ними финляндцы, евреи, армяне, балтийские немцы, все это — «враги России», т. е. той России, которая живет и жиреет вашим трудом, вашим кровавым потом, которая правит и издает законы, которая строит свое благополучие на вашей нищете, на вашем бесправии, на вашем невежестве. Но ведь и вы сами, вы, недовольные своей долей, рабочие, вы ведь тоже «враги» этой России; ведь вы точно так же, как поляки и прочие покоренные народы, составляете того «внутреннего врага», против которого держат наготове миллион штыков, которого бить и колоть по первому приказу начальства обязывает солдат военная дисциплина. Только полгода прошло со времени тех майских дней, когда на улицах Харькова вам был дан наглядный урок того, что вы сами становитесь «врагами России», как только начинаете добиваться своих законных прав; только несколько недель прошло с тех пор, как ваши братья, признанные «внутренними врагами» России, пошли в Вятскую губернию за то, что в майские дни мужественно стояли за рабочее дело. Теперь же вы думаете перейти в лагерь царя, полиции и жандармов, чтобы, став вместе с ними под «русское знамя», устроить свои дела на счет «врагов России», так же, как и вы, — рабочих, поляков? Плохой расчет, позорная надежда! Враждуя со своими братьями-рабочими и сближаясь со своими врагами, правителями и эксплуататорами, становясь под их залитое кровью и грязью патриотическое знамя, вы только увеличиваете их силу, которая завтра же обратится против вас, как против самых опасных, самых заклятых «врагов России», той России, которая правит, издает законы и грабит рабочий класс.

Да, это верно, что после пожара в Новой Баварии русских рассчитали, а поляков нет. Но это объясняется вовсе не любовью директора к полякам-рабочим. О нет! Они бы и этих рассчитали с удовольствием. Дело просто в том, что, создавая в Харькове новое производство, капиталисты должны были выписывать рабочих издалека, из Владимирского округа и из Польши. Владимирец пошел на чужбину без всяких разговоров, а польский рабочий договорился сначала о достаточно высокой заработной плате и обеспечил себя контрактом так, чтобы его не могли рассчитать в любую минуту, когда он станет ненужным, как бросают лимон, из которого выжаты все соки. Польские рабочие оказались более предусмотрительными и более требовательными, чем русские. И этому удивляться нечего. Ведь польский пролетариат долгой и упорной борьбой двух десятилетий добился у себя на родине и высшей платы, и более короткого рабочего дня, и лучшего обращения, и как ни плохо все еще его положение, все же с ним не решатся поступать так бесцеремонно, как поступают с его русским собратом. Польский рабочий только справедливо пользуется плодами тех тысяч подчас кровавых жертв, которые он положил на дело своего освобождения, точно так же, как и бельгиец, против которого тоже поднимается иногда безумная вражда непросветленных еще сознанием южно-русских рабочих. Принесите рабочему делу такие же жертвы, боритесь и тогда вы подниметесь на ту же ступень, на которой теперь стоит польский рабочий. Но не разжигайте себя завистью, глядя на его лучшие условия труда. Делая это, вы, может быть, ухудшите его положение, но свое-то вы погубите, вырыв непроходимую пропасть между собою и другими рабочими, у которых с вами одно общее дело, и истощив свои силы в братоубийственной войне на потеху буржуазии.

Идите к польским рабочим со словом братского союза и взаимного уважения, признайте справедливость затаенной в их груди горькой обиды, понесенной от варварского покорения; признайте за польским народом право искать себе свободы от всякого гнета; откажитесь от всякой солидарности с той Россией чиновников, попов и капиталистов, которая считает поляков «врагами отечества», и тогда вы найдете в польских товарищах братский отклик, тогда они пойдут рука об руку с вами на борьбу за рабочее дело.

Недостаточно призывать рабочие массы к борьбе за улучшение их жизни: политической и социалистической агитацией необходимо просвещать их сознание и тем сделать невозможным успех той вредной политической проповеди, которою развращает народную массу легальная и буржуазная печать. Если бы вздумали ограничиться одной только пропагандой экономической борьбы за ближайшие требования, мы рисковали бы тем, что наряду с ростом возмущения против капитала в пролетариате укоренились бы те вековые политические предрассудки, которые вечно питаются влиянием высших классов, воздействующих на народное сознание с высоты престола, с церковного амвона, со школьной кафедры, военной дрессировкой и могучим орудием печатного слова.

Искра. 1901. Февр. № 2.

БУРНЫЙ МЕСЯЦ

Впервые опубликована в «Искре» в № 3 1901 г.

Русское общество уже теперь должно было убедиться в том, что реакционная дерзость самодержавного правительства не имеет никаких пределов, кроме активного революционного сопротивления граждан, что политическая дряблость управляемых только питает безумное стремление управляющих стереть с лица земли все, что хоть отдаленно напоминает о праве, о законности, о свободе. Без всяких видимых поводов, в силу одного только ненасытного стремления упразднить все зародыши самодеятельности населения, правительство повело против последнего атаку по всей линии: поход на Финляндию, поход на народную школу, поход на земство, поход на печать, поход на университеты. Вконец развращенное слабым отпором русского общества, правительство дерзнуло, наконец, бросить ему в лицо один за другим два дерзких вызова: насильно бросить в казарму две сотни юношей, виновных в нарушении порядка в университете, и торжественно осудить популярнейшего писателя, всемирную славу России. Безумие угнетателей часто оказывает услуги делу свободы. Правительство Николая II захотело окончательно задушить русское общество, оно вызвало первый взрыв революционной бури. Высказанное нами в прошлом номере пожелание, чтобы рабочие пришли на помощь студентам[204] в поднятой ими борьбе против правительства, осуществлялось ранее, чем нас успели обругать за него те, кто в подобных стремлениях готовы усмотреть «народовольческие» затеи, недостойные представителей рабочего движения. В ряде крупных демонстраций в Петербурге, Москве, Харькове, Киеве и Белостоке русские рабочие самым недвусмысленным образом показали, что готовы плечо о плечо с революционными элементами «общества» активно бороться против гнета самодержавия. На обе безумные выходки зарвавшегося правительства — отдачу студентов в солдаты и торжественное отлучение Толстого — пролетариат громко ответил выражением своей солидарности и с «бунтующими» студентами и с отлученным писателем.

Активное участие рабочих в политических демонстрациях бурного месяца придало им совершенно особое значение и открыло новую эпоху в русской истории. Печать всех стран Западной Европы отмечает этот исторический факт. Теперь от политической зрелости русского общества будет зависеть, сумеет ли оно понять этот факт и извлечь из него все практические следствия, сумеет ли оно усилить, опираясь на помощь пролетариата, революционный размах своей борьбы с азиатским самодержавием, и проявить достаточную энергию не только в обороне, но и в прямом нападении на ненавистный строй. Борцам за свободу теперь уже непозволительно опасаться, что они останутся одиноки в своей борьбе, что они не найдут поддержки в народных массах. И организованный пролетариат получил теперь право надеяться, что «общество» поймет, наконец, политический смысл ведущейся им борьбы и что оно признает первенствующее политическое значение рабочего движения в современной России.

Для нас, социал-демократов, события, имевшие место в феврале и марте, имеют особое значение. Ими, надо надеяться, окончательно решен практически терзавший в последние годы нашу партию спор о том, может ли наш пролетариат в данное время вести политическую борьбу, или может ли такая борьба возникнуть иначе, как непосредственно на почве стачечного движения. Мы — сторонники революционной политической борьбы пролетариата — можем торжествовать: русский пролетариат доказал своим близоруким друзьям правоту той точки зрения, которую мы отстаивали. Помимо своих руководителей, пролетариат ринулся в бой, когда увидел, что радикальная часть общества готова не на шутку померяться с правительством. Этого факта уже нельзя замолчать, с ним придется считаться волей-неволей, и русская социал-демократия должна будет поставить в основу своей практической деятельности это явное стремление рабочих масс принять активное участие в освободительной борьбе всей русской демократии; она должна будет сделать это, если не пожелает остаться за бортом, если не пожелает передать своего права на руководство движением пролетариата другим политическим силам.

Но участие русского пролетариата в русской освободительной борьбе будет тем плодотворнее для его классовых интересов, для его конечных целей, а вместе с тем и для интересов демократической свободы, чем сознательнее будут бороться политически рабочие массы, чем самостоятельнее будут они проводить в общем политическом движении свою политику. Если для всех недовольных элементов русского общества в начавшейся борьбе дело идет, главным образом, об обуздании невыносимого полицейского самодержавия, то для пролетариата в его классовых интересах, в интересах его конечных целей и в интересах непосредственного улучшения его положения необходимо низвержение самодержавия и основание свободной демократии, обеспечивающей пролетариату легальную защиту его классовых интересов. И первый долг русской социал-демократии в ее будничной работе дать такое политическое воспитание пролетариату, чтобы в критические моменты, какими являются переживаемые нами дни, он сумел ясно и резко выразить в общем хоре недовольных эту свою ноту. Надо признать, что с этой точки зрения события февральских и мартовских дней наглядно показали, что нашей партии еще много осталось работать в указанном направлении. И остается пожелать, чтоб она немедленно и повсюду с удвоенной энергией приступила к этой благодарной работе.

Те же события показали соответствующие недостатки и нашей организации. Приспособленные к пропаганде и к повседневной агитации, наши организации не пригодны еще к тому, чтобы руководить массовыми демонстрациями, благодаря чему последние много теряют в силе и оформленности. События, подобные только что пережитым нами, конечно, случаются не часто; но во-1-х, надо ожидать, что они будут становиться все чаще; а во-2-х, как бы они ни были редки, партия должна быть готова к ним, чтобы всегда суметь с наименьшей затратой жертв добиться наибольших результатов. При лучшей организации никакие полицейские ухищрения не помешали бы рабочим явиться в назначенный час в назначенное место; при лучшей подготовке организованных сил толпа не оказалась бы так беспомощной, когда войска стали подвергать ее избиению. При надлежащей организации удалось бы все протестовавшие массы сконцентрировать в одном пункте и рассеянную в одном месте толпу собрать в другом. При наличности такой организации можно было бы в ходе манифестации направлять внимание толпы на новые и новые поводы для выражения своего протеста и на каждый акт произвола и насилия властей отвечать актом революционного насилия против, скажем, правительственных зданий или органов мракобесия. Одним словом, чтобы бороться с правительством на площадях и улицах, наша партия должна реформировать свою организацию. Но та же реформа организации необходима и для выполнения более широкой агитационно-политической работы.

На массовые народные протесты царское правительство ответило мерами кровавого насилия, избиением и убийством безоружных людей, опубликованием плана военной кампании против непокорного населения крупных центров (см. циркуляр Сипягина[205] от 12 марта). Тысячами жертв правительство пытается, конечно, отомстить за то, что оно пережило за эти дни, за позорный побег царя из своей столицы в день 4 марта, за освистание его высочайшего наместника в Москве. Всеми этими мерами правительство не сможет залечить той глубокой, кровью сочащейся раны, которую оно получило в эти дни. Как бы ни бесновалась реакция, того, что сделано, она не отнимет у революции, — она не уничтожит состоявшегося сближения между радикальной интеллигенцией и народными массами на почве революционной борьбы, она не отнимет у народа той революционной выучки, которую он приобрел в этот месяц, она не сможет погасить ярко блеснувшего в эти дни общего сознания того, насколько непримиримо враждебны, бесконечно чужды друг другу два столкнувшихся мира — старая Россия, мир казацкой нагайки и полицейского насилия, мир ханжей святейшего синода[206], мечтающих о кострах для еретиков и их сочинений, мир продажных ученых и продажной печати, защищающиеся от народа вооруженной силой, и мир свободной мысли и пролетарского энтузиазма, молодая, рвущаяся к свету и к свободе Россия. А потому какие бы новые удары ни ждали в ближайшем будущем борцов за свободу, как бы ни казалось тягостно могущее наступить затишье после только что разыгравшейся бури, нам не придется падать духом, не придется сомневаться в будущем нашего дела. Ненавистные цепи, сковывающие молодую Россию, уже надорваны; еще ряд героических усилий, и они разлетятся в прах. Как бы ни повлияли на массу новые реакционные меры правительства, мы смело можем смотреть в лицо будущему и обратиться к товарищам со словами поэта:

Пускай же сгущаются мрак и ненастье,

Пусть дикая пурга о смерти поет,

Верь в молодость, верь в ее силу и счастье,

Зови ее словом отважным вперед.

Искра. 1901. Апр. № 3.

ПРОГРАММА РУССКИХ ЛИБЕРАЛОВ

Впервые опубликована в «Искре» (1902, 1 августа).

Под редакцией г-на Струве стал выходить в Штутгарте либеральный орган «Освобождение». После 3-летней борьбы с революционным марксизмом во имя бернштейнианства г-н Струве убрался, наконец, в лагерь либеральной буржуазии. Скатертью дорога!

Революционный пролетариат вынужден считаться с тем, что от времени до времени иные захваченные волной его исторического движения интеллигенты отделяются от него и перебегают в тот политический лагерь, где общественному деятелю легче рассчитывать на непосредственный успех его работы. И если бы эти перебежчики могли, уходя к либеральной буржуазии, внести в ее среду хотя бы только то революционное настроение, ту непреклонную ненависть к царизму, которой одушевлены сознательный пролетариат и социалистическая интеллигенция, то мы могли бы еще, пожалуй, мириться с фактами подобного дезертирства. К сожалению, приходится констатировать, что бывшие оппортунисты социализма оказываются слишком умеренными, слишком нереволюционными даже для того, чтобы двигать вперед развитие либерально-демократических элементов.

Вот как определяет г. Струве свою задачу, как литературного представителя либеральной партии: «Дать этому уже готовому, уже созревшему сознанию литературное выражение — вот на что мы притязаем. Мы были бы вполне удовлетворены, если бы на нашу долю выпала лишь роль регистраторов свободной политической мысли в России, если бы мы здесь, за рубежом, могли только предавать тиснению идущее из России свободное слово, являясь его простыми наборщиками и печатниками». И в другом месте: «Это не означает, однако, что редакция от себя предложит читателям готовую программу, содержащую по пунктам решение всех основных вопросов необходимого для страны коренного преобразования. Такая программа должна быть еще выработана общественными деятелями нашей страны и, прежде всего, деятелями самоуправления. Не дать программу им, а получить ее от них — вот на что рассчитывает редакция «Освобождения».

Мы хорошо знаем, что всякая буржуазия, хотя бы и трижды либеральная, по отношению к своим «идеологам» — к политическим и литературным представителям своего класса — является весьма строгим «хозяином», требующим, чтобы они были не более как «регистраторами» ее «свободной политической мысли», выражающей ее классовые интересы. Мы хорошо знаем, что экономическая необходимость или сила «общественного мнения» данной среды являются достаточно могучими средствами, чтобы достигнуть этой цели и превратить идеологов в простых «регистраторов», в простых «кулиев» (поденщиков) на службе буржуазии. Но об этом не принято говорить. Напротив, принято делать вид, будто бы то, что диктуется «политическою мыслью» буржуазии, выходит из-под пера писателя или из уст оратора, как свободное выражение его собственной политической мысли... Быть может, своеобразность положения г. П. Струве, как вчерашнего марксиста, делала неизбежным особые с его стороны гарантии того, что его политическая мысль совпадает с классовыми интересами... то бишь, с свободной политической мыслью того класса, на служение которому он ныне отдает свои труды, свои знания и свои таланты.

В статье «От русских конституционалистов» мы находим ту политическую программу, которую г. Струве «получил» от русской «земской политической партии», как выражаются о себе авторы статьи. Г. Струве «всецело присоединяется» к этой программе. Два письма «земцев» в 1-м и 2-м №№[207] дополняют эту программу и дают нам возможность составить себе довольно полное представление о характере нового литературно-политического предприятия.

«Отличие нашего органа от других заграничных изданий, — заявляют «конституционалисты», — заключается в том, что мы предполагаем объединить те группы русского общества, которые не имеют возможности найти исход своему возмущенному чувству ни в классовой, ни в революционной борьбе».

Итак, либералы намерены и впредь оставаться вне сферы революционной борьбы. Не вовлечь либеральную буржуазию на путь революционной борьбы против царизма, а оставить ее на том пути нереволюционной оппозиции царизму, на котором она топчется без всякого успеха 40 лет; не двигать либеральную буржуазию вперед, а держать ее на одном месте, — вот цель «земской политической партии».

«Мы вовсе не желаем порвать с той мирной и легальной деятельностью, на почве которой мы, по мере наших сил, работали до сих пор», говорят земцы в № 2 «Освобождения», а г. Струве в редакционном заявлении с большим усердием защищает эту позицию от критики тех «тенденциозных» социалистов, которые думают, что «мирная и легальная» культурная деятельность не есть еще та политическая борьба с царизмом, которая является обязанностью всякого русского гражданина. «Такому движению, — говорит г. Струве, — нельзя навязывать, в качестве общеобязательных, средства, пригодные и приемлемые только для отдельных крайних групп, нельзя внушать взглядов и настроений, которыми оно в целом и общем не может проникнуться» (курсив наш). Вместо того, чтобы «глаголом жечь сердца» российских обывателей, напоминая им, что борьба с «национальным врагом» — царизмом требует «подвигов» и героических настроений, вместо этого им внушают, что «выше лба уши не растут» и что только «отдельные крайние группы» могут стать выше жалкой «культурной» и легальной работы в современных условиях, массе же позволительно застыть в ее трусости, половинчатости и эгоизме. Наши «критики марксизма» и бернштейнианцы много старались о том, чтобы привить надо, социал-демократам, такое мнение о праве рабочей массы оставаться вечно в этом состоянии политического младенчества. Наш пролетариат отказался от этой почетной позиции. Неужели г. Струве будет иметь больше успеха с той же проповедью, обращаемой им ныне к массе либеральных собственников?

Какова же политическая задача новой партии, если она так решительно открещивается от задачи самостоятельной политической (т. е. при современных русских условиях — революционной) борьбы? Ни одним словом «Освобождение» не дает нам основания думать, чтобы этой задачей было — содействие революционной борьбе, уже ведущейся, т. е. борьбе рабочего класса, борьбе учащейся молодежи или загорающейся борьбе крестьянства. Задача новой партии — «организовать политически ясное, солидарное и сильное своей сознательностью и сплоченностью общественное мнение». Очень хорошо. Но какова же будет роль этого организованного общественного мнения? На этот вопрос и отвечает нам статья «От русских конституционалистов».

«Многочисленные признаки показывают, что разложение нашей государственной формы идет быстрыми шагами вперед». Революционное брожение в «низших слоях населения», «широко развившееся рабочее движение», студенческие беспорядки, террористические факты и крестьянские бунты — все эти активные нападения на самодержавие должны, по мнению наших либералов, вынудить правительство «приступить к серьезной политической реформе» и для этой цели обратиться к земству. И вот роль «организованного общественного мнения» либеральных собственников сводится к тому, чтобы подготовиться к этому важному моменту и наметить программу действий для этого момента. Другими словами, либералы организуются не столько для борьбы с царизмом в настоящее время, сколько для переговоров с царизмом в такое время, когда последний, под влиянием ужаса перед рабочим движением и другими революционными силами, станет думать о «серьезной политической реформе». Какие же условия поставят в этот момент наши либералы?

Они потребуют «принципиального признания» (путем царского манифеста) целого ряда перечисленных ими «основных прав»: свободы печати, собраний и союзов, личной неприкосновенности, равенства перед законом и права петиций[208]. Когда царский манифест даст народу все эти права, отменит всякие незаконные административные распоряжения и даст амнистию осужденным за государственные преступления, тогда царь, признав в принципе «бессословное народное представительство», должен созвать представителей от земств и крупных городов, которые и порешат вопрос о проведении в жизнь всех вышеперечисленных принципов, т. е. выработают конституцию.

Итак, основная задача «земской политической партии» достаточно ясна: когда революцион. движение расшатает царизм, она выступит с требованием, чтобы ликвидация этого царизма и определение основ нового свободно-конституционного порядка было поручено никому иному, а представителям земств и городских дум, т. е. известной части земельных собственников и капиталистов. Стало быть, отказываясь принять участие в борьбе, направленной непосредственно на разрушение ненавистного всем порядка, наша либеральная буржуазия больше всего озабочена тем, как бы сделать, чтобы дело установления нового порядка досталось целиком в ее руки. Мы очень хорошо понимаем это стремление либеральной буржуазии. Для нас очевидно, что, отказываясь от участия в классовой борьбе, направленной против царизма, она тем более спешит подготовить свои силы для классовой борьбы против тех социальных групп, которые добиваются свержения самодержавия, чтобы установить новый политический порядок с наибольшей выгодой для их интересов. Конституционалисты пытаются организовать либеральную буржуазию не столько для борьбы за низвержение самодержавия, сколько для того, чтобы приготовить ее к борьбе за право безраздельно хозяйничать в России после победы народа над самодержавием.

Г. Струве скажет, что это — клевета. Он укажет нам, что «конституционалисты» мотивируют необходимость передачи дел выработки нового политического порядка земцам интересами... свободы. Они заявляют, что предоставить выработку этого нового порядка какому-либо избранному для этого специальному собранию — вне земских собраний — прямо-таки опасно. Кто будет созывать собрание? То же самое — все еще самодержавное — правительство? Но «создать канцелярским путем какие бы то ни было новые избирательные коллегии для выбора обществом людей, призванных осуществлять реформу, — значило бы начать с нарушения одного из самых основных принципов реформы». Конституционалисты готовы признать, что собрание представителей земства может оказаться недостаточно демократичным, но... «во всяком случае, такой путь вернее и лучше, чем тот «скачок в неизвестное», который представляла бы всякая попытка выборов ad hoc.[209], под неизбежным в таких случаях правительственным давлением и при трудноопределимом настроении непривычных к политической жизни общественных слоев» (курсив наш). Итак, «Освобождение» полагает, что для дела свободы надежнее будет отдать реформу в руки земства, так как кроме него налицо будут только два фактора: опытная в политических мошенничествах бюрократия и «непривычные к политической жизни» народные массы. Так ли это, однако? А где же будет организованная сила революционных партий — авангарда народных масс? Неужели существование этих партий, которые своей борьбой приведут к падению самодержавия, будет меньшей гарантией свободы выборов, чем какую представят наши земства, отказывающиеся вести активную борьбу с царизмом, чтобы «не сойти с почвы легальной и мирной деятельности»? Мы полагаем, что в революционный период, т. е. в период выработки нового политического порядка, единственно надежной гарантией против обманов и насилий реакционеров может быть только сознательность народных масс и организованность и решительность тех партий, которые вынесут на своих плечах дело освобождения. И тот, кто серьезно заботится о том, чтобы политический кризис, переживаемый Россией, разрешился не новым правительственным обманом, а действительным политическим переворотом, тот должен, во-1-х, содействовать политическому сознанию народных масс, а следовательно, развитию в этих народных массах интереса к политической свободе, а во-2-х, — способствовать усилению тех непосредственно борющихся с современным порядком революционных сил, которые своим натиском свалят самодержавие.

А, между тем, наши конституционалисты не делают ни того ни другого. Выступая довольно уверенно как представители всех прогрессивных элементов в России, они до такой степени проникнуты узкоклассовыми интересами одной социальной группы — помещичьего земства, что не пытаются даже связать выставленные на их знамени политические требования с социальными требованиями того рабочего класса, который, по словам самого г. Струве, «проснулся к свободе, требует ее и возьмет ее». В числе «свобод», признание которых в царском манифесте требуется конституционалистами, не упомянута свобода стачек. Даже это требование, в принципе признаваемое либеральными буржуа во всех странах, даже оно должно быть добыто силами самого пролетариата и только его — наши либералы не захотели, хотя бы из приличия, написать его на своем знамени! Требуя «самой широкой амнистии по всякого рода государственным преступлениям», они молчат об амнистии тех, кто осужден за стачки, рабочие и крестьянские беспорядки. В «Открытом письме от группы земских деятелей» (№ 1) о недавних крестьянских волнениях говорится в следующих фразах, которые заслуживают быть выжженными на лбу отставного социалиста, заведующего органом «земской партии»:

«Очевидно, революционная пропаганда в данном случае только и могла принести плоды на почве народного обнищания, невежества, непонимания элементарнейших основ гражданского права, бесправия и разобщенности культурных, мирных элементов общества от народа» (курсив наш).

Итак, агитация, впервые выводящая народные массы из векового политического сна, прививается и дает плоды на почве невежества! К крестьянскому движению, направленному против тех «основ» русского «гражданского права», которые узаконяют первобытнейшие формы кабалы и бесправия, относятся, как к какому-то нашествию варваров... Неудивительно, что те же земцы говорят об «общей почве классовых и эгоистических интересов, вздымающейся подобно ужасному вулкану, который может каждую минуту совершить самые ужасные опустошения». Испугавшись этого страшного вулкана, который в своем извержении, наверное, безвозвратно унесет в область прошлого и «аренду на отработки», и почтительность «мужичка» и много других прелестей сельской жизни, наши свободолюбивые помещики обещают содействовать «устранению правительственной и народной анархии и царящих у нас ужасных недоразумений, которые готовы толкнуть Россию на путь продолжительных и совершенно излишних страданий, насилий и кровопролитий», и в грозном негодовании на «близорукую и неумелую бюрократию» ставят ей в вину, что она «все расшатывает, в том числе и самодержавие, которому она якобы служит». Даже самодержавие! Да, чтобы добиться себе некоторых прав силами русского народа и не поступиться при этом в пользу крестьян ни одной десятиной земли — для этого не следует окончательно разрывать «даже с самодержавием»!

А поступаться своими экономическими интересами гг. либеральные помещики, видимо, не думают. Выговорив себе полномочие устроить судьбы русского народа в собрании земских представителей, они полагают, что им в свою программу вовсе не следует вводить тех «экономических» реформ, тех мер по «рабочему и аграрному вопросу», которые должны быть проведены после политического освобождения России. Это — дело тех парламентов, которыми нас наградит Земский Собор[210]. В настоящее время нужно говорить только о политических вопросах. Но и не о всех политических вопросах следует теперь говорить. Так, напр., вопрос «об избирательных правах населения» или об отношении народных представителей к монарху имеет несомненно «не только техническое, но и принципиальное значение». Но — «тем не менее, решать эти вопросы в том заявлении, которое должно наметить лишь ближайшие перспективы для выполнения нашей программы, значило бы, как нам кажется, делить шкуру не убитого еще медведя» (курсив наш). И в самом деле: чем «делить шкуру» политических прав с народом, почему бы, как выражается один товарищ в присланном нам письме, не взять ее целиком? Выступая в качестве представителей всей России, наши помещики не только не хотят связать себя обещанием поддерживать народ в его насущнейших экономических требованиях, они не берут на себя даже обязательства предоставить ему политическое равенство, немыслимое без равного и всеобщего избирательного права. И эти люди думают, что народ сочтет передачу «дела реформы» в их руки надежной гарантией того, что проливаемая им в борьбе за свободу кровь прольется не даром!

Да и какое доверие могут питать народные массы к политическим деятелям, которые, собираясь «организовать общественное мнение», не только всячески открещиваются от звания «революционеров», но и не отказывают себе в удовольствии выразить свое порицание тем, кто своей самоотверженной борьбой пролагает путь свободе? Как раньше, так и теперь, пишут земцы (в № 2 «Освоб.»), мы остаемся противниками всякого насилия, откуда бы оно ни исходило, сверху или снизу (курсив наш).

Кокетничание с тем самым самодержавием, которому объявляется война, страх собственника перед тем самым народом, во имя интересов которого требуется для «земской партии» роль представителя «нации»; плохо прикрытая защита классовых интересов помещиков — наряду с громкими фразами против классовой борьбы — и предательские попытки дискредитировать революционное движение в то самое время, когда все расчеты строятся на его успехе, — таковы основные элементы политического направления «конституционалистов».

Ни рабочий класс, ни революционная демократия вообще не могут оказать такой партии никакого политического кредита.

Искра. 1902. 1 авг.

ЗА ЧТО БОРОТЬСЯ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1909, № 3, 22 марта).

«Цель ничто — движение все», этот бернштейнианский лозунг никогда не пользовался в нашей партии почетной репутацией: напротив, точное определение стоящих перед нами целей отнимало у нас подчас гораздо больше сил, чем фактическое движение, так что содержание некоторых периодов истории нашей партии может быть без затруднения изложено в цитатах из различного рода резолюций о «текущем моменте».

Хороша или плоха эта традиция, но она бессменно царила до Лондонского съезда. Здесь, как известно, произошел серьезный поворот в официальных партийных взглядах на текущие вопросы тактики, закрепленный в ряде конкретных резолюций. Между тем, какого-нибудь нового определения тех целей, которым должна быть подчинена вся партийная тактика в целом, на съезде не последовало. Ясно, что то общее определение ближайших целей нашего движения, которое заключается в партийной программе (Учр. Собр. и Дем. Респуб.), уже недостаточно для принципиального освещения нашей тактики с тех пор, как внутри партии наметились самые противоположные воззрения на социальное содержание и роль общественных классов указанного в программе переворота.

Я не ошибусь, если скажу, что в среде большинства, стоящего на почве решения Лондонского съезда, в течение протекших полутора лет царило изрядное разномыслие в этом вопросе — в вопросе об основной задаче нашего движения[211].

Последняя общепартийная конференция в своей резолюции о текущем моменте пыталась положить конец этому разброду, заявив: «целью этой борьбы является по-прежнему свержение царизма, завоевание политической власти пролетариатом, опирающимся на революционное крестьянство и совершающим буржуазно-демократический переворот» и т. д.

Приходится, к сожалению, констатировать, что немедленно после того, как конференция разъехалась, проявились признаки того, что разброд нисколько не прекращается.

В передовой статье центрального органа (см. С.-Д. № 2)[212], притом в статье, посвященной специально итогам работ конференции, мы читаем:

«Борьба по-прежнему ведется — говорит резолюция — за полное уничтожение монархии и завоевание политической власти пролетариатом и революционным крестьянством» (курсив мой. — Л. М).

Что «резолюция говорит» не совсем это, видно из того, что формула «пролетариат и крестьянство», предложенная конференции, была ею отвергнута, а вместо нее принята формула: «пролетариат, опирающийся на революционное крестьянство».

Что резолюция говорит не совсем это, признает и редакция «Пролетария», когда в № 42 замечает:

«Большевики предлагали свою старую, на наш взгляд, лучшую формулировку: пролетариатом и революционным крестьянством... но и на конференции прошла худшая формулировка тов. поляков. Товарищам из П. С.-Д. сделана эта уступка, но в основном они разделяют нашу резолюцию, одним из основных положений которой является, конечно, диктатура пролетариата и революционного крестьянства, как б-ки ее всегда понимали».

А кавказская (меньшевистская) делегация в своем отчете (см. стр. 13) утверждает, что резолюция говорит совсем не это, ибо «член польской делегации пояснил, что поляки против этой поправки (т. е. против пресловутого «и») и настаивают на своей формуле, отличающей их как от б-ков (захват власти одним пролетариатом), так и от тов. Троцкого (буржуазно-демократическое содержание переворота)». Выходит, что польские товарищи вовсе не разделяют «идею диктатуры пролетариата и революционного крестьянства, как б-ки ее всегда понимали». Выходит, следовательно, что последняя идея вовсе не санкционирована конференцией и что, поскольку «товарищам из П. С.-Д. сделана эта уступка», постольку нельзя, разъясняя принятые конференцией решения, выставлять целью нашей борьбы что-либо иное, как диктатуру пролетариата, опирающегося на революционное крестьянство. Может быть, это и «худшая формулировка», но она лучше выражает идею, руководившую польскими товарищами и одобренную конференцией.

Коренное различие между двумя формулами уже давно с полной ясностью показал т. Троцкий[213]. «Из всего сказанного ясно, как мы смотрим на идею «диктатуры пролетариата и крестьянства». Суть не в том, считаем ли мы ее принципиально-допустимой», «хотим» ли мы или «не хотим» такой формы политической кооперации. Но мы считаем ее неосуществимой — по крайней мере, в прямом и непосредственном смысле. В самом деле. Такого рода коалиция предполагает, что либо одна из существующих буржуазных партий овладевает крестьянством, либо, что крестьянство создает самостоятельную могучую партию. Ни то, ни другое, как мы старались показать, невозможно». И далее (стр. 250): «...весь вопрос в том, кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?». Одно дело, когда в рабочем, по составу своего большинства, правительстве участвуют представители демократического населения, другое, — когда в определенном буржуазно-демократическом правительстве участвуют в качестве более или менее почетных заложников представители пролетариата».

Для того, чтобы пролетариат овладел властью, опираясь на крестьянское движение, нужны совсем иные политические предпосылки, чем для того, чтобы он овладевал ею совместно с крестьянством. Троцкий справедливо говорит (там же, стр. 253): «пусть даже оно (крестьянство) сделает это («присоединится к режиму рабочей демократии») не с большей сознательностью, чем оно обычно присоединяется к буржуазному режиму». Для того же, чтобы крестьянство совместно с пролетариатом захватило власть в борьбе со всеми буржуазными классами, оно должно обладать очень значительной степенью сознательности, должно подняться до сознательного антагонизма с буржуазией в целом.

У Троцкого, как известно, из его формулы вытекает неизбежность того, что пролетариат, овладев властью, будет вынужден «перешагнуть» рамки буржуазной революции. Польские товарищи, а за ними и конференция, в этом пункте отмежевались от Троцкого, обязавшись, что пролетариат у власти ограничится «буржуазно-демократическим переворотом». Это расхождение не мешает, однако, тому, что конференция согласилась именно с Троцким в вопросе о взаимоотношении между пролетариатом и крестьянством в борьбе за власть.

Комментируя резолюцию VI съезда П. С.-Д., легшую в основание интересующей нас резолюции конференции, тов. Ледер[214] (в № 43 «Пролетария»), в свою очередь, заявляет: «Съезд по вопросу о задачах партии в текущий момент не стал ни на точку зрения определенного «большевизма», ни «меньшевизма». Его позиция определилась тем... убеждением, что единственной силой, способной и призванной в России низвергнуть самодержавие и осуществить перестройку его в современное буржуазно-демократическое государство, является пролетариат, которому для осуществления этой задачи придется опереться на широкие слои революционного крестьянства. Этот взгляд отличается принципиально (курсив мой. — Л. М.) от большевизма, поскольку он не исходит, подобно большевизму, из априорного положения, что раз переживаемая нами революция — буржуазно-демократическая, крестьянская, то, стало быть, руководящая роль в ней принадлежит и пролетариату и крестьянству; он совершенно радикально отличается от меньшевизма» и т. д.

В том же духе высказывается и тов. War[215] в № 10 «Przeglad S. D.» [216].

И «Социал-демократ», и «Пролетарий» поэтому могут лишь сбить с толку читателей, когда пытаются подменить принятую формулу той, которая была отвергнута, или когда пытаются его убедить»[217], что обе одинаково выражают одну и ту же «основную идею».

Мне сдается, что это не в интересах развития партийной мысли. В определении целей нашей борьбы нужны ясность и точность. «Замазывать» или «заклеивать» те или иные возможные разногласия относительно определения этих целей достойно лишь тех, для кого «цель ничто, а движение — все».

Но вам-то какая печаль? спросят меня, быть может, принципиальные противники. Ведь, для вас, меньшевиков, как для Бланки Кастильской у Гейне, «равно благоухают оба» ответа на вопрос о целях: и диктатура с «и», и диктатура без оного? Отчего же вы, как Шейлок, требуете уплаты по векселю фунта мяса, требуете, чтобы пропагандировалась точь-в-точь та формула — слово в слово, — которая была принята на конференции?

Отвечу коротко: мы — меньшинство — одинаково не разделяем ни той, ни другой формулы[218]. Но мы, не берясь защищать перед рабочими теорию, одобренную большинством, обязаны верно излагать ее перед ними. Для одного этого нам необходимо, чтобы официально признанный текст не подвергался произвольным изменениям. А затем мы все, без различия фракций, заинтересованы в том, чтобы раз отвергнутые заблуждения не преподносились рабочим в виде официальных взглядов партии.

Отвержение формулы «диктатура пролетариата и крестьянства» представляет важный шаг по пути освобождения русской социал-демократ. мысли из народнического пленения. Потратив немало усилий на критику этой формулы, мы и впрямь можем считать, что получили от конференции нечто вроде векселя на ее устранение из партийного обихода. И мы надеемся, что у товарищей, принадлежащих ко всем течениям партийной мысли, найдется достаточно уважения к теоретической истине, чтобы они отвергли всякую попытку свести борьбу идей к спору о словах, всякую попытку прикрыть эволюцию мировоззрения крючкотворским толкованием формул.

Л. Мартов.

От ред.: На затронутые в настоящей статье т. Мартова вопросы дает ответ статья тов. Ленина, к существу которой редакция присоединяется[219].

Социал-демократ. 1909. 22 марта.

А. Н. ПОТРЕСОВ

(1869 — 1934)

Александр Николаевич Потресов — участник российского революционного движения. В 90-е годы примкнул к марксистам. В 1896 г. — член петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», был арестован и сослан в Вятскую губернию. В 1900 г. уехал за границу и принимал участие в создании газеты «Искра» и журнала «Заря», вошел в состав «Искры». На II съезде РСДРП присутствовал с совещательным голосом от редакции «Искры», искровец меньшинства. С 1903 г. — один из лидеров меньшевизма, до октября 1905 г. — в составе редакции «Искры». В 1906 г. принимал участие в работе ежедневных легальных меньшевистских органов «Невская газета», «Голос труда», в 1907 г. — в меньшевистском еженедельнике «Привет» (Петербург), в ежедневной, вначале левокадетской, а затем меньшевистской газете «Русская жизнь». В годы реакции Потресов, идеолог ликвидаторства, играл руководящую роль в меньшевистском журнале «Возрождение». С момента издания в 1908 г. и до закрытия в 1911 г. журнала «Голос социал-демократа» (Женева) — один из активных его сотрудников. Под его редакцией в Петербурге с 1910 по 1914 г. выходил ежемесячный журнал меньшевиков «Наша заря». Вокруг этого издания организовался и окончательно сформировался центр русских ликвидаторов. На смену закрытой «Нашей заре» вскоре пришел ежемесячный меньшевистский журнал «Наше дело». Он стал главным органом ликвидаторов, социал-шовинистов России в годы первой мировой войны. В № 1 журнала была напечатана статья Потресова «На рубеже двух эпох», отразившая программу издания. Во второй половине 1916 г. Потресов — инициатор издания двухнедельного научного и общественно-политического журнала «Деле», одним из редакторов которого он стал (последний номер журнала вышел в январе 1917 г.). После Октябрьской революции эмигрировал. За границей сотрудничал в еженедельнике А. Ф. Керенского «Дни», выступал с критикой установившейся в Советской России диктатуры пролетариата.

ПОСВЯЩЯЕТСЯ ЧИТАТЕЛЮ-ДРУГУ

Впервые опубликована в «Искре» (1901, № 3, апрель).

«Паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому», — писал Салтыков, умирая, своему сыну.

Мы сказали бы так: превыше всего ставь достоинство и честь свободной человеческой речи и, любя родную литературу, звание революционера предпочитай всякому другому.

История печатного слова в России — скорбная история бесконечных поношений и утонченного издевательства. В самодержавном застенке неустанно пытали и пытают музу русского писателя — «эту бледную, в крови, кнутом иссеченную музу». И если порой — в кои веки — ей легче становится жить и вольготней дышать, то лишь потому, что где-то раздалось — властно и страстно — революционное «слово и дело». Обратитесь к прошлому: в «вольностях» «Современника» и «Русского слова»[220], в цензурной реформе 1865 года вы услышите явственный звон герценовского «Колокола»[221]. И если в 1880 — 1881 годах на литературу нежданно пахнуло мимолетной «весной», то знайте — это народовольческая когорта самоотверженных пронеслась блестящим, но скоро меркнущим метеором по темному небу русской действительности.

Куда же оно скрылось, это вещее слово, где обаяние подполья? Не подлежит сомнению, в наше смутное время тревожных ожиданий и колеблющихся надежд революционер — не в фаворе, его действие происходит за кулисами исторической сцены, не слышимое и не видимое большою публикой, и слово его не гудит, сзывая свободных духом людей.

Как колокол на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных!

Серое время, мелкие люди, — еще недавно слышался ропот. Какой-то исторический антракт: былое завершилось катастрофой, грядущее сбирается с силами. Бродят стихии, вершится кротовая работа, но когда же, когда настанет момент, и тайное сделается явным, и вялость антракта уступит место героизму всероссийской трагедии?

Нам, русским социал-демократам, не мешало бы призадуматься над доносящимся ропотом. Правые вчера, мы можем оказаться виноватыми завтра и, не став рулевыми движения, захлебнуться в его бурных волнах.

Дети мрачной годины, мы вышли когда-то на работу при брезжущем свете едва занимавшегося утра. Все спало вокруг или бормотало спросонья, когда мы начали строительство. Камень за камнем возводили мы здание, крепили фундамент и, нащупывая каждый свой шаг, проторяли дорогу, подвигаясь вперед, к увенчанию нашего здания.

Вместе с грудой разбитых иллюзий нам досталась в наследие от прошлого память о тех, чья...

Песнь бесследно пролетела

И до народа не дошла...

Тени погибающих стояли перед нами, немолчно звенело в ушах: слава застрельщикам, первым борцам, увлекающим массы и вдохновляемым ими. Но зато — горе тем, кто замкнется в кружках, изойдет в партизанском геройстве. Их встретит — сдержанный шепот либеральных похвал, и проводит в могилу — лобзание Иуды[222]. В решительную минуту раб выдаст героя и юркнет в свою теплую нору... Становитесь в шеренги великого войска, стройно и в ногу идущего к цели. Все за одного и один за всех: воинствующий пролетариат постоит за себя, отомстит свои жертвы.

Русская жизнь — аморфное целое, над которым парит дух наглого хищника и самодержца-бюрократа. В атмосфере еле тлеющего сознания и сознающего себя бессилия протекал — медленно, но верно — процесс кристаллизации нового общественного элемента. Конечно, стороннему наблюдателю (из породы строгих критиков) видны были одни неприглядные формы и серые краски процесса: какая скука, какая проза! Копейка на рубль — и это лозунг!..

И в то самое время, как платонический любовник революционной эстетики будировал растущее движение, социал-демократу было по горло работы — в лаборатории русской революции. Так много мелкой, невидной, но засасывающей работы, что не всегда удавалось ему, когда нужно, взглянуть за стены своей лаборатории. Его глаз, прикованный к одному месту и обостренный в уловлении деталей, становился порой близоруким и терял общественную перспективу. Но эта беда была полубедой до тех пор, пока безысходный, казалось, застой мертвил все живое, луч сознания пробирался ползком в обывательские головы, и каждый «сверчок» на Руси знал только «шесток», дарованный ему — от начальства. Тогда лаборатория была — целый мир, самодовлеющий и цельный.

Положение стало иным, лишь только забродило кругом. Свист казацкой нагайки действительнее красноречивых речей и сознательней пения — любой революционной сирены. Пробив толстую кору равнодушия, он «ударил по сердцам с неведомой силой» и всколыхнул обывательскую трясину. Вопрос о «правах человека и гражданина», политический вопрос, встал — ярко и неотразимо — перед пестрой толпой негодующего люда. Он встал перед студентом, забритым в солдаты; перед рабочим, пришедшим платить свой долг молодежи; перед писателем, наказанным за то, что в нем заговорил голос чести; перед всем тем народом, не желавшим бесстрастно созерцать человеческую бойню и за это — избитым. Он встал — и взвалил на социал-демократа тяжелую ношу. Кому много дано, с того много спросится. Годами слагавшейся социал-демократии дано то, чего не имеет никто — в среде русской оппозиции: даны элементы организации. Придя к перекрестку, на котором сошлись многообразные пути общественного движения, социал-демократия должна учесть свой баланс и подвести итог приобретенному. Окажется ли она на высоте положения, вровень ответственному моменту переживаемой истории? В ее руках бесценное орудие — пресса — заостренное и отточенное назло самодержавно-чиновной клике. Передовой пролетариат эмансипировал себя от цензурной указки, ему надлежит понести теперь эту свободу и другим — в среду всех недовольных. А для этого надо — усовершенствовать орудие, приведя его в соответствие с усложненной задачей, — надо уметь вонзать нож анализа во все изгибы действительности, надо уметь отражать многогранность ее — под своим углом зрения. Готова ли к этому социал-демократия?

Газетное дело — хоровое дело, оно спорится в руках не солистов, а запевал подхватывающего хора. И плохо придется певцу-писателю, который не услышит за собой согласной поддержки хористов-читателей. Читатель-друг, читатель-сотрудник — необходимый устой писателя: болеет один, хворает другой, страдает все целое. Как Салтыков молил когда-то читателя: друг, защити! так и теперь социал-демократу-писателю приходится взывать: друг, помоги, вперяй свой пытливый взор во все живущее и неси свободному станку сконцентрированную боль, подслушанный стон, страдальческий крик твоей родины. Шире кругозор, надо в даль учиться смотреть!

И только тогда, когда социал-демократия во всеоружии подойдет к узловому пункту истории, раздастся опять давно забытое вещее слово, и революционера будут чтить на Руси все те, кому дорого имя — свобода!

Искра. 1901. Апр. № 3.

К. Н. САМОЙЛОВА

(1876 — 1921)

Конкордия Николаевна Самойлова (Громова) — деятель российского социал-демократического движения, партийный пропагандист и литератор. Первые шаги в революционном движении сделала в конце 90-х годов в Петербурге. В 1901 г. была арестована на студенческом собрании. После освобождения уехала в Париж и вскоре примкнула к «искровскому» течению социал-демократии. В 1903 г. вступила в РСДРП. В 1903 — 1904 гг. работала пропагандисткой в Твери и Екатеринославе. Затем была арестована. В начале 1905 г., после освобождения, уехала в Одессу. Здесь примкнула к большевикам и до конца года работала пропагандистом и агитатором в массах. Неудовлетворенная положением дел в Одесской объединенной партийной организации, считая неоправданным компромиссом союз большевиков с меньшевиками, в 1906 г. уехала в Ростов-на-Дону, где стала членом Ростовского комитета. После ареста была выслана в Вологду, нелегально уехала в Москву, работала здесь в окружной партийной организации, спустя некоторое время переехала в Луганск. От Донецкого комитета РСДРП делегат V (Лондонского) съезда партии. Вернувшись, работала в Баку, затем как член ЦК — в Петербурге. В 1909 г. была арестована. Через год Самойлова была освобождена и ее дальнейшая деятельность связана, главным образом, с большевистской журналистикой. Она принимала активное участие в работе «Правды», а с конца 1912 г. стала ее ответственным секретарем. Вместе с А. И. Елизаровой-Ульяновой, Е. Ф. Розмирович и другими женщинами-большевичками подготовила издание и выпустила первый номер женского журнала «Работница». Он стал легальным изданием ЦК большевистской партии. Выходил при участии Самойловой с конца февраля по июнь 1914 г. После Февральской революции приложила немало усилий для возобновления «Работницы»; к участию в журнале привлекла А. М. Коллонтай, Л. Н. Сталь и других деятелей партии. Выступая организатором пролетарского движения среди женщин в дооктябрьскую пору, она с новой силой берется за эту работу после победы Октября. Руководила Первой конференцией работниц в ноябре 1917 г., при Петроградском комитете возглавила комиссию по работе среди женщин. В 1920 г. организовала политотдел агитпарохода «Красная Звезда», затем заведовала им. 2 июня на этом пароходе прервалась ее жизнь.

35 ТЫСЯЧ КУРЬЕРОВ

Впервые опубликована в «Правде» (1913, 12 марта).

В № 57 (143) «Луча» появилась статья Ф. Д.[223] «Плеханов о расколе», которая ясно показывает, как больно задело за живое ликвидаторов открытое выступление против них в «Правде» тов. Плеханова[224].

До сих пор ликвидаторы не упускали случая «счесться своими» с меньшевиками-партийцами, постоянно уверяя, что они и меньшевики-партийцы — это одно и то же. И понятно, что резкое и определенное отмежевание тов. Плеханова пришлось им не по вкусу.

Но мы не беремся здесь отвечать Ф. Д. по существу его статьи, предоставляя это сделать самому т. Плеханову, если он найдет нужным на нее ответить.

Мы хотим отметить в статье Ф. Д. только одну классическую фразу, которую приводим здесь целиком. Вот эта знаменитая фраза:

«Можно говорить что угодно. Можно указывать, что в известных отсталых слоях рабочей массы демагогическая травля, ведущаяся с упорством изо дня в день, до поры до времени встречает некоторый отклик. Но нельзя отрицать факта, который мы с гордостью чувствуем в повседневной работе: что наша газета есть действительно орган добрых девяти десятых передовых, сознательных рабочих России».

Здесь Ф. Д. открывает настоящую Америку! Оказывается, что газета «Правда», созданная главным образом на средства самих рабочих и их собственными усилиями, группирует вокруг себя и «встречает некоторый отклик» только в «известных отсталых слоях рабочей массы». Оказывается, что все рабочие, посылающие в «Правду» свои приветствия, пожертвования и резолюции по поводу с.-д. фракции, — все это отсталые слои рабочей массы. Оказывается, что, например, рабочие Путил. зав., приславшие свою резолюцию о с.-д. фракции с 306 подписями, рабочие механического завода «Новый Лесснер», приславшие резолюцию с 139 подписями (в № 50 (254) «Правды»), рабочие заводов «Вулкан», «Эклунд», организованные с.-д. рабочие Нарвского района, рабочие Иваново-Вознесенска с резолюцией, подписанной 191 чел. (№ 54 (258) «Правда»), и рабочие других заводов и городов, посылающие ежедневно в «Правду» свои резолюции, — все это, по мнению Ф. Д., не более как «отсталые слои рабочей массы», в которых демагогическая травля «встречает некоторый отклик».

А вот ликвидаторский «Луч» является, по словам Ф. Д., «действительно органом девяти десятых сознательных, передовых рабочих России», что он «с гордостью чувствует» и о чем доводит до всеобщего сведения. Интересно было бы только знать, откуда Ф. Д. взял свою фантастическую статистику о девяти десятых передовых и сознательных рабочих, органом которых якобы является «Луч»?

Читая его тираду, невольно вспоминаешь известного героя гоголевского «Ревизора» Ивана Александровича Хлестакова, который, расхваставшись перед провинциальными чиновниками, так увлекся, что уверял их, будто к нему по всем улицам «скачут курьеры, курьеры, курьеры, тридцать пять тысяч курьеров»! Точно так же, очевидно, увлекся и Ф. Д., утверждая, что «Луч» является «органом девяти десятых передовых сознательных рабочих России».

Читая статью Ф. Д., не знаешь, чему больше удивляться: его ли развязности и самодовольству или хлестаковскому полету его фантазии.

Правда. 1913. 12 марта.

И. И. СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ

(1870 — 1928)

Иван Иванович Скворцов-Степанов — один из старейших участников русского революционного движения, советский государственный, партийный деятель, публицист, автор трудов по истории революционного движения, атеизму, переводчик трех томов «Капитала» и ряда других работ К. Маркса и Ф. Энгельса. И. И. Скворцов-Степанов вступил в революционное движение в 1892 г., в РСДРП — с 1896 г., с конца 1904 г. — большевик. Принимал непосредственное участие в редактировании нелегальной популярной газеты «Голос труда» (вышла в декабре 1904 г.). В годы первой российской революции редактировал ежедневную политическую, экономическую и литературную газету «Волжский листок», был одним из авторов общественно-политического отдела ежемесячного социал-демократического журнала «Правда», выходившего в Москве с, 1904 г. Вел активную работу в большевистской литературно-лекторской группе МК партии, активный московский корреспондент ежедневной легальной большевистской газеты «Новая жизнь», вышедшей 27 октября 1905 г. в Петербурге, член редакции ежедневной легальной большевистской газеты «Борьба». После закрытия «Новой жизни», «Борьбы» сотрудничал в легальных большевистских изданиях: газете «Волна», журнале «Вестник жизни». В 1906 г. — делегат IV (Объединительного) съезда РСДРП. Возвратившись в Москву, вошел в редакцию ежедневной политической газеты «Светоч», после ее закрытия — в редакцию «Свободного слова». Зимой и весной 1907 г. сотрудничал в двухнедельном журнале «Истина», выходившем в Москве, в ежедневной легальной большевистской газете «Новый луч». С марта по декабрь 1908 г. — вначале член редакции, а затем редактор органа Областного бюро Центрального промышленного района, Москвы и Московского окружного комитета РСДРП большевистской газеты «Рабочее знамя». В мае 1909 г. возглавлял еженедельный профессиональный и экономический журнал «Рабочее дело» (издание вскоре было приостановлено), редактор газеты «Вестник труда» (декабрь 1909 г.). С 30 мая 1910 г. по начало января 1911 г. под его редакцией выходила большевистская газета «Наш путь». С декабря 1910 по апрель 1911 г. принимал ближайшее участие в работе и редактировании журнала «Мысль» (Москва). В конце 1912 г. в результате изменения его оценок позиции меньшевиков-ликвидаторов начинает сотрудничать в ежедневной общественно-политической и литературной газете либерального направления «Новая Сибирь» (издавалась в Иркутске в декабре 1912 — январе 1913 г. меньшевиком Н. Рожковым). Скоро Скворцов-Степанов начинает понимать свои заблуждения и охотно откликается на приглашение принять участие в организации, а в дальнейшем и в работе ежедневной легальной большевистской газеты «Наш путь» (вышла в Москве 25 августа, просуществовала до середины сентября 1913 г.). Он является одним из ведущих авторов еженедельного большевистского легального журнала «Рабочий труд» (Москва). В двух номерах из четырех вышедших опубликованы его статьи «О единстве и «Единство», «Последние события в Италии», в которых он резко критикует ликвидаторов. В годы первой мировой войны принимал участие в работе выходивших в Москве профсоюзных легальных большевистских журналов «Голос печатного труда» и «Московский кооператор». Его революционная деятельность неоднократно прерывалась арестами и ссылками. После Февральской революции 1917 г. редактировал выходившую в Москве большевистскую газету «Социал-демократ» и «Известия Московского Совета рабочих и солдатских депутатов». После Октябрьской революции Скворцов-Степанов — член ВРК в Москве, затем первый народный комиссар финансов Советской республики. Неоднократно избирался членом ВЦИК и ЦИК СССР, членом Центральной ревизионной комиссии РКП (б), членом ЦК ВКП(б), редактором «Известий ЦИК»; редактировал «Ленинградскую правду», был директором Института Ленина при ЦК ВКП(б).

ПЕРВЫЕ ЗАСЕДАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

Впервые опубликована в газете «Истина»[225] (1907, № 5, 17 марта).

20 февраля открылись заседания II Государственной Думы. Не успела она закончить необходимые предварительные работы, как г. Столыпин уже заявил: иду на вас! Завтра же расскажу, как я осчастливил и еще осчастливлю народ!

Но ему пришлось поберечь свою боевую готовность. Первые дни Государственной Думы были заняты утомительной, но неизбежной процедурой выборов председателей, секретарей и т. д. Потом несколько дней ушло на предварительную проверку в комиссиях правильности избрания депутатов. Только 2 марта г. Столыпин получил извещение, что Дума ждет от него открытия боевых действий. Но здесь рушился потолок Таврического дворца, в котором заседает Государственная Дума.

Много разврата, грязи, крови и лжи прошло мимо этого дворца за его долгую жизнь. Достаточно сказать, что он был построен Екатериной, которая много толковала о счастье народа, — и раздавала десятки и сотни тысяч «людей» своим жадным любимцам, превратила помещиков в безграничных владык над жизнью и смертью забитых, замученных, скрученных железной рукой крестьян. Достаточно сказать, что Таврический дворец был подарен тому князю Потемкину[226], который устроил для Екатерины днепровскую увеселительную поездку. Несчастных крестьян палкой сгоняли к Днепру, заставляли строить по берегам счастливые деревни: избы из тесу, картона и драни, готовые развалиться от хорошего порыва ветра, но зато размалеванные, разукрашенные. А потом согнали к Днепру окрестное население и заставили петь веселые песни и водить веселые хороводы. Из-за домов же истинно русский кнут надсмотрщика угрожал тем, у кого в голосе не было достаточно счастливых нот.

Екатерина со своим Потемкиным и гостями из Западной Европы, для которых в значительной мере и устраивалась эта комедия, плыла по Днепру на роскошных судах. Все они знали, что эти счастливые крестьяне, эти сияющие счастьем деревни, — что все это ложь. Но они ехали и говорили о том, как славно царствование Екатерины Великой, как облагодетельствованы ею крестьяне, как счастлив народ. По возвращении из поездки — нескончаемые балы и новые разговоры о счастье народа.

И все это и многое другое видел и вынес Таврический дворец. Но не вынес он, когда г. Столыпин захотел повторить потемкинскую правду о действиях правительства и о жизни народа. Потолок рухнул за пять часов до того заседания, на котором г. Столыпин должен был поведать о том, как начальство печется о благе народа.

Насколько удалось выяснить дело до настоящего времени, причина обвала потолка — истинно русская: бездарность начальства и хищничество. Между прочим, депутатские конторки считались дубовыми и за них, как за дубовые, было заплачено 84 тыс. руб. Потолок разбил их и бесцеремонно открыл, что они сделаны из осины и покрыты лишь тонкой дубовой фанерой; красная цена за них 16 тыс. руб. То же, надо полагать, было и со всеми работами для приспособления дворца к занятиям Думы, на что было убухано больше миллиона рублей.

Словом, совершенно так же, как в екатерининские времена. Тогда — картон, размалеванный под деревни, и крепостные крестьяне, подделанные под свободных людей. Теперь — осина, разукрашенная под дуб. И, следует думать, именно это имел в виду г. Столыпин, когда он через четыре дня сказал в конце своего заявления: «Правительство сознает свой долг хранить исторические заветы России». Разоблаченные конторки депутатов неопровержимо свидетельствовали о полной правдивости этих столыпинских слов. Да, правительство хранит исторические заветы.

Заседание Думы все же состоялось в одном помещении Таврического дворца, совершенно не приспособленном для заседаний. Г-н Столыпин тоже пожаловал в заседание, — и одним своим появлением заронил тревогу в кадетские сердца, — робкие, мягкие, женственные. По крайней мере, в следующие дни кадетские газеты много говорили о том, как г. Столыпин был «спокоен», как он шел «с гордо поднятой головой», какой он «видный, крупный мужчина». Можно представить, какое впечатление произвел бы на кадетских дам обоего пола знаменитый палач Сеин, — по слухам, тоже «спокойный», «видный, крупный мужчина».

Г-н Столыпин ни словом не выразил удовольствия по тому поводу, что депутаты так счастливо избавились от смертельной опасности. Зато кадеты выразили в своих газетах неудовольствие г. Столыпину. Как, начальство, выражающее неудержимую радость в тех случаях, когда какой-нибудь начальник выйдет невредимым после покушения, произведенного с негодными средствами (напр., с оловянным ножичком) или подозрительно смахивающего на самопокушение, это начальство молчит, когда от смерти избавились народные представители!

Трудно понять неудовольствие кадетских газет. Ясность, искренность — прежде всего. А искренности было больше 2 марта, когда г. Столыпин молчал, чем 6 марта, когда он говорил в Государственной Думе.

Кадетский дух веял над собранием 2 марта. Кадет г. Долженков нашел было надлежащий тон для характеристики происшествия с потолком. Но он быстро вспомнил, что звание кадета обязывает к почтительному молчанию, и поторопился поймать выражения, выпущенные по адресу министерства.

Когда социал-демократ Алексинский попытался осветить историю с потолком, его прервали на полуслове и предложили перейти от существа дела к вопросу об отыскании новой квартиры.

В этот день в Думе главенствовали кадеты. И Дума показала, что способна сделать она, если она пойдет за кадетами. Такая Дума, поставленная лицом к лицу перед смертью, не осмелится выдвинуть вопрос о том, как предотвратить смерть и угрозу смерти, как вырвать с корнем самый источник опасности. Она будет «сурово» молчать и покорно займется подготовкою гроба.

Следующие дни были заняты поисками новой квартиры. Дело оказалось нелегким. В Петербурге, с его грандиозными, пустующими дворцами, не находилось квартиры для Думы. Дума открыла, что она попала в разряд тех подозрительных квартирантов, которым дворники и управляющие, в союзе с полицией, отравляют существование.

Наконец, к 6 марта отыскали временное помещение — петербургское Дворянское собрание. Сюда перекочевала Дума, а за ней и вся внутренняя охрана: 84 души, т. е. по охранщику на каждые 5 депутатов. А за внутренними охранщиками перекочевала от Таврического дворца к Дворянскому собранию и вся внешняя армия: архангелы охранного отделения, пехота, жандармерия, полиция, кавалерия. Эти силы закупорили со всех сторон все проходы к собранию «народных избранников». Депутаты под надзором полиции, депутаты, отделяемые охранщиками от избирателей, волю которых должна выразить Дума, — такова была первая декларация г. Столыпина. Современная конституция ничем не уступит потемкинским деревням по Днепру. Правительство хранит исторические заветы России.

6 марта было, наконец, прочитано заявление г. Столыпина. О нем можно не распространяться. Это — утомительная канцелярская бумага, написанная казенным слогом, который представляет сплошное оскорбление для русского языка. Только безнадежная ограниченность полицейского участка и ложь чиновничьей канцелярии могли породить такой слог, носящий отпечаток полной бездарности.

По существу же это — старые рассуждения о народных свободе и благе, водворяемых властью кнута. Из декларации г. Столыпина мы открываем, напр., что у нас уже существует свобода собраний и союзов. Об этой свободе собраний могли бы поведать нам деревни, подвергшиеся разгрому за первые попытки крестьян собраться для обсуждения общественных дел. Об этом могли бы поведать города, в которых существует действительная свобода собраний для кнутобойных дел мастеров. О свободе союзов многое могли бы сказать фабрично-заводские рабочие и приказчики. Сколько союзов закрыто, сколько членов правлений изгнано за Урал за свою организаторскую деятельность!

Г-н Столыпин грозит в своем заявлении обеспечить таким же способом целый ряд других свобод: свободу исповедания, неприкосновенность личности, переписки и т. д.

Или возьмем те места заявления, которые касаются крестьянского вопроса. За последние месяцы удельное ведомство (т. е. управление имениями царской фамилии) и помещики продали крестьянскому банку, по замечательно хорошим для них ценам, несколько миллионов десятин земли. Крестьянский банк заставит крестьян купить эту землю по таким же ценам. Эта операция, перекачивающая сотни миллионов рублей из крестьянских карманов в дворянские, сгибающая крестьянство тяжестью новых выкупных платежей, называется в заявлении г. Столыпина попечением о благе крестьянства.

Или возьмем то, что обещает г. Столыпин рабочим. Г-н Столыпин начинает с признания «безусловной необходимости положительного и широкого содействия местной власти благосостоянию рабочих». Екатерина, закабаляя помещикам сотни тысяч крестьян, тоже говорила, что она заботится о народном благосостоянии. Г-н Столыпин видит в «рабочем движении естественное стремление рабочих к улучшению своего положения». Он обещает устранить «стеснения этого движения», но сейчас же добавляет: «поскольку оно не угрожает общественному порядку и общественной безопасности». Из-за потемкинской избы выглянул истинно русский кнут; он и в настоящее время не щадит рабочих исключительно потому, что их борьба за улучшение своей участи, как оказывается, всегда, решительно всегда, угрожает общественному порядку и общественной безопасности, — т. е. безмятежному существованию тунеядческих классов, ездящих на народном горбе.

И такова вся декларация. Заслуживают упоминания еще несколько слов из заключительной части. Правительство, представителем которого «являюсь я», заявил г. Столыпин, «чисто русское правительство».

А на министерских скамьях, отмечают газеты, выделялись фигуры членов этого чисто русского правительства: Шванебах, Редигер, Шауфус, Фредерикс, Кауфман.

Но г. Столыпин был прав. Все эти гг. Шванебахи, Редигеры, Шауфусы и общественные группы, которые представлены ими, все они во что бы то ни стало хотят сохранить исторические заветы старой России.

Но выступает новая жизнь. Пробудился рабочий, пробуждается забитый крестьянин. Историческим заветам старой России — дворянской, полицейской, изуверской — они противопоставляют идеалы новой, свободной России.

И только вполне основательный страх перед этой новой Россией заставляет гг. Столыпиных выступать со своими декларациями.

Истина. 1997. 17 марта.

К ЮЗОВСКОЙ КАТАСТРОФЕ

Впервые опубликована в газете «Рабочее знамя»[227] (1908, № 4, август).

18 июня в Рыковской шахте, находящейся в Юзовке, центре донецкой каменноугольной промышленности, произошел страшный взрыв, который разрушил подземные галереи и преградил углекопам выход из шахты. Немедленно после взрыва начался пожар. Большая часть углекопов, работавших в этой шахте, погибла. Кто не был убит первым взрывом, задохся, потому что после взрыва в шахте остались вместо воздуха только ядовитые газы. Спасаясь от них, углекопы закрывали лицо одеждой, прятали его в рыхлую землю. В таком положении нашли их трупы. Другие, которым удалось укрепиться в галереях с пригодным для дыхания воздухом, погибли от распространившегося по шахте пожара. Товарищи, явившиеся на помощь, слышали отчаянные крики заживо сгоравших людей. Но спасательные приспособления оказались недостаточными. Жены и дети погибающих углекопов, собравшиеся на поверхности, знали, что внизу, под ногами, сгорают и задыхаются их мужья и отцы. Но помощь была невозможна. Из 400 человек, спустившихся в шахту, спаслось лишь несколько десятков. Погибло около 300 человек. Точная цифра погибших не установлена: не все рабочие, спустившиеся в шахту, были отмечены. После погибших осталось полторы тысячи вдов и сирот. Капиталисты выбросят им такие пособия, которые не обеспечат им даже голодного существования и не избавят от необходимости нищенства. Шахту поправят настолько, чтобы в нее можно было спустить новые сотни «рабочих рук», которые будут, как и покойные, извлекать барыши для капиталистов, пока не разразится новая катастрофа. Истерся приводный ремень, его бросили, купили новый. Убиты сотни рабочих, их похоронили, найдут новых.

Кто виновник несчастья? Из Петербурга давно выехала особая комиссия для исследования этого вопроса. Поехал товарищ министра, поехали инженеры, поехали другие чиновные люди. Наверное, наши юзовские товарищи уже заметили результаты работ этой комиссии: ее члены получили хорошие деньги на дорогу, хорошее вознаграждение за труды, хорошие обеды и разные развлечения от заводчиков. Наверное, и остановились-то они у заводчиков. В конце концов комиссия, верно, скажет: да, некоторые упущения были, но без них никакое дело не обойдется. Несчастье произошло по божьему попущению и по вине какого-нибудь мелкого служащего, если не самих рабочих. Чтобы положить конец таким несчастьям, необходимо назначить новых чиновников, дать им хорошее жалованье и расшить золотом мундиры. Тогда все будет ладно.

В чем же причина несчастья? Будут говорить о том, что Рыковская шахта выделяет огромное количество легковоспламеняющихся газов; станут толковать о невежестве и дикости рабочих, которые, несмотря на строгие воспрещения, позволяют себе курить в шахте. Мы, рабочие, не станем ломать себе головы над вопросом, почему случилось несчастье. Для нас здесь нет вопроса. Капитал — везде капитал. На своей собственной шкуре мы знаем, как легко он относится к здоровью и самой жизни рабочих. Для нас юзовская катастрофа выделяется только по огромному количеству жертв. Но разве такие жертвы не приносятся ежедневно, ежечасно и в других отраслях производства? Разница лишь в том, что это — незаметные жертвы, о которых знают только ближайшие товарищи пострадавших. Возьмите металлургическое производство. Каждый день — оторванные пальцы, руки и ноги, каждый день — смертельные увечья. Возьмите такое, казалось бы, совсем безопасное производство, как прядильное или ткацкое. Каждый день — жертва от приводных ремней, от зубчатых колес.

Но это все же еще заметные жертвы. Есть жертвы, которых долго не видят сами рабочие. Напомним типографии, наполненные свинцовой пылью. Напомним отделения при прядильных, занятые очисткой хлопка. Мелкая пыль насыщает воздух, законопачивает уши, рот и нос, режет глаза, проникает в легкие. Молодой, жизнерадостный человек быстро превращается в хилого старика. И скоро могильный холмик возвысится над этой незримой жертвой капитала.

Про одно животное, похожее на летучую мышь, про вампира, рассказывают, что по ночам оно влетает в раскрытые окна, садится на грудь спящих и высасывает их кровь. Спящий чувствует, что его давит гнетущая тяжесть, но не может ни двинуть рукой, ни стряхнуть с себя мертвенный сон.

Все эти рассказы возводят на вампира напраслину. Но если под вампиром они разумеют капитал, то это — сущая правда. Капитал кормится кровью рабочих. Бледнеет и чахнет рабочий — капитал наигрывает красные щеки и покрывается жиром. Рабочего бросают в преждевременную могилу, капитал воздвигает себе дворцы за дворцами. И долго спит рабочий тяжким сном и не может двинуть рукой, пока капитал сосет из него кровь. И больше всего любит капитал женскую и детскую кровь, потому что с этой стороны он дольше всего не встречает никакого сопротивления. И пока не проснется рабочий, пока не взмахнет он могучей рукой, до тех пор капитал будет высасывать его кровь по своей полной воле. Капитал везде и всегда остается вампиром. Если бы рабочий по-прежнему не шевелился, капитал до сих пор убивал бы малюток таким же чрезмерным трудом, как и взрослых. Если бы рабочий не сказал ему властно: «Довольно», — он до сих заставлял бы всех мучиться над работой по 14 — 15 часов вдень. И только отпор рабочего класса положил конец таким безобразиям, которые творятся в типографиях и рудниках, на ткацких фабриках и металлургических заводах.

Капитал всегда и везде остается капиталом. Он уверял в свое время, что ограничение женского и детского труда уничтожит промышленность. Обуздали капитал — и оказалось, что это ограничение просто немного уменьшило предпринимательские барыши. Капитал уверяет, что он не может отказаться от своего священного права убивать рабочих свинцовой и хлопковой пылью, увечить их зубчатыми колесами и передаточными ремнями. Если от него потребуют затрат на предохранительные сооружения, это разорит отечественную промышленность.

Точно так же всегда говорили английские и немецкие фабриканты. Рабочие заставили их пойти на уступки, — и промышленность продолжала свой ускоренный рост. Только прибыль немного понизилась. Вот пример для пояснения. Пусть капиталист, затратив на свою фабрику 100 тыс. р., получает 6 тыс. прибыли в год. Это составит 6%. Пусть его заставили оградить опасные машины, расширить помещения и т. д. Допустим, это потребовало 20 тыс. новых затрат. 6 тыс. на 120 тыс. составляет прибыль в 5%. Прибыль понизилась. Вот из-за такого-то понижения и отстаивает промышленник свое право увечить рабочих.

То же в шахтах. Говорят, в Рыковских шахтах выделяется слишком много взрывчатых газов. Значит, следовало усилить вентиляцию. Правда, тогда стала бы тучами подниматься угольная пыль, которая сама из себя дает взрывы. Но в таком случае следовало применять частую поливку шахт. Могло случиться, что эти меры ни к чему не повели бы. Но тогда необходимо было на время совсем оставить разработку этой шахты. Все известия единогласно свидетельствуют, что накануне рокового дня рабочие настойчиво указывали администрации, что количество газов увеличилось до чрезвычайной степени. Но вампир и его слуги не хотели отказаться от своей дневной порции крови, — и спустили сотни рабочих в шахту, которая стала для них могилой.

Однако недостаточно просто предписать ряд предохранительных мер. Необходимо, чтобы они соблюдались. Значит, необходима правильно поставленная горная инспекция. Мы знаем, каковы теперь инспектора. Они — слуги полиции и рабы промышленников. Они днюют и ночуют у капиталистов. Они всеми своими силами помогают капиталистам. Порядочный человек, который серьезно потребует соблюдения хотя бы теперешних жалких законов, немедленно слетает с места. Так не должно быть.

Но и этого мало. Инспектор из докторов или техников мало понимает в заводской и фабричной жизни. Всякий директор без труда сумеет водить его за нос. Значит, необходимо, чтобы в состав инспекции входили люди, которые испытали фабричную жизнь на своей шкуре, которые знают, что значит целыми днями работать за какой-нибудь машиной или станком, которые не побоятся спуститься в шахту, пробыть на работах целую смену. Такие инспектора сумели бы показать, как устранить несчастные случаи. Значит, необходимо, чтобы по крайней мере часть инспекторов избиралась из рабочих и самими рабочими.

И это не все. Говорят, взрывы в шахтах случаются иногда от того, что какой-нибудь рабочий вздумает покурить, несмотря на строгие запрещения, и зажжет спичку. Промышленники и их холопы усердно раздувают такие случаи и кричат о дикости, невежестве русского рабочего, о том, что он гибнет просто по своей глупости, что капитал неповинен в этих сотнях и тысячах жертв. Когда Каин убил Авеля[228] и бог «библии» спрашивал у него, где его брат, тот отвечал: «Не знаю, разве я сторож брату своему?» Так и капитал на вопрос: «Что ты сделал с рабочими?» — отвечал: «Не мое это дело. Не могу же я приставить к каждому по надзирателю».

Блеск золота слепит глаза, жадность затемняет рассудок, интересы заставляют скрывать истину. А между тем дело так просто. Справедливо, что в шахтах жизнь сотен людей зависит от того, насколько осторожен каждый отдельный рабочий. Но какой из этого следует вывод? Только тот, что ни один рабочий не должен приниматься без согласия остальных, с которыми он будет работать. Теперь предприниматель, не спрашиваясь рабочих, принимает и увольняет кого он захочет. Кто дешевле запросит, того он и наймет. Немудрено, что его выбор останавливается на безропотных, забитых, задавленных, малосознательных. Неудивительно, что более требовательные и сознательные увольняются в первую очередь.

Значит, чтобы от легкомыслия одного рабочего не погибали сотни их товарищей, необходим самый широкий простор для рабочих организаций, необходимо, чтобы все распорядки в рудниках, все наймы и увольнения производились в согласии с этими организациями. Это, конечно, относится не только к горнорабочим. Ведь трудно было бы указать такое производство, в котором здоровье, а иногда и жизнь каждого рабочего не зависели от поведения всех остальных[229]. И еще одно замечание. Вы, сытые господа, любите с сознанием своей просвещенности говорить о нашем невежестве. Поостереглись бы, милостивые государи. Это — ведь прямая ваша вина, что школ недостаточно, что наши заработки не дают нам возможности учить наших детей. Прямая ваша вина, что ваши убогие школы не дают знаний. Мы это знаем, между прочим по этой именно причине и требуем 8-часового рабочего дня, чтобы получить хоть некоторый досуг для расширения своего кругозора. И как раз по этой же причине мы требуем свободы союзов, потому что через них сумели бы организовать курсы, которые дали бы нам побольше, чем наши жалкие школы. Вы, почтенные фарисеи, морщитесь? Вы теперь видите, как неудобно начинать разговор о нашем невежестве?

Мы кратко упомянем о некоторых других необходимых мерах: о страховании рабочих, о такой организации ответственности предпринимателей, чтобы убийственная обстановка работ не только не приносила им выгоды, но была бы прямо убыточна. Не сердце, а карман — самое чувствительное место капиталиста. Но теперь его карман мало затрагивают такие катастрофы, как Юзовская. Расплачиваются за них исключительно рабочие.

Капитал везде остается капиталом. Только окончательная победа рабочего класса, только торжество социализма даст организацию производства в интересах всего общества, устранит всякий вред, всякую опасность для рабочих. Уже современная наука дает для этого полную возможность. Но капитал промышляет только о барышах и с легким сердцем давит рабочих. Однако немалого можно достигнуть даже при капиталистическом строе. Вот один пример. У нас ежегодно происходит 25 несчастных случаев на каждую тысячу горнорабочих. Было время, когда и в Англии такие случаи происходили не реже. Но своей настойчивой борьбой, оказывая давление на парламент, организуясь в мощные союзы, рабочий класс Англии несколько обуздал ненасытную жадность капитала, и число несчастных случаев понизилось до 11 на тысячу. Значит, русский капитал, пользуясь полной свободой, увечит горнорабочих почти в 2½ раза больше, чем английский. Недавно министр финансов заявил в Государственном Совете, что рабочие заметно исправляются по сравнению с 1905 г.: «Теперь у рабочих есть потребность в труде, сознание необходимости труда, желание трудиться».

Вы лжете, г. Коковцов[230]. Послушать вас, так выходит, как будто рабочий класс когда-нибудь отрицал необходимость труда. Уж не вы ли, министры, стояли на паровозах в 1905 году? Уж не вы ли ткали те ткани, в которые одевалась вся Россия? Уж не ваши ли чиновники добывали руду и каменный уголь?

Вы лжете, почтеннейший фарисей. Рабочий класс никогда не отрицал необходимости труда. Напротив, он всегда отрицал право на существование таких бездельников, которые, как вы, живут без труда и отнимают результаты труда у тех, кто работает. Он протестовал против такого строя, когда бездельники захватили себе все блага и поставили рабочих в положение, при котором бесконечный труд едва обеспечивает им голодное существование, грозит преждевременной старостью, увечием, могилой. Но от такого протеста мы никогда не откажемся. Такие катастрофы, как юзовская, могут только вдохнуть новые силы в нашу борьбу за наши собственные интересы, за будущее наших детей, за создание нового общества, где не будет вампиров, высасывающих кровь своих ближних.

Рабочее знамя. 1908. Авг. № 4.

КАПИТАЛ И ГАЗЕТЫ

Впервые опубликована в журнале «Вестник труда»[231] (1909, № 2, декабрь)

I

На наших глазах совершается необычайное явление. Капитал все решительнее подчиняет себе литературное производство и превращает его в такую же отрасль промышленности, как фабрикация ваксы или сапог, водки или дамских нарядов, колбасы или усовершенствованных подтяжек.

Капитал все глубже подчиняет себе деятельность литератора и в ряде промежуточных ступеней превращает его в такого же кустаря, как гвоздарь или портной, работающие на магазин или скупщика, в такого же наемного рабочего, как ткач крупной капиталистической фабрики.

Но есть огромная разница между наемным рабочим и литератором. Рабочий продает фабриканту только свою рабочую силу на 10 — 12 часов в день. Он сохраняет свою душу, убеждениями он не торгует. Достигнув сознательности, он твердо говорит фабриканту: там, где оканчивается условленная работа, — там кончается твоя власть надо мной.

И даже кустарь, как ни слаб он по своей обособленности, обязуется доставить на магазин только дюжину пиджаков или изготовить сотню замков. Душа его остается свободной, ее он не выносит на рынок.

Писатель в совершенно ином положении. Несет он к литературному фабриканту не сапог, а изложение мыслей, оценку событий, свои воззрения на действительность. Для рабочего совсем безразлично, как меняются моды, чего требует рынок, сегодня он будет так же старательно производить однобортные пиджаки или башмаки с узкими носами, как вчера производил двубортный сюртук или башмаки с носками широкими. Писатель, который с большой быстротой приспособляется к изменчивым вкусам, получает название «наемного литератора». И это название звучит, как пощечина, именно потому, что деятельность литератора неотделима от его души, от его убеждений. Писатель, который позволяет капиталу подчинить свою душу, становится не пролетарием, а жалким рабом.

II

Быть литературным пролетарием вовсе не значит быть литературным рабом; работать на литературный капитал вовсе не значит торговать убеждениями.

Белинский, один из величайших русских критиков, всю свою жизнь оставался пролетарием или, точнее, кустарем, который работал на скупщика, на Краевского, издававшего «Отечественные Записки»[232]. Но здесь капиталист подчинялся пролетарию, здесь пролетарий определял всю литературную сторону. Краевский заведовал хозяйственной частью журнала и получал барыши; Белинский пользовался журналом, как средством пропаганды своих убеждений. В этом литературном пролетарии была душа, родственная сознательному пролетарию физического труда.

И в 60-е и в 70-е гг. литературный пролетарий работал на издательский капитал. Но этот пролетариат никогда не позволил бы превратить журнал в лавочку на два раствора: через один ведется пропаганда политических убеждений — через другой выносятся скандальные выдумки, картинки зазорного содержания и другие издания, которые среди бездельников находят широкий и обеспеченный сбыт.

При таких обстоятельствах издателями идейных газет и журналов были обыкновенно люди, близкие к сотрудникам по общему складу своих убеждений; иногда издания организовались на товарищеских началах.

Литераторы, зачастую бедные, как обычные пролетарии, так же и горды, как сознательные пролетарии. Никакой капитал не посмел бы посягнуть на их убеждения. Их деятельность была борьбой за свои убеждения. Единственная сила, с которой считались они, была сила внешняя для журнала, цензура...

III

Капитал как таковой глубоко равнодушен к тому, что он производит и продает. Ему важно одно: получить высокую прибыль. Таков же и капитал, поскольку он из-за прибыли обращается к литературной промышленности. Велик спрос на творение святых отцов, — он выпускает священные книги; блестящие обороты обещает совсем другая литература, — он ее выбрасывает на рынок. Капитал откровенно гонится за наживой.

Такие откровенно капиталистические газеты появились у нас давно, еще в прошлом веке. Это — «листки» разных названий. Об их «убеждениях» говорить не приходится. Их задача — «занимать» свою публику. Это — преемники тех шутов, гаеров и скоморохов, тех приживальщиков, сплетников и богаделок, которые в крепостные времена проживали при крупных барских усадьбах. Только в старину они должны были потешать помещиков, а в 80-х гг. потешали их лакеев и замоскворецких купчих. Только в старину они получали остатки с барского стола и пудик мучки из барских амбаров. Теперь все это устроено по-другому: издатель собирает деньги от розницы и подписки и расплачивается с балаганщиками построчным и помесячным гонораром.

Помещичьи приживалки развлекали господ, копаясь в личной жизни соседей, наушничая на крестьян, рассказывая вперемежку о кровавых убийствах, рождениях двойней и тройней, двухголовых и трехголовых телят.

Переходя из дома в дом, от благодетелей к благодетелям, они были газетами, живыми «листками» своего времени.

Но стоит посмотреть содержание новейших «листков», — и придется признать, что капитал создает из газеты печатного приживальщика для своей публики.

IV

Таким образом, капитал проникает в литературу уже с прошлого века. С одной стороны, он материально подчиняет себе литературного пролетария, но при всякой попытке идейного подчинения встречает страшный отпор, он создает армию чернильных рабов, которые должны завоевать для него рынок и от которых требуется одно: поставлять ходкий товар.

Издания первого и второго рода были в прошлом веке совершенно раздельны. Литературный пролетарий терпел по временам страшную нужду, граничащую с нищетой, — но он не спустился бы до литературной лавочки, не унизился бы до литературного скоморошества. И литературные нравы отличались значительной строгостью. Господа, считавшие литературу товарным производством и ничем больше, и не мечтали о том, чтобы перед ними когда-либо открылся доступ в приличное общество.

Только нашему времени, только самым последним годам суждено видеть, как капитал делает успешные попытки уничтожить пропасть, разделявшую литераторов первого и второго рода. Результатом этих попыток являются газеты, которые называют себя «внепартийными органами прогрессивной деловой мысли», «беспартийными прогрессивными газетами» и т. д. Они заявляют, что их образец — «большие заграничные издания». И они правы. Капиталистически развитой Запад давно знает такие газеты.

V

Новая газета хочет быть ходким товаром. Поэтому видное место отводится так называемым «сенсациям», т. е. всему, что пахнет скандалом, вызывает шум, возбуждает низкопробное любопытство.

Случится убийство, выходящее из ряда вон по жестокости или по обстановке, — на место отправляется «наш собственный корреспондент». Он с отвратительными подробностями опишет вид трупа и комнаты, в которой находится труп, побеседует с дворником и прислугой, раскопает подробности из личной жизни покойника и его живых родственников, перемешает правду с вымыслом, — и газета будет наполовину заполнена его «захватывающими» сообщениями. Розница обеспечена.

Через несколько дней особо дрессированная собака поможет раскрытию убийцы. «Наш собственный корреспондент» мчится наводить справки о ее предках, о ее воспитании, о ее прошлых заслугах. За невозможностью поместить беседу с бессловесным животным помещается его фотография. Помещик отпускал приживальщику «пудик крупки», «наш корреспондент» зарабатывает построчные.

Потом случится какое-нибудь политическое событие, к герою отправляется «наш собственный», подобострастно описывает его роскошный кабинет, его пуховый халат, его мягкие туфли, его «породистую» фигуру, его «безукоризненный сюртук». Вы чувствуете, что перед вами — не тот литературный пролетарий прошлого века, который был глубоко равнодушен ко всему внешнему. Вы чувствуете, что перед вами раб, который сладко мечтает о «пуховом халате» и «безукоризненном сюртуке».

Разумеется, описание служит просто введением к «интервью», т. е. к беседе, в которой на пустые вопросы о разных вещах даются столь же пустые ответы. Но все это преподносится с таким важным видом, что простодушному читателю кажется, будто перед ним открывается уголок того мира, в котором «делается история».

Иногда выдаются ужасные полосы: политическое затишье — и в то же время нет ни «захватывающих» грабежей, ни скандалов. Тогда спасением является «слух», который из какого-нибудь темного источника вылавливается одной из газет. Остальные набрасываются на него. Одни пишут глубокомысленные статьи, другие собирают справки, третьи отыскивают «сведущих лиц» для бесед, и все придумывают и присочиняют, чтобы товар был покрасивее. Пища на несколько недель обеспечена: и для издателя, и для сотрудников, и для грамотных обывателей...

VI

Но если бы «сенсации» составляли единственное содержание новейших «беспартийных газет», последние ничем не отличались бы от «листков» прошлого и текущего века. На характеристику их не стоило бы тратить времени.

Минувшие годы, всколыхнувшие все русское общество, оставили глубокий след по себе. Возврат широких масс населения к политическому небытию невозможен. Прежний «листок», заполнявшийся сплетнями и неполитической болтовней, оттесняется новой газетой, которая делает вид, что хотя она и «внепартийная», но тем не менее политическая газета...

Новые газеты зовут себя «прогрессивными»... Они хлопочут и суетятся, чтобы объединить все левые группы. С глубокомысленным видом они порицают одних за упрямство, других поощряют за уступчивость.

Но стоит вчитаться в эти статьи, — и из них выглядывает такая бездарность и беспринципность, такой убогий провинциализм и политическое безразличие, что становится больно за такую «поддержку». Это не политическая литература, а диктовка на политические темы; и даже не столько на политические темы, сколько вокруг да около, по поводу и для политических тем. Под видом политики новая газета больше всего пичкает обывателя политической сплетней, — как, впрочем, и театр и литература для нее прежде всего предлог для сплетни, литературной и театральной.

Но и такая политика — просто приложение к пустым беседам с разными деятелями, к портретам собак и борцов.

Новая газета — газета не «прогрессивной политической мысли», а прогрессивного политического разврата...

Вестник труда. 1909. № 2.

Л. Д. ТРОЦКИЙ

(1879 — 1940)

Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) — член РСДРП с 1897 г. В 1898 г. арестован, пробыл в заключении более двух лет и выслан на поселение в Восточную Сибирь на четыре года. Еще в тюрьме начал приобщаться к теоретическому наследию К. Маркса. Ко времени первой ссылки относится и начало его литературной работы: писал корреспонденции, а затем статьи в иркутскую либерально-демократическую газету «Восточное обозрение» под псевдонимом Антид Ото, которым пользовался и позже в легальной русской печати. Пробыв около двух лет в ссылке в селе Усть-Кут Иркутской губернии, в августе 1902 г. бежал в Самару с поддельным паспортом на имя Троцкого (впоследствии его общеизвестный псевдоним). По пути из ссылки завел связи с сибирским социал-демократическим союзом и с центральной группой организации «Искры» в Самаре. Выполнил несколько ее поручений в Харькове, Полтаве, Киеве. Перейдя австрийскую границу, он направился в Вену, а оттуда в Лондон, где в то время находилась редакция «Искры». Здесь состоялось знакомство с В. И. Лениным, Л. Мартовым и В. И. Засулич (с другими редакторами «Искры» встреча состоялась после переезда редакции в Женеву). С осени 1902 г. начал сотрудничать в «Искре». На II съезде примкнул к меньшевикам. После съезда продолжал сотрудничать в «Искре», перешедшей в руки меньшевиков. Однако в 1904 г. он отошел от них, разойдясь во взглядах о возможности соглашения с либеральными партиями. С конца 1904 г. занимает позицию колеблющегося между меньшевиками и большевиками. (Эта центристская тактика стала на многие годы основной политической линией Троцкого). События 1905 г. побудили его вернуться в Россию. Вначале работал в Киевской социал-демократической организации, затем в Петербургской. В 1905 г. вошел в Петербургский Совет рабочих депутатов, а затем стал его председателем. В это же время редактировал «Русскую газету», пропагандировавшую его «теорию перманентной революции», и принимал ближайшее участие в ежедневной меньшевистской газете «Начало». В декабре 1905 г. был арестован, в 1906 г. приговорен к ссылке, но в феврале 1907 г. смог бежать за границу На V (Лондонском) съезде в 1907 г. занимал центристские позиции, но по одному из самых острых вопросов на съезде — по вопросу об отношении к буржуазным партиям — приблизился к взглядам В. И. Ленина. В 1908 — 1912 гг. в Вене издавал газету «Правда» для рабочих. В 1914 г. под его руководством вышло несколько номеров журнала «Борьба». Эти издания не оказали значительного влияния на социал-демократическое движение в России. В ноябре 1914 г. Троцкий уезжает в Париж. Входит в состав редакции газеты социал-демократов и интернационалистов «Голос» (в 1915 — 1916 гг. — «Наше слово»), постепенно становится ее ведущим публицистом. Вернувшись в мае 1917 г. из эмиграции, вошел в группу «межрайонцев». На VI съезде РСДРП (б) «межрайонка» влилась в большевистскую партию. Троцкий от бывших межрайонцев вошел в состав ЦК. В сентябре он был избран председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. После Октябрьской революции Троцкий — нарком по иностранным делам, нарком по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета Республики, входил в состав Политбюро ЦК и Исполкома Коминтерна. В 1929 г. по обвинению в антисоветской деятельности выслан из СССР. Убит в Мексике в 1940 г.

ЗУБАТОВЦЫ В ПОДПОЛЬНОЙ ПЕЧАТИ

Впервые опубликована в «Искре» (1903, № 43, 1 июля).

Если бы кто-нибудь предсказал Николаю I те меры, какими правительство его правнука будет отстаивать устои Российской Державы, непреклонный прадед, несомненно, отравился бы еще до Севастопольского погрома. И было бы отчего!

Правительство Николая I запрещало холопского духа писателям расточать подобострастные хвалы мудрости начальства: власть не нуждается в одобрении подданных. Правительство Николая II содержит на народные деньги целый ряд газетчиков и ораторов, назначение которых хвалить и хвалить премудрость властей до притупления перьев, до хрипоты в голосе...

Правительство Николая I имело силу и власть оставить народные массы без печатного слова, запрещая дешевые книги и газеты, способные, по словам графа Уварова[233], «привесть массы в движение».

Правительство Николая II оказывается вынужденным доказывать рабочим неизбежность «рабочего движения». И доказывать — как? Посредством нелегальных произведений, направленных против социализма. У нас под руками одно из таких произведений. Издано оно посредством машинки ремингтона. Место издания не обозначено, — но, судя по содержанию, — недалеко от охранного отделения. Подписано — «Группа сознательных рабочих». Простая ли это фальсификация, или к произведению действительно приложили руку те «сознательные рабочие» зубатовской фабрикации, имена которых будут записаны историей русского рабочего движения в главе «О предателях», — не все ли равно?

Подпольное произведение, защищающее самодержавие от революционной критики, остается все таким же глубоким знамением полного внутреннего разложения «устоев» Российской Державы...

Основные положения теории полицейского социализма таковы.

С возникновением класса рабочих возникло и рабочее движение. «Эта борьба возникла естественно, сама собой, как борьба вновь народившегося класса, она вытекла из склада самой жизни и остановить ее нельзя ничем: она неизбежна и неудержима».

Но как бороться? Есть путь эволюции и путь революции, путь «планомерного восхождения» и путь «фантастических скачков». Но путь революционных скачков уже давно скомпрометировал себя в глазах всемирного пролетариата. Французские рабочие, например, произвели революцию, «весь Париж залили своей кровью, осиротили свои семьи и добились уничтожения правительства... а дальше... дальше: власть перешла к буржуазии и буржуазия сейчас же, для защиты себя от «буйных» рабочих, кровью которых только что получила власть, издала закон, согласно которому, если толпа не рассеется по первому требованию, то вооруженные власти должны открыть против нее огонь. Простой народ увидел обман революционеров, но было уже поздно».

Уж, конечно, не мы, социал-демократы, будем защищать французскую буржуазию, которая при помощи ружей заставляла, подчас заставляет и теперь рабочих расходиться, — но как вам покажется демагогическая наглость «теоретика» зубатовщины, который кивает на кровожадный эгоизм европейской буржуазии, забывая о Домброве, о Тихорецкой, о Кишиневе, о Златоусте, обо всех тех адских деяниях русского самодержавия, которые вызывают чувство ужаса даже у европейской буржуазии!

Итак, путь революции — не путь рабочего класса. Ему нужен союз с правительством и с «общественным мнением». Если бы мы не смотрели на все сквозь листы подпольных изданий (не забывайте, читатель, что это говорится в подпольном издании!), глазами наших самозваных учителей-революционеров, то знали бы, что правительство само идет нам навстречу; мы бы знали о том, что в некоторых больших городах рабочим, ставшим на путь экономического движения, разрешено уже устраивать союзы, иметь своих представителей и прочее и пр. и пр.

Жаль только, что автор забывает прибавить, что эти «союзы» состоят под руководством провокаторов, что независимые «представители» рабочих немедленно арестовываются, и наконец, — а это главное, — что самый вопрос о рабочих «союзах» был поставлен правительством только под давлением революционного движения пролетариата.

Союз с «общественным мнением»! Опять-таки автор не поясняет, говорит ли он о мнении буржуазии, которая, как мы уже знаем, не прочь противопоставить пролетарским требованиям ружейные дула, или о мнении пролетариата, который, как, вероятно, известно автору, все решительнее и решительнее идет за «самозваными учителями-революционерами».

Критика социализма у нашего автора из рук вон плоха. «Что касается раздела всех благ, — говорит он, — то это уже совсем мудреное дело»: дома, видите ли, неодинаковы, земля тоже в разных местах неодинакова, многих предметов (машин, что ли?) и вовсе «на всех не хватит». Как тут делить? «Много насилий, много страданий вызвал бы такой раздел, а равенства все равно не было бы: люди более способные, трудолюбивые, ловкие, сейчас бы выделились и стали быстро богатеть на счет остальных, и в результате получилось бы только «перемещение» богатств от одних к другим».

Эх, г. Зубатов, надо бы поискать более приличного теоретика! Кто же в наши дни, когда всюду и везде распространены социал-демократические издания, не знает, что социализм не означает раздел земли и фабрик, что только мелкобуржуазные демократы вздыхают об «уравнительном» распределении земли? Социал-демократия требует перехода всех средств производства в общественную собственность. Такой переход, уничтожив товарное хозяйство, тем самым положит раз навсегда конец «обогащению одних на счет других». Нет, нет, совсем не достаточно служить в охранном отделении, чтобы «разнести» социализм по кускам!..

Подпольно-полицейское произведение заканчивается такой фразой: «Не верьте, братцы, что без труда можно чего-нибудь добиться, что с переменой правительства вдруг станет всем хорошо жить, — это гнусный обман, которым хотят только завлечь нас, чтобы воспользоваться нашей силой...» Мы, социал-демократы, прекрасно вооружены против такой демагогии. Мы не устаем повторять массам, что с переменой правительства далеко не «вдруг» станет всем хорошо жить. Мы не устаем твердить, что для нас политическая свобода значит свобода дальнейшей революционно-пролетарской борьбы за социализм. Мы не устаем работать над созданием самостоятельной пролетарской партии, которая и в момент грядущей «буржуазной революции сумеет отстоять пролетарские интересы от либерально-цензовых и буржуазно-демократических посягательств. И вот почему, между прочим, и в борьбе с зубатовской демагогией, социал-демократия должна резко отделять себя от революционеров, склонных к буржуазно-демократической демагогии, от революционеров, способных говорить массам: будто «весь секрет», в том, чтоб «посадить царя на учет», будто после низвержения самодержавия наступит на Руси «мир» и «равнение» (См. «популярную» литературу «Аграрно-социалистической лиги»[234] и «Партии соц.-рев.»[235].

Да, усердно работают зубатовские птенцы над развитием рабочего движения «в чисто русском духе». Этой работе пора бы — в целях социал-демократической агитации — подвести кое-какие итоги. Сколько-нибудь полно и обстоятельно это можно сделать только в форме брошюры, — и мы пользуемся случаем, чтобы попросить товарищей, живущих на местах зубатовского «творчества», доставить нам все документы и сведения, характеризующие эту поистине непредвиденную полосу нашей «внутренней политики».

Самодержавие не дает места нашей революционной печати на вольном воздухе. И что же? Оно само оказывается вынужденным спуститься к нам в подполье... Милости просим, милости просим... Тут мы впервые померяемся «на равных правах»! — Словом против слова.

Искра. 1903. 1 июля.

МОРАЛЬ ЛОНДОНСКОГО СЪЕЗДА

1. Официозная историография

Впервые опубликована в журнале «Вестник жизни» (1907, № 7).

Существует особый род литературы — официозная историография, самым злостным видом которой является историография ведомственная или департаментская. Если вы читали когда-нибудь исторический очерк министерства финансов, написанный младшим юрисконсультом этого учреждения, или историю петербургской биржи, начертанную ее последним гофмаклером, то вы имеете понятие об этом литературном роде. Официальная правда — та самая, которая подчас хуже всякой лжи — составляет высшую добродетель ведомственной историографии. Какие бы то ни было перспективы, связывающие эволюцию департамента неокладных сборов с другими явлениями исторического развития, ей безусловно чужды, и всякие обобщения, выходящие за пределы гофмаклерской преемственности идей, явились бы в ней неприличием и оскорблением их лучших традиций. Она имеет свой пафос, который мог бы показаться неуместным и смешным, если бы он заранее не был рассчитан на официозную корректность аудитории. Она имеет свою логику, покоящуюся на глубокой уверенности в том, что ее читатель не станет подвергать критике философию своего собственного ведомства. Произведения этого почтенного рода пишутся не потому, что их хочется писать, и не потому, что они кому-нибудь нужны, а потому, что не написать их ввиду столетней годовщины или двадцатипятилетнего юбилея совершенно невозможно. Вот почему официозные историографы заслуживают не только сочувствия, но и соболезнования.

Т. Каменев написал в июньской книжке «Вестника Жизни» статью о лондонском съезде партии[236], — произведение совершенно официозного характера, имеющее своей задачей убедить большевиков в том, в чем они давно были убеждены и в чем убеждать их поэтому, казалось бы, нет никакой надобности. Для Каменева нет партии, развивающейся путем внутренних противоречий, — он знает только «идею» большевизма, по трупам врагов шествующую к окончательной победе.

По взятой на себя роли Каменев тяготеет к трубным звукам. Но события лондонского съезда так мало способны питать энтузиазм, что Каменев нередко сбивается с пути и делает подчас заключения, хотя и правильные, но несомненно прискорбные с точки зрения трубной историографии. Так, напр., для самого начала он облегчает себя тем признанием, что лондонский съезд напоминает ему распространенную русскую игру: «На землю, вытянув перед собой ноги, садятся двое «борцов», подошвы их соприкасаются и, схватившись за руки, они всячески стараются перетянуть друг друга». Нужно при этом помнить, что одним из двух бордов на лондонском съезде была та фракция, к которой принадлежит Каменев. «Незавидная картина!» — откровенно жалуется нам автор. И действительно, завидовать нечему. Но где причина? Увы, Каменев не знает причины, он знает виноватых. Причем виноватым оказывается... Паулина.

Какая Паулина? — Центр. — Послушайте только: «во имя принципа партийного единства он уничтожил возможность реального единения партии... Идею примирения он противопоставил интересам дальнейшего развития партии...» Конечно, лучше было бы, если бы центр не уничтожал возможности «реального единения». Но оставим центр на время в стороне. Возьмем двух принципиальных противников в их чистом виде, если помните, они сидят на земле, и подошвы их соприкасаются.

Прибавим к этому, что силы противников совершенно равны: у большевиков, как и у меньшевиков, 87 делегатов.

Спрашивается: кто кого перетянет? Если меня не обманывают законы механики, положение борцов совершенно безнадежное. Им придется сидеть «соприкасаясь подошвами» долго, очень долго... Знаете, до которого времени? Пока из избы действительно не выйдет Паулина с ухватом или с шайкой горячей воды. Простите, но я решительно не вижу другого исхода.

Что Паулина — женщина вредных правил, против этого я пока не хочу спорить. Но разве в этом вопрос? Ведь самое появление ее вызвано абсолютной безвыходностью положения. Она вам самим совершенно необходима для развязки. Иначе история партии прекратила бы свое течение, — и восемьдесят семь сидели бы по сей день против восьмидесяти семи, соприкасаясь подошвами и стараясь перетянуть друг друга. Этот пейзаж Каменев называет «реальным единением партии на почве критического отношения к пройденной ступени ее развития». Это звучит гордо! Но почему, собственно, перманентно соприкасающиеся подошвы знаменуют «реальное единение», — это остается тайной нашего историографа.

Нет ничего легче, как обвинить «центр» в том, что он не помог большевикам съесть меньшевиков. Но ведь это обвинение выражает только ту несложную мысль, что для большевиков было бы лучше, если бы на скамьях центра сидело еще три-четыре десятка большевиков. Неужели же в этом вся мораль лондонского съезда?

Да, ничего другого Каменев не видит. Каждый съезд партии имеет в его глазах свою физиономию: второй — дал нам программу, третий (большевистский) — «был генеральным смотром идейного багажа партии накануне решительных событий», стокгольмский — был ареной столкновения «двух тактик», — но в лондонском съезде Каменеву не удалось открыть исторической морали. А между тем она так ясна! В Лондоне мы имели демонстрацию фракционного абсурда. Судьба как бы нарочно дала большевикам и меньшевикам равные делегации, чтобы демонстрировать абсурдность тех методов партийной политики, которые одинаково применяются обеими сторонами. И та же судьба поручила Каменеву найти живописный символ для этой тактики.

2. Логика фракционной борьбы

Наши фракции — и в этом их роковое отличие от нормальных идейных течений, — наши фракции переносят на внутрипартийные отношения методы классовой борьбы — разумеется, в карикатурном виде. Съезд превращается в пародию буржуазных парламентов. Победоносная фракция проводит свои решения и получает власть. Побежденная сторона переходит в оппозицию. Партия третируется ею, как государство. В качестве последовательной демократической оппозиции побежденная фракция не идет ни на какие соглашения с врагом. Она прямо или прикрыто бойкотирует его учреждения, злорадно подхватывает его неудачи и промахи, — и таким образом готовит себе большинство к будущему съезду. Она получает это большинство, чтобы подвергнуться участи только что сверженного врага. Она направляет теперь перуны официального негодования против бойкота и обструкции, при помощи которых она сама пролагала себе путь к власти. Все это прекрасно знают. Знает это и Каменев. И если по поводу речи товарища из Бунда Каменев восклицает: «Ц. К., осажденный партией!.. Этого рода защита слишком похожа на обвинение» — то это объясняется лишь обязанностями официозного историографа. Ибо уже на самом съезде было указано, что большевистский Ц. К. точь-в-точь такими же словами оправдывал свою недееспособность перед лицом большевистского третьего съезда. Сознание отражает бытие, — и печальное бытие бойкотируемых и компрометируемых центров, состоят ли они из большевиков или меньшевиков, порождает одни и те же аргументы в их печальном сознании...

Тактика обеих фракций — в этом состоит весь ее объективный смысл — игнорирует партию, как политическую силу в каждый данный момент и считается с ней лишь как с величиной завтрашнего и послезавтрашнего дня.

Допустим даже, что партия в конце концов сплотится под идейной и организационной гегемонией одного крыла. Но ведь наша история после второго съезда показала, что это работа не одного часа и не одного дня. А партия нужна нам всегда, сегодня, сейчас. Значит нужно методы фракционной борьбы за преобладание в партии соподчинить единству политических выступлений партии в целом. А это требует организационного единства партии, совершенно непримиримого, как показывает опыт и здравый смысл, с самостоятельным организационным существованием фракций. «Большевизм всегда боролся под знаменем партийности и единства партии», — говорит Каменев. Субъективно большевики — по крайней мере за последние два года — имеют больше прав сказать это о себе, чем меньшевики. Но объективно большевизм, как и его антагонист, боролся такими методами, которые превращают «единство партии» в карикатуру и в предмет издевательств. Лондонский съезд загнал обе фракции в тупик, создав для них то пошехонское положение, которое так картинно изображено Каменевым. И именно в этом историческая мораль лондонского съезда.

3. Идея «центра»

Силы ваши равны. Ни одна сторона не может победить другой. Если ваши точки зрения непримиримы, тогда расколитесь.

— Мы раскола не боимся! отвечают лидеры фракций. Но сейчас нет таких политических вопросов, на которых мы были бы в состоянии расколоться.

— Значит, на неопределенное время не останетесь в одной партии? В таком случае вы должны сознательно и искренно пойти на компромисс. Ибо физический закон непроницаемости исключает возможность одновременного господства в партии двух враждующих фракций. Через пять лет большевики (или меньшевики), может быть, победят, и тогда исчезнет как возможность раскола, так и необходимость компромисса. Но для того, чтобы партия могла существовать сегодня, не только как арена борьбы большевиков за преобладание, но как политическая организация рабочего класса, компромисс и необходим и неизбежен.

Кто это говорит? «Центр» или логика?

«Во избежание недоразумений, — сказал я в своей речи на съезде, — я должен заявить, что в политических вопросах, разделяющих партию, я отнюдь не стою на какой-то специальной точке зрения «центра», как приписывают мне некоторые товарищи. Позиция центра, на мой взгляд, предполагает ясное и твердое сознание необходимости компромисса, как предпосылки общеобязательной тактики. Но если я сознаю и подчеркиваю необходимость компромисса, то это не значит, что моя собственная точка зрения на данный политический вопрос составлена путем компромисса, путем выведения арифметического среднего из двух противоположных мнений. Образец такого метода мышления представил нам здесь т. А.[237], который брал немножко оттуда и немножко отсюда. Мне бесконечно чужд такого рода «марксизм на вес»... Я решительно претендую на право иметь по каждому вопросу свое определенное мнение. Необходимость единства действий, как я сказал, предполагает компромисс, требует выработки партийной равнодействующей, — но я отказываюсь от чести заранее направлять свою мысль по этой предполагаемой равнодействующей, я сохраняю за собой право со всей энергией отстаивать свой собственный взгляд. Я не хуже фракционных доктринеров понимаю значение идейной борьбы. Но эти последние, в отличие от меня, совершенно не отдают себе отчета в объективной обязательности подчинять идейную борьбу внутри партии единству ее политических действий. Отстаивая те или другие запросы, потребности и принципы движения, наши фракции игнорируют один из самых основных принципов: единство классовой борьбы».

4. Меньшевики

Чтобы понять мораль лондонского съезда, нужно остановиться в двух словах на природе наших фракций. Мы начнем с меньшевиков, игравших в Лондоне главным образом страдательную роль.

То, что сплотило некогда эту фракцию, это — борьба за более свободные и широкие формы партийного развития против механического централизма, который думает заменить сложный процесс политического самоопределения масс полновластным усмотрением центрального комитета. Может быть, здесь будет уместно напомнить, что Каутский в письме к Аксельроду, т. Люксембург в Neue Zeit и Парвус в своей Weltpolitik поддержали тогда меньшевиков в их стремлениях вывести партию из условий кружкового сектантства. Оппозиционное положение меньшевиков в партии толкало их на путь критики и искания «новых путей». Эту способность они до известной степени сохранили за собой и впоследствии — и шел ли вопрос о создании беспартийных массовых учреждений, — профессиональные союзы, Совет рабочих депутатов, — шел ли вопрос об участии рабочих в правительственной комиссии или в избирательной кампании, меньшевики проявляли несомненно больше чутья, больше инициативы, больше широты и свободы в сфере тактики и организации. Но вместе с тем они развивали в себе те качества, которые не только помешали им сплотить партию на более свободных, демократических началах, но постепенно превращали их самих в фермент ее разложения. Еще на втором съезде большевики не сумели возложить на меньшевиков — а эти последние не захотели взять на себя — часть ответственности за судьбу партии. Составляя добрую половину ее, они развили ту тактику, которая обыкновенно составляет привилегию оппозиции в парламентарном государстве. Они жили критикой, обличали промахи господствующего течения, эксплуатировали всякие проявления партийного недовольства. В конце концов они научились смотреть на партию, как на внешнюю и в известном смысле враждебную им силу. Так как на пути ко всякому новому тактическому шагу им приходилось преодолевать естественный консерватизм партийной организации, то они в конце концов стали видеть в партии один лишь тормоз. Революционная роль организации Гапона[238], комиссии сенатора Шидловского и, наконец, Совета рабочих депутатов укрепляла их в этом взгляде. Они начинают, наконец, третировать партийный патриотизм совершенно так, как социал-демократия третирует официозный патриотизм господствующих классов. Они не хотят видеть, что, если социал-демократия могла так прекрасно использовать беспартийные массовые организации, то исключительно благодаря тому, что сама она сохраняла внутреннюю связь, которая выражалась даже и в уродливых формах фракционной борьбы. Без этой партийной связи мы давно растворились бы в революционном движении и лишились бы той руководящей роли, которую мы до сих пор сохраняли за собой в народных массах.

Эта сторона политической эволюции меньшевиков нашла свое выражение в лозунге рабочего съезда. Я не взялся бы формулировать в нескольких строках тот хаотический конгломерат идей, который составляет содержание агитации за рабочий съезд. Достаточно сказать, что мысль о съезде рабочих представителей выросла у меньшевиков не из каких-либо определенных потребностей революционного развития, — это скорее мистическая идея воскресения, освобождения от подпольного крохоборства, от всех болезней партийного развития... Во всяком случае в настоящее время лозунг рабочего съезда служит только развитию беспредметного скептицизма, безбрежной самокритики и в конечном счете разложению партии. Эта организационная позиция имеет свою параллель в области политики.

Наша партия всегда исходила из той мысли, что противоречие между новыми буржуазными обществами и старыми самодержавно-крепостническими может быть разрешено только революционным путем. Так как объективная историческая задача состоит прежде всего в создании «нормальных» условий для развития буржуазного общества, то и самую революцию мы привыкли называть буржуазной. Но в сущности никто в партии не думал, что революция сложится по классическому типу Великой Французской[239]. Если Плеханов сказал в 1889 г.: «Революционное движение восторжествует, как рабочее движение — или не восторжествует вовсе», — то он этим выражал уверенность в том, что главной движущей силой нашей «буржуазной» революции будет классовая борьба пролетариата. Аксельрод сделал шаг дальше — и формулировал мысль об авангардной, руководящей роли пролетариата в русской революции. Это было равносильно признанию неспособности буржуазной демократии выступить в роли гегемона нашей исторически-запоздалой революции. Из этого вытекает вывод величайшей важности: во-первых, победоносное развитие революции должно передать власть пролетариату, как главной руководящей и движущей силе революции. Во-вторых, идя сознательно навстречу революционной власти, социал-демократия должна развить прямую и непосредственную борьбу с буржуазным либерализмом за влияние на широкие народные массы, прежде всего на крестьянство.

Меньшевики отвергли эти выводы. В рамках буржуазной революции, говорят они, пролетариат не может и не должен стремиться к власти. Его роль — роль крайней оппозиции. Только такая роль даст ему возможность не раствориться в революционной стихии. Воспреемницей революционной власти может быть только буржуазная демократия. Но так как такой демократии нет, то остается ее выдумать. Отсюда идеализация кадетов, преувеличенная оценка их исторической роли, оптимизм за счет их будущности. Источником оппортунистических шатаний меньшевиков является не узкий практицизм, а социалистическое доктринерство. Оттого идея национальной оппозиции, которая должна подчинять себе революционную политику пролетариата, часто соединяется у меньшевиков с постоянными напоминаниями о необходимости «строго классовой», «самостоятельной», «пролетарской» политики.

Поддержка либеральных лозунгов навязывается меньшевиками их страхом пред опасностями, которыми грозит самостоятельности пролетариата его гегемония в «буржуазной революции».

Сохраняя принципиальную верность марксистскому методу, меньшевики применяют его не для анализа исторических перспектив, которые открываются перед пролетариатом, а для розыска затруднений, препятствий, опасностей. Какую бездну находчивости и остроумия проявили некоторые литераторы — меньшевики для доказательства того, что наша партия в социалистическом смысле представляет собой фикцию, что ее успехи идут исключительно на пользу буржуазии, что самостоятельность пролетарской политики есть только наша красивая иллюзия. Революция под их пером превращается в выставку исторических искушений.

Охранение «самостоятельности» пролетариата по этой схеме превращается в борьбу против логики классового развития революции. Безнадежность этой борьбы, которая, несмотря на свои нередко оппортунистические выводы, больше похожа на социалистическое доктринерство Дон-Кихота, чем на «реформистское» тупоумие Санхо-Пансо, — безнадежность этой борьбы толкает наиболее последовательных меньшевиков к тому выводу, что «истинные социалисты» не могут сыграть большой роли в буржуазной революции, что их удел — роль пропагандистского кружка. Они считают раскол партии неизбежным и желательным и втайне мечтают о социалистической секте избранных, как об единственном убежище от буржуазных соблазнов.

Между безбрежной организацией масс, которая должна явиться в результате рабочего съезда и поглотить социал-демократию, и между сектой истинных социалистов — на этом огромном пространстве раскачивается меньшевизм под толчками своих собственных противоречий.

Приходится раз навсегда отбросить мысль, что меньшевизм, как политическое течение, способен играть руководящую роль в партии. Большевизм, как направление, играл бы сейчас более прогрессивную роль, если б его не убивал большевизм, как фракция.

5. Большевики

Т. Р. Люксембург сравнила на Лондонском съезде наши две фракции с жоресизмом и гедизмом во Франции. Когда на правом крыле, — так приблизительно сказала она, — социализм превращается в хаотическое бесформенное вещество, тогда левое крыло неизбежно переходит в состояние твердокаменности. Это состояние является лишь в результате борьбы революционного социализма за самосохранение. Если большевикам свойственна прямолинейность, узость и твердокаменность гедистов, то с этими их чертами нужно бороться: но необходимо в то же время помнить, что именно большевизм является исторически сложившейся формой революционного социализма в России. Таковы были выводы т. Люксембург. На наш взгляд, к этим выводам можно примкнуть лишь с самыми серьезными оговорками.

Во-первых, поскольку мы отвлекаемся от объективных условий и переносим вопрос в сферу тактики, мы имеем полное право сказать, что в тех случаях, когда революционный социализм развивает политику сектантской узости, прямолинейности и замкнутости, он неизбежно рождает в самом рабочем движении реакцию в форме политического оппортунизма и организационной распущенности. Эти две противоположности взаимно обусловливают и взаимно питают друг друга. И забывая об этом, т. Люксембург совершает крайне одностороннее перенесение ответственности с большевизма на меньшевизм. Это вопрос об одной только исторической справедливости. Достаточно вспомнить позицию самого Гэда в русских делах, чтобы понять, что противоположности не только обусловливают, но и переходят друг в друга, и что твердокаменность является такой же плохой гарантией социалистической политики, как и бесформенность.

Мало того. Судьба самого гедизма свидетельствует, как мало тактика сектантской непримиримости способна стать тактикой рабочего класса. После отчаянной борьбы гедизму не удалось вытеснить жоресизм, — и пока они в конце концов пришли к довольно механическому объединению, в рабочих местах сложилось сильное синдикалистское движение, враждебное социалистической партии и политике вообще. Гедизм, как таковой, оказался неспособен ассимилировать классовое движение пролетариата. Это уже исторический факт, которого не приходится отрицать.

Кто не закрывает добровольно глаз, тот должен признать, что и большевизм не обнаружил способности стать рабочей партией. Правда, с 1903 г. он страшно вырос, но он не поглотил других направлений, ни меньшевистского, ни с.-р-овского. Эти течения развивались параллельно, отчасти дополняя друг друга, отчасти пользуясь неудачами друг друга. Лишенный твердости и инициативы, большевизм игнорировал десятки тактических возможностей, фактически стремясь политические переживания масс заменить «беспощадной» полемикой в партийной литературе. От этого самое развитие большевизма по своему типу было и остается не столько органическим врастанием в рабочее движение, сколько подбором единомышленников в рабочей и интеллигентской среде. Отсюда та огромная роль, которую большевики придают дискуссиям и резолюциям на тему о «современном моменте буржуазной революции» или о «классовых задачах пролетариата». Призыв покинуть почву социологических дискуссий и найти общую формулу политических действий, хотя бы для завтрашнего дня, кажется им беспринципнейшим оппортунизмом. И это станет вполне понятным, если оценить разницу между собранием единомышленников и организацией политического действия. Недостаточно того, что мы лучше всех других партий и групп понимаем направление исторического развития.

Мы должны изо дня в день практически демонстрировать наши преимущества, как партия классовой борьбы. Эта истина кажется труизмом, — и большевики, как марксисты, прекрасно «понимают» ее в числе многого другого, — но, увы, как сектанты, они не способны практически проявить свое понимание. Они съезжаются в Лондон, чтоб путем азартных голосований продолжать свою полемику о «классовых задачах пролетариата», и во имя своего фракционного самоопределения они фактически дезорганизуют партию и не дают ей стать органом этих самых «классовых задач».

6. Съезд и масса

На съезде были представлены 150000 рабочих. Это — масса рабочих, так или иначе связанных с социал-демократией и во всяком случае настолько интересующихся ее судьбой, чтобы принять участие в подпольных выборах на партийный съезд. Если взять для Сравнения второй съезд (1903), на котором были представлены только партийные комитеты, т. е. почти исключительно интеллигентские группы, состоящие из 5 — 7 человек, то станет ясно, что за эти 4 года мы сделали огромный шаг вперед. Но было бы тем не менее крайне ошибочно представлять себе связь нашего съезда с рабочей массой на немецкий манер. Наша организация все еще имеет 2 этажа. В то время как наверху, где решающее значение имеет политическая идеология, разыгрываются идейные баталии и создаются группировки по линиям теоретического передвижения революционного опыта или предвосхищения будущих судеб революции, — в это время в массах, связанных с партией, происходит другой, идеологически более примитивный, но исторически гораздо более содержательный процесс классового самоопределения.

Было бы грубым преувеличением сказать, что партия наша по сей день является «интеллигентской», но несомненно все же, что партийная надстройка, в которой таким важным значением пользуются так называемые профессиональные революционеры, имеет свой замкнутый мир идейных интересов, может быть и очень интересных для психолога, но иногда лишенных всякой ценности на политическом рынке.

В периоды революционного прилива социал-демократическая масса подчиняет себе свою организационную надстройку, извлекая из ее среды все политически жизненные элементы и вынуждая их приспособиться к широким и свободным формам массовой борьбы. Но в периоды революционного отлива связь между партийной организацией и массой разрывается, и партия, т. е. ее «верхние десять тысяч», снова попадает в заколдованный круг внутренних переживаний.

Этот процесс осложняется фактами существования двух организованных фракций внутри социал-демократии.

Подпольный партийный аппарат массе необходим — он дает ей литературу, агитаторов, организаторов — и ей приходится брать его таким, каким он сложился исторически: в виде двух конкурирующих фракций. Это самым резким образом проявляется в выборах на партийный съезд. Наши съезды организованы, правда, достаточно демократически: каждые 500 членов партии могут иметь на них одного представителя; но фактически мы имеем не представительство социал-демократических масс, а искусственный отбор из двух фракционных центров.

Два штаба вырабатывают свои фракционные платформы и намечают всюду и везде своих кандидатов. Выборы в силу полицейских условий имеют к тому же обыкновенно двухстепенный характер, — и в делегаты на съезд попадают в конце концов наиболее приноровленные к подпольной работе элементы; т. е. деятельные члены одной из двух борющихся фракций. Но масса посылает их на съезд не потому, что они — большевики или меньшевики, а несмотря на то, что они большевики или меньшевики.

Избранных делегатов собирают по фракциям и довершают их политическое воспитание путем тщательной выработки плана кампании на съезде. К моменту его открытия вы уже имеете две строго разграниченные части, занимающие даже разные места в зале заседаний. Во все время съезда происходят закрытые фракционные собрания, на которых предрешаются все вопросы. Все члены фракции голосуют совершенно единообразно — даже по вопросам чисто формального характера.

Ко всему этому нужно еще прибавить, что самый съезд происходит в чужой стране. Делегатов переправляют сперва в Копенгаген. — Каждая фракция едет своим путем. Оттуда их выселяют. И после недели странствий и мытарств они оказываются в Лондоне, где чувствуют себя так же, как на необитаемом острове. Это создает замкнутую политическую среду, в которой превосходно размножаются бациллы взаимного недоверия и закулисной дипломатии.

7. «Центр» мешает принципиальной работе

Чего можно было ждать от съезда? Разумеется, не того, что он сразу сплотит партию, деморализованную четырехлетней междоусобицей фракций. Кто не стоял за раскол — а сознательные и откровенные раскольники представляли ничтожное меньшинство в обеих фракциях, — тот должен был позаботиться, чтобы съезд создал условия, обеспечивающие minimum организационных трений.

Прежде всего возник вопрос о составе президиума на самом съезде. В партии, где конкурирующие течения не представляют собою государств в государстве, где существует общая для всех почва партийного права, вопрос о председателе съезда разрешается исключительно в зависимости от соответственных способностей кандидата. Но при наличности двух замкнутых, равных по силе и по взаимному недоверию фракций, равное представительство их в президиуме становится неизбежным. Так как национальные организации, в свою очередь, по политическим симпатиям склонялись в ту и в другую сторону, то президиум из пяти лиц представлялся комбинацией, дававшей maximum гарантий беспристрастия и способной своим авторитетом внести умиротворение в наши заседания. Тем не менее большевики не согласились. Почему? «Вопрос о составе президиума — видите ли — есть вопрос политический. Тут место не соглашению, а открытой борьбе». Произошла борьба. Прошло предложение «центра», что следовало предвидеть до борьбы на основании соотношения сил. Победил ли центр, в этом «вопрос»? Формально — да, но по существу центр потерпел поражение. Если б все фракции проявили элементарнейшее партийное «самопожертвование» и пошли бы добровольно на создание коалиционного президиума, это означало бы, что все озабочены порядком работ съезда и создало бы то элементарное взаимное доверие в плоскости партийного права и партийной морали (не политики!), без которого и общий съезд не имеет смысла. Но так как организационные фракции переносят внутрь партии методы классовой борьбы, то большевики, вообразив, что дело идет о президиуме Государственной Думы, открыли «политическую кампанию». Бундисты голосовали с меньшевиками — за одних, поляки с большевиками — за других, латышей рвали на части, — и в результате все-таки оказался коалиционный президиум. Но в результате чего? — мелочной, бессмысленной и ненужной борьбы, внесшей деморализацию уже на первое заседание съезда.

Т. Каменев с недоумением указывает на то, что центру «в атаках (!) большевиков чудились фракционные интересы». Уже одна кавалерийская терминология автора наводит на размышления. Но и по существу, — неужели центр так уже ошибался в своей мнительности? Можно, конечно, рассуждать так: большевизм олицетворяет партийное развитие и ведет борьбу только за интересы партии. Поэтому его «атаки» уже по самому существу своему антифракционны. Но с этой точки зрения, вполне естественной у официозного историографа, исчезает самое понятие фракционных интересов. Я же скажу: если б для меня было также несомненно, как и для моего друга Каменева, что большевики — это партия в ее будущем, я отнесся бы к их тактике с еще большим осуждением. За большие цели нужно уметь бороться большими средствами. Если вы надеетесь одержать идейную победу, не вносите разложения в самую атмосферу идейной борьбы. Грубая фракционность вашей тактики состоит в поразительном несоответствии между большой целью и мизерными средствами. Ваши политические атаки гораздо больше похожи на организационный подвох, чем на принципиальный шаг. И я говорю: фракция, которая так борется «под знаменем партийности», и доколе она так борется, не способна объединить партию.

«Выборы нового Ц. К., — пишет т. Каменев, — показали еще раз, как «центр» понимает свою роль и задачи примиренчества. Кандидаты того крыла съезда, которое определило все главные его резолюции, получили волею съезда случайное преобладание лишь в один голос в том учреждении, которое должно было проводить в жизнь съездовские решения».

Да, действительно выборы нового Ц. К. кое-что «показали» и показали так ясно, что т. Каменеву поистине следовало бы для своего официозного негодования против центра выбрать более удачный повод. Вопрос о Ц. К. был для центра только расширенным вопросом о президиуме. Одно из двух: либо мы создадим центральный комитет партии, либо — одной из фракций. Если большевики и меньшевики работают в одной партии, то они должны научиться совместно работать в ее руководящем органе. Пусть наиболее авторитетные представители обеих половин совместными усилиями сведут к minimum’y неизбежные трения внутрипартийной борьбы.

Возражали: но будет ли разнородный Ц. К. работоспособным? Сможет ли он политически руководить партией?

Что можно было на это ответить? До сих пор мы имели «однородные» Ц. К. Руководили ли они партией? Нет, они руководили своей фракцией. Другая сторона создавала свой нелегальный центр. Партия, как целое, совершенно не имела правящего органа, хотя бы с самыми скромными функциями. Попробуем его создать. Учредим постоянное бюро из представителей обеих течений и национальных организаций. Конечно, такой Ц. К. сам по себе не объединит партии. Но он сможет стать органом объединения, если нам помогут политические события. Вы говорите, что за его спиной сложатся неофициальные центры? Весьма вероятно. Но разве их нет сейчас? Зато мы хоть будем гарантированы от эксплуатации общепартийного аппарата в интересах одной фракции; порукой кругового контроля мы будем застрахованы от авантюристских экспериментов, от выходок политического импрессионизма... Наконец, какой другой Ц. К. вы можете предложить? Если съезд отражает партию, то Ц. К. должен отражать съезд. Значит Ц. К. должен быть коалиционным.

Многие большевики — и среди них ближайшие друзья Каменева — в начале съезда колебались. Но после неудачной «атаки» на президиум они стали соглашаться с приведенными аргументами. Казалось, можно было надеяться, что Ц. К. будет создан путем добровольного соглашения всех сторон, без той «политической борьбы», которая в вопросах личного состава центров всегда получает самый отталкивающий и деморализующий характер. Но к концу съезда настроение большевиков радикально изменилось. При проведении важнейших политических резолюций они получили поддержку части бундистов и латышей. Казалось, большевики должны были оценить эту благоприятную конъюнктуру в том смысле, что коалиционный Ц. К., как таковой, будет в политических вопросах ближе к большевистской линии поведения, чем к меньшевистской; казалось, это должно было еще более примирить их с идеей коалиционного Ц. К., отражающего соотношение сил в партии. Но вышло наоборот. Политическая победа немедленно толкнула их на путь организационной «атаки». Они решили путем борьбы добиться для восьмидесяти семи большевиков вдвое большего представительства в Ц. К., чем для восьмидесяти семи меньшевиков. На каком основании? На том, что резолюции большевиков были поддержаны поляками, латышами и частью бундистов. Но ведь представители поляков, латышей и бундистов будут держаться соответственной тактики в Ц. К.? Большевиков это более не удовлетворяло. Они отказались от соглашения, основы которого были предложены центром (Бундом), и открыли «избирательную кампанию». В этой кампании, которую они вели против центра, они снова потерпели поражение, как и в вопросе о составе президиума. Ц. К. оказался коалиционным с преобладанием большевистского течения — соответственного соотношению сил на съезде. Каменеву кажется, что «центр» из рук вон плохо понял задачи примирительной политики, дав большевикам «случайное преобладание лишь в один голос». Но почему же центр должен был дать большевикам преобладание? Потому что на съезде прошли большевистские резолюции! — Но ведь они прошли, лишь благодаря центру, — значит центр обеспечивал их проведение через своих собственных представителей в Ц. К. Зачем же ему нужно было давать преобладание большевикам, против политики которых он боролся? Это могло бы показаться непонятным, если б не было слишком понятным. Как по Щедрину, только та оппозиция не вредна, которая не вредит, так и по Каменеву, только тот центр заслуживает одобрения, который поддерживает «атаки» большевиков.

Далее «центр» оказывается виновным в том, что не принял большевистских резолюций, подробно перечислявших грехи и преступления Ц. К. и думской фракции. «Партия лишена таким образом — восклицает Каменев, — официального (!) мнения своего съезда о политической работе высших учреждений партий, официально выступавших от ее имени». Что официозным летописцам нельзя шагу ступить не опираясь на «официальное мнение», это понятно само собою. Но у центра не было никакого основания радеть о фабрикации «официального мнения».

В политике Ц. К. был несомненно целый ряд серьезнейших ошибок. Но чем они определялись? Двумя обстоятельствами. Во-первых, тем, что Ц. К. стремился проводить принципиально фальшивую тактику меньшевиков. Во-вторых, тем, что в проведении этой политики он вел (resp. вынужден был вести) организационную войну с другой половиной партии. Но за политику Ц. К. все меньшевистское крыло партии брало на себя ответственность. Большинство лондонского съезда относилось к этой политике отрицательно. Но было бы ребячеством с его стороны выражать порицание меньшевистскому министерству за то, что оно работало по-меньшевистски. Какой моральный вес имело бы такое официальное порицание? Правда, в проведении своей линии Ц. К. применял совершенно непозволительные организационные меры. Но ведь он подвергался совершенно непозволительным атакам другой стороны. Это уже не вина его, а беда его. Или если хотите, это вина всей фракции меньшевиков, осмелившейся на стокгольмском съезде взять на себя ответственность за судьбу партии, в которой меньшевики были только одной половиной. А между тем никто другой, как Каменев, обвиняет центр в том, что он не дал на лондонском съезде большевикам возможности повторить, в который уже раз, ошибку меньшевиков.

Как обстояло дело с думской фракцией, я позволю себе обрисовать цитатой в моей речи на съезде.

«Мы имеем не только право, но и обязанность, — сказал я, — подвергнуть деятельность нашей фракции решительной и всесторонней критике. Мы можем и должны указать нашей фракции на то, что ее намерения зачастую не отвечали ее действиям, что действия были обыкновенно выше ее намерений, но что ее намерения нередко тормозили ее действия. Но в то же время, если мы учтем политическую ценность выступлений фракции в общем и целом, мы не сможем не признать, что фракция честно выполняла свою задачу и заслуживает доверия партии. Я не думаю, чтобы кто-либо среди вас стал это отрицать. Отказав фракции в доверии, вы должны были бы сделать логический вывод из такого отказа и потребовать, чтоб она сложила свои мандаты. Но это означало бы раскол, ибо за депутатами стоит половина партии, которая целиком одобряет всю их политику, и которая на стокгольмском съезде продиктовала им директивы этой политики. Выражение недоверия было бы несправедливо по существу и гибельно для партии по последствиям. Но именно на этот путь стали вы, т. большевики, внесением вашей резолюции. Вы проявили непозволительную фракционность в вопросе, где требовалась величайшая осторожность. Вы внесли резолюцию, которая означает не что иное, как осуждение деятельности наших депутатов в Думе. Если это не простая фракционная выходка с вашей стороны, значит, вы думаете, что съезд может своим вотумом поддерживать вашу резолюцию. Но ведь это именно означало бы отставку фракции или раскол, — и в том и в другом случае величайший кризис в партии. В чем ваша цель: свести ли фракционные счеты или подвинуть думскую фракцию на путь более решительной и революционной политики? Если вы ставите себе эту вторую цель, тогда вы должны помнить, что партии приходится пользоваться именно данной фракцией, в данном ее составе, с данными идейными и личными традициями и связями. Мы можем ее обязать путем резолюций съезда к определенной политике, но мы не можем организовать в ней «единство идей», как того хочет т. Алексинский. Вы обнаружили бы политическую зрелость, если бы сделали все, чтобы собрать по возможности внушительное большинство под политическими резолюциями, — и тут я лично стою гораздо ближе к вам, чем к меньшевикам, — но раз вы признаете, что партия должна и впредь пользоваться работой фракций, вы не имеете права требовать вынесения этой последней вотума недоверия. Вашим поведением вы дезорганизуете съезд и деморализуете партию. Та же фракционная логика, которая продиктовала вам вашу резолюцию, толкнет теперь меньшевиков на внесение демонстративной контррезолюции, равно неприемлемой для большинства. Обе стороны поставят съезд в положение полной невозможности вынести резолюцию, которая собрала бы внушительное и авторитетное большинство, сохраняла бы за партией думскую фракцию и обязывала бы последнюю к политике, способной объединить большинство настоящего съезда. Именно здесь требовался высший такт и высшее чувство партийной ответственности. Вы не обнаружили ни того, ни другого. Вы не попытались даже столковаться с польской делегацией, которая так близко к вам стоит. Для вас важна фракционная демонстрация на съезде, а не единство партийного действия в стране».

8. Центр и единство партии

Как в вопросе об отношении партии и думской фракции, так и в вопросе об образовании нового центрального комитета, одержал победу центр. Но он одержал ее просто тем, что не дал пройти резолюции большевиков. Эта победа чисто отрицательная. И поэтому уже на самом съезде я не придавал ей большого значения. Коалиционный Ц. К. лишь постольку может сослужить большую службу, поскольку обе фракции сознательно стремятся через его посредство координировать свои действия. Без сознания необходимости компромисса самый компромисс становится источником новой борьбы и деморализации. Он становится жизненным и содержательным лишь тогда, когда над конкуренцией вполне законных фракционных притязаний становится обязательный для всех фракций завет единства действий.

Я лично был далек от намерения создавать особую фракцию во имя охранения партийного единства. Это была бы внутренне противоречивая работа. Задача в том, чтобы объединить две существующие фракции, а не в том, чтобы создать рядом с ними третью. Какими бы широкими антифракционными целями она ни задавалась, логика положения окажется сильнее ее намерений. В борьбе за существование и за преобладание она против своей воли выработает черты фракционного эгоизма и сектантской непримиримости. Она создаст две новые плоскости внутрипартийных трений и тем только усугубит деморализацию партии.

Но, с другой стороны, поскольку на съезде были организации, исторически не связанные ни с одной из фракций, они в интересах партийного единства не могли не занять позиции центра. Им пришлось не столько отстаивать ту или другую политическую линию, сколько самую необходимость единой политической линии для всей партии.

«Несчастье партии, — сказал я на съезде, — состоит в том, что охранять это единство классовой политики должна какая-то особая группа, именующаяся здесь центром. Это знаменует собой политическую незрелость партии. «Центровые» стремления должны стать общим достоянием всей социал-демократии. Иначе партия будет недееспособна. Здесь указывали — и совершенно справедливо — на «беспомощность» центра. Но эта беспомощность есть лишь внешнее выражение беспомощности всего съезда. Я не знаю социального рецепта, который мог бы нас спасти. Только общий рост партийной культуры, повышение зрелости членов партии, повышение чувства ответственности у ее вождей, только этот сложный процесс выведет партию из ее теперешнего ненормального положения и тем самым устранит самую необходимость в центре, как выразителе идеи партийного единства.

9. Ни большевизм, ни меньшевизм

Я первый стал бы решительнейшим образом протестовать, если б из моих слов попытались сделать пессимистический вывод по отношению к нашей партии. Величайший предрассудок думать, что партия — это большевизм плюс меньшевизм. На самом деле она гораздо богаче, разнообразнее и содержательнее суммы своих двух фракций. Большая часть работы, которая ею выполняется, столь же мало характерна для большевизма, как и для меньшевизма. Обе фракции давно уже пережили себя и держат элементы социал-демократической партии в связанном состоянии. Все оттенки и течения партийной мысли искусственно вгоняются в две исторически сложившиеся организационные формы. Разногласия серьезные и прогрессивные подавляются во имя фракционного единства, разногласия ничтожные и изжитые культивируются во имя фракционного самоопределения. Элементам партии навязывается дисциплина, вытекающая не из потребностей рабочего движения, а из искусственных интересов двух конкурирующих групп. Можно с уверенностью сказать, что фракционная рутина стала самым консервативным фактором нашего партийного развития. Не разбив этой рутины, мы не сделаем ни шагу дальше.

Я сказал, что большевизм плюс меньшевизм не составляют партии. Но запертая в подполье партия не может выйти из-под их опеки. Дайте нам на месяц свободу собраний, дайте нам открыто подготовить съезд, дайте съезду открыто собраться в Петербурге, под наблюдением сотен тысяч рабочих, — и вы увидите на нашем съезде и внутреннюю дисциплину и чувство ответственности. Партия без труда освободится от своих фракционных оков.

Если нынешний политический кризис затянется, он затянет, конечно, и наш партийный кризис. Но и в этом случае у нас нет оснований для фаталистической пассивности. Можно и должно бороться за партию, оставаясь в рамках существующих организаций. Печальный опыт лондонского съезда не может не способствовать освобождению многих членов партии от фракционного гипноза. В варварских условиях подземного существования происходит все же непрерывная работа накопления опыта и повышения политического уровня партии, — и может быть не так далек уже тот день, когда и в этом процессе количество перейдет в качество.

Вестник жизни. 1907. № 7.

ТАРАКАН ВО ЩАХ

Впервые опубликована в «Социал-демократе» (1909, № 3, 22 марта).

Казалось, все идет прекрасно. Дума «властно» вмешалась во внешнюю политику и одобрила Извольского[240] к более решительным шагам на Балканах; приняла закон 9 ноября и открыла эру «органического устроения» деревни. На очереди стояло дальнейшее «оздоровление страны». И люди 3 июля уже предсказывали скорое наступление тех дней, когда горшок щей появится на столе у каждого русского крестьянина. Казалось, все идет прекрасно... Как вдруг в том государственном котле, где изготовлялись щи национального благосостояния, оказался — таракан; «Осведомительное бюро» попробовало было его не признать. Но таракан выдался уж слишком матерый: его заметили даже на французской бирже, где незадолго перед тем Коковцов учел эти самые щи — по весьма жалкому курсу. Волей-неволей пришлось давать объяснения пред Европой. Так выросли совершенно не предусмотренные думскими режиссерами дебаты об Азефе[241].

Больше всего волновались либералы. Они одновременно скорбели и ликовали: ликовали, ибо они «всегда это предвидели», скорбели — за русскую государственность. Но больше все-таки ликовали: мировой азефский скандал одним концом бил по «революции», другим — по военно-полевой столыпинщине; кому же и быть в выигрыше, как не либерализму, который стоит между ними? Набоков[242] готовил новое и безукоризненное определение провокации, Маклаков[243] искал «общей почвы», т. е. общей «большой посылки» для объединения с министерством («государственность», «законность» и пр.), а Родичев[244] лихорадочно перелистывал речи Мирабо[245]. Увы! жестокое разочарование ожидало их.

В первый момент господами положения овладела растерянность, граничившая с оцепенением. Конечно, совершенно правы ораторы левой, что дело Азефа не единично, а типично и от тысячи других подобных дел отличается лишь масштабом. Можно сказать, что в каждой ложке правительственного умиротворения сидит маленький таракан. Но тем не менее арифметическая сумма всех этих тараканов еще не дает Азефа. Здесь мы имеем именно тот случай, когда количество переходит в качество. Как ни закалились октябристские мозги в огне контрреволюции, но и им трудно было переварить тот факт, что страшная террористическая организ. является орудием революции только с одной стороны; с другой же стороны — это лишь кегельный шар в руках охраны, причем роль кегельных болванок выполняют губернаторы, министры и великие князья. Октябристы потребовали десять дней на размышление. «Это дело надо разжевать», — откровенно признался их оратор фон Анреп. В действительности же прошло целых пятнадцать дней, прежде чем они разжевали Азефа.

11-го февраля Столыпин выступил с разъяснениями по предмету запроса. Нужно отдать справедливость этому рыцарю виселицы: он знает своих людей. Он знает своих оппозиционных погромщиков, своих друзей справа, которые всегда простят ему его «конституционный» жест ради трех тысяч виселиц, которые он построил; и он знает своих оппозиционных либералов, своих враго-друзей слева, которые в трудную минуту всегда простят ему его три тысячи виселиц ради его конституционного жеста. И лучше всего он знает своих «без лести преданных» октябристов, эту пьяную от благодарности восторга орду, которая видит в нем Георгия Победоносца контрреволюции, сохранившего за собственниками их собственность и введшего их — за хвостом своей лошади — в зал Таврического дворца. Спасенные от «ужасов» экспроприации, они готовы благодарными языками слизывать не одну только ваксу с его сапог.

Никому так не нужна благородная внешность, как шулеру: она для него то же, что ряса для священника. И чем он наглее, тем большим благородством должен отличаться его жест. Нужно опять-таки отдать справедливость Столыпину: безошибочным инстинктом варвара он быстро ориентировался в чуждой ему обстановке парламентаризма, и, не заглянув даже в школу либерализма, он без труда усвоил себе все то, что нужно палачу, чтобы казаться джентльменом. Еще ведь только вчера, во время экзекуции саратовских крестьян, он умел «разговаривать» не иначе, как на языке камаринского мужика. А сегодня — сегодня он парламентарий с головы до ног! И стоит ему сделать движение рукой, натертой до мозолей веревками виселиц, и он — по «Голосу Москвы»[246] — мгновенно рассеивает «те пугливые сомнения, которые, может быть, шевелились» в верных ему третьеиюньских сердцах.

Во всем этом деле правительство, видите ли, заинтересовано в одном: внести «полный свет». Именно поэтому очевидно, оно в первом своем сообщении начисто отреклось от Азефа, а во втором призналось во лжи. «В этом зале для правительства нужна только правда». Именно поэтому он, Столыпин, с документами департамента полиции в руках докажет, что чины департамента неповинны «не только в попустительстве, но даже и в небрежности». Азеф? — «такой же сотрудник полиции, как и многие другие». Если он 17 лет состоял параллельно в полиции и в революционных организациях, тем хуже для революции и тем лучше для полиции! Конечно — «для видимости и сохранения своего положения в партии», — «сотрудник» должен выказывать сочувствие ее задачам. Но до каких пределов? Этого он, Столыпин, не сказал. И не мог сказать. Ибо это вопрос, который решается чисто эмпирически, от случая к случаю. И если Азефу, такому же сотруднику, как и многие другие, пришлось — «для видимости»! — оторвать министру голову или раскидать по мостовой мозги великого князя, то в полицейских донесениях Азефа во всяком случае не видно следов не только провокации или попустительства, но «даже и небрежности». «Правительству нужна только правда». Поэтому знайте: раз Столыпин сегодня заявляет, что уличенный провокатор Рачковский «с 1906 г. никаких обязанностей по министерству внутренних дел не исполнял», то завтра Гегечкори[247] докажет, что Рачковский и по сей день состоит помощником начальника охраны в Царском Селе. Если Рачковский оказался слишком отъявленным негодяем, чтоб занимать бросающийся в глаза пост в департаменте полиции, то он все еще достаточно хорош, чтоб охранять от народной любви священную особу монарха! Лозунг правительства: правда! И если Столыпин лжет в Думе, как любой полицейский лжесвидетель на политическом процессе, так это потому, что он уверен в своей безнаказанности: он знает своих людей! Он знает, что не только граф Уваров поручится за его «кристальную чистоту», но и причесывающийся «под Мирабо» Родичев не замедлит поклясться в искренности столыпинской слепоты. Слепоты! Несчастный Онорэ-Габриэль Родичев! Если б ему и его партии хоть десятая доля той политической зоркости, благодаря которой Столыпин сразу разглядел бессилие адвокатско-профессорского либерализма!

Наибольшему испытанию в скандале азефовщины подверглись октябристы — и они проявили достохвальную политическую выдержку. Как раз в те дни, когда европейская пресса приступила к разглашению русской полицейско-террористической шехерезады, гучковский «Голос Москвы» формулировал политическое credo, более того: объективное историческое положение октябристов с замечательной отчетливостью. Он был провоцирован слева. Литераторы Ходского и Федорова, золотушные демократы, отравленные легальными отбоинами «марксизма», опираясь на разоблачения всероссийского разбоя и воровства торопились внушить торгово-промышленной буржуазии, что для нее единственное спасение — порвать с землевладельческим дворянством и встать на путь принципиальной оппозиции. «Голос Москвы» ответил:

«Ведь ясно, что сама по себе буржуазия недостаточно сильна, чтобы успешно воздействовать на власть; усилия буржуазии в этом направлении должны быть координированы с усилиями других контрагентов.

«Кто же может быть этим союзником буржуазии?

Бесхозяйственная интеллигенция, радикальная печать?.. Но ведь это очень проблематический плюс.

«Естественные союзники буржуазии — это другие экономические классы, связанные с нею непосредственным участием в хозяйственной жизни и действительно заинтересованные в подъеме производительности народного труда...

«В переживаемый Россией исторический момент в этом заинтересованы все классы русского населения: буржуазия и землевладельцы, крестьяне и рабочие.

«Но, к несчастью, крестьяне и рабочие, поскольку они начинают «сознательно» относиться к окружающему, в большинстве случаев неудержимо подпадают под влияние социалистической пропаганды, идущей из интеллигенции, и в буржуазии видят своего главного политического врага. Вот почему крестьяне и рабочие, как политические союзники, для буржуазии не существуют».

«Для буржуазии, пока что, остается таким образом единственный союзник — землевладельцы... И поэтому соединение в Союзе 17 окт. представителей обоих классов вызвано не случайными причинами, а продиктовано всем ходом русской политической эволюции» («Г. М.», № 13, курс. наш).

Одолеть правительство буржуазия могла бы, лишь опираясь на массы. Но так как массы враждебны ей, то буржуазии остается не бороться с правительством, а обеими руками держаться за него. Этот вывод октябристы последовательно проводят, несмотря на испытание судьбы. Правда, после раскатов азефовщины и они позволили себе ахнуть. Но уже очень скоро заставили себя понять, что Азеф ничего не меняет в «ходе русской политической эволюции», ибо он всего-навсего таракан, неосторожно выплывший на поверхность их же собственных, октябристских щей, и что выплескивать щи из-за таракана противоречит не только интересам, но и национально-бытовым традициям московского купечества. И когда им слева доказывали, что таракан — не случайность, а неизбежность, они отвечали: «Что ж? — остается благословясь проглотить и таракана». И проглотили не поморщившись.

В кадетских речах об Азефе было много красивых мест, счастливых выражений и даже мыслей. На никогда еще безнадежность кадетства не выступала с такой яркостью, как в этих дебатах. По мысли милюковской фракции, запрос должен был оказаться клином, вогнанным в тело третьедумского блока, и если не повалить министерство, то затруднить для октябристов роль правительственной партии. Оказалось, наоборот. Повторилось то же, что и после прежних разоблачений. Все помои, весь мусор и дрянь, которыми история последних двух-трех лет облила и забросала царское самодержавие, не только не нанесли ущерба контрреволюционному союзу, но, наоборот, еще прочнее сплотили его цементом общего позора. Хлеб, украденный Гуркой у голодающих крестьян? Взятка губернатору? Братание царя с осужденными громилами? Икона, начиненная взяткой градоначальнику? Дома терпимости, как устои патриотизма? Волосы, поодиночке вырванные во время пыток? Что там еще? Нет ли чего посильнее? Экспроприации под командой полиции? Изнасилование старух казаками? Расстрелы без суда? Наконец: Азеф? Министры, убитые при содействии полицейских террористов?.. Давайте все сюда! Все пойдет в дело: Столыпин с Гучковым выводят здание новой России — им нужен строительный материал!

«Почему — вопрошал Маклаков октябристов и правительство — в деле, где мы как будто исходим из одинаковой позиции, мы начинаем в конкретных случаях говорить на разных языках? Почему?» Недоумение «блестящего юриста» Маклакова разрешил аляповатый политик Милюков. Правительство хочет «победить революцию», но не может: отсюда его слабость. «Кадеты думали иначе: они надеялись приостановить революцию»... Исходили, значит, из той же позиции, только метод предлагали другой. Что же, имели успех? Увы! «Правительство, привыкшее опираться на силу, — жаловался Милюков, — считалось с нами, когда видело в нас большую революционную силу. А когда увидело, что мы — только конституционная партия, то в нас надобности уже не оказалось». Понимал ли Милюков, что говорил? Сознавали, какой убийственный итог подводит трехлетней истории своей партии? Она стала спиною к революции, спекулируя на доверии власти, — и это погубило ее. В тщету обратились усилия ее, весь позор ее унижений и предательств не дал ей ни крупицы власти. И речь ее собственного вождя превратилась в жестокую эпитафию на могиле ее «демократического либерализма...»

Рядом с поучительной, но нравственно отталкивающей историей либерального Санхо-Панса, который вернулся к старому разбитому корыту, но уже без старых надежд и возможностей, судьба террористического Дон-Кихота способна была бы вызвать к себе живейшее сочувствие. Если б только этот бедный рыцарь печального образа изъявил решительное намерение очистить свою голову от романтического вздора и понять, что по воле истории он всегда был лишь оруженосцем при нечистом на руку Санхо-Пансе, который хотел при его помощи стать губернатором острова!.. Но предрассудок терроризма имеет свое упорство и свой энтузиазм. И вместо сочувствия к ошибкам, которые он уже сотворил, он вызывает необходимость активного отпора ошибкам, которые он только готовится сотворить.

Глядите: вместо того, чтобы отбросить прочь негодные доспехи, которыми сумела овладеть рука полицейского прохвоста; вместо того, чтобы засучить рукава и приняться за серьезную революционную работу, романтики террора выбрасывают из своей головы последние крупицы политического реализма, отказываются от организации пролетариата и крестьянства («Р. М.»[248], № 4) и берутся — в который уже раз! — собственными средствами покончить с царизмом. Теперь они уже твердо знают, «как им сесть». Они создадут новую сеть «неуловимых» автономных дружин, они выдумают новые пароли, которых не знает Азеф, и, наконец, самое главное — они сварят большой котел динамита, в полтора раза большей силы, чем динамит азефовский. А чтоб не перепутать паролей и не переварить динамита, они обобьют толстым войлоком окна и двери своей алхимической лаборатории — отныне ни один крик улицы, ни один отзвук фабричного гудка не ворвется к ним и не помешает им приготовлять то колдовское варево, расхлебывать которое придется — увы! — неизвестно кому... Удастся ли им на этом пути совершить еще какое-нибудь «эффектное» предприятие, мы не знаем. Но мы твердо знаем, что они идут навстречу еще худшему и горшему концу. Сейчас у них может, по крайней мере, оставаться то утешение, что банкротство террористической тактики пало страшным плевком истории на физиономию третьедумского царизма. Но им мало этого великодушия истории. Они снова осмеливаются провоцировать ее с упорством, в котором нет даже дерзости, ибо оно поражено слепотой. И они добьются последнего жестокого пинка! Если крушение Народной Воли вызывает ужас и сострадание (условия трагедии); если азефовский финал террора порождает сострадание и отвращение, то новая попытка гальванизировать разлагающийся труп террористической организации вызовет лишь отвращение и издевательства... В конце концов мы, социал-демократы, имели бы право предоставить мертвым хоронить своих мертвецов, если б у нас в этой среде не было обязанностей по отношению к живым. Это прежде всего — рабочие с.-р. Мы пойдем к ним и скажем: «Смотрите, — ваши вожди открыто заявляют, что по условиям своей профессии вынуждены повернуться к рабочему классу спиною; вам, рабочим, остается одно: раз навсегда повернуться спиною к этим вождям!»

* * *

Еще только два слова в заключение. Сейчас, когда пишутся эти строки, либеральная пресса жалобно скулит по поводу «неудачи» азефского запроса и причин неудачи ищет в речах ораторов левой. Запрос внесен по инициативе нашей партии, и наши товарищи в Думе энергично боролись за его принятие. Но так называемая «неудача» запроса не причиняет нам ни малейшего огорчения, ибо она не задевает нас. Как в подполье мы не ставили с с.-р-ми ставок на Азефа-террориста, так и в Думе мы не ставили с кадетами ставок на Азефа-провокатора. Мы никогда не пытались азефовским динамитом «устранять» или терроризировать министров; и мы не собирались посредством азефовского запроса низвергать или перевоспитывать Столыпина. И потому мы не причастны к похмелью обеих неудач. В подполье и в Думе мы совершаем одну и ту же работу: просвещаем и объединяем рабочих. На этом пути нет ни провалов, ни неудач. И когда придут большие события, они сторицей воздадут социал-демократии за каждое ее усилие.

Социал-демократ. 1909. 22 марта.

А. И. УЛЬЯНОВА-ЕЛИЗАРОВА

(1864 — 1935)

Анна Ильинична Ульянова-Елизарова — видный деятель партии и Советского государства, сестра В. И. Ленина. Начало ее революционной деятельности относится к 1886 г. В 1887 г. была арестована по делу о покушении Александра Ильича Ульянова на Александра III. В социал-демократическом движении с 1893 г. В 1898 г. — член МК РСДРП. Принимала деятельное участие в нелегальной общерусской политической газете «Искра», в большевистских изданиях «Вперед» и «Пролетарий». В 1904 — 1906 гг. работала в петербургской организации большевиков. В 1906 г. — один из авторов большевистских еженедельных журналов «Наша мысль», «Библиотека наших читателей». С выходом легальных большевистских изданий — газет «Звезда» (декабрь 1910 — май 1912), «Правда» (май 1912 — июль 1914), журнала «Просвещение» (декабрь 1911 — июнь 1914) она постоянный их сотрудник. В 1914 г. приняла самое активное участие в подготовке и издании женского легального большевистского журнала «Работница», член редакции журнала, один из ее редакторов. После Февральской революции 1917 г. — член Бюро ЦК РСДРП, секретарь газеты «Правда», затем редактор журнала «Ткач». В 1918 — 1921 гг. работала в Наркомпросе, с 1921 г. — в Ист-парте, с 1928 — 1932 гг. в Институте Маркса — Энгельса — Ленина.

ИСКОРКИ

Впервые опубликована в «Искре» (1901, № 2, февраль).

Машина свистнула, запыхтела, зашипела — и сдвинулась с места, и поползла... потом пошла все скорей и скорей. В последний раз крикнул что-то с платформы грубый начальнический голос, последний раз мелькнули в окнах электрические огни станции, и поезд вошел в темную, беспросветную осеннюю ночь и стал углубляться в нее все дальше и дальше, пошел все быстрее и быстрее...

Степан откинулся на спинку своего места и так и вперился глазами в темноту. Так же мрачно и скверно было и у него на душе, — чего уж хуже и мрачнее.

Кругом в вагоне народ уже укладывался, слышались последние сонные фразы, кое-кто похрапывал даже; но Степану было не до сна. До сна ли тут, господи? После этакого-то дня? Такого тяжелого дня не приходилось еще переживать Степану. Чего только не было, господи?! И брань, и тюрьма, и нагайки! И за что?!

И перед глазами его задвигалась и зашумела снова, точно он сейчас видел ее, огромная толпа на дворе фабрики. «Нет, не согласны. Хозяина нам, хозяина!» И видит он снова перед собою грузную фигуру хозяина, шепелявящего что-то с крыльца фабрики заплетающимся языком, не своим голосом; и вылощенное румяное лицо фабричного инспектора, который твердит что-то о законности, плавно поводя рукой в воздухе.

— Поступайте только вы по закону, и все по закону будет. Становитесь на работу!

— Да как же по закону! Это по закону разве, чтобы средь зимы расценки менять? Говорите вы о законе-то много... Как уговор был, так пусть и будет, — и основа чтобы не гнилая! А так не пойдем, не согласны! — кричали рабочие. А мастера промеж народу шныряют, уговаривают. И Фомка-подлец тут же вертится, улещивает, увещивает: «Братцы, братцы!» Глаза-то подлые так и бегают, выискивают, где кто громче говорит. Эх, нет хуже своего врага, никого нет хуже Иуды-предателя. Как развернулся Степан, как закатил ему в ухо. Тут уж посыпались на него с разных сторон, кто во что горазд. Не уйти бы мерзавцу живым, кабы казаки не подоспели, кабы не нагайки их...

И как сейчас зазвучал в ушах Степана свист нагаек. Он весь задрожал с ног до головы, и кровью налились его глаза... И видит он снова, как врезывается в безоружную толпу конный отряд с шашками, с нагайками, как он давит, мнет ее... И видит он исполосованное нагайкой худое женское лицо и то злое, тупое лицо сытого зверя, которое дает ужасные приказания... И в глухом стоне всей подавшейся назад, обезумевшей от страха толпы звенит в его ушах всего явственнее какой-то рыдающий детский голосок...

— О, черти! Нет на вас управы. У вас и власть и законы! Вы на нас и лестью и плетью!..

Степан подался вперед и глухо застонал. Застонал и оглянулся. Но кругом в вагоне все было тихо; почти все спали, никто не слыхал его. И опять крепко сжав руки на груди, уставился он в окно.

Там все было уныло и мрачно; бесконечно раскинулась перед ним необъятная пустынная равнина и тяжело нависло над ней беспросветное хмурое небо; там и сям печально бежали назад одинокие, темные деревца... Степан глядел, и тоска охватывала все сильнее и сильнее его сердце...

А ведь ничего не было бы, не пришлось бы ему и другим мчаться теперь в разные далекие углы Руси-матушки и добились бы своего, кабы держались дружно, кабы стали все на том, что порешили. А то, как стали по одному вызывать:

— Ты на работу пойдешь?

— Я по старому расценку... как все...

— Выдать ему расчет. А ты пойдешь?

— Я... как все.

— Выдать расчет.

Так и стоять бы всем на одном. Всех бы не разочли. Работа небось спешная. А то:

— Я... что же... Я, коли начальство велит...

— Я как начальство...

И пошли, и пошли все, — бараны. Сами опять в петлю полезли. А кто стоял твердо, тех забрали и разослали. Со всеми ничего бы не поделали, — и расценок оставили бы. «Бараны, одно слово, бараны», — пробормотал сквозь стиснутые зубы Степан и еще ближе придвинулся к окну.

Ночь, казалось, сгустилась еще темнее, и места кругом пошли еще безлюднее и глуше. Точно по пустыне какой едет Степан... А столбы все мелькают и мелькают, а поезд все бежит и мчит Степана все дальше и дальше.

— Даль-то какая, господи! И не знает он там никого. Еще голодом насидишься. Скоро разве работу найдешь? Замерло сердце у Степана, и с тоской опустил он руки.

Вдруг слабый, быстрый свет мелькнул перед окном. Это искорка вылетела из паровоза, потом опустилась на снег и потухла. Мала была искорка и слаб был ее свет, а все же темнее стало вокруг, когда она потухла. Да как же и не потухнуть-то, господи! Ведь все снег и снег кругом, а она слабенькая такая.

Вот вторая летит, тоже сейчас же тухнет, еще одна, другая... Покружившись немного, они падали и тухли, — и тьма после них становилась еще чернее. И сердце Степана сжималось тоскливо, когда он видел, как тухнет огонек за огоньком, и жадно следил он глазами за долее других носившейся в воздухе искоркой, и точно светлее было у него на душе, пока крошечный огонек этот кружился у него перед глазами.

«Вишь, крошечные какие, а светят тоже, — думал он, все следя за ними. — Слабенькие они только, редкие... и мало их, так мало! Как людей настоящих мало на свете», — подумал он, и еще больнее защемило сердце. Вот тьма охватила и надвинулась со всех сторон так беспросветно и ужасно. И глотает и тушит она всякую искорку, которая смело летит в пространство, — такая маленькая и бессильная, и несет свой слабенький, свой недолгий свет. Тьма душит ее и царит опять надо всем безраздельно. Много, много свету надо, чтобы всю эту тьму покорить, чтобы жилось светлее и лучше людям на свете; что могут сделать тут маленькие искорки? Только разнесутся ветром в разные стороны и потухнут, погибнут... А вокруг все так же серо и беспросветно, как было, останется.

И что-то подступило точно к горлу Степана, и на душе стало еще тоскливее.

«Вишь, сыпятся на снег-то как! Девять, десять, — считал он машинально искры. — Потухнет, и будто ее и не было. Так же и мы все!»

И он думал о старом Матвеиче, который еще смолоду разные такие виды видывал, и о больном Петрухе с его впалой грудью, у которого семья мал мала меньше, и о Николае, над которым причитала так горько его старая мать... Эти-то свой народ, эти не выдадут, грудью станут, да разнесло народ кого куда, и остался все народ серый да робкий... А эти, настоящие-то, за то, что стояли за товарищей, должны теперь собачью жизнь вести.

«Двадцать, двадцать одна... Ух, сразу кучкой вылетели». Степан сбился и потерял счет, засмотревшись на красивую полоску, которая пронеслась игриво и быстро мимо окна. А вот еще и еще!

Искорки полетели теперь веселее. Они появлялись уже не по одной, а по несколько за раз, и не робко, как прежде, скользили они в воздухе, а летели довольно долго прямо и смело и тухли уже не так скоро. Но теперь Степан и не замечал, как они тухли. Потому, что когда относилась ветром далеко в сторону и опускалась на снег одна, то перед глазами его мелькали уже еще две, три, пять еще красивее и больше, и не успевал он заметить, когда потухнут эти, как летят опять новые и новые.

И точно не темна стала ночь, не так скучна и пустынна снежная равнина при быстрых и веселых огоньках; теперь полных потемок уже не оставалось; все сколько-нибудь кружатся бойко и весело искорки, и Степан, следя за ними, забывает окружающий мрак. Развлекают они его точно, и на душе его точно не так уже тоскливо, и мысли в голове кружатся тоже побойчее.

«Ну, что же! не в лес, чай, едет. Везде нужны руки, бог даст, не пропадет. Работник он хороший, непьющий. Небось и тут, хоть давно на него косились и мастер-подлец доносил, что он-де «народ мутит», а все же сквозь пальцы глядели, жалели отослать. А потом — он один, а одна голова, известно, «хоть бедна, да одна». Как это не прокормиться? Вот у Семена и ребята на шее, а держался молодцом. Насупился только темнее ночи, а жаловаться не стал. «Черт, мол, с вами! Хоть подохну, не покорюсь». Вон он какой, Семенушка-то! А ведь когда пришел Семен на фабрику, совсем он непонимающий и смирный был, да и в толк взять не мог, как это не покоряться, когда начальство велит. Тогда почитать что с одним Матвеем Степан и душу отводил. А потом и стал народ подбираться. Как расскажешь все, что к чему и какая причина, так и твердят: правда твоя, мол, правда! Потому у всех наболело, и глаза только надо на их жизнь открыть. Как послушают, идут опять; расскажи, мол, про вчерашнее; дай книжечку, чтобы про это, про самое. И как это ему давеча почудилось, что всех разогнали?! Нет, и Тимофей — свой человек, как на гору положиться можно, и Василий — парень настоящий; да и еще кой-кто найдется. Всех не вышлешь, все крупинки самым чистым решетом не выловишь! Небось, остались на развод!»

Усмешка мелькнула на губах Степана, и распрямился он. А искры за окном все мелькают и мелькают, и все больше и больше становится их. Теперь Степан не только не успевает следить, как они падают и тухнут, но и забыл как-то, что они должны и упасть и потухнуть. Они носятся теперь перед его глазами, вечно светлые, вечно живые и такие смелые, что смотреть становится весело и светлеет на душе. Вот и еще и еще целая пляшущая кучка рассыпалась в разные стороны; вот еще целый ряд пролетает светлой полоской и, кажется, оставляет еще за собой некоторый свет на небе. А на далеком снежном пространстве, почти что куда хватает глаз, разносятся яркие огоньки и садятся направо, налево, целые стаи их кружатся и подпрыгивают прежде, чем сесть на снег, а на них налетают, сталкиваясь и спеша, другие и другие. Они оживили собой всю эту мрачную картину; и такое неустанное и бодрое идет у них движение, что смотреть любо; и глаз не отведешь.

«Вот так же и на земле будет, когда людей настоящих станет больше», — думает Степан, следя с восхищением за догоняющими, за обгоняющими один другой огоньками. «Когда вот этак же пойдут вперед за лучшей долею, за счастьем, да вот эдак же дружно двинутся, не поодиночке, а кучками, толпами, — и смело, смело!... Когда скажут тебе, что тьма лишь потоле страшна, пока сидят в ней, присмирев и уныло, что под сильным движением, под смелым натиском она разлетится и исчезнет, что она может бесследно потушить только слабые, одинокие искорки, и не устоять ей перед общим и дружным светом, — тогда... Уф, как хорошо! — даже громко промолвил Степан, когда широкая блестящая полоса из миллиона искорок пронеслать вдруг стремительно и победоносно, осветив, как заревом, небосклон. — Тогда добьются, и тогда всего добьются, и будет тогда на земле и свет, и правда, и счастье, — да, и счастье!»

А народу настоящего все больше и больше нарождается, даже и на его глазах. За одним идут жадно слушать другие, за теми еще и еще. И кто понял, тот, может, раз-другой оробеет, раз-другой промолчит, но назад уж не пойдет, — нет! И мысль та, раз засевши, все глубже и глубже забираться станет, пока он не сделается совсем своим человеком. Главное — унывать не надо, останавливаться не надо. Везде, где люди, там теперь и гнет, и зло, и неправда, везде надо глаза открывать на это, везде дело есть!

И бодрая улыбка играла уже на губах Степана, когда он все с тою же жадностью следил за искрами. Он видел себя на новом месте, он заводил там новых друзей, он поднимал их на новую борьбу за лучшую долю рабочего люда. И заводил он уже все не по-прежнему, а лучше, незаметнее, прочнее. И дело все шло уже не зря, а дружно, толково, смело...

А искры вылетали уже целыми снопами, и нельзя было порой рассмотреть в них отдельных искорок, так тесно, так плотно, целыми полосами неслись они; и полосы эти становились все шире и ярче, все ослепительнее.

— Вот так, — шептал в восторге Степан. — Главное, чтобы так тесно, грудью с грудью, плечо с плечом; целыми ратями, одна за другой, без конца!.. Тогда не потушат, тогда не задавят. Тогда уже вся сила будет у нас, у нас — рабочего люда! И сами добьемся мы для себя светлой зари новой жизни и нового счастья!..

Теперь счастливая улыбка не сходила уже с лица Степана; слабая краска выступила на его щеках, и восторженно глядели его большие глаза на расстилавшуюся за окном картину...

А она была действительно дивно хороша. Громадные снопы света неслись в разные стороны, то рассыпаясь целым каскадом искорок, то заливая чуть не полнеба целыми потоками света. Куда девалась вся мрачность, все безлюдье окружающей картины? Она вся наполнилась жизнью, и движением, и светом. И свет этот все рос, все распространялся, все проникал во все глухие, во все темные уголки и все победоносно заливал собою... И смело и непрестанно мелькали в глазах яркие, бойкие искорки.

— Хорошо, хорошо, — шептал беззвучно, со счастливой улыбкой Степан.

Он очнулся лишь от какого-то толчка. Поезд остановился у большой станции. Это и был тот губернский город, где надо было выходить Степану. Он взял свой узелок и ведро, энергичными шагами пошел, при чуть брезжившем рассвете зимнего утра, по улицам незнакомого, далекого города.

Искра. 1901. Февр. № 2.

С. Г. ШАУМЯН

(1878 — 1918)

Степан Георгиевич Шаумян — деятель Коммунистической партии и Советского государства. С 1898 г. — в революционном движении: работал пропагандистом, руководил марксистскими кружками в Тифлисе. Член РСДРП с 1900 г. В том же году поступил в Рижский политехнический институт, исключен за участие в революционном движении и выслан на Кавказ, где продолжал революционную деятельность. Здесь в 1902 г. начинается его активная работа в социал-демократической печати. В сентябре при его непосредственном участии вышла в Тифлисе на армянском языке нелегальная газета искровского направления «Пролетариат». Из-за преследований полиции эмигрировал за границу. В Берлине учился на философском факультете университета. В 1903 г. в Женеве впервые встретился с В. И Лениным. В апреле 1904 г. возвратился из-за границы в Тифлис и сразу же включился в работу Кавказского союзного комитета РСДРП, был избран в его состав и в качестве члена редакции редактировал газеты «Борьба пролетариата», «Листок «Борьбы пролетариата». В годы первой российской революции — организатор и руководитель ряда большевистских изданий в Закавказье. С ноября по декабрь редактировал первую в крае легальную ежедневную большевистскую газету на русском языке «Кавказский рабочий листок», выходившую в Тифлисе, позднее он вошел в состав редакции нелегального органа Бакинского комитета РСДРП газеты «Бакинский рабочий». Вместе с С. Спандаряном основал в Баку и Тифлисе ряд большевистских газет на армянском языке: «Банвори дзайн» («Голос рабочего»), «Кайц» («Искра»), «Нор хоск» («Новое слово»), «Орер» («Дни») и др. Одновременно поддерживал тесные контакты с центральными большевистскими изданиями и принимал деятельное участие в их работе. Как автор статей и корреспонденций выступал в газетах «Пролетарий», «Новая жизнь». Шаумян — делегат IV и V съездов РСДРП, член Закавказского краевого Бюро большевиков. Еще в 1905 г. на IV конференции Кавказского союза РСДРП был инициатором создания газеты на азербайджанском и армянском языках (в мае 1906 г. Бакинский комитет РСДРП выпустил легальную большевистскую газету «Коч-Девет» — «Девет-Коч» («Призывы») — первое смешанное издание, где две полосы печатались на азербайджанском, две — на армянском языках). Вскоре при содействии Шаумяна газета стала выходить и на русском языке. Шаумян неизменный сотрудник нелегальной большевистской газеты «Бакинский пролетарий» (издавалась в Баку с 20 июня 1907 г. по 27 августа 1909 г.), постоянный автор газеты «Гудок» — массового еженедельного легального органа Союза бакинских нефтепромышленных рабочих (вышел в августе 1907 г.) до июня 1908 г., когда газета перешла в руки меньшевиков. Он активно участвовал в создании «Бакинского рабочего», в работе газеты «Чвени цкаро» («Наш родник»), выходившей на грузинском языке. В апреле — мае 1911 г. возглавил редакцию большевистского легального еженедельного журнала «Современная жизнь» (Баку). С октября 1911 г. в Баку под его руководством вышел марксистский двухнедельник на армянском языке «Нор хоск» («Новое слово»). Центральный Комитет, избранный на VI (Пражской) конференции РСДРП, кооптировал Шаумяна кандидатом в члены ЦК. В 1911 — 1914 гг. в астраханской ссылке он активно участвовал в работе местной большевистской организации, постоянно поддерживал связи с Бакинским комитетом, установил переписку с «Правдой», сотрудничал с ней, способствовал ее широкому распространению среди астраханских рабочих. В ссылке написал ряд статей, в том числе большой труд «О национально-культурной автономии», в котором отстаивал принципы интернационализма. В марте 1914 г. возвратился из ссылки в Баку и стал во главе партийной организации. С его помощью выходили литературно-художественные сборники «Кармир мехакнер» («Красные гвоздики»). Он принимал деятельное участие в газете «Кавказский рабочий» (орган Краевого и Тифлисского комитетов, вышла в Тифлисе в марте 1917 г.). Был одним из организаторов, руководителей, публицистов газет «Социал-демократ», «Банвори крив» («Борьба рабочих») на армянском языке, «Брдзола» («Борьба») на грузинском языке и др. Редактор возобновленного «Бакинского рабочего». На VI съезде партии Шаумян избирается членом ЦК РСДРП (б). После Октябрьской революции — чрезвычайный комиссар СНК РСФСР по делам Кавказа, член ЦК партии, с 1918 г. — председатель Бакинского СНК и нарком иностранных дел. В дни Бакинской коммуны создал при Бакинском СНК бюро печати, выступал в «Бакинском рабочем», «Известиях Бакинского Совета». При его непосредственном участии вышли на армянском и азербайджанском языках газеты «Техекату» и «Малымат» («Известия»). Расстрелян 20 сентября 1918 г. в числе 26 бакинских комиссаров английскими интервентами и эсерами.

РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЗАКАВКАЗСКАЯ ВЛАСТЬ

Впервые опубликована в газете «Бакинский рабочий»[249] (1917, № 102, 9 декабря).

Три национальные партии Закавказья — грузинская, в лице бывших социал-демократов меньшевиков, армянская, в лице партии «Дашнакцутюн»[250] и мусульманская, в лице партии «Мусават»[251] и Хап-Хойских[252], — поделили между собой Закавказье и создают свои национальные полки для того, чтобы закрепить за собой каждая свою автономию. В этом ничего неожиданного и неестественного нет. Наоборот, это настолько естественно, что и мы, большевики, сами выставили для отсталых мелкобуржуазных национальностей окраин право на самоопределение. Все историческое развитие армян за последние десятилетия и идеология партии «Дашнакцутюн» должны были привести с неизбежностью к требованию автономии армян. То же самое можно сказать о мусульманских провинциях Закавказья, которые по быту, религии и стремлениям своего населения не могли не проявить центробежных стремлений. Если есть некоторая видимая неестественность, так это только в том, что то же самое сделали в Грузии меньшевики, которые по программе своей и по традиции связаны с пролетарски-интернациональной социал-демократией. Но эта неестественность именно только видимая, так как грузинские меньшевики, опиравшиеся в Грузии не на пролетариат, а на сельскую и городскую мелкую буржуазию, всегда были мелкобуржуазной национальной грузинской партией. Сейчас они выявили открыто всю свою классовую природу и показали, что меньшевики — это грузинский «Дашнакцутюн», так же как «Мусават» есть мусульманский «Дашнакцутюн».

Если мы критикуем меньшевиков, то делаем это не потому, что они пользуются нами же провозглашенным правом на самоопределение, а потому, что они самоопределяются как мелкобуржуазная националистическая партия, продолжая, однако, называть себя социалистической партией.

Но главное зло заключается не в том, что в Закавказье образуются три национальные сатрапии. Главное зло в том, что под руководством Жордания[253] и Ко Закавказье в эту критическую и ответственную историческую минуту фактически, реально — пусть временно, как они говорят, — но отложилось от революционной России.

Жордания неоднократно публично заявлял, что большевики объединяют вокруг себя и ведут за собой российский пролетариат. За ними и идет громадное большинство армии. Их власть в Петербурге признал съезд крестьянских Советов. И вот этой революционной власти Закавказский комиссариат признавать не желает. Он поворачивается спиной к революционной России. Мало того, злейшим врагом русской революции, главной опорой контрреволюции, как известно всем, являются Каледин[254] и Корнилов[255].

Закавказская власть своей политикой не только косвенно, но и прямо оказывает поддержку Каледину и в буквальном смысле вонзает нож в спину революции, совершает предательство по отношению к российскому пролетариату, к солдатам и крестьянам.

Закавказские национальности самоопределяются. Пусть так, но разве можно в такое время совершать предательство против российской революции, благодаря которой мы обеспечили себе право на самоопределение? На Кавказе стоит полумиллионная армия русских солдат, которые в течение трех лет проливали кровь, защищая пределы Кавказа. Как вы думаете, может ли она спокойно оставаться на фронте, когда вы предаете российскую революцию, когда вы Каледина предпочитаете Ленину? Русский солдат ничего не должен иметь против автономии Грузии, Армении, Азербайджана. Но он вправе решительно протестовать против вашего предательства по отношению к рабоче-крестьянской революции в России. Русский солдат может задать себе вопрос: зачем же я должен оберегать фронт от турок, если я «пришлый» элемент на Кавказе, с интересами которого не желают считаться кавказцы? Всякий солдат на фронте может подумать, что революционный долг велит ему идти немедленно на Северный Кавказ против Калединых и Карауловых[256], на защиту русской революции, во имя «земли и воли».

Когда мы, большевики, говорим об этом, меньшевики кричат о «провокации», о «демагогии», говорят, что мы натравливаем русских на туземцев.

Жалкие слепцы! Это не провокация, не натравливание, а трезвое предостережение вам. Вы не понимаете, что вы творите. Если б мы об этом не говорили, вы думаете, этого не поняли бы сами солдаты? Ваше предательство вопиет к небу. Если вы не опомнитесь, не послушаетесь наших призывов, вы готовите невероятную провокацию, невероятную анархию на Кавказе.

И что мешает меньшевикам или дашнакцаканам признать власть Народных Комиссаров и двинуть часть войск на Каледина? Разве это противоречит интересам самоопределяющихся национальностей Закавказья? Нисколько, и даже напротив. Это диктуется правильно понятыми интересами наций.

Правители Закавказья боятся, что мы останемся без хлеба. Какая близорукость! Именно благодаря взятому курсу в ближайшее время можно ожидать голода в Закавказье. Калединщина, карауловщина и вся неразбериха на Северном Кавказе может быть ликвидирована только военной силой, которую нужно немедленно двинуть на Северный Кавказ.

Нужно всю железнодорожную линию до Ростова взять под охрану революционных войск и тем обеспечить доставку хлеба для армии и для тыла.

Не раболепством перед контрреволюцией, не целованием рук у Каледина и Караулова вы обеспечите хлеб для Закавказья, а войной против них и водворением на Северном Кавказе революционного порядка. И то, что мы предлагаем, будет не карательной экспедицией против населения Северного Кавказа, а помощью этому самому населению против диктатуры Калединых и Карауловых.

Мы утверждали, что интересы и русской революции и национальностей Закавказья требуют от вас одного и того же — признать власть Совета Народных Комиссаров, двигать войска против Калединых и Карауловых, обеспечить хлебом армию и тыл в Закавказье.

Шаумян С. Г. Избр. произведения. В 2 т. 2-е изд. М., 1978. 1915-1917 гг. С. 154-159.

НАЦИОНАЛИЗМ НА КАВКАЗЕ И ОГОЛЕНИЕ ФРОНТА

Впервые опубликована в газете «Кавказский рабочий»[257] (1917, № 223, 17 декабря).

Злейшим врагом революции на Кавказе всегда был и остается национализм. Стихийный национализм мусульман и организованный национализм армян привели в 1905 году к кровавой армяно-татарской резне. Злой «шайтан» использовал тогда национальную вражду, существовавшую между этими народами, и нанес смертельный удар революции 1905 года на Кавказе.

Тот же национализм играет злую шутку с кавказскими народами и сейчас, в революции 1917 года. Националистический курс, взятый тремя крупнейшими партиями Закавказья, приводит с первых же шагов к самым печальным последствиям. Стремление обособиться и самоопределиться по национальностям, попытки разграничить национальные территории, создание своих национальных полков — все это совершается в атмосфере обостряющейся классовой борьбы и в присутствии полумиллионной русской армии на Кавказе, которая вдали от родины в течение трех лет вела войну, защищая интересы этих самых народностей. Особенно сильное возмущение вызывает среди русских солдат то обстоятельство, что национальные войсковые части вооружаются и обмундировываются за счет русских солдат. Часто разоружают полки, чтобы вооружить тут же новые национальные части. Национальным частям уделяется, понятно, больше внимания и высказывается больше доверия, чем старому войску.

Недовольство и возмущение среди русских солдат растет еще благодаря тому, что эти национальности, объединившись в Закавказский комиссариат, отложились фактически от революционной России и не желают признавать власти Совета Народных Комиссаров, власти того правительства, которое создано усилиями прежде всего рабочих и солдат, которое обеспечило уже землю крестьянам и дало перемирие стране.

Самым печальным последствием кавказского национализма является дезорганизация фронта. Пока мир еще не заключен, естественно, что войска должны охранять фронт, но при созданной кавказскими националистами атмосфере есть ли силы, которые могли удержать русские войска на своих позициях?

Самым авторитетным голосом для Кавказской армии был бы в настоящее время голос нашей партии, но мы чувствуем себя совершенно бессильными остановить то стихийное движение с фронта, которое началось почти повсеместно.

Когда образовался Закавказский автономный комиссариат и последняя связь с российской демократией, поддерживавшаяся меньшевиками, была порвана, для нас стало ясно как день, к каким последствиям это должно было повести. И мы с первых же дней устно и печатно предупреждали об этом закавказские правящие партии.

Мы говорили им: вы заняли позицию, которая погубит вас; она приведет неизбежно к открытию фронта. Армия, говорили мы, недовольная вашей националистической политикой, стихийно, неорганизованно хлынет с фронта и сметет и затопит вас. Теперь все это оправдалось. Несколько корпусов уже двинулись и идут.

Какие меры могут быть приняты для предотвращения бед, которые могут случиться при таком массовом стихийном движении. К сожалению, нам кажется, уже поздно и никакие меры не помогут.

Когда еще не было поздно, мы говорили: откажитесь от вашей националистической и партикулярной политики, признайте революционную власть Совета Народных Комиссаров, проводите в жизнь его земельные и рабочие декреты и демократизацию армии, порвите связи с Карауловыми и Каледиными, очиститесь от своего контрреволюционного штаба с Пржевальским и Донским во главе, идите походом против контрреволюции на Северном Кавказе, возьмите в свои руки железнодорожный путь на Северном Кавказе, чтобы не оставить армию и население Закавказья без хлеба, — тогда армия может проникнуться доверием к вам и может признать вашу власть, подобно тому как армия на Западном фронте доверяет Совету Народных Комиссаров и исполняет свой революционный долг, охраняя фронт от заключения мира.

И сейчас, хотя и поздно, но если какие-нибудь меры, могут помочь, могут повлиять в смысле урегулирования передвижения войск, а может быть, даже удержать некоторые части на фронте или близ фронта, — то это только перечисленные выше меры.

Кавказские меньшевики подняли в последнее время вой по поводу того, будто большевики своей агитацией натравливают русских солдат на туземцев и будто движение солдат с фронта является результатом нашей агитации. Жордания на одном из заседаний Совета рабочих и солдатских депутатов сравнивал нашу агитацию с агитацией знаменитого Величко; Гегечкори на армейском съезде вспоминал Пуришкевича. И тот и другой кричат о «провокации» со стороны большевиков.

Удивительное дело! Мы обличаем их партию за ее реальную националистическую политику, естественно, провоцирующую русскую армию на определенные выступления.

Мы указываем на неизбежные последствия их политики, и, когда наши указания оправдываются, они хотят свалить вину на нас. Не наша «агитация», не наши слова о вашем национализме, а ваши националистические дела провоцируют армию и двигают ее с фронта.

Никакие попытки свалить ответственность за вашу политическую близорукость и бестактность, за ваш национализм и за вашу контрреволюционность, благодаря которой армия ни на грош вам не доверяет, не смогут вам помочь.

Застрельщиками сепаратистской и националистической политики в этот раз, в 1917 году, явились на Кавказе меньшевики, открыто ставшие грузинской национальной партией. Не старые националисты дашнакцаканы, а они первые выставили требование национально-территориальной автономии Грузии, они были инициаторами в создании национальных полков, и главная историческая ответственность за все печальные последствия этой политики падает, естественно, на головы Жордания, Гегечкори и Ко.

От этой ответственности им не уйти, и никакого оправдания для них не существует.

Шаумян С. Г. Избр. произведения. Т. 2. С. 160 — 162.

ДЕНЬ РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ

Впервые опубликована в газете «Наша жизнь»[258] (1914, № 1, 19 апреля).

22 апреля — большой день для рабочих России! Это день смотра сознательности, активности и готовности стоять крепко за свое рабочее дело — за свое рабочее слово! Это день отчета самому себе, — насколько усилился, насколько осознал свои особые классовые задачи и пути рабочий класс! Это день моральной отплаты тем труженикам рабочей печати, которые заполняют казематы, населяют далекую Сибирь, лишаются заработка, высылаются из городов за участие, редактирование и распространение рабочей газеты! Это день, когда рабочий класс России должен доказать, что его желание, его воля — иметь свою рабочую печать — крепка и непоколебима!

С первых же дней появления в свет рабочей газеты над ней повисли все грозы и громы «хозяев жизни». Нет таких преследований, нет таких кар «законных» и произвольных, которым не подвергалась рабочая печать! Рабочей газете не дают выйти из типографии, ее конфискуют чуть не за каждое слово, ее штрафуют чуть не за каждую букву, ее распространению ставят тысячи препятствий!

Да и как может быть иначе!

Ведь рабочая печать есть одно из самых могучих средств классового развития рабочих, ведь рабочая печать спаивает в одну семью всю разноплеменную и разноязычную рабочую Россию и сплачивает ее для планомерной и стойкой борьбы за свои рабочие интересы.

И боятся «хозяева жизни» работы рабочей печати, и душат, и убивают это страшное для них «чудовище». Но как сказочное чудовище, растет и крепнет рабочая печать! На место «срубленной головы» — уничтоженной газеты — вырастают все новые и новые и продолжают говорить громко о неправде жизни, о притеснениях и произволе, о необходимости еще более сплотиться, еще теснее сгрудиться вокруг рабочего слова и отстоять его во что бы то ни стало!

«Хозяева жизни» видят свое бессилие уничтожить существующую рабочую печать! И вот они хотят радикально с ней разделаться. Министерство внутренних дел придумало каторжный законопроект, направленный прямо против существования рабочей печати.

И вот день 22 апреля должен показать, что хитрая механика «хозяев жизни» разбивается в осколки перед волей рабочих масс — иметь свою рабочую газету!

Бакинские рабочие — дети той же огромной рабочей семьи! Им не могут и не должны быть чужды интересы и задачи рабочего класса России! Бакинский рабочий, кто бы он ни был: русский, татарин, еврей, армянин или грузин, не может не страдать страданиями всего рабочего класса России, не может не радоваться его радостями, не может не откликнуться на общее дело рабочих масс России!

Бакинский рабочий должен стать в первые ряды армии защиты своего рабочего дела — своей рабочей печати.

И 22 апреля бакинские рабочие придут на помощь общей и своей местной рабочей газете! Они придут на помощь и своей моральной поддержкой и распространением, возможно более широким, рабочих газет, и коллективной подпиской и массовыми сборами и отчислениями на всех промыслах и заводах, чтобы по возможности обеспечить существование своей печати.

Времени осталось мало!

Но при сильном желании, но при непреклонной воле показать, что защита и поддержка рабочей печати — это кровное дело бакинских рабочих, они сумеют достойно встретить 22 апреля — день рабочей печати, защитницы рабочих интересов!

За дело, бакинские рабочие!

Шаумян С. Г. Избр. произведения. Т. 2. С. 413 — 414.

ЭВОЛЮЦИОНИЗМ И РЕВОЛЮЦИОНИЗМ В ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

Впервые опубликована в газете «Кавказский рабочий листок»[259] (1905, №6, 30 ноября (12 декабря).

Эволюционизм, как социологическую систему, обыкновенно противополагают революционизму. Подобное противоположение вполне уместно и правильно, поскольку под словом революционизм подразумевается самодовлеющее, ни с чем не считающееся анархическое «бунтарство». Но поскольку революционизм означает стремление к быстрым и насильственным политическим переворотам вообще, это противоположение лишено всякого научного смысла.

Оно покоится на путанице понятий, происшедшей вследствие неправильного, одностороннего понимания эволюционизма вообще, точнее эволюционизма биологического, и огульного, прямолинейного перенесения законов развития из области биологии в область социологии. Современная социологическая школа, основателем которой является Карл Маркс, устранила из общественной науки эту убийственную для нее путаницу и поставила ее на верный и плодотворный путь развития. Современный социологический эволюционизм не только не отрицает закономерности революций, внезапных и насильственных переворотов, но, наоборот, считает их, так сказать, составною частью эволюции, необходимым моментом в процессе исторического развития.

Вопрос об отношении эволюционизма к революционизму есть не что иное, как вопрос о «базисе» и «надстройках» — вопрос, долго трактовавшийся в марксистской литературе, но до сих пор остающийся невыясненным не только для противников социологической теории Маркса, но подчас и для тех, которые считают себя ее приверженцами. Так, Бернштейн и вслед за ним Зомбарт[260] и целая плеяда других социалистических и буржуазных ученых, заявляющих себя сторонниками «материалистического понимания истории», никак не могут совместить «эволюционизм», или как любит выражаться Зомбарт, «исторический реализм», составляющий научную основу социал-демократической программы, с теорией «Zusammenbruch», с «социальной революцией», которую ставит своей целью и которой определяет свою деятельность международная социал-демократия. Этот революционизм в теории и практике марксизма они считают «наносным элементом», «придатком» и рекомендуют социал-демократии отбросить всякие «революционные утопии» и превратиться в мирную, реформистскую, «эволюционную» партию.

Таким образом, неумение совместить эволюционизм с революционизмом, неправильное понимание соотношения между «базисом» и «надстройками» приводит этих «марксистов» к полному отрицанию марксизма и превращает их, этих «друзей» рабочего класса, в его злейших врагов, направляющих свое оружие в самое сердце современного пролетарского движения.

Но неправильное понимание эволюционизма и революционизма приводит еще и к другому, не менее печальному результату. Если, с одной стороны, появляются «эволюционисты», отрицающие всякое значение за революционизмом, то, с другой стороны, нам приходится видеть крайних, если можно так выразится, «революционистов», игнорирующих основные законы общественной эволюции и впадающих вследствие этого в то утопическое, анархическое «бунтарство», о котором мы упомянули в начале статьи.

Таким образом, выяснение вопроса об эволюционизме и революционизме является вдвойне жизненным и необходимым и, как увидим ниже, представляет особенную важность для нас в настоящее время ввиду переживаемого Россией момента.

Что же такое эволюционизм и революционизм? Каким образом социологическая теория Маркса примиряет между собою эти два, казалось бы, непримиримых начала?

Согласно марксистскому «материалистическому пониманию истории» первичным, так сказать, движущим фактором истории является фактор экономический. Все прочие, так называемые идеологические факторы — религия, мораль, наука, право, — являются факторами вторичными или производными. Цель всякого общества — совместная, объединенная борьба с природой, борьба для поддержания существования тех индивидуумов, которые входят в состав этого общества. Главным средством этой борьбы являются те орудия труда и те силы природы, которыми люди пользуются в своей производительной деятельности: земледельческие и другие орудия, машины всякого рода, сила огня, воды, пара, электричества и пр. При пользовании этими производительными силами общества люди вступают в определенные отношения друг к другу, в так называемые общественные или производственные отношения. На почве этих фактических отношений людей к природе и друг к другу создается определенное понимание этих отношений. Действительность, реальный, объективный мир отражается в головах людей и выливается в разные религиозные, научные, правовые и прочие воззрения, которые, в свою очередь, реализуются в общественных учреждениях, в церкви, в государстве и пр.

Производительные силы общества непрерывно растут и изменяются. Соответственно с этим, в зависимости от характера производительных сил, изменяются производственные отношения людей и отношения их в процессе производства. Результатом этого изменения в действительности является изменение в общественном сознании: появляются новые идеи, новые религиозные и правовые нормы. Отсюда ясно, в каком смысле производительные силы общества и производственные отношения, иными словами, экономическая структура общества или экономический фактор является первичным, движущим фактором истории. Другие, идеологические факторы следуют за ним в своих изменениях, приспосабливаются к нему и потому являются вторичными или производными факторами. Экономическая структура общества является тем «базисом», на котором возводятся идеологические «надстройки».

При наблюдении над историческим процессом легко можно заметить, что развитие экономической структуры общества совершается стихийно, механически, под давлением личного, индивидуального интереса и личной инициативы, вне области общественного сознания. Отдельные личности в своей борьбе за существование предпринимают разные действия, не задумываясь вовсе над результатами своей деятельности для общества. Но с течением времени мелкие, незаметные изменения в материальных условиях жизни создают новые производственные отношения.

Совсем иное мы видим в области идеологий. Здесь играет роль общественное, коллективное сознание, которое всегда отстает от индивидуального сознания и которое в каждую данную эпоху выливается в определенные нормы, воплощается в общественных учреждениях. Теми коллективами, через посредство которых выражается общественное сознание, общественная воля, являются классы. Классы — это части, на которые распадается общество в процессе производства, части, однородные в себе, объединяющие людей с одинаковым фактическим положением и одинаковыми интересами, и противоположные, антагонистические по отношению к другим подобным частям общества. Класс, наиболее сильный и господствующий в жизни, в процессе производства материальной жизни превращает свою коллективную волю, диктуемую, как мы знаем, его экономическим положением и экономическими интересами и противоположную коллективной воле других классов, превращает эту свою классовую волю в волю общественную, воплощает ее в общественных и государственных учреждениях, которые превращаются в его руках в орудия дальнейшей классовой борьбы.

Государство, таким образом, — нас интересует в данном случае более всего эта «правовая надстройка» — являлось всегда в истории организацией классового господства. Но, как мы уже знаем, жизнь все двигается, производительные силы общества непрерывно растут, вызывают новые расчленения общества, создают новые классы, новые интересы и порождают стремления к новым «надстройкам», к новой, иной правовой организации. Старые господствующие классы, отстаивая свои жизненные интересы, всецело связанные с существующими порядками, не могут добровольно уступить власть. И решающим моментом опять-таки является классовая борьба, одерживает верх опять-таки сила.

Вот тут-то стихийное эволюционное развитие общества сменяется неизбежными катаклизмами, потрясениями, революциями, которые устраняют старые «надстройки», не соответствующие фактическим отношениям людей и задерживающие дальнейший рост общества.

Революции, таким образом, заканчивают собою известный цикл эволюционного развития общества и расчищают путь для дальнейшего его опять-таки эволюционного развития.

Противоречит ли такое понимание эволюционизма в социологии эволюционизму биологическому? — Для ответа на этот вопрос и для иллюстрации к вышеизложенному воспользуемся классическим примером, который приводит К. Каутский в своей книге «Социальная реформа и социальная революция». Мы говорим об акте родов.

В течение девяти месяцев медленным, эволюционным путем в утробе матери зреет и развивается эмбрион. Но наступает затем момент, когда в утробе матери он не может дольше жить и развиваться. Происходит скачок, «революция», ребенок рождается на свет и только при этом условии, при новой обстановке, получает возможность дальнейшей жизни, дальнейшей эволюции.

Но присмотримся ближе к нашему примеру. Эта аналогия поможет нам яснее, конкретнее представить себе значение и соотношение эволюции и революции в историческом процессе.

Что совершается с ребенком, когда он рождается на свет? Происходит ли в нем какое-нибудь материальное органическое изменение? — Нет.

В утробе матери ребенок, перед тем как родиться, имеет в готовом виде все органы, в том числе органы дыхания, кровообращения и пищеварения. Но он не пользуется этими органами, он живет жизнью матери. После того как ребенок рождается, его органы начинают функционировать самостоятельно. Кровообращение принимает иную форму, дыхание совершается собственными легкими, в кишечник вносится пища извне. Органы остались те же, но в их функционировании произошла радикальная перемена. Таким образом, эволюционным путем накопляется материя, создаются органы. Революция действует лишь на функции этих органов.

Точь-в-точь то же самое происходит в обществе. Посредством мелких материальных изменений, медленным, эволюционным путем, как мы отметили выше, создаются общественные органы — материальные производительные силы, весь производственный аппарат, вся «экономическая структура» общества. Революция действует только на «надстройку»: государственная власть, законодательство и пр. начинают иначе функционировать.

Далее. Если бы эмбрион в утробе матери не достиг полной зрелости, если бы его органы не были совсем готовы, родовой «скачок» не мог бы заставить их так функционировать, как функционируют органы нормально родившихся детей. Для того чтобы «революция» была жизненной, для того чтобы она вела к дальнейшей эволюции, необходимо, чтоб она совершилась в соответствующий момент. И мы знаем, что когда роды наступают раньше времени, когда плод еще не созрел вполне, ребенок не выживает, происходит то, что на акушерском языке называется «выкидышем».

Это необходимо иметь в виду и во время общественных революций. В точности установить момент родов нового общества, как устанавливается момент родов у женщины, понятно, немыслимо. Но ясно, что для совершения известной революции необходимо, чтобы эволюция, то есть все предшествующее экономическое развитие общества, привело его в состояние, при котором эта революция возможна. Революционные попытки, не считавшиеся с этим, кончались всегда неудачей. Когда обществу, созревшему для определенного функционирования, хотят навязать функции, которых оно не может исполнять, такие функции, которые присущи обществу при иной, высшей ступени развития его материальных сил, его «органов», — такие попытки кончаются также неудачей; происходит опять-таки «выкидыш». Пример — великая французская революция. Она хотела осуществить «свободу, равенство и братство». Оказалось, что она могла осуществить только «свободу», и то лишь свободу особого рода — свободу для буржуазной эксплуатации. Оказалось, что в недрах феодального общества могло созреть только буржуазное общество. И оно родилось и стало функционировать — не так, как этого желали вожди французской революции, не считавшиеся с реальными условиями, а так, как подобает буржуазному обществу, как оно может функционировать.

Другой пример — Парижская коммуна. Она хотела заставить европейское общество функционировать социалистически. Но оказалось, что на той ступени экономического развития, при том состоянии производительных сил общества и производственных отношений, социалистическая революция была невозможна. И поэтому Парижская коммуна не привела к цели и имела такой трагический конец.

Какие же из всего этого следуют выводы?

Вспомним все, что мы говорили выше.

Можно ли считать революционизм несовместимым с эволюционизмом и противоречащим ему? Можно ли объявлять революции исторически незакономерными, вредными, «несправедливыми», «безнравственными» и потому предосудительными актами? Нужно быть безнадежно слепым филистером или явным негодяем, сторонником отжившего и гнетущего все общество старого порядка, чтобы ответить утвердительно на поставленные вопросы.

С другой стороны, можно ли во время революции, при выставлении революционных требований, революционных программ, подлежащих реализации, не считаться с законами эволюции, с реальными условиями жизни? Можно ли выставлять требования, как бы они ни были прекрасны и желательны, если они противоречат действительности, если они не могут быть осуществлены? Те, которые отвечают утвердительно на этот вопрос, являются благодушными мечтателями, беспочвенными фантазерами, утопистами чистой пробы.

И филистерский «эволюционизм», боящийся крови и насилия, и утопический «революционизм», не считающийся с железными законами эволюции, — одинаково нелепы, одинаково вредны в революционные моменты.

И однако и «эволюционизм», и «революционизм» — неизбежные спутники всякой революции.

В России в настоящее время — это уже ясно для всех — революция в полном разгаре. Здесь, как и всюду, мы встречаемся и с теми и с другими.

С одной стороны — перед нами «эволюционисты», пытающиеся остановить бурное шествие революции и стремящиеся «к мирным реформам сверху». С другой — группы и даже целые партии, призывающие нас к социалистической революции. И это тогда, когда для всякого мыслящего человека должно быть ясно, что экономическое развитие страны, как и во Франции во время великой французской революции, так и в Германии в 1848 году, делает возможным и мыслимым у нас только буржуазно-демократическую революцию, тогда, когда мы еще не избавились от тяжелых цепей феодализма.

И те и другие — первые сознательно и бессознательно, вторые, конечно, только бессознательно — действуют в интересах реакции и во вред революции.

Только сознательное отношение к историческому процессу, правильное научное понимание законов исторического развития, умение совместить эволюционизм с революционизмом гарантируют нам разумную, целесообразную, истинно революционную деятельность.

Шаумян С. Г. Избр. произведения. В 2 т. 2-е изд. М., 1978. Т. 1. 1902-1914 гг. С. 75-81.

Выходные данные книги

Библиотека журналиста

Возвращенная публицистика.

МОСКВА «ВЫСШАЯ ШКОЛА»

Книга 1 (1900-1917)

ББК 76.12 В64

Составители:

канд. ист. наук Р. А. Иванова,

д-р ист. наук И. В. Кузнецов,

д-р ист. наук Р. П. Овсепян

Предисловие и комментарии И. В. Кузнецова,

биографические справки Р. П. Овсепяна

Рецензенты:

кафедра журналистики Московской высшей партийной школы (руководитель кафедры д-р ист. наук проф. В. В. Шинкаренко);

д-р ист. наук, проф. Б. М. Морозов (АОН при ЦК КПСС)

Рекомендовано Государственным комитетом СССР по народному образованию для использования в учебном процессе

Возвращенная публицистика. В 2 кн. Кн. 1. В64 1900 — 1917/Сост. Р. А. Иванова, И. В. Кузнецов, Р. П. Овсепян. — М.: Высш. шк., 1991. — 335 с. — (Б-ка журналиста)

ISBN 5-06-002483-0

В сборнике представлены статьи Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова, Н. И. Бухарина, Л. Б. Каменева, Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, К. Каутского и других видных революционных публицистов. Появившиеся в дооктябрьских большевистских и меньшевистских изданиях, многие из этих статей с тех пор не публиковались, хотя без знакомства с ними невозможно представить подлинную (без «белых пятен» и «фигур умолчания») историю политической борьбы на путях к Октябрю. Книга снабжена биографическими справками и комментариями.

ББК 76.12 002

В

КБ — 39 — 32-90

4502020000(4309000000) — 287 001(01) — 91

ISBN 5-06-002483-0

® Р. А. Иванова, И. В. Кузнецов, Р. П. Овсепян, составление, предисловие, биографические справки, комментарии, 1991

Составители:

Иванова Руфина Анатольевна, Кузнецов Иван Васильевич, Овсепян Рафаил Погосович

ВОЗВРАЩЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА

Книга I

1900 — 1917

Заведующий редакцией М. Ф. Гржебин. Редактор О. К. Смирнова. Младший редактор Н. А. Полторацкая. Художественный редактор Е. Д. Косырева. Технический редактор Е. И. Герасимова. Корректор О. М. Пахомова

ИБ № 9520

Изд. № РИФ-105. Сдано в набор 23.11.90. Подп. в печать 26.04.91. Формат 84X108 1/32 Бум. тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Объем 17,64 усл. печ. л. 17,64 усл. кр. отт. 19,36 уч. изд. л. Тираж 50000 экз. Зак. № 687. Цена 2 р. 40 к.

Издательство «Высшая школа», 101430, Москва, ГСП-4, Неглинная ул., д. 29/14.

Владимирская типография Госкомпечати СССР 600000, г. Владимир, Октябрьский проспект, д. 7

Примечания

1

См.: Тютюкин С. Плеханов: величие ученого, трагедия революционера. //Коммунист. 1988. № 5. С. 91 — 100.

2

Ленин В. //Полн. собр. соч. Т. 47, С. 103 — 104.

3

Плеханов Г. В. Соч. М.; Л., 1926. Т. XV, С. 405.

4

Там же. С. 401.

5

Там же. С. 408.

6

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. 1901 — 1916. Берлин, 1924. С. 344.

7

Семковский (Бронштейн) Семен Юльевич (1882 — ?) — публицист, историк, философ. С 1901 г. — искровец. В 1904 — 1905 гг. примкнул к меньшевикам. Вместе с Троцким редактировал «Правду», выходившую в Вене. В годы первой мировой войны — центрист. В 1917 г. — член ЦК меньшевиков. В 1920 г. порвал с меньшевиками. В 30-х годах — профессор украинских вузов. Автор ряда работ по философии марксизма.

8

Имеется в виду сборник «Война», включавший статьи Г. В, Плеханова, Г. Алексинского и др.

9

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 344.

10

Троцкий Л. Ленин и старая «Искра». М., 1924. С. 43.

11

Там же. С. 21.

12

Там же. С. 42.

13

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 145.

14

Там же. С. 166.

15

Там же. С. 243.

16

Там же. С. 235.

17

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 244.

18

Там же. С. 243.

19

Там же. С. 355.

20

Каменев Л. Б. Между двумя революциями. Сб. статей. 2-е изд. М., 1923. С. 60.

21

См.: Социал-демократ. 1911. 8 декаб. № 25.

22

См.: Просвещение. 1914. № 3.

23

См.; Социал-демократ. 1910. 29 нояб. № 18; 1912. 17 июня № 27; Просвещение. 1914. № 3.

24

Каменев Л. Б. Между двумя революциями. С. 449.

25

Там же. С. 602.

26

Вестник жизни. 1907. № 7. С. 104.

27

Бухарин Н. И. На подступах к Октябрю. Статьи и речи. Май — декабрь 1917 г. М.; Л., 1926. С. 28.

28

На заре рабочего движения в Москве. М., 1919. Сб. № 2. С. 114.

29

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 79 — 80 («Перо» — под таким псевдонимом Троцкий был известен тогда в «Искре». Вопрос о включении его в редакцию по настоянию Г. В. Плеханова был отложен до завершения II съезда партии).

30

Мартов Л. История российской социал-демократии, М.; Л., 1923 Т. I. С. 200.

31

Ленин В. И. Полн. собр. соч.. Т 25. С. 313.

32

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 233.

33

Скворцов-Степанов И. И. От революции к революции. М.; Л., 1925. С 12 [Речь идет о статье «Издалека», опубликованной в сборнике «Текущий момент» (М., 1906)].

34

Мартов Ю. О. Новые друзья русского пролетариата. //Искра. 1900. Декаб. № 1.

35

Искра. 1903. 1 июля. № 43.

36

Каменев Л. Б. Против течения//Звезда. 1911. 14 мая.

37

См.: Плеханов Г. В. Наше положение. //Рабочая газета. 1910. № 1.

38

Самойлова К. Н. 35 тысяч курьеров. //Правда. 1912. 12 марта.

39

Рабочее знамя. 1908. Авг. № 4.

40

Социал-демократ. 1917. 23 мая.

41

Каменев Л. Б. На пороге революции. //Социал-демократ. 1913. 15 декаб.

42

Зиновьев Г. Е. Против течения. //Социал-демократ. 1914. 1  нояб.

43

Каменев Л. Б. Между двумя революциями. С. 60.

44

Искра. 1902. 10 марта. № 18.

45

Искра. 1904. Май. № 65.

46

«Искра» — первая общерусская нелегальная марксистская газета. Сыграла решающую роль в создании революционной марксистской партии в России. Первый номер был сверстан 11 (24) декабря 1900 г., но печатание несколько задержалось, и он вышел в свет в январе 1901 г. в Лейпциге. Затем газета выходила в Мюнхене, с июля 1902 — в Лондоне, с весны 1903 — в Женеве. В редакцию входили В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, Ю. О. Мартов, П. Б. Аксельрод, А. Н. Потресов, В. И. Засулич. Редакция «Искры» разработала проект программы партии, подготовила II съезд РСДРП, который в специальном решении объявил газету Центральным органом партии. На съезде была утверждена новая редакция в составе В. И. Ленина, Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова. Мартов войти в редакцию отказался, потребовав включения в ее состав всех старых редакторов. №№ 46 — 51 вышли под редакцией Ленина и Плеханова. № 52 редактировался одним Плехановым, так как 1 ноября из-за настойчивости Плеханова ввести в состав редколлегии всех старых редакторов В. И. Ленин вышел из ее состава. Не веря в окончательный выход из «Искры» Ленина, меньшевики готовили к изданию свою газету под названием «Крамола». Ю. О. Мартов 9 ноября в письме П. Б. Аксельроду сообщал, что для первого номера «Крамолы» уже набирается его статья «Еще раз в меньшинстве». Однако 13 ноября Плеханов единолично кооптировал в редакцию всех старых редакторов, и «Искра» стала меньшевистским органом. Статья Мартова, предназначавшаяся для первого номера «Крамолы», в доработанном виде появилась в 53 номере «Искры» под названием «Наш съезд». В мае 1905 г. Плеханов вышел из состава редакции, и до октября газету редактировал Мартов. Вышло всего 112 номеров «Искры». Неоднократные попытки Мартова продолжить ее издание в России к успеху не привели.

47

Фурье Шарль (1772 — 1837), французский утопический социалист. Новое общество, считал он, утвердится путем пропаганды социалистических идей.

48

«Гора» — революционно-демократическое крыло Конвента в период Великой французской революции 1789 — 1794 гг.

49

«Жиронда» (жирондисты), политическая группировка периода Великой французской революции, представлявшая преимущественно республиканскую торгово-промышленную и земледельческую буржуазию.

50

Тот же рабочий Лесснер говорит, что дом Маркса «всегда был открыт для всех надежных товарищей».

51

Лопатин Герман Александрович (1845 — 1918), революционный народник, друг К. Маркса, первый переводчик «Капитала» на русский язык.

52

Гартман Лев Николаевич (1850 — 1908), революционный народник. В 1880 — 1881 гг. представитель «Народной воли» за границей. Был близко знаком с К. Марксом и Ф. Энгельсом.

53

Бакунин Михаил Александрович (1814 — 1876), один из идеологов революционного народничества, теоретик анархизма.

54

«Освобождение» — двухнедельный журнал. Выходил с июля 1902 по 18 (31) октября 1905 г. в Штутгарте и Париже. Издавался группой буржуазных либералов во главе со Струве.

55

Струве Петр Бернгардович (1870 — 1944), русский экономист, философ, историк, публицист. Теоретик «легального марксизма», один из лидеров кадетов. После разгрома Врангеля — белоэмигрант.

56

Из новейших авторов упомянем Бюхера, фон-дер-Штейнена, Гильдеда, Эспинаса, Гёрнеса, Фейергерда, Гроссе, Чикотти и целую школу американских этнологов.

57

Бастиа Фредерик (1801 — 1850), французский экономист. Один из авторов теории гармонии труда и капитала, отрицающей эксплуатацию рабочих буржуазией.

58

Погодин Михаил Петрович (1800 — 1875), русский историк, писатель. Издавал журналы «Московский вестник», «Москвитянин». Апологет «официальной народности».

59

В статье «Замечания к письму уфимцев и уральцев. — От редакции «Искры». (Искра. 1904. 1 апреля, № 63.)

60

Бернштейн Эдуард (1850 — 1932), один из лидеров II Интернационала, идеолог ревизионизма. Отрицал марксистское учение о неизбежности краха капитализма и утверждения социализма.

61

Гере Пауль (1864 — 1928), германский социал-демократ. Пытался организовать в Германии евангелическое рабочее движение, но, потерпев неудачу, перешел к социал-демократам.

62

Старовер — А. Н. Потресов.

63

«Заря» — марксистский научно-политический журнал, издававшийся в 1901 — 1902 гг. в Штутгарте редакцией «Искры». Всего вышло 4 номера в трех книжках.

64

Акимов (партийный и литературный псевдоним Махновца Владимира Петровича, 1872 — 1921), один из наиболее последовательных представителей экономизма в российской социал-демократии.

65

Никакой политики, все время ура, а потом... (пер. с франц. сост.).

66

Нечаев Сергей Геннадиевич (1847 — 1882), участник российского революционного движения. Организатор тайного общества «Народная расправа», автор «Катехизиса революционера». Применял методы мистификации и провокаций. В 1869 г. в Москве убил по подозрению в предательстве студента И. И. Иванова и скрылся за границу. В 1872 г. выдан швейцарскими властями и в 1873 г. приговорен к 20 годам каторги. Умер в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

67

Недаром в умах «представителей» понятие «революционная социал-демократия» покрывается понятием «интеллигенция». Это совсем не простая описка, как говорят теперь их, стыдящиеся за них, защитники. И свою изумительную «диктатуру» они готовы преподнести, как важное открытие, западному пролетариату, Вот так комики. Нечего сказать, отличились!

68

Я крайне сожалею о том, что на съезде Лиги я поддерживал некоторые требования ЦК, стоящие в близкой связи с организационным принципом, защищаемым «представителями». Тогда для меня еще не выяснился истинный характер этих требований. Я еще не знал, до чего может дойти наш эксцентричный комитет, и считал себя нравственно обязанным отстаивать его престиж.

69

«Социал-демократ» — нелегальная газета, центральный орган РСДРП. Издавалась по постановлению V (Лондонского) съезда РСДРП с февраля 1908 по январь 1917 г. Всего вышло 58 номеров. В разное время в газете участвовали Ленин, Плеханов, Каменев, Зиновьев, Мартов, Дан, Троцкий, Мархлевский, Благоев. В 1910 — 1911 гг. в качестве приложения к газете в Париже выходил «Дискуссионный листок».

70

Треповы — русские государственные деятели: Александр Федорович (1862 — 1928), председатель Совета Министров России в 1916 г.; Дмитрий Федорович (1855 — 1906), московский обер-полицмейстер, организатор вооруженного подавления революции 1905 — 1907 гг.; Федор Федорович (1812 — 1889), петербургский градоначальник. За жестокое обращение с политзаключенными В. И. Засулич совершила на него покушение и ранила.

71

Михайлов Михаил Ларионович (1829 — 1865), поэт-переводчик. В 1861 г. за составление вместе с Н. В. Шелгуновым и распространение напечатанной за границей прокламации «К молодому поколению» был отправлен на каторгу, где и умер.

72

Союз «Освобождение» — нелегальное политическое объединение буржуазно-либеральной интеллигенции в России в 1904 — 1905 гг., группировавшееся вокруг журнала «Освобождение». В октябре 1905 г. члены Союза и земцы-конституционалисты образовали партию кадетов.

73

Алексеев Петр Алексеевич (1849 — 1891), один из первых русских рабочих-революционеров, ткач. В 1873 г. сблизился с народниками. На «процессе 50-ти» (1877) произнес яркую обвинительную речь. Приговорен к 10 годам каторги. Убит грабителями в Якутии, где он был ссыльнопоселенцем.

74

Гучков Александр Иванович (1862 — 1936), русский капиталист, лидер октябристов, один из организаторов корниловщины. Белоэмигрант.

75

«Рабочая газета» — популярный орган большевиков. Издавалась в Париже с 30 октября 1910 г. по 30 июля 1912 г. Вышло 9 номеров. Пражской конференцией (январь 1912 г.) объявлена официальным органом РСДРП большевиков.

76

Плеве Вячеслав Константинович (1846 — 1904), министр внутренних дел. Убит эсером Е. С. Сазоновым.

77

Изгоев А. — один из авторов «Вех».

78

Столыпин Петр Аркадьевич (1862 — 1911), русский государственный деятель, министр внутренних дел и председатель Совета Министров с 1906 г. Убит эсером Д. Г. Богровым.

79

Его подъему сильно поможет и то, что западноевропейский пролетариат переживает теперь не период упадка, а период сильного подъема. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на Германию, и преимущественно на Пруссию.

80

Хемницер Иван Иванович (1745 — 1784), русский поэт-баснописец.

81

Как это видно из брошюры Череванина «Лондонский съезд РСДРП 1907 г.», слово ликвидаторство употреблялось в среде меньшевиков уже в 1907 г. Но тогда никто не спрашивал, что оно значит: все понимали его и без объяснения. А теперь перестали понимать. Почему? Потому что ликвидаторство значительно усилилось у нас со времени нашего Лондонского съезда.

82

Соломон, царь Израильско-Иудейского царства в 965 — 928 гг. до н. э. Славился необычайной мудростью.

83

Биссолати Леонида (1857 — 1920), один из лидеров реформистского крыла итальянской социалистической партии. Первый редактор центрального органа партии газеты «Аванти!» («Вперед»).

84

«Правда» — ежедневная легальная большевистская газета. Первый номер вышел 22 апреля (5 мая) 1912 г. Активное участие в газете принимали В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, И. В. Сталин, К. С. Еремеев, К. Н. Самойлова, М. С. Ольминский, А. М. Горький, Демьян Бедный и др. Газета подвергалась постоянным преследованиям царского правительства. Из 646 номеров репрессиям подверглось 190. Против редакторов «Правды» было возбуждено 36 судебных дел. В общей сложности они отсидели в тюрьме свыше 47 месяцев. 5 июля 1913 г. «Правда» была закрыта и с 13 июня по 8 июля 1914 г. выходила под названием «Рабочая правда», «Северная правда», «Правда труда», «За правду», «Пролетарская правда», «Рабочий», «Трудовая правда». Перед началом первой мировой войны редакция «Правды» была разгромлена, сотрудники арестованы, газета закрыта. Возобновлена после свержения царизма 5 марта 1917 г. С этого дня выходит как центральный орган партии.

85

В IV Государственную думу было избрано шесть большевистских и семь меньшевистских депутатов, составивших сначала единую социал-демократическую фракцию. От большевиков в Думу прошли А. Е. Бадаев, М. К. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Н. Самойлов, Н. Р. Шагов. Избранный от Московской губернии Р. В. Малиновский оказался провокатором.

86

От меньшевиков в социал-демократической фракции были представлены рабочие Бурьянов, Туляков, Хаустов, юрист Чхенкели, инженер Скобелев, конторский служащий Маньков и один из лидеров меньшевизма Н. С. Чхеидзе.

87

«Луч» — ежедневная газета меньшевиков-ликвидаторов, выходила в Петербурге с 16 сентября 1912 г. по 5 июля 1913 г. Идейное руководство газетой осуществляли входившие ранее в редакцию «Голоса социал-демократа» Мартов, Аксельрод, Мартынов и Дан. С 11 июля 1913 г. по 23 января 1914 г. издавалась под названием «Живая жизнь», «Новая рабочая газета».

88

Череванин (псевдоним Липкина Федора Андреевича, ред. 1868), меньшевик, литератор. В период первой мировой войны социал-патриот. Позднее — член ЦК меньшевиков.

89

Заметка № 5 — заключительная статья Г. В. Плеханова из серии публикаций «Под градом пуль». Она явилась ответом на выступление В. И. Засулич в меньшевистском «Луче» со статьей «Плеханов и ликвидаторы». Кроме «Заметки № 1» были напечатаны «Заметка № 2. Письмо к одиннадцати передовым рабочим» (Правда. 1913. 10 апр.), «Заметка № 3. Под суд!» (Правда. 1913. 4 мая), «Заметка № 4. Господин Потресов в роли моего обвинителя» (Правда. 1913. 17 — 19 мая). Последняя явилась ответом на статью Потресова «Я обвиняю Плеханова», опубликованную в «Луче» (1913. №88).

90

Ликвидаторы Ежов, Левицкий и Маевский.

91

Автор «Писем...» Н. М. Карамзин.

92

Не называли их так, конечно, и «Ленин и проч.». Но, не желая осложнять свой ответ, я предоставляю «Ленину и проч.» отвечать самим за себя. Это тем более удобно, что мое отношение к ликвидаторам отличается от отношения к ним Ленина, а также, может быть, и отношения к ним некоторой части «и проч.».

93

Имеется в виду «Заметка № 3. Под суд!».

94

Для точности вот отрывок из резолюции: «Историческая обстановка социал-демократического движения в эпоху буржуазной контрреволюции неизбежно порождает, как проявление буржуазного влияния на пролетариат, с одной стороны, отрицание нелегальной социал-демократической партии, принижение ее роли и значения и т. д.». Обвиняемые мной и защищаемые В. И. Засулич господа: Ежов, Левицкий, Маевский и проч. (В. И. Засулич думает, что их только три, но их больше) грешили именно теми грехами, на которые указывает этот отрывок.

95

Группа «Освобождение труда» — первая российская социал-демократическая организация. Создана в Женеве (Г. В. Плеханов, П. Б. Аксельрод, Л. Г. Дейч, В. И. Засулич, В. Н. Игнатов). Участвовала в создании «Искры» и «Зари», подготовке II съезда РСДРП, на котором самораспустилась.

96

Драгоманов Михаил Петрович (1841 — 1895), украинский публицист, историк, фольклорист, буржуазный либерал, проповедовал культурно-национальную автономию Украины. С 1876 г. — эмигрант.

97

Сен-Симон Клод Анри де Рувруа (1760 — 1825), граф, французский мыслитель, социалист-утопист.

98

Лассаль Фердинанд (1825 — 1864), немецкий мелкобуржуазный социалист, организатор и руководитель Всеобщего германского рабочего союза (1863 — 1875), деятельность которого стремился приспособить к режиму О. Бисмарка.

99

Предыдущий съезд проходил в июле 1909 г.

100

От ред. тов, Троцкий был делегирован Заграничным бюро ЦК.

101

Статья Троцкого «На Балканах и о Балканах» была опубликована в «Социал-демократе» 12 сентября 1910 г. в № 15 — 16.

102

Раковский Христиан Георгиевич (1873 — 1941), участник социал-демократического движения в Болгарии (1889), с 1896 по 1902 г. работал в Румынии и в России. Сотрудник «Искры» (псевдоним — Инсаров). Один из участников Циммервальда. С 1918 г. председатель Совнаркома УССР. С 1923 г. — полпред в Англии, в 1925 — 1927 гг. — во Франции. В 1927 г. исключен из партии. В 1935 г. — восстановлен. Работал председателем Союза общества Красного Креста и Красного Полумесяца. Необоснованно репрессирован. В 1938 г. по делу «Правотроцкистского блока» приговорен к 20 годам тюрьмы, в 1941 г. заочно приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно.

103

Кто похож, тот и соединяется (пер. с франц. сост.).

104

«Спартак» — еженедельный журнал Московского областного бюро, Московского комитета, а с № 2 и Московского окружного комитета РСДРП (б). Выходил в Москве с 20 мая (2 июня) по 29 октября (11 ноября) 1917 г. Редактор журнала — Н. И. Бухарин, принимали участие М. С. Ольминский, Е. М. Ярославский и др.

105

Паупер — нищий.

106

Марков Николай Евгеньевич (Марков 2-й) (1866 — ?), один из лидеров «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела» и крайне правых в 3-й и 4-й Государственных думах. Крупный помещик. Белоэмигрант.

107

Львов Николай Николаевич (1867 — 1944), земский деятель, крупный помещик. Один из основателей «Союза освобождения»; партий мирнообновленцев и прогрессистов. Товарищ председателя 4-й Государственной думы. Белоэмигрант.

108

В довоенное время чуть ли не все кадетские экономисты и публицисты занимались разработкой вопроса о привлечении иностранных капиталов.

109

Милюков Павел Николаевич (1859 — 1943), русский политический деятель, историк, публицист. Один из организаторов партии кадетов. После Октябрьской революции — белоэмигрант.

110

Пуршикевич Владимир Митрофанович (1870 — 1920), один из лидеров «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела», участник убийства Распутина.

111

«Социал-демократ» — ежедневная газета. Орган Московского областного бюро, Московского комитета, позднее — и Московского окружного комитета партии большевиков. Издавалась с 7 марта 1917 г. Редактор Н. И. Бухарин. В газете принимали активное участие М. С Ольминский, Е. М. Ярославский, Б. М. Волин, Н. Л. Мещеряков, А А Сольц, И. И. Скворцов-Степанов. В связи с переездом ЦК партии в Москву газета в марте 1918 г. слилась с «Правдой».

112

«Русское слово» — ежедневная газета. Выходила в Москве с 1895 г. Близка к кадетам В 1897 г. перешла к И. Д. Сытину, превратившему ее в крупное капиталистическое предприятие. Газета имела самый большой тираж в России (в 1916 г. — 739 тыс. экз.). Принимали участие А. Амфитеатров, В. Дорошевич и другие видные буржуазные литераторы. Закрыта в декабре 1917 г. за антисоветскую пропаганду. В 1918 г. возобновлена и выходила под названием «Новое слово» и «Наше слово».

113

«Власть народа» — ежедневная газета правого крыла эсеров. Выходила в Москве в 1917 — 1918 гг. под редакцией Е. Кусковой.

114

Тьер Адольф (1797 — 1877), французский государственный деятель, историк. После провозглашения Парижской Коммуны возглавил версальцев; с исключительной жестокостью подавил Коммуну.

115

Тома Альбер (р. 1878 — ?), французский социалист. Задолго до первой мировой войны стал одним из наиболее ярко выраженных оппортунистов и соглашателей среди французских социалистов. После Версальского договора — директор международного бюро труда при Лиге Наций.

116

Алексинский Григорий Алексеевич (1879 — ?), дворянин. Выдвинулся в 1905 г. в Москве как агитатор-большевик. После поражения первой российской революции примыкал к «отзовистам», в годы первой мировой войны — шовинист. В июльские дни 1917 г. пустил в оборот грязную клевету о В. И. Ленине, опубликовав подложные документы. После Октябрьской революции — в лагере контрреволюции, сотрудничал с Врангелем. В белой эмиграции — подручный бывшего великого князя Николая Николаевича.

117

«Русская воля» — ежедневная буржуазная газета, основанная и существовавшая на средства крупных банков. Выходила в Петрограде с 15 (28) декабря 1916 по 25 октября (7 ноября) 1917 г. Редактор — последний царский министр внутренних дел А. Д. Протопопов.

118

«Наше слово» — ежедневная газета, выходившая в Париже с октября 1915 по сентябрь 1916 г. Редакторы Ю. О. Мартов и Л. Д. Троцкий.

119

Малиновский Роман Вацлавович (1876 — 1918), провокатор в российском социал-демократическом движении, в 1912 г. был избран членом IV Государственной думы. Во время мировой войны находился в Германии, в лагере для военнопленных. В 1918 г. вернулся в Советскую Россию. Расстрелян по приговору Верховного трибунала ВЦИК.

120

Либкнехт Карл (1871 — 1919), один из основателей КП Германии и организаторов «Союза Спартак». Сын Вильгельма Либкнехта. Убит контрреволюционерами.

121

«Звезда» — большевистская легальная газета, предшественница «Правды». Издавалась в Петербурге с 16 (29) декабря 1910 по 22 апреля (5 мая) 1912 г. Всего вышло 69 номеров. Сотрудничали В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, К. С. Еремеев, М. С. Ольминский, В. В. Воровский, И. В. Сталин, М. Горький, Д. Бедный. Газета постоянно подвергалась правительственным репрессиям: из 69 номеров 30 было конфисковано, 8 — оштрафовано. Закрыта царским правительством в день выхода «Правды».

122

«Биржевые ведомости», умеренно-либеральная газета русской буржуазии. 1880 — 1917, Петербург. Помещала биржевую коммерческую информацию. Закрыта после Октябрьской революции.

123

«сперва успокоение, потом реформы» — политическая установка, выдвинутая Столыпиным после манифеста 17 октября 1905 г.

124

Юпитер — верховный римский бог. Имеется в виду известное выражение: «Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума».

125

«новый курс» — так была названа политика председателя Совета Министров Коковцова в 1911 г., которая ничем не отличалась от политики его предшественника Столыпина.

126

«Московские ведомости» — газета, выходила в Москве в 1756 — 1917 гг. Основана Московским университетом. Носила официальный характер. В 1905 и позднее — орган черносотенной реакции.

127

«Современник» — литературный журнал (с 1859 г. — литературный и политический), выходил в Петербурге в 1836 — 1866 гг. Основан А. С. Пушкиным. С 1847 г. издавался Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым, Литературно-эстетическая программа определялась статьями В. Г. Белинского, затем Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова.

128

Соловьев Сергей Михайлович (1820 — 1879), русский историк, автор «Истории России с древнейших времен» (т. 1 — 29).

129

ага (тюрк, господин) — офицерский титул в Османской империи. В современной турецкой деревне — зажиточный крестьянин.

130

Коран — главная священная книга мусульман.

131

В августе с.-д. фракция голосовала в рейхстаге за кредиты, причем К. Либкнехт, подчиняясь партийной дисциплине, не выступил активно.

132

«Форвертс» — «Вперед», ЦО социал-демократической партии Германии (1876 — 1933). Редактором до 1900 г. был В. Либкнехт.

133

Зюдекум Альберт (1871 — 1944) — один из лидеров правого крыла германской социал-демократической партии. В годы первой мировой войны социал-шовинист.

134

Гаазе Гуго (1863 — 1919) — один из вождей германской социал-демократии, примыкавший к ее центру. Во время Ноябрьской революции 1918 г. содействовал ее подавлению.

135

Гед Жюль (псевдоним Матье Базиля, 1845 — 1922), один из основателей французской Рабочей партии, деятель II Интернационала, пропагандист марксизма, в годы первой мировой войны социал-шовинист. К Октябрьской революции отнесся отрицательно.

136

Мильеран Александр (1859 — 1943), французский социалист-реформист. Вошел в 1899 г. в состав кабинета Вальдека-Руссо (первый в истории случай участия социалиста в буржуазном правительстве — так называемый казус Мильерана). Исключен в 1904 г. из Французской социалистической партии. В 1920 г. — 24-й президент Франции.

137

Вандервельде Эмиль (1866 — 1938), бельгийский социалист, реформист. С 1900 г. председатель Международного социалистического бюро 2-го Интернационала. В начале первой мировой войны обратился с призывом к большевистской и меньшевистской думским фракциям приостановить революционную борьбу против царизма. Ярый противник Советской власти.

138

Гаазе прочитал декларацию от имени социал-демократов, в которой обещал поддержку немецкому правительству в его войне.

139

Франк ушел на войну добровольцем и погиб.

140

Бетман-Гольвег Теобальд (1856 — 1921), политический деятель Германии, представитель интересов прусского юнкерства. С 1905 г. занимал министерские посты, в 1909 г. назначен имперским канцлером и прусским министром-президентом. Являлся сторонником соглашения с Англией, но должен был в этом вопросе уступить военной клике. По настоянию верхов армии в 1917 г. вышел в отставку.

141

Гинденбург Пауль фон (1847 — 1934), в 1914 г. генерал-фельдмаршал. В первую мировую войну командовал с ноября 1914 г. войсками Восточного фронта, с августа 1916 г. начальник Генштаба, фактически главнокомандующий. Президент Германии с 1925 г. 30 января 1933 г. передал власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование правительства.

142

Фон-Клук — командующий одной из германских армий в первую мировую войну.

143

Теперь опубликована и декларация Либкнехта. Превосходная в первой части, в которой бичуется разбойничье-империалистический характер войны, она во второй части исчерпывается провозглашением лозунга мира. Вывод настолько не связан с предпосылками, что прямо режет ухо. Если верно все то, что тов. Либкнехт сказал о характере и причинах войны (а оно несомненно верно), то вывод для социалистов может быть только один: превращение империалистической войны в войну гражданскую.

144

«Голос» — ежедневная меньшевистская газета, выходившая под редакцией Мартова и Троцкого в Париже с 31 августа 1914 г. по 13 января 1915 г.

145

Маслов Петр Павлович (1867 — 1946), меньшевик. После Октябрьской революции занимался проблемами политэкономии социализма.

146

Смирнов Е. — публицист, сотрудник либеральных и радикальных газет, поддерживал меньшевиков.

147

Левицкий Константин Осипович (1868 — 1919), в 1903 г. примыкал к партии большевиков, в годы первой мировой войны отстаивал необходимость отражать наступление германских войск. Ряд дальнейших расхождений по вопросу о преждевременности захвата власти пролетариатом заставил Левицкого отойти от общественной работы.

148

См. помещенную в настоящей книге статью Г. Е. Зиновьева «Важный документ».

149

Понтий Пилат, римский наместник Иудеи в 26 — 36 гг., отличавшийся крайней жестокостью. Согласно Иосифу Флавию, приговорил к распятию Иисуса Христа.

150

«Наша заря» — ежемесячный журнал меньшевиков-ликвидаторов. Выходил в Петербурге в 1910 — 1914 гг.

151

Иезуитский орден — «Общество Иисуса», основан в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой. Орден стал главным орудием Контрреформации. Основные принципы организации ордена: строгая централизация, повиновение младших по положению старшим, абсолютный авторитет главы ордена Считали допустимым ради «вящей славы божьей» любое преступление.

152

Абдул-Хамид II (1842 — 1918), турецкий султан. Установил деспотический режим. После Младотурецкой революции (1908) низложен.

153

Закон 3 июня 1907 г., изданный одновременно с разгоном II Государственной думы, значительно изменил состав Думы. В ней становились преобладающими земледельческие элементы и ощутимо уменьшалось представительство от окраин, дававшим в первые две Думы более левые элементы. В то же время он предоставлял администрации простор для желательной в правительственных кругах кройки избирательных участков и избирательных курий (разделение избирателей на группы по сословному, имущественному признаку). Законом 3 июня начинается крайняя дворянская реакция в стране.

154

Парвус (Александр Львович Гельфанд), 1869 — 1924, участник российского и германского социал-демократического движения. С 1903 г. меньшевик. Пропагандировал теорию перманентной революции, заимствованную троцкизмом. В первую мировую войну — социал-шовинист; жил в Германии. С 1918 г. отошел от политической деятельности.

155

Носке Густав (1868 — 1946), германский правый социал-демократ. Один из главных организаторов белого террора в январе — марте 1919 г.

156

«Новое время» — одна из крупнейших русских газет, 1868 — 1917, Петербург. Первоначально — либеральная, с переходом издания к А. С. Суворину (1876) — консервативная. С 1905 г. — орган черносотенцев. Газета закрыта после Октябрьской революции.

157

Тихомиров Лев Александрович (1852 — 1923), революционный народник, публицист. С 1908 г. — редактор «Московских ведомостей».

158

Статья о Лондонском съезде написана под непосредственным впечатлением съезда, через несколько недель после его окончания, — в начале июня 1907 г., — для издававшегося тогда в Петербурге большевистского журнала «Вестник Жизни» (см. «Вестник Жизни», № 6, июнь 1907 г.). В своей полемической части статья была направлена главным образом против так называемого «центра», идейным выразителем которого был тогда стоявший вне обеих боровшихся фракций тов. Троцкий. Тов. Троцкий ответил в следующей же книжке «Вестника Жизни» статьей «Мораль Лондонского съезда», мой ответ на которую не появился в свет вследствие прекращения журнала. Оценке съезда, кроме этих двух статей, посвящены были: большевистский сборник «Итоги Лондонского съезда» (Спб. 1907 г.) со статьями Н. Ленина, В. Ногина, Г. Зиновьева, М. Лядова и др., брошюры Череванина и Дана. Большой том протоколов съезда вышел только в 1910 году в Париже. Плеханов издал свои речи на съезде отдельной брошюрой с громоносным предисловием против большевиков под заглавием «Мы и они».

Из фактов, которые не были мною отмечены в перепечатываемой статье, можно теперь отметить, что на последнем заседании большевистской фракции съезда, уже после закрытия съезда для руководства дальнейшей работой большевиков был избран так называемый БЦ (большевистский центр), в дальнейшем игравший роль ЦК большевиков.

Лондонский съезд 1907 г. был последним съездом партии эпохи первой русской революции: следующий съезд собрался только через 10 л., в 1917 г. Он был также последним, на котором присутствовали меньшевики: меньшевики фактически покинули партию в эпоху контрреволюции и не присутствовали на конференции 1912 г., которую собрали большевики, чтобы восстановить ослабленную бешеными репрессиями царизма и преданную меньшевиками партию.

159

«Вестник жизни» — научный, литературный и политический журнал, легальное большевистское издание. Выходил в Петербурге с 30 марта 1906 по сентябрь 1907 г. Всего выпущено 20 номеров. Тираж — 10 тыс. экз. В журнале сотрудничали В. И. Ленин, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, В. В. Воровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольминский, Л. Д. Троцкий. С журналом был тесно связан Н. Г. Гарин-Михайловский (умер на одном из заседаний «Вестника жизни»). По постановлению Петербургской судебной палаты от 23 сентября 1907 г. издание журнала было прекращено.

160

Люксембург Роза (1871 — 1919), деятель германского, польского и международного рабочего движения; один из руководителей и теоретиков польской социал-демократии. Один из организаторов «Союза Спартака» и КП Германии (КПГ). В годы первой мировой войны — интернационалистка. Страстный борец против милитаризма и империализма. Зверски убита контрреволюционерами.

161

Речь идет о II Гос. Думе, которая была распущена как раз к моменту возвращения делегатов съезда.

162

Бунд — «Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России», мелкобуржуазная националистическая партия. Основана в Вильно в 1897 г. В 1898 — 1903, с 1906 г. — автономная организация в РСДРП. В 1912 г. исключен из РСДРП 6-й (Пражской) партийной конференцией. В первую мировую войну на позициях социал-шовинизма. В 1917 г. поддерживал буржуазное Временное правительство. После Октябрьской революции руководство Бунда примкнуло к контрреволюции. В 1920 г. Бунд отказался от борьбы с Советской властью. В 1921 самоликвидировался; часть членов была принята в РКП (б).

163

С докладом от имени фракции выступал на съезде меньшевик Ир. Церетели. Дальнейшая роль Церетели, в качестве руководителя Петроградского Совета и члена Врем. Правительства Керенского, известна и не нуждается здесь в напоминании. Следует только отметить, что все основы предательской роли Церетели в 1917 г. уже даны в его позиции 1907 г. и, в частности, в той речи, которая разобрана мною в тексте. Разоблачение и борьба с г. Церетели (и с меньшевиками вообще) в 1907 году была предвосхищением той борьбы, которую рабочим пришлось вести с этими господами в 1917 г., хотя тогда никто еще не мог предвидеть глубины падения г. Церетели и его политических единомышленников.

164

Подробности см. книжку И. Степанова и К. Левина: Деятельность второй Гос. Думы, Москва, 1907, стр. 29, Книжка вышла накануне съезда.

165

Головин Федор Александрович (род. 1867/68 — после 1929), один из основателей партии кадетов, Председатель 2-й Государственной думы. В 1917 г. комиссар Временного правительства. После Октябрьской революции работал в советских учреждениях.

166

Намек на роль председателя II Думы г. Головина и всей кадетской партии при выдаче с.-д. депутатов в руки Столыпину.

167

Не правда ли, характерно! Первое самостоятельное выступление с.-д. фракции в Думе в устах оратора меньшевика получает название акта «большевистской» политики, Мы Можем гордиться...

168

Мартынов (Пиккер) Александр Самойлович (1865 — 1935), с 1884 г. — народник, с 1900 г. — один из идеологов «экономизма», с 1903 г. — меньшевизма. Член ЦК РСДРП в 1907 — 1912 гг. С 1923 г. — член КПСС, на журналистской работе.

169

А как же «конфискация», стоящая в программе? Да, так то «программа», а то «текущая работа»... «сообща с кадетами».

170

Кутлер Николай Николаевич (1859 — 1924), в 1906 — 1917 — один из лидеров кадетов. После Октябрьской революции на хозяйственной работе.

171

На фактическую неточность этих слов было немедленно же указано. Из 23 наиболее важных голосований кадеты голосовали с с.-д. 3 — 4 раза, 17 же раз голосовали с правыми, против левых.

172

Смысл этого замечания заключается в намеке на то, что Плеханов в 1905 — 1907 гг. стал единомышленником Мартынова, которого до раскола партии на большевиков и меньшеников бешено критиковал, как типичного оппортуниста.

173

«Народная Дума» — ежедневная меньшевистская газета. Издавалась в Петербурге с 7 марта по 4 апреля 1907 г. Вышел 21 номер.

174

Лейтейзен (Линдов) Гавриил Давыдович (1874 — 1919), социал-демократ — интернационалист. В 1907 г. — член ЦК партии. После Октябрьской революции — член коллегии Наркомтруда, комиссар РВС 4-й армии. Убит белогвардейцами.

175

«Гнетущая политическая обстановка», указанием на которую кончается статья и которая встретила возвратившихся с Лондонского съезда делегатов, создана была государственным переворотом 3-го июня 1907 г., сопровождавшимся роспуском Гос. Думы, арестом социал-демократических депутатов Думы, — приговоренных к концу года к каторжным работам, — и изменением избирательного закона. Вслед за этим последовало введение военно-полевых судов и полный разгром рабочих организаций. Все эти меры контрреволюции встретили лишь очень слабое противодействие со стороны ослабленного предшествующей борьбой пролетариата и знаменовали конец первой русской революции и полное торжество союза монархии, дворянства и крупной буржуазии, приветствовавшей переворот, во главе которого стал Столыпин. Революционные партии должны были перенести центр тяжести своей работы в подполье. Торжество монархии, подновленной союзом с октябристской буржуазией и поставившей ставку на «сильные», кулацкие элементы деревни, сопровождалось широкой волной разочарования, ренегатства и отхода от революции в среде мелкобуржуазных партий. Среди кадетов на фоне общего поправения всей партии выделяется группа «Вех» (Струве, Изгоев, Булгаков и др.), создающая идеологию сильной национальной монархической власти, правящей путем союза дворянства и промышленников. Среди эс-эров выделяется группа «народных социалистов» (Пешехонов, Мякотин и др.)» рвущая с идеей республики и аграрной революции. Меньшевизм, развиваясь по намеченному еще в разгар революции пути, превращается в ликвидаторство, хоронящее и революционную борьбу 1905 года, и партию, и основные завоевания революционного марксизма.

Общим для всей этой волны является не только фактическое примирение с третьеиюньской монархией и отказ от подготовки нового революционного наступления, но и резко отрицательное отношение к массовой революционной борьбе пролетариата и крестьянства в 1905 г. В форме критики революции 1905 года и совершался, прежде всего, процесс «линяния» былых революционных партий, их переход на почву контрреволюции, их «прощание» с былыми «иллюзиями» и «увлечениями». Реакционная, ликвидаторская, ренегатская «критика» 1905 года стала в 1908, 1909, 1910 гг. признаком «хорошего тона» и «политического разума» не только для кадет, но и для меньшевиков и эс-эров. Гг. Милюковы, Струве, Мартовы, Потресовы, Даны, Черновы и Савинковы дружно работали на этом поприще и в газетах, журналах, брошюрах и целых «исследованиях» старались перещеголять друг друга.

Первой задачей большевиков при этих условиях было — рядом с текущей политической работой — разоблачить контрреволюционный характер кадетской, меньшевистской и эс-эровской «критики» первой русской революции и вскрыть перед новым поколением пролетариев те великие уроки политической классовой борьбы, которые оставила по себе разбитая революция 1905 года. В эпоху полного внешнего торжества контрреволюции и ренегатства в 1908 — 1911 гг. наша большевистская печать на 9/10 подпольная и нелегальная — уделяла этому вопросу, как и следовало, очень много места.

176

«Пролетарий» — нелегальная газета, основанная большевиками после IV (Объединительного) съезда партии. Выходила с 21 августа (3 сентября) 1906 г. по 28 ноября (11 декабря) 1909 г. Выпущено 50 номеров. Редактор В. И. Ленин, в редколлегии были Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев. В годы реакции газета последовательно выступала против отзовистов и ликвидаторов. На пленуме ЦК РСДРП в январе 1910 г. меньшевикам удалось под видом борьбы с фракционностью провести решение о закрытии «Пролетария».

177

Статья А. В. Луначарского была написана по поводу повести А. М. Горького «Исповедь».

178

Проф. Локоть, член партии трудовиков 1905 — 1907 гг. в эпоху контрреволюции перешел в лагерь монархистов.

179

«Вехи» — «Сборник статей о русской интеллигенции» (М., 1909), выпущен группой публицистов и философов (Н. Бердяев, С. Булгаков, М. Гершензон, А. Изгоев, Б. Кистяковский, П. Струве, С. Франк).

180

«Когда начальство ушло» (СПб., 1910) — так назвал В. Розанов сборник своих статей за 1905 — 1906 гг.

181

Гераклит Эфесский (конец VI — начало V в. до н. э.), древнегреческий философ-диалектик.

182

«Русская мысль» — ежемесячный журнал, научный, литературный и политический. Издавался в Москве в 1880 — 1918 гг. После революции 1905 — 1907 гг. — орган правого крыла кадетской партии. В журнале участвовали Струве, Бердяев, Изгоев, Гершензон, Щепетов. Октябрьскую революцию журнал встретил враждебно. Был закрыт Советским правительством. Эмигрировав, П. Струве возобновил выпуск «Русской мысли» в Софии, потом в Праге (1921 — 1924) и в Париже (1927).

183

Парижская Коммуна (1871) — первая пролетарская революция и первое правительство рабочего класса, существовавшее в Париже 18 марта — 28 мая. Подавление Коммуны сопровождалось разгулом контрреволюционного террора.

184

Священный Союз — реакционный союз Австрии, Пруссии и России, заключенный в Париже 26 сентября 1915 г., после падения империи Наполеона I. В 1815 г. к Священному Союзу присоединилась Франция и ряд других европейских государств. Священный Союз санкционировал подавление австрийскими войсками революции в Неаполе (1820 — 1821) и Пьемонте (1821), французскими войсками в Испании (1820 — 1923), в ряде актов участвовала Великобритания. В конце 20 — 30-х годов распался.

185

Государственный Совет — высший совещательный орган Российской империи в 1810 — 1917 гг. Председатель и члены назначались царем. Обсуждал внесенные министрами, а после создания Государственной думы рассмотренные ею законопроекты до их утверждения царем.

186

Т. е. «Правды».

187

Бадаев Алексей Егорович (1883 — 1951), советский государственный, партийный деятель. Член КПСС с 1904 г. С 1912 г. — депутат IV Государственной думы. Участник Октябрьской революции в Петрограде. С 1921 г. — в системе потребкооперации. Член ЦК КПСС с 1925, кандидат с 1922 г.

188

Статья «На пороге революции» была напечатана в последнем № нашей нелегальной газеты, вышедшем до мировой войны. Она, как и ряд предшествующих ей, рисует положение революционно-пролетарского движения к самому началу 1914 года. С этого момента нарастание революции шло гигантскими шагами вперед, дойдя через ряд бурных и беспрерывных столкновений к июлю 1914 г. до открытой баррикадной борьбы на улицах Петербурга. Революционное движение было задавлено только объявлением войны, введением военного положения, мобилизациями и т. д. и пробудилось лишь через 2½ года на новой и более широкой основе.

Первая половина 1914 г. остается одной из самых интересных и знаменательных эпох в истории русского рабочего движения. Революция шла полным ходом вперед. Массовые стачки всколыхнули рабочую массу до самого дна. Наши депутаты в Думе превратили думскую трибуну в рупор революционного движения. «Правда» стала в те месяцы поистине органом миллионов трудящихся. Меньшевики-ликвидаторы снимались со всех «постов» в рабочем движении. Профсоюзы один за другим переходили к большевикам. Либералы и ликвидаторы неистовствовали. Реакция металась в бессилии.

Я мог наблюдать это движение совсем вблизи. В феврале 1914 г. я по поручению нашего ЦК переехал границу и вступил в обязанности редакторa «Правды» и руководителя нашей думской фракции. Я надеюсь когда-либо рассказать подробно о тех славных днях, использовав для этого статьи, заметки и письма того времени.

189

«Невская звезда» — легальная большевистская газета, издавалась в Петербурге с 26 февраля (10 марта) по 5 (18) октября 1912 г. Выпущено 27 номеров. Сначала выходила одновременно со «Звездой», а после 22 апреля (5 мая) — вместо закрытой правительством «Звезды». Из 27 номеров 9 было конфисковано, два оштрафовано.

190

«Титаник» — крупнейший пассажирский пароход: десятиэтажный плавучий дворец с 762 каютами, 7 километрами коридоров и прогулочных палуб. В его сейфах хранились ценности на сумму от 100 млн. до 2 млрд. долларов. Принят в эксплуатацию 2 апреля 1912 г., 10 апреля отправился в первое и последнее плавание. 15 апреля «непотопляемый корабль» натолкнулся на айсберг и затонул. На борту было 2201 человек, спаслись только 711.

191

Паскевич Иван Федорович (1782 — 1856), русский генерал-фельдмаршал. Был близок к императору Николаю I. Руководил подавлением Польского восстания (1830 — 1831) и Венгерской революции (1848 — 1849). Вилагос — крепость и населенный пункт, современная Ширия.

192

Виндишгрец Альфред (1787 — 1862), австрийский генерал, известный кровавым подавлением Венского восстания 1848 г.

193

Бисмарк Отто фон Шёнхаузен (1815 — 1898), 1-й рейхсканцлер Германской империи (1871 — 1890). Осуществил объединение Германии на прусско-милитаристской основе. Один из главных организаторов Тройственного союза (1882), направленного против Франции и России, но при этом считал, что война с Россией была бы крайне опасна для Германии.

194

«Рабочая мысль» — газета «экономистов», выходила с октября 1897 по декабрь 1902 г. Выпущено 16 номеров. № 1 — 2 напечатаны в Петербурге на мимеографе, с 3 по 11 номер печатались в Берлине, № 12 — 15 — в Варшаве, № 16 — снова в Берлине.

195

Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт) (1808 — 1873) — французский император в 1852 — 1870 гг. Племянник Наполеона I. Низложен Сентябрьской революцией 1870 г.

196

Зубатов Сергей Васильевич (1864 — 1917), жандармский полковник, начальник Московского охранного отделения (с 1896) и Особого отдела департамента полиции (1902 — 1903). Инициатор политики «полицейского социализма» в России.

197

Судейкин Георгий Порфирьевич (1850 — 1883), жандармский полковник. С 1882 г. — инспектор Петербургской охранки. Организатор политических провокаций. Убит народовольцами.

198

«Народная воля» — наиболее крупная и значительная революционная народническая организация. Возникла в Петербурге в августе 1879 г. Программа: уничтожение самодержавия, созыв Учредительного собрания, демократические свободы, передача земли крестьянам. Во главе исполнительного комитета были Л. И. Желябов, А. Д. Михайлов, С. Л. Перовская и др. В 1879 — 1883 гг. имелись отделения в 50 городах. Деятельность: агитация во всех слоях населения, террор — 8 покушений на Александра II (убит 1 марта 1881 г.). После 1881 г. — массовые аресты, идейный и организационный кризис, предательство С. П. Дегаева. Попытки Г. А. Лопатина, П. Ф. Якубовича, Б. Д. Оржиха, А. И. Ульянова, С. М. Гинзбург возродить организацию не удались.

199

Дикштейн Шимон (1858 — 1884). В революционном движении с 1887 г. Издал на польском языке популярное изложение Марксовой теории прибавочной стоимости («Кто чем живет»).

200

Богданов (Малиновский) Александр Александрович (1873 — 1928), деятель российского революционного движения, врач, философ, экономист. Член РСДРП в 1896 — 1909 гг., большевик, с 1908 г. — отзовист, руководитель группы «Вперед». С 1918 г. — идеолог Пролеткульта. С 1926 г. — директор Института переливания крови; погиб, производя на себе опыт.

201

«Свет» — газета политическая, экономическая и литературная, издавалась в Петербурге в 1882 — 1917 гг. Реакционное, буржуазно-националистическое издание.

202

«Южный край» — ежедневная политическая и литературная газета. Выходила в Харькове в 1880 — 1919 гг. Отдельные номера издавались с «Иллюстрированным прибавлением». В 1912 — 1917 гг. выходила утренним и вечерним выпусками.

203

Малороссия — название Украины с середины XVII в. в официальных документах царской России и в русской дворянской и буржуазной историографии.

204

Имеется в виду статья В. И. Ленина «Отдача в солдаты 183-х студентов», опубликованная в «Искре» в № 2, февраль 1901 г. (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 391 — 396).

205

Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853 — 1902), министр внутренних дел России (1900). Руководитель жестоких карательных мер против рабочих, крестьянских, студенческих движений. Вдохновитель русификаторской политики на национальных окраинах. Убит эсером С. В. Балмашевым.

206

Святейший синод — один из высших государственных органов в России в 1721 — 1917 гг. Ведал делами православной церкви. Возглавлял обер-прокурор, назначаемый царем. После 1917 г. — совещательный орган при патриархе Московском и всея Руси.

207

Имеется в виду помещенное в первом номере «Освобождения» «Открытое письмо от группы земских деятелей».

208

По-видимому, до тех пор, пока самодержавие не «пожалует» им права петиций, наши либералы не намерены пользоваться даже этим обычным средством заявления своих желаний. Ведь они «не намерены сходить с легальной почвы».

209

Для специальной цели.

210

Земские соборы — высшие сословно-представительные учреждения в России середины XVI — конца XVII в. На Земских соборах рассматривались важнейшие общегосударственные вопросы.

211

Достаточно только упомянуть о том, что в течение долгого времени многие, в том числе и тов. Ленин (см. его предисловие к статье Каутского о «перспективах»), решительно отрицали буржуазный характер нашей революции, несмотря на то, что, как справедливо напомнил недавно «Пролетарий», признание предстоящей революции буржуазною искони составляло одну из основных черт, отличавших наше мировоззрение от с-р.-ского.

212

Имеется в виду статья В. И. Ленина «На дорогу».

213

См., например, в его книге «Наша революция», стр. 253.

214

Ледер Владислав (1882 — ?), деятель польского рабочего движения, в 1903 г. вошел в состав Варшавского комитета социал-демократии Польши и Литвы. Был членом редакции центрального органа партии газеты «Социал-демократ». Во время первой мировой войны занимал недостаточно четкую позицию. В 1918 г. примкнул к большевикам. С 1919 г. вел профработу, сотрудничал в польской коммунистической печати.

215

War — Варский (Варшавский Адольф, 1868 — 1937), в революционном движении с 1888. Организатор Лондонского съезда, входил в ЦК РСДРП и в редакцию газеты «Социал-демократ» (1909 — 1910). Член ЦК (1919 — 1929) и Политбюро КП Польши (1923 — 1929). В 1929 г. эмигрировал, жил в СССР. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

216

«Przeglad S. D.» — («Социал-демократическое обозрение» — теоретический орган социал-демократии Польши и Литвы, издавался в 1907 — 1910 гг. под редакцией Л. Иогихеса-Тышко, при участии Розы Люксембург, Юлиана Мархлевского и др. Вышло 19 номеров.

217

См. опять в № 43 «Пролетария» в примечании к статье тов. Ледера.

218

Свой взгляд на вопрос по существу и на все даваемые ныне разными течениями в партии «формулы русской революции», я изложил еще два года назад в статье, разбиравшей взгляды Каутского. С тех пор мне не пришлось отказываться ни от одной из высказанных там мыслей; напротив, я с удовольствием констатирую, что основную ошибку Каутского (объявление русской революции небуржуазной) в настоящее время не разделяют ни тов. Ленин, защищавший ее в предисловии к «движущим силам и перспективам», ни т. War (см. указ, статью в «Przegl.». стр. 784).

219

Первая половина статьи В. И. Ленина «Цель борьбы пролетариата в нашей революции» была помещена в этом же номере после статьи Мартова, а ее окончание в качестве передовой в следующем номере «Социал-демократа».

220

«Русское слово» — литературно-научный журнал, выходил в Петербурге в 1859 — 1866 гг. ежемесячно. С декабря 1860 по ноябрь 1865 г. в журнале сотрудничал Д. И. Писарев, возглавивший наиболее значительный и яркий отдел журнала — литературную критику и публицистику. В мае 1866 г. по распоряжению Александра II «Русское слово» и «Современник» были закрыты «вследствие доказанного с давнего времени вредного их направления».

221

«Колокол» — газета, выходила в Лондоне, с 1865 г. — в Женеве. Издатели-редакторы А. И. Герцен и Н. П. Огарев. Они же были главными авторами газеты.

222

Иуда Искариот, в Новом завете — один из апостолов, предавший своего учителя (Иисуса Христа) за 30 серебреников. Переносное — предатель.

223

Ф. Д. — Ф. Дан, один из лидеров ликвидаторов.

224

Имеются в виду статья Г. В. Плеханова в «Правде» «К вопросу о расколе в с.-д. фракции 4-й Государственной Думы» и цикл его публикаций под общим заглавием «Под градом пуль» («Правда», апрель — июнь 1913).

225

«Истина» — легальная большевистская газета, выходила в Москве с 14 января по 14 марта 1907 г. Выпущено 5 номеров. Редактор-издатель Л. Г. Голубков. В редакцию входил И. И. Скворцов-Степанов. Активное участие принимали: Б. М. Кнунянц, Д. И. Курский, М. Г. Лунц, В. П. Ногин, М. Н. Покровский, И. А. Санжур, М. А. Сильвин, А. В. Шестаков.

226

Потемкин Григорий Александрович (1739 — 1791), русский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, организатор дворцового переворота 1762 г., фаворит и ближайший помощник императрицы Екатерины II. Способствовал освоению Северного Причерноморья, руководил строительством Черноморского флота. После присоединения Крыма получил титул светлейшего князя Таврического. Главнокомандующий русской армией в русско-турецкой войне 1787 — 1791 гг.

227

«Рабочее знамя» — нелегальная большевистская газета. Орган областного бюро Центрального промышленного района, Московского и Московского окружного комитетов РСДРП. Издавалась в Москве с марта по декабрь 1908 г. Вышло 7 номеров. № 2 — 5 вышли под редакцией И. И. Скворцова-Степанова.

228

Каин, в библейской мифологии старший сын Адама и Евы, земледелец. Убил из зависти брата Авеля — «пастыря овец». Проклят богом за братоубийство и отмечен особым знаком («Каинова печать»).

229

9 июля на табачной фабрике Дунаева, в Ярославле, взрывом дряхлого котла убило и изувечило 9 рабочих, в том числе 8 печников, временно находившихся в котельном отделении. Если бы увольнение машинистов не зависело исключительно от хозяина, машинист предупредил бы товарищей о состоянии котла и отказался бы от работы, пока он не будет заменен новым. Местная газета робко коснулась вопроса о действительном виновнике взрыва. Губернатор оштрафовал ее за это на 250 рублей. Таким образом он выступил как укрыватель убийц.

230

Коковцов Владимир Николаевич (1853 — 1943), граф, министр финансов Российской империи в 1904 — 1914 гг., председатель Совета Министров в 1911 — 1914 гг., крупный банковский деятель. Сторонник курса С. Ю. Витте, затем П. А. Столыпина, белоэмигрант.

231

«Вестник труда» — большевистский профессиональный журнал, издавался в Москве в ноябре — декабре 1909 г. Выпущено два номера. Редактор И. И. Скворцов-Степанов. Выходил вместо журнала «Рабочее дело» (май — октябрь 1909). Вместо «Вестника труда» стала издаваться газета «Наш путь» (май 1910 — январь 1911).

232

Краевский Андрей Александрович (1810 — 1889), литератор, до 1868 г. — издатель журнала «Отечественные записки» (выходил в 1839 — 1884 гг.).

233

Уваров Сергей Семенович (1786 — 1855), граф, русский государственный деятель, реакционер. С 1818 г. — президент Петербургской Академии наук. В 1833 — 1849 гг. — министр народного просвещения. Автор формулы «православие, самодержавие, народность».

234

«Аграрно-социалистическая лига» — народническо-эсеровская организация, Женева, 1900 — 1902; лидеры: Ф. В. Волховский, Л. Э. Шишко, В. М. Чернов, влились в партию эсеров.

235

Эсеры (партия социалистов-революционеров), левая буржуазно-демократическая партия в России в 1901 — 1923 гг. До 1917 г. на нелегальном положении. Выражала интересы мелкой городской и сельской буржуазии. Основные требования: демократическая республика, политические свободы, рабочее законодательство, социализация земли. Главное тактическое средство — индивидуальный террор. В 1906 г. откололись «народные социалисты» и «максималисты». После Февральской революции вместе с меньшевиками составляли большинство в Советах, входили во Временное правительство. После гражданской войны партия эсеров распалась.

236

См. статью Л. Б. Каменева «Лондонский съезд Российской с.-д. рабочей партии 1907 г.».

237

Акимов.

238

Гапон Георгий Аполлонович (1870 — 1906), священник, агент охранки. С 1902 г. связан с Зубатовым. Инициатор петиции петербургских рабочих Николаю II, шествия к Зимнему дворцу 9 января 1905 г. До октября 1905 в эмиграции. Пытался проникнуть в боевую организацию эсеров, разоблачен, повешен рабочими дружинниками.

239

Великая французская революция, буржуазно-демократическая революция во Франции в 1789 — 1794 гг.

240

Извольский Александр Петрович (1856 — 1919), министр иностранных дел России (1906 — 1910), посол в Париже (1910 — 1917). Способствовал консолидации стран Антанты.

241

Азеф Евгений Филиппович (Евно Фишелевич, 1869 — 1918), провокатор, входивший в партию эсеров. Отношения с охранкой завязал в 1893 г. В 1903 г. возглавил Боевую организацию ПСР, провел ряд крупных террористических акций (убийство министра Плеве в 1904 г., вел. кн. Сергея Александровича в 1905 г.). В 1908 г. был разоблачен В. Л. Бурцевым. Азеф после этого скрылся и жил в Германии с паспортом на чужое имя. Умер в одной из берлинских больниц.

242

Набоков Владимир Дмитриевич (1869 — 1922), один из лидеров кадетов, юрист, публицист, отец русско-американского писателя Набокова Владимира Владимировича. После Октябрьской революции белоэмигрант.

243

Маклаков Василий Алексеевич (1869 — 1957), один из лидеров кадетов, в 1917 г. — посол во Франции. Белоэмигрант.

244

Родичев Федор Измаилович (1853 — 1932), один из лидеров кадетов. В 1917 г. — министр Временного правительства. Белоэмигрант.

245

Мирабо Оноре Габриэль Рикети (1749 — 1791), граф, деятель Великой французской революции. Приобрел популярность обличением абсолютизма По мере развития революции становится сторонником конституционной монархии, лидером крупной буржуазии. С 1790 г. — тайный агент королевского двора.

246

«Голос Москвы» — ежедневная политическая газета, орган октябристов Выходила в Москве с 23 декабря 1906 по июнь 1915 г. Издатель А. И. Гучков — лидер Союза 17 Октября.

247

Гегечкори Евгений Петрович (1881 — 1954), один из руководителей грузинских меньшевиков, юрист. С 1907 по 1912 г. — член III Государственной думы С 1921 — белоэмигрант.

248

«Р. М.» — «Революционная мысль» — газета группы эсеров, издававшаяся за границей с апреля 1908 по декабрь 1909 г.

249

«Бакинский рабочий» — газета Бакинского комитета РСДРП. Первый номер вышел в начале мая 1906 г. Издание было продолжено в 1908 г., с 6 сентября по 31 октября издано 18 номеров. Возобновлена в 1917 г., с 22 апреля 1917, по 11 августа 1919 г. вышло 116 номеров. Редакторами были А. Амирян и С. Г. Шаумян.

250

«Дашнакцутюн» («Союз»), армянская буржуазная националистическая партия. Основана в 1890 г. Программа: с помощью европейских держав и царской России добиться автономии Западной Армении в составе Турции, выступал против революционного рабочего движения, после 1917 г. стремился оторвать Армению от Советской России. В мае 1918 — ноябре 1920 г. — правящая партия армянской буржуазной республики. Организатор антисоветского мятежа в 1921 г., после разгрома — антисоветские организации в ряде стран.

251

«Мусават» («Равенство») — контрреволюционная буржуазно-националистическая партия в Азербайджане, возникла в 1911 г. В период подготовки и проведения Октябрьской революции и в годы гражданской войны являлась главной контрреволюционной силой в Азербайджане, возглавляя борьбу против Советской власти. В 1918 — 1920 гг. мусаватисты с помощью турецких и английских интервентов оказались у власти в Азербайджане. В апреле 1920 г. мусаватистский контрреволюционный режим был свергнут. Остатки партии «мусават» бежали за границу, где продолжали антисоветскую деятельность.

252

Хойский Ф. (1876 — 1920), помещик, мусаватист. Комиссар торговли и промышленности Закавказского комиссариата, член Закавказского сейма. В 1918 — 1919 гг. — председатель Совета Министров, затем — министр иностранных дел контрреволюционного мусаватистского правительства. С апреля 1920 г. — белоэмигрант.

253

Жордания Ной Николаевич (1869 — 1953), лидер грузинских меньшевиков В 1893 — 1898 гг. — один из руководителей «Месамедаси». Член ЦК РСДРП в 1907 — 1912 гг. Депутат первой Государственной думы. В 1917 г. — председатель Тифлисского Совета. С 1918 — председатель меньшевистского правительства Грузии. С 1921 г. — белоэмигрант.

254

Каледин Алексей Максимович (1861 — 1918), руководитель казачьей контрреволюции на Дону, генерал. С 1917 г. — атаман войска Донского и глава войскового правительства. В октябре 1917 г. возглавил антисоветский мятеж. Застрелился.

255

Корнилов Лавр Георгиевич (1870 — 1918), генерал, один из руководителей российской контрреволюции. В июле — августе 1917 г. — верховный главнокомандующий. В конце августа поднял мятеж (корниловщина). Один из организаторов белогвардейской Добровольческой армии (ноябрь — декабрь 1917 г.). Убит в бою.

256

Караулов М. А. (1878 — 1917), казачий подъесаул, монархист, депутат II и IV Государственной думы. После Октябрьской революции — один из главарей контрреволюции на Тереке. Первый атаман Терского казачьего войска, активно боролся против Советской власти.

257

«Кавказский рабочий» — ежедневная рабочая газета, орган Тифлисского комитета РСДРП (большевиков). Выходила с 11 марта 1917 г. по 8 февраля 1918 г. Издан 261 номер. Газета была закрыта контрреволюционным Закавказским комиссариатом 10 февраля 1918 г.

258

«Наша жизнь» — еженедельная легальная общественно-политическая экономическая газета. Фактически являлась органом Бакинского комитета РСДРП. Выходила с 19 апреля по 3 мая 1914 г. в Баку. Выпущено 3 номера. Редактор С. Г. Шаумян. Закрыта властями за «вредное направление». Последний (третий) номер вышел после официального закрытия газеты.

259

«Кавказский рабочий листок» — первая ежедневная большевистская легальная газета в Закавказье. Выходила в Тифлисе с 20 ноября (3 декабря) по 14(27) декабря 1905 г. на русском языке, Вышло 17 номеров. Тираж 15 — 17 тыс. экземпляров. На 15 номере была запрещена. Номера 16 и 17 вышли под названием «Елисаветпольский вестник».

260

Зомбарт Вернер (1863 — 1941), немецкий экономист, историк, социолог, философ-неокантианец, один из авторов реформистской теории «организованного капитализма».1

Content

ВОЗВРАЩЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА.

ПУБЛИЦИСТИКА НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Г. В. ПЛЕХАНОВ

НА ПОРОГЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА

КАРЛ МАРКС

ЦЕНТРАЛИЗМ ИЛИ БОНАПАРТИЗМ!

В ЗАЩИТУ «ПОДПОЛЬЯ»

НАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ

К ВОПРОСУ О РАСКОЛЕ В СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ФРАКЦИИ 4-й ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

ПОД ГРАДОМ ПУЛЬ. Заметка № 1

В. И. Засулич, ликвидаторы и раскольничий фанатизм. Заметка № 5

П. Б. АКСЕЛЬРОД

ВИЛЬГЕЛЬМ ЛИБКНЕХТ

Д. Н. БЛАГОЕВ

СОЦИАЛИЗМ НА БАЛКАНАХ

Н. И. БУХАРИН

РОССИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЕЕ СУДЬБЫ

КЛЕВЕТНИКИ

ПАРИЖСКАЯ КОММУНА И РЕВОЛЮЦИОННАЯ РОССИЯ

ЕЩЕ РАЗ О ТОВ. ЛЕНИНЕ

К СОЦИАЛИЗМУ

К. С. ЕРЕМЕЕВ

СТРОГИЙ ОШЕЙНИК

В. И. ЗАСУЛИЧ

Н.А. Добролюбов

Г. Е. ЗИНОВЬЕВ

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ

ВАЖНЫЙ ДОКУМЕНТ

НЕ-ГЕРОИ

ЕЩЕ О ПОВОРОТЕ МАРТОВА

ВОЙНА И СУДЬБЫ НАШЕГО ОСВОБОЖДЕНИЯ

Л. Б. КАМЕНЕВ

ЛОНДОНСКИЙ СЪЕЗД РОССИЙСКОЙ с.-д. РАБОЧЕЙ ПАРТИИ 1907 Г. 30 апреля — 19 мая ст. ст.

1. Общая картина съезда

2. Состав съезда

3. Споры и резолюции

4. На дорогу

НЕ ПО ДОРОГЕ

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ

ПЯТЬ ЛЕТ

НА ПОРОГЕ РЕВОЛЮЦИИ

В. А. КАРПИНСКИЙ

НЕРАВЕНСТВО ПЕРЕД СМЕРТЬЮ

К. КАУТСКИЙ

СЛАВЯНЕ И РЕВОЛЮЦИЯ

Л. МАРТОВ

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ РУССКОГО ПРОЛЕТАРИАТА

РАБОЧИЙ КЛАСС И «РУССКОЕ ЗНАМЯ»

БУРНЫЙ МЕСЯЦ

ПРОГРАММА РУССКИХ ЛИБЕРАЛОВ

ЗА ЧТО БОРОТЬСЯ

А. Н. ПОТРЕСОВ

ПОСВЯЩЯЕТСЯ ЧИТАТЕЛЮ-ДРУГУ

К. Н. САМОЙЛОВА

35 ТЫСЯЧ КУРЬЕРОВ

И. И. СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ

ПЕРВЫЕ ЗАСЕДАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

К ЮЗОВСКОЙ КАТАСТРОФЕ

КАПИТАЛ И ГАЗЕТЫ

Л. Д. ТРОЦКИЙ

ЗУБАТОВЦЫ В ПОДПОЛЬНОЙ ПЕЧАТИ

МОРАЛЬ ЛОНДОНСКОГО СЪЕЗДА

1. Официозная историография

2. Логика фракционной борьбы

3. Идея «центра»

4. Меньшевики

5. Большевики

6. Съезд и масса

7. «Центр» мешает принципиальной работе

8. Центр и единство партии

9. Ни большевизм, ни меньшевизм

ТАРАКАН ВО ЩАХ

А. И. УЛЬЯНОВА-ЕЛИЗАРОВА

ИСКОРКИ

С. Г. ШАУМЯН

РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЗАКАВКАЗСКАЯ ВЛАСТЬ

НАЦИОНАЛИЗМ НА КАВКАЗЕ И ОГОЛЕНИЕ ФРОНТА

ДЕНЬ РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ

ЭВОЛЮЦИОНИЗМ И РЕВОЛЮЦИОНИЗМ В ОБЩЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

Выходные данные книги

Примечания