Борис Мещеряков

Там, где нас есть

Инке, моей жене

Советы для выживания в меняющемся мире

Человек ко дню своего появления на свет получает полностью оборудованный для жизни мир. Плох он, этот мир, или хорош, человек пока не знает, но, в сущности, у него всего один явный недостаток. Он устроен другими.

Достигнув с возрастом понимания, в чем, собственно, недостаток мироустройства, человек начинает совершать попытки приспособить мир к своим собственным потребностям. Для усовершенствования мира имеется несколько доступных человеческому уму и силам способов. Например, человек может осознать, что мир в целом никуда не годится, и начнет затевать глобальные проекты, вроде поворота северных рек или мировой революции, не к ночи она будь помянута. Человек, понявший, что мир никуда не годен, попутно может осознавать, что для полного переустройства ему просто не хватит времени, и заняться переделкой по своему разумению частей мира, непосредственно к нему самому примыкающих. Человек также может внезапно осениться гениальной догадкой, что мир совершенен в меру совершенства к нему отношения, и заняться усовершенствованием себя и своего миропонимания.

Не буду останавливаться на способе, наиболее симпатичном мне лично, а только замечу, что у всех вышеупомянутых способов переустройства мира имеются недостатки, порою существенные. А порою и чреватые катастрофическими последствиями. Описывать их лень, достаточно упомянуть, что мировая революция неизбежно приводит к мировому же смертоубийству, а личное самоусовершенствование может привести к образованию мировых религий, из-за чего тоже нередко случается смертоубийство.

Суть же в том, что интересы разных людей в совершенствовании мира пересекаются, накладываются, суммируются, вычитаются, в результате чего происходит общемировая путаница и неразбериха. И эти последние только подогревают стремление к усовершенствованию миропорядка у все новых наблюдателей за процессом творящегося усовершенствования.

Отсюда вывод. Вернее, их несколько.

1. Что с миром ни делай, он не становится для нас лучше.

2. Поскольку он не становится лучше, ясно, что он делается хуже.

3. Раз он делается хуже, то жить в нем становится все тяжелее.

4. Раз мир все хуже, то когда-нибудь он докатится до границы возможности в нем существования.

5. Раз эта граница достижима, она неизбежно будет достигнута.

6. Приняв во внимание вышеизложенное, становится ясно, что надо чего-то в мире поменять, чтоб максимально оттянуть наступление конца света.

Может показаться, что мы очень удачно уткнулись в логический тупик, из которого не видно никакого выхода. Но эта видимость только кажущаяся.

Действия каждого человека, направленные на изменения мира в лучшую сторону, но ухудшающие ситуацию в данный момент, создают одновременно и необходимую для будущих изменений почву недовольства. Расширяя масштаб будущих необходимых усовершенствований, они не дают человечеству загнуться в тишине и скуке неизменного и ограниченного райского сада.

И, наверное, это хорошо. Или плохо.

Но, в любом случае, похоже, что так и надо.

Пока не разлучит нас смерть

Ужасные слова, если вдуматься. А вдумываться как раз и не надо, примем на веру.

На веру приняли, а теперь будем сами себе объяснять, что под этим поняли.

Да, правду сказать, мало что поняли, но одно несомненно. Теперь прикованы, приплавлены друг к другу, как железные чушки, как сиамские всю жизнь лицом к лицу близнецы. У нас теперь на двоих одно кровообращение. И ежели припрет, то будем отстреливаться до последнего и тащить на себе своего неотрывного спутника, постанывая от невозможного напряжения, в безопасное место. И там зализывать друг другу раны, надеясь на чудо, ибо умри один — и уж другому не выжить, не перенесет операции отсекновения своих неживых пятидесяти процентов клеток, включая нейроны и нервные окончания… Несвобода — это не то слово. Каторга и мука. А иначе нельзя, только с этой точки можно перевернуть землю или удерживать ее в существующем шатком равновесии. Вот такой круговорот жидкостей тела в природе, такие сообщающиеся сосуды. Пока вся алая влага не вытечет из нас до последней капли, не впитается в кирпично-бурую пыль и не испарится затем в безжалостное синее небо. Без выбора, без надежды. Пока не разлучит нас смерть.

Другие мы

Преимущество молодости — чувствовать себя бесконечным. Бесконечны возможности и время для их реализации. Счастье необозримо, горе беспредельно, любовь вечна, дружба до гроба. Все братья-сестры. С возрастом все это сдавливается, сжимается и усыхает. Шагреневая кожа.

Друг утром звонил. Из вечных. В сущности, один из последних оставшихся. Могикан. Руина героической эпохи. Собственно, он звонил с рождением поздравить, ничего плохого не хотел, а вовсе наоборот.

Зацепился языками с ним, и получается, что обругал человека. То есть не то чтоб прямо обругал, излил скорей свое недовольство эпохой, местом рождения, возрастными изменениями с нами всеми. Самое обидное, что мы с ним всегда так, зацепимся и спорим до хрипоты, до драки, в какой-то момент обнаруживая, что с жаром доказываем друг другу одно и то же. На кой, спрашивается? Наехал на него, что в гости не дождаться, на его скорей риторический вопрос, когда я к ним. Ага, говорю, а сам-то чего, и все такое… Да, в общем, все из-за того, что чувствовать стал подвирание в разговорах с друзьями-соратниками. Ну зачем им это? Не могу понять, на кой им все эти песни об их должностях, и доходах, и знакомствах с могучими, и прочих несущественностях, если они знали и знают, что для меня в них важней просто их наличие в существующей реальности. Или уже не знают? Сомневаются?

Или в себе сомневаются, а не во мне? Или им тоже надо за что-то зацепиться, чтоб тверже стоять на ногах в сжимающемся кольце тьмы и неизвестности? Так я ж вот он? Нет, не кажусь я им уже достаточной опорой, хотя кто ж тебе в таком сознается?

Все попуталось на хрен. Получается, что, как стоял в одиночестве в центре мироздания, так и стою, только места и времени для маневра сильно убавилось. Обидно, да?

А когда-то казалось, что оно так все и останется. Мы — молодые, мы — честные, мы — умные, мы — талантливые.

Мы — вечные.

Есть вещи пострашнее…

Стал меня преследовать сон.

Снится, что была война и меня убили, и жена сгинула невесть в каких военных событиях, и мои дети, рожденные в любви, одетые теперь в приютскую серую одежду, продолжают жить, грызя бедную сиротскую пайку, меняясь и превращаясь в волчат в стае им подобных бедолаг. Постепенно стирая в своей памяти черты меня, и жены, и друг друга, ибо разделены неведомой прихотью неведомого закона.

Бабка моя Ида говаривала, что есть вещи пострашнее смерти. И я не спорил, ибо ей ли не знать, как выглядит смерть и то, что еще хуже, — после ее непрерывного трехлетнего бегства от смерти и того что похуже сначала из-под Житомира в Брянскую область, потом в Казань, потом за Урал и далее до самой Совгавани, с моей пятилетней матерью на руках и годовалой теткой Софой, с извещением о без вести пропавшем под Киевом деде моем Моисее, красавце и балагуре, гордости обувной фабрички в местечке Трояново, которого уже никогда не будет рядом с ней, и отныне она одна должна беречь и спасать своих двух красивых маленьких девочек. Которые там, на Дальнем Востоке, и вырастут, и моя мать познакомится с моим отцом, сыном военного моряка, и они вместе приедут в середине пятидесятых на материк, где в середине шестидесятых появлюсь на свет я, на черноземных просторах, а в середине семидесятых оба моих родителя навеки упокоятся в богатой воронежской земле, оставив меня с сестрой на попечение родителей отца.

Бабка Ида знала, что говорила, пережив свою старшую дочь, которую с таким трудом, в таком смертном ужасе она тащила подальше от гибели в гетто, от голодной смерти в эвакуации, от возможных других, случайных и ожидаемых, опасностей на своих нешироких плечах. Но вот я жив, и жива моя сестра, и я — счастливый папочка двух шумных и нахальных спиногрызов, которые меня любят и побаиваются, хоть и не очень, правду сказать, а я на них ору и обзываю сволочами и кровопийцами, не дающими мне ни минуты покоя и тишины и заставляющими и во сне холодеть и замирать от страха, который страшнее и неподъемнее страха смерти, и молиться, чтоб она не наступала, пока они еще так уязвимы и так неспособны за себя постоять и не могут самостоятельно за себя решать, и прокормиться, и не забывать меня долго-долго, хоть я и не властен над тем, а Тот, Кто Властен, может меня и не послушать.

Посмотреть на живых крокодилов

Почему в мире столько музеев, выставочных залов, презентаций, демонстраций и автосалонов? Потому что люди любят что-нибудь рассматривать. Почему в мире столько всяких знаменитостей? Потому что интересней всего рассматривать себе подобных, которые чем-то и где-то прославились и этим отличаются от тех, кто их жадно разглядывает.

Люди силятся понять, что же отличает этих, с виду самых обычных, но все же прославленных людей от них самих. Понять не удается, и простые граждане с интересом таращатся на других граждан, знаменитых, и сравнивают, и сравнивают, и сравнивают, и сравнивают их с собой. Крутятся перед зеркалом, сравнивая улыбку, прическу, осанку, пиджаки, колготки, повороты головы, улыбки. Читают знаменитые биографии, вникают в хитросплетения чужих личных жизней, в чужие тараканы в башках, в чужие слезы и нервические смешки.

Нет, никаких отличий не находится, они такие же, как мы, из того же материала. Они так же болеют, влюбляются, спиваются и умирают. Их похороны транслируют на весь мир и обсуждают во всех печатных изданиях и поминают к подходящим и не очень случаям.

И все же они — не мы. Они бесконечно от нас далеки, они живут не только на другой планете, а даже в другой реальности и, появляясь среди нас, обдают нас ветром иных космических измерений, позволяют понаблюдать за своими повадками и кормлением, восхититься красотой оперения и необычностью брачных танцев.

Они привлекательны и отталкивающи, потому что опасны, они могут укусить и даже затоптать. Навроде крокодилов.

Поэтому люди смотрят на живых крокодилов и задумываются о смысле жизни, разнице в метаболизме и схеме питания и — нет, не завидуют, а просто прикидывают, как бы они интересно могли пожить, оказавшись в чужой, чешуйчатой, шкуре.

Возможный подход к индивидуальному прогнозированию

Представляя себя в детстве взрослым, таким примерно, каким стал сейчас, я думал, что никогда мне не случится быть бородатым, толстым и обремененным семейством мужиком, живущим в далекой от места моего рождения экзотической и даже загадочной стране. Но с чего б мне начать, я не знал. Это было обидно, ибо не имелось отправной точки для взросления.

Тогда я подумал, что старт должен быть бурным, и решил: я совершу нечто выдающееся и начну становиться таким, как мне нравится. Не суть важно, что, важно, что выдающееся. И буду стоять в черном смокинге в огнях прожекторов и принимать поздравления. С этого момента, думал я тогдашний, и начнется моя настоящая жизнь. Жизнь, в которой я отращу бороду, рубленые скулы, начну нравиться девушкам и обзаведусь семейством. А также, возможно, перееду на жительство в какую-нибудь далекую и экзотическую страну.

Но случай совершить нечто выдающееся все никак не представлялся, и я постепенно обзавелся бородой, влюбленной в меня чудесной девушкой, на которой чуть позже женился, связанными с семьей заботами и постепенно перебрался туда, где я сейчас и шлепаю по клавиатуре, набирая эти строки.

Это я все к тому, что кажущееся недостижимым без какого-то толчка извне само собой становится объективной реальностью, а необходимый толчок может так и остаться пустым измышлением.

А еще к тому, что какая, в сущности, разница, каким образом свершится желаемое?

Методика накопления опыта

Предполагается, что личный опыт — это некий набор ответов на интересовавшие вопросы. Мы ими интересовались, так и сяк их разглядывали, получили ответы. И чего нам с ними теперь делать? Понятно же, что большинство ответов, нами полученных, одноразового применения. Например, что вы будете делать с ответом на вопрос, как себя вести, когда вы впервые оказались в постели с женщиной? Или с ответом на вопрос, какой леший принес вашу тещу к вам в пять утра? Или еще вот полезный опыт. Как отреагирует ваш начальник на предложение отправиться в задницу вместе со своей занюханной конторой?

То есть, по большому счету, может, исходное утверждение и верно, но оно мне не нравится. Потому что ставит под сомнение смысл и пользу от приобретения опыта. А он должен быть. Природа не терпит пустоты и бессмысленности, и даже пустота в некоторых головах имеет какой-то смысл.

Долго я думал, на кой он, в смысле опыт, может понадобиться, и пришел к некоторым выводам, показавшимся мне интересными.

Мы не задаемся вопросами, чтоб получить на них ответы. Скорее наоборот, мы, получая ответы, учимся задавать вопросы. То есть наши предыдущие игры в вопросы-ответы предназначены для накопления и уточнения вопросов. Вот их-то, как следует накопив, мы и должны передать потомкам, чтоб они в свою очередь продолжали оттачивать искусство спрашивать.

Может возникнуть вопрос, а на кой искусство спрашивать, ежели ответы не имеют никакого значения даже для нашей собственной жизни, не то что для жизни человечества в целом?

Я лично предполагаю, что это нужно для очерчивания картины мира, доступной для изучения. Накапливая вопросы, мы делаем эту картину шире, следовательно, расширяем и мир, способствуя таким образом выполнению Божьей задачи по его созиданию.

Боксер

Сложно вот так сразу признать себя побежденным. Вроде и пары секунд не лежал на этом холодном забрызганном потом и слюной полу, а твоя жизнь уже безнадежно изменилась. И изменилась, как водится, к худшему. Ритм нарушился, драйв потерян, и теперь придется привыкать жить по-другому. Как? Пока неизвестно, ты ж не закоренелый неудачник, а просто не выдержал удара и внезапно захотел прилечь. Как-то не сообразил, что место для короткого отдыха не совсем подходящее. Да чего там, потерял на мгновение способность соображать, вот и представилось, что вокруг травка, а над головой солнышко, и где-то неподалеку мама и папа, и все живы-здоровы и никогда не умрут. А когда сообразил, где ты и кто ты, то было уже поздно что-либо менять и делать вид, будто ничего не случилось. Все уже закончилось, и те, кто на тебя поставил, уже покидают зал, матерно ругаясь и обиженно шаркая ботинками. А ты не совсем еще вернулся и не совсем еще понял, что случилось. А случилось то, что иногда случается, и ничего в этом нет особенного. Просто отсюда кончился подъем, а начался — спуск, и возможная ранее только в теории твоя собственная смерть стала реальностью, и дальше уже не будешь так остро и мучительно удивляться, просто признать это сразу так вот сложно.

О знании и печали

Когда-то давно мир был ясен, устроен просто, и мое личное место было в нем определено. Мир состоял из простых частей, определяемых аксиомами, дружелюбно ко мне настроен, и он мне таким нравился.

Со временем положение изменилось, и мир стал стремительно усложняться. Не сказать чтоб мне сильно это нравилось, ибо стало больше вещей, существование которых требовало доказательств, а аргументов не хватало. Прошло еще немного времени, аргументов я поднакопил, но сущности, коими я оперировал, в свою очередь потребовали доказательств. Я взялся за их объяснение, а мир тем временем все усложнялся и нравился мне все меньше, ибо устройство его становилось все более сложным и все менее дружественным. Мое место в нем определялось со все большим трудом, и теперь я даже не пытаюсь решать такие сложные задачи.

Прибыв в ту точку своей жизни, где я нахожусь в настоящее время, и подведя промежуточные итоги, я вынужден признать, что мир загадочен до непознаваемости, а аксиом для его объяснения почти совсем не осталось.

Что же теперь? Теперь остаются две возможности. Либо мир и мои с ним отношения должны как-то урегулироваться сами собой, но тогда на кой ляд я изводился столько времени? Либо он должен скатиться в моем сознании в первобытный хаос, но в таком случае надо будет его как-то упорядочить, а это означает начать весь мыслительный процесс по новой.

Обе возможности не больно-то радуют, и моим нынешним состоянием является просвещенный пессимизм по поводу осмысленности мира вообще и каких-либо собственных действий в нем в частности.

Остается лишь добавить, что почему-то, невзирая на мутность картины прошлого и неопределенность в будущем, совершенно не хочется возвращаться к прежней ясности и оптимизму.

При желании такое состояние можно назвать мудростью, но почему-то язык не поворачивается.

Ожидание восхода

С головой что-то не то. Вроде еще на месте, но уже сквозняки поддувают. Стали пугать самые обычные фразы, зрелища и изображения.

Например, скажет жена: «Ты меня не жди, иди один». И меня аж передергивает от конечности и безысходности этих слов. Не жди. Уходи. Один.

У продавщицы спросишь: «Что-то я вот этого не вижу?» А она ответит иной раз: «А больше нету. И не будет». Больше нет и не будет.

Веселые парни и девчонки в открытой машине проносятся мимо по дороге, стихает звук, пропадает запах бензинового выхлопа, они скрываются за поворотом — и понимаешь, что чужая жизнь для тебя вот сейчас перестала существовать.

Закат над морем так окончателен и беспределен, что накатывает паника: солнце никогда больше не взойдет!

Не могу видеть черепушки с молнией на столбах высоковольтной линии. Какие-то фашистские образы лезут на ум. Стройные колонны мрачных парней в сером, вооруженных автоматами и самой лучшей в мире идеей.

И эта надпись над дверью в автобусе: «Выхода нет».

Нету выхода! Что ни делай, а выхода нет и не будет. Да и не было никогда. Да и не выход мне нужен. Я и так, без выхода, как-нибудь проживу.

Просто, гуляя с дочерью, и держа в руке ее горячую, поцарапанную лапку, и слушая ее серьезные со мной разговоры о главном, я хочу, чтоб она как можно дольше не знала, что придет время, когда и ей надо будет не ждать, не надеяться на то, что все хорошее еще будет, и не искать выхода.

Идти одной, через бесконечный лес высоковольтных опор с намалеванными на щитах мертвыми человеческими головами, бессмысленно смотрящими в последний ветреный закат.

Попытка анализа реальности

Куда, интересно, деваются люди, когда пропадают из вашей собственной жизни? Продавщицы в магазинах, контролеры в кино, проводники в поездах, официанты в ресторанах и те скучные ребята, которые оттискивают на ваших бумагах фиолетовое «уплочено»? Они исчезают без следа, и спустя короткое время вы уже с трудом вспоминаете их лица, во что они были одеты и каковы были их голоса.

Действительно, они как бы переходят в другую, не вашу, реальность и там продолжают жить и функционировать, поскольку таких как вы много, и им надо успеть поучаствовать и в их жизнях, оставить там небольшой след и тоже раствориться в дымке забвения.

Имеется теория, что они такие же, как и вы, у них есть повседневные заботы и долговременные планы, и вы в их жизни — тоже незначительный, мгновенно забывающийся эпизод. То есть как бы вы, в свою очередь, составляете тот фон, который обозначает для них движение времени и биение жизненного пульса.

Но тогда напрашивается вывод, что люди необходимы друг другу, просто чтоб не потеряться и не заблудиться, не чувствовать сосущего одиночества, подступающего со всех сторон, и создать друг для друга ощущение реальности происходящего и иллюзию осмысленности мироздания.

Какой во всем этом смысл? О, это коварный вопрос. Тем не менее ответ на него прост и незатейлив: никакого смысла и нет. А стало быть, нет и нас, и других людей в нашей жизни, и человечество, которое мы все составляем, — иллюзорно, и процессы, протекающие в обществе, умозрительны.

Здесь возникает проблема общего характера.

Если все это так, и все мы одна большая, чудовищно сложная иллюзия, то на кой нам индивидуальное сознание и свобода волеизъявления?

Ха! Я ждал такого вопроса и к нему готовился. Так вот: все просто. Нет у людей никакого индивидуального сознания, нету никакого личного волеизъявления, а, соответственно, есть некий Высший Разум, коий скучает в бесконечности своего знания и плодом кошмаров которого являемся и мы с вами, и наши мелкие заботы, и наши великие свершения.

А Земля, придуманная им же, для собственного развлечения, по-прежнему плоская, по-прежнему стоит на трех китах и одной черепахе и по-прежнему безвидна и пуста, как в первый день Творения. Которое еще не произошло и неизвестно, когда произойдет, что внушает некоторую надежду на то, что у нас есть кой-какие шансы в этой игре. И, может быть, все еще наладится.

Кому поп, кому попадья…

Такие забавные у людей бывают предпочтения, что возникает мысль о всеобщей полунормальности. Один любит ездить в общем вагоне, другой есть подгоревшее, разогретое пюре, третьему толстых девок подавай, да чтоб не просто толстые, а пугающе, слоноподобно. Третий любит сериалы и просматривает каждую серию по нескольку раз, чтоб ни слова не пропустить и во всех тамошних сплетениях разобраться. Один мой знакомый любил, когда зуб болит. Вот, блин, извращенец… А еще один в командировках никогда белье не менял. Во всем остальном они вроде люди как люди.

А может, ненормальности такие и инверсии — это только маленькие флажки, указывающие на единственность каждого, значки личности и индивидуальности. Не хотят люди быть как все, а хотят быть как они. Иногда это принимает весьма странные формы.

И на кой оно надо? А оно надо, раз оно существует и так жизнеспособно. Видимо, Господь первоначально задумывал нас вовсе разными, но фантазия у Него быстро иссякла, а может, надоело возиться, и от первоначального замысла сделать людей ни в чем не похожими осталось немного: он сделал их непохожими в малых деталях. Но эта малость настолько своеобразна, что порой у одного возникает мысль о неполной нормальности другого. Ведь его предпочтения такие странные…

Не сожалей!

Довольно часто приходится слышать: сказал, а потом пожалел, сделал — и пожалел, хотел купить — да денег жалко… Почему люди не делают что хотят, а делают что-то совсем другое, в клинических случаях — то, чего от них ожидают? А потом сожалеют. О сделанном, о сказанном, о том, в чем себе отказали, о не сказанном и не сделанном. Почему бы не делать, что хочется? Ну, конечно, иногда хочется дать чиновнику по башке или придушить горластую бабу в автобусе или магазине, но не об том речь. Почему не делать то, от чего хуже-то не будет, а лучше — может, и будет. И, может статься, не только тому, кто застревает в тягостных раздумьях «делать или не делать».

Так что надо, надо совершать действия, и говорить слова, и делать внезапные покупки, и прыгать на подножки уходящих вагонов, и гордиться собой, не отказавшись от поступков, а совершая их. Не приносить себя в жертву умозрительному долгу или обязанности быть таким, а не другим. И потом не сожалеть о себе, каким мог бы быть, но удержался.

С меня хватит!!!

Терпение, безусловно, добродетель. И не только христианская. Однако терпение — не железное, и когда-нибудь оно заканчивается. Иногда оно лопается в неподходящий момент. Например, во время пламенной речи начальника, или в смирной и тихой очереди за детским питанием, или, допустим, на приеме у зубного врача. Да и какой момент подходящий для неконтролируемого взрыва?

Киношка вспомнилась с Майклом Дугласом, у которого лопнуло терпение, и тихий, смирный парень начал вытворять такое, что заставило бы Соловья-разбойника задуматься, не перестарался ли.

Это я к тому, что вот живешь-живешь, никого не трогаешь, а вокруг полно потенциальных маньяков, с необоримой силой в руках и огнем безумия в глазах, готовым вспыхнуть в любой момент. И сам ты такой же, как бомба неизвестной мощности в тротиловом эквиваленте, со сломанным часовым механизмом. А разрушения, которые мы все можем произвести, если взорвемся одновременно, будут равны нескольким Хиросимам на площади в несколько Франций.

Поэтому надо обращаться друг с другом бережно, сильно не встряхивать, не ронять и не поджигать без крайней нужды.

Может, хоть так мы сможем снизить постоянную опасность для мира и человечества.

Комплименты для внутреннего использования

У всякого есть добрые слова, предназначенные самому себе. Другой раз они настолько хороши, что слышать их от себя так же приятно, как и совершить десяток реальных свершений.

Кроме того, реальные свершения требуют времени и усилий, а комплименты даются легко. До такой степени легко, что возникает соблазн плюнуть на действия и целиком довериться собственным нашептываемым самому себе словам. И все у тебя уже есть. И красивый ты, и умный, и способный, и в виске твоем есть этакий героический очерк.

Создав некоторый дежурный набор слов для самоуспокоения, можно заняться выдумыванием новых парадоксально-остроумных пассажей, действующих в каких-нибудь специальных случаях.

Например, при неудаче с поиском партнерши на долгий зимний вечерок можно завернуть себе самому, что, в сущности, мешает тебе только собственная гипертрофированная эстетическая жилка, коя не терпит малейших отклонений от идеала. Плевать, что никакого идеала в тот момент внезапного одиночества не имелось в виду, а просто хотелось с кем-нибудь противоположного пола разделить бутылку бренди и свинское настроение. Никто же не проверит, верно?

Или, скажем, не догоняешь ты, в чем приход от нового нашумевшего романа, спектакля, фильма, съезда народных депутатов, и с легкостью заявляешь себе, что ты слишком чувствителен к фальши, и поэтому даже не стоит обращать внимание на подобную чепуху, и все лучшее этими актерами, писателями, депутатами создано давно и в другом месте.

Мой сокурсник и однофамилец по имени Вован говаривал, что себя обманывать дешево и сердито, никто не проверит, а примирение с действительностью состоялось.

Он даже не подозревал, насколько был прав, потому что брякнул это безо всякого обдумывания, просто к слову пришлось в беседе под выпивку. Так что надо говорить себе комплименты и обманывать себя. Или, во всяком случае, относиться к словам самоутешения с иронией, поскольку, раз кроме тебя этого никто не слышит, значит, и не может предупредить заранее, что сказанное может оказаться правдой.

Равновесие

Сохранять равновесие очень сложно. Особенно в движении. Поднимаешь ногу и чувствуешь, как трудно удержаться на другой, оставшейся на твердой земле в одиночестве. Мир в глазах начинает стремительно опрокидываться, и надо немедленно поставить ступню куда-нибудь, чтоб увидеть, как его падение замедляется и останавливается. Это ненадолго придает уверенности, и ты повторяешь попытку уже с другой ноги. Картинка повторяется, но ее ожидаешь, и поэтому не очень пугаешься. Вот так, теперь побыстрее. Левая нога вверх, мир падает вправо, на землю ее, мир становится на место, правая нога, мир валится влево, скорей ее вниз, мир выравнивается. На лице напряжение и работа мысли, движения выверенны и легки. Со стороны можно подумать, что ты занят размышлениями и стремительно несешься, не обращая внимания на окружающих и даже пренебрегая ими. Этакий сноб с претензиями. Никто и не подумает, что ты всего-то пробуешь выжить, не упав и не разбившись вдребезги об постоянно качающуюся, зыбкую твердь, и что единственное чувство, владеющее тобой, — ужас такой, возможной ежесекундно, глупой смерти.

Хочу покоя

Надоело все на свете. Устал. Хочу отдохнуть и расслабиться. Поваляться на травке, подышать кислородом, поесть здоровой пищи. Не спеша.

Полюбоваться восходами и закатами, огнем от костра и камина, листопадом и дымом белых яблонь. И никуда не спешить, ничего не успевать, ни о чем не спохватываться.

Хочется заниматься любовью, не поглядывая на часы, совершать долгие прогулки, не подумывая о скопившихся домашних делах, хочется делать покупки не бегом и прыжками и спать, когда захочется поспать. Забыть про будильник и не держать его в доме.

Телефон еще. На кой леший его изобрели? Для удобства и быстроты связи вроде. Так нет, он меня вылавливает в точности когда я моюсь или не спеша просматриваю журнал в сортире. Я несусь к нему как ужаленный, роняя клочья пены или натягивая штаны, и, как правило, это кто-то ошибся или чего-то продают ненужное мне.

Хочется избавиться от этого непроходящего чувства досады. О несделанном, неуспетом или успетом, но не вовремя. От этого постоянно гложущего чувства утраты возможности, как у бегуна, не вошедшего в призовую тройку.

Хочется побыть одному или хотя бы при не очень большом скоплении народу. Хочется простора и воздуха для дыхания, не омраченного чужим сопением. Воды для плескания и плавания, не замутненной соседским фырканьем, и тишины, тишины хочется, чтоб только травка шевелилась, водичка журчала и птички пели. Даже хрен бы с ними, с птичками, пусть только травка и водичка.

Хочется, чтоб на все хватало или хотя бы меньше хотелось. И отдохнуть, отдохнуть. Отдохнуть и расслабиться.

И хочется всего этого поскорее, как можно скорей. А то долго мне не выдержать.

Тренировка памяти

Он уже почти все забыл. Забыл высшую математику, физику, логику, немецкий язык. Забыл, как платят в трамвае, как ждут последнего автобуса, как вскакивают в проходящую электричку. Забыл, как варить пшенную и манную кашу, как заваривать чай и сколько времени варятся яйца «в мешочек». Он забыл, как различать звания по звездочкам на погонах, как гладить штаны расческой и кто был ротный старшина. Он забыл запах снега, и луга, и леса, и мокрого асфальта. Он уже не помнит, где первый раз поцеловался, при каких обстоятельствах потерял девственность и где познакомился с женой. Из памяти стерлось, сколько весил при рождении его сын и когда сделала первые шаги его дочь. Он не помнит, во что был одет его дед, когда того хоронили, он не помнит лисьего бабкиного воротника, он не помнит, где у него хранятся носки, трусы и носовые платки. Забыты лица родителей, школьных и институтских друзей и большинства коллег по разным рабочим местам. Он не помнит, как вселялся в нынешнее свое жилье и как выглядело прежнее. Он не помнит отчества Пушкина, имени Островского и что написал человек со смешным именем Хемингуэй. Он как будто никогда не знал, что бывает, если порезать палец, ухватиться за кипящую кастрюлю, упасть с высоты. Он разучился водить машину, плавать, ездить на велосипеде. Он больше не умеет определить время без часов, угадать погоду на ближайшее время и кто из приятелей может его обмануть. У него не держится в голове, что писали во вчерашних газетах, показывали утром по телевизору и что он сам видел еще вечером. Для него никогда не было строительства пирамид, написания Библии, Ледового побоища и Великой Октябрьской революции. Ему просто ни к чему отягощать память курсами валют, ценами на рынке и разницей между докторской колбасой и краковской. Все равно забудет.

Он не помнит почти ничего из того, что помогало бы ему жить и быть на равных с окружающими. Но чем больше он забывает, тем счастливее себя чувствует и намерен забывать и далее.

Все, что только возможно забыть.

Не в твоих силах

Пушкина убили, Лермонтова убили, Достоевский умер. Толстой долго жил, но тоже помер, вечный ему покой. Набоков, и тот умер в свой срок.

Галич умер, Бродский умер, Высоцкий, Енгибаров.

Плятт, Раневская, Филатов, Тарковский, А. Стругацкий.

Шура Чернов погиб, Андрей Кудашов умер, Вовка Жиров, с которым не так давно вместе работали, тоже умер. Пошел в раздевалку после работы, упал и умер. Утром его нашли там на полу. Синего и окоченевшего. Инфаркт, однако.

Все помрем, все там будем. Что-то не стало веселей оттого, что все.

Можно даже предположить, что стало еще грустней от непреложного факта неминуемой смерти всех. Всех, всех, поголовно. И себя ненаглядного в том числе.

В юности или даже еще раньше, в невинные отроческие лета, любили потрепаться на эту тему. Повыпендриваться оригинальностью суждений и красотой построений. Нервы пощекотать, в основном картинами разных возможных смертей и гибелей, потому что каждый-то был чугунно уверен, что сам он никогда не умрет. Постепенно эта уверенность пропадает, и неуправляемость процесса сильно удручает.

Помрем, ребята, помрем. И богатые помрем, и бедные, и здоровые, и не очень, и талантливые с умными помрем, и тупые жвачные тоже.

Так что — «танцуй, пока молодой». Продолжай думать, что тебя эта забава минует, и так ты и проскачешь до скончания времен.

Представляю, как эти эволюции забавляют Того, Кто Точно Знает, на когда ты записан.

Замечания к наблюдениям

Каждый почти день что-то случается впервые. Почти у каждого. И личный опыт этого каждого не предусматривает никаких готовых моделей действий на такой случай. Поэтому каждый раз мозги кипят в напряжении борьбы с новыми заботами, связанными с обновлением личного опыта. С одной стороны, это обеспечивает утоление сенсорного голода и тренировку думательного аппрата, а с другой стороны — порождает некоторое беспокойство и дискомфорт, ибо сбивает с толку ненадежностью и непостоянством окружающего со всех сторон мира.

То есть мир оборачивается своей неведомой стороной, а мы как бы бежим сбоку, пытаясь его в новой позиции настигнуть и как-то приспособиться (гусары, молчать!). Вот в такие догонялки мы с ним и играем, пока, наконец, не выбьемся из сил, не махнем рукой и не рухнем в изнеможении.

Такое состояние умственной депрессии можно назвать старостью. Мир сразу начинает меняться быстрее, ведь его скорость движения относительно нас сильно увеличилась, а мы застряли где-то позади, восстанавливая дыхание и еще надеясь, что вот-вот бросимся догонять его по новой. Но, глянув правде в глаза и оценив по справедливости свои возможности, некоторые из нас плюют на все эти гонки и только созерцают проносящиеся мимо картинки. Те, кто со временем научивается в таком созерцании находить удовольствие, немногочисленны и разрозненны. Но именно они формируют представления о мире как бы со стороны. Такие независимые эксперты по делам окружающего пространства.

И их состояние углубленного созерцания иногда называют мудростью. А иногда — глупостью, но это личное дело каждого, кому придет в голову.

Кто получает все

Зануда — это мужчина, которому женщине легче отдаться, чем объяснять, почему она этого не хочет. Не хочет сейчас, не хочет именно с ним, не хочет вообще, это все частности, не имеющие прямого отношения к предмету размышлений. А предмет непрост и даже загадочен.

Вот люди изводятся со способами знакомства, со способами подачи себя, со способами поддержания отношений. Зануде ничего такого не надо. Он тихо и робко спрашивает: можно я просто посижу рядом с вами? И все! Если девушка не метнулась в сторону как ошпаренная, быть ей у зануды в койке. Ибо еще не придумано обоснованных отказов на просьбы типа: можно просто посидеть, просто полежать, просто положить руку сюда и тому подобные.

Нет, только не надо думать, что вот сейчас вы это прочтете, и все девки ваши. Ничуть не бывало. Зануда должен обладать и некоторой харизмой, делающей нецензурные ответы на его простые просьбы невозможными. У него должна быть аура человека, нуждающегося в толике тепла. Не уловить ее, эту ауру, и не пойти у нее на поводу сумеет только самая отъявленная садистка с наклонностями серийного убийцы или терапевт из районной поликлиники, что практически одно и то же.

К счастью для зануды, серийные убийцы-садистки и доктора из районных поликлиник среди женской части населения Земли не преобладают, и ему всегда будет, на кого накинуть липкую паутину своего хотения и умения.

Что интересно, зануда полагает себя знатоком женской натуры и психологии и настоящим мужчиной, причастным тайн соблазнения и убеждения.

Ему невдомек, что он жалкий, слюнявый ублюдок, не могущий добиться или заработать, а способный только выпросить. Превращенный эволюцией из бойца и пахаря в попрошайку и захребетника.

Но женщины существа слабые и подверженные влияниям, поэтому никуда они не денутся и будут, скрепя сердце, запрыгивать в койки к этим недоразвитым, пытаясь отогреть мумию и не всегда понимая, что же все-таки не так в этих обычных с виду мужиках.

Возможность выбора

Люблю, когда всего много и можно выбрать.

Понятно, что взгляд сразу ухватывает что-то родное и близкое, с чем верней всего сольешься впоследствии в гастрономическом, эстетическом, сексуальном и какой он там еще есть экстазе.

Но все равно здорово, когда есть много разных возможностей и ты наслаждаешься выбором. Взять эту книжку или ту, послушать те или эти записи, надеть вот эти штаны или те, купить той колбаски или этой или вовсе, может, сырку?

Женщин тоже хорошо, когда много. Скорей всего не хватит пороху и целеустремленности ни на одну, ну, может, на одну-то и хватит, но дело не в этом. Важно поводить глазами и ушами, раздувать ноздри и расширять поры на коже, чувствуя со всех сторон много привлекающих видов, запахов и прикосновений.

Хорошо, когда много есть куда пойти и везде разные возможности для времяпровождения. От тихого чае-пиво-водкопития со взрослыми приятелями до ненормально-чокнутого отрыва со вчерашними тинейджерами.

Возможность выбора — это одно из лиц свободы. Раз ты можешь так много всего в каждый момент, ты свободен, молод, красив и умен.

Ибо безграничные возможности бывают только у молодых, свободных, умных и красивых.

А удел некрасивых, старых, бестолковых быть спеленутыми наглухо в паутине одного возможного решения для всего. И, с отвращением надев единственные целые штаны под надоевшую еще в детстве пластинку, тупо сидеть на заднице при отсутствии мест, где их были б рады видеть. И беспрерывно думать, думать, думать, думать одну, ясную как божий день, мысль, что все эти мучения были в сущности ни к чему.

Танцы на втором этаже

Дым, ды-дым, дым-дым. По башке долбят ихние музыки. Что такое? А твои-то музыки чем лучше? Да ничем, просто они как бы породнее будут, попривычнее. А значит, помягче, понежнее, не такие злые.

Во как, не злые, значит. Ну ты, однако, оптимист. До сих пор оптимист, да? Реальность ужасна, но с ней-то ни пса не поделаешь, так чего с ней долбаться. Надо радоваться, что хоть такая-то есть.

Мог бы вообще не родиться.

Эту дурацкую фразу я столько раз повторял, что уже начал в ней видеть смысл и находить не лишенной прелести.

Да и чем она плоха? Не хуже любой другой по тому же поводу. А повод-то один и тот же у всего сказанного, спетого и написанного. Непроходящее удивление перед фактом собственного рождения и нарастающее удивление тем, что кино все еще продолжается. Вот, правильное слово: удивление.

Брови изогнуты в удивлении, застыл в удивлении, в удивлении замешкался. Граф застыл, на лице его отразилось удивление, и, падая в истоптанный лошадьми снег, он, казалось, не понимал, что с ним случилось и почему воздух не проникает в гортань и мир заваливается и тускнеет. Кр-расиво? А то! Сам готов прослезиться и растрепанной графиней сорваться из душной кареты. Куда сорваться? На помощь? Принять последний вздох? Услышать последнее прости? Ну, так положено, она должна срываться. Так всегда бывает. А если это кино, то и с черных деревьев в отдалении должны сорваться в сине-белое небо птицы, с гаем, с граем, с криком.

Звуки: птичий крик, графинин крик, крик скрипки на высокой ноте. И дальше, чтоб ей не захлебнуться, вступают резко виолончели, духовые, и завершают поток ударные. Дым, ды-дым, дым-дым.

Да, та еще картинка, надо заметить. И все же свои музыки роднее. Не так бьют, не так рвут на куски.

Не знаю, почему. Может, свои — они милосерднее.

Оптимизм, бля. Верить в милосердие.

Да деваться-то все равно некуда.

Ближе к небу — ближе к Богу

Вы не замечали, что в американских фильмах, если за героиней (а иногда и за героем) кто гонится, он всегда ломится вверх по лестнице? Тоись просто какой-то навязчивый стереотип поведения киногероев — спасаться от напасти, несясь по лестницам вверх. Неважно, на какой высоте застала опасность, хоть бы и на первом, главное дело — побыстрей найти лестницу на крышу или лифт, лучше лестницу, с лифтом не так сильно задолбаешься бежамши. Прямо вот заиграла тревожная музыка, героиня (или герой) нервничает и озирается с дрожью в членах, уже слышен топот злодея в отдалении… все, побежали искать лестницу. С обреченностью на лицах. А уж когда она нашлась, тогда с облегчением по ней несемся ни в коем случае не на улицу к сплетению путей и к людям, а непременно наверх, отрезая себе последнюю надежду на спасение.

Дальше бывает по-разному. Иногда на лестнице разворачивается решающая битва, во время которой герой (он же героиня) упорно продолжает свое восхождение, иногда забираясь на какие-то балки с непременными забытыми на них ведрами и подмостями (в Америке строителей и ремонтников что, никто не контролирует, чтоб они прибирали за собой свое барахло?), и там они бьются, отчаянно балансируя и периодически застревая то одной ногой, то другой в сочленениях конструктивных элементов, размахивают перед лицами друг друга страшенными ржавыми цепями (откуда вечно там эти цепи? Богу ведомо). А потом, уже на крыше, плохие и хорошие начинают друг за другом гоняться, палить из всего что под рукой, кидаться предметами обихода, притискивать друг друга по очереди к низенькому заграждению над бездной, все в пыли и голубином помете бесстрашно перескакивают с крыши на крышу, но в конце наши побеждают. Редко все ж злодею удается нашего столкнуть с крыши, а то б было совсем обидно. Столько бегали, а все зря.

Вон вчера «Идальго» в телевизоре показывали. Кони, скачки, пыльные бури, виды красивые, битва на мечах, если кто любит, Омар Шариф крут, как двадцать лет назад, все есть для счастья зрителя, а все ж чего-то не то. И что ж вы думаете? Поехал Вигго Мортенсен спасать Шарифа дочь, так эта Джазира (так ее звать, не путайте с катарской радиокомпанией) в плоском как стол арабском городке в пустыне, несясь птицей от преследователей, умудрилась посреди всей неразберихи нарыть какую-то дохлую лестничку, прислоненную к дувалу, и что?.. Прально, моментально на этот дувал по ней вскарабкалась с чудесной ловкостью. А за ней и Мортенсен тоже. И несся потом пару минут экранного времени подобно ветру по тому дувалу, ни разу не глядя под ноги и паля из револьвера. Во какой американские киноактеры тренированный народ, находят путь наверх где угодно.

Да, конечно, так накал и щекотание нервов значительно сильней, зрелищность невероятная, но отчего-то мне не верится, будто прям вот так совсем мозги у людей отказывают в опасной ситуации, причем отказывают в таком однозначном направлении всем поголовно. Мне интересно, неужто впрямь люди в опасной ситуации стремятся еще больше ограничить свои перемещения и лезут в однозначно непреодолимый тупик (ну Бэтмен, допустим, летать умеет, а Спайдермену вообще похрен куда бежать, ему любая поверхность — горизонталь), или когдатошний киноштамп заездился до полной некритичности в восприятии зрителя? Или какая, может, фрейдистская подоплека в этом заключена?

Одновременно подумалось, что российские кинопогони происходят, главным образом, по горизонтали. На лошадях, тачанках, автомобилях «жигули» и башенных кранах. Ну не могу припомнить ни одного советско-российского фильма, а также ни одного фильма братских киностудий, где б герои лезли наверх, запереть себя в узости крыш, напротив, они всегда стремятся на простор, а там помогай Бог… Ну разве в фильме «Место встречи изменить нельзя» мужик из шайки, который фронтовой товарищ Конкина, затеял лезть на забор, спасаясь, так его Высоцкий тут же пристрелил.

И не в этом ли корни современной массовой убежденности россиян в однозначном умственном превосходстве над американцами? Ясное дело, ты посмотри любое кино, они ж все бегут наверх невесть зачем, как дураки, а мы — нет, значит, мы умные, а они кто?

То-то!

Мой небольшой загородный замок

Всякие бароны, четвертые графья и прочие девятые виконты имеют странную привычку обитать в замках. А некоторые даже в заброшенных замках с запущенными парками.

Интересно, им как, не страшно в таких гадских условиях жить? Стописят комнат, залов и комнатенок, галереи всякие, зимние сады — и там он живет. Один. Без Ан Сам Бля. С парой верных слуг. В тоске и печали. Ну, допустим, санузел у него рядом со спальней, побриться, помыться, малую нужду… А если в курительной комнате, к примеру, в южном крыле настигла такая нужда?

Бегом понесся неосвещенными коридорами? Или как? А к примеру, дубасит барон по клавишам в музыкальной зале, ну, допустим, в малой музыкальной зале, и тут захотелось водички испить? Потопал в кухню невесть куда или с-под крана в ближайшем сортирном умывальнике утолять жажду? Аааа, можно дернуть за шнур с кистями, и верный Джордж или Герман, который еще деда тетешкал в колыбели, пришлепает с кувшином красного вина и тяжелым серебряным кубком?

Ага, пока это он пришлепает, можно помереть на хрен. Или прибегает Джордж с тем вином, весь в мыле от усердия, парик дымится, а тебе вовсе не хочется красного, а хочется белого? Слать гада назад в винный погреб? А ну он по дороге ногу подвернет, и тогда как?

Или вот еще такое. Сидит граф или виконт с книгой у камина в портретной галерее, на коленях у него плед, на столике рядом трубка, под ногами склубился верный пес, граф (или виконт) начинает задремывать, потягивается сладко, бросает все это дело, включая верного пса, и тащится к себе в спальню за пару миль верхом, там рухает в изнеможении. С утреца вспомнил, что чего-то интересное намедни читал. Поди вспомни теперь, где это было, и хрен ли толку, даже если вспомнишь, ежели уже давно та книжка в библиотеке стараниями заботливого Германа (или Джорджа) на положенном ей месте по каталогу, трубка в застекленном шкафу, пес на псарне, или где там их держат. Тащись теперича в библиотеку, лезь на хрен знает какую высоту, доставай ее, потом за трубкой, потом за псом, на плед уже не останется сил, искать его..

А ихние гардеробные? Тут другой раз в шкафу все перероешь, куда-то запропастилась любимая рубашка в красную с желтым клетку, а в гардеробной размером с актовый зал районного Дворца культуры вообще оставь надежду ее сыскать, разве что у Джорджа-Германа случайно застряло в памяти, что виконт (или барон) жутко прется от такой дикой расцветки, и он положил ее на видное место.

Прием пищи опять-таки. Ну меню на день, жратва по часам, Джордж-Герман трезвонит колокольчиком или там в рельсу ломом садит с размаху, как у них там заведено с древних времен, а граф задремал в саду (как вы помните, запущенном), и как его там искать?

А пропустил час обеда, все теперь, ходи не жрамши до ужина?

Я не говорю о сложности встреч с чадами-домочадцами в условиях такой низкой плотности народонаселения на квадратную милю поверхности. Вот созрел у графа серьезный разговор с сыном или дочерью, велит он Джорджу его разыскать и сообщить, что блаародный отец ждет в охотничьей гостиной. Пока он того сына туда переправит, отцу может и в сортир захотеться, и покурить, и вообще может пройти подходящий для беседы настрой.

Вы, кстати, заметили, что цельный день преданный Джордж носится по замку и парку как угорелый, а кто ж будет протирать фамильное серебро? Да и когда у него найдется на это время?

Короче, по всему выходит, что жизнь у всяких герцогов не больно-то завидная. Прям как Штирлиц в тылу врага, должен рассчитывать каждый шаг на много лет вперед, и не дай бог сбиться. Всему конец, всему заведенному искони распорядку.

Нет, все ж не зря в литературе так много про скелеты в шкафах, не удивлюсь, если в тех замках они прямо кучами валяются в малопосещаемых местах. В каких-нибудь северных башнях, которые предок и хрен-то знает на кой построил триста лет тому.

Конечно, в наш просвещенный век проблемы аристократской жизни сильно сглаживают сотовые телефоны, всегда можно дозвониться кому надо и уговориться о встрече или там сигару чтоб со стаканчиком виски подбросили, но подспудно возникает мысль о, возможно, севшей батарейке, а под рукой ни зарядника, ни розетки, куда этот зарядник втыкать. А упаси Всевышний адресат забудет, где тот телефон, за бюстом Минервы какой или на горшке с пальмой в южном зимнем павильоне? Шлите письма голубиной почтой.

А крыша потечет, а трубу прорвет где, а проводка замкнет, а плита вспыхнет адским пламенем? Нет уж, нафиг. Я б, конечно, не отказался от жилья попросторней, чем мое нынешнее, но такие ужасы — все же перебор.

Умные, красивые и молодые

Люди, которые мне нравятся, почему-то при их очевидных различиях обладают сходными чертами. Те, кто мне нравится, всегда умные, красивые и молодые. Не знаю почему так выходит, но это всегда так. Это не надо принимать на веру, напротив, каждый раз, как кто-то понравится тебе чем-то, надо строго прикинуть: умен ли, красив ли, молод ли? Всегда, без никаких исключений выходит, что да. Я всегда влюблялся в умных, красивых и молодых женщин и дружил с умными, красивыми и молодыми мужчинами.

Как-то выходило, что страшными, глупыми мумиями оказывались те, кто мне не нравится. Противная, сушеная, вонючая инспекторша из детской комнаты милиции. Вида ужасного старый идиот начштаба в армии. Дубина-начальник с крашеными немытыми сединами на моей первой работе. Мерзкая рожа палача на пенсии преподавателя истории КПСС в институте. А та баба, у которой я оформлял загранпаспорт на выезд, чего стоила? В ее присутствии блевать хотелось от отвращения.

Какой разительный контраст составляют эти экспонаты паноптикума с прекрасными молодыми лицами моих старых друзей, гусарским обликом моего последнего ротного командира, чудесной моей первой возлюбленной, моей замечательной, прекрасной бабушкой, моим виртуальным приятелем, поэтом и журналистом под пятьдесят, а одновременно умницей и красавцем, моей соседкой с первого этажа Ципорой, с ее невозможно голубыми глазами, которой недавно стукнуло семьдесят восемь. Их лица прекрасны, их речи поражают глубиной и совершенством изложения, и у них впереди замечательная, полная событий жизнь, они же так молоды. Да масса есть красивых, умных и молодых людей.

Почему-то мне нравятся только такие. И если вкус мой небезупречен, то пускай он таким и остается. А если я слеп, то желаю и дальше пребывать в заблуждении по поводу людей, кои вызывают во мне светлые чувства.

Не перестаю удивляться, что я с ними со всеми так удачно столкнулся.

Что мне всегда нравилось

Что мне всегда нравилось, так это плотные бородатые мужики, занятые делом. И, соответственно, разговорами «по делу», полными глубинного смысла, точными формулировками и живым юмором. В плотных бородатых мужиках меня всегда привлекала их незлобивость, готовность к конкретным действиям и способность к отвлеченным рассуждениям.

Мне всегда нравились развлечения плотных бородатых мужиков. Питье пива большими кружками и водки маленькими рюмками, неспешное, под гитарку, катание на горных лыжах, альпинизм и рыбалка. Мне нравилась их осведомленность в предметах, не имеющих прямого отношения к удовлетворению простых жизненных потребностей, а как бы посторонних общему течению жизни. В экзотических напитках и языках, в подпольной и полуподпольной литературе, в холодном и огнестрельном оружии, в нетрадиционных верованиях и древней истории. Мне нравились подруги плотных бородатых мужиков, красивые, загадочные, с лучистыми глазами, смелые и умные.

Вся жизнь плотных бородатых мужиков указывает на то, что есть еще какой-то способ существования, помимо стояния в очередях, обсуждения результатов футбольных матчей, заначивания десяток из зарплаты или халтуры, мелких дрязг на работе и постоянных ссор в семье.

Они мне нравились и нравятся сейчас за то, что к ним не прилипает грязь, за то, что они всё умеют или могут быстро научиться, за их бережное отношение к консервативным ценностям, вроде любви и дружбы, за то, что они не врут и не притворяются, за то, что с ними просто, надежно и комфортно, за то, что они остаются неизменными, ну почти неизменными, на протяжении долгих лет, за то, что их мелкие заморочки входят в легенды и анекдоты.

А еще я льщу себя надеждой, нет, уверенностью, что я теперь один из них, и мой возраст уже не позволяет опасаться существенных перемен облика и мировоззрения.

Там, где нас есть

Только факты

1. Я родился недоношенным, все боялись, что я могу умереть.

2. В детском саду я как-то спер у нескольких детей из шкафчиков всякие притащенные ими игрушки, потому что завидовал. Мать отодрала меня бельевой веревкой и велела назавтра принести и отдать безутешным законным владельцам так, чтоб все видели. Хотя могла раздать упертое потихоньку, она в том же садике работала воспитательницей. С тех пор я не ворую, потому что это стыдно, и не завидую, не знаю почему.

3. Я научился читать в четыре года, по газете «Труд», название которой вдруг сложилось из по отдельности знакомых знаков. С тех пор читаю довольно много и беспорядочно, «Милый друг» я одолел лет в двенадцать, а «Три мушкетера» — лет в четырнадцать, и они мне не понравились. У меня довольно причудливые и даже эклектические литературные вкусы, и я не смог бы их четко изложить.

4. Я с десяти лет без родителей, и поэтому очень ценю знаки внимания, обращенные лично ко мне. Хотя и смущаюсь, когда их случается много. За столько лет они не стали обычней. Возможно, в этом проявляется моя ущербность.

5. Я научился играть на гитаре в тринадцать лет. Гитару мне подарил дед, все остальные мои родственники полагали это блажью. До сих пор я что-то бренчу, хотя мировой известности не снискал. Видимо, блажью это и оказалось.

6. Я закончил музыкальную школу. Поступил в нее сам, и это удержало меня в ней до окончания. Сначала дед говорил: бросай, если надоело, но ты ж сам туда пошел. А потом дед умер, и я учился там из упрямства. Я довольно ответственно, даже с некоторой маниакальностью не бросаю то, во что сам ввязался. До сих пор. Хотя пора б и поумнеть.

7. Я не пошел учиться на филфак университета, куда стремился всей душой, потому что мои ближайшие родственники поголовно были против, это противоречило б семейной традиции. Я пошел в Техноложку, которую бросил через в общей сложности три курса с перерывом на службу в армии. Поэтому я осторожно даю советы, как направить чью-нибудь жизнь, и никогда на них не настаиваю. И сам их мало спрашиваю, а неспрошенных почти совсем не слушаю, поскольку опять могу оказаться в Техноложке вместо филфака. Из самых лучших побуждений советующих.

8. Я женился в 23 года. Примерно за полгода до этого мы расстались навсегда. Я до сих пор женат, у нас двое деток, и я прихожу в ужас, когда думаю, что мог бы выдержать характер, и ничего этого не было б. Поэтому я ни в чем не зарекаюсь, не верю ни в какую окончательность и избегаю употребления слов «навсегда» и «никогда». И опасаюсь людей, которые часто употребляют такие бесповоротные слова.

9. Я спокойно отношусь ко всему, что, по моему мнению, является излишествами. То есть тем, что выше уровня хлеба. Оно все мне может очень нравиться, но сверхценность предметов и идей мне кажется спорной. Я вообще не особенно много в чем уверен, и моя уверенность распространяется исключительно на меня и нескольких близких мне людей. Другие вполне могут полагать, что для них главное империя, история, размер камня в колечке, это их дело. Мой мир скуден. Живые люди мне главней всего.

10. Мне сорок семь. Помня отца, я знаю, что это довольно много, и я рад, что я жив.

11. Деньги — не главное.

Ближние предки. Дед Моисей

Старший по возрасту из моих дедов — отец моей матери, Моисей Пейсахович Хитеров, погиб в июле 1941 года.

Это практически все, что известно мне о нем наверняка и задокументировано, остальное сложено из обрывков воспоминаний матери и бабки.

В извещении было написано «пропал без вести». И понимай это как хочешь. Потом, уже будучи довольно взрослым, я узнал — это означает, что его солдатский медальон не нашелся там, где ему пришлось сложить голову. Бабка моя даже приблизительно не знала и никогда не узнала, в каких местах это случилось, да и было ей не до того. Война стремительно приближалась к Брянской области, где они тогда жили в городе Клинцы, и надо было спасаться самой и спасать мою мать Полину тридцать пятого года рождения и ее сестру Софу трех месяцев тогда от роду. Дед по-русски говорил с акцентом, родными языками его были болгарский и ладино, идишу он научился, когда его семья, руководствуясь неведомыми мне соображениями, перебралась из окрестностей города Велико Тырново на Украину, в Житомирскую область, в местечко Трояново.

Семья была большая и, конечно, небогатая, как и все семьи многодетных еврейских мастеровых в то время, перед русской революцией. Дед был третьим не то четвертым сыном в семье, учился в хедере и был красивым и умным мальчиком. Все его любили, вспоминала бабка, не много помнившая подробностей о семье мужа. Рассказать подробней мне было некому, вся дедова большая семья, кроме одного из братьев, еще в Гражданскую подавшегося за счастьем в Америку, погибла. Я не знаю, как именно уничтожили евреев именно в Трояново, и подробностями не интересуюсь из постыдного опасения добавить боли и горя к уже известному мне.

Дед Моисей закончил начальную школу и помогал своему отцу, моему прадеду, в сапожной мастерской, там пришла революция, за ней гражданская война. Подростком вступил он в комсомол, невзирая на упреки отца, что не годятся порядочному еврейскому юноше эти глупости, и, похоже, на каком-то комсомольском сборище познакомился с юной тогда Идочкой, моей бабкой, тоже комсомолкой. Так оно у них и шло, как водится, с ухаживаниями и сватовством, потом они поженились, потом появилась моя мать, потом тетка Софа, потом началась война, потом он погиб, а потом и вся его большая семья.

От него осталась одна-единственная фотография, где он с завитой по тогдашней моде бабкой Идой и моей маленькой матерью в кружевном платьице смотрит прямо и с улыбкой. Сидя в белой рубашке и черном новом пиджаке. Передовик труда местной обувной фабрички, певец и шутник, неунывающий человек, которого все любили. У него там крупные руки и широкие плечи рабочего человека, у которого есть все, что нужно для жизни.

От брата, уехавшего в Америку и временно потерявшегося, он перед самой войной уже получил письмо с расспросами о семье, тогда еще многочисленной, и среди прочего дед ответил так: «Слава Богу, все здоровы, и в доме каждый день есть еда и одежда всем, на каждый день и на субботу с праздниками». Дед, хоть и знал как минимум четыре языка, в письме был не скор, и оттого выходило у него весомо.

Этими нехитрыми словами и я сам руководствуюсь в жизни, добавляя: и чтоб не было войны. Потому что она может в единый миг сделать бессмысленными заботы о здоровье близких, надежном доме и куске хлеба для них, а у меня и так немного, для чего я хотел бы жить.

Да и вообще свинство, по-моему, когда людей убивают.

Ближние предки. Дед Виктор и бабка Аня

Мой второй дед, Виктор Васильевич Мещеряков, чью фамилию я ношу, родился 25 октября 1912 года в Сызрани, тогда Самарской губернии, в семье железнодорожного служащего из обедневших дворян. Был он младшим из четырех детей, старшими были девочки, Нина, Зина и Ольга. Ольга умерла молодой еще до революции, и я про нее ничего, кроме имени, не знаю. Две оставшиеся знакомы мне, хоть и в разной степени. Тетя Зина (почему-то ее сложилось называть так) закончила Московский геологоразведочный институт, много ездила по Союзу и за его южными границами, а именно по Индии, Ирану, Афганистану и Пакистану, замужем была тоже за геологом, дядь Федей, и имела троих чудных детей, моих дядей, Игоря, Алексея и Димку. Игоря я считаю своим самым близким родственником, уж не знаю почему, скорей всего потому, что он — копия мой дед в молодости.

Нина училась во Владимирском сельхозтехникуме, долго жила в деревне, приобрела стойкий тамошний акцент, замуж вышла перед самой войной и перед войной же овдовела, муж ее Родион попал ночью под проходящий поезд, возвращаясь домой с работы. Имелся у нее сын, Генка, доброго нрава, веселый, но сильно пьющий человек, уже после ее смерти умерший с перепою. Она подолгу живала у дедов, нянчась с моей маленькой двоюродной сестрой, Каринкой, дочерью моей тетки Ирины, на кою я не держу зла, в конце концов, по всем счетам надо платить, и я заплатил по своим.

Ну да ладно.

Дед встретил революцию краснощеким ребенком пяти лет и несильно ей удивился. Семья его переехала в Воронеж, где его отец начал работать на Юго-Восточной железной дороге, там дед со временем окончил начальную школу, поработал в железнодорожных мастерских молотобойцем, а потом кузнецом, похоронил отца, болевшего летаргией, и отправился за знаниями в Ленинград, на рабфак Ленинградского института инженеров водного транспорта. На каких-то каникулах познакомился он с моей бабкой Анной Григорьевной Шаповаловой, тогда еще студенткой железнодорожного техникума, будущим бухгалтером, донской казачкой, дочерью выучившегося крестьянина-однодворца. Вскорости они, не сказавши будущим теще и свекрови, «записались», как тогда выражались, и произвели на свет моего отца, Юрия, в 1934 годе. Дед был студентом-первокурсником, у бабки дело шло к выпуску, оба жили в общежитиях, дед в Питере, бабка — в Воронеже, здесь надо оценить смелость этих молодых людей.

Ну, долго ли коротко, дед таки отучился, получил диплом инженера-гидротехника. Довольно успешный диплом, учитывая необходимость постоянных подработок, чтоб кормить семью, состоящую из молодой жены с сыном, собственной матери и матери жены, жившей тогда на станции Лиски в Воронежской области. Дело шло к войне, старательные чистки армии и флота требовали множества командиров среднего звена и специалистов с образованием, и деду сразу после выпуска присвоили воинское звание техник-лейтенант и отправили служить командиром роты на Черноморский флот, а именно в Новороссийск, куда дед и привез жену с сыном.

Тут история, как бабка с чемоданами вселялась в выделенную КЭЧ[1] квартиру. Вышло так, что буквально по пятам за бабкой с чемоданом и моим отцом, завернутым в одеяло, в ту же квартиру явился еще какой-то майор с женой и предъявил на нее ордер. Советский бардак начался отнюдь не в период развитого социализма, как многие ошибочно полагают. Я даже думаю, что он вообще не ведет свою историю с революции рабочих и крестьян, ну да мы не об этом.

Бабка, не ждавшая подмоги (дед был в какой-то командировке) и никого, естественно, в том Новороссийске не знавшая, сориентировалась мгновенно. Она уселась на единственную в квартире табуретку, покрыла себя с сыном единственным в ее багаже одеялом и громким командным голосом объявила, что с места не тронется, хоть ее, женщину одинокую и беззащитную, всякий может обидеть и выкинуть на фиг во двор барака, на съедение голодным и злым дворовым псам. Бабка вообще, подозреваю, была склонна к патетике с молодых годов.

Майор с женой повозмущались, потоптались, пообещали прислать патруль (в тогдашнем Новороссийске, как я понял, многие вопросы решались военной властью, вроде как в лебедевском Тирасполе), но, решивши, что утро вечера мудренее, все же удалились, и бабка взялась обустраиваться. Обустроившись за ночь как могла, она поутру явилась в комендатуру, игнорируя адъютанта, ввалилась с отцом в одеялке к командиру гарнизона, уложила моего мелкого папашку на его стол и разразилась пространной речью. Чего она там выдавала, история не сохранила, но, видимо, что-то впечатляющее, раз командир дал ей бумагу (Железную! Фактическую! Броню!), что квартира остается за ней и не моги никто иттить против. Да.

Ну а дед что ж? Дед вернулся из командировки, когда проблема рассосалась, и стали они там жить-поживать, согласуясь с дедовым расписанием дежурств и командировок, обзавелись постепенно всяким скарбом и хозяйством, познакомились с соседями, а бабка — с продавцами на рынке и в магазинах. Хорошо жили. Все ж офицерская зарплата и паек, распределитель, гарнизонная поликлиника; бабкины сестра и братья в Лисках хлебнули в те ж времена ого как. Особенно бабкин младший брат Борис.

Ну ладно.

Туда-сюда, тучи над страной начали сгущаться, финская кампания, куда деда не послали, заставляла задуматься о большой войне. Враки, что люди ничего не знали, ни о чем не догадывались, и большая война им свалилась как снег на голову. Просто говорить обо всем таком в открытую было небезопасно, ну а напечатанное в газетах-то и сообщения по радио обсуждали, а как же.

Перед самой войной у деда с бабкой родилась моя тетка Ирина, деда перевели в Поти, условий для проживания с семьей там не было, и бабка двинула пожить к матери, в Лиски. Там ее война и застала.

Семилетний мой отец прискакал с улицы с сообщением, что война началась, и война эта с Германией. Бабка не поверила — с Германией был пакт, по радио и в газетах постоянно распространялись об английских наших врагах и выражали сдержанную надежду на союз с молодым германским национал-социализмом, не лишенным лево-правых заскоков, но в целом дружественным и классово близким. Сюрпризом была не война, ее более-менее ждали, сюрпризом была война с предполагаемым союзником. Это сбивало с толку и беспокоило. Но и мобилизовало силы и волю. Англия вона где, а Германия рядом, и, значит, надо запасаться чем только можно запастись. Не очень-то народ верил в газетный треп, что всех врагов будут бить где-то далеко от дома. Молодая моя бабка успела купить чуть ли не на все деньги, что были в доме, соли, спичек, муки и мыла, а запасшись необходимым и несколько успокоившись, начала ждать вестей от деда. Тот, хотя это и странно в такой момент для страны, не замедлил появиться в Лисках и, побыв пару дней, отбыл невесть куда.

Наученная уже военным строгостям с секретностью, бабка ни о чем не спрашивала.

Потом была война.

Когда немцы подошли вплотную к Дону, бабкина мать, Катерина, все документы бабки, деда и моего маленького отца с еще грудной Ириной кинула в печку. Бабка была в ужасе, но бабка Катерина, женщина, по слухам, не менее крутая, чем моя бабка, велела заткнуться. Лучше без документов и продовольственного аттестата, чем повешенная семья красного офицера. Насчет немцев никто особо не обманывался, многие помнили еще ту войну, прежнюю, и зажила моя бабка беспаспортной с двумя малыми детьми. Тем не менее на работе ее продолжали держать, рабочую карточку она имела, и кое-как войну пережили. Дед где-то строил под огнем мосты и дамбы, углублял фарватеры и получал правительственные награды и очередные воинские звания.

Интересно, что и в дедовой, и в бабкиной семьях никто на войне не погиб, видно, Господь берег их для других испытаний. Так оно в конце концов и вышло, но пока мы не о том. Только дедова мать умерла от какой-то болезни, никто не знает от какой, диагностировать и лечить в простреливаемом насквозь и оккупированном Воронеже было, похоже, некому.

Потом война кончилась. Советскому правительству и военному командованию не давал покоя бойкий дальневосточный сосед, и деда, тогда уже инженер-майора, послали служить на Дальний Восток. Он приехал в Лиски с иконостасом орденов и медалей, по которым пытливый наблюдатель мог восстановить ход дедовых военных приключений в мелких деталях, и забрал жену с детьми. Хабаровск, Совгавань, Владивосток, Сахалин, Камчатка вспоминались ими как времена благополучные и даже изобильные. Там, в Совгавани, в возрасте тридцати семи лет дед получил свой первый инфаркт.

Причиной была не служба, а лихость и безбашенность моего папашки. Он, носясь как оголтелый по школьному вестибюлю, умудрился опрокинуть и расколотить вдребезги гипсовый позолоченный бюст Вождя Всего На Свете. Причем, расколотив его на тысячу кусков, он остановился, задумчиво рассмотрел осколки и громко выдал на радость какому-то из школьных стукачей: «А внутри-то пустой и гнилой!»

Приглашения к директору школы и начальнику совгаванской контрразведки дед получил одновременно. На домашнем допросе отец ковырял сухой ногой плинтус (о том, как отец охромел, я как-нибудь потом расскажу, к дедам не относится) и с чистыми глазами повторял: «Ничего не делал, стоял как человек, а он упал и разбился». Похоже, отцова отважность и упертость могла б сделать его пионером-героем, попади он на войне в нужные руки, но Бог спас.

За сутки перед визитом к контрразведчику дед поседел на полголовы, а по возвращении с беседы его и свалил тот инфаркт. Но дед уцелел от тюрьмы, а ссылать еще дальше из Советской Гавани смысла, похоже, не было, служил он еще несколько лет, пока у него не начался эндартериит, и в отставку он ушел по болезни в 56-м году. Получив напоследок звание подполковника, полную военную пенсию и целый букет болезней, заключение врачей выглядело как выписка из медицинской энциклопедии. К тому времени мой буйный отец уже женился на моей тихой и красивой матери, у деда появилась внучка, моя старшая сестра Витка, и решено было всем кагалом двигать на материк, к более мягкому климату и малой родине деда с бабкой. В Воронеж.

Дед устроился на работу в Верхне-Донской технический участок Волгодонского канала, там и работал прорабом до самой смерти. Возил меня на служебном катере с собой в командировки, учил ловить рыбу и лечил от простуд, колол со мной дрова для маленького камбуза и таскал с собой на дачу в пригороде, тогда казалось за тридевять земель, с тремя пересадками и еще пешком. Бабка, подрастив внучку и несколько понянчившись со мной, пошла на работу кассиром в кинотеатр «Юность», они получили свою первую квартиру без удобств, в глухом и опасном районе города, на Придаче. Тоже жили как могли, враждовали потихоньку и без открытых военных действий с матерью моей матери, бабкой Идой, надо сказать от военных еще ужасов несколько подвинувшейся головой. Пережившей войну, паническое от нее бегство аж до Хабаровска, безотцовое и беспенсионное выращивание дочерей. Но зять-гой для нее оказался слишком сильным ударом. Да и не подарок он был, да. Махнув рукой на отца с его заходами, деды выучили в университете и выдали замуж за военного тетку Ирину, за дядю Толю, красавца и во всех делах мастера, родом из Керчи. Жили как-то.

Родственников в Воронеже и окрестностях у них было много, следом за ними подтянулись в Воронеж их еще с войны друзья, Саблины, и за столом в праздники собирались огромные толпы. Бабка была мастерица в готовке, особенно в выпечке, таких пирогов, пирожных, тортов и печений не едал я — ни покупных, ни самодельных, более нигде. Да вино в погребе, да варенья-соленья… Дом дедов казался мне богатым и праздничным всякий день, а сестра от них вообще не вылезала. Дед ходил встречать бабку на остановку, чтоб ей не идти одной по темным и глухим придаченским улицам, и, если я случался, брал с собой и меня. Небыстро мы ходили, дед из-за эндартериита сильно страдал ногами, с палкой не ходил по каким-то принципиальным соображениям, часто останавливался отдыхать, и мы с ним вели длинные разговоры.

Говорят, он протестовал, когда родители мои объявили, что затеяли родить меня. Говорят, выражал опасения, что Витку станет из-за меня любить меньше, но из роддома принял меня, завернутого в одеяло, на руки и так и вез до дому, никому не давал. Седой и больной, не старый еще человек, пропустивший за учебой, войной и службой рождение своих детей и старшей внучки. Очень со мной младенцем нянчился и гордо возил по улицам коляску, хотя в те времена вроде и было это мужику не совсем к лицу.

В 75-м году, летом, мои родители по очереди умерли, а мы с сестрой стали жить с дедами. Недолго, всего три с небольшим года. Потом сестра вышла замуж за ее первого мужа, чокнутого алкоголика, профсоюзного деятеля на десять лет старше ее, Сапрыкина. Деды получили новую квартиру, в которой не жили, а жили со мной в квартире моих родителей, хотя прописали меня к себе, чтоб «если что».

А потом дед взял и умер. 29 октября, в понедельник ночью, три дня спустя после своего шестьдесят седьмого дня рождения. Неизвестно в какое время.

Накануне ходили в цирк, дед был обычный, только какой-то нахохлившийся, любитель выпить что-нибудь изысканное, вроде рома, хорошего портвейна или мадеры, а то и коньяку, он отказался от рюмки в антракте. Приехали мы домой тихо, стали укладываться спать. Возиться с моей раскладушкой было лень в позднее время, мы легли с ним на разложенном в большой комнате диване. Ночью я вставал, он сидел на кухне, не зажигая света, но почему-то зажег свет в коридорчике и так сидел. Я, сонный, спросил, зная о его периодических сердечных болях, не болит ли у него сердце, раз он не спит, он чем-то отговорился, и я вернулся на диван. А утром я, проснувшись, увидел его на полу рядом с диваном, с одной рукой под головой, а другой раскинувшейся по ковру, сжатой в кулак и с сине-лиловыми ногтями.

Заорал я, пуганный виденной в той же комнате отцовой агонией и смертью, наверное, ужасным голосом, прибежала бабка, свет в коридоре все еще горел, увидела, заметалась, схватила телефон, кричала туда чего-то несвязное, громко, наверное, кричала, потому что проснулись соседи, заполнили как-то сразу весь дом… Тетя Маша из квартиры напротив увела меня к себе, посадила на кровать к моему однокласснику Сашке, растолкала мужа, запойного алкаша дядю Гришу, и велела отвезти меня к сестре с мужем. Там я и прожил два дня до похорон. К тому моменту бабка с дедом были женаты сорок семь лет.

На следующий день после дедовой смерти ударил нехарактерный для Воронежа в это время крепкий мороз, все засыпало снегом, и хоронили деда в белом-белом поле Мостозаводского кладбища под галочий и вороний крик на черных деревьях, под невыносимую музыку жмурового оркестра и бабкин непрекращающийся задыхающийся крик, перешедший ближе к концу в сиплый мертвый вой. И я понял, что детство, какое бы оно ни было, теперь совсем кончилось.

Бабка и раньше была с большими чертями и прибабахами, а после смерти деда они пошли в рост, но я прожил с ней, с перерывом на армию, почти все время до отбытия из России. К тому времени она соображала не то чтоб плохо, но странно себя вела, ругала меня и гнала из дому, рассуждала много, как она наконец заживет спокойно и свободно после моего отъезда в Израиль, возилась понемногу уже с моим маленьким сыном, затевая с ним те же игры, что и со мной в его годы, бабка большая была затейница, все детки ее любили.

Скажем, если хотелось посреди дома построить шалаш из одеял, в нем жить и есть, то отказа не было. Наоборот, она сама горячо и с интересом участвовала в постройке, приносила туда еду, кряхтя и ругаясь, лезла туда с тобой вместе, позволяла стаскивать туда свои шубы и наряжаться во всякие тряпки, так что иллюзия робинзонады была практически полной. И то только один пример! Не, бабка, невзирая на всю ее безалаберность и перепады настроений, была неплохой компанией, я ее очень любил, и жалел, и терпел ее заходы.

Да и куда было деваться? Она не забывала напомнить, чем я ей обязан, а обязан я ей был, как минимум, свободой. Она крепко держала меня, сироту-подростка, в узде поминаниями деда и своей за меня ответственности перед умершими родителями, своими причитаниями-завываниями о моей незавидной будущей судьбе, так что мои художества в подростковый период закончились парой приводов и постановкой на учет в детской комнате милиции. Инспектор по делам несовершеннолетних, Салманова, мать одноклассницы моей сестры, была большая сука, но речь не о ней.

После школы, несмотря на мое желание изучать романо-германскую филологию, бабка теми ж незамысловатыми приемами загнала меня в воронежскую Техноложку, которую я после армии, проболтавшись в той Техноложке еще почти два года и кое-как подрабатывая, все-таки бросил. И пошел работать в управление Юго-Восточной железной дороги. Крепкая у моей семьи связь с этой гадской железной дорогой, доложу я вам. Отец тоже из-за нее охромел.

Куда бабка девала деньги, которые я зарабатывал, а также свою пенсию, зарплату и пенсию за деда, которую не отобрали, поскольку пенсия была от Минобороны, я и сейчас не представляю. Да, честно говоря, не особенно задумывался и впредь не собираюсь. Мы не голодали, на свои развлечения я из нее умудрялся частично вытаскивать, частично на них дополнительно подрабатывал. Поздней мы с женой жили пошире и посвободней, невзирая на самостоятельную оплату съемной квартиры, на сумму куда как меньшую, да и хрен с ними, не в деньгах счастье.

Пo женитьбе бабка меня из дома выставила, и три года мы с женой снимали всякие подозрительных хазы. Жили в общаге университета, где жена моя училась на биофаке, потом цены на съем взлетели до небес, и я заселился в бабкину кухню, нахрапом, как она в свое время в барачное жилье в Новороссийске. Бабка пошипела, подулась, поругалась и согласилась. Ей тоже было от меня никуда не деться, родительскую квартиру сестра разменяла при разводе в другой город, податься мне было все равно больше некуда. Жить так было трудно и тесно, и я засобирался в Израиль. Остохренела мне тогдашняя Россия хуже горькой редьки. Да любому бы остохренела, живи он втроем в десятиметровой комнатенке-кухне с неясными перспективами. Неважно.

Бабка проводила меня на вокзале, всплакнула, я знал, что вижу ее в последний раз, тоже расстроился. Она некоторое время жила одна, денег ей хватало, была довольна, что ей теперь просторно, соседи ей помогали покупками, потом тетка забрала ее к себе в Питер. Там бабка и померла, за месяц до моего очередного регулярного звонка, впав в полный маразм, 89-ти лет, но вполне здоровая физически. Тетка мне рассказала об этом, когда я позвонил, опоздав. Раньше тетка со мной в разговоры не вступала, а сразу передавала трубку бабке. Бабка жаловалась, что тетка не дает ей свободы, притесняет, кормит не тем, что она поедет, пожалуй, в Воронеж, и тут же сама сообщала, что одна не может жить, все забывает, заговаривается…

Светопредставление, короче, по бабкиному выражению. Не светопреставление, а именно представление, у бабки много было забавных словечек и прибауток.

Тетка сказала мне, что бабушка умерла, рассказала о чудесах, которые та уделывала последние пару месяцев, пообещала, что по продаже квартиры бабки пришлет мне денег. И пропала из моей жизни. Похоже, насовсем. Да ладно, бабку, главное, присмотрела. У той нелегкая была жизнь, ей-богу. Одни проведенные десять лет со мной чего стоят.

А мне, честно скажу, не квартиры той жалко, что мне с нее, а до слез жалко альбомов с фотографиями, оставшихся в той квартире и бабкой не дозволенных к вывозу, нескольких ценных для меня книг, включая книгу «Для хозяек» Е. Молоховец и «Атлас офицера» 48-го года издания, дедовых медалей в коробке и именных его часов… Ну и пары мелочей из родительского дома, никакой ценности, кроме сентиментальной, не имеющих, вроде фарфоровой собачки фабричной массовой выделки, которые скорей всего теперь выкинуты на помойку.

Дед научил меня, что надо жить в любви, хоть и в неполном иногда согласии, что надо тянуть то, что добровольно взвалил на себя. Он не учил меня этому специально и никогда ни о чем таком не заговаривал, я как-то сам от него научился. А бабка научила меня, что в жизни есть место творчеству и радости, и место то в самых неожиданных другой раз местах. Такие вот мои главные деды. Они главные, потому что долго были рядом со мной. Ну во всяком случае так долго, как могли.

Путано получилось, длинно и бестолково.

Да можно подумать, что оно в жизни не так.

Дачники

Переехав с Дальнего Востока на материк, дед с бабкой вскоре купили дачу. Да не дачу тогда еще, а участок, нарезанный дачным кооперативом в поле, рядом с партизанским Шиловским лесом. Много лет прожив городской жизнью, поселковые люди захотели, с одной стороны, городского модного тогда развлечения, но и некоторого крестьянского натурхозяйства. Знаете, огурчики-помидорчики, варенье, яблоки, укроп-лучок с грядки. Баловство, да, но все ж хозяйство. Да и война кончилась не так давно, все слишком хорошо ее помнили.

Дед с бабкой и молоденькими моими родителями вскапывали землю, разбивали сад, сажали кусты смородины, малину и крыжовник. Знакомились с соседями и строили знакомый мне уже несколько потемневшим и потрескавшимся небольшой домик с верандой, с окошком на улицу, наша звалась Кооперативная, и с окошком в сад. Чудный дом, казавшийся тогда огромным, с жестяным номером на дощатой стенке. Номер был ему 62.

Там, уже в моем сознательном возрасте, дед с бабкой, мои родители со мной и сестрой, тетка с мужем и их дочерью Каринкой, а также наши еще многочисленные тогда родственники проводили много времени За окном росла старая груша, посаженная еще прежними хозяевами, быстро охладевшими к дачному поветрию, которой год за годом регулярно опиливали засохшие зимой ветки. От этого она постепенно вытянулась вверх подобно кипарису. Ветки опиливать по причине труднодоступности перестали, но она продолжала уползать финифтью кроны все дальше от трудолюбивых рук с пилой и садовым варом. Это имело и положительные последствия. До зеленых груш нам с Каринкой было не добраться, и мы собирали их с крыши, красно-золотые и совершенно медового вкуса. О, как же мы их лопали, перемазывались в грушевый липкий сок и черноземную пыль, скопившуюся в ложбинках шифера, гудели вокруг нас пчелы, а выше в ветвях суетились птицы.

Это было счастье — сидеть там в движении тени листьев и солнечных бликов, слушать ведущиеся внизу взрослые разговоры и иногда доносимые ветром бодрые звуки радиоприемника каких-то неближних соседей, навечно настроенного на волну «Маяка».

Дачный участок казался огромным, по всему нему было рассыпано несколько надежных ухоронок, и мы играли в прятки и в партизан, целыми днями не попадаясь взрослым на глаза. За водой надо было ходить с ведрами «на баки» — железнодорожные цистерны, поставленные на опоры, куда насосом пару раз в день подкачивалась свежая вода, имевшая совершенно восхитительный дачный вкус. Ею дед наполнял вечером подтекающий, но вполне еще бодрый тульский самовар с ятями и вензелями, весь в генеральской россыпи вычеканенных на его широкой груди медалей.

Это было приключение — помахивая ведрами, дойти до края садовой просеки, углубиться в светлую березовую рощицу и потом, выйдя из нее к бакам, поставить под кран эмалированное ведро с трещинами на дне и смотреть, как оно наполняется, следя за радугой в струе из крана. Нас от этого крана как-то прогнал злой дед с дачи неподалеку от баков, и мы несколько лет его дружно боялись, считая крупным везением, когда удавалось не попасться ему на глаза. Хотя больше он на нас никогда не ругался, не выходил из-за нас на дорогу, а только взглядывал неодобрительно, с выражением на лице: знаем, чего вы приперлись, будете брызгаться и загадите всю площадку возле крана… все знаем. Страшный был дед, мы его боялись несколько лет, пока однажды, уже подростками, не увидели его в той рощице, бредущего от шоссе в драном пиджачке и с каким-то дачным барахлом, пьяненького, бормочущего, совсем не страшного, а жалкого и сгорбленного жизнью.

Было даже как-то жаль лишаться такой постоянно действующей близкой опасности.

Были у нас друзья на других дачных улицах, мы ходили к ним в гости, полазать по их тайным ухоронкам, покататься вместе на ржавых великах, поиграть в бадминтон и футбол и, подражая взрослым, в лото.

О, это лото! Тогда телевизор и в городской квартире имел легкий, но различимый оттенок некой барской роскоши, а держать такое чудо на даче и вовсе было верхом расточительства, во всяком случае у нас и большинства наших знакомых, поэтому дачные вечера проводились за игрой в лото или в дурачки. Горела на веранде керосиновая лампа, а потом шестидесятисвечовая электрическая лампочка на крученом желтом проводе, все сидели за широким дубовым столом, двигали по карточкам монетки и пуговки, а кто-нибудь: отец, мать, дед или бабка Аня, — позыркивая то в очки, то поверх них, выкрикивал: «…Барабанные палочки! …Бабка! …А лет ей… девятнадцать!.. Как хрюшки спят!..» Семейная игра по копеечке за кон.

Нам со временем тоже стали выдавать по картонке, и мы тоже с замиранием сердца ждали своих номеров и ликовали без удержу, когда удавалось кончить первыми. Да, так и говорили — «кончить» в те неиспорченные времена.

Темный сад издавал ночные звуки, очертания предметов менялись на ночные, фонарей на улицах не было, и ночи были по-южному беспросветные. В ночах пели скворцы, соловьи и дрозды, уж не помню в какой последовательности у них шли певческие сезоны, но помню, что они выступали не одновременно, а по очереди, как бы участвуя в конкурсах равных. Ночами ближе подтягивалась далекая при свете дня железная дорога, ночь оглашали гудки поездов, сбивавшие со строя и с голоса ночных певунов. Они замолкали, обиженные вмешательством гудка в их серенады, но вскорости потихоньку настраивались, почирикивая, выводя пробные рулады, а распевшись как следует, продолжали свои романтические концерты.

Спать ложились рано, хотя вечера тогда казались долгими-предолгими. Какое-то время копошились на своих кроватях и сундуках, под вечно подпревающими за зиму одеялами, потом угнездивались, угревались и замолкали. Если был ветер, груша и вишня постукивали веткой в стекло или тихонько возили по нему кисточками листьев, можно было видеть серебряные от лунного света перистые облака и негородские, яркие и одинокие звезды. Вставали рано, в щели фанерных щитов на окнах пробивалось солнце, доползало постепенно до глаз и всех будило по очереди. И дачный день закручивался снова. Одинаковый и непохожий на другие дни.

Постепенно закончились мои наезды на дачу. Умерли родители друг за другом, в разных концах лета, дед, состарившись, все трудней выдерживал несколько автобусных пересадок, да и как-то ненужно стало все. Обширная раньше семья довольно быстро сокращалась и растрескивалась, как бы усыхала, у тетки с мужем образовалась собственная дача под Гатчиной, да и их годы стали постепенно не те, чтоб таскаться в Воронеж ради дачных посиделок, я стал старше, моя сестра стала старше, все стало не нужно.

После смерти деда бабка Аня одна упрямо что-то там ковыряла, бестолково вырубала и спиливала и прореживала, не менее бестолково сажала и растила, боролась, наверное, так с подступающим одиночеством, не знаю.

Теперь тем участком крапивы, одичавшей малины и одуванчиков с несколькими уцелевшими деревьями и развалюхой на нем владеет моя старшая сестра. Я не интересовался ее планами в отношении дачи. Зачем? Детских радостей все равно не воротишь, прибылей с тех шести соток не ожидается, да и не было, правду сказать, сроду, вряд ли я там даже когда-нибудь окажусь. Пускай.

Иногда, в момент некой беспричинной грусти, я вспоминаю, как падали ближе к концу лета с невидимых в темноте веток яблоки и хрустким, дробным звуком скатывались на траву и под смородиновые кусты. Какой это был особенный, знакомый и щемящий звук окончания лета, и как мы утром собирали их с Каринкой в корзину, покрытые росой, и стаскивали вдвоем на веранду, рядом с которой крепкий еще, мой красивый седой дед соорудил ручной пресс и с натужным скрипом поворота рычага доил из яблок на этом прессе соломенно-желтый, буро-желтый, зеленовато-желтый, почти оранжевый сок. Готовя лето впрок детям и внукам. Делал запасы, но лето все равно кончилось. Теперь уже насовсем.

Ближние предки. Отец мой Юрий

Отец мой Юрий родился 19 марта 1934 года. В поселке Лиски, в Воронежской области. Первенец моего деда Виктора и бабки Ани. Продукт смешения дворянских приволжских кровей и донских крестьянско-казачьих.

Отец отличался вспыльчивым нравом и совершенной безбашенностью. Любимые забавы пристанционных детей часто связаны с железной дорогой, и папаня их не миновал. Пацаны подкладывали под поезда гвозди и монетки, перебегали перед поездами, скатывались на санках с откоса, кто ближе затормозит перед путями. Не слишком удачно однажды затормозив, отец раздробил ногу о рельсы и навсегда остался хромым. Но не успокоился. Я считаю, что ему повезло. Ему во многом везло. Многие пристанционные жители остаются калеками и гибнут под поездами. Одно из его художеств я описал в рассказке о дедах, а было их множество. Бабка его Катерина называла внука не по имени, она говорила: «Черт, а не ребенок». И добавляла: «Простигосподи». У нее были причины, да.

Отец вообще отличался лихостью и подвижностью и был заводилой. Он был чемпионом школы по пинг-понгу, имел второй разряд по лыжам, играл за одно из многочисленных мест своей учебы в волейбол, стоя под сеткой, уже в Воронеже играл в заводской команде в футбол голкипером и прозвище имел, что характерно, не связанное с его физической недостаточностью: Генерал. Как мать говорила, из-за гордо носимой головы. Во как.

На фотографиях своей юности он худ, имеет горделивую осанку, густой рыжевато-русый чуб, прозрачные внимательные глаза и красив этакой маргинальной красотой, смелой и несколько опасной. Отец нравился женщинам, здорово пел, здорово рассказывал анекдоты, память у него была исключительной цепкости, и вообще он был душой компании. В те годы и в тех местах, где прошла его юность, важное значение имело отношение к армии. Конечно, с его ногой об армии не могло быть и речи, но отец ходил на пароходах электриком и мотористом, носил форму и, похоже, вполне компенсировал свою белобилетность. Говорят, он и дрался неплохо, азартно и храбро.

Отец много чего знал и умел, способностями обладал вышесредними, и именно поэтому, на мой взгляд, не получил толком образования. Все давалось ему легко, и, поняв, что у него все получается, он терял интерес к учебе. Переменил он не то пять, не то шесть институтов и техникумов, которые бросал сам, наскучив рутиною, судя по приличным оценкам в зачетках. Уже на моей памяти он закончил Воронежский авиационный техникум, когда диплом занадобился, чтоб получить должность начальника отдела.

Вообще отец был большим раздолбаем, даже удивительно, как он охмурил мою спокойную и ответственную мать. Он ее все-таки очень любил, баловал, дарил подарки, но, напившись, ругался, обзывал, выгонял из дому. Он вообще не отличался последовательностью. Да я говорил уже раньше.

Перевалив за тридцать, отец отяжелел и погрузнел, сердце было у него не совсем в порядке, но интереса к выпивке и компании он не утрачивал, с удовольствием и напором резался в карты и шахматы и расстраивался, что я не особенно интересуюсь картами, а к шахматам вообще равнодушен. Сам-то он любил играть и выигрывать, был азартным человеком. Шумно и по-детски радовался выигрышам, дулся и расстраивался по-детски же, проиграв.

За несколько лет до смерти он заинтересовался рыбалкой, накупил снастей и книжек, ездил другой раз с друзьями рыбачить. Особенных успехов у него я не припомню, да и, подозреваю, это было скорей изменением любимого образа компанейского существования, а не интересом к рыбалке как таковой.

Болезнь матери он не очень серьезно воспринимал или, скорей, гнал от себя мысли, насколько все серьезно. Он так же почти, как и прежде, периодически напивался и устраивал концерты, не сильно изменился. Наверное, надеялся, что все постепенно рассосется, как все постепенно рассасывалось раньше в его жизни, что ему повезет и выигрыш останется за ним. Она умерла в конце июня семьдесят пятого года. Чего-то онкологическое, не знаю, что, наверняка.

Он сник, стал скособоченный и некрасивый, потерял свой нерв и драйв. Он не любил и не умел проигрывать, а тут такое. Он тогда совсем не пил, начал худеть и скучнеть, иной раз, заговорив, нес какую-то, даже на мой тогда детский взгляд, ерунду. Потерял к нам с сестрой даже прежний, не очень сильный интерес, разве что иногда напряженно и внимательно нас рассматривал, ничего не говоря. И это пугало.

Была странна и непривычна вот эта его невозможная и непредставимая тихость. С таким проигрышем он не мог жить, не находил себя и умер в середине августа. Умер вроде как от инфаркта, но я думаю, что он умер от горя и от любви, которой теперь не было выхода. И выпендриваться тоже стало не перед кем.

Любил ли он меня? Не знаю, честно скажу. Я был маленький и толстый, склонный к слезам и не очень успешный в детских забавах. Дрался средне, без удовольствия, я и сейчас такой. Не гордился он мной, это уж точно. По моим представлениям, не было во мне тогдашнем поводов для его гордости. Я боялся его пьяного, я вообще боялся пьяных, когда был маленький. Он мной интересовался довольно эпизодически, по настроению — ну иногда уши надерет или, наоборот, притащит чего необычное из очередной командировки. Мне кажется, мы с сестрой были неким продолжением матери, ее подобиями, и самостоятельной ценности для него не представляли.

А впрочем, кто его знает? Спросить теперь некого.

От него я унаследовал вспыльчивость и нелюбовь к проигрышам. Форму головы и бровей. Его ошибки научили меня упертости и последовательности, серьезному отношению к мелочам и знанию наверняка, что за меня мое никто не сделает. Хотя подозревать меня в полностью серьезном и ответственном отношении к жизни было б смешно.

А еще благодаря ему я знаю, что бывает такая любовь, от которой умирают.

Медные трубы

Я был музыкальным ребенком.

В этом ничего нет особенного, почти все дети в той или иной степени обладают какими-то музыкальными способностями, но не все так за это страдают. Так что начальная фраза призвана выразить много всякого.

В частности, и такое: мне не повезло, я оказался музыкальным ребенком. По прошествии времени я понимаю, я был обречен заняться чем-нибудь музыкальным, но все-таки десять первых лет моей жизни я всласть валял дурака.

На одиннадцатом году жизни я, вздохнув обреченно, пошел записываться в духовой оркестр районного Дома пионеров. Руководил им тогда Алексей Емельяныч Баранов, ныне давно уже покойный, да будет ему земля пухом.

Это был человек непьющий, влюбленный в духовую музыку, глубоко презиравший всю остальную, и характер он имел скверный. Орал он на нас на всех без исключения репетициях с поистине комсомольским энтузиазмом, ругался как сапожник и мог даже отвесить крепкую затрещину, не разбирая пола и возраста. По идее, таким гадским отношением он должен был нанести нам кучу психологических травм, породить массу комплексов и разочаровать в себе до конца жизни. Убереглись мы тем, что просто не знали в те малопросвещенные времена о таких ужасах. А может, просто здоровые и толстокожие мы были дети, не те, о которых изводятся детские психологи. Да надо сказать, и его работенка не была легкой. Поскольку руководил он отнюдь не группой ботаников тщедушного сложения и в очках, а табуном наглых и цепких к жизни разновозрастных отпрысков рабочих семей, в основном с Монастырки и Двадцатки. Если кто из Воронежа и мой ровесник, он может легко представить, что имеется в виду. Прочим поясняю дополнительно, что условно осужденные пионеры не были у нас в оркестре экзотическим фруктами, а приводы по тем или иным поводом имели практически все. На попечении Емельяныча, так мы его называли меж собой, находился еще и оркестр четвертого интерната, коего контингента даже мы опасались, красномордые монастырские.

Короче, то еще занятие Емельяныч выбрал себе для прокорма.

Мы его любили, семь-восемь, а то и девять репетиций в неделю, в моей школе и Доме пионеров, посещали весьма исправно, Емельяныч мог непосещающих выгнать «под жопу коленом», как он сам выражался, без возврата, а терять такую компанию было жаль. Мы любили его нежно и беспощадно, таскали за ним портфель с нотами, оставались вечерами ремонтировать инструменты и перетягивать барабаны. Он оставлял не всех, и это было честью и признанием заслуг.

Как я говорил, Емельяныч был влюблен в духовую музыку, такое же отношение он прививал и нам, и мы с легким, но нескрываемым презрением относились к домпионеровским же народникам, балалаечникам и баянистам и с демонстративным равнодушием к волосатикам из домпионеровского же ВИА.

Мы были «духачи», элита и отборные части, нами начинались и завершались районные смотры самодеятельности, мы составляли предмет гордости домпионеровского начальства и служили ценной расчетной валютой в хитрых операциях того начальства, поддерживающего на плаву вечно тонущий корабль детской кружковой работы в районе.

Это незнакомые с предметом полагают, что в те густобровые времена все было на халяву, и текла она полноводной рекой, заполняя даже самые хитрые уголки, вроде кружков юных изготовителей кукол или детской студии художественной декламации. Этих, кстати, мы вообще за людей не считали и на робкие приветствия не отвечали даже кивками.

Я уж не говорю, что мы неизменно побеждали во всяких конкурсах строя и песни. Гонял нас Емельяныч по школьному и домпионерскому плацам нещадно, ругая на чем свет стоит и со всей серьезностью. Я только в армии понял, насколько нещадно, там строевые занятия были для меня курортом и расслабухой. А уж таких замысловатых именований служивых я ни от одного старшины не слыхал.

Большой честью считалось иметь право таскать свой инструмент домой, не оставляя его в инструменталке, иметь возможность заниматься еще и дома. Испортившие инструмент из привилегированной касты изгонялись моментально и навсегда, это было страшным позором. Борух (так меня прозвали позднее), надо сказать, все время, что занимался, таскал свою дудку, а потом корнет за собой, последующий финт с уходом меня был для Емельяныча ударом, от которого он так и не оправился, при встречах в школе он делал вид, что меня не замечает, и фыркал с презрением в сторону.

Да. Примерно в тринадцать лет я решил расширить свое музыкальное образование и двинул в музыкальную школу, сам, добровольно. Успешно сдал экзамены и попал под опеку Владимира Михалыча Кораблева, большого и по теперешнему моему разумению музыканта, тихого выпивохи с более широкими, чем у Емельяныча, взглядами на «настоящую музыку» и без пристрастия к строевым занятиям. Он интересовался по-настоящему только тремя вещами: музыкой, рыбалкой и выпивкой.

Оркестровая наша подготовка не была связана с оркестром самой музыкальной школы, а происходила в рамках духового оркестра ДК им. Кирова, руководимого отцом моего учителя по специальности, Михаилом Иванычем Кораблевым. Конечно, это был другой уровень занятий и другой уровень постижения. В оркестре ДК Кирова играли взрослые дядьки, рабочие и инженеры, ничуть не интеллигенты, любители выпить и срубить копеечку на свадьбе или жмуре, но играть они таки умели. Этому надо было соответствовать, тогда ты был принятый и ты был равный. Я был принят, и я был равен. Для справки: курить я начал, занимаясь в том оркестре, и первый свой стакан портвейна я тоже засадил там, в кругу моих старших товарищей.

Кораблевы были музыкантская семья, в полном составе. Михал Иваныч был руководителем кировского оркестра, Владимир Михалыч — учителем музыки и дирижером того ж оркестра, его жена, не помню ее имени-отчества, была пианисткой, дочь Владимира Михалыча, Ирина, соответственно, Владимировна была у меня преподавательницей музлитературы, ее стараниями меня не поперли оттуда за пренебрежение общемузыкальными дисциплинами. К примеру, на фортепиано я способен сыграть только элементарное переложение «Увеселителя», регтайм Скотта Джоплина и то с многочисленными огрехами и не более того, а младший сын Кораблева Игорь был тогда студентом музучилища, кларнетистом, играл в оркестре вместе с нами, кличку имел Купрум, за темно-рыжие волосы. Владимир Михалыч был сильным аранжировщиком, я б даже сказал сильнейшим из мне известных. К примеру, лучшей аранжировки песни «День Победы» я нигде и никогда больше не слышал. Там звучало все, от «Прощания славянки» до «Триумфа победителей». Клянусь, это было лучшее исполнение этой песни. И уж точно куда лучше, чем мы до сих пор слышим по радио к 9 Мая.

Компания была в оркестре та еще. Про курение и портвейн я уже поминал, про халтуры еще нет, но они были и еще как. Борух таким образом довольно рано начал ковать свою рабочую копеечку, и мужики меня с гонорарами за жмура или свадьбу не обижали, как я сейчас понимаю, хотя вполне могли, чего я там понимал в тех расчетах, сопливый был же.

Ребята, я вам скажу: там была-таки музыка, в той прокуренной оркестровке или на пыльной сцене Дворца Кирова. Там были-таки музыканты, и они таки играли.

Владимир Михалыч дилетантов не терпел, в оркестре они не держались, и к нам, пацанам из музыкалки, допущенным в оркестр, требований никто не снижал. И если уж Боруха посадили за третий пульт, между Брысей и Колесом, то он таки играл на свое такое место. Между прочим, в том же оркестре на тромбоне играл ныне всемирно известный Дукалис из «Ментов», Серега Селин, добродушный и тогда уже здоровенный, с поставленным голосом и мне чрезвычайно симпатичный.

Кстати, Борухом меня начали звать именно там. Собственно, Борухов нас было двое в коллективе, я и Саша Борушко. Вместе нас звали Борухи, а по отдельности — меня Борух, а его Борушок, за субтильное сложение и еще более моих молодые годы.

Ближе к окончанию школы я несколько утратил интерес к духовой музыке как таковой, начал поигрывать в джазе под руководством Пасынкова, музыкантища мощи мной тогда еще не виданной, полиинструменталиста очень хорошего уровня, и бренчал я на гитаре в школьной команде, которая, правда, после школы и сдохла по многим причинам, теперь уже и не важным. Да не было там Музыки, она и сдохла, чего греха таить.

Вот прочитал написанное — и выходит, что не так уж мне не повезло, наоборот, все было интересно и чудесно. Это потому, что я не упоминаю, с каким скрипом шло мое в музыкальной школе учение по всем остальным предметам, кроме специальности, в какой разрез с моим просыпающимся интересом к девушкам и занятиям тогда туризмом все это шло. Как уже рассказывал, не бросал я школу исключительно из упрямства и в память деда, который упрямство это втихую поощрял, понимая, что, выйдет из меня чего в музыке или нет, завсегда человеку полезно умение тащить на себе добровольно взваленное и не стонать.

Ну, во всяком случае, в этом я получил хорошую подготовку, поскольку за трубу по окончании школы я держался, может быть, еще год, не более. Времена пришли иные, иные заморочки, иная компания. Да и мои обязательства, как я считал, выполнены, и дальше я могу быть свободным.

Рассказав об этом, я освобождаю себя от них навсегда. От своих медных труб.

Таков печальный итог.

П. С.

Ах да! Забыл же мораль. Ребята, если случилась возможность, без слуха там уродились или еще какая радость, например прием закончился и вы опоздали, не лезьте на эти галеры и детям отсоветуйте. Если они из музыкалки не вылезают, не радуйтесь, а если не хотят туда ходить, не расстраивайтесь. Это действительно нелегкая жизнь только в одной плоскости, это действительно специальный вид повернутости на башку, и это в самом деле много трудной работы. Музыканты, как и все, могут быть большими засранцами, но, если они делают музыку, им можно многое простить.

Дайте музыкантам играть, ведь жизнь коротка, а музыка прекрасна.

Трогай, сынок!

Отъезд в пионерлагерь моего детства происходил где-нибудь поблизости от шефствующего предприятия, куда удобно было подгонять заводские автобусы, рано утром уже сделавшие ходку по подвозке работников. Отъезд в пионерлагерь «Кировец» завода синтетического каучука им. С. М. Кирова происходил на широкой площадке Дворца культуры завода. Не культуры завода, а заводской в смысле Дворец культуры. Естественно, в этой суете и неразберихе должна была присутствовать атмосфера праздника, и призван ее был создать убывающий в пионерлагерь же детский оркестр ДК. Я это рассказываю для своих юных читателей, не переживших лично тех чудных времен и о пионерском детстве имеющих смутное представление.

В общем, площадка перед ДК завода имени Кирова, на ней дети и их родители с чемоданами и рюкзаками, автобусы, водители, организаторы всякие с матюгальниками. Все это дело кипит и роится, а сопровождает это нервное веселье польками и маршами духовой оркестр.

Пионерам подавали желтые «Икарусы», а оркестр, проиграв прощальный марш и проводив их длинный караван, грузился в неопределенного цвета колымагу, которую, как правило, пилотировал какой-нибудь юнец только что из армии, коему порядочную технику еще не доверили. Михал Иваныч Кораблев, в народе Михалыч, руководитель взрослого и детского духовых оркестров ДК им. Кирова, садился в этот антикварный предмет, осмотрев орлиным взглядом из-под ладони опустевшую площадку и убедившись, что из его музыкантов никто не потерялся. Поднимаясь, он про себя пересчитывал по головам личный состав, не глядя на водителя, а лишь клал ему на плечо руку свою и степенно ронял: «Трогай, сынок». Затем он прочно усаживался на кондукторское кресло лицом к проходу и, прикрыв глаза, замолкал в изнеможении от исполненного как следует пассажа протокола.

Он это проделывал трижды за лето на протяжении лет к тому моменту примерно сорока, с перерывом на войну, и ритуал был отработан до рефлекса.

В этот раз, однако, автобусом правил такой же замшелый ветеран, как сам Михалыч. И на отеческое возложение ладони на плечо, сопровождаемое напутствием: «Трогай, сынок», — громко возмутился в духе: «…Какой я тебе на хрен сынок нашел сынка я сам дед и почище тебя дед…»

Михалыч с удивлением ревнителя этикета оглядел первого за долгие годы нарушителя протокола и с пару секунд молчал. А затем спросил, не опуская бровь:

— И какого ты года?

Водила буркнул:

— Ну девятьсот четвертого.

Михалыч опустил бровь и раздал:

— А я — девятьсот второго!

И без паузы, кротко:

— Трогай, сынок.

И сел. Где всегда. Лицом в проход. И прикрыл глаза. Как всегда.

Как заведено не со вчера, и отменят эту процедуру еще не сегодня.

Не юнцы какие-то.

Такие люди были.

Петух

Петух этот жутко нас всех раздражал. Мы были юные и голодные, недавние абитуриенты, а теперь студенты Техноложки. Считая себя опытными ездоками «в колхоз», запаслись сухарями и пряниками, но почему-то сухари и пряники не шли. Еды, в общем-то, хватало, и деревенская столовка была не из каких-нибудь особенно неудачных, но есть хотелось почти все время. Только сухарей и пряников почему-то не хотелось.

А тут этот петух. Ходит между фанерными домиками, орет в неположенное время, кур за собой водит. Да и вообще: это наша территория, не хрен тут ходить всяким петухам. Он был рыжий, с цветным хвостом, желтыми когтистыми лапами и кровавого цвета гребнем. Возможно, он считал, что это как раз его территория, и обдумывал хитрые планы избавления от чужаков. Такой вот конфликт интересов. Когда вроде никто никому не мешает, но глаза мозолит. Он был обречен. Человек все же царь природы.

Сначала мы пытались его ловить, заходя на него с разных сторон и совершая одновременные броски несколькими телами. Петух, дитя природы, оказался в этом деле проворней нас, несколько раз он пребольно клевался, и, когда Косте Раеву в одновременном броске кто-то засветил локтем не то коленом в глаз, решено было сменить тактику. Мы организовали петлю с приманкой. Накрошив и мелко наломав пресловутые сухари и пряники, мы их насыпали на бетонную плиту, зачем-то валявшуюся посреди фанерного от пола до потолка сезонного лагеря, и вокруг этого курьего пира разложили широкую петлю из суровой нитки, конец коей петли коварно прятался в траве и уходил в окно нашего домика, где за занавеской мы приплясывали от нетерпения.

Первой на приманку набрела свинья. Что за свинья и где она раньше шаталась, мы не знали. Какая-то незнакомая свинья, про нее еще будет сказано. Свинью мы отогнали веником, спрятались обратно в домик, и наш петух не замедлил появиться. Как ждал. В сопровождении целого табуна кур. Ага, сказали мы себе, а Костя Раев задумчиво потрогал синяк вокруг пострадавшего глаза.

Петух смело и даже гордо вошел в центр круга из обломков сухарей и пряников, осмотрелся, проорал победно и сделал курам приглашающее движение корпусом. Типа, гуляй, девки, поляна накрыта. Куры суетливо и деловито посеменили угощаться, а мы покрылись по́том и даже дышать забыли от усердия. Вот, наверное, что чувствует охотник-пигмей, готовящийся заарканить огромного серого слона в душных африканских джунглях. Петух нам казался огромным, он заслонял черные стволы лип, аллею с агитационными плакатами, небо и солнце заслонял он своим огненно-рыжим телом. Голос его казался трубным и всеохватным, гребень казался особенно кровавым, а глаза его — особенно безумными. Он был размером во весь мир. И петля затянулась.

Вместе с петухом в нее угодила фаворитка, оказавшаяся поблизости. Попав в петлю, она забыла про любовь и довольно легко, впрочем, освободилась, выдрала из петли свое белое крыло, потеряв лишь пару перьев. А петух опять съежился до нормальных размеров, орал тонко и жалобно. Чуял, собака, что теперь ему кранты.

Помня об остроте петушьего клюва, мы подкрались к объекту охоты с байковым одеялом и мгновенно ловко запеленали его. Он даже уже не очень дергался, понял, видно, что такая ему вышла судьба, быть пойманным даже не опытной в ловле домашней птицы деревенской бабкой, а толпой городских молокососов. Он затих от позора и исполнился покорности.

А мы пошли в сельмаг за портвейном к празднику Удачной Охоты. По дороге нам встретилось несколько наших сокурсников разного пола, и мы, сбрасывая возбуждение, представляли в лицах прошедшую короткую схватку и казались себе чудо-молодцами, для которых нет неустранимых проблем. Надоел петух — в суп его, да и вся недолга.

Вино «Ароматное» было закуплено нами и сочувствующими в количестве даже несколько превосходящем потребное. Как будто мы собирались праздновать пару дней без перерыва. Но Костя Раев сказал, что запас… м-да, в общем, каши маслом не испортишь.

Неподалеку от лагеря, а именно сразу за футбольным полем, протекала мелкая и извилистая речушка Ведуга, с заросшими непроходимым высоким кустарником берегами. В этом кустарнике сельские эстетствующие элементы прорубили несколько удобных для посиделок на пленэре как бы лежек. В одной из таких мы и решили собрать вечером народ.

Костер мы разожгли быстро. Уж чего другое, а разжигать костры тогда, не знаю как сейчас, российские дети умели мгновенно и из чего угодно, а из ровного и ломкого сухостоя, да который таскать не надо далеко, всякий лопух сумел бы. Костер запылал жарко и сильно, и тут перед нами в полный рост встала проблема, верней целый комплекс проблем по умерщвлению петуха и последующему приведению в съедобный вид.

Миша Веретенников, по кличке Каскадер, славящийся в народе белозубой улыбкой, сухой хищной мускулистостью и отсутствием колебаний перед любой бедой, заявил, что он петуха уделает с легкостью. Действительно, он ловко нашел в одеяле петушью голову и ухватился за нее. Другой рукой он ухватился за шею и начал сворачивать эту голову.

Уже через минуту я понял, что о сворачивании голов Каскадер имеет представление, как и я сам, более из литературы, и с несвойственной мне решительностью сказал: «Каскадер, дай-ка я». Каскадер отдал петуха безропотно. Петух торчал из одеяла своей башкой со смятым и свалявшимся гребнем трогательно и жалко, косил безумным глазом с тоской. Я освободил его из одеяла полностью, ухватил за ноги, он вытянулся и развел крылья. Выбрав лесину потолще из валявшихся рядом, я приложил к ней петуха вдоль как к верстаку, занес к небу каскадеровский кованый тесак и обрушил блеснувшее лезвие на потрепанную жилистую шею добычи.

Петух успел коротко всхрапнуть, задергал крыльями, а ноги его в моей руке напряглись на мгновение и ослабли, одновременно как бы одеревенев. Кровь хлестала из обрубленной точно посередине шеи толчками, брызгала на мои кеды, а я сам стоял как каменный. Потом опустил тушку на траву и подал голос, как отдал команду, ни к кому отдельно не обращаясь: «Ну ощипайте кто, а то я не умею».

Мне дали стакан с мутной красной жижей и петуха от меня забрали. Как его щипали, я не помню, именно с этого стакана я поплыл и поехал. Отрывочно помню, что Каскадер ронял неведомо откуда взявшийся котел с петухом в костер, обжегшись и не удержав в руках, сам я, ходимши отмывать кровь с рук и с кед, падал в речку и меня немного тащило течением, покачивая и перекатывая, как сучковатое бревно, временами я видел проплывающие надо мной звезды среди низко свесившихся ветвей… Доносились как бы отрывками голоса с берега. Как мы его ели и участвовал ли я, я не помню.

Наутро был дождь, и на работу мы не пошли. Лежали в домиках подремывая, мучаясь кто похмельем, кто чувством вины, которое бывает у некоторых вместо похмелья.

А я елозил взглядом по буквам в книжке и думал о чем-то своем. Наверное, о том, что вчера совершилось чего-то важное. Задним числом я понял, что именно в тот вечер решился для меня один из вопросов, стоящих перед каждым и, если кому повезет, нерешаемых окончательно до конца жизни: сможет ли он убить, если надо? Для еды, например, надо. Теперь я знал, что смогу. Если надо, ничего особенного.

Кур я не ел еще пару лет. Не вызывали аппетита их вытянутые мозолистые лапы и распахнутые ощипанные крылья. Без перьев они казались мне даже отчетливей крыльев того, убиенного мною петуха, и ощущение мгновенной расслабленности в магазинных тушках казалось отчетливей испытанного моей правой кистью тогда на берегу Ведуги.

А что ж свинья? Свинья с того дня повадилась к нам ходить как на работу. Заменила нам погибшего петуха, как могла. Убить ее мы не помышляли, за свинью могли и посадить, это мы знали. Да и злила она нас меньше, чем петух, не знаю почему. Может, оттого, что шлялась тихо, иногда утробно всхрюкивая, а не орала как ужаленная. Мы ее раз приманили на те ж нескончаемые сухари и покрасили заранее спертой в медпункте зеленкой. Полулитровой склянки на всю свинью не хватило, и мы покрасили ее только с одной стороны, а с другой вывели четкую надпись «Т-34». До самого возвращения в город она радовала нас своим таким бравым и свежим видом.

Хотя хозяйка ее, растрепанная простоволосая баба в резиновых сапогах, не переставала сокрушаться все это время, облекая свое горе в немыслимой красоты ругательства. Что опровергало наши умозрительные городские представления о бедности и ограниченности народного языка. А синяк у Кости зажил. Так что и следа не осталось.

Бравый солдат я

Мне в армии всякого довелось. В том числе я послужил и чертежником в штабе корпуса.

Все знают (это на самом деле фигура речи, знают не все, некоторым наплевать, а некоторые думают, что знают совсем наоборот), что Советская армия была апофеозом всего советского, в том числе легендарной советской показухи, апофеозом советского бескрайнего разъебайства, апофеозом советской любви к халяве.

Когда говорят, что в Советском Союзе мы о деньгах не думали, в общем, не сильно и врут, денег у среднего советского человека не скапливалось столько, чтоб чего-то о них специальное думать. О деньгах начинали думать, когда их многовато скапливалось, а купить-то и нечего было, так чтоб не сесть за эту покупку или в связи с ней. Но сейчас я и не о причудах советских финансов, просто запомните, что деньги мало что значили. Ни за какие деньги в штаб корпуса нельзя было нанять, например, профессионального дизайнера, потому что, во-первых, не по понятиям, а во-вторых — секретность.

О советской секретности всего от всех и армии как этой секретности апофеозе я тоже могу рассказывать часами, но мы этак далеко заберемся от предполагаемой темы нашей майсы[2]. А тема ее ни больше ни меньше «А отчего это Советский Союз вдруг треснул по швам и развалился?», занимающая многие миллионы бывших советских, бывших антисоветских и никогда не бывших советскими чисто по молодости лет людей. Представления этих бывают особенно не имеющими ничего общего с реальностью, но пока мы в это не станем углубляться.

А сейчас-то я вам расскажу, если смогу сосредоточиться, отчего Союз вдруг затрещал по швам. Не вдруг, не вдруг, история имела первоначальный толчок, и я, кажется, при нем присутствовал. Вроде б я уже достаточно развесил ружей по стенам и попрятал под кроватями, пора б начать из них стрелять или хотя б многозначительно поигрывать.

Итак. Оказавшись на службе в большом штабе, я оправился от потрясения и приступил к работе в качестве чертежника в политотделе. Черт, опять нужно давать пояснения. Надо сказать, что свои хоть и небогатые, но несомненные способности нарисовать лошадку так, что при виде нее не будут возникать мысли, что она может быть и зайчик, а то и собачка, я держал из скромности в тайне, но, попав в санчасть с пустяковой хуйней, от которой даже не умирают, я за три дня так размяк и полностью потерял бдительность в атмосфере свободного посещения койки в любое время суток, трехразовой диетической кормежки и в любой потребной дозе доступного горячего чая с сахаром, что открылся начальнику санчасти, старлею, допустим, Кролику (фамилия изменена из соображений секретности, как вы понимаете), в своем тайном знании, как ему поправить плачевное положение с наглядной агитацией на вверенной ему территории бригадного лазарета. Да, я с младых лет всегда с добром, если кто ко мне с добром, это не изменилось, хотя доставалось за это другой раз откатом, м-да.

Мы ж помним, что Совармия была апофеозом советской показухи, апофеозом показухи была обязательная к наличию везде, включая сортиры (да-да!), наглядная агитация, в цвете и не совсем криво сработанная. А где ее взять докторишке, у которого личного состава один фельдшер ни на что не годный, даже чтоб его на кого-то ловкого в наглядной агитации поменять на денек (здесь помним, что деньги в Советском Союзе не имели серьезного влияния на людей), а самого фельдшера отправить, например, чинить зажигание в автопарк.

В общем, составил я Кролику список потребных инструментов и материалов, а этот мудозвон не нашел ничего лучше, чтоб со списком обратиться к заведующему всем бригадным эстетическим воспитанием замполиту майору Фуфайкину (фамилия изменена). Майор Фуфайкин отнюдь не был лохом, тут же схватил младшего по званию Кролика за горло, угрожая пистолетом Макарова, припер его к стене и уже через секунду знал, что в бригаде завелся еще один потенциальный художник.

Наименования «художник» тут пугаться не надо. Всякий вам подтвердит, что художником в Советской армии может являться не Пикассо, не Айвазовский, а просто человек, уверенно изображающий лошадку, похожую на лошадку, а не на собачку, а майор Фуфайкин находился в безвыходном положении. Туда-сюда, близился осенний дембель, и майор лишался целых трех постояннодействующих клубных художников и одного киномеханика. Так уж случилось, что они все были одного призыва. Можно, конечно, было потянуть с их дембелем, но, во-первых, тянуть бесконечно невозможно, а во-вторых, Фуфайкин не хотел быть сволочью и держать Римаса Вильчинскаса, Шуру Камского и Майкла Халаимова (фамилии и имена подлинные) до декабря. Так что представьте, какой находкой был выявленный кандидат на замещение должности помощника начальника солдатского клуба, любимого детища замполита.

Шуру, между прочим, помню, распекал Фуфайкин за что-то громовым голосом в актовом зале солдатского клуба. «Камский! — кричал мефистофельским утробным басом майор. — Вы самый хуевый солдат в мире!!!» Меня прям до мурашек пронзил масштаб майорского гнева. Самый! В мире!!! Вот, дети, какие офицеры были, титаны! Ну ладно.

Сейчас небось малознакомые с реальностью Советской армии середины восьмидесятых недоумевают, отчего ж Борух, вроде б не производящий впечатления мудака, держал в тайне свои способности, могущие обеспечить мгновенное восхождение к сияющим вершинам ненормированного рабочего дня, свободного выхода в город и дружбы на вась-вась с поваром и хлеборезом? И вот тут мы вспоминаем еще об одном аспекте советской жизни, неразрывно связанном с халявой и называемом дедовщиной, которая тоже апофеоз всего советского и армейского.

Конечно, помощника начальника солдатского клуба не могут припахать постирать ХБ или постоять за дедушку дневальным на тумбочке, не могут послать в столовую спереть из-под носа свирепого повара-узбека чайник. Он для этого слишком важная птица. Но зато могут заставить крутить каждую ночь кино для избранной публики, бегать в город с малявами для бригадных дульциней — и не забывайте о дембельских альбомах!

О, эти альбомы, им надо посвятить отдельную симфонию, ораторию или, на худой конец, диссертацию специалиста по душевным расстройствам, но сейчас мы не о том. Важно, что там много однообразной возни, за которую тебе даже не заплатят (в Советском Союзе мы презирали деньги, ага!), в том числе и какими-то благами. У этих мудаков нет за душой ничего, кроме большего, чем у тебя, срока отбытой почетной конституционной обязанности. Жизнь любого молодого бойца нелегка и полна засад, но они как бы эпизодические, такой перчик жизни, засада жизни признанного художника — постояннодействующая, адский ад.

Но мне и тут повезло. Фуфайкин в скором времени должен был уволиться по возрасту в запас, а уволившись, он хотел бы получить жительство в удобном, не очень северном и не слишком маленьком городе, а для этого ему надо было, чтоб за него походатайствовали. Чтоб походатайствовали, он должен был оказать своему начальству сколько-то таких же не измеримых деньгами услуг, а неразменные художники табуном идут в запас. Но вот появляется Борух с не слишком обнадеживающим в смысле пятого пункта лицом, зато ему еще служить и служить. И майор Фуфайкин, не дав донежиться в тишине санчасти и доделать начатую реконструкцию тамошней наглядной агитации, выписывает мне увольнительную своей властью, одевает, запихивает в трамвай (ребята, вы будете смеяться, но он же практически похитил меня с места прохождения службы) и везет в штаб Краснознаменного и прочая и прочая и прочая гвардейского мотострелкового имени Не-помню-кого армейского корпуса.

Во зараза, забывать стал славные вехи, еще недавно я корпус без запинки именовал, хоть истинное секретное наименование (помним о секретности), хоть открытое наименование для гражданских лохов. Ну да не суть.

Приняли меня в политотделе как родного, ихний чертежник Макар (кличка подлинная) тоже собирался на дембель, обленился что генеральский кот. О, кстати, про кота тоже была одна история, очень поучительная, очень, как раз с генеральским котом связанная, потом при случае поведаю. В общем, приняли меня как родного, а чтоб убедиться, что товар годный, дали пару щитов загрунтовать и разметить, кусок ватмана, на нем накорябать плакатным пером какое-то изречение одного из тогдашних Отцов (верней дедов) Страны и кусок карты с намеченной карандашом оперативной обстановкой. Надо было расписать названия частей, направления перемещений раскрасить, всякое такое, кто понимает. До сих пор все думаю, карта та была с учебной сеткой или реально из-под грифа? Им было бы проще устроить мне, например, падение с высоты, поражение электрическим током или самоубийство в карауле, чем подписывать невесть кого на соблюдение секретности. Ибо как ты объяснишь начальнику первого отдела, за каким хером ты дал в руки рядовому из корпусного подчинения бригады связи корпусную карту с тройным грифом. Секретность хоть и была везде, соблюдать ее доверяли не каждому, отнюдь. Не надо думать, что секретность была какой-то несерьезной хуйней, она была очень и очень серьезной хуйней.

Ну и остался я в штабе корпуса. В бессрочной, как выяснилось позже, командировке. По каким-то причинам переписать меня к себе в штабе так и не смогли, и до дембеля я служил на два дома, верней на три, но это уже другая история.

И вот теперь, как говорят на сайтах с байками, — амбула.

Долго ли, коротко ли, случается у меня выезд со всеми штабными офицерами на КШУ. Кому сильно интересно, что это, поищите в Википедии или на военных форумах, а для краткости — это такая война в солдатики для среднего и высшего командного состава, когда война идет на картах и отпечатанных на машинке оперзаданиях. У кого карты красивше и чьи оперзадания завлекательней написаны, того и победа, похуй, наши или натовцы они по игре.

И тут уж наш брат чертежник должен выступить с его соло во всей красе, не то офицеров поставят раком, и угадайте, кому достанется в конце раздачи? Вот именно.

В принципе, КШУ трудно проиграть, поскольку инспектирующие седоголовые ребята с большими и красивыми звездами на золотых погонах не заинтересованы в катастрофических докладах о состоянии вооружений и боевой подготовки частей и соединений самой рабоче-крестьянской в мире армии своему начальству (помним о показухе?), но с другой стороны — надо пускать пыль в глаза умело, помня склонности инспекторов, потому что докладная докладной, а у больших звездоносцев есть и другие способы попортить кровь им не угодившим офицерам помельче, а солдатики им вообще вроде воробышков, мелкая сильно живность. Стопчут и не заметят.

Короче. Лежим с другом Петрыкиным на огромном листе размером с фронт (узнайте сами, долго объяснять, каких размеров разные карты и к ним пояснительные плакаты на разборах), рисуем наши стрелы самым наилучшим ярко-алым пигментом с растушевкой по краям, достатым майором Птицыным (фамилия изменена), в соответствии с предполагаемыми любимыми цветами главного инспектора учений пожилого генерал-лейтенанта с утраченной фамилией. Дедуля был очень мил, угощал бойцов (нас тоись) генеральскими белыми сухарями и чаем из генеральского термоса, что было очень кстати, поскольку организаторы КШУ (помним о советском разъебайстве) как-то выпустили из виду, что кроме офицеров будут и солдаты-сержанты, а у них солдатское довольствие, и чем их прикажете кормить и где им спать?

Ну со спаньем, помявшись, доболтались, что хер с ними, пусть дрыхнут, свиньи, в офицерской казарме, под офицерскими шерстяными, а не байковыми одеялами, а со столовкой пару дней думали, как выйти из положения. Кто думает, что это мало, пусть представит себя измученным дорогой, круглосуточной тонкой работой, недосыпом и грязного как боров (с мытьем никто и не думал затеваться, учения всего неделю, обойдутся) восемнадцати-двадцатилетним хлопцем и сам для себя решит, мало ли это — пару дней не жрать, даже той небогатой пайки.

Ну, своим чередом добираются наши до их очередей докладов, а тут является Птицын и громовым шепотом сообщает, что любимый цвет генерала — не алый, как донесла разведка (наверное, у Птицына был в штабе танковых войск тайный недруг), а вовсе даже нежно-розовый. Переделать суточную кропотливую в бешеном темпе работу? Агащас, я был готов пойти под трибунал или попытаться проглотить эти карты, если скажут переделать.

Корпус виртуальные натовцы виртуально разнесли вдребезги. Нас виртуально отвели на переформирование, реально это означало, что офицеры нам организовали-таки самостоятельно какую-то еду из своего кармана в офицерском буфете (деньги действительно мало значили в то время, и офицеры не были в массе уебками из сериала «Солдаты», и прапора не сильно напоминали Шматко оттуда ж) и отправили не очень ровным строем спать в казарму. А сами стали пить спирт и водку, запасенные для триумфа, но пригодившиеся скрасить поражение и травить байки. По правде, точно не знаю, что они делали, я примерно сутки с половиной дрых без задних ног в сладчайшем растительном довольстве тепла, сытости и чистоты, одеяло было новеньким и пахло совершенно упоительно.

Вот у меня лично ощущение, что примерно с того момента и послышался треск, а потом все зашаталось, а через три не то четыре года начало валиться. И лишь в девяносто первом ебанулось окончательно и рассыпалось в пыль, зацепив, как оно всегда бывает, кучу непричастного народу. Может, все б и обошлось, угадай мы генеральские цветовые пристрастия, но мы не угадали. Показуха начала рассыпаться, вступив в реакцию с разъебайством.

А я с тех пор уверовал в волшебную способность искусства непосредственно воздействовать на реальность.

Малость путано и скомканно вышло, но оно так и в жизни почти всегда — идет все, идет, а потом как посыплются события, посыплются, не успеваешь отплевываться от пыли и жмуриться от вспышек.

И вот я уж сам старше тогдашнего старого замполита майора Фафонина (фамилия подлинная) и не очень далек годами от генерала-танкиста с забытой фамилией.

А Советский Союз умер. Совсем.

Неугомонный семьянин

Леша, когда я с ним познакомился, был невысоким ладным мужчиной около сорока. В принципе, он был совершенно обычным мужчиной около сорока, да для меня, тогда восемнадцатилетнего, люди около сорока были все на одно лицо и различались только комплекцией. Но Леша был особенный. У него был особенный голос, низкий и с хрипотцой, особенное увлечение — альпинизм, и особенный жизненный путь. У Леши было пятеро детей. На тот момент в среднесоветской среде, где я обитал, нормой были двое детей в семье, или даже один, как мой одноклассник Костик или моя однокурсница-однофамилица из Липецка Светка. Леша был единственным живьем известным мне отцом такого количества людей.

Леша был прост и незамысловат, так же просто и незамысловато он любил жениться, заводить детей, строить дом и быт, а потом разводиться. Без скандалов, но с завидным постоянством. Можно считать, что это было, наряду с альпинизмом, его хобби.

Впервые Леша женился сразу после школы, само собой, на однокласснице. Этот брак длился недолго, едва хватило времени зачать и родить его первого ребенка, получить комнату в коммуналке в подарок от чьих-то родителей, не то его, не то его супруги, а потом Лешу призвали в ряды, и, вернувшись, он развелся с одноклассницей и укатил на бывшее место службы, где требовала хлопот новая зарождающаяся его семья.

Там, на Урале, Леша зарегистрировал брак, устроился на работу на большой завод, поступил в вуз, получил квартиру в малосемейке и, естественно, затеял завести ребенка. Когда его второму ребенку было три года, Леша перевелся на заочный, развелся с женой, подписал где надо обходной лист и с одним чемоданом явился в Воронеж. Нет, он пока не думал жениться, но было похоже, что невесты прямо подкарауливали его в разных местах. И о, сюрприз! — Леша, не прошло и полугода, оказался вновь женатым, опять в малосемейке, и опять его жена была, что называется, «на сносях».

Этот брак (третий по счету, если вы вдруг не уследили) продолжался долго, лет пять. В Воронеже молодой семье получить квартиру было сложней, чем на Урале, к моменту получения молодыми квартиры их ребенок уже ходил в детсад, а Леша, помимо обычного набора, был счастливым обладателем шести соток чернозема в пригородном дачном кооперативе, владельцем старенького «запорожца» и получил высшее образование по ценной на Урале, но малоприменимой в Черноземье специальности горного инженера.

Трудно поверить, но груз семейных забот не гнул невысокого Лешу долу до такой степени, чтобы он забыл свое увлечение альпинизмом. Леша к моменту гибели своего третьего брака был уже перворазрядником, инструктором, горноспасателем и инструктором по горнолыжному спорту. Он успевал все.

В том числе успел он и обзавестись новой кандидаткой в законные супруги. Да-да. Леша покинул насиженное место и свернул с нахоженной тропы в знакомую неизвестность пампасов. Четвертый брак его был опять недолгим. Процедура была обычной. Женитьба, устройство на новую работу, хлопоты по соисканию жилья, рождение ребенка, нешумный развод.

Пятая Лешина семья затянулась. Лет на десять как минимум. Теперешняя его жена была, как и он, альпинисткой в чинах, рожать не спешила, и Леша, похоже, не находил себе места от беспокойства по поводу незавершенности программы, но не разводился. Видимо, сидели в нем некоторые соображения, в которые мы вдаваться не станем, ибо не пристало неспециалистам раздавать диагнозы. Но харизма сделала свое, убеждения жены не выдержали натиска Лешиных, вскоре их друзья уже отмечали рождение новой жизни, а Леша сиял, что самовар, радуясь, что программа не дала сбоя, и он опять настоящий семейный человек с полным комплектом всего потребного семейному человеку. У него есть дом, жена, работа, ребенок, он во всем этом кружится, как сумасшедшая белка в хорошо смазанном колесе. По дому и в походной обстановке Леша все умел и все знал. Все, без исключения.

Впрягаясь в потребное по первой необходимости и не дожидаясь призыва добровольцев.

Вы спросите, неужто Леша, разводясь и считая задачу выполненной, бросал свои прежние семьи, забыв о них? Ничего подобного, он не был бегуном от исполнительного листа, он честно и неуклонно платил алименты всем бывшим женам, состоял с ними в оживленной переписке по поводу воспитания детей, шабашил, зарабатывал и подрабатывал чуть ли не круглыми сутками, чтоб его дети ни в чем не нуждались, а бывшие жены не держали зла. В свободное время он два раза в год ездил в горы, подтвердить спортивную и две инструкторские квалификации, для горноспасательского высиживания пострадавших Леша имел слишком кипучую натуру.

Я думаю, что на круг Леша зарабатывал примерно как начальник большой стройки или директор крупного предприятия, и, если б его энергию использовать в мирных целях, ею можно было б десятилетиями освещать небольшой городок или взять на содержание какую-нибудь латиноамериканскую страну.

К моменту, когда я на какое-то время потерял Лешу из виду, пятая его семья еще продолжалась. Жена-альпинистка родила им еще одного отпрыска, и Леша вроде никуда не собирался. Этот дом он строил дольше обычного и строил его основательней. Возможно, просто возраст давал о себе знать, и каждый этап давался с бо́льшим трудом, или просто уже не хватало задора на все. Харизма торчала штыком, но задор был уже не тот. Он даже некоторое время не ходил в горы, теряя разряды в спортивной книжке. Он устал.

Ко времени, когда он опять появился в моей жизни, он возобновил занятия альпинизмом и за сезон (эту деталь оценят только те, кто в теме) подтвердил КМС[3] по альпинизму со значка. Невозможно объяснить непосвященному, насколько крутым мэном надо для этого быть, поверьте мне на слово: надо быть очень крутым мэном. Таким как он.

Я часто вспоминаю о нем и часто думаю: почему? Почему все это? Почему именно так? Для чего?

Видимо, его способу жить есть какое-то объяснение, просто я его не нашел и не очень искал. Я не был его близким другом, я даже не был его хорошим знакомым, он ничем меня не обижал, хотя и ничем таким не привечал, чтоб мне захотелось непременно откопать причины и тонкости его поведения. Мне больше нравится знать, что я был знаком с очень необычным человеком. С настоящим мужиком, что бы это ни означало в свете модных течений мысли, кои я отчасти разделяю.

Темные инстинкты

В одном ныне сгинувшем в Края Непуганной Винды интернет-сообществе май френд Николай Максимов пишет об инстинкте превращения съедобного в принципе в безусловно съедобное, используя в тексте довольно смелое и выпуклое сравнение. Понятное дело, небезусловное, вроде того рефлекса, но где ж нам при нашей искушенности в плетении словесных кружев добыть безусловных-то? То есть таких, что мы б сочли безусловными.

Ну ладно, главное — сравнение емкое и в принципе точное.

А я вот что подумал. Безусловные рефлексы, в числе коих и инстинкт готовки еды, присущи разным людям изначально в разной степени, а слой цивилизации (довольно, по мне, незначительный, но дело не в том) еще и внес искажения относительно его востребованности. И, таким образом, мы имеем дело с некоторым атавистическим (или рудиментарным? вечно их путаю) проявлением, отсутствием коего можно тайно или явно гордиться или тайно или явно сожалеть об отсутствии. Вроде растительности на лице и прочем организме. Или наплевать, жить с тем, что есть.

И схож он скорей с умением держать направление в лишенной ориентиров местности или, к примеру, со способностью плавать без вспомогательных средств. Инстинкт спаривания все ж, по мне, побезусловней будет. Хотя и там, конешное дело, цивилизация побуйствовала довольно разрушительно. Но дело не в том.

В принципе, полностью отмершим или незадействованным абсолютно я наблюдал инстинкт превращения добычи в еду лишь у одной девушки, назовем ее Клавкой. Хотя на самом деле звали ее Веркой. Или еще как-то. Неважно.

Клавка девушка была работающая, самостоятельная и с запросами. Нет, не шуб и французских духов хотелось Клавке с юных лет, не ухажеров, даже читающих наизусть Есенина с Асадовым, и букетов роз по три рубля штука на рынке у кавказцев, она жаждала действий вообще и впечатлений. Экшена ей хотелось, выражаясь в современных терминах. Клавка ходила в пешие и водные походы, тусовалась с молодыми актерами, посещала городской КСП[4] и была все время занята.

Не обладая особой утонченностью вкусов, говоря по правде, вообще никакой утонченностью не обладая, к еде Клавка относилась не то чтоб совсем наплевательски, но и без особенного интереса, руководствуясь нехитрым народным «все полезно, что в рот полезло» (гусары, молчать!). О своем неумении готовить она не сообщала, вроде как коронованная особа никогда не представляется самостоятельно слуге у ворот королем таким-то (это было б дико и не по понятиям), молва и свита несут это важное сообщение за много миль впереди королевской кареты, оповещая придорожных баронов, КТО к ним нынче прибудет на ужин и ночевку. И горе тому, кто прохлопает ушами и не придаст вести существенного значения. Последствия могут быть… Они могут быть, в общем. Но я отвлекся.

Я, как тот невдалый барон, с похмелья ли, будучи ли на охоте, занятый ли крестьянскими тяжбами и за тем пропустивший звуки труб герольдов и топот коней гвардейцев королевской свиты, испытал жесткий удар по нервам, когда на вопрос Клавки «чего б пожрать?», занятый шитьем очередного предмета снаряжения, не помню уж какого, бросил не думавши долго через плечо: «Да на кухне пожарь, что ль, чего». На кухне, понятное дело, ни устриц в серебряном ведерке или омаров в горшках с морской травой, ни шафрана какого с мускатом, ни бараньей ноги не водилось. Ни свежих куропаток или вальдшнепов с фазанами, отъевшимися к осени на жнивье. Даже завалящего копченого кабаньего окорока там не случалось от момента Сотворения мира. Ничего такого, что можно было б испортить не умеющему обращаться с редкостями и экзотикой, на кухне не было, и я не опасался.

Из простой и немудреной отрады желудку там водилась картошка, пара-тройка-пяток яиц нептицы, сама нептица в морозильнике, усохшая до состояния мумии (она и при жизни-то не была чрезмерно тучной), серо-желтая яичная вермишель, наверняка подсолнечное масло в заскорузлой и захватанной бутылке и различные фрагменты хлеба разного времени года выпечки. Ну, может, еще соленые огурцы какие, не помню. Может, даже мед в банке. Но мед я так, на всякий случай предположил. Окажись там мед, такого сокрушительного эффекта б не вышло, думал я задним числом. Но все в свое время.

Верка (или Клавка) затеяла картошку в мундире, яичницу и поджаренный хлеб. Намерения, как мы видим, имела самые безобидные и даже похвальные. Украсить этот пир богов, как я понял, предполагалось нарезанными солеными огурцами (ага, точно, там были огурцы) с нарезанным луком, политыми подсолнечным маслом.

Как выяснилось, не опасался я, как оно чаще всего и бывает, по неведению. И выяснилось, опять же, как водится, это тогда, когда поздно было что-либо исправлять. Клавка позвала к столу сакраментальным «кушать подано!», и сразу за этим сигналом на построение униформистов в нашей пиэсе случилась немая сцена. Тоись слова у меня были, но куда-то пропал весь воздух из окружающей атмосферы, я потом узнал, что такое бывает, когда сильно удивишься или взволнован необычностью происходящего..

Сравнительно удачно из задуманного удались только огурцы с луком. Говоря «сравнительно удачно», я имею в виду, что в суповой миске точно в центре стола в смеси рассола и подсолнечного масла привольно плавали и резвились огурцовые секции примерно в три сантиметра толщиной, а сверху этой красоты располагалась на четвертинки разрубленная, на вид топором, и разорванная на сегменты луковица. Остальное было на плите в ожидании раздачи. Картошка в кастрюльке частью пригорела к ней насмерть и мило дымилась, а частью выглядела не видевшей воды с осенних дождей, яйца на сковородке я скорей домыслил, сделав дедуктивное усилие: куда-то же они делись с верхней полки холодильника. На другой сковородке причудливо изгибались ломтики чего-то, в чем отдаленно угадывалась структура хлебного теста. Цвет хлебного теста не угадывался, его я тоже домыслил. Дедуктивно.

Кухня выглядела при этом так, будто в ней только что закончилась репетиция съемок Куликовской битвы в фильме Бондарчука-старшего. Причем сильно не первый дубль, судя по необратимым разрушениям.

Ну нет, я парень в еде неприхотливый, но не до такой же степени! «Что это?» — прошептал я на выдохе.

Царственно пожав плечами и воздев царственно бровь, с царственным же равнодушием Клавка сделала отгоняющий нечистого жест кистью и ответствовала в духе: «Я ж готовить не умею, ты чего, не знал, все знают».

Это потом я узнал, что Клавке в походах не дают дежурить по кухне, и она даже обижается, это потом я узнал, что на актерских междусобойчиках ей предлагают максимум рассыпать печенье и карамель по вазочкам, с непременным наблюдением, как бы чего не вышло. Это потом я вспомнил, что Клавка на посиделки «в складчину» неизменно приходит с купленным в булочой тортиком или бутылкой номерного портвейну, и потом я вспомнил, что Клавка всегда и везде, безропотно и как хорошо надрессированная, отправляется мыть посуду после застолья, хотя никто ей специально этого не предлагает. В самых незамороченных застольными реверансами домах для участия в подготовке ей предлагают максимум нарезать батон или открыть банку консервов, но потом слегка жалеют о чрезмерной деликатности. Ее сестра рассказывала, что даже погреть имеющуюся в доме еду Клавка толком не может, постоянно или холодным ест, или грызет уголья. Все, кроме меня, знали о полном отсутствии у нее инстинкта готовки, и только я, как среди меня принято, познал общеизвестное поставив независимый опыт. Севши, можно сказать, собственной жопой на парковую скамейку рядом с табличкой «ОСТОРОЖНО, ОКРАШЕНО!».

Я думаю, что в те времена, когда умение готовить необходимо было для выживания, Клавка сгибла б нахрен, не умея ни насадить тушку зазевавшегося сурка на вертел, ни очистить толком от песка полезный клубенек, а при современном развитии общепита она вполне справляется. На работе столовка, дома — мама с сестрой, в других местах… ну, уже говорил о не царском деле.

Она вышла замуж поздно, за туриста-водника, назовем его Витек, хотя он вообще-то звался Леха. Скандинавско-общеславянского типа молчаливый парень из потомственных преподавателей сельхозинститута, Витек был широко известен в туристской среде неприхотливостью не то что превосходящей мою, к примеру, но вообще находящейся за гранью любых представлений о разумной осторожности. К примеру, меланхолично схлебав по ошибке засыпанное в холодную воду и так по забывчивости и не сваренное Веркой содержимое пакета с названием «суп мясной с вермишелью», Витек деликатно откашлялся и сказал: «Кажется, пересолен». И больше ничего не сказал железный человек Витек. Даже «бля» не прибавил к сказанному.

Шли годы. Верка не то чтоб долгими тренировками возродила к жизни в себе инстинкт готовки, но хотя б научилась твердо и без самодеятельности придерживаться рецептов и советов. Так не умеющий плавать не подвергает сомнению указания тренера, какой рукой куда грести. И не умеющий держать направление чутко прислушивается к советам местных уроженцев.

Клавка освоила макаронные изделия и яичницу. Варку сосисек и разогревание котлет из кулинарии. Клавка освоила пироги и холодец. Даже тушеную картошку. Даже борщ. И хотя тот борщ точно не победил бы даже на самом доброжелательном соревновании поваров-любителей среди безруких слепых, есть его было можно. Без криков восторга, но и без воплей ужаса.

Только не надо думать, что я тут рассказываю о тусовочной барышне с горящим взором и без никаких актуальных умений, кроме знания не известных больше никому имен неизвестно в чем гениев. Клавка работала техником-проектировщиком электрооборудования, довольно ловко шила, дом содержала в порядке, с мелким ремонтом не обращаясь к мужу, бодро растила всякую всячину на домашнем огородике (она жила в частном доме с огородом и садом), и вообще с ней любому было легко и весело, такой Клавка была легкий человек. Просто вот этот конкретный инстинкт ей был несвойственен. В превосходной степени несвойственен, если вы понимаете, о чем я. Но все отступает при железной необходимости выживания.

Так пенсионер, шуткой богов попавший жить до скончания времен в зачуханный городишко в какой-нибудь Айове, быстро научивается бесконечно чуждому ему на протяжении всей его жизни английскому, чтоб не жить в одиночестве глухим и немым, ловко перенимает акцент и местные идиомы. Так сорокапятилетний преподаватель палеонтологии становится бойким торговцем какими-нибудь сникерсами во времена перемен, когда за преподавание палеонтологии перестают платить и те небогатые гроши, что платили раньше, а дети хотят есть каждый день, и обувь на них просто горит. Так ботаник-заика набирается если не мышц, так хотя бы наглости и дает по сопатке грозе его школы, по которому тюрьма плачет, всего-то для того, чтоб Танька из параллельного посмотрела благосклонно.

Все постепенно сделается, когда по-настоящему припрет, а пока не приперло, так что ж? Оно и не получается и даже противостоит всей своей природой. Но ничто не поборет железную необходимость справиться. Ибо зачем-то ж достались человеку, кроме свойственных всему живому инстинктов, еще и мозги. А Божьим ли соизволением либо Божьим же попустительством они нам достались, про то нам знать не дадено.

Да и ни к чему, в общем.

Под гитару

Когда все были молодые…

Странно, начиная рассказ о себе, говорить: когда все были молодыми. Понимая при этом: все и я сам тоже. По ощущениям вроде ж я и нынче вполне себе молодой, а перестал было стричься накоротко — и все вдруг заметили, какая у меня седая башка. Но я не об этом.

Я о песнях хотел. Так вот, когда все были молодые, мы собирались где-нибудь просто так, попить чего-нибудь недорогого и попеть. Под гитару, вестимо, под гитару. Другой раз свечки зажигали, а другой — и так пели. Не хором, нет, такого в моих компаниях не водилось, а по очереди. Почти всегда бывало, что по нескольку людей чего-нибудь могут «исполнить под гитарку». Все же, вспоминая, думаю, что не было в том никакой фиги режиму, хотя, конешное дело, певали и Галича, и Алешковского, и незабвенную, как декабристы разбудили Герцена на коржавинские стихи. Пели тогда малоизвестного, а сейчас тоже почти патриарха и уж точно мэтра, Щербакова, а больше пели Визбора, Кукина, Дулова, Лореса, Клячкина, Окуджаву, Городницкого, Берковского. Много кого, всех с разбегу и не назовешь.

Недавно задумывался, почему? Явно мы их пели не для объединения, мы и так были вполне едины в своей разности и в ней вполне однородны. И нашел ответ, какой, как я понимаю, у меня обязан был найтись.

Мы их пели, потому что они про жизнь как есть. Без запала и надрыва, обычными вполне словами. В основном довольно грустно выходило. Или радостно. Нет, ну для смеха тоже ж много пели. Молодые ж были, поржать — первое дело. Баранова пели, чудесного Леню Сергеева, молодых тогда Ивасей, Киммельфельда. Тоже вполне обычными словами, но смешно. Не знаю, может, была в этом сублимация какая или еще какие мудреные извращения, но я все ж думаю, пели, потому что нравится петь, и слушали, потому что нравится слушать.

Высоцкого любили в массе, но не пели. Не табу из высших побуждений, но вот так. Почему-то умершего Галича пели, погибшего Круппа тоже, а Высоцкого — нет. Я и сейчас его песни в не его исполнении не очень, за исключением нескольких, да и не об них сейчас речь. Не пели Высоцкого.

Я чего взялся анализировать? Заходит иногда речь о песнях под гитару — и нехорошо о них некоторые отзываются. Убого мол, противно, фальшиво, прошедший день. Мне не то чтоб обидно за небогатые, главным образом, мелодии и неискусное, большей частью, исполнение — кому что. Ну вру, и обидно тоже, кому ж нравится себя считать убогим и фальшивым?

Небогато, конечно, развлекались, чего говорить. Караоке тогда не было, к танцам я равнодушен. Я и сейчас люблю, чтоб выпить водки и побренчать. При хорошей-то компании чего ж нет? Иногда душевно выходит, иногда менее душевно. Чего-то, знаете, такое: «Я бы новую жизнь своровал бы, как вор…» или «Ну пожалуйста, ну пожалуйста…» или вот «Ты море рисуешь синее…»

Не знаю, зачем оно мне, просто нравится. Картошечка, огурчики, водка и свои ребята, побренчать без затей про жизнь.

Ах, лучше нет огня, который не потухнет.

И лучше дома нет, чем собственный твой дом,

Где ходики стучат старательно на кухне,

Где милая моя…

Где милая моя,

Где милая моя

И чайник со свистком.

Жизнь, как она есть.

В степной глуши

Село Лозовое Верхнемамонского района расположено на двух отстающих друг от друга пригорках. Даже холмах. На одном сельсовет, школа, клуб, фермы, называемые в этой местности «база́ми», и всякие машинно-тракторные причиндалы, а на другом живут люди. Из примет новой деревни там только лесопилка и ток.

Они не мешают жизни. Днем все на работе, а вечером пилорама бездействует. Меж холмами — пересыхающий за лето старинный пруд, из рыбы в нем водятся одни только головастики. Зато осока и камыши, зовущиеся в тех местах «кушныри», плодятся богато и разрастаются пышно.

Магазин на том же холме, что и сельсовет. Спасибо, дорога хорошая, новая. Легко добраться в любую погоду, а если трактор попутный или грузовик, вообще красота.

Прислали нас в Лозовое из нашего проектного института, по заведенной в те годы традиции, «на свеклу», как положено в октябре. Область наша свеклосеющая, такая сахарная житница (или хрен ее знает как правильно) России. При всех погодах свеклы урождается немыслимое количество, и самостоятельно селу с ней не управиться. Вот и едут студенты с преподавателями, инженеры-техники и прочие школьники с медсестрами отбывать то, что в других, не свеклосеющих, а картофелесажающих местностях, называется «картошкой». Все равно без дела болтаются, чего им, пусть поковыряются, не убудет. Рабочих на свеклу не шлют, кто ж будет точить гайку сверх плана?

Ну, в общем, поехали мы сколько отрядили. Мужиков человек пятнадцать и женщин человек десять. У нас необычный проектный институт, мужиков много. А чего не ехать? Зарплата и командировочные, магазин в самом селе, может, еще и денег дадут за ту свеклу. Копейки, но курочка по зернышку клюет.

Главный инженер в телогрейке и шляпе встречал нас у сельсовета. Мрачный дядька моих теперешних лет равнодушно следил за неторопливым заползанием «ЛиАЗа» с нами к сельсовету и чуть не расплакался от нежданного счастья, увидев, что выгружаются из автобуса не субтильные горожанки в смешных в деревне по осенней поре плащиках, а вполне себе дюжие мужики в сапогах и телогрейках.

Немножко приуныл он, увидев вслед за нами и некоторое количество женского персонала, но мигом приободрился от бравого вида этих представительниц технической интеллигенции. Женщины наши, тренированные ездить в командировки, не подкачали со снаряжением.

Это ж деревня, где по разным причинам вечная нехватка трудящегося народу. То в город переехали насовсем и там теперь трудятся, то свадьба у кого случилась и все ее гуляют три дня, а трудиться некому. То еще чего-то мешающее трудиться. Вечно некому трудиться, а у колхоза конюшня к зиме не готова, у него телятник не перекрыт, у него в школе проводка не перетянута, у него… Да чего уж там, легче перечислить, о чем не болит башка среднего главного инженера колхоза. Подумаешь, свекла. Свекла ладно, она никуда и так не денется, осень еще длинная, что свекла.

С расселением случилась заминка. Общага для сезонников оказалась в аварийном состоянии, особенно опасно выглядел сортир в полукилометре от общаги, и въезжать туда мы наотрез отказались. Решено было расселить нас по хатам, а девок (женщин то бишь) в ленкомнате сельсовета. Все равно она никому на хрен не надобна, та ленкомната, некогда сельчанам политинформации посещать, а там зато печка и туалет недалеко, всего в десяти шагах от входной двери, новый, крепкий, из горбыля.

Я, геолог Толик Воропаев и Володька из моего отдела поселились во времянке пожилых аккуратных бабули с дедулей. Времянка была крепкая, печка в ней была исправная, кровати имелись, какого еще рожна. Я занял ту, что у окна на улицу.

В Лозовом имелась, кстати, и библиотека. Приличная библиотека, даже отличная. Там водилось порядком отечественной и иностранной литературы, в том числе такой, о которой приходилось только слышать, а в руках держать не доводилось, к примеру были там Пруст и Оруэлл, рассказы Ремизова и Платонов в приличном количестве. Хрен его знает, откуда взялись и как избежали всяких чисток эти книжки. Каждый раз при посещении библиотеки мне хотелось все схватить и унести безвозвратно. Я боролся с собой, но каждый раз по новой хотелось хватать и уносить. Такой вот подавляемый хватательный рефлекс.

Ну так о свекле. Свеклы нам не случилось, главный инженер, обалдев от такого количества мужиков боеспособного возраста, цвел, что подсолнух, задавая вопрос: «А есть ли кто смыслящий в (название рабочей специальности)?» И каждый раз находился кто-то смыслящий, даже иногда не один. Электрики были чуть не все поголовно, у нас по энергетике институт, нашлись и плотники, и механики, и каменщики, и все на свете. Черт, такой прухи он не ожидал и решил, что наконец-то несуществующий для партийного человека Господь услышал его неумелые молитвы о ниспослании малопьющей и квалифицированной рабсилы. Случилось раз, скотники запили втемную, и главный спросил, ни на что особенно не надеясь: «А есть кто лошадьми умеет править и верхом?» И получил ответ от бородатого не по годам, недеревенского и вроде даже нерусского парня: «Ну я могу, чего там, если запрягать не надо, запрягать не знаю».

Бородатый (угадайте кто) был немедленно послан развозить корма. Такая хитрая телега на гужевом приводе, с механизмом, что сыплет в ясли комбикорм, соломенную резку, свекловичный жом или чем там наполнен бункер у той телеги. Дело нехитрое — накидать в нее вилами или лопатой чего сказано с утра, заехать с ней в коровник («на баз», по-местному), медленно ехать вдоль яслей, корм сам сыплется в них, проехав насквозь, развернуться и заехать на другой баз или в следующий проход того же база, если баз большой, на много стойл с двумя или тремя проходами между. Ну и развозил, чего там развозить, покрикивал на пегую упряжную лошадку, беседовал с коровами и даже песни им пел. Забавно было, как они одновременно поворачивают свои рогатые башки в сторону пения и, шевеля ушами, хлопают белесыми ресницами. Короче, пел я с вдохновением, чего там. Приятно, когда внимательный слушатель и полный зал.

Верхом уметь понадобилось, чтоб перегонять скотину, еще остающуюся на дворе, из загона в загон. Не знаю на кой. Собственно, перегоняли ее две волчьего вида худые собаки, хрипло лая и кусая за всякие места разноцветных коров, а я осуществлял общее руководство, открывая и потом закрывая ворота. Без меня было не обойтись, собаки ж не знают, куда перегонять, если ворота там не открыть. А как я открою, им меня уже не надо, гонят туда без разговоров. Любо-дорого мы так трудились с ними, я их звал «волчары позорные» и притаскивал им из столовки костей. Они брали угощение с достоинством и грызли поодаль, с расстановкой и степенностью.

Осень была не особенно холодная, днем я даже снимал телогрейку и носился на буланом мерине в клетчатой рубахе и серой фетровой шляпе с индюшьим пером, прям что ковбой с бескрайних просторов Техаса. Или соотечественный цыган на родных просторах. Иногда спешивался и разваливался на полезшей от неожиданного солнышка травке, а мерин той травкой ловко хрумкал и гремел мундштуком по мелким степным камешкам. Жизнь.

Дело спорилось. Не только у меня. В школе перетянули проводку, в конюшне перестелили настил, а то весь в дырах, лошадь может, ненароком провалившись, ногу сломать, починили в паре свинарников транспортеры для навоза. Скотники-то, выяснилось, запили как раз после очередного требования их починить и очередного ответного требования начальства кидать его вилами как в дореволюционное время. Такая несанкционированная забастовка.

Со свеклой вот только не очень вышло. Жалко было такое количество специалистов на все руки разбазаривать на примитивную обрезку-погрузку свеклы. Девки наши на ней трудились, но разве ж им управиться с объемом на всю команду.

В общем, с кайфом время прошло. Простая работа, хорошая погода, разнообразное чтение на досуге, в магазине портвейн с водкой бесперебойно, иногда рыбалка, не особо, впрочем, удачная, пока мы с Толиком и Володькой не выяснили, что местная рыба всем насадкам предпочитает малость недоваренную картошку. Буколика, короче, сплошная и пастораль.

Да, и денег же нам выписали за ударную работу. Электрикам и всяким специалистам побольше, девкам поменьше. Мне вышло за тринадцать рабочих дней сто семьдесят, что ль, рублей, больше моей среднемесячной зарплаты. Примерно на половину из них я на обратном пути накупил в райцентре книжек. Сублимировав таким образом подавленное желание утащить домой лозовскую сельскую библиотеку.

С той осени я начал пописывать всякие рассказки, которые даже никому ни разу не показывал и не говорил о них, потом терял их, выбрасывал. Может, и зря. А с другой стороны, чего Господь ни делает — все к лучшему.

Не очень праздник

Этот праздник для меня всегда был какой-то промежуточный. Ни два ни полтора. Рабочий день опять-таки.

В школе нас девчонки поздравляли, а я испытывал какую-то неловкость, какие мы защитники, пацаны ж еще невзрослые. В институте нам все равно было, по какому календарному поводу нарезаться, мы делали это много, часто и с удовольствием. Здоровье было железное, портвейн лился рекой, так что… В армии ничего, кроме злобы на мудаков, придумавших праздник в такое время года, часовое стояние на плацу под рассказы ветеранов и речи командиров и политработников в ожидании надвигающегося лыжного кросса в качестве подарка, все это не вызывало. После армии эти междусобойчики на работе, когда женщины притаскивали из дома грибы в банках и соленые огурцы, а мужики с утра начинали секретные переговоры шепотом, я уже не злился, а испытывал легкое раздражение.

В пьянках на работе я участвовать не любил, у меня были свои приятели для распития, а поздравления? Преимущественно женский коллектив проектного института радостно поздравляет и меня, пару лет тому отслужившего во вполне мирном Горьком срочную, и Серегу — афганца без одной ноги, и нашего с Серегой общего начальника Иван Иваныча по кличке Каменная Жопа за привычку весь рабочий день не вставать со стула даже на перерыв. В армии он не служил из-за болезни желудка, которая теперь приносит ему каждый год дополнительный месяц отпуска. Потому что Каменная Жопа в отпуске берет больничный, а отпуск продлевает на количество больничных дней, странно совпадающее с собственно отпуском. Поздравляли и Леньку — шестнадцатилетнего практиканта, который по сопливости до армии еще не дошел, и начальника первого отдела Староходского, ветерана внутренних войск, служившего социалистическому Отечеству исключительно на ниве охраны лагерей, и Валерий Палыча Левитмана, призванного ровно в апреле 45-го и успевшего за месяц своей войны получить тяжелое ранение в шею, так что все эти послевоенные десятилетия он живет в корсете, и начальника геологического отдела Гладуна, не воевавшего по брони, но прошедшего свою, не менее, пожалуй, страшную войну, разыскателя стратегических залежей тяжелых металлов за Уралом и в Средней Азии. И подчиненных Гладуну геологов Толика и Димку, получивших свои звания на военной кафедре, а в поле выезжавших исключительно ласковым черноземным летом, и ни хрена не понимающих по-нашему англичан (что особенно пикантно: холодную войну вроде еще не отменили), монтирующих на третьем этаже какую-то хреновину.

Все мы для поздравляющих, как один, защитники. Надежа и опора. Воины. Потому что родились с палочкой, а не с дырочкой, таковыми ими воспринимаемся. Говоришь механически всем: спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

Не говорить же им: отстаньте, отстаньте, отстаньте? Работа пошла кувырком, в животе ком грибов и портвейна, засыпаешь на него сверху столовские макароны, заливаешь компотом. Тоска.

А после работы мы с Серегой, Левитманом, Николаевым с третьего этажа, отставным летчиком, и седым молчаливым Гладуном, не сговариваясь специально, а по словам Левитмана «Ну, по пивку?», направимся в сторону пивного киоска и там будем грузить в развесистые мальчишеские уши увязавшемуся за нами практиканту Леньке, не достигшему пока призывного возраста, солдатские байки разных времен и родов войск. А Гладун ничего не будет рассказывать, будет только изредка встревать в разговор, обращаясь к Леньке: «Сынок, тебе дома-то не попадет?..»

С нами нет Галины Игнатьевны, подполковника медицинской службы, ее никто не поздравлял, никто почти не знает, что, когда-то повоевав в жаркой Африке, она пошла в Политех уже сильно взрослой, чтоб впредь не иметь отношения к войне, и много лет она у нас главный инженер проекта. Ее сын мой приятель, я знаю. Вечером, вспомнив, звоню, поздравляю, отвечает: спасибо, гори б оно все…

Ну все, обязательная праздничная программа отработана на ближайший год, в течение которого мы, главным образом, сдержанно здороваемся, а Галина нас периодически вздрючивает за раздолбайство. Кроме Гладуна, которого вздрючивать за раздолбайство имеет право только главный инженер да и еще директор. А Николаева не за что вздрючивать, он четкий, как швейцарские часы.

Всем спасибо. Скоро весна, неотвратимая как дембель.

Все ж мы люди не совсем конченые…

Посвящается моему другу Шуре Чернову,

врачу-реаниматологу, полярнику и альпинисту,

обладателю множества талантов, в жизни никому плохого

не сделавшему, прожившему и погибшему быстро и ярко.

Да будут ему пухом кавказские камни.

Есть вещи, которые люди совершают не для достижения результата, не в связи с железной необходимостью и не потому, что любят их совершать. А для того, чтоб на собственном примере продемонстрировать самим себе безграничность человеческих стремлений. Способность оторваться от рутины и воспарить духом к необязательному и оттого прекрасному.

К таким свершениям относятся восхождения благополучных клерков на Монблан и Эверест, ежедневное бритье нищего бомжа и попытки прибраться в общажной комнате на четыре персоны.

Известно, во что могут превратить свое местообитание четыре незамороченных на бытовых удобствах мужчины, если они студенты, если они студенты-геологи, если они студенты-геологи на последнем курсе, если они студенты-геологи на последнем курсе, склонные к употреблению напитков различной крепости. И они не только могут, но и превращают свое жилье в помесь общего вагона дальнего следования с мастерской безумного художника. Зрелище это отталкивающее, но, безусловно, красочное и не лишенное своеобразной прелести.

Несколько деталей.

На подоконнике, среди геологических карт и петрографических схем, полускрытый кусками оберточной бумаги и старых газет, стоит чайник, из носика которого растет лимонное дерево, самозародившееся из лимонного зернышка пару лет назад в результате забытия выполоскать из чайника оставшуюся заварку.

Комната загромождена стульями, как собственными, так и принесенными из разных мест, на которых Сидор (Леха Сидоров) удачно расположил геологические образцы согласно имеющейся на стене, рядом с Сидоровой койкой, карте геологического района в некоем отдаленном месте, по которому Сидор вскоре думает защитить диплом.

У одной из стен стоит кровать Кузи (Витьки Кузмина), слегка отодвинутая, поскольку Кузя затеял что-то вытащить из имеющегося под ней чемодана, да передумал, на пути к чемодану обнаружив кусок газеты, когда-то служившей оберткой для учебника с интересной, по мнению Кузи, заметкой, кою он, расположившись на кровати поперек, сейчас и читает, глубокомысленно поводя бровями и издавая нечленораздельные, но одобрительные звуки.

Если поднять глаза, можно увидеть, как к потолочному светильнику, выполненному из разрезанной консервной банки, проволокой прикручена тульская мелкокалиберная винтовка, принадлежащая временно отсутствующему Фигуре (Серега Безруков). Фигура с Мальком (Рома Байраков) на свадьбе у общего нашего приятеля и в уборке участия не принимают. Еще в комнате находится случайно заглянувший в гости с бутылкой «Агдама» Борух, видевший эту комнату и в лучшие дни.

Уборка начинается случайно, как и все великие события.

— Кузя, — спрашивает Борух, — чего кровать-то отодвинул?

Именно в этот момент к реальности пробуждается лежащий на койке в другом углу Сидор, до этого тупо пялившийся поочередно то на какую-то каменюку в руке, то на висящую поблизости карту и находящийся в совершенном отрыве от нашего мира.

— Да мы, ващета, прибраться думали, — заявляет Сидор ни с того ни с сего. Ведь явно ж, минуту назад никакой уборки не имелось даже в дальней перспективе.

От неожиданности Кузя перестает читать свой обрывок газеты, и на его лице отражается немыслимой силы борьба двух желаний. Одно из которых спросить у Сидора, не спятил ли он, объявив уборку в такой момент, когда на дворе суббота и на пороге Борух с гостевой бутылкой, а другое — посмотреть, насколько серьезных результатов можно добиться на переломе истории.

— Да, — с просветлевшим взглядом и более уверенным голосом продолжил Сидор. — И на прошлой неделе думали прибраться, и вообще…

При слове «вообще» он сделал широкий экскурсоводский жест рукой, как бы приглашая насладиться имеющимся великолепием. Оно внушало. Кузя автоматически повел взглядом за движением Сидора и устыдился своей неприверженности к периодическим уборкам. Сидор, между прочим, был старостой этажа и вообще геологом в авторитете, поскольку происходил из славной магаданской династии потомственных «золотарей» (это такие геологи, занятые поиском и разработкой золотых месторождений, а вовсе не то, что вы подумали), а не поступил в университет, как многие, от сохи и станка.

— Ну, прибираться так прибираться, — слезая с кровати, сокрушенно согласился Кузя, человек вообще-то незлой и склонный к поддержке внезапных решений старших товарищей.

Впрочем, обрывок газеты в мусорную коробку из-под телевизора не бросил, а, заботливо свернув несколько раз, запихал в задний карман штанов от противоэнцефалитного костюма.

— Обросли, понимаешь, бытом и грязью, — брезгливо оглядываясь, заключил Сидор. Обратился к Боруху — Ну, раз ты уже здесь, помоги уж чем.

Борух и не думал, что получится отвертеться, да и, сознавая свою роль последней капли с его дурацким вопросом про Кузину кровать, даже почувствовал некоторое облегчение. Люди всегда испытывают облегчение, загремев в ими самими приведенные в движение жернова Истории.

Сидор тоже сполз с кровати, с видимым отвращением пристроил каменюку рядом с подушкой и отправился в сануголок за ведрами, швабрами и тряпками. Надо сказать, что, за редкостью влажных уборок в этой части общаги, их запас в сануголке не переводился.

Кузя, по давней традиции уборок, вытряхнул все из самодельного книжного шкафа на пол и начал составлять на полки книги, тетради и полевые дневники, не следуя никакому специальному порядку, а просто сначала книги, потом, когда они кончились, — тетради, а потом, после всего, на нижние полки, дневники и схемы в рулонах.

На полу образовалась внушительная куча всякого добра, среди которого имелись раритеты, способные украсить любую кунсткамеру или кабинет психиатра. Например, лифчик Людки Будановой, на котором зеленым фломастером расписалась вся группа «Интеграл», причем на правой чашечке одиноко красовалась размашистая роспись Алибасова. Каким образом исторический лифчик попал в собственность жителей именно этой комнаты — отдельная драматическая история, которую за недостатком времени мы рассказывать не будем. Еще на полу имелись две половинки зуба мамонта, по уверениям Малька выбитые им лично из мамонтовой челюсти во время практики на Командорах. Несколько снаряженных патронов для Фигуриной мелкопульки, бутылка из-под японского виски «Никка», вынесенная океаном к нашему побережью в районе Владивостока и привлекшая внимание болтавшегося на берегу Кузи своей «старинной» формой и поселившимся внутри крабиком. Рыболовный крючок из кости с привязанной к нему оленьей жилкой, которым снабдили Сидора добродушные оленеводы из Красноярского края, увидев, как тот мается, пытаясь вытащить на берег одного за другим здоровенных таежных тайменей. Те издевательски разгибали покупные норвежские крючки и легко рвали леску питерского производства. Сушеная голова одного из впоследствии побежденных тайменей, застывшим взглядом мутных глаз напоминающая преподавателя Трубникова, долгое время украшала стену над Сидоровой кроватью, пока ее как-то летом напрочь не съели набежавшие невесть откуда муравьи. Много интересного, чего говорить. В другое время повозиться б во всем этом да повспоминать всякие истории… Но покамест это все сваливается кучей на подоконник, где стараниями малоразговорчивого Кузи остался только чайник с мичуринским экспериментом.

Следующим этапом становится подметание и мытье полов, которым, пыхтя и ругаясь по-черному, занимается лично Сидор. Движется все это дело не сказать чтоб быстро. Во-первых, Сидор торопиться не умеет и не любит, а во-вторых, мытье полов вполне себе напоминает многослойные археологические изыскания. Между прочим, во время мытья под одним из шкафов обнаруживается считавшаяся безвозвратно утерянной пивная этикетка из Фигуриной коллекции. Жизнь ее несколько потрепала, но этикетка довольно бодра, и Фигура сильно обрадуется находке. В чем ее ценность, только Господу известно, но всякий раз, когда возникали разговоры под пьяную лавочку о невозвратных потерях, Фигура со слезой в голосе ее поминал, и все почтительно замирали на несколько секунд.

Борух, надо заметить, все время непосредственно уборки не валяет дурака, раз уж собрался помочь, а моет посуду. Не так уж и мало посуды, надо заметить: эмалированный таз и еще эмалированное же ведро. В основном это посуда для питья, но имеется и для еды: враки, что геологи со студенческой скамьи приучаются только пить, но никогда не едят.

В заключение, с выражением на лице «раз пошла такая пьянка…», Сидор стирает под душем в мужской душевой ни разу на моей памяти не стиранные занавески. Они оказываются бордовые в мелкую оранжевую полоску, а вовсе не одноцветно бурые, как я всегда считал. За неимением прищепок, да и веревок тоже, мы втроем развешиваем их обратно на багет.

— Заодно и разгладятся, — резонно замечает Сидор, и мы с минуту наблюдаем воцарившийся гибрид рисунка из учебника по гигиене жилища и музея Революции, в той части, где имитируются места первых марксистских сходок.

— Лепота-а-а!.. — умиротворенно произносит Кузя и чинно садится к освобожденному от исторических завалов столу, одновременно вытаскивая из кармана недочитанную заметку.

— А то! — довольно хвастливо соглашается Сидор и немедленно спохватывается — Такое дело надо отметить!

Стипендия была недавно, приуроченный к ней денежный перевод от богатых магаданских предков тоже не успел еще раствориться в пространстве, и Сидор полон радужных планов на вечер.

— Нуууу, вообще-то я принес… — скромно напоминает Борух.

— Да ладно, — машет рукой Сидор, — хрен ли нам с того «Агдама», — и с еще не остывшей после уборки энергией начинает запихивать в рюкзак пузатые бутылки из отведенного специально для них стенного шкафа.

Между прочим, бутылки в шкафу исключительно «гостевые», объяснение воспоследует.

Итак, наполнив рюкзак и затянув горловину, Сидор берет в левую руку десятилитровую канистру и топает в расположенный через скверик гастроном с целью купить там того ж «Агдама» по лично им придуманному методу. Метод прост, но остроумен. Сидор сдает бутылки и на вырученную сумму покупает вино. Вино сливает в запасенную канистру, освободившиеся бутылки он тоже сдает, берет еще бутылку, которая тут же им демократически выпивается с трущимися поблизости знакомыми из народа, бутылка тоже сдается, на вырученную мелочь покупается полбуханки хлеба и плавленый сырок. Безотходный метод.

Все ж, что ни говори, заслуженный портвейн — это вам не то, что портвейн халявный, а портвейн после тяжких трудов по оптимизации окружающего хаоса — это не то, что обычная общажная пьянка.

И достается из-под кровати пыльная гитара, и запаливается хранимая в секрете от коменданта керосиновая лампа, и заваривается в котелке (чайник-то занят) свирепой крепости чай, и вытаскивается из ящика стола сидоровская коллекция трубок… В общем, день прожит не зря.

У нас прекрасное настроение.

Ой, вот только не надо сейчас напоминать, что под кроватями остались непотревоженные груды образцов, рыболовных снастей и горнолыжно-альпинистских прибамбасов, что в шкафах еще с той войны ждет сортировки постирушка, что одеяла заправлены кривовато, а пол вымыт, на придирчивый взгляд, скорей для соблюдения ритуала. Да, оперировать в этой комнате нельзя. Я б никому не посоветовал в ней оперировать. Я б даже, наоборот, посоветовал воздержаться устраивать в ней приемную для беременных женщин или игры малолетних детей. Но жить в ней можно. И раньше было можно, а теперь и вообще хорошо стало жить.

Мы сделали это. Нам вдруг захотелось, и вот мы — раз! — и сделали. Кому обычное дело, а для нас этап преодоления и решения. Воспарение над суетой и обыденностью. Демонстрация широты взгляда на мир и неукротимости человеческих стремлений. А также собственной способности делать необязательное и уж тем благородное и возвышенное, в котором результат — не главное.

Нечто такое, к чему относятся восхождения на Монблан, ежедневное бритье человека, лучшие дни которого в непредставимо далеком прошлом, и такая вот внезапная уборка в общажной комнате на четыре человеческих тела, не лишенных, однако, и души.

Там, где нас есть

Зима — сильный и повсеместный запах цветущих цитрусовых деревьев. Легко перебивающий автомобильные выхлопы, да и все другие запахи тоже. Сужая ощущение — запах цветущих лимонов. Такой сладко-свежий запах. Такой же, как у тестя в Воронежской области, на исторической родине Боруховой жены. Он их дома разводит много лет. Его краса и гордость, предмет постоянных забот и трудов.

Вываливаешься из автобуса после четырех часов непрерывного ознобного постукивания зубами, плетешься на последних остатках тепла в организме некоторое время по темной улице и заходишь в подъезд, где тепло и пахнет цветущими лимонами. Запах усиливается и обогащается ароматами домашней готовки, обычно борща и пирогов с картошкой, когда открываешь дверь, и к тебе в прихожую выходят навстречу тесть с тещей. Низенькая и плотная теща и за ней коломенской верстой — тесть. Родители. Тестя. Деды. Надежный и радушный дом в тихом городке среди степей.

Мне с ними все-таки очень повезло. По прошествии лет тесть как-то признался, что и им со мной сильно повезло. Да нет, всякое бывало. Тестя я даже как-то выставил на лестницу из его же собственного дома, когда он пытался принять слишком деятельное учатие в воспитании моего тогда еще маленького сына, а жена расплакалась и Арсюха тоже следом разорался не на шутку. Но это так, единичный случай, а вообще-то они нас сильно поддерживали и помогали чем могли. Как-то, в самом начале девяностых, тесть одолжил нам денег на оплату съемной квартиры. Деньги тогда стремительно дешевели, и то, что я вернул, — конечно, слезы уже были, а не деньги. Картошка опять же. Огурцы и помидоры в банках. Сало. Мед.

У тестей была, да и сейчас есть, небольшая пасека, с нее не больно-то разбогатеешь, но мед всегда был свой. Великолепный мед, душистый и прозрачный, не то что покупной.

Зимой, после еды, чай с лимоном и медом. А еще — можно отлежаться, спокойно, не торопясь, отоспаться. Можно съездить на рыбалку или вечерком погулять по улицам. Потаращиться в телевизор, почитать книжек. Место, где душа отдыхает. Дом моей семьи.

Я всегда их, тестя с тещей, вспоминаю, когда зацветают лимоны, и я вдыхаю тот чудесный и волнующий аромат. Зимой и без того любимый мной Израиль мне родней, чем обычно. Потому что лимоны, как у тестя. Вот как оно все в жизни перемешано, какие странные цепочки совпадений. Где те лимонные деревца, а где я? Наша странная зима, и в ней — запах дома, где тебя, оказывается, ждали и рады тебе, несмотря ни на что. Семья, одним словом если.

Проверка реальностью

Мой тесть, тезка, кстати, моего деда, тоже Виктор Васильевич, всегда считал, что не любит инородцев. Наверное, потому, что большую часть своей жизни он их в глаза не видел, а русскому человеку любить инородцев не пристало. Имеющиеся в городке Богучар и окрестных деревнях цыгане в счет не идут, поскольку они — привычный фон жизни городка. Большей частью родились там, жили по соседству и учились у него в разные годы. Настоящие, чужие инородцы образовались поблизости в перестроечные годы, когда там и тут загремели разной интенсивности войны, и в классах появились чеченцы, ингуши, армяне, таджики, турки-месхетинцы — да кто только не осел после скитаний в степном пыльном Богучаре.

В школе местные дети начали беженских детей не то чтоб притеснять, народ в Богучаре все ж удивительно беззлобный даже в наше недоброе время, а поддразнивать, высмеивать акценты, ну как оно водится у детей. Дети бывают довольно жестоки, не по злобе, а по незнанию своему и малому опыту жизни. И вот как-то посреди урока у пятиклассников, который вел мой тесть, кто-то затеял смеяться над чтением армянского пацана:

— Во дебил, не может правильно из книжки прочесть.

Тесть жестом остановил чтение, подошел к армянскому хлопцу, вспотевшему от старания, и спросил:

— Ты сколько языков знаешь?

— Армянский, грузинский, татарский, абхазский, турецкий… — начал тот перечислять.

— Погоди, — сказал тесть и обратился к местному:

— А ты, Сашка, сколько?

Тот засопел, покраснел, поняв, куда тесть клонит. А тесть, не дождавшись ответа, продолжил:

— Твой отец, Сашка, тоже у меня учился и вроде отличником не был.

И довесил:

— Кто вот сейчас по-его, так же, как он по-русски, сможет сказать или прочитать, может дальше продолжать его дразнить. А он вон сколько знает языков и русский тоже выучит. Продолжай.

Таким образом тестева ксенофобия проверки реальностью не выдержала.

Его ж предполагаемый антисемитизм окочурился несколькими годами раньше в результате брака его дочери со мной.

Я к чему все это?

Некоторые убеждения не выдерживают столкновения с жизнью.

Иногда это даже хорошо.

Погреб

У тестя сгорела дача.

Он позвонил, рассказывал что-то обычно-интересное, про свое и тещи здоровье, как он рыбачил и что поймал, еще всякое такое, что я люблю слушать, а кому, может, скучно, интересовался, тепло ли у нас, врут ли о нас в новостях по телевизору. Я вообще-то не люблю разговоров по телефону, но с тестем всегда треплюсь с удовольствием. А под конец он сказал, с обычной своей такой присмешкой, что ли, наверняка согнутым пальцем потрогав невидимый мной ус:

— Слышь, а дача-то у меня сгорела.

— Как сгорела? — А сам думаю: чего ж ты молчал до последней секунды.

— Да сосед у нас теперь там фермер, бычков ро́стит, так он прошлогодние бурьяны́ палил, стенки и занялись.

Тесть, учитель, окончивший пединститут, к старости полюбил простонародные обороты. Или вспомнил, он же рос там неподалеку.

— Все сгорело, крыша рухнула, пасечные мои причиндалы там, все… Туалет только остался. Помнишь туалет, мы с тобой строили? Вот он остался. А так все сгорело к чертям.

— Дед, ты так не оставляй, — говорю ему, а во рту пересохло, как же так, как же так, — подавай в суд, пускай хоть денег вернет, я не знаю…

Дед засопел, а я погромче:

— Слышишь меня, дед? Не оставляй так, пускай заплатит!

— Да брось ты, каких денег, чего она там стоит, моя дача.

И попрощался. Пора, мол, дела у меня, я так, на минутку, спросить, как вы там, а уж говорим-говорим… Он всегда так, найдется ему дел прорва, когда он не хочет о чем-то говорить. На моей памяти всегда такой был. Хитрожопый придонский житель, казак усатый.

Дачу они с тещей купили за бесценок у наследников дальней родственницы то ли в год нашей женитьбы, то ли год спустя, но уже при самом конце того рубля, что, как нас уверяли, был существенно дороже доллара. Не помню точно, за сколько. Дача представляла собой с полгектара сада, огорода, луга и берега маленькой бодрой речки на самом краю деревни. Дальше начинался пологий склон с посадками и поля. В соседях у них оказался однорукий с Той Войны дед и его многорукая, судя по ухоженности их хозяйства, бабка. Дивное место, если вы любите уединение и мягкий южнорусский пейзаж.

Тесть с тещей расчистили насколько возможно сад, тесть выкосил заросший осочкой луг, и вместе они распахали и засадили полузаброшенный огород. Тогда они были ненамного старше нынешнего меня, у них были на это силы и задор.

Живая деревня и живые деревенские жители — это не буколическое их описание. У тестей периодически выкапывали сколько-то картошки, срубали сколько-то капусты, яблок и груш в саду вовсе никто не считал, да и куда их столько. Плетень там был не от воришек, скорей декоративный, со стеклянными банками вместо классических кринок и глечиков.

Расстраивался тесть лишь от пропадающих время от времени ульев, и то не сильно. Существенных барышей он с того меда не имел, занимался им больше из интереса к пчелам и их жизни, деньги за мед воспринимал, как мне видится, дополнительным бонусом, на который можно позволить себе что-то сверхнормативное, не более того. Ну, например, поддержать нашу молодую тогда семью. Мы уже тогда не умели беречь деньги.

Дача была близко, проехать до нее можно было в любое время года почти при любой погоде на дворе, и тесть с тещей получили постоянно действующую вещественную забаву. Старшая их дочь вышла замуж за меня, младшая Ольга укатила в университет и, похоже, не думала потом возвращаться в пыльный степной Богучар, наезжали мы все эпизодически, тестям было пустовато и скучновато. В общем, они вполне вовремя купили эту дачу.

До полуобвалившегося погреба некоторое время не доходили руки, потом тесть выбросил мусор, укрепил его изнутри жердями, сделал новый скат. Как погреб он так и не использовался, но в него удобно было стаскивать, например, выкопанную картошку в мешках, которой родилось столько, что за один раз не увезешь. Мешки ставились в погреб, дверь запиралась на замок, который ни разу никто не подумал сбить, они так там и болтались до следующего за ними визита тестя, с целью перевезти в погреб рядом с домом, где картошка ссыпалась в здоровенный такой закром и уж оттуда набиралась для домашней надобности.

Как-то по осени я был в их краях, и тесть предложил съездить за картошкой, мол, вдвоем сподручней, и заодно поудить рыбки в речке. Карасей и окуней на один раз поесть мы надергали довольно быстро, солнце без стремительности, но неуклонно двигалось на боковую, не жадничая, свернули мы снасти и пошли за картошкой.

Процесс был организован так: я стоял на середине лестницы, поднимал в проем двери мешки, тесть, крепкий и прямой, забрасывал их крестьянским движением на плечо и нес к машине. Старенький его «запорожец» поскрипывал, но таскал груз безропотно. Пока тесть шел с мешком к машине и возвращался обратно, я оставался один в прохладе осеннего заката и наполовину в погребном сумраке. Один раз тесть замешкался, и я присел покурить на лестничную перекладину.

Некоторое время было тихо, аж звенело, так было тихо. А потом меня окружили неясные шумы и шорохи. Я в общем не очень пугливый, но люблю видеть опасность и знать, что она из себя представляет. А это копошение мне ничего не напоминало, было каким-то совершенно незнакомым и даже чуждым. Мне стало не по себе, я озирался в недоумении и никак не мог сообразить, откуда идет звук. Когда же я наконец увидел и сообразил, что это, легче мне не стало. Шорох и копошение производили серые, а скорей грязно-белые земляные жабы, в отсутствие людей полновластные хозяева этого погреба с земляными стенками без облицовки, это они, оказывается, а не мыши понарыли тут сложных ходов и жили своей жабьей жизнью в погребной темноте и сырости. Я, не двигаясь, казался им неопасным, они перестали обращать на меня внимание и задвигались, зашуршали и закопошились.

Первым порывом было с криком оттуда выскочить. Нет, невозможно признаться тестю в своей боязни лягушек и жаб. А они ползали вокруг меня, постепенно теряя совесть, не обращая на меня уже никакого внимания и все громче шурша и копошась, и я чувствовал, как у меня становятся волосы дыбом на всем теле. Мне стало тесно и душно.

Тесть появился, и они опять замерли, затаились, затихли. А я, подавая ему мешки и оставаясь затем на лестнице, уже знал, что остаюсь в пространстве, до краев наполненном этими мерзкими мягкими тварями с трупьего цвета бугорчатой кожей, искривленными нечистыми когтями, старушечьими ртами и кадыками, с немигающими бездонными глазками, не отражающими свет. У меня все зудело от их близкого присутствия, мне хотелось заорать и сорвать с себя одежду, бежать от их копошения и царапания. Но нельзя мне было, меня тут поставили для дела, и мне было стыдно своей слабости.

Когда тесть покричал мне вылезать, это было одно из самых моих больших в жизни облегчений. Не могу сказать, что самым, но одним из самых — наверняка.

Впоследствии я никогда не спускался на даче в погреб, как-то не находилось причин, впрочем, не находилось причин и оказаться поблизости.

А потом мы уехали в Израиль, и все почти забылось. Израиль — не рай для земноводных, у нас для этого слишком мало открытых водных пространств и слишком сухая земля. И вот теперь эта дача, сначала радость, а по мере старения — тягость для тестя с тещей, сгорела. Мне не пришло в голову спросить о судьбе погреба, но тесть, перед тем как окончательно распрощаться, добавил:

— А погреб-то давно опять обвалился.

И я подумал: смотри-ка, жабы опять в нем полновластные хозяева. Надеюсь, они не пострадали от пожара. Они противные, но они не виноваты. Пусть живут, как хотят. А тесть отсудит денег, приедет, привезет гостинцев, понежится с тещей на морском бережку, потреплется со стариками в парке о житье-бытье и политике. По-детски поудивляется на нашу жизнь, он любит удивляться.

Дрессировщик

У Малатова есть про собачку-недомерка, так я тоже вспомнил одну собакину историю.

Приятель мой Ленька в свое время развелся из-за большой любви и женился на Ленке, женщине со стальными яйцами, тремя детьми и йоркширским терьером в хозяйстве. В принципе, Ленька очень домашний и бойкий по хозяйству человек, ему очень важно, чтоб в дому все работало как надо. Покрутив носом и оглядевшись, Ленька в практически безупречном Ленкином доме обнаружил в домашнем хозяйстве два серьезных упущения: дети питаются в основном размороженными пельменями, а полукилограммовый йоркшир не знает элементарных команд и оправляется за креслом в гостиной.

Ну, с дитями-то было просто. Они быстро почувствовали разницу между прежней незамысловатой кормежкой и Ленькиными борщами, харчо, пловами, супами из потрошков с пирожками и прочими котлетами и тефтелями, а средний Ленкин отпрыск Макс оказался даже вполне способным и заинтересованным помощником по кухне. Так что дело с кормлением трех пацанов спорилось на загляденье. Ленька даже научил их почти всегда мыть за собой посуду.

С избалованным йоркширом было сложней. Не то чтоб сильные неудобства представляли собой его выделения в виде микроскопического комочка кала и пары капель мочи — но! Собаке! Оправляться в доме! Табу! И никаких! Так думал многолетний собачник Ленька и взялся за невозможное.

Ленька с трудом научил животное команде «лежать!», и то промеж себя подозревал, что трусливый песик просто падает на живот от испуга, услышав Ленькин зычный голос. При команде «гулять!» это произведение искусства селекционеров насмерть забивалось под какую-нибудь невысокую мебель, расклинивалось там, и невозможно было выманить его оттуда ни посулами, ни угрозами. Лишь изредка удавалось его приманить сладким голосом и, цапнув под мышку, вынести прогуляться во внутренний дворик дома.

Прогулка происходила так: Ленька открывал входную дверь, делал шаг вперед и совершал собакой движение, напоминающее посыл кегельбанного шара по дорожке, напутствуемого словами «давай-ка пописаем». В отличие от кегельбанного шара, йоркшир не укатывался в дальний угол дворика, а замедлял движение, а потом скоренько возвращался обратно и прижимался к ногам, поглядывая в доброе Ленькино лицо (Ленька смахивает на Брюса Виллиса, только ростом невысок) и двигая бровями в смысле: вот и все, вот и пойдем домой. Так они гуляли примерно с полгода, воспитание пса заткнулось на мертвой точке, но Ленька не намерен был уступать «этому блядскому комку шерсти».

Все изменилось совершенно случайно.

Мне как-то после ночной смены надо было что-то у Леньки забрать, и я поднялся вместе с ним в квартиру. Ленька поймал собачека и пошел вместе со мной вниз, гулять его. Открыв дверь и запустив пса по привычной траектории, Ленька уже приготовился к его быстрому возвращению (а надо сказать, пес натренировался, по словам Леньки, возвращаться в исходную точку за секунду, не более), но йоркшир отчего-то не торопился назад. Скорей всего, он страшно боялся здоровенного бородатого незнакомца рядом с Ленькой. Он совершал круговые движения, короткие пробежки туда-сюда, а потом остановился, поднял ножку и произвел нечто, что с некоторым приближением можно было б назвать струйкой.

Ликованию Леньки не было предела. Потом-то, спустя какое-то время, он забил на йоркширову оправку за креслом, нашлись в хозяйстве молодоженов еще какие-то дыры для срочного латания, но тот триумф дрессировщика Ленька не мог забыть пару лет и неизменно при воспоминании о нем приходил в доброе расположение духа.

Ленька и Ленка по-прежнему живут вместе. Мальцы, включая младшего, выросли в здоровенных парней, йоркшир уже старенький, и ему разрешается все. Как и раньше.

Ленька вполне счастлив. А это, я считаю, главное.

Сын

4 декабря 1990 года в Воронеже случилась одна из первых забастовок. Бастовали водители автобусов. Пару дней назад хмуро-облачная осень закончилась, вдарил крепкий мороз, и раскисшая жижа многочисленных участков города, никогда не знавших асфальта, превратилась в лед, покрытый черноземной пылью. Но зато светило солнце.

По ранее заболоченным местам ходить стало легче, а по ранее асфальтированным, теперь схваченным вместо водяной пленки бутылочно блестящей коркой льда, — трудней. Но в России всегда так: чуть одна напасть отступит, на смену ей тут же образуется новая, диаметрально противоположная. Но зато образуются и некоторые бонусы, вроде яркого света солнца. Это развлекает и мобилизует. Кто не спрятался — сами виноваты.

Водители рейсовых автобусов трезво рассудили, что по гололеду за одну и ту ж зарплату ездить на хрен надо, и сидели где-то в своем автопарке, куря и переговариваясь, а может, за портвейном они там сидели, не знаю точно. Во всяком случае, касками по асфальту перед обкомом не стучали, как в тогда еще братской Украине. А всякие несознательные вроде меня, которым надо довольно далеко добираться на работу, материли их, на себе испытав конфликт интересов, и плелись, куда им надо, пешком, а кто с деньгами, махали рукой частникам-штрейкбрехерам. У меня денег на сердобольного частника не было, я перся с Димитрова на Полины Осипенко. Матеря борцов за свои законные права. Впрочем, на их борьбу я и сейчас реагирую без должного понимания насущных нужд трудящихся.

Работали мы тогда на реконструкции автомобильного цеха авиазавода. Реконструкция — крепко сказано, мы скоблили там потолок, мазали его купоросом, где открывалась ржавчина, а потом белили. Подштукатуривали кой-где. Работа двигалась неспешно. Нас потому позвали, что там нельзя было ставить леса или подмостья, машины ездят туда-сюда, надо было завешиваться на самостраховке в беседке и, сдерживая порывы самостраховки придать вашему организму вращательное движение, работать. Все это делалось с ведрами на веревках и прочим реквизитом фокусника. Свободные от поездок, например стоящие в ремонте, водилы получили, надеюсь, от наших эквилибристских представлений бездну удовольствия.

Несложно догадаться, что передвигаться до актуального в данный момент участка работы, перевешивая две самостраховки и болтаясь меж ними, как цветок в проруби, не выходит быстро. Но заказчик терпел, куда ему деваться. Мы тоже терпели.

Вы замечали, что вот так, во взаимном терпении, проходит довольно много жизни? Оно, по мне, необходимо, взаимотерпение. Взаимоуважение необязательно, незнакомых людей не науважаешься авансом, а вот терпеть определенное неудобство от несовпадения и с ним примиряться не ропща, по-моему, надо.

Но дело не в этом.

Это просто чтоб стало понятно, насколько я был отрезан от всего остального города в тот день. И это было некстати. У меня жена рожала. Хрен знает где она рожала, на краю земли, в Юго-Западном, кто понимает. Таких излишеств, как телефоны в палатах, там и поныне вроде нет, для связи надо было туда ехать, что я делал пару раз в день, или звонить усталой и злой сестричке, заискивающе и униженно прося позвать мадам такую-то. Она то звала, то не звала, как карта ляжет. Был еще автомат в коридоре.

Советский роддом — это такое место, в котором сосредоточены все завоевания социализма разом. Вроде тюрьмы или казармы. Не больно здо́ðîâî себя чувствующих людей, измученных предыдущими и испуганных предстоящими испытаниями, загоняют в закрытое пространство, переодевают в униформу свинского вида, кормят какой-то хренотой по дурацкому распорядку и пугают страшными рассказами о невидимых опасностях, ограничив насколько возможно, а где невозможно совсем ограничить — там насколько возможно затруднив, общение с близкими им людьми.

Плюс советская власть и полная электрификация, ага. Плюс учет и контроль. Жопа мира, короче.

Ездил я туда два раза в день и выписывал по асфальту перед веселеньким, серого кирпича зданием всякие кренделя, строя немыслимые рожи, чтоб ей было там нестрашно и нескучно. Честно говоря, сам я боялся ужасно, у меня просто живот сводило от страха за нее и сочувствия остальным там пузатым растрепанным теткам.

Ну неважно.

Утром четвертого декабря девяностого года та сестричка, охраняющая телефон от несанкционированного использования, где-то шлялась, телефон, похоже, забрав с собой. Чтоб мало ли чего. А с потолка, где я висел, не больно набегаешься к телефону в контору цеха по двум лестницам с мимолетным выходом на улицу. Наконец около одиннадцати я дозвонился, тетка на том конце города буркнула: родила-мальчик-трипятьсот-писятчетыресантиметра, — и отрубилась.

Я сел, не набравшись решимости перезвонить и спросить, все ли в порядке. Потом встал, прошел в цех, покричал Зайцу и Бельскому, торчащим под потолком, что у меня сын родился и я пошел.

И пошел. На остановку, где охреневшие от перемен граждане дожидались леваков, потом вдоль тогда еще существующего монастырского кладбища, потом мимо моей школы, потом мимо дома, где прошло мое детство, потом мимо парка, который мы школьниками помогали строить, за что нам потом дали халявно прокатиться по разу на всем в день открытия, потом мимо райисполкома, потом по берегу водохранилища, где ветер и простор, потом пришел в бабулькину квартиру, где тогда ночевал меж посещениями жены в казарме роддома, и уж бабулька меня порадовала новостью, что все в порядке, что в Богучар теще с тестем она уже позвонила.

Конец дня я помню смутно. Помню, что даже вроде не нарезался, как оно полагается по завершении чего-нибудь трудного, вроде войны или окончания строительства плотины. Помню еще, поехал в роддом, она оказалась уже аж на четвертом этаже, и не получалось из-за забора отойти достаточно далеко, чтоб толком до нее доораться, и я писал на асфальте мелом, она читала и кивала или мотала отрицательно головой с хвостиком волос на затылке, а шейка тоненькая трогательно торчала из широкого ворота халата немыслимой расцветки.

Слава богу, слава богу, думал я и не испытывал радости, а только облегчение, как будто закончилась война или построилась плотина и теперь будет все хорошо.

Вчера ему шестнадцать исполнилось, моему сыну Арсению. Теперь он метр девяносто ростом и килограммов сто весом. Мне кажется, что красивый и умный. Характер у него, правда, не пряник, ну да есть в кого.

(2006 г.)

Детки

У меня два дети. Большой и маленькая. Девять почти лет времени между ними. Очень разные. Арсений, простой как Ленин, и прямолинейный, но зато умный-преумный, и Лейка, довольно для своих лет хитрозаковыристая и не лишенная дипломатических способностей, но зато ж в учебных премудростях средней успешности, не Эйнштейн. Внешне похожи они, как заметила наша друг Катечка, в основном друг на друга, а не на нас с женой.

Очень смешно, когда они вдвоем ковыряют, скажем, компьютер. Такие модели друг друга разного размера. Они довольно шумные дети, любят трепаться, постепенно переходя на личности и повышая градус шума. Во времена моего детства таких форм трепа не одобрили б. Они друг над другом издеваются, подлавливают на промахах и ябедничают. А чего она? А чего он? А Лейка сегодня… А Арсений сегодня… Обычное у них дело.

Как я пережил два месяца каникул, пытаясь спать днем, а они в соседних комнатах с их затеями и последующими разборками, это отдельная песня, симфония и оратория.

Они друг друга очень любят и трогательно заботятся друг о друге, особенно когда нас нет поблизости. Они всегда следят, чтоб другому осталось что-нибудь вкусненькое, если другой при этой раздаче не присутствует. Что, впрочем, не мешает им поодиночке доедать общесемейное мороженое, или шоколадки, или чипсы в пакетах. Но я заметил, что только когда они знают, что другой уже получал. Иногда для уверенности они спрашивают: «Мам-пап, а Лейка (или Арсений) уже брали чипсы (мороженое, конфеты, шоколадки…)?» Тогда я раздаю привычную фразу: «Да, но ты не вздумай слопывать все». Иногда, когда один наябедничает, другой попадает под раздачу, и тогда после выволочки виновный в раздаче утешает второго — он же не хотел, он же только показывал, что он тоже хороший, а то ж другому вечно больше достается любви, игрушек, потраченного времени. Не знаю, у всех ли братьев-сестров такая есть борьба за родительскую любовь и внимание. Но мне напоминает это нас с сестрой, а жене — ее с ее сестрой. Мы теперь уже знаем, что это ненужная и напрасная борьба, но ничего не поделаешь, они борются.

Я их оченю люблю. Я им редко об этом говорю, то есть реже, чем мне хочется. Чтоб не забаловали у меня. Зря, наверное. Наорать-то я небось не забываю, когда они уделают очередное. Но все ж я их сильно люблю. Ночью просыпаюсь другой раз от любви к ним. И страха за них. И от расстройства, что они такие громкие, так часто между собой ругаются и так мало беспокоятся обо мне. Но это ж правильно: они знают, что я у них такой, что мне ничего не сделается, чего ж обо мне беспокоиться?

А настоящее счастье, когда я прихожу с работы и еще с лестницы не слышу, как они вопят, собираясь в школу, а заходя домой, напротив, слышу, как они потихоньку переговариваются, кормят друг друга завтраком или ждут один другого, чтоб вместе спуститься по лестнице. Школы-то у них в противоположных направлениях, они спустятся вместе и расходятся, хорошие такие, улыбаются. Пока, пап! Пока, татусь! И идут, такие здоровские, похожие друг на друга. В такие дни я чувствую, что жизнь, несмотря ни на что, кажется, удалась и дальше тоже все будет хорошо.

Своя картошка

Когда мы всерьез заговорили об отъезде, теща моя, несгибаемая вообще-то женщина, начала задумываться. В частности, а как мы там собираемся жить. В смысле: что за способ выживания там, в Израиле. Когда она задумывалась об этом, взор ее затуманивался, а дух бродил в таких немыслимых эмпиреях, что по выходе из замешательства теща легко могла выдать что-нибудь неожиданное, на манер сибирского шамана, вышедшего из транса.

Например, после очередного сеанса задумчивости теща твердым голосом завуча с почти сорокалетним стажем отчеканила:

— Как только приедете, надо вам будет взять огород!

Тесть уронил ложку в борщ, а я прекратил жевать чего я там жевал. Дело для меня немыслимое — настолько потерять присутствие духа.

— Мам, ну какой огород? — протянула осторожным басом моя тогда еще более молодая жена. — Какой к черту огород в пустыне?

Да, вот так вот и сказала «в пустыне», что означает, что мы и сами представляли жизнь в Израиле довольно приблизительно, несущественно ясней тещи. А она, это было видно по ее лицу, хотела поспорить, но передумала. Она любила нас, она и сейчас нас любит и беспокоится о нас, она хотела как лучше. Жизнь без огорода не укладывалась в представимую ею схему существования.

Жизнь, как оно водится, уточнила позиции, но огород так и не замаячил на горизонте. Бывало всякое, но огород как средство выживания не был нами опробован. Годы шли, а фрукты и овощи, колеблясь ценами вверх-вниз, все ж оставались до смешного дешевыми и до смешного круглогодичными, но Инка той фразы про огород не забыла и в одном из недавних наших разговоров о переезде на север, где затрагивалась больная тема беспокойства о работе, реагировала четко и вовремя:

— Ничего, в крайнем случае возьмем огород!

И я, как тогда, неожиданно успокоился, поняв: да ни хрена страшного нам не будет. Все наладится.

Когда я вырасту большая

На море мы не то чтоб часто ходим. Мы рядом с ним живем, оно никуда не денется, короче, праздника от него нет. Рутина. Последнее место в рейтинге доступных забав. Даже телевизор круче. Никуда не идем/не едем? На море, сталбыть. Жене по хозяйству надо, сын клаву плющит, идем с дочкой, она маленькая и неискушенная, особенно в затеях на выходной. Поплюхается, в песке повозится — и обратно. Ну, по дороге назад мороженое купить, святое дело. Хрен ли ей с того мороженого, раз дома в морозилке здоровенная с ним коробка? Только Богу ведомо. Наверное, самый приход, что дома — всех мороженое, а я ей куплю ее безраздельно-личное, и она им сама перемажется и в машине, все не все, а спинку моего сиденья точно измажет.

Ну ладно.

Приехали. Выгружаемся с нашими книжками-ведерками. По ритуалу морских купаний, я сначала должен с ней в воду зайти, поплавать ее, покидать руками, а потом сообщить, что я пока пойду на песке полежу, и тихо отвалить. Книжку читать, как правило, и курить. Народу тьма, мы всегда как попремся на море, там весь город тусуется. Вообще-то в Израиле часто такое ощущение, что ты именно там, куда все решили сегодня двинуть. Чувство локтя развивается от этого немыслимое и еще досада от своей небогатой фантазии в придумывании идей на выходной. А с другой стороны, так обвыкся находиться в окружении соотечественников, что, когда в безлюдное место попадаешь, как-то даже и не то без них.

Так, значит, об море.

Ну, я выполз, валяюсь себе на песочке с книжкой, покуриваю, вполглаза за Лейкой наблюдаю, как она там, не утопла ли, не потерялась ли, а другой половиной глаза провожаю девиц в бикини. Ровные так девицы-то. У нас тут в Израиле все растет хорошо, потому что тепло, только поливай знай. Сиськи у девиц тоже растут на загляденье, прям за Лейкой мешают следить такие достижения народного хозяйства, но я преодолеваю, отрываюсь от сисек, что я, сисек не видал, что ль, и все ж посматриваю, где она, и книжку тоже успеваю почитывать.

Вот небогатая забава, пойти с дочерью на море в выходной, а как-то успокаивает, что ли. Примиряет с жизнью. Валяешься так в тоске и печали, нет-нет да подумаешь: а мог бы на лесоповале где торчать. Да хоть бы и просто на работе быть, а не тут. Сразу как-то радуешься, что ты не на лесоповале и не на работе, а посреди желтенького пляжа, с книжкой в руке и с сигаретой в другой, а кругом разгуливают девицы с рекордсменскими сиськами. Жизнь же, блин, удалась!

Тут дочь подкрадывается с ведерком, полным морской воды, сопит как паровоз от натуги и выплескивает мне это дело прямо на пузо. Тоже наша ритуальная морская забава, сейчас я должен заорать от неожиданности, а она будет ржать, довольная такой своей выходкой. Надо заметить, что, хоть я ее почти всегда раньше замечаю, чем она притаскивает то ведерко, эффект у воды, льющейся на мое нагретое левантийским солнцем пузо, всегда впечатляющий, и крики мои вполне себе искренние и нужной громкости и задора.

Иду к морю, споласкиваюсь, раз уже встал, плаваю неспешно и резвлюсь в волнах.

Так вот у нас полдня и проходит. Потом я подманиваю ее из воды сладкими обещаниями мороженого и веду сполоснуть пресной водой в душе, мы одеваемся в наши шорты-сандалии и едем себе домой. Нет! Сначала за мороженым едем, а потом домой. Что было один раз, когда я по забывчивости направился сразу домой, минуя киоски с мороженым, я даже поминать здесь не хочу. Не знаю, как у дочери, которая выла на разные голоса до икоты всю обратную дорогу и потом еще дома пару часов, а у меня с того раза прям психологическая травма и фобия образовалась.

Сначала за мороженым едем, а домой — потом, закон Природы, по обязательности к исполнению равный запрету смешивания мясного с молочным.

И вот она получила свое мороженое, с салфеткой в свободной руке сидит сзади меня у окна, удовлетворенно наблюдает проплывающие пейзажи и жанровые сцены, уляпывается в то мороженое до ушей и капает им на пол (бля, вчерась я машину гонял на мойку!) и тоже чувствует, что день прошел не зря.

А когда мы вылезаем из машины на нашей стоянке, она, вытирая ладошки, внезапно спрашивает:

— Татусь, а когда я вырасту большая, ты уже умрешь?

И я на пару секунд немею, просмотрев в высоком сжатии фильм, как она растет, заканчивает школу, идет в армию, потом в университет, знакомится с парнем, идет замуж, рожает себе детей, а нам с женой внуков и потом идет немолодая уже за каталкой с моим обернутым в саван телом…

— А-а-а-а, — тяну я, соображая, где я и кто я. — Это… Кузь, я, конечно, умру, но это будет еще не скоро.

Неприятный момент объяснения, что родители когда-нибудь перестают водить на море, покупать мороженое и умирают, на некоторое время отложен, и я, взяв ее за руку, не спеша иду по тени двора к нашему подъезду, домой, где нам сейчас обрадуются, потом покормят обедом, и мы пока временно продолжим жить, имея в запасе Вечность.

И не убоюсь я

Вчера подъезжаю с ночной работы, а Лейка выходит из калитки в школу. Я, когда моя очередь нас с напарником возить, обычно к их с Арсением уходу в школу не успеваю. По телефону руковожу процессом. Вытираю сопли, заплетаю косички, все дистанционно.

А тут подъезжаю, а она выходит навстречу. Случай редкий.

— Па-ап, — говорит Лейка, — можешь ты меня до того угла проводить?

— Чего вдруг? — спрашиваю. — Машин тут нет, дороги всей полсотни метров?

— Пап, там за забором собаки.

Мне неохота, собаки те с мои слезы размером, она всех собак принципиальный друг, чего ей те собаки?

— Лейк, они ж не кусаются, ты ж знаешь. Ты ж их за пузо таскаешь сколько хочешь, странно, что лишай не притащила.

— А они зато лают, — говорит Лейка, — гро-омко…

— У-у-у-у-у, — говорю, — да мы сейчас на них гавкнем пару раз, ты увидишь, что они такую большую Лейку сами боятся. На собаку гавкнуть — первое дело, они сразу забоятся.

Ну постояли у забора, погавкали на них. Со всей серьезностью.

Собаки охренели, проходящие мамаши и бабульки тоже. Но мамаши и бабульки виду не подали, а собаки попрятались и лаять перестали. Любой бы перестал. Борух ужасен после ночи работы.

И я пошел домой гордый, что я такую ее беду помог преодолеть.

Хорошо бы все ее беды я так же легко смог бы преодолеть. Или хотя б с такой готовностью входил в ее положение, как вчера.

И чтоб она и дальше верила, что у меня-то всегда есть про запас верное средство от бед.

Звягин и я. Размышление на тему Веллера

Дело было в девяносто четвертом годе. Борух собирался поехать в горы и, будучи в гостях незадолго до отъезда, попросил свою знакомую, тогда менеджера средней руки в средней руки книготорговой конторе:

— Светка, дай почитать чего в поезд.

Светка порылась в куче книжек под батареей на кухне и протянула глянцевую и разноцветную со свирепой мордой на обложке:

— На, вот эту почитай.

Борух повертел книжку в руках, и на лице его, похоже, отразилось некоторое сомнение, годится ли взрослому человеку с репутацией эстета и ценителя такое чтиво, хоть бы и в поезд.

— Читай-читай, — безжалостно сказала Светка, отрезая пути к дальнейшей дискуссии.

И я положил это произведение полиграфического искусства под клапан в рюкзак. Доставал ее пару раз в поезде, но что-то она мне не шла. «Опять какая-то хрень антисталинистская с явной аллюзией на Пронина. Выстрелы-погони», — подумал я про себя, одолев пару страниц и опять засунув ее под клапан. Ну ладно.

В Уллутау, куда мы, собственно, направлялись на сборы, все не радовало. Происходил переход от социалистической альпинистской халявы к частному способу приема и обслуживания горовосходителей, естественно, перво-наперво выразившийся в установке довольно злых тарифов на все, от предоставления коек до проката снаряжения. Пообщавшись с лагерным начальством, встали мы от Уллутау через речку, в месте, по нелепой случайности оказавшемся не собственностью новых владельцев Уллутау и одновременно не территорией заповедника, который на Кавказе везде, где может ступить чья-либо нога.

Сборы шли своим чередом, занятия проходились, зачеты в книжку ставились, погода портилась, водка пилась, песни пелись, Борух постепенно осознавал, что теряет интерес к спортивному альпинизму, делать было совершенно нечего. И Борух отыскал где-то в углу палатки ту разноцветную книжку.

Дело еще и в том, что Борух в тот момент жизни как бы подвис. Не то чтоб переоценка ценностей, но было такое общее состояние, что все надоело, но менять чего-либо было лень, слишком привык. Нужен был толчок — и я его получил. Чтение меня заинтересовало, и настроение улучшилось. Чем-то брала довольно незамысловатая подборка историй из жизни киношного персонажа. Я и сейчас толком этого не могу объяснить, прочтя подобные истории у Бушкова и Громова, у Злотникова и Макса нашего Фрая. Что цепляет в чтении о приключениях героя, которого не бывает и по здравом размышлении быть не может?

Наверное, общее чувство удовлетворения от того, что трудности можно разрешить, если решить, в чем именно трудности, решить их разрешить и решению этому последовательно следовать. Во как! Борух дочитал книжку, подождал пару дней, не показалось ли ему, что он переходит на другой уровень существования, объявил руководству сборов, что образовались срочные дела на равнине, и собрал рюкзак. Болотный период закончился. Борух решил, что переменит страну проживания. Снова образовались цели и задачи, и дышалось легко и свободно.

По возвращении Борух нарыл у друзей байдарку и сходил с женой в десятидневный несложный поход, потом половил с тестем рыбу в гостях у родителей жены, вернувшись на работу, объявил начальству, что увольняется и будет работать самостоятельно.

Спустя некоторое время я записался в школу по изучению языка иврит.

И вот я здесь, господа! Xo-xo!

Таким образом, произведение литературы изменило мою жизнь, а к автору я приобрел постоянно действующий интерес. Не сказать чтоб прямо все им написанное вызывало у меня жуткий энтузиазм и закрывало мне глаза на явные огрехи, но все-таки, согласитесь, чтоб подвигнуть человека на конкретные действия, слово должно иметь силу, недюжинную, и Веллер такой силой обладает. Как бы ни было обидно его недоброжелателям, он в основном знает, о чем говорит, и отталкивается от собственных возможностей, не как от уникальных и запредельных, а как от некоего нулевого уровня, который они составляют. Я могу, значит, и всякий сможет. А кто не сможет, так и хрен с ним. Пусть плачет в уголке, и мы его даже неискренне поутешаем.

Без гордости сообщаю тем, кто не догадывался, что и сам я такой безжалостный и беспощадный тип, с абсолютизируемым личным опытом выживания.

Сакрализация обыденного

1. Колбаса

Сложилось так, что в моей семье все умели готовить. Говоря «все», я имею в виду — все, и мужчины, и женщины. Даже папа умел сделать из имеющихся в наличии продуктов чего-нибудь годное перебиться до прихода основных сил, хотя, случись конкурс, призов бы он не взял. Я к тому, что я не вырос прямо уж на голых макаронах с котлетами из кулинарии и на вермишелевых супчиках из пакетов. Бабуля моя вообще была в кухонных делах, особенно в выпечке, большая мастерица, и мое нынешнее состояние организма отчасти ее заслуга.

Но колбаса! Колбаса, товарищи, была чем-то не то чтоб запредельным, но все-таки малодоступным и достаточно редким. Лакомством. Ее надо было не покупать, как покупалось практически все остальное, а доставать. Жители нестоличных частей бывшего СССР знают, что я имею в виду. Удачей было налететь на очередь за ней в ближнем гастрономе, счастьем было получить палку ее в продуктовом заказе к какому-то близкому празднику. Не какую-то там экзотическую, вроде сервелата или охотничьих сосисек, а обычную вареную, любительскую, докторскую или языковую с темно-красными вкраплениями.

Колбасу привозили с собой из командировок в столицы, колбасу привозили в подарок столичные родственники, колбасу, нарезанную тонко-претонко, гордо ставили на праздничный стол в красивых тарелках в самом центре, рядом с гусем с яблоками и пирогом с рыбой. Такое было ей ее редкостностью придано значение, не должное ей вообще-то сопутствовать.

Некоторые моего возраста знакомые ничего такого не помнят, и я спорил бывало, а теперь не спорю, разные возможности были у людей находить ее и доставать. У нас они были вполне средние. А может, даже и ниже. Дед и отец были инженерами, бабка — кассирша в кинотеатре, мать — воспитательница в детском саду. Не тот контингент, чтоб витающие в горних высях социалистического снабжения продавцы мясных отделов гастрономов водили с моими родственниками полезные знакомства.

Я, собственно, это к тому рассказываю, что по сю пору к колбасе у меня специальная слабость. Не до конца выветрилась из памяти та когдатошняя недостача. Я ее люблю всякую — и копченую, и вяленую, но настоящий кайф я испытываю от разновидностей вареной. От всякой любительской, докторской до языковой, с темно-красными вкраплениями. Я чувствую себя вполне благополучным в плане еды, если она есть в холодильнике и спокойным за прокорм в ближайшее время.

Дети мои такой потребительской заморочки не унаследовали. Слава Всевышнему, на их памяти колбасы везде полно, какой хочешь. Оно и к лучшему.

Заморочка, конечно, согласен, но вот так. Колбаса, хлеб и помидоры. Помидоры тоже были довольно редки, только в сезон, и только когда цены на рынке упадут на них до приемлемого моим небогатым родственникам уровня. Но это уже совсем другая история.

2. Штаны

Колбаса не была единственной среди нехваток времен моего взросления. Не хватало много чего, замаешься перечислять. Кроме всего прочего была еще нехватка хлопчатобумажных штанов синего цвета различной степени пронзительности. Под общим названием «джинсы».

В нехватке джинсов была еще одна некоторая тонкость. В отличие от колбасы или книжек для чтения, джинсы носили оттенок некоторой фронды и вольности. Их ношение, как и ношение длинных волос, не пресекалось однозначно, но и не одобрялось, а сильно резвый комсомольский вожак мог и произнести прочувствованную речь об литье воды на известную мельницу и пособничестве империалистам. Нет, в самом деле. В молодежной центральной прессе время от времени печатались содержательные статьи, в которых ношение синих штанов и возможное предательство Родины и де́ла Ленина связывалось вполне недвусмысленно. Где они сейчас, те пламенные борцы? Ну да пес с ними.

Приобщиться к тихой фронде было можно с легкостью, купив синие штаны на «толчке» у фарцовщиков (еще одна нелегкая профессия, ушедшая в прошлое, надеюсь, что насовсем), и стоило удовольствие от 200 до 300 тогдашних вполне еще полновесных рублей. Это были деньги, деньги серьезные, почти невообразимые. По крайней мере лично в моем тогдашнем представлении. Бабка с дедом, растившие меня и сестру, зарабатывали на круг, вместе с дедовой пенсией, рублей, как я понимаю, около двухсот двадцати. Мне было тринадцать лет, я ничего не зарабатывал, а сестра училась на третьем курсе универа и стипендию в общую кучку не складывала. Короче, цена джинсов была заоблачной, и об обзаведении ими в общем порядке я даже не мечтал.

Странно вообще-то сейчас звучит, что «обзаведение в общем порядке» — покупка у темных личностей, преследующих стяжательские цели, преступников даже, спекуляция была серьезным правонарушением. Но российская жизнь и тогдашняя была полна парадоксов, не вчера они начались, ага. Ходили слухи, что цена тем джинсам в магазине («госцена» — было такое слово) составляла от сорока до шестидесяти рублей. Тоже не кот на скатерть начхал, треть или даже половина инженерской зарплаты, но уже нечто выглядевшее близко к моей экономической реальности. На шестьдесят рублей бабку с дедом уболтать было возможно, в этом я не сомневался, засада была в полном непопадании государственных джинсов на прилавки родного города. Но я не терял надежды.

В те годы мы с бабкой довольно часто ездили в Ленинград, там жила бабкина младшая дочь, моя тетка Ирина, замужем за военным, дядь Толей, о коем я как-нибудь расскажу специально, настолько он замечательный. Ездили мы в Ленинград, естественно, не только достопримечательности осмотреть, а и добыть чего по хозяйству. Одежки там, обувки, той же, туды б ее, колбасы. По магазинам бабка меня таскала с собой для помощи в переноске и свободы маневра, а достопримечательности я осматривал в свободное от покупок время. Порядком, надо сказать, осмотрел, думаю, что в центре Питера я и сейчас как-нибудь сориентируюсь. Ну музеи ж, само собой. Уже другого чего, а музеев в Питере имелось, не знаю как сейчас. Эрмитаж, скажем, я посещал с видом даже несколько пресыщенным, и бабушки-хранительницы меня узнавали и были приветливы, давали советы и справлялись о здоровье родни.

Москву я и тогда, и потом представлял себе куда хуже, у московских родственников мы бывали редко и не подолгу. Но дело не в том.

Бабка не питала особенных иллюзий относительно того, насколько я люблю стоять в очередях (а без очереди нужного почему-то не случалось), а напротив, люблю всякие достопримечательности, и с учетом моей слабости к культуре у нее был заранее заготовленный план посещения торговых центров в разных районах Северной столицы, с максимальной пользой для хозяйства и с максимальной же эффективностью охвата.

В тот день мы должны были посетить универмаг «Московский» на Московском проспекте, расположенный в первых этажах двух зданий-близнецов на разных сторонах улицы. Сошли это мы с бабкой с троллейбуса и заметили, как за углом одного здания тихо кипела оживленная группа людей, вид коей не оставлял сомнений. Это была очередь за чем-то. Сейчас трудно объяснить, как и главное — почему немедленно занималась чуть ли не любая замеченная очередь, неважно за чем. Тогда-то было понятно: раз очередь, значит, там что-то нужное всем, а стало быть, и нам, возможно, даже остро необходимое. По госцене. Сначала занимали очередь, самоназначенный бойкий распорядитель писал вам на руке номерок шариковой ручкой, а потом уж вы изящно осведомлялись светским тоном, а чего, соп-псно, дают, граждане? И граждане со свойственным советскому человеку участием охотно сообщали, что, собственно, дают.

Так четко тютелька в тютельку куда надо именно мне, я не попадал ни до, ни после. Очередь оказалась за джинсами. За джинсами! За синими джинсами породы «Texas», западногерманского производства, ценой, правда, не в сорок-шестьдесят, а в восемьдесят рублей, о чем интересующихся оповещала здоровенная картонка с надписью «ДЖИНСЫ 80 РУБ». Очередь была даже не очень длинная, часа на три-четыре, как определила опытным взглядом бабка.

Даже не знаю, как описать то, что во мне происходило, да толком я и не помню. Наверное, я был в адреналиновом, или какой он там, шоке от счастья. Тремя часами дело, конечно, не кончилось. Весь процесс от написания номерка на бабкиной ладошке до передачи мятых денег усталой девушке в синем халате занял часов семь или даже больше. Не помню, чем было наполнено это время моей жизни, помню, что дело было уже к закату, когда я принял пакет с МОИМИ! ПЕРВЫМИ! СОБСТВЕННЫМИ! ДЖИНСАМИ! По госцене, бля!

В душе моей все пело. Наверное, и в моем лице было что-то специальное в этот момент времени. Девушка в синем халате улыбнулась мне, толстому подростку тринадцати лет, сказала: носи на здоровье, мальчик, и я просипел: спасибо. А потом еще раз, откашлявшись: спасибо.

План покупок, таким образом, оказался сорванным к чертовой матери. Мы поехали домой, я прижимал к себе чудесно пахнувший (они еще и чудесно пахли, я не знал этого раньше) новыми джинсами сверток и был полностью счастлив.

И не думал, что теперь я обойдусь некоторое время, примерно с год, старым костюмом и старыми ботинками и урезанной до предела дозой карманных денег, я просто был счастлив. Да, такой Борух был шмоточник в своем отрочестве. Столько эмоций всего-то со штанов.

Я весь вечер не выпускал их из рук. Наслаждался владением. Рассматривал, как прострочены и заделаны швы и какой узор на задних карманах, отмечал легкую, даже намечающуюся потертость на сгибах, гладил их рукой, ощущая восхитительную надежность и солидность германской работы. И вдыхал их неземной сладости запах.

На следующий день я отправился в них в Военно-морской музей и опять был счастлив.

Трогал свои колени, беспрерывно лазал за чем-то в карманы, чтоб почувствовать изгиб переднего кармана и медность заклепки на стрелке его с боковым швом. Таких дней было еще несколько.

Мне надолго их хватило. Я проходил в них, практически не снимая, еще три года. Не умея и стыдясь объяснять в школе каждой училке, почему я не хожу в школу в костюме, как подобает скромному советскому школьнику и комсомольцу, я почти сразу проявил себя фрондером и вольнодумцем, задавая встречный вопрос: а что, в джинсах запрещено? Дальше все только усугублялось. Я отрастил волосы, невзирая на активное противодействие директора и педсовета, носил верблюжьей шерсти водолазный свитер вместо пиджака, который был, на мой взгляд, несовместим с голубым сиянием моих штанов, начал учиться играть на гитаре и завязал знакомства с рокерами, туристами и КСП-шниками, начал читать самиздат.

И я осмелел в знакомствах с девушками. Они на меня порядком воздействовали, да, те немецкие штаны. На свое первое свидание я шел именно в них, а еще в дынно-желтой вьетнамской рубашке с воротником-стойкой, и в руке у меня тускло светился букет пионов. Бытует сюжет о стеснении юношей с цветами в руках, но я не стеснялся. Мои джинсы придавали мне смелости. Я был крут, шел к своей девушке, и мне нечего было стесняться. Я был горд.

Окончательно я с ними расстался уже после армии, штопаными-перештопаными, во множестве заплаток и разного происхождения пятнах, но все еще любимыми.

Когда я их выбрасывал, конечно, я не бросил их в ведро для мусора, а скорбно нес их к контейнеру, стыдливо завернутые в газету, у меня было чувство, что я хороню друга. Нет, правда, я чуть не плакал, двадцатилетний мужчина, отслуживший срочную.

С того момента получения в руки пластикового пакета с надписью «TEXAS JEANS indigo denim. Made in W-Germany» у меня было много различных переживаний шокового характера, всякого такого, что впервые. Я начал курить, потом попробовал пить портвейн, потом потерял невинность, потом начал играть джаз, потом попал на беседу в гэбуху, поступил в институт… Много было всякого. Но самым, пожалуй, сильным переживанием до попадания в Совармию было завладение вот этим, ничего, в сущности, особенного не представляющим, предметом одежды.

Я до сих пор комфортней всего чувствую себя в джинсах. Конечно, уже не в любых. А в джинсах из джинсов, в их апофеозе, Levi's 501. Я до сих пор считаю эту одежду чрезвычайно красивой. И у них до сих пор очень волнующий запах.

И я до сих пор не восхищаюсь общественным строем, при котором вырос, не разделявшим со мной моей совершенно безопасной для него радости.

3. Крыша над головой

Первая наша съемная квартира возникла благодаря моей покойной бабуле и располагалась на улице Серова в частном секторе, если вы понимаете, о чем я. Она представляла собой когдатошнюю времянку, ставшую со временем сараюшкой, с сенями, претендующими называться кухней, и комнатой, в которой свободно помещались двуспальная ржавая кровать и вешалка-стойка. Окном комната глядела в хозяйскую стену, а на кухне окон не водилось. Пол на кухне был земляной, отопительная труба, ведущая свой извилистый путь к очень небольшой батарее в комнате, незатейливо выходила из стены хозяйского дома и так же незатейливо входила в стену нашей избушки, примерно метр с половиной свободно болтаясь в ветвях стоящей у нее на дороге яблони.

Сказать, что там был собачий холод, было б некоторой вольностью и преуменьшением. Холод там был космический. Подозреваю, что это отопительная труба недостаточно старалась донести до нас тепло, приходящееся на нашу долю, пытаясь хоть немного согреть саму себя. Грешно было б ее в этом винить, изоляции на ней никакой не водилось, и, вздумай она греть нас, у нее все равно ничего б не вышло.

Плитка с одной конфоркой на кухне питалась маленькими пузатыми баллонами, которые надо было менять на рынке в пункте обмена, по возможности выбрав более-менее полные и без утечки. Удавалось это не всегда. За водой надо было стучать к хозяевам. Они не всегда случались дома и не всегда случались трезвы, нетрезвые они на стук не реагировали, стеснялись небось, не знаю точно. Мыться и стирать белье мы ходили на квартиру моей бабки Анны. Недалеко, минут пятнадцать неспешным шагом в другой стороне района Придача. Там и ночевали периодически, если было особенно холодно, Инка на раскладушке, а я на матрасе на полу. Особенно холодно было почти всегда, мы женились в ноябре, потепление ожидалось примерно через четыре месяца.

Не помню, сколько мы там прожили, если можно так назвать наше постоянное курсирование между учебой, работой и бабкиной квартирой. Судя по всему, недолго. Помню, что уже той же зимой я нашел нам времянку на Песчановке, с огромной комнатой и большой кухней, оклеенной голубой клеенкой с рисунком под кафель.

Жена сшила на кухню занавеску, синюю в персиковых цветочках, стол мы поставили у окна. Кухонные прибамбасы и полочки для них мы купили в недалеком и хорошем хозяйственном магазине на Новосибирской, а набор кастрюль был у нас дареный Инкиными однокурсницами. Пять эмалированных кастрюль разного калибра и чудесной расцветки. Холодильник я привез с дачи, на глыбинском «запорожце», пугая видом этого холодильника прохожих и ментов. «Саратов» его звали, холодильник, он нам служил верой и правдой еще лет семь. В ту квартиру мы купили наш первый телевизор (с ним связана отдельная история — как единственный раз в жизни я поимел прямую выгоду с государства и отщипнул часть его экономической мощи) и складной, он же раскладной, диван цвета горчицы. Шел 88-й год, последняя попытка реанимации советского строя. Но «купили» — слишком сильное слово, все надо было доставать, стоя в очередях, записываясь и отмечаясь. Я работал, жена училась, считалась посвободней меня и стояла в тех очередях, ходила отмечаться и следила за доставкой. Тогда она была первый раз беременная и очень убедительная и грозная своим видом. Все закончилось не очень удачно, но об этом, может, в другой раз.

Странно, но нам хватало тех денег, которые я зарабатывал, стипендии жены, и нам время от времени подкидывали немного тесть с тещей, дай им Бог здоровья и долголетия, этим любимым мной людям, очень корректно с нами всегда обходившимся.

Люди от земли почти всегда очень учтивы, вы не замечали? Иногда весьма своеобразно учтивы, но в них, по большей части, сидит очень чувствительный прибор, улавливающий возможную обиду ближнего и не допускающий действий, способных ее вызвать.

Тестя мои сами в свое время женились незадолго до окончания пединститута, проблемы наши вполне понимали, сильно в них не лезли. Интересовались, как у нас что заведено, расспрашивали, что мы где покупаем и что едим, но с советами не особенно лезли. Хотя по тому, что они с их помощью или продуктовой посылкой из далекого степного Богучара появлялись всегда очень вовремя и без лишних базаров, мне сдается, они внимательно за нами присматривали и сильно за нас болели.

Тесть раз предложил мне продать его мед, у него была и сейчас есть небольшая пасека. Мед я продал, часть денег тесть велел отдать Инкиной сестре Ольге, а остальные велел держать у себя, мол, потом он заберет когда-нибудь. Деньги тогда дешевели стремительно, и, когда он наконец захотел их забрать, мы в них доложили сколько надо с легкостью. Подозреваю, что дело не совсем в коммерческой несообразительности тестя. Без всякой сообразительности он мог бы отвезти мед в приемный пункт в Богучаре и получить причитающееся на месте. Предложи он мне те деньги в пользование прямо, мы б отказались, и я привез бы ему их в кратчайший возможный срок. Да писал как-то уже об этом.

В той квартире мы прожили довольно долго, года полтора. Принимали гостей, не очень частых, ехать к нам было уж очень далеко, и район был не самый безопасный. Не знаю, как сейчас там. Часто гости оставались ночевать. Заяц, к примеру, имел навечно закрепленный за ним матрас, который сам разворачивал на кухне, клал очки на стол и отрубался. Хорошо жили, просторно, хоть и далеко от всего. Баня, впрочем, была рядом, на Танеева, и стоила копейки, магазины с едой тоже были поблизости. Потом Инка опять забеременела, и наши хозяева мягко, но настойчиво предложили нам съехать. Мы с нашими книгами и котом переехали в комнату в универском общежитии, Инка наконец получила ее. Туда мы и привезли нашего первенца, Арсения, размером тогда чуть меньше нашего же кота.

Нам было тогда примерно сорок пять лет на двоих, мы ничего не боялись и все у нас было впереди. Вопрос о разводе не возникал до сих пор.

Сейчас у нас довольно небольшая, условно трехкомнатная квартира в старом доме и вполне себе по израильским меркам невзрачная. Да по любым меркам не звездной крути. Неважно. Мы любим в ней жить. У нас случались времена и похуже.

4. Кино

Как сказано довольно давно и по другому поводу: это вранье, что к хорошему быстро привыкаешь, к хорошему привыкаешь мгновенно.

Цитаты, в угоду злободневности и хлесткости звучания, часто грешат сокращениями, в целом виде они могут удивить, мягко говоря, разночтениями со своим привычным, урезанным видом. Точка. Мое личное, можно цитировать.

Теперь, благоволите, цитата из другого классика: «…важнейшим из искусств для нас является кино…»

Ну сейчас-то все умные, все знают начало и окончание. Речь, однако, пойдет о времени, когда урезанный вид приведенной фразы не вызывал излишних размышлений о ее нюансах. Да какие там нюансы, кино и было нам важнейшим искусством, поскольку одно дело как-нибудь представлять себе Париж по дозволенным к выдаче в общественной библиотеке книжкам, а совсем другое — видеть тот Париж в разнообразии его проявлений. Хоть бы так же урезанных, но дозволенных к просмотру.

Тут у меня лирическое отступление, как водится, призванное пояснить и, как водится, ни пса не поясняющее.

Граница была на многопудовом заржавленном замке, ее зорко и круглосуточно охраняли (от кого?) карацупы с трехлинейными карабинами и с верными ингусами на брезентовых поводках и их радением. Существование областей мира, расположенных после насмерть запертой границы, носило оттенок мифичности и легендарности. Угу, вроде загробного мира. Нет, мы не были совсем уж дикими, некоторые из нас были знакомы с людьми, лично бывавшими там, в загробном мире, а по телевизору все видели таких особенных людей. Вот хоть взять покойного ныне везде путешественника Сенкевича. Сотрудник загадочного Института космической медицины, вроде доктор каких-то наук, чем он знаменит был среди нас? Ну хорошо, вам, может, известны его какие-то научные успехи, а мне лично он казался равным богам всего-то по причине, что был везде и непрерывно продолжал расширять горизонты (кстати, загадочное словосочетание «расширять горизонты», не находите?). В то время как мужа моей сестры, прежде чем запустить во всех делов Болгарию, имели разными комиссиями незамысловато, но тщательно и многократно, как вокзальную шлюху, и с тем же ожесточением. Хотя поговаривали злые языки, что та Болгария вообще никакая не заграница, а вроде нашей (теперь уже нет, так получилось) Прибалтики. Было просто невозможно по нашей тогдашней невинности представить, какие изощренные забавы должны были произвести с человеком, которому и Африку посетить было запросто, а по Дании он шлялся все равно как вы на рынок за огурцами.

Сейчас-то, конечно, добудь деньжат и езжай ты хоть в Африку, хоть в, прости господи, Гондурас, а в описываемое время Сенкевич и еще несколько людей железной выносливости совершали подвиг, сравнимый, на наш взгляд, с космонавтскими эскападами. Расширяли горизонты, а как же.

Конец лирического отступления.

Посетив загробный мир, чуть не всякий публиковал книжку путевых заметок, расходившуюся тогда многосоттысячными тиражами, а особо отчаянные снимали фильмы, которыми можно было раз в неделю насладиться в передаче «Клуб кинопутешественников» под треп авторов с тем же непотопляемым Сенкевичем. Временами тот треп казался происходящим на незнакомом языке, настолько не было тем словам соответствий в этой юдоли скорби.

Художественные достоинства большинства тех книжек и тех фильмов не были неоспоримы, но я, пожалуй, не сильно совру, предположив, что бесконечно благодарные читатели и зрители не больно-то искали пресловутую художественность, извлекая из букв и картинок прежде всего информацию. Цветные кусочки смальты, с целью построить из них прекрасную мозаику мира, где нам не бывать.

Из документального сюжета продолжительностью в две минуты, освещающего незавидную долю рабочего человека в каком-нибудь дружественном нам (еще одно загадочное словосочетание, сохранившее продолжительную инерцию) Буэнос-Айресе, удавалось выяснить, что рабочий человек живет на чистенькой улочке, в веселом белом домике, увитом розами и осененном пальмами, хлещет из здоровенного стакана диковинной формы ледяной сок (судя по цвету, апельсиновый), а одет и подстрижен, по своей бедности, как будто прямо сейчас собирается на танцульки. Вот и огромадный, что тебе пароход «Володарский», и такой же роскошный шоколадного цвета «олдсмобиль» («форд», «бьюик») для этого не иначе шуршит многосильным мотором. Да-а-а, ни хрена се, думали мы даже без всякой иронии, достается простому портеньо от жизни. У нас небось ни инфляции, ни фига подобного, живи да радуйся. Опять же свободные профсоюзы.

Не побоюсь сказать, что по умению извлекать из увиденного массу дополнительной информации мы были на уровне шпиона среднего уровня подготовленности. Не зря в свое время советские разведчики считались лучшими. Хотя, возможно, только среди нас самих. Ясное дело, ихнего шпиона учить да учить полезное в обыкновенном находить, а нам только покажи чего — и пожалуйста, вот вам целая куча различных выводов.

Художественные фильмы были для познания мира полезней тем, что, во-первых, шли дольше, во-вторых, их можно было смотреть в кинотеатре по многу раз, в неинтересные моменты рассматривая задние планы, эпизодические фигуры, фон и обиход. А в-третьих, в них можно было высмотреть много всякого, что в документальной ленте было б вырезано бдительными карацупами. К примеру, какое пиво, под какой вывеской, в каком милом месте пьют герои, и каков характер и структура мощения парижских тротуаров.

Подозреваю, что моим моложе тридцати читателям эта жадность к деталям покажется мелкой и смешной.

Да, я согласен, ерунда это все, как попробуешь и распробуешь. Подумаешь, «олдсмобиль», или кока-кола, или джинсы, подумаешь, тротуарная плитка и душ на пляже. Подумаешь, междугородный автобус, в котором все сидят. Подумаешь, героиня с телефона-авомата звонит из Парижа (вот же я прицепился к этому Парижу) в Гонконг потрепаться с подружкой. Подумаешь, герои идут в гостиницу заняться любовью. Перед телевизором вполстены, на здоровенной кровати, не предъявив паспортов и командировочных удостоверений. Апофеозом ничего не значащего, малоценного и смешного был момент, когда герой говорит коллеге: сделай мне четырнадцать копий этой статьи, я раздам их в отделе. Коллега кивает и идет копировать эту не помню о чем статью на копировальной машине в коридоре (!) офиса. И никто не бежит за ним заворачивать ласты за нарушение режима. Конечно, все это херня, ничего не стоит, но по нашей бедности было малость в диковинку видеть такое. И по нашей несвободе, бывшей частью обычного порядка вещей.

Да если задуматься, а хрена ли в той Африке? Жара, инфекции, население дикое, ничего не достанешь и сервиса никакого. Прям как у нас самих когда-то в описываемое далекое время.

Я, собственно, разговор затевал-то о кино и его важности в нашей когдатошней жизни. А получилось, как всегда, о жратве. Ну и немножко о свободе. Недостатки воспитания, да. Так и понятно, не в Парижах, чай, воспитывались.

5. Чтиво

Пролог. Я уж подумывал оборвать свои рассказы по очернению советской действительности под общим заголовком «Сакрализация обыденного». Там, как известно пытливому читателю, речь идет о всяких странных нехватках того времени, которые рождали ненормально повышенное внимание к предмету нехватки, придавая обычному предмету потребления преувеличенное и несвойственное ему изначально значение. О нехватке книжек для чтения я не собирался писать, поскольку тема была широко и исчерпывающе освещена М. Веллером. Верней, писать собирался, но передумал по вышеуказанной причине. И по нескольким еще причинам, которые частично станут понятны далее. Но благодаря настояниям читателей первой редакции этого короткого цикла и собственной неудовлетворенности незавершенностью все-таки берусь за предлагаемую глазу пытливого читателя песнь пахаря о буревестнике.

Эпиграф: Всему хорошему, что есть во мне, я обязан книгам. М. Горький.

Горький знал, о чем говорил. Маститый писатель в СССР был обеспеченным и даже преуспевающим человеком. Тиражи были огромны, раскупалось все, ну почти все, что издавалось. К примеру, книжечка рассказов В. Аксенова «На полпути к Луне», тогда молодого, чуть ли не начинающего писателя, изданная в 1966 году в Москве и купленная мной в букинистическом магазине на Тахане Мерказит в Тель-Авиве, была издана в количестве 100 000 (сто! тыщ!) экземпляров, и это был не предел. Труды классиков марксизма-ленинизма издавались миллионными тиражами, правда, справедливости ради надо сказать, продавались куда хуже. Но речь пойдет не о тиражах, не об издательской и гонорарной политике. Собственно, речь пойдет даже не о литературе. Речь о книгах как дефицитном предмете потребления.

Чтение было одним из широкодоступных, в общем случае непротивозаконных и требующих небольших материальных вложений развлечений. Дешевле, доступней и непротивозаконней были, пожалуй, только домино и бег трусцой. Кроме того, чтение развивало, расширяло горизонт (обожаю это выражение!) и пополняло информацию об окружающем мире за рубежами Великой Родины.

Книжек, издаваемых даже такими пугающими по нынешним временам тиражами, не хватало, но давайте взглянем вместе, чего именно не хватало?

Русская и иностранная классика, детская классическая литература, творения писателей, целиком и полностью преданных режиму, не были такой уж редкостью. Даже просто хорошие писатели, явно не стоящие в оппозиции, вот Аксенов к примеру, тогда еще не опубликовавший свою неоднозначную «Затоваренную бочкотару». Редкостью и показателем крутости было чтиво, жвачка для мозга. Да-да-да, та самая литературная попса и халтура, о засилье коей в издательских планах много и с горечью говорят сегодня. Детективы, фантастика, женские романы, приключения — вот что было ценно в общественных и личных библиотеках.

Дюма и Сименон, Буссенар и Агата Кристи, серию «Зарубежный детектив», сборники советской и зарубежной фантастики — вот что рвали друг у друга из рук, на одно прочтение, на ночь, за это платили сумасшедшие деньги завсегдатаи книжных толкучек. На это была очередь в библиотеках и не всякому выдавалось в читальных залах. Попробуйте представить себе, что книжки Донцовой доступны только в читальном зале? Или, к примеру, бессмертная серия романов о Бешеном (чтоб я так помнил, кто ее автор)? Нет, не представляете? Тем не менее дело с чтивом обстояло именно так. Мы жаждали низкопробного чтива, его у нас не было, а когда оно случалось, мы бывали счастливы от доступности малодоступного.

Отдельную, свежую ноту в эту вакханалию вносили писатели из социалистических стран. Это была заграница, но в идеологическом смысле как бы почти мы. Как же, мы. Это была заграница, и мы увлеченно следили за приключениями разведчика Боева. Создатель образа Боева, болгарин Богумил Райнов, отличный писатель на мой взгляд, наверное, никогда больше в своей жизни не был так издаваем и так богат. В советских, правда, рублях. Его соотечественники Гуляшки и Вежинов, поляк Збых, венгры Беркеши и Тотис пленяли наше воображение. В затрепанных и совершенно почти недоступных к владению сериях «Библиотека зарубежного детектива» и «Библиотека зарубежной фантастики» водились Накадзонэ, Жапризо, Ле Карре, Марш, Айриш, Валё, Артур Кларк, Диш, Келлерман, Хайнлайн, Брэдбери. И сейчас-то это Имена, а тогда это были имена небожителей. Кстати, автор романов о Бешеном — Доценко такой, не поленился посмотреть.

Вообще иностранные имена писателей имели некоторую бо́льшую, чем сейчас, привлекательность. В предыдущих рассказах подробно описано, почему. Это был взгляд не во двор, а в широкий мир, в тот мир, где товару не придается излишнего значения. Джинсы — это просто штаны, колбаса — просто еда, заграница — просто место, где живут другие люди.

Так что совершенно я согласен с Веллером, сказавшим по поводу книжек, что читать хорошо, но жить все-таки лучше. Да, мы были самый читающий народ в мире, но не от хорошей жизни мы так тянулись к знаниям. Чего б там ни говорили энтузиасты реставрации конца света в одной отдельно взятой стране. Одна из оборотных сторон свободы в том, что люди меньше читают. Наверное, желательно, чтоб больше. Хоть раз бы мне кто внятно объяснил, на кой черт это надо. Все-таки человек, нигде не бывший и ничего не видевший, но обо всем читавший или смотревший, несколько проигрывает в чем-то важном человеку, видевшему меньше, но живьем.

Плыть на пароходе из Колумбии в Аргентину, по мне, круче, чем читать об этом. Спасибо Базену за Париж, но я сам хочу посмотреть, чего там за такие каштаны. Пусть даже моя духовность от этого пострадает. Я безумно люблю Фолкнера, но настоящий, живой американский Юг все ж, мне кажется, несколько другой. Кстати, любовь к чтению нам не очень повредила. Очутившись вдалеке от родных карацуп, мы, пожалуй, оказались самыми информированными ребятами, хотя наша информированность и носила несколько отвлеченный характер. И, пожалуй, вызывала усмешку у аборигенов. Ну и хрен ли, что тебе известна высота Эйфелевой башни и ширина Елисейских Полей, а в этом доме останавливался Эренбург? А я зато знаю, где лучший кофе по эту сторону Сены, и вряд ли он в самом деле там, где ты читал у Кортасара с Хемингуём. Не говоря уж о том, что круассаны в этом ведомом тебе из «Фиесты» кафе безумно дороги и так себе на вкус.

В Иерусалим я собирался несколько лет, года три, что ли, с момента приезда. Я о нем много читал, думал, что мне многое известно. Это действительно отчасти так и было, я многое узнавал и радовался узнаванию. Все это меркнет, ребята, рядом с ощущением, которое я испытал, сидя на скамейке под аркой у входа в Еврейский квартал Старого города и глядя на группы людей с пейсами, проходящих мимо меня к Стене Плача, коей я тоже видел массу фотографий и описаний читал. Был майский день, около десяти утра, и горячий ветерок шевелил упрямую травинку в трещине отполированного временем и подошвами моего народа камня мостовой. И временами доносил разговор о чем-то на идиш из открытого на узкую улицу окна с голубой занавеской. Нешто о таком где прочтешь? Разве это опишешь?

6. Алкоголь

Утром употребил хересу и подумал: в России имеется целая литература об алкоголе и его месте в нашей жизни. Но если подумать, великая английская или не менее великая французская литература уделяют алкоголю тоже немало внимания. Не говоря уж о великой польской, великой испанской, великой грузинской, да и чего греха таить, другие великие литературы уделяют должное внимание употреблению внутрь жидкостей, содержащих этиловый спирт.

Но в них всех что-то не то.

Долгое время я, как и весь советский народ, находился под влиянием мифа, что ТАМ пьют меньше. Хоть и несколько сбивали с толку жители страны Финляндии, толпами носящиеся в Питере от кабака к кабаку, намеренно выбирая самые негламурные. А какую картину я видел в Москве неподалеку от шведского посольства, это вообще нечто за гранью всего, но сейчас я не о том. Считалось, что ТАМ пьют меньше, и все.

Со временем, переехав в одну из ТАМ расположенных стран, я окончательно выяснил, что пьют, пожалуй, не меньше, но реже. Не по любому поводу. И сакральности в том питье никакой. Чисто физиологическое действие введения алкогольсодержащих веществ в организм. Бесцельное и оттого бесполезное. Ничего собой не знаменующее. Никакого торжества ничего ни над чем.

Со времени моего отсутствия на доисторической родине там взросло новое поколение употребляющих алкоголь, и среди них, просвещенных телевизором, кино, рссказами друзей и родственников и личным знакомством с жизнью ТАМ, миф о непьющести заграничного населения почти сошел на нет, но зато парадоксальным образом народился новый, ничуть не хуже.

Угадайте какой? Миф о том, что РАНЬШЕ пили меньше. Не спрашивайте, на чем он базируется. Миф не обязан базироваться на чем-то конкретном. Предыдущий вполне обходился без обоснований, на кой же этот обосновывать? Это ему только б навредило, на мой взгляд. Но мы и не о происхождении мифов. А об их наличии и попытках их поколебать.

Двадцать с копейками лет минуло с момента, как один деятель затеял привести пьющесть местного населения в рамки умозрительных представлений о пьющести населения неместного. И что?

И без того высокий рейтинг народных ритуалов употребления алкоголя взлетел практически до точки кипения. Народный разум закипел, и вот мы там, где мы Слава Всевышнему, но я не о том.

А я о том, что ТАМ алкоголь уреза́ли, подреза́ли и запрещали практически безболезненно, ну разве пара канадцев сколотила по капитальцу на самогоноварении, а пара ирландцев с Голландцем Шульцем, который никакой не голландец, а как и мы с вами, — наварились на провозе самогона через ихнюю смешную границу. А у нас что вышло? То-то. Хотя речь и там и там всего-то о растворах этилового спирта.

Отнимать потребительский продукт, выходит, можно, а отнимать веру, ритуал и традицию — нельзя. Вся история об этом говорит, но ниспровергатели в школе обычно не отличники.

И после этого говорят о непереводимости Пушкина или Ерофеева на иностранные языки. Мне смешно.

Я ржу в голос, прерываясь на сдержанные рыдания. Слова переводятся, а то, что за словами, — нет. Хрена им, носителям ненаших языков с бессмертного «пьет одно стаканом красное вино»? Хрена им с нашего «…вошел — и пробка в потолок»? Что они могут рассмотреть в досконально переведенной фразе: «И немедленно выпил»? А вот это еще: «После первой не закусываю», — отвечает узник концлагеря эсэсовцу, и кинотеатр рукоплещет. Попробуйте объяснить вашему коллеге с Кипра или откуда он там, в чем восторг. Не стесняйтесь, не в паре слов, убейте часок. Потом расскажете мне, понял ли он и что именно понял.

Скучно им. И я могу их понять.

Да, конечно, тот самый бэкграунд, о котором.

Это все не хорошо и не плохо, оно просто так вот сложилось.

Мои коллеги Шломо, Джейсон и Серега в одной и той же гостинице были одними и теми ж днями. Один и тот же комплект услуг и забав, контора угощает, гуляй, ребяты.

Вопрос ко всем:

— Ну как было?

Шломо:

— Еда хорошая.

Джейсон:

— Номера удобные.

Серега:

— Водка говно у них.

Вы удивитесь, если я сообщу, в чьем ответе было самое интересное.

Такие дела.

Не надо им было трогать святого, с самиздатом и железным занавесом как-нибудь перебились бы. С редкой, как тасманийский дьявол, колбасой и без джинсов, на съемных квартирах живя впятером в одной комнате.

А святого не надо было трогать, ага.

Род безумия

Что-то, чего не было

Самые радостные события — ожидаемые. Праздник ожидания праздника — праздник больший, чем праздник как таковой. Пережитое событие стирает свою позолоту о реальность, а настоящий фейерверк совсем не так заполняет все небо, как его ожидаемый собрат.

У нее были потрясающие воздушные волосы. Солнце наполняло их светом и дыханием ветра. Они пахли полем и бегущими над полем облаками. И цвет их был цветом августовского поля с облаками в небе над ним. Не знаю, как еще точней сказать.

Мы работали поблизости друг от друга и время от времени сталкивались на улице. Со временем начали здороваться и улыбаться друг другу. Она была быстрая и летучая, с прямой спиной и ладным шагом легкоатлетки, с довольно крупными ступнями. Я пригласил ее в кафе на той же улице в центре, мы поговорили, я смотрел на ее полевые волосы и прозрачные глаза цвета бегущего в чаще ручья, слушал ее низкий голос с восходящим смехом и думал, что, когда мы наконец окажемся в подходящей обстановке, она, наверное, будет коротко с голосом вздыхать, и терял на миг нить разговора. Смотрел на ее кисти с розовыми ногтями и прозрачным пушком на тыльной стороне ладони и думал, что такой же пушок, наверное, у нее на животе и на спине, и кожа ее теплая и ласковая. Мы несколько раз встречались. Она не была преувеличенно стыдливой, мы целовались, мы обо всем говорили, нам нравилось быть вместе. Как-то весной наши конторы проводили совместный субботник, я сел рядом с ней обедать, она наклонилась налить мне компота из термоса, и я увидел в вырезе зеленой блузки ее нежно-розовый сосок. Летом я уехал в горы, потом уехал судить соревнования в еще Куйбышевскую тогда область, потом я уходил с вечернего отделения института, пошел работать во вторую смену, чтоб освободить дни для связанных с прерыванием моей никому не нужной учебы ненужных никому дел, а потом случайно узнал, что она умерла. По-дурацки. Как в книжке про любовь. Загноилась ранка на натертой ноге, и случился сепсис. Стыдно признаться, но я даже не удивился особенно. Она была такая, что я не верил в возможность ее долгого рядом присутствия. Что-то в ней было такое, что, бесконечно приближаясь, она не оказывалась рядом.

Так я и не знаю, как бы у нас все было, но до сих пор кажется, что это было б немыслимой силы переживание и цветной фейерверк заполнил бы все небо, разверзлись бы хляби небесные, и нас бы затопило невозможной больше ни у кого нежностью и восхищением.

А так я даже не знаю, где она жила, в какой школе училась и где занималась спортом. Не знаю, есть ли у нее братья и сестры, и сколько их. Не знаю, чем занимались ее родители, не знаю, от чего она приходила в бешенство и от чего могла заплакать. Не знаю, был ли у нее пушок на животе и на спинке, и какой он.

Свой

Говорили ему, говорили: не иди за ней, Леха, не пара она тебе, чего тебе в ней? Страшная, худая, глаза разные, руки в цыпках. А Леха не спорил, кривой улыбкой улыбался, и глаза у него были, как у сбитой грузовиком кошки — нездешние, и крик в них. И Леха шел за ней, ждал ее у проходной часами, чтоб увидеть и словом переброситься, а она, сука, даже не смотрела в его сторону, может, не могла поверить, дура, что такой парень на нее запал. Наверное, поверить не могла. Говорят, бабы сердцем чуют, брехня, не чуют они ничего такого или поверить не могут. А Леха, красавец, десантник, непьющий, на гитаре знаешь как, да другая б сразу, а эта…

Он из армии сразу на завод пришел. Бросил Политех и пришел на завод. Неинтересно мне, говорит, за партой. Взяли учеником в штамповочный, а уже через полгода стал он передовик и на Доске Почета с ветеранами, потому что непьющий парень, серьезный, глаза такие, знаешь, твердые, девки за ним табуном, деньжата водились, передовик же. А эту он на субботнике заметил. Она ж мало что страшная, так еще и слабенькая и криворукая, поставили ее воду разносить, жара, июль месяц. Поднесла Лехе воды напиться, Леха напился и смехом так спросил: ты кто, котенок? А она пискнула: из седьмого, раздатчица, повернулась и пошла, а Леха пропал.

Пропал, в общаге книжку читает, а видно, что не читает он, чего-то думает, а уж все знали, о ком он все думает, на гитаре играть забросил и песни про чужие жаркие горы перестал петь, никуда не ходит. Мы его уж по-всякому тормошили, звали с собой в кино, на танцы, в гости, а он рукой машет, не, мол, идите, я побуду тут, почитаю, устал, мол. Серега Забродный, через свою уж пытался как-то с этой мосты навести, чтоб обратила внимание, нельзя ж, чтоб так человек убивался, а эта смеется, да не нравится он мне. Вот так вот, не нравится. Кто ж тебе, заразе, нравится, если Леха тебе не нравится, принцесса, блин, на горошине.

А Леха один день встал на смену, а на завод не пошел, пошел в Политех восстанавливаться. Восстановили его, не знаю, как дело было, может, за то, что афганец, какая льгота или чего, но восстановился, досдал что-то там, на третий курс пошел, общага политеховская рядом с заводской. Видали его, как дела, Леха, какие переживания? Говорит: все в порядке, ребята, учусь, как там на заводе? Нормалек, говорим, а глаза у него такие ж тоскливые. Что ему тот Политех, мужику с пацанами после школы сидеть. А к проходной шляться так и не перестал вроде, ага.

Видим раз, стоят у киоска «Союзпечать», разговаривают чего-то. Леха два метра ростом, косая сажень в плечах, и эта пигалица, ростом ему по пояс. Отсюда видать, что глаза у Лехи другие, как раньше глаза, от пленки чистые, человеческие глаза. Видно, добился-таки, заметила она его, пошла масть. Да ладно, что страшная и глаза разные, пускай. Зовут как? Да черт ее разберет, не то Ая, не то Майя, не помню, не по-нашему как-то.

Говорили ей, говорили: ты не смотри на него, не пара он тебе, пускай ходит, ты не смотри. Она и не смотрела. Она б и так не смотрела. Ну красавец, ну на гитаре играет, передовик и душа компании, ей-то что? Да, в общем, не нравился он ей. Слишком большой, шумный очень, какой-то слишком складный, правильный. А он, вон стоит у проходной, ждет. Сейчас шуточку какую отпустит, а она что ему ответит. И чего привязался на ее голову. Ей Олька из диспетчерской говорила, мол, Мирка, любит он тебя, а она отмахивалась, не верила. Какая любовь, видала она за два года в общаге всякое, эти красавцы двух слов связать не могут, в кино под кофточку лезут, пыхтят как слоны, руки в заусеницах. Любовь.

После школы поступала в пед, на физмат не взяли, сказали, оценки хорошие, но не проходит по конкурсу, враки, какой там конкурс, полтора человека на место, не универ. Из-за отца не взяли, город небольшой, сколько тут диссидентов. Пошла на завод, а там мать заболела, надо помогать. Так и шло. Привыкла, но все равно чужое все на заводе, они тут почти все с Поселка, своя жизнь, общие знакомые, куча родни, а она посторонняя им. Ты грузинка? — спрашивают. — Ааа, еврейка. Можно тебя звать Майей? Да зовите, ладно.

А потом он пропал. Узнала краем, что бросил завод и учится в Политехе. Вот, подумала, а не дурак, хоть и красавец. Смотрит раз, а он опять у проходной появился, спрашивает: не ждала? Ответила: не-а. Легко ответила, ведь не ждала, чего ей ждать. Мать больная в райцентре, отец совсем свихнулся, только пьет и о правде рассуждает, у самой зарплата маленькая, чего ей ждать? Привязался. Вспомнила, Лехой его зовут. И тут глаза его увидела, раньше не интересовалась разглядеть. И ужаснулась. И поняла. Поняла смысл выражения «как за каменной стеной». Вот каменная стена, которую зовут Лехой, защита навечно, свой, не посторонний. Голос низкий, мягкий такой. Навсегда, навсегда, подумала.

А он сказал: у нас в Политехе послезавтра концерт. А она сказала: пойдем. И еще сказала: меня Мира зовут. И он кивнул: да я знаю. И взгляд его стал бездонным, как небо.

Это ничего, что красавец, она привыкнет, привыкнет.

Фантомные боли

Был у меня от армии отпуск. Между прочим, командующим войсками МВО объявленный, за отличное несение караульной службы. Заместителя его я в штаб, за загородку, не пустил, а аккуратненько уложил на снег, угрожая автоматом. Прям кино, как он лежал и злился и обещал мне страшные кары, вплоть до расстрела. Ну да песня-то не о том.

Был, короче, у меня отпуск. Ну начало весны, ну молодой был, друзья-приятели. Пиво каждый день. А перед пивом надо было их встретить. Встречались, как правило, в техноложкином «аквариуме». Приперся раз, а еще полчаса ждать. Ну, думаю, поднимусь, где они там учатся. Поднялся, а там совершенно как есть пустая аудитория, а в ней девушка. Неземной красоты, в красном платье. У меня голос пропал и морда покраснела, надо б спросить, кто такая, чего сидит тут. В общем, как положено гвардейцу в отпуске, пора грамотно начинать разведку, а я стою, как дятел, с пропавшим голосом и только глаза таращу.

Она на меня так мельком посмотрела и, как у молоденьких девиц водится, сделала вид, что я не здесь. Тут голос ко мне вернулся, и я таки спросил, чего это она тут забыла. Она ответила, что ждет СТЭМ, и мои друзья-приятели скоро сюда заявятся. Потом друзья-приятели явились, начали меня по плечам хлопать, она мной вроде заинтересовалась, но был я в отпуске, а он короток. Ничего такого не было, в общем.

Потом, в положенное время, в начале лета, вернулся я из армии, встретил ее, не помню где, случайно встретил, и попал я. То есть с потрохами, костями и жилами. Такая любовь была, не рассказать и не передать словами. Я б за ней в зубах сумку с книжками носил, если б она намекнула. Ничего из этого времени толком не могу вспомнить. Как будто и не жил. А ведь жил же, что-то происходило, учил, сдавал, на хлеб добывал где-то, читал, какие-то песни пел, на какие-то тусовки ходил. Была какая-то жизнь, но в ней не было никакого смысла, пока я бывал не с ней. Довольно долго я так протянул. Почти год. А потом все кончилось. Жизнь кончилась. Казалось, что дыхание прервется и больше не смогу вздохнуть ни разу. Сейчас-то я понимаю, что жизнь тогда как раз началась, начал дышать, жить, помнить происходящее, обнаружил, что институт бросил и где-то уже работаю. Друзья, как оказалось, у меня есть, они меня помнят и даже вздохнули с облегчением, видя, что у меня все кончилось, и взгляд у меня опять стал осмысленный.

В общем, все удачно получилось-то. Не представляю, как бы я такой охреневший с ней бы жил и сколько она б еще могла это вытерпеть. Моя любовь, она нелегкая, и ей, наверное, было непросто со мной. Ну да ладно.

Так вот, какое-то время я учился жить в новых условиях. Ходить, есть и говорить, сам себе напоминая космонавта на чужой планете, где все странное и непривычное, а надо все это начать принимать как норму, потому что корабль разбился, связь потеряна и ничего, о чем только и думалось, уже никогда не будет. Не будет, не будет, никогда не будет, никогда, никогда, никогда…

Затвердил себе, как молитву, что время пройдет, я привыкну, и все вылечится само. Год пройдет — и вылечится, два пройдет, три…

Да нет, правда, все забылось. И взгляд ее, и запах, и как голову держала, все стерлось.

Я к тому, что в телевизоре увидел какого-то мужика, а фамилия его… ее фамилия. Прочитал подпись под «говорящей головой», и все, вот оно, как никуда не уходило. Опять я без голоса, в пустой аудитории Техноложки, перед неземной красоты девушкой в красном платье.

Вот хрен его знает, где у человека спрятаны болевые точки и что на них действует, как кислота на нервы обезглавленной лягушки. Такой термин есть научный — фантомные боли. Вот и у меня они есть, оказывается. Не прошла даром-то ампутация.

Скрещивающиеся прямые

Преподаватель начертательной геометрии и черчения, доцент Виталий Ильич Петляков, начинал знакомство со студентами фразой: «Моя фамилия происходит от слова „петля“, но при должном прилежании экзамен не должен вас пугать». Уютный, грушеобразный средних лет человек, неизменно в строгом костюме с неброским галстуком, говоривший с неуловимым дефектом речи, скорей с таким непривычным своеобразием интонирования.

Как многие преподаватели, Петляков малость привирал, но привирал как бы в «нашу» сторону, экзамен у него не пугал никого, даже самых неприлежных. Человеком Петляков был беззлобным, прекрасно видел, что мы скорей всего последнее поколение студентов, всерьез относящихся к разрезам и секущим плоскостям, и уж мы точно последнее поколение студентов, которым умение эти разрезы с помощью тех плоскостей строить понадобится в будущей инженерной практике. Он был святой.

Мы его любили, старались не подводить и старательно пыхтели над ватманами с изображениями прямых и загогулин, с пометками из латинских заглавных и строчных букв со штрихами, двойными штрихами и звездочками, напоминавшими чертежи старинных парусников или мореходные карты своим изяществом и тайною осмысленностью каждой черты.

Не стану врать, что результаты наших бессонных трудов мы приносили всегда вовремя. Пунктуальных студентов тогда еще не изобрели, не знаю, что изменилось в этом смысле в теперешнее время. Некоторые, как вот ваш покорный слуга, приносили эту красоту в последний день последнего окончательного срока, и, как правило, приносили не все, а часть — клялись всем святым принести на экзамен, честно глядя в армянские черные глаза Петлякова. И он, как бы раздумывая некоторое время, верить ли, некоторое же время сосредоточенно мелко водил перьевой ручкой над нужной строкой в зачетке и наконец со вздохом каллиграфически выводил: «Зачтено. Петля». Я ж говорю, он был святой, обманывать Петлякова считалось неприличным, все знали, что он поставит тройку в любом случае.

Не таков был завкафедрой Сабанеев. Семен Валентинович Сабанеев был поджар и хищен профилем, одевался в модные рубашки, душился экзотичными одеколонами, на работу ездил на велосипеде, дорогом уже на вид, по-моему немецком, переоблачаясь в раздевалке спортзала. Ездить было довольно далеко, он жил недалеко от меня тогдашнего, на Поселке, в старинном «учительском» четырехквартирном доме. К плоскостям и разрезам он относился серьезней некуда, опаздывающих с чертежами рубил и шинковал в мелкую капусту и еще к тому обладал редкой памятью на лица. Пропустить лекцию у него было почти смертельным аттракционом отчаянной храбрости, а сдавать ему экзамен после исполнения такого номера — вылетом камикадзе.

Кафедра начертательной геометрии и технического черчения была невелика, требующая усидчивости и точности движений наука уже в те годы тихо истаивала под задорным натиском компьютерного проектирования, поэтому вы с железной вероятностью попадали либо под незлобивую руку Петлякова, либо под железную десницу Сабанеева. Они меняли друг друга на посту заведующего, в мое время знамя держал Сабанеев.

Как-то, уже учась на втором курсе, после армии, мой приятель меня помладше попросил меня сопроводить его к Петлякову домой, ибо порядки ужесточились и несданные чертежи надо было физически предоставить до экзамена. Подозреваю, ущучил-таки кровожадный Сабанеев противозаконное петляковское потворство студенческой безалаберности, и последним шансом задолжников получить зачет без деканатского направления был визит к доценту домой, на тихую улицу с громким названием в Центре, в дом из красного кирпича с двумя или тремя звонками у каждой двери. Коммунальный быт не был еще побежден, не знаю, побежден ли он сейчас.

Покрутив полускрытую геологическими пластами краски пимпочку, подписанную «Петляков. Крутить», мы некоторое время дожидались, потом нам открыли. Петляков был облачен в вязаную, растянутую везде, где возможно, кофту, повернулся и махнул нам следовать за ним расслабленным крестьянским жестом.

Комната Петлякова была просторною, с лепным потолком, в три огромных окна, с гигантским черным письменным столом, освещенным лампою с абажуром, с кожаным, придвинутым к столу полукреслом. В тени просматривались фотографии в разнообразных рамках и пара картин с ускользающим от внимания сюжетом. Поодаль у стены — незастекленный книжный шкаф с темными корешками книг и торчащими из распухших папок бумагами. Видавший лучшие времена диван, укрытый клетчатым поношенным пледом, и совершенно неуместная в этом холостяцком убежище в дальнем углу детская железная кроватка, каких уж и не делали, кажется, с пыльным тюлевым балдахином над ней.

Никаких младенцев поблизости и духу не было, а петляковские соседи почему-то представились мне людьми еще более пожилыми, чем сам наш преподаватель. Я удивился, но пришли мы не за тем, и, отдав приятелевы чертежи, кои доцент бегло просмотрел и кивнул благосклонно, мы попрощались.

Незадолго до моего отъезда в Израиль я случайно встретился с моим одногруппником, Мишей Пряхиным, мы в годы учебы неплохо друг к другу относились, поскольку ни в чем не соперничали. Поэтому, встретившись, взаимно обрадовались и решили выпить по кружке пива где-нибудь неподалеку, благо таких заведений расплодилось в те годы достаточно.

Как водится, кружкой не кончилось, разговор постепенно свернул в сторону общего, или кажущегося таковым, прошлого. Мы говорили о студенческих годах, институтских друзьях-приятелях, широко уже распространившихся по миру. Уличкин уехал на Байкал, у Семенцовой трое детей, а Горюхин, помнишь, как он спьяну принял доцента Скобаркина за девушку и пытался завязать с ним беседу на темной улице? Горюхин в Париже, да, в Париже! Говорили о преподавателях, упомянули, само собой, и Петлякова с Сабанеевым.

И такую историю поведал мне Миша Пряхин между другими разговорами.

Тогда им было примерно по тридцать лет, они оба были новоиспеченными кандидатами наук, а предмет их разногласий училась на технологическом факультете и на тот момент была беременна неизвестно от кого. Девушка с Поселка, сам черт их не разберет с их сложной жизнью. Чем уж она так приглянулась им обоим — неведомо, да и неважно уже. Факт, что оба за ней с переменным успехом ухаживали, оба с серьезными намерениями, дело отлагательства не терпело, и она приняла руку Сабанеева.

Была шумная свадьба. Долго ли, коротко, разродилась она благополучно здоровеньким мальчиком, приняла от сабанеевской матери в подарок на рождение внука рубиновые серьги. Но отношения со свекровью все ж оставались прохладными, и на этой почве супруги постоянно вздорили, Сабанеев пытался оставаться хорошим сыном. Как-то раз, декабрьской ветреной ночью, они повздорили особенно серьезно, и она, будучи дамой порывистой, запахнулась в пальтецо, завернула ребенка в одеяло и ушла.

Сабанеев ждал до утра, потом начал звонить друзьям и знакомым, потом обратился в розыск пропавших в милиции. Розыск ничего не разыскал. Мишин отец много лет приятельствовал с Сабанеевым, и Миша в отдаленные годы бывал в том учительском доме на Поселке. Миша отдельно упомянул в рассказе железную детскую кроватку в комнате Сабанеева, кою он упорно хранил, сначала нерационально надеясь на возвращение супруги, а потом, видимо, в силу сложившейся привычки иметь ее перед глазами. Сабанеев никогда больше не женился и вроде бы романов со студентками не заводил, хотя, как я уж говорил, был хорош собой, зол и остер на язык.

Потом разговор естественным образом перескочил куда-то и унесся в другом направлении, а когда уж мы расстались наконец и я плелся, расслабленный пивом и воспоминаниями, к трамвайной остановке, я вдруг с киношной отчетливостью вспомил о детской кроватке за границей света от лампы на столе, увиденной с удивлением в жилище доцента Петлякова. Она ушла к нему? А куда, если нет? Почему не пришла? Впрочем, рубиновые серьги, идти через Поселок. У них все было договорено и подготовлено? Почему она не позвонила из автомата, чтобы он ее встретил? Он на всякий случай подготовился и не ждал ее именно в тот день? Что это вообще было, что за история на самом деле? Как они, Петляков и Сабанеев, много лет были рядом после этого и не перемолвились словом о происшедшем? Или перемолвились, но делали вид, что между ними все обычно и ничего не случилось? А эти две пустые детские кроватки?

На самом деле в голове моей кипело гораздо больше сложных вопросов и догадок, и не все из них возможно было выразить словесно. Так бывает, когда неясные фигуры, составляющие узор задника вашей жизни, внезапно обретают свой самостоятельный облик и голос, меняется тогда вокруг вас и весь привычный вам мир.

Незаметно для себя, занятый этими размышлениями, спустился я уже к реке. Было самое начало весны, верней, был самый конец зимы, и с моста, обонянием и кожею, чувствовал я скрытую от меня темнотою и несовершенством человеческого зрения борьбу ломающихся толстенных льдин далеко внизу, сырой и крепкий запах рвущейся своим путем меж них темной воды, а надо мной взрезанным бандитской финкой стеганым одеялом, висели тяжелой слипшейся массой клочья туч, совершенно скрывающие редкие в эту пору звезды.

Род безумия

Варвара Семеновна служит старшей медсестрой в районной больнице, в инфекционном отделении, слывет строгой и нелюдимой, очень уравновешенной женщиной. Обязанности свои выполняет педантично, и больные почему-то ее любят. Хотя домашние дела с ней не обсуждают, но букетами и шоколадками не обижают. Подарки она принимает так же строго, как и все делает, кивает и говорит спасибо. Родственников у нее — престарелая мать, с которой она живет в квартире на улице Малаховского, да еще сестра в соседнем районе, с которой поддерживаются аккуратные, но не слишком теплые отношения. Так решили соседи, зорко приметив, что Варвара Семеновна никогда не ездит к сестре в гости, только та к ней.

Она любит вышивать, читать и возиться с цветами в палисаднике. Каждый день варит в синей эмалированной кастрюле борщ, который большей частью пропадает зря, им вдвоем с матерью не съесть столько. Из прочих странностей имеет пристрастие к мытью окон. Зимой ли, летом, все равно. В остальном: размеренная, спокойная жизнь. Вся на одном и том же месте, никаких таких потрясений, вон у других то сын запил, то у мужа со спиной нелады, то еще что. Можно позавидовать.

* * *

Они недавно поженились и жили на втором этаже так назваемого «румынского» дома. Румынского, потому что строили его пленные румыны в уже далеком теперь сорок шестом году. Таких домов тогда множество понастроили во всех уголках России, разве что кое-где они назывались «немецкими», а кое-где «итальянскими». Я скоро, сказал он, ставь борщ греться, сказал он, поцеловал ее в лоб и ушел покупать елку. Она подбежала к окну кухни, чтоб увидеть, как он выйдет. Он обернулся и помахал ей рукой, она обрадованно замахала в ответ через мутные дождевые штрихи на стекле. Надо б окно помыть, да подождет до весны. Он свернул в подворотню новостройки и пропал из вида.

Где-то через неделю она смогла согласиться, что он не вернется, начать мыться и причесываться и связно отвечать на вопросы, а до этого не хотела никого слушать, только кричала на одной высокой ноте. Мать вздохнула с облегчением. Психиатра в городке не водилось.

Многодневная экскурсия

Тогда, в семидесятые годы прошлого века, было много зимних экскурсий для школьников.

Не знаю, кто придумал собирать ободранные и плохо отапливаемые вагоны в составы, грузить в них огромные табуны разновозрастных школьников и отправлять во внеграфиковые поездки по странным маршрутам. Надеюсь, ему это зачтется, когда он предстанет перед Всевышним.

Объяснение характерных особенностей движения поезда вне графика, следующего по маршруту, например, Воронеж — Минск — Брест — Вильнюс — Рига, заняло б слишком много места, поэтому ограничимся сообщением, что такой поезд движется рывками, подолгу стоит в неожиданных местах, сортир, и так-то небезупречный, во время этих стоянок наглухо закрыт, буфет не работает, что называется ни пожрать, ни… в общем, школьникам потом обычно есть что вспомнить. Иногда маршруты внеграфиковых поездов пересекаются, и происходят странные встречи.

Они встретились на какой-то станции в Брянской области, позже ни он, ни она не могли вспомнить ее название. Не то Голодуны, не то Пожарище, черт его знает, не хочу врать. Станция была из крупных в тех местах, с вокзалом, идти туда с запасных путей, где дремали, вяло перетопываясь и выдыхая облачка пара, их поезда, было близко, всего минут пять-семь, оскользываясь на смерзшейся щебенке и погромыхивая мелочью в карманах. Зато внутри станции был настоящий рай. Там было тепло от огромной чугунной печи с колоннами и завитушками, светло от здоровенной люстры с висячими стеклянными гирляндами, даже чисто. И работал станционный буфет.

Женщина в красном платке с искрой бодро и без обычной для буфетчиц ненависти торговала подсохшими пирожками с мясом неизвестных животных, каменными коржиками, конфетами в разноцветных обертках, бочковым чаем доброй выдержки и лимонадом в бутылках. Школьники, отдышавшись от мороза, по свойственной детям логике, скупали лимонад, как мыло перед войной, с давкой перед прилавком и страхом, что на всех не хватит. Если б не надпись на этикетке «Дюшес», вам бы никогда не догадаться, из какой фруктовой эссенции произвели тот лимонад, да школьников это и не интересовало. Они все равно не знали, что такое дюшес. Главное, лимонад был сладкий, шипучий и очень липкий, если его пролить.

Ой, сказала она, с разбегу налетев на него. Простите, сказала она и покраснела. Прости, сказал он. Те, добавил он. И тоже покраснел. Люди четырнадцати-пятнадцати лет в те времена краснели, столкнувшись с людьми такого же возраста противоположного пола. Даже со знакомыми людьми противоположного пола, столкнувшись на уроках физкультуры, чего уж говорить о столкновении с незнакомцем в невесть какой дали от дома.

И между ними возникла тайна. Людям четырнадцати-пятнадцати лет в те времена немного было надо для возникновения между ними тайны. Буквально через пять минут после столкновения ей казалось, что она под низко надвинутой пятнистой кроличьей шапкой хорошо разглядела его дивные черные глаза с пушистыми ресницами, а ему казалось, что он почувствовал предплечьем прикосновение упругой ее маленькой груди — не помешали ни пальто, ни два свитера под пальто. Он был уверен, что она блондинка, хотя отчего, не смог бы сказать, на ней была плотно сидящая пегая цигейковая шапка с завязками.

Они никогда больше не встретились. Не могу сказать с точностью, вспоминали ли они позже о том столкновении или нет, но отчего-то я уверен, что вспоминали. Может быть, оттого, что сам был когда-то человеком их тогдашнего возраста, не обремененным чрезмерным опытом контактов с противоположным полом.

Они жили долго, счастливо, имели детей, и он успел даже увидеть внуков. Они умерли в один день. Она в Пензе, он — в Чикаго. Она от инфаркта, дожидаясь очереди в поликлинике, куда зашла по пустяковому поводу. Он в кегельбане, отмечая день рождения приятеля, тоже от инфаркта. И в Пензе, и в Чикаго был безоблачный апрельский день, щебетали птицы, автомобили гудели клаксонами, позванивали трамваи, и деревья были в изумрудной листве.

Не знаю, пронеслись ли в последнее мгновение перед их глазами все их жизни и отдельным эпизодом то столкновение на занесенной снегами станции с утраченным названием, но отчего-то хотелось бы, чтоб да.

Вся правда

Похоже, идея этого короткого рассказа безнадежно украдена мной, во всяком случае, у меня ощущение, что я что-то такое читал, черт его знает когда и где. И когда писал, было чувство, что я что-то копирую по памяти.

Посвящается Инке

Я, помню, лет в тринадцать была с мамой на юге. Море, солнце, скрипучие доски веранды, выглаженные как палуба, шевелящаяся белой травой степь до горизонта на севере, красные скалы в стороне моря. Его дыхание, всякую минуту различимое, хоть и неслышимое. Мы ловили бычков в прибое, привязав леску к пальцу, купались, загорали, дремали в самую жару после обеда, гуляли по пыльной степи. В деревенском магазинчике был хлеб, светло-серый, не по-нашему пышный, чай, сахар, вафли, подсолнечное масло и вермишель, за всем остальным надо было ехать на автобусе в Город.

Однажды на рынке привязалась к матери цыганка, вся бренчащая серьгами и браслетами, в цветных ярких тряпках: дай, красавица, погадаю, да дай погадаю, всю правду скажу, все будешь знать. Мама сначала отшучивалась, а потом протянула ладошку. А цыганка глянула мельком, отодвинула, нет, говорит, дай дочке погадаю, на картах погадаю, вон какая у тебя дочка, позолоти ручку, бриллиантовая, а то карты правды не скажут. Мама, порывшись в кошелечке, вынула зеленую трешку. Цыганка каким-то одним слитным движением повернула трешку туда-сюда, поцеловала и всунула куда-то в глубину своих развеваемых свежим ветерком цветастых одежд. Сильно и быстро привлекла меня к себе за руку и зашептала, заговорила, запела-забормотала:

— Вижу, красавица, будет у тебя много счастья в жизни, муж будет высокий и красивый, большой человек будет в казенном доме, много будет горя через это, но ты переживешь, переживешь, богатая станешь, золотые перстни с рубинами носить будешь, детей родишь красивых, много сыновей, все богатые будут, дом богатый, счастливая будешь. Будешь счастливая, золотко мое, — выбросила ладонь в сторону матери, почти крикнула — Позолоти еще ручку! На камне погадаю… — Мать положила ей в протянутую руку рубль, та, не глядя, его спрятала, приказала — Стойте здесь, я сейчас, — и метнулась в переулок.

Минут через пять мама сказала:

— Пойдем, моя хорошая, она не придет.

Я еще некоторое время оглядывалась в сторону переулка, куда цыганка метнулась птицей, так интересно было слушать ее шепот-песню, просто мурашки по спине, а потом мама купила нам мороженое, мы над чем-то смеялись, выбирали черешню, пупырчатые огурцы и красные, как закат, помидоры. Я рассматривала в рыбном ряду огромного, с чемодан, каменного окуня, и, когда мы подремывали, обняв кошелки с нашими помидорами и черешней, в обратном автобусе, я уже и не помнила о цыганке.

На море мы больше не бывали. Через год мама тяжело заболела, а еще через год — умерла, оставив нас с отцом заботиться друг о друге и горевать. А потом надо было поступать в институт, учиться, выходить замуж за Вовку, переезжать с квартиры на квартиру, растить своих девочек. Потом отец женился, и слава богу, повеселел, выпрямился, начал опять ездить на рыбалку и по грибы, потом много всякого было. Жизнь. Уж Машка собирается замуж, шьет платье и подыскивает ресторан, а Ольга задерживается до полуночи, звонит: через минуту буду — и приходит еще через час. Жизнь.

Шла из магазина с сумками и увидела молоденькую цыганку.

— Дай погадаю, красавица-девушка!

— Да что ты мне нагадаешь, милая? Бубнового короля в казенном доме? Я уж сама о себе все знаю, спасибо, милая.

И та отстала.

А дома я поставила сумки в прихожей, размотала шарф, стянула шапку и вспомнила о цыганке там, на приморском пыльном базарчике, и ее предсказаниях. Села на диванчик.

Вовка учился со мной на одном курсе, одного роста со мной, верткий и суетливый и к тому ж брюнет. Я мечтала о высоком блондине и сохла по Роману, капитану лыжной сборной института, разговаривающему солидным баритоном, сыну замдиректора большого завода в одном из городов области, а он на меня даже не смотрел. Первый раз мы с Вовкой встретились, ну знаете, свидание у нас случилось, когда я, преодолев гордость, позвонила после занятий Роману на квартиру, он жил на снятой в городе квартире с телефоном, и пригласила… да не помню куда, какая теперь уж разница. Он сказал, что тренировки и вообще занят. И я со злости и от унижения тут же согласилась пойти в кино с Вовкой, подвернувшимся в раздевалке и натягивавшим куртку.

— Привет, — залпом выдохнул он высоким его тенорком, — я иду в кино, хочешь, пошли со мной, мороженого купим, новый французский фильм про бандитов.

— Пойдем.

В другой бы раз не пошла, не особенно нравился мне Вовка, что это за парень, низенький, разговаривает тоненько, как ручеек журчит, вечно растрепанный, вечно хвосты досдает, живет в общаге. А тут он удачно подвернулся, так мне было плохо.

Кино было румынское, черно-белое, пленка пару раз рвалась, такой он был старый, этот фильм, но мы с Вовкой ржали до слез, он перевирал реплики героев, в том числе томной красавицы с черными и глубокими, как осенняя вода в пруду, глазами, он удивительно смешно их всех изображал. Потом нас выгнала из зала билетерша, и мы до темноты бродили по улицам, я ужасно мерзла, но признаться не могла почему-то. Он был похож на воробья, смешной, растрепанный и непобедимый.

А еще через пять месяцев мы поженились. Чего тянуть, сказал Вовка, и мы подали заявление.

Потом было по-всякому. Вовка никогда в большие начальники не вышел, но жили всегда не то чтоб бедно, на все хватало. Квартиру получили от его института довольно быстро, а когда началась вся свистопляска, Вовка пошел работать на стройку, тоже не выскочил в большие начальники и сейчас не главный там, но мы с девочками никогда не голодали, не ходили в обносках, хотя было время — боялись, я ночью просыпалась и плакала от страха, а теперь и вовсе все хорошо, всего всем хватает, и с Вовкой я ничего не боюсь.

Цыганка. Думаю я. Цыганка-цыганка-цыганка-цыганка. Цы-ган-ка.

Я всегда в юности думала, что у меня будет высокий муж, красавец-блондин, а у меня Вовка, с меня ростом, уже даже не брюнет, а соль с перцем.

Я всегда хотела большую собаку, дога или боксера, у нас кошка по имени Кошка, и у Ольги безымянная черепашка.

Я всегда в юности хотела большой дом и красивую, стильную мебель, у нас трехкомнатная квартира с вещами, собранными с бору по сосенке, только книг полно.

Я всегда надеялась, что у нас будут сыновья, три или больше, а у нас две девочки, Машка и Ольга.

Я надеялась, что у меня будет большая шкатулка с драгоценностями, дорогими цацками для любования и ношения по всем случаям и просто так. У меня только обручальное кольцо, еще маленькое колечко с кораллами, с кулончиком-белочкой цепочка на шее, серьги с аметистом и бабушкино кольцо с рубином спрятано в шкафчике.

Я мечтала ездить в отпуск летом на море, а зимой — в горы. В нашем отпуске мы удим рыбу на речке в черте города, ездим навестить отца на даче и роемся там в огороде. Иногда выбираемся в Питер, к моей подруге Лидке, или в Москву, к Вовкиным одноклассникам Егору и Сереге.

Я мечтала ходить на все премьеры в театры и на концерты знаменитостей в филармонию, а мы и в кино-то не были лет десять. Вовка играет на гитаре, и мы поем иногда старые песни, новые некогда выучить. Машка не интересуется, а Ольга слушает с удовольствием. Приткнется ко мне под бок, сопит и слушает.

Наврала цыганка тогда в жару, выманила деньги, кстати не очень маленькие по тем временам. Много можно было купить на рубль, не говоря уж на трешку, наврала и сбежала? Смотри-ка, сто лет я не вспоминала о ней и ее гадании.

Я всегда мечтала жить счастливо. Только это и сбылось.

Наверное, случайно совпало.

Летать не можем

Серегу девушка бросила. Сказала что-то положенное о том, будто он слишком хорош для нее и найдет себе лучше. А Сереге не надо было лучше, Сереге было надо ее. Расстроился, понятное дело, теперь все соберутся куда-нибудь, будут со своими девушками, а Серегу спросят, с кем он будет, а он ответит: ни с кем. Кому и дела нет, один так один, а кто-то начнет расспрашивать, что да почему, придется объяснять, а как ни объясни, выйдет, что он лопух. У него была девушка, как у всех, а теперь она его бросила.

Матери придется объяснять, сестре, им не наврешь, что сам бросил, придется сказать, что это она. Мать с сестрой поохают, расстроятся за него, хотя матери Серегина девушка не нравилась. Она не говорила, но не нравилась матери Серегина девушка. Собирались следующей весной пожениться, снять квартиру, Серега бы нашел работу, чтоб быть кормильцем, содержать семью. А как же? Собрался жениться, надо самим кормиться. А то неудобно.

Серега нормальный такой парень-то, он бы хороший муж был, работящий. Он и не пьет почти и все по дому умеет, кому хочешь надо такого мужа, а ей вот не понадобилось. Чего ей надо? Да он себе лучше найдет. Порасстраивается немного и найдет такую себе, что все упадут просто. И с ней поженится. А та еще пожалеет. Останется старой девой, такой в очках и с кошкой, и пожалеет. Вспомнит Серегу, как ходили с ним гулять по набережной, и в цирк, и на День города, и с друзьями на природу, шашлыки жарить.

Серега ей, кстати, вот так на природе и предложил встречаться. Всей группой поехали в выходной в пригородный лес, там они сидели рядом, потом как-то получилось, что все к ним обращаются, как будто они уже встречаются. Серега и сказал ей: хочешь, я тебя потом провожу? А она ответила, что хочет. Один курс, один поток, одни и те же друзья, много общего. Два года почти встречались, все время почти вместе, все нормально было, а теперь она его бросила. Ни с того ни с сего. Делали курсяк по материаловедению, а она сказала ни с того ни с сего: надо нам поговорить. Серега сразу подумал, что чего-то не то. С чего б такое вступление? Хочешь поговорить, так говори, к чему такие сигналы?

Так оно и оказалось, она его бросает. Вот прямо с завтрашнего дня они не будут встречаться. Нет, у нее нет никого, но вот как-то не складывается у них. Она много чего сказала, но Серега только одно слышал и понимал: она его бросает и они больше не вместе. Останемся, мол, друзьями. Серега в этом месте хмыкнул. Знаем, какими друзьями останемся, прямо не разлей вода. Сделаем вид, что незнакомы, проходили уже.

А вот она, интересно, как своим объяснит, почему она Серегу бросила? Он ведь с ее родителями знаком, с братом ее, с отцом. Помогал отцу ее на даче сарай строить. С ее отцом он вроде общий язык нашел, вроде нравился ему. Парень Серега солидный, по учебе непоследний, по спортивному ориентированию у него разряд, нормальный такой парень, без заскоков, работящий, рассудительный. Так как она своим всем объяснит? Вот какого ей надо?

Серега мне все это рассказывает, а мне неинтересно. Сессия на носу, у меня зачетов всего два сдано, фестиваль в Новомосковске срывается, не на что ехать, подработка-то накрылась медным тазом, лыжи сперли, концертную программу не утвердили. Спасибо, хоть эти суки не пообещали в партком института письмо написать, чтоб нашу группу «Синус» распустили, как морально незрелую и несоответствующую. Короче, своих бед мешок. А он мне: все нормально да все нормально было. Ничего там не было нормально. Серега надежный как бетон, зато такой же и скучный. Девки с ним скучают, потому и бросают. Что, эта первая, что ли? Все бросают, эта долго держалась еще.

Но сказать это Сереге невозможно, он не поймет, обидится, вот слушаю, не перебиваю, головой качаю согласно. Надо человеку высказаться, облегчить душу — пускай. Да вот он и закончил уже, смотрит вопросительно. Высказываюсь в духе: да ладно, Серега, она небось не единственная, подумаешь. Серега согласен, хотя и видно, что расстроен. Хочет еще поговорить, да вроде все уже рассказал, я вроде отреагировал. Ну я ему говорю: приходи, Серега, на наш концерт, мы в зале универа играть будем, закадришь там себе пучок девчонок с филфака, у них там пацанов нет почти. А Серега мне сказал: ну что, пошли пива попьем?

И я сказал: пошли.

Баянист

А ногу ему отрезали выше колена. Ромка говорил «по самую жопу». Мать, конечно, плакала, когда он из госпиталя приехал, а отец напился. Но он и так бы напился, мать писала в письмах: отец попивает, что на уличном жаргоне означало «почти не просыхает», обычное дело на Поселке.

Дали Ромке воинскую пенсию, автомобиль «ЗАЗ-968М», прикрепили к госпиталю. Он устроился на работу электриком в Управление дороги. А что, можно жить, деньги есть, девки стороной не обходят — герой войны, на улице мужики с уважением здороваются, приглашают выпить. Когда примет приглашение, а когда сошлется на дела — откажется с извинением, культурно ведет себя, за каждой рюмкой не бежит. Да и матери спокойней. Ромка выглядел обычно, разве что ходил теперь с палкой, вроде не сильно переживал, а там кто его знает, чужая душа — потемки.

Жениться не спешил, успею еще, говорил. Ордена-медали матери отдал, та их в салфетку завернула и в коробку со своей фатой в шкаф спрятала. И он будто забыл о них, никогда не надевал, ни в день пограничника, никогда. И играть на баяне перестал. До армии мы все на гитарах пели или так, просто в круг соберемся и поем, а Ромка кругом с баяном таскался, такое на нем вытворял, только держись. Он вообще музыкальный был, чуть не на всем пробовал играть, и выходило у него, но баян больше всего любил, ухаживал за ним, берег, сам чинил, если что. А из госпиталя вернулся — перестал играть совсем, в сарай отнес, постепенно хламом всяким закидал, забыл о нем. Мы не спрашивали, ну не играется человеку, да и без того он инвалид теперь, переживает или нет.

Как-то был праздник, выпили, как без этого, наши все курили на улице, Ромку кто-то спросил: Ромыч, а что ж без баяна? Все затихли, неудобно так, в лоб-то, а Ромка легко так ответил: да ну его, баловство, но смотрел в сторону. И я понял — ушла из него музыка, но отчего, я не понял. Он-то нормальный вернулся, других и не так война «за речкой» скривила, хоть Димку, хоть Серого.

А потом я женился, переехал, работу сменил, мастером работал, потом начальником участка стал в СМУ, лет, может, восемь-десять не встречал его, а то и еще больше. Слышал краем, что он женился на женщине с его работы, операторше, что ли, или кто ее знает. Слышал, что сын у них.

А потом случилось мне на поселковую свадьбу попасть, не помню уж, то ли кто-то из наших женился на поселковой или из наших девчонок кто-то за поселкового выходил, неважно. Ромка там был. В усах и с баяном. В орденах. И сын его рядом был, тоже с баяном. Ромка сам черный как цыган, а сын у него вышел белобрысый, в Ромкину мать, шейка тоненькая, как у девчонки. И наяривали они на двух баянах, что тебе оркестр Олега Лундстрема, даже лучше. Я не танцую так-то, а тут запритопывал, заприщелкивал пальцами, так мне Ромкина игра всегда нравилась.

Ромыч, говорю, ну до чего ж здорово, до чего ж здорово, Ромка! А Ромка потушил бычок пяткой и говорит: да вот и сын у меня интересуется. И пальцами кнопки этак погладил. Вот это вот движение я увидел и понял, отчего раньше музыка ушла, а теперь вернулась. Не знаю, правильно ли понял, тут и в себе-то не разберешься, но главное — музыка вернулась, все в порядке, жив человек.

Попивает, правда, но на Поселке это дело обычное.

Экзотика

Она теперь носит фамилию Артуш ди Менезиш. У нее на острове Сан-Томе небольшой белый крытый черепицей дом, с палисадником и видом на океан. У нее необременительная офисная работа, заботливый муж, в смешных косичках дочь. У нее старенькие родители в городе, где мы родились.

Тебе хорошо, пишет она. Большая страна, много знакомых, жизнь кипит, пишет она. Я не отвечаю, хмыкаю вслух и не отвечаю. Мне хорошо. Большая моя страна. Кипящая моя жизнь. Все так.

Мне до сих пор перед твоей женой неудобно бывает, пишет она. Я пожимаю плечами, мы еще не были женаты, я не помню даже, были ли мы знакомы с женой. И ничего не отвечаю.

А давным-давно глаза ее были бездонными, потерявшими цвет от глубины. И совершенно безумными.

Я и тогда не отвечал ей. Что я мог ей ответить?

На новом месте

— А вот тут ванная! А здесь кухня! Вот кладовка! — доносились бодрые крики девицы-риелтора то с одной стороны, то с другой.

Валерий Семенович и Белла Александровна только что внесли чемоданы и, переводя дух, осматривались. Потолки невысокие, никакого вестибюля или даже тамбура, дверь с лестничной площадки открывается сразу в гостиную, которую тут принято было называть салоном. Зато огромное окно, за окном пальмы, а не заводские трубы.

— Место хорошее! Тихое! — заливалась канарейкой риелторша.

«И чего старается? — подумал Валерий Семенович. — Деньги за съем уже уплачены, квартиру мы смотрели, не развернемся же мы на пороге».

Место, похоже, действительно было тихим. С конца июня по 1 сентября. В огромное окно салона виднелись школа и спортплощадка. Видимо, для компенсации жильцам отсутствия привычного звукового фона во время школьных каникул.

Кухня оказалась невелика. Да чего там, она была совсем мала. Метров шесть, может, семь, как прикинула Белла Александровна, да еще вытянута чулком. Правда, имелся объемистый холодильник, очертаниями напоминавший когдатошний «ЗиЛ», и новая плита с духовкой.

— Центр города! Вид на море! — Представительница агентства решила отработать всю программу полностью. Может, ей не сказали, что клиенты уже заключили договор на год и заплатили.

Вид на море действительно имелся. Хотя для того, чтоб увидеть море, надо было открыть окно в спальне и высунуться из окна примерно до пояса и пошарить взглядом по сторонам, чтоб поймать между деревьями и зданиями узкий голубой лоскут. «Не беда, для лучшего обзора тут пройтись минут пять», — подумал Валерий Семенович. И, откашлявшись, произнес:

— Спасибо, ммм… Илана, нам все очень нравится.

Риелторша реагировала прекращением с видимым облегчением звонких песен о небывалой удачности во всех отношениях нового дома супругов Розановских и, осветившись милой улыбкой, поспешила отбыть в неведомые дали.

— Ну что, Белла, мы теперь будем жить здесь, — еще раз откашлявшись, произнес Валерий Семенович.

Белла Александровна улыбнулась мужу и кивнула. Точно так же, как тридцать лет назад она улыбнулась и кивнула Валерке, которого еще не привыкла называть мужем и думать о нем, как о муже, когда они притащили свои два чемодана на съемную квартиру, найденную с большим трудом, и слегка перевели дух. Вроде бы тогда он даже сказал ту же фразу.

— А вот ванная! А тут кухня! Центр города! — расхваливала разбитная женщина возраста их родителей обшарпанную хрущевку, а они озирались и подумывали, как бы ей сказать, чтоб она шла уже, ведь деньги за съем заплачены заранее, и оставила их одних.

Да, кухня была маловата. Ванная походила на разрушенную войной, а центр города просматривался в виде длиннющих труб за целым морем разноцветных крыш частного сектора, но Валерке с Белкой не было дела до центра города. Это теперь был их дом, и они собирались в нем жить. Как собирались бы жить в любом другом, который удалось бы найти, чтоб жить в нем. Вместе. Вот правильное слово. Вместе жить в их доме, все равно где. Начинать вместе, продолжать вместе, опять маленькая кухня.

В этом смысле за тридцать лет мало что изменилось.

Но об этом они не стали говорить. Вслух отметив, что когда-то для съема квартиры надо было побегать, а теперь — один телефонный звонок — и пожалуйста!

А то, что школа рядом, — это даже неплохо. Гораздо лучше, чем, скажем, мастерская или кафе.

И мир во всем мире

и тут она перестает кричать и махать руками и спрашивает: ты нормальный вообще? чего ты вообще хочешь? и я осекаюсь, на секунду задумавшись, чего я вообще хочу, это на самом деле трудный вопрос.

я хочу, чтоб стало начало осени и был закат, а я шел с рыбалки по лугу, а ты сидела в кресле-качалке на веранде и, увидев меня издалека, помахала рукой, а я помахал в ответ тебе, почти невидимой в контровом золотом свете, угадав твое движение. и чтоб от недалекого леса веяло палой листвой, а с луга выгоревшей за лето травой, над моей головой время от времени пролетала бы оранжевая бесформенная бабочка неведомой мне породы, и ветерок доносил на пределе слышимости стрекотание кузнечиков. я хочу, чтоб в моей правой руке был кукан с парой увесистых живучих карасей и несколькими окунями помельче, а в левой моей руке была простая деревенская удочка из орехового прута, и, чтоб помахать тебе, я б взял кукан левой рукой и на мгновение подумал бы: ого, тяжелые. я хочу, чтоб у нас оставалось еще достаточно дней в ветшающем деревянном доме, чтоб не думать об укладке вещей, о предстоящих дождях и холодах, о скуке необремененной каждодневной рутиной жизни вдвоем посреди нигде. я хочу, чтоб мама не умерла много лет назад, я хочу, чтоб друг вовка не разбился на грузовике в гололед, я хочу, чтоб анна викторовна в третьем классе не сказала бы мне «идиот!» при всех. я хочу быть стройным нетерпеливой стройностью легкого кленового лука с натянутой тетивой, чтоб мои волосы выгорали и светлели по мере того, как лицо покрывается загаром, и глаза мои чтоб были цвета горного льда на разломе. я хотел бы более изящные руки, более крепкие зубы, менее сбивчивую речь и голос, голос бы я хотел более низкий и рокочущий. что еще? немножко денег, но это ладно, подождет. а вот прямо в данный момент я хотел бы, чтоб меня обняли и не ругали, а во всем мире воцарился бы мир. и еще я хочу есть. пожалуй, я хочу слишком много для одного раза, мне надо выбрать, и побыстрей, пока все сущее не обвалилось лепестками гари в пустоту.

я разлепляю подрагивающие губы, как могу, складываю их в улыбку и произношу тихо, но уверенно: я хочу, чтоб был мир во всем мире и что-нибудь пожрать, или хотя бы что-то одно, говорю я. и она обмякает и начинает смеяться. с тобой нельзя серьезно, говорит она, а я киваю.

Монолог

Прости меня, я не могу тебя полюбить. Дело не в тебе и даже не во мне. И не в ней. В ней вообще меньше всего. Дело во времени, которого всегда то слишком мало прошло, то слишком много прошло, то слишком мало осталось. И от этого в жизни все не вовремя. Всегда.

Ну не реви, слезами делу не поможешь. Она мне так сказала. Сказала мне так, а я кивал и ревел. Ужасное, должно быть, зрелище. Слезы текли по моим щекам, застревали в бороде и капали на рубашку, я вытирал их ладонью, а они продолжали течь, как будто во мне лопнул какой-то важный магистральный трубопровод. И вот никакая аварийная команда не может его заткнуть ничем. Аварийная команда в панике, но сделать ничего не может. Катастрофа. Конец мировой истории.

И не от того ревел, что она меня не любит, а от бессилия, от того, что, хоть тресни, ничего я не могу изменить. С самого начала не мог. Ведь любовь, она ниоткуда не берется потом, она сразу есть или нет. И ничего нельзя изменить. Ни себя меняя, ни окружающее пространство. Лошадь не может летать, такая данность. Научный факт. Крылья Пегаса — поэтическая абстракция, да и идут они ему как корове седло.

Что будет? Да будем жить, наверное, каждый в свою сторону. Да, так оно и бывает. Да я сам не знал, как оно бывает, теперь знаю, и радости от этого не прибавилось. А теперь мне надо идти. И тебе надо идти. Нет, надо, ты просто еще не знаешь, что нам обоим надо идти. Не знаю куда. Куда-то надо идти, нельзя останавливаться…

Со времени произнесения этого монолога прошло примерно двадцать лет. У нас двое детей. Когда я ухожу на работу, мы обнимаемся, будто я иду на войну, и она зовет детей, чтоб они тоже со мной обнялись. Так живем. И я покрываюсь по́том ужаса, когда мелькнет змеей в траве мысль, что она может умереть раньше меня. Мы знаем, что можно изменить почти все. И не вспоминаем об этом монологе. Который, как выяснилось, был заблуждением.

Коробка с цветными пуговицами

Жить

…да что вы такое говорите, грех какой большой, самоубийство. Муж у меня умер в пятьдесят шестом от ран, трое деток осталось, старшей десять лет, а я была беременная четвертым, работала на автобазе диспетчером, сутки через трое. Как жить? Как дальше жить? Как мне одной дальше с четырьмя детьми? И вбила себе в голову — не стану рожать, лучше повешусь. И живу как во сне. На работу вроде хожу, у старших уроки проверяю, огород у нас, а сама как чужая, только твержу себе: повешусь, повешусь.

И тут зачем-то понадобилось летом на чердак слазить. Не то проволоку достать, подвязать смородину, не то еще что, мужика теперь нету ж у меня, никто не выручит. Лезу по лестничке, живот мешает, по́том обливаюсь, под крышей пекло адово, дыхать нечем, ноги дрожат от слабости, шарю перед собой руками, ползу чуть не на карачках. Темно там хоть глаз коли, только напротив люка — оконце застеклено, и в него свет.

Остановилась отдышаться, и подумалось: да вот сейчас и повешусь, чего тянуть. И тут как отовсюду полезли ко мне бесы и черти из темноты, одни подняться помогают, другие рухлядь с дороги раздвигают, один тащит тубареточку, еще один веревку, и откуда она там взялась, через стропило перекидывает веревку, петлю вяжет. Все улыбаются, приговаривают: давай, баба, давай, под руки ведут меня, и я ж голову-то уж продеваю, ногу подымаю на тубаретку встать и взгляд так на оконце.

А там — Мать Пресвятая Богородица, смотрит на меня и тихо так говорит: дура ты, есть у тебя трое малых, прокормишь и четвертого, у Господа Бога всего много, слезай, дура, иди спасай их и себя. И тут я вдруг обратно в сенях оказалась, не знаю как. И легко мне стало, осенью родила я младшего моего, Колю, в честь отца назвала его, царствие небесное, вечный покой.

Ничего, все выросли, трудно бывало — не передать-не рассказать. Слава Богу, людьми все стали, у всех образование, все помогают, в гости зовут, а летом они ко мне едут, огород же, дом поремонтировать, а как же. Еду вот в Кирсанов, к внукам, да. Коля в Тамбове встретит на машине и отвезет в Кирсанов, невестка ласковая, жалеет меня. Дай Бог, чтоб всем…

Так я чего, милая? Как злое, грешное голову займет, отовсюду поналезут проклятые. И веревку привяжут, и тубаретку подставят, и под руки помогут подняться, знай делай по-ихнему. Только нельзя их слушать, нельзя. Надо жить, милая, не нами дано, не нам и отрешать. Надо жить. Надо. Грех великий самоубийство, даже думать, и то нельзя, что вы такое говорите…

По вере его

Назвал сына Павел, а дочь — Нинель.

Из песни

Папиросы нынче не те, что раньше были. Раньше у них вкус был и аромат, а нынче — одна вонь с горечью. Раньше сажали за это, правильно делали. Потому что порядок был и люди верили в светлое. В обносках ходили, а верили — в светлое, жрали одну картошку, коли уродится, а верили. Нынче никто ни во что не верит, в церковь все ходят, а на мордах скука. Раньше они на трибунах стояли с красными бантами, а теперь в церквах, по телевизору их показывают, крестятся, губами шевелят, а видно — не верят.

Раньше верили, потому что порядок был. Сказали: цены снизят — и снижали, как было не поверить. А теперь все вверх прет. Пойдешь за хлебом, а он дороже, чем на прошлой неделе. Или подумаешь к Пашке поехать, а билеты подорожали, и куда ты поедешь? Нинка сама приезжает, приберет все, отмоет, борща сварит, как Фаина-покойница, бывало, пирогов напечет. А Пашка занятой, говорит: бать, не зуди — и пива предлагает. Заграничного, оно как вода, а стоит как четыре пачки вермишели. Раньше «Жигулевское» было, если свежее завезут — запах стоял, а это как вода, и цедишь его один на один с телевизором, раньше с мужиками в пивной о футболе, о международном положении, а теперь все и говорят о телепередачах.

Раньше мы жили. Жили широко, соседей не стыдились. Вот свадьба. Обязательно из начальства кто. Поднимет стопку, скажет несколько слов о молодой семье, а потом застолье своим чередом. Не без драки, да, а чего ж, молодые, кулаки чешутся, энергия, телесная радость. Свадьба без драки — не свадьба, а синяки сойдут. Широко мы жили, не то что сейчас, каждый свое пиво сосет у телевизора. И верили же! И все нас уважали. А как же? Мы ж всех кормили. Солидарность, и все нас уважали.

Я на войну не попал, бронь была, ответственная должность, а приятель рассказывал, что немцы такие ж мужики, мы им здорово навешали, они потом у нас строили все. А не суйся! А сейчас, чуть что, сразу набегают защитники, никому не навешаешь, хотя я на войне и не был, мне обидно. Потому что раньше порядок был и все нас уважали, а теперь ни порядка ни хрена, хлеб дорожает и проезд, ни на корочку не смотрят, ни на что. Пенсия грошовая, прибавляют плохо.

А кто ж знал, что так будет? Мы ж в светлое верили, мы ж молодые были, всю жизнь на службе. А теперь использовали и бросили как собаку, ложись — помирай, никому до тебя дела нету. А Пашка говорит: не зуди. Отцу так говорит.

Уехать бы в деревню. Я сам-то из деревни. Но и там как жить, сил нету, все на службу ушло, был молодой — верил, а сейчас никому не нужен. Нинка только приедет, обиходит, а в деревне у нас пруд, и лесок на пригорке, и поля, поля. Дома все крепкие были, зажиточные, потому что раньше был порядок. Выйдешь утром на речку, вздохнешь полной грудью, а над рекой вроде как туман клочьями и вода плещет, течет в неведомые края. А жизнь-то вся впереди, впереди, слушай. И вдалеке — малиновый звон. Хоть тогда кто ж о Боге думал, мы в другое верили.

Нету Хозяина, нету. Нужен порядок, вот что я тебе скажу.

Вруны

Иванов лежал в дрейфе. По телевизору показывали двенадцатую серию невесть чего. Да неважно. Все там были молодые, красивые, успешные, единственное, чего им там не хватало, так это справедливости в окружающем мире, и за нее они бились самозабвенно. Круша челюсти и ломая хозяйские табуретки. Или любви им там не хватало, черт его знает. Мелькают, говорят чего-то, ты дремлешь на диване, прихлебывая остывающий чай, завтра на работу. Все цветное, чего еще. Забава для бедных. Завтра должна быть любовно-постельная сцена с главной героиней, коренной москвичкой с мягким украинским выговором, но очень аппетитной, надо пораньше отпроситься с работы, нельзя такое пропустить.

Звонила Любасик, ей завтра к врачу, просила забрать Лизку с танцев. Сказал, что, наверное, не смогу, скоро сдача проекта, надо покорпеть над пояснительной запиской с Огородниковым. Ты ж знаешь это чучело. Конечно, Любасик знала это чучело, еще бы. Посочувствовала, как может посочувствовать человеку бывшая жена, с которой вроде как расстались друзьями. Киношный герой забрался в святая святых мафии и озирался вокруг с видом человека, которому уже осточертели эти грязные стены и обломки ящиков под ногами.

Ладно, сказала Любасик, я теть Таню попрошу, но ты все же постарайся. Постараюсь, как не постараться для любимой дочки. Для восьмилетней, худенькой и слегка заикающейся, растрепанной вечно Лизки. С которой откровенно скучал, встречаясь с ней на выходных и в праздники, как положено разведенному отцу. И главным образом, помалкивал по дороге на Краснознаменную, к Любасику, забирая иногда с танцев или с рисования. Лизка тоже помалкивала. О чем ей было говорить с чужим человеком, которого мама велела звать папочкой и не хулиганить.

Теть Таня, Любасикина соседка и в прошлом ее ж коллега, теперь на пенсии, которой ей с лихвой, по ее словам, хватало, без готовности, но все ж согласилась забрать Лизку, кряхтя выключила телевизор. Киношный герой, уже перебив всех злых бандитов, с парой шрамов на лице и без пылинки на пальто серо-стального цвета в елочку, куда-то с недозволенной скоростью ехал в машине стоимостью в его снежно-белую зарплату за тридцать лет. И двинулась на кухню ставить тесто на пироги для Лизки, постель для Лизки была у нее готова всегда, a по дороге позвонила Огородникову, чтоб сообщить, что плохо себя чувствует и не сможет завтра прийти убираться, как было договорено. Денег жалко, но Лизка ж.

Огородников выразил сдержанное недовольство отменой еженедельной уборки и договорился с теть Таней на послезавтра. Добрый плантатор, подумала теть Таня.

Телефон зазвонил, и Огородников радостно поведал Любасику, что деловая встреча завтра откладывается и они смогут не только встретиться у него, но еще и сходить в кино на нашумевший мистическо-ужасный фильм, он достал билеты у знакомого администратора. Любасик сильно обрадовалась, сказала, что Огородников ее балует, и, положив трубку, громко выругалась. Кино в кинотеатре она не терпела, она и Огородникова-то терпела из-за легкого с ним знакомства и неутомимости в любви. Впрочем, успешно компенсируемой однообразием. Но ничего не поделаешь, здраво рассудила Любасик, нельзя все время выигрывать. О Лизке договорено, Иванов почувствовал себя виноватым, теть Таня нейтрализована и не увидит невзрачного огородниковского «жигуленка». Сама виновата, наплела о богатом любовнике, теперь изворачивайся, а впрочем, какое теть Тане дело.

Лизка сидела за уроками третий час. Верней, третий час она писала в тетрадке в линейку роман с собой в главной роли, пережидая, пока мать закончит говорить по телефону со всем светом. Мать уже сказала ей, что папа не сможет забрать ее с танцев, а заберет ее теть Таня. Ну ма-а-ам, сказала Лизка, морща нос, ты ж знаешь… Знаю-знаю, пропела Любасик, но ничего не поделаешь, папа занят, а теть Таня близко живет. Ну, ма-а-ам, затянула опять Лизка, я же после танцев всегда сонная. Ничего, отрезала Любасик, поспишь у теть Тани, а после школы сразу пойдешь потом домой. Теперь Лизке надо было позвонить теть Тане и попросить забрать ее с танцев пораньше. Конечно, заберу, милая. А с чем пироги? — спросила Лизка. С курагой, ответила теть Таня.

Завтра вечером они будут сидеть за столом, при свете торшера, пить чай с пирогом и конфетами и разговаривать длинные женские вечерние разговоры. И временно не будут вспоминать о неоплаченных счетах и долгах, несделанных уроках и так себе оценках, о малых успехах в танцах и вечной нехватке денег. Потом Лизка почитает теть Тане из своей тетрадки в клеточку и они немного поплачут над приключениями и терзаниями ненастоящей, а выдуманной Лизки-принцессы.

В это же время Иванов будет тоскливо и не следя за происходящим смотреть сериал, во время постельной сцены вспомнив, что именно когда-то ответил задумчивой однокурснице Любе на вопрос, любит ли он ее.

Любасик, передремав кино о вампирах, будет обнимать свой недорогой болеутолитель — Огородникова и вспомнит на секунду, как триста лет тому назад, на другой планете, шустрый и веселый блондин Иванов отвечал ей, что будет любить ее вечно.

И она не сомневалась, что так и случится.

А Огородников будет просто дрыхнуть, видя себя во сне Императором-В-Изгнании.

Отложив отрепетированное перед зеркалом заявление Любасику, что им надо не встречаться некоторое время.

Место подвигу

Герои везде нужны. То есть практически в любой точке пространства и времени без них прямо нельзя обойтись.

Нет, обойтись-то без них, конечно же, можно, но зачем же без них обходиться, если они там все равно есть? Или недавно еще были. Или вот-вот появятся. Без героев нельзя обойтись в критические моменты, а в спокойные времена они своими геройствами будят фантазию обывателя и наполняют его заодно чувством гордости. Понятно, гордость та сродни гордости мухи, которая, сидя на ярме быка, впряженного в плуг, радуется совместной высокой выработке, но мы сейчас и не о том.

Тимофей Десятников, в просторечии Тимка, был героем. Всегда был героем. Чуть ли не с самого рождения был он героем. Не всегда ему этого хотелось, но так уж по жизни получалось, и деваться было некуда. Так выходило, что Тимофей всегда кого-нибудь спасал, но не всегда это его геройство находило понимание у современников. В детском саду он случайно засветил лопаткой по лицу юной и крепкой, как зеленое яблочко, детсадовской нянечке Людочке Сергеевне, и ту увезли в больницу делать примочки и накладывать швы. Это спасло ее от намеченного на вечер того дня лишения девственности с помощью районного хулигана и сердцееда Толика Ювачева по кличке Шуба.

В травмпункте Людочка Сергевна познакомилась с таким же, как она, юным и стеснительным доктором Колей, они начали «ходить», и в свой срок Людочка Сергевна сменила фамилию на докторскую и уехала жить в Саратов, где доктор стал учиться в аспирантуре.

Далее их следы затерялись, но выходит, что Тимка спас одним ударом даже несколько жизней и наказал злодея Шубу.

Далее, своим чередом, Тимка начал учиться в школе, где в возрасте неполных восьми лет спас для начала директорского кота, путем привязывания ему на хвост консервной банки. Обезумевший от странного преследующего по пятам грохота кот забился в щель меж гаражами, откуда был извлечен после часовых поисков хозяином. Который, увидев плачевное состояние животного, со стыдом передумал оставить его к чертовой матери бродить бесприютного после переезда в ожидаемую со дня на день новую квартиру. Пострадавший котяра, по имени, между прочим, Бегемот, был оглажен со всех сторон, обласкан, накормлен фаршем из кулинарии, и обрел новую ценность для хозяина. Ну и, стало быть, новую беспечную и спокойную жизнь в будущей хозяйской жизни.

Примерно через полгода после спасения кота Тимка затеял посмотреть, как выходит воздух из проколотого автомобильного колеса, и с этой познавательной целью навострил об асфальт здоровенный гвоздь и проковырял дырку в шине «Волги» живущего в соседнем доме товароведа Арутюна Хачатуровича. Который, конечно, расстроился, но, тут же быстро поставив запаску, отогнал машину на другой конец города к знакомому механику, чем практически спасся от ареста с последующей конфискацией, поскольку давно ходившие по Арутюнову следу представители органов, не увидев во дворе машины, стоившей в те незамысловатые времена чистый товароведский заработок примерно лет за тридцать службы, не смогли и включить ее в опись имущества. И доводы следствия об товароведской причастности к темным делам со спорттоварами вдребезги разбились о железобетонной твердости доводы адвоката об отсутствии у подследственного нетрудовых накоплений, кои накопления на тот момент целиком содержались в подпорченной Тимкиной любознательной рукой светло-кремовой машине, предусмотрительно оформленной на двоюродную тетку жены.

Потом-то, спустя пару лет, ловкого работника советской торговли все равно упекли, но в тот раз он благополучно выкрутился и прошел по громкому делу свидетелем. Бог спас, говаривал впоследствии Арутюн соседям по камере, не зная и не догадываясь о том, что спас-то его Тимка.

Потом была целая длинная вереница спасений. Тимка спас сестру от будущего отчисления из вуза, залив ее единственное выходное платье чернилами и предотвратив таким образом поступление на биофак пединститута, но инициировав зато поступление на архитектурное отделение строительного. Тимка спас тучного и малоповоротливого деда, тоже Тимофея, Степаныча от кондрашки, распахнув с разбегу ногой дверь и расквасив ею тому нос. Дед, согнувшись в три погибели, менял в двери замок, и кровяное его давление выросло до угрожающих жизни значений от неудобной позы и жары на улице. Поток кровищи и матерной ругани нормализовал дедово давление, и он спасся от безвременной гибели, но, поскольку об том чудесном спасении дед не подозревал, то Тимку он свирепо выпорол вытащенным из штанов ремнем, и давление снова несколько подрастил.

Тимкин дядя, Егор, спасся от гибели в авиакатастрофе, не найдя на месте проездного флотского билета, из которого Тимка сделал самолетик невиданной расцветки, а оформление нового заняло сколько-то времени. В сущности, если быть уж совсем честными, дядя Егор спасся даже два раза, ибо, прибыв на место прохождения службы во Владивосток, получил за опоздание с прибытием из отпуска десять суток гауптвахты от начальника штаба флота. Эти десять суток уберегли его от утопления вместе с его подводной лодкой, коя во время большого похода к Кубе сгинула в темных глубинах Индийского океана.

Тимкин отец, не смогший предъявить секретарю парторганизации завода в момент голосования за важную резолюцию спертый Тимкой из озорства партбилет, с треском вылетел из Партии (Партия тогда была одна, и это ее имя собственное, Партия), чем уберегся от карьеры партфункционера, а стало быть, и от разочарования в коммунистической идее на старости лет и от обиды, связанной с потерей привилегий.

Тимкина мать, будучи по рассеянности заперта Тимкой в сарае, где перебирала картошку, убереглась от супружеской измены с начальником отдела и заодно от будущего развода с Тимкиным папашей.

Тимка, не зная того, спасал и спасал. Разных людей от разных неприятностей. В разные моменты своей жизни и жизни спасаемых. Иногда ввергая в другие неприятности, но помельче. Героизм его был велик еще и тем выше, что Тимка не подозревал о нем и, если б ему сказать, удивился б. Он, как я уже говорил, не думал быть героем, у него просто так получалось. Я думаю, он не один такой, с такой важнейшей социальной функцией.

Потому как, не будь Тимки и ему подобных, как бы еще можно было б объяснить, что, несмотря на все злые планы плохих людей, мир по-прежнему пребывает в целости и люди не разуверились в простых и вечных истинах.

Так что функции героев еще не до конца изучены, и уж вряд ли они ограничиваются перечисленными в самом начале этого рассказа.

Они куда шире. И глубже. И значительней.

И всеохватней, чем мы даже способны себе представить в своих суетных и беспорядочных движениях, которые мы иногда называем Судьбой.

Друг человека

Симка была несчастна и одинока. Никого не было в целом свете, кто любил бы ее безраздельно и всегда был рядом в трудную минуту. Кто ждал бы ее дома и радовался просто тому, что она существует. Не было ни одного живого существа, на которого она могла б положиться всецело, на свет чьих глаз можно было б идти во тьме враждебного и холодного мира. Симка горько и бесслезно несла свое сиротство по тяжкой ее жизни, она не роптала, но она страдала.

Ну вообще-то у Симки были мама и папа. Еще был полный комплект бабушек и дедушек. У нее даже была старшая любимая сестра и, что вообще-то уже излишество, был веселый и голубоглазый годовалый племянник Шлемка. А вы небось подумали, что я тут о детях подземелья? Нет, у Симки все были, все любили ее, и она любила их. Просто был март. Шли последние зимние дожди, цвел миндаль, и в этом последнем приступе зимы ей опять хотелось собаку. Невыносимо хотелось собаку Симке, тринадцати лет школьнице.

Человеку в любом возрасте хочется любви, но в тринадцать лет человеку хочется любви по-особенному тяжко и безысходно. На это время приходится пик любовного бескорыстия, и Симка бескорыстно хотела собаку.

С хотением собаки у Симки была связана почти вся ее жизнь. Она хотела собаку постоянно, начиная с пяти лет, но в марте почему-то это хотение обострялось.

Когда она ходила в детский сад, родители не покупали ей щенка, потому что она маленькая и не может о нем заботиться, потом она пошла в школу, и ей не покупали щенка, потому что она должна заниматься и посещать кружок танцев. Потом у Симкиной бабушки Жени, отцовой мамы, началась астма, и держать животных в доме не советовали врачи. Потом, когда бабушка Женя переехала жить в Мицпе-Рамон, где лучший в мире климат для астматиков, и Симка часто туда ездила вместе с родителями, не на кого было бы оставить собаку, потом наступил март, о котором и речь. И Симке надо было задумываться об экзаменах в университет, до которых осталось всего четыре года.

Когда родители начали озвучивать срок в четыре года, Симка затосковала нешуточно. Ясно же, это означает, что в четыре ближайших года она должна готовиться в университет, а потом поступать в него, а потом идти в армию, а потом учиться в университете… А потом неизвестно еще, что будет.

В жизни вообще часто так бывает, что есть некие обстоятельства, чему-то препятствующие, ну пусть не препятствующие, пусть просто не способствующие, им на смену приходят другие обстоятельства, тоже не благоприятствующие, и ты так и плетешься в узком коридоре, ими образованном, ругая все ругательски, но не имея решимости на все плюнуть. Да и не на что плюнуть, в общем, просто такая жизнь.

«Похоже, так всю жизнь проживешь без собаки», — грустно думала Симка горькую думу, полагая свою трагедию единичной и уникальной. Да так оно более или менее и было. Ей не приходилось рассчитывать даже на Карлсона.

Говорят, человеку дается все, что ему нужно, и все, что он сможет снести. Собака образовалась сама собой и неожиданно.

По дороге из Мицпе-Рамона, в Беэр-Шеве, утром воскресного дня дорогу на перекрестке задумчиво переходил серо-желтой масти и неведомой породы щенок месяцев трех от роду. И небольшого собачьего ума. Было уже жарко, и, дойдя до тени от бампера семейного автомобиля Певзнеров, он решил малость там передохнуть. Еще немного — и он пошел бы дальше, а его путь окончательно разошелся бы с Симкиной дорогой жизни. Но тут зажегся попутный зеленый, папа Рома тронул машину с места, переднее колесо ее наехало на собачий хвост, раздался дикий визг последовательно щенка, Симки, Симкиной мамы Беллы и женщины в автомобиле сзади, как выяснилось впоследствии, ее звали Батья. А потом визг тормозов.

Все высыпали на дорогу, папа Роман держался за сердце, мама Белла держалась за сердце, женщина из машины сзади держалась за сердце, и только Симка, как опытный полицейский герой-спасатель, нырнула под колеса и вытащила оттуда комочек серо-желтой шерсти. Совершенно обалдевший и беспомощный. Похоже, за его короткую жизнь в тихой Беэр-Шеве с ним не происходило столько событий одновременно.

— Нет ли у вас в машине чего-нибудь успокаивающего? — обратился папа Роман к женщине из машины сзади.

— Сейчас проверю, — сказала женщина заплетающимся языком, — меня Батья зовут.

Затем, порывшись и сдержанно называя содержимое бардачка неподходящими для печати словами, она достала откуда-то из глубин две салатового цвета таблетки, одну дала папе Роману и одну оставила для себя. Мама Белла подоспела с бутылкой воды, они втроем оживленно заговорили, а Симка держала в объятиях скулящего и дрожащего зверька и уже знала, что никому его не отдаст. Даже если придется всю жизнь провести на этом пыльном беэршевском перекрестке.

— Ну, раз все живы, — сказал папа Роман не совсем еще твердым голосом, — поехали уже. Мне на работу еще.

— Лабрадор, — сказала Батья.

Если и был подходящий момент оставить щенка где взяли, то он уже был упущен. Теперь у Симки была собака. Как непреложный факт действительности. Только что не было, и все мирно ехали домой из Мицпе-Рамона, а теперь уже есть, и все едут домой из Мицпе-Рамона с собакой Симки. Симкиной собственной ее собакой! Хотя любящие родители пока и не осознали до конца наступившей в жизни перемены.

Вообще, вы замечали, что много всякого случается с человеком не то чтоб против его воли, но, как бы сказать, в отсутствие возможностей выбора? Вот, например, приходите вы к зубному врачу отбелить зубы, думаете через полчаса вернуться к обычным занятиям. Но пока он там возится, отскакивает кусочек пломбы, и вот вы уже вовлечены в целую цепочку операций и подстраиваете под нее свою жизнь и уже не помните, с чего там все началось. Появился такой действующий фактор, с которым надо считаться, — вы и считаетесь. Что, у вас есть выбор? Ну, то есть, если вы еще не созрели для перехода на исключительно жидкую пищу, есть у вас выбор?

Щенок после мытья, сушки и расчесывания шерсти оказался цвета солнца в дымке облаков. У него были прекрасные золотые глаза, он, поев сваренной специально для него овсяной каши с молоком, трогательно завалился на бок и заснул, сопя и вздыхая. Симка осторожно взяла его на руки, он при этом слегка вздрогнул всеми четырьмя широкими лапами, и отнесла в свою комнату. Она построила ему гнездо между кроватью и письменным столом из цветного детского одеяла, которое очень любила с детсадовских лет и таскала его с квартиры на квартиру, пока они не купили этот дом в Реховоте. Теперь желтое одеяльце с синими цветами станет постелью ее собаки. Симка сидела на корточках рядом и не могла налюбоваться на свою нечаянно сбывшуюся мечту. А мечта часто дышала, раздувая круглый бок.

Роман и Белла молча переглянулись, Роман пожал плечами, Белла развела руками. Собственно, даже если они и были против, от них уже ничего не зависело.

В жизни часто так бывает, когда от вас уже ничего не зависит. Это не всегда плохо. Хотя и всегда не вовремя. Да что оно вовремя, если подумать? Можно подумать, сами они женились вовремя, учась на втором курсе, он в Москве, а она в Харькове? Или старшая их дочь родилась вовремя? Вот когда они работали первый год по распределению в Новошахтинске Ростовской области и жили в общаге, где даже не было душа на их этаже, а кухня была за вторым поворотом длинного и тоскливого, как песня акына, коридора? А сама Симка родилась у них вовремя? Белла готовилась к экзамену на врача, а Роман работал сторожем на заводе железобетонных изделий и чуть ли не ежемесячно уезжал на армейские сборы, на которые тоже сильно вовремя Министерство обороны присылало повестки. Все не вовремя, надо просто пожать плечами, развести руками и жить. Слава Богу, все здоровы.

Собаку Симки назвали Гур. Как-то само так получилось.

Ну а дальше что? Дальше все как обычно. Все жили долго и счастливо. В свой срок Симка закончила школу, поступила в университет, пошла в армию. Приходя домой в увольнения, она выслушивала длинные рассказы родителей об их жизни с Гуром. Он вырос в рослого, доброго, не очень умного, но ласкового кобеля, любимца всех окрестных детишек. Даже трудно было представить, что когда-то никакого Гура у них не было. Потом Симка вышла замуж. Ее дочь еще училась ходить, хватаясь за длинную, золотую с проседью шерсть на боках Гура. Старый и как-то к старости поумневший, он терпел. Потом некоторое время они жили без собаки. Непривычно, но как-то так, без собаки. А потом Симкина дочь Браха спросила, не будет ли мама против, если бабушка Белла и дедушка Роман подарят ей щеночка? Они уже купили и ей подарят, если мама Симка будет не против.

Симка подумала и сказала, что она не будет против. И полезла в кладовку за каким-нибудь ненужным детским одеялком, чтоб соорудить гнездо. Ее муж тоже не был против и даже вздохнул с облегчением. Важно, чтоб люди имели согласие по всяким вопросам жизни.

Я к чему все? К тому, что случайности могут изменить жизнь на многие годы вперед. В том числе и в лучшую для всех сторону.

Такая вот счастливая случилась случайность. Всем случайно повезло. Бывает и такое.

Тиран

Заместитель командира корпуса генерал-майор Кузнецов почти ничего не боялся. Что там говорить об абстрактных ворогах вроде НАТО или Китая, когда даже сообщение о грядущей комиссии из штаба округа не заставляло дрогнуть его прекрасное лицо передовика-тракториста из цветущего кубанского колхоза. Генерал прошел Афган и несколько более удаленных войн, где мы как бы и не воевали. Имел боевые награды и, по слухам, был представлен к Герою, но из-за интриг в штабах не получил Золотой Звезды.

Но если вы, пропустив слово «почти», подумали, что генерал был вовсе бесстрашный, боюсь вас расстраивать, было это не совсем так. Генерал боялся жену, та тещу, а теща трепетала перед разожравшимся представителем кошачьего племени с многое объясняющей кличкой Принц. В сущности, жизнью генерала управлял беспородный котяра, узурпировавший власть в доме. Простой пример? Пожалуйста.

Генерал много печатал на машинке, писал учебники, методички для военных вузов, исследования различных моментов военной истории, наставления по разнообразным видам боевой подготовки. Воспоминания, скорей всего, тоже писал — служил он давно, много где побывал и видел всякое, в том числе и возможное к опубликованию без грифа «Совершенно секретно». В общем, Кузнецов был в ладу с печатным словом.

Так вот, когда кот, как свойственно котам, задремывал в каком-нибудь месте просторной генеральской квартиры, к кузнецовскому кабинету на цыпочках прокрадывалась теща и звенящим шепотом сообщала, что Принц отдыхают-с, так не перестать ли зятю дубасить по клавишам. Зять, натренированный годами, мгновенно переставал, как будто ему отстрелили пальцы. Вот только что печатал, а вот — уже гробовая тишина.

Кстати, говорили, что генерал бросил курить под влиянием обстоятельства, что у кота-самодержца выявилась непереносимость табачного дыма. Выбегать курить на лестницу при наличии в доме собственного кабинета Кузнецову казалось невыносимо унизительным, оказалось легче прекратить совсем. Кто любит, тот терпит. Генерал-майор Кузнецов любил жену, такое бывает и с генералами, а если человек кого любит, то он многое готов простить любимому и многое готов за это претерпеть. Обычное дело, да.

Тем временем теща чувствовала себя все хуже и хуже, характер у нее становился все ужасней и ужасней. С учетом этих обстоятельств кот занимал в жизни семейства все большее место, генералу приходилось все туже и туже. Обожествлению проклятого мешка с шерстью помешала только тещина скоропостижная кончина, а генерал испытал некоторое злорадное облегчение, которого, однако, внешне не показывал. Как уже говорилось, генерал Кузнецов умел владеть собой. Жизнь, впрочем, облегчилась не сильно. Почитание кота перешло по наследству к генеральше, и служение приобрело некоторые истерические черты, как и всегда, когда сверхценная идея овладевает мозгом женщины в соку, а не увядшей старухи, неспособной уж на вспышку и порыв, а лишь на катехизическое соблюдение обетов.

Ну ладно.

Течение жизни постепенно отдалило траур по усопшей и приблизило длинный генеральский отпуск. И тут в полный рост встал вопрос: что ж делать с мохнатым предметом культа, теща-то, ранее решавшая эту проблему с энтузиазмом, у нас тогось? Кот ел только определенную еду в определенное время, гулял по балкону в определенные часы, оправлялся лишь на определенной свежести газетку на полу в ванной, и невозможно было даже подумать передать все эти запутанные ритуалы в руки кого-нибудь из соседей, бо́льшая часть которых, такова специфика военной жизни, к тому ж еще генеральские подчиненные. Кои постепенно, похохатывая на ушко друг другу, разнесут стыдное об укладе генеральской семьи на весь корпус и окрестности.

Генерал наморщил лоб, захватил в крестьянскую лапищу смоляной чуб и через три дня принял решение, по гениальности равное наполеоновскому.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, личный генеральской «Волги» и генеральского «УАЗа» водитель, возьмет на себя исполнение миссии поддержания существования кота семьи Кузнецовых на должном уровне. При сохранении в тайне леденящих душу подробностей избалованности и изнеженности некоторых представителей в остальном славного семейства кошачьих.

Что? Солдат? Вот этот в вонючих сапогах? Нашего Принца?! С генеральшей сделалась истерика, она имитировала сердечный приступ и припадки, но генерал уперся и стал вдруг как каменный. Серега последит, ничего страшного, не реви, прекрати эти стоны. Такое тоже бывает. Любит человек, любит, терпит человек, терпит, а потом вдруг — р-раз! — и кончилось терпение, обрубило, хочу по моему велению вотпрямщас, и никаких. Сложное дело — любовь, и генеральша, пометавшись и позаламывав руки, притихла и приняла свою судьбу.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын по кличке Касим тоже принял свою судьбу. Небезропотно, но принял. Касимом Серега был прозван, кстати, не потому, что был невелик ростом, чуть раскос, смугл и ладен, как танцор из кавказского народного ансамбля, а потому, что происходил родом из городка Касимов в Рязанской области. Касим был неглуп, приветлив, исполнителен и ценил заботу любимого начальника. В огонь и в воду готов был за него, но сообщение, что два летних месяца (у генералов отпуска были длинные) Сереге придется служить нянькой избалованному животному, младшего сержанта не обрадовало. Да, конечно, свободный выход в город, некоторая сумма на расходы, но ведь Принц же ж! Наглая, избалованная сволочь! Серега животное знал не по рассказам очевидцев, с генеральшиным перед ним трепетом тоже был лично знаком, и предстоящие два месяца вполне оправданно казались Сереге движением по минному полю без маршрутной карты.

— Не подведи, брат, — рокотал генерал задушевным баритоном, — а я ж постараюсь, чтоб тебе в первой партии уволиться.

Слова были сказаны, и соломинка обещания ускоренного дембеля сломала многоопытную верблюжью спину. Серега улыбнулся своей кривоватой улыбкой абрека и сипло произнес:

— Не волнуйтесь, товариш генерал.

Это прозвучало как клятва.

Серега прослушал двухчасовую лекцию по котовьему режиму содержания, рациону и повадкам, затем выдержал экзамен, а верней допрос по пройденному материалу сравнимой продолжительности. Получил краткие указания по хозяйству общего порядка (поливать цветы и не забывать закрывать входные двери, генеральша, если не брать во внимание помешательства на коте, была невредной бабой), сопроводил генеральскую чету на желдорвокзал, где генеральша еще минут пять порыдала у него на плече в безутешной тоске расставания с обожаемым зверюгой, в то время когда генерал сзади подмигивал и всем видом приказывал не дрейфить и вообще держаться молодцом. Предстоящий отпуск на родине без кота в зоне досягаемости привел его в веселое и даже озорное расположение духа.

Мало-помалу за заботами и тревогами спустился вечер, пора было кормить кота ужином. И Серега, заглянув в шпаргалку и прочтя «куриная печенка и двухпроцентное молоко», отправился на закупку провианта. От прозвучавшего в голове голоса генеральши: «…на Мытном рынке покупай, ни в коем случае не на Сенном!» — Серега отмахнулся, ерунда, откуда ему знать, какой там рынок. Ничто не предвещало беды — пишут в таких случаях в приключенческих романах.

Отварив печенку полторы минуты в крутом кипятке, Серега выловил ее шумовкой и положил остывать в кошачью, вымытую и ошпаренную кипятком для пущей дезинфекции, миску, под струей горячей воды нагрел молоко в бутылке до температуры, как было строго уточнено генеральшей, «чуть выше комнатной», затем налил молоко в миску и, громким «кис-кис-кис» позвав кота, приготовился провести полчаса в безмятежном покое пустой, темной квартиры. В особом уюте кухни с ходиками на стене, когда сидишь на табуретке в неярком свете лампочки под потолком, в движении воздуха от летнего ветерка из окна под деликатное почавкивание существа кошачьего племени где-то под ногами.

Не тут-то было. Кот вошел в кухню, чеканя шаг, как генерал на совещание командного состава корпуса, но затормозил на пороге и, плюхнувшись на задницу, даже как бы перестав дышать и обронив челюсть, вылупил на Серегу сине-зеленые очи как бы говоря: а это ты вообще кто, товарищ солдат? Серега слегка беспокоился, что кот не станет есть, но такой вот театр, цирк и балаган ему даже не мнился. Кот явно не узнавал его, Касима, виденного за последние полтора года раз триста или даже пятьсот. Издав возмущенный мяв, кот совершил поворот кругом (через левое плечо, военная косточка), даже не посмотрев в сторону еды, и так же решительно, как вошел, отправился в прихожую под комод, где, потоптавшись и покряхтев, затих.

Серега подождал, потом вышел в прихожую и несколько минут сладким насколько возможно голосом упрашивал кота вернуться и отведать чего бог послал, но дело шло к отбою, а появляться на вечерней поверке личного состава — дело святое и пропустить его никак невозможно. Серега огорченно вздохнул, что таким вот комом сложился блин первого общения с животным с глазу на глаз, постелил на полу в ванной газету из заботливо заготовленной стопки и отправился в расположение родной части. Переживает, что хозяев нет дома, примирительно подумал Серега, не беда, ночью пожрет, и отрубился. Солдатский сон в мирное время крепок и безмятежен.

На следующий день в «уазике» случился пробой не то прокладки, не то сальника, не то еще чего-то, не терпящее отлагательств, и Серега вспомнил про кота с некоторым опозданием, ближе уже к обеду, и, сообщив дежурному по штабу о цели выезда, помчался в пустую генеральскую квартиру. Миски стояли нетронутые, о существовании кота свидетельствавало только утробное ворчание в подкомодном полумраке. Зная, что кот не ест несвежую еду, Серега смотался за сосисками и пятипроцентным творогом. Без особенной надежды сварил пару сосисок — записанное время кошачьего обеда миновало — и выложил во вновь отмытую и ошпаренную миску, а рядом расположил шарик творога навроде шарика мороженого и, залюбовавшись натюрмортом, непроизвольно сглотнул слюну. Поставил эту красоту на пол в кухне, решив не нервировать зверя, отправился в гостиную посмотреть телевизор. Трофейный, из Афгана, «Панасоник» с диагональю девяносто сантиметров отвлек внимание сержанта на довольно продолжительное время. Вспомнив о делах службы, Серега поправил ремень, проверил вертикально приставленной к носу ладонью положение кокарды, остался доволен и отправился, да-да, в родную часть. День уже катился к вечеру, нельзя ж совсем не появляться в расположении, да и засмеют, расскажи он бойцам о том, где целыми днями пропадает. Черт, подумал доро́гой, газету-то не сменил, да небось до завтра обойдется.

Есть ли нужда сообщать, что на следующий день сосиски оказались нетронуты, шарик творога заветрился и пожелтел как ногти курильщика, а главное: газета на полу в ванной не имела никаких видимых следов кошачьей жизнедеятельности. Это обеспокоило Серегу больше всего, но проклятый кот на зов не шел, отзываясь лишь недовольным бурчанием. Ничего не оставалось, как только покинуть его как есть до следующего дня.

Несколько дней Серега провел как на иголках. Котовья сухая во всех смыслах голодовка кого угодно обеспокоила бы, а Серега, как уже говорилось, был ответственным парнем, любил генерала и очень хотел на дембель, ему никак не улыбалось по возвращении Кузнецовых с изобильных кубанских каникул показать им вместо живого кота холмик среди зарослей сирени в палисаднике. И Серега решил действовать решительно.

Кот, конечно, зверь был здоровенный, особенно если в сравнении с невеликим Серегой, но ослабленный голодовкой и недосёром, и Серега надеялся заставить его жрать силой. Затолкать супостату в пасть немного еды и залить сверху молоком, куда он денется, думал Серега, решительно крутя баранку сквозь летний ливень. Заглотит, сволочь.

Борьба была краткой, но безрезультатной. Верней, окончилась ничьей. Серега в пасть коту затолкал немного овсянки и залил-таки молоком, но противник зато подрал острейшими когтями Сереге все руки и на лице оставил пару сочащихся царапин. И тут Серега не выдержал, дрогнул.

— Ну и ладно! Ну и подыхай, сука! — вскричал он тонким своим голосом, захлопнул дверь и сбежал по лестнице, дробно стуча сапогами.

В тот же вечер с горя по накрывшемуся, похоже, раннему дембелю Серега напился с приятелем, рядовым Свиридом, картофельного белорусского самогону страшной крепости, а наутро распоряжением дежурного по штабу, пришедшего на подъем и увидевшего дрыхнущего беспробудно и всего в крови генеральского водилу, отправился на трое суток одиночного ареста. Который арест все трое суток его мучило неослабевающее, возобновляющееся с каждой выпитой кружкой любой жидкости похмелье, и про кота он вспомнил уже стоя перед воротами части, отбыв наказание и кое-как собравши себя в единое целое. Сфокусировав зрение и переждав приступ головокружения, Серега взял в сторожке парка ключ от вверенной техники.

Ой, как же не хотелось Касиму ехать на квартиру к генералу, как его крючило и корежило от мыслей, что именно должно предстать его взору пьяницы и раздолбая, не оправдавшего доверия, какие картины неизбывного горя генеральши вставали перед его внутренним взором! Но Касим все ж был человек ответственный и не лишенный доли присущей русским людям несгибаемости перед тяготами жизни, называемой иногда похуизмом, а иногда фатализмом. Он ехал, медленно, но неотвратимо приближаясь к кирпичному дому с тополями по периметру.

Серега долго вертел ключ в замке, чутко принюхиваясь к возможному запаху разложения. Запах определенно был, но характер разложения был явно не связанный с прекращением жизни. Наоборот, жизнь за дверью открылась изумленному Серегиному взору бьющей ключом, если вы понимаете, о чем я: весь пол прихожей был усеян ее проявлениями. Разного размера кучки и лужицы располагались в художественном беспорядке, оставляя лишь несомненную тропинку на кухню.

Миска сияла как новенькая, миска для питья вторила ей. Обе пустые, будто никакой еды в них никогда не бывало с момента отштамповки в цеху ширпотреба тамбовского завода «Сельхозтехника». И тут раздался ликующий кошачий вопль. Серега даже пригнулся, ожидая недоброго, но генеральский котище, блуждающей пулей проследовав по сложному фарватеру меж отходами жизнедеятельности, бросился Сереге в ноги и, нестерпимо воя, затерся о них обоими боками попеременно в неистовом приступе любви к Солдату-Освободителю, Подателю Еды и… того, что после еды. Ну, в общем, вы меня понимаете. Серега машинально пошарил в хлебнице и бросил коту невиданной расцветки заплесневевшую хлебную корку, чудом сохранившуюся нетронутой в хозяйстве рачительной генеральши Кузнецовой. Зверь, оторвавшись на мгновение от любызанья Серегиных сапог, сглотал корку, что тебе удав, и вновь принялся покрывать сапоги гвардии Касима поцелуями восторга.

Затем был пир горой. Остатки овсянки почти недельной выдержки, подкисшее молоко и заветренный творог, начавшие зеленеть сосиски и остатки подозрительно попахивающей куриной печенки — все пошло в дело. Кот раздулся почти до предотпускных размеров и, сморенный внезапно свалившейся на него благодатью, отрубился прямо тут же, на кухонном полу, время от времени приоткрывая тревожно вспыхивающий зеленовато-желтым глаз, не скрылся ли куда Касим опять.

А полы в прихожей Серега отмыл с хлоркой, чего там, разве ж животное виновато?

Полтора месяца до окончания отпуска Серега с котом прожили душа в душу, стараясь не доставлять друг другу особых хлопот и оказывая друг другу незначительные, но такие важные знаки внимания, принятые меж друзьями.

— Сережа! — ликовала после генеральша. — Он все ест, ну просто все! Что вы такое с ним сделали, прямо не могу понять!

Серега умно не торопился посвящать генеральшу в детали произведенного им усовершенствования монархии, обходясь общими словами про доброе обращение, обильно пересыпанными псевдонародными певучими глупостями, которые очень кстати, когда надо б сказать что-то значительное, а здравый смысл велит не делать этого.

Генерал сдержал свое обещание, Касим уволился этой осенью самым первым, раньше даже командирского водителя Беса, моего земляка. На дембель Серега уходил в мундире, щедро разукрашенном по заимствованной у африканских туземцев моде, с негнущимися погонами, на каждом из которых сиял златом широкий продольный просвет. Что генерал Кузнецов сделал, чтоб добиться для Касима к дембелю старшинского звания в сжатые сроки, история умалчивает. Но сама широта жеста говорит о мощной благодарности одного мужчины другому. Мужчины, когда между ними есть дружеская нить, должны помогать друг другу чем могут, а иначе зачем и жить.

Вечные ценности

Жирнов остановил машину недалеко от памятника летчикам военного времени, посмотрел в боковые зеркала, нет ли каких знакомых поблизости. Он вырос в этом районе, его тут когда-то знала каждая собака. Вышел из машины, нажал где надо на брелок с ключами, сигнализация коротко и мелодично взвизгнула, и пошел не торопясь, внимательно оглядывая окружающее пространство, через сквер к кафе «Полет». Собственно, какое там кафе — чудом выжившая столовка средней руки, когда-то обслуживающая почти исключительно работяг с завода рядом.

Теперь у них «все как у больших», официантки вместо стойки самообслуживания, ламинированное меню вместо засиженного мухами вручную исписанного листка у кассы и пальмы в кадках вместо портретов районных передовиков. Это «все как у больших» появилось на когдатошней нервной и суетливой волне перемен, да так и застряло, далее не преобразуясь. Здесь, вдали от посторонних глаз и объективов местных вполне себе акул пера, была за две недели назначена встреча с Берельсоном, одноклассником, однокурсником, другом и многолетним партнером. Время для встречи было непросто выкроить, и заниматься этим надо было лично, не обращаясь к помощникам и секретарям. Нет, с Берельсоном он встречался много и с удовольствием, об этом все знали, но встречу в кафе «Полет» не стоило предавать огласке.

Войдя в кафе, он еще раз внимательно, немного слишком расслабленно огляделся и поднялся на второй этаж, в обеденный зал. Выбрав столик недалеко от входа, скинул кремовый плащ и слегка ослабил галстук.

Берельсон появился через пару минут. С поднятым воротником пальто, в дурацкой кепке в рубчик и в темных очках. Он нервно озирался, громко сопел и, войдя, тут же опрокинул незамеченный им стул. Демонстрируя всем своим видом, что он не здесь и вообще это не он, не глядя на Жирнова, присел напротив и, сдвинув очки на кончик носа, поинтересовался молча, поднятием брови: «Ну как я, гожусь в шпионы?» При этом он покрякивал, похрюкивал, громогласно покашливал и визжал стулом по кафельному полу. Говорить о конспирации с этим толстым, неуклюжим и в юности, лишенным театральных способностей человеком было бессмысленно. В шпионы его б наняли только в случае полной безысходности и отсутствия любых других кандидатов на много сотен километров вокруг.

Впрочем, женщины на кухне продолжали лениво переговариваться и чем-то греметь время от времени, несколько усталых посетителей за столиками были с виду работягами, явно не знакомыми даже по газетным фото ни с Жирновым, обладателем, по слухам, второго в городе состояния, ни с Берельсоном, заместителем председателя правления самого крупного городского банка. Мало ли кто заходит пообедать в недорогое кафе на отшибе в обеденное время, вот какие-то два мужика средних лет. Никому нету до них дела. Оно и к лучшему.

— Шпион ты хоть куда, — сказал Жирнов вслух, — мог бы организацией презентаций зарабатывать. Любопытные только на шум от тебя б сбегались отовсюду.

— Ну ладно, ладно, заказываем, — пробасил Берельсон и взревел совсем уж нестерпимо — Эй, девушка, заказ, пожалуйста!

Из-за кухонной загородки выплыла официантка примерно одних с ними лет и почти Берельсоновых габаритов, в накрахмаленном переднике, волнообразно проследовала к ним и замерла кораблем у причала, прикрыв грудь подносом.

— Что у нас там? Котлеты? Двойную, пожалуйста, без гарнира, — быстро высказался Жирнов.

— Котлеты, двойная, нет, тройная, рис и салат из капусты, — проорал Берельсон.

Официантка кивнула, издав звук «минутчччку», ничего не записала и, развернувшись с грацией океанского лайнера, так же неторопливо, как прибыла, удалилась.

Заказ, надо сказать, она принесла почти молниеносно, ловко разбросала по столу тарелки, салфетки и приборы (из нержавейки, а не алюминиевые, как давным-давно), заранее приготовленная Жирновым пятидолларовая купюра незаметно исчезла со скатерти.

— Учись, балбес, — произнес Жирнов, — сразу видно человека с раньшего времени.

— Таких уже нет, а скоро совсем не будет, — продолжил цитату Берельсон и оглушительно заржал.

А потом они ели. Не спеша, молча отламывая от котлет кусочки вилками и поеживаясь от удовольствия.

Черт возьми, страна ушла в небытие, сменилось несколько правительств, прогремела пара войн и сотни скандалов, передел собственности, инфляция, дефолт, чего только не произошло, а кафе «Полет» торчит где торчало, цены такие ж грошовые, как были, та же тетя Света с Монастырки лепит те же самые удивительные котлеты, сочные и одновременно хрустящие, с капелькой растаявшего масла в серединке. Лучшие в городе, скорей всего за ту ж небогатую плату.

И два суперуспешных джентльмена вынуждены тайком пробираться в эту забытую богом столовку, чтоб никто из-за них, столпов общества, замеченных тут, не обратил на нее внимания и не перекупил, не перестроил, не сменил персонал и оборудование.

Вечные ценности всегда валяются на поверхности — подходи и бери. Надо понимать лишь, что они — ценности, и сознавать их вечность. И еще они требуют бережного к себе отношения. Стыдливости, что ли, требуют, и тайны.

А иначе засуетятся, набегут, затопчут и на их месте сделают что-нибудь вовсе непотребное, хоть и с тем же названием.

Платить по счету было, как всегда, как-то неловко, очень уж символические деньги.

Когда они прощались у входной двери, машина Берельсона стояла еще дальше жирновской, Берельсон спросил, против обыкновения тихо:

— Ты узнал официантку?

Жирнов промычал неопределенно в духе «конечно нет».

— Это Галка, Сереги Манькова сестра. Она была в тебя влюблена, между прочим, все знали. В девятом классе еще.

— Если б жизнь повернулась иначе… — Он не закончил, повернулся, натянул свою дурацкую кепку, поднял воротник пальто и уто́пал, озираясь не хуже бандита из старого фильма.

Жирнов шел к машине и думал о вечном. И еще думал, что у Берельсона острый глаз и железобетонная память. Пожалуй, он был бы шпионом покруче Штирлица.

Если б жизнь повернулась иначе.

Я знаю, что он знает, что я знаю

— Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо… — многообещающе начал Игорек, подливая чаю Люсеньке из общажного чайника и пододвигая к ней вазочку со сливовым вареньем, привезенным матерью.

Октябрь, третий курс, до сессии время еще есть, на дворе туман цвета подмороженного киселя из ревеня. Подходящее время года для чая с долгими разговорами.

— Ой, действительно. — Люсенька так же многообещающе округлила глазки, вздохнула, подперла голову кулачком и приготовилась слушать, что же ей надо на самом деле.

Игорек был обычным парнем из Димитровского поселка в бескрайних степях на юге области, с необычными способностями к языкам и, конечно же, точно знал, что девушке вроде Люсеньки надо. Люсенька же была обычной девушкой из города с обычными способностями к языкам, таких на факультете пруд пруди, верней, они составляют абсолютное большинство. Выделялась она лишь общим видом, который просто вопиял об общей жизненной беспомощности и трогательной детской растерянности и подвигал всякого знакомого с ней более двух минут взять ее под крыло и начать втолковывать, что же ей на самом деле надо. Если Люсенька ехала в троллейбусе, скажем, на рынок за петрушкой, буквально через пару остановок какая-нибудь сердобольная женщина за сорок или сердобольный мужчина за пятьдесят проникались Люсенькиной очевидной растерянностью и подсаживались к ней с разговором о том, что ей надо на самом деле. В петрушку никто не верил.

Ростом Люсенька была примерно с ангела, то есть метр пятьдесят девять, блондинка, тонкая, но с детскими пухловатыми щечками и глазами того цвета, который напоминает о летних небесах. И этот близорукий взгляд. И эти трогательные плечики. Ну как можно такую пускать одну куда угодно, тем более какая-то петрушка, не вяжется она с петрушкой.

Нельзя сказать, что Люсенька не знала о своем свойстве вызывать в людях острые приступы менторского зуда, и нельзя сказать, что она с годами не научилась этим свойством пользоваться. Известно, что всякому всего интересней, когда говорят о нем, и Люсенька не была исключением. Ей нравилось, когда с ней говорят о ней, пусть и в довольно необычной форме. К тому же ее забавляло, насколько разное ей надо по мнениям разных людей, и с годами она начала ловко диагностировать добровольных учителей жизни по заключениям в ее адрес.

Не сказать чтоб Люсенька была безжалостным манипулятором, она скорей не любила обижать людей и давить на них, поэтому почти всегда выслушивала со вниманием их лекции. И почти всегда реагировала с благодарностью. Люди любят, когда их внимательно слушают и реагируют с благодарностью, поэтому Люсеньку обошли стороной школьные девичьи интриги и расколы на группировки. Иногда она выслушивала людей и с интересом, как вот сейчас лохматого и энергичного Игорька.

Игорек, думала Люсенька, скорей всего посоветует ей секцию плавания и Дэйла Карнеги. Он выглядел человеком, убежденным, что все в жизни можно преодолеть с помощью физкультуры и умения ладить с людьми. Игорек не знал, что у Люсеньки за плечами спортшкола олимпийского резерва (родители тоже, допустим, не дремали в смысле, чего надо их дочери), а с налаживанием связей при Люсенькиной-то беззащитности у нее и так не было проблем. Это уж не говоря о том, что Дэйла Карнеги Люсенька прочла в девятом классе. Учительница обществоведения в неконтролируемом приступе участия в Люсенькиной явно незадавшейся жизни снабдила ту книжкой на дурной газетной бумаге, напечатанной с грамматическими ошибками и без абзацев канувшим в никуда мурманским издательством. Дэйл Карнеги Люсеньке оказался полезен лишь в одном: она узнала от него, что у людей бывают проблемы с налаживанием контактов, и ее специальная способность, оказывается, Божий дар, а вовсе не проклятие, как она считала.

— Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо, — повторил Игорек, отхлебнув чаю и заев глоток ложкой варенья, — а тебе надо поскорей выйти замуж и родить парочку младенцев.

Люсенька от неожиданности поперхнулась чаем. Игорек бросился квохтать над ней, хлопая по спине и одновременно протирая стол общажным полотенцем с черным неразборчивым штампом. Да-а-а, такого ей, пожалуй, еще никто не советовал. Ну как можно советовать дитю неразумному взять на себя ответственность еще за парочку неразумных созданий? Откашлявшись, Люсенька поблагодарила за ценный совет и, ожидая продолжения, кротко спросила:

— А как же это сделать, Каслин?

Игорек задумался. Одно дело сказать человеку, ЧТО ему в действительности надо, а КАК добыть то, что человеку надо, — это совсем другое дело, тут надо крепко подумать.

Вы замечали, что многие дающие советы не вдаются, однако, в тонкости добывания советуемого? Но уж если советчик готов входить в такие подробности, как добывание, например, красного текинского ковра в гостиную, нужного вам, по его мнению, до зарезу, то это явно человек, готовый к ответственности. Иногда даже к административной или бери больше — уголовной.

Игорек был именно таким человеком, готовым отвечать за тех, кого он приручил или решил, что приручил, поэтому он и задумался. Но, как уже было сказано, Игорек был обычным парнем с Димитровки, хотя бы и с необычными способностями к языкам. В дополнение к советам у него были простые решения вроде плавания и Карнеги, и он, подумав некоторое время, выдал:

— Ну как-как. Известно как. Найди себе хорошего, надежного парня.

— А где его искать? — спросила Люсенька со змеиными нотками в голосе.

Кажется, жизнь поворачивалась интересной стороной.

На курсе было, условно говоря, четыре парня. Условно, потому что старший лейтенант Смирнов был давно и прочно женат, получая второе высшее образование по разнарядке Министерства обороны. Славик Гусев не интересовался девушками, верней, по общему мнению, интересовался существами противоположного девушкам пола. Вовик Иоффе-Гендлин был полным и окончательным ботаном, не имеющим ясных перспектив ни в романо-германской филологической науке, ни в жизни, зато имел очки с толстыми батискафными стеклами, нос в форме турецкого ятагана и уже названную фамилию, которую не собирался менять, да и ничего б не изменила эта смена фамилии, таков уж был общий Вовиков облик. Таким образом, на роль хорошего, надежного парня в ближних окрестностях Люсенькиной жизни мог претендовать в основном сам Игорек.

Игорек, надо отдать ему должное, не зря ему прочили в будущем аспирантуру, мгновенно понял, что загнал себя в угол, и попытался, фигурально выражаясь, соскочить с темы, спросив:

— Еще чаю?

Но Люсенька предложения изменить направление беседы не приняла и, строго постучав пальчиком по краю стола, твердо сказала:

— Ты, Каслин, мне зубы не заговаривай! Ты мне жениться предлагаешь?

Игорек внутренне вздрогнул. Всякий внутренне вздрогнет, когда его случайное слово ставит его на грань между жизнью до него и после него. Он не был готов жениться. Не всякий бывает готов жениться вообще, и уж почти никто не готов жениться на основании им же данного отвлеченного совета. Но Люсенька смотрела твердо и непреклонно, и в памяти Игорька всплыла когда-то прочитанная у Пьюзо фраза: «предложение, от которого невозможно отказаться».

По всему выходило, что он только что не то сделал, не то получил такое предложение, и в неотдаленном будущем над ним замаячили сохнущие пеленки и кастрюлька с борщом.

А что, подумал Игорек в мгновенном изнеможении, ну пеленки, с одной стороны, но ведь с другой — борщ… Нет, ведь он еще молод, несамостоятелен и не готов стать отцом семейства!

— Семенова, — начал он решающую попытку разорвать так неожиданно для себя самого сплетенную сеть. — Ну как-то не по-людски это. Мы ж с тобой даже не встречаемся, ни разу не целовались, и вообще….

Договорить ему не дали. Люсенька решительно встала, откинула в сторону свои светлые локоны, наклонилась над Игорьком и впечатала в его полуоткрытый рот совершенно недвусмысленный и окончательный поцелуй.

— Завтра, — мягко сказала она, — у меня лекции заканчиваются в полвторого.

Ночь Игорек Каслин провел в размышлениях. Он несколько успокоился, в конце концов, его не ведут в ЗАГС прямо на днях, а встречаться, отчего бы и нет? Люсенька красивая, неглупая, не склочная.

И еще она пахнет весной, подумал Игорек. С этой мыслью он и забылся сном в половине пятого утра.

А в полвторого пополудни уже стоял, переминаясь от нетерпения, в факультетском вестибюле. Люсенька должна была появиться с минуты на минуту.

* * *

— Ты, Люсенька, просто не понимаешь, что тебе на самом деле надо, — отхлебывая чай, склонился к Люсенькиному покруглевшему слегка плечу приятель мужа, строительный подрядчик Митин. Они сидели на кухне и курили. Нигде больше в доме курить не позволялось.

В отдалении затихали раскаты хохота гостей, при финальной фразе их любимой семейной байки, выдаваемой слегка врезанным по случаю двадцатилетнего юбилея их брака Игорем Дмитриевичем:

— …и тут я понял, что мне делают предложение, от которого невозможно отказаться…

— Да, действительно. — Люсенька округлила глазки, положила сигарету на край пепельницы, подперла голову кулачком и приготовилась слушать.

Она не любила обижать людей и почти всегда выслушивала их советы. И реагировала на них с благодарностью. А люди любят, когда их слушают, реагируя с благодарностью. Тем более сейчас, когда явно надо было сменить квартиру на более просторную, но, может, Митин считает иначе?

Да не мне вам объяснять, вы в курсе, как важен вовремя данный совет знающего человека.

Назови себя Гантенбайн

Григорий Палыч Лепоух, проснувшись в воскресенье утром, чувствовал себя неважно. Собственно, он уже несколько лет каждое утро чувствовал себя неважно, но отчего-то эта поражающая воображение стабильность не вселяла в его сердце оптимизма. Да в общем-то, мало что вселяло оптимизм в сердце Григория Палыча, можно сказать, что и совсем ничто не вселяло оптимизма в сердце гражданина Лепоуха сорока девяти лет, разведенного, уроженца Горьковской области и жителя Петербурга. С самого детства. А может быть, и раньше, он сам не помнил точно. Можно считать, что он являлся пессимистом от рождения. И тому было несколько причин, хотя главной он не без оснований полагал свое постоянно действующее прозвище.

Еще в детском саду пробуждающееся, а у некоторых и застрявшее на том же уровне навсегда, чувство юмора однокашников родило для него звонкую кличку Лопоух, которая прилипла мгновенно и отчего-то не менялась со сменой окружения. Хотя вряд ли возможно предположить, что Григорий Палыч ее как-нибудь специально рекламировал, например представляясь по службе или знакомясь в новой ему компании.

Лопоухом он был в школе, Лопоухом стал в институте, Лопоухом ушел в армию служить срочную, в армии оставался Лопоухом, Лопоухом из нее уволился, Лопоухом женился и развелся, Лопоухом заведовал сектором в одном из питерских НИИ и Лопоухом же продолжал им заведовать после преобразования НИИ в ООО. После распада ООО на атомы Григорий Палыч нашел себе применение в качестве технического консультанта, проще говоря, в роли кого-то вроде завхоза в одном из расплодившихся за последнее время, как грибы после хорошего дождичка, небольшом банке.

И был бы вполне удовлетворен жизнью, если б по некоторым косвенным признакам не закрепился у сослуживцев Лопоухом. Все менялось, мир то готовился двинуться с места, а то и двигался, а Григорий Палыч вечно и безнадежно оставался Лопоухом. Нет, не стабильность была в этом, а какая-то гнетущая неотвратимость, посланная свыше неизменность. За многие годы Григорий Палыч вообще-то мог бы и привыкнуть, но нет, не привык, лишь приобрел стойкую привычку просыпаться по утрам, чувствуя себя неважно и в не очень хорошем расположении духа, не слишком довольным собой и окружающей реальностью.

Проснувшись и мысленно ощупывая себя на предмет обнаружения дополнительной, помимо прозвища, причины неудовольствия и недомогания, Григорий Палыч побрел на кухню с целью закурить первую на сегодня сигарету. Он пытался бросить курить уже лет десять, но пока не бросил, зато за годы борьбы научился испытывать муки совести, усиливающиеся с каждой выкуренной сигаретой и выключающиеся лишь с выключением из бодрствования всего организма.

Однако, пошарив по полке с гжельскими безделушками, сигарет он не нашел и с огорчением понял, что сейчас ему надо будет умыться, побриться, одеться и топать по ноябрьской, бодрящей своей мерзостью погодке через стройку аж к метро, поскольку киоск рядом со школой в воскресенье не работал, по странной причуде владельцев.

Вздохнув коротким вздохом привычного к мелким пакостям судьбы человека, Григорий Палыч побрел в ванную, где горячей воды не было как раз с наступления холодов, примерно полтора месяца. Подержав край ладони под не желающей нагреваться струйкой из крана, Григорий Палыч состроил себе несколько рож в зеркале, вертя физиономией так и этак, и решил, что в свете модных тенденций двухдневная щетина даже украшает его. И с тем, поскребши малость жиллетовским двухлезвийным изобретением по шее и по щекам, отправился одеваться. Без претензий, но и без затрапезности.

Григорий Палыч не любил затрапезности, все-таки усилия отца-офицера, Лепоуха-старшего, не пропали совсем уж даром. Вельветовые брюки и свитер, просторный пиджак, разношенные ботинки. Пожалуй, шляпа, нет, кепка, нет, все же шляпа. По-домашнему и без затрапезности, с некоторым удовлетворением обладателя малой победы в смертельной войне, подумал Григорий Палыч, взял зонт и решительно, насколько мог, вышел в морось и ветер.

Стройку, как и ожидалось, не украсили ни затяжная осень, ни шедший с переменным напором всю ночь дождь, поэтому Григорий Палыч старался не особенно вертеть головой по сторонам в поисках радующих глаз видов, а более глядел под ноги. Лужи, опять же, никто не отменял. Женский голос немного испугал его, неожиданные громкие звуки вообще редко кого-нибудь веселят до колик, а человека, в принципе склонного к пессимизму и меланхолии, почти всегда пугают. Такая вот интересная зависимость событий и реакций.

— Мужчина! — услышал он откуда-то со стороны и как бы снизу. — Мужчина!

Оглядевшись и присмотревшись, он разглядел в зияющей амбразуре того, что должно было по замыслу архитектора стать когда-нибудь подъездом, лицо, вроде бы женское, и машущую отчаянно женскую ж вроде руку в коричневом в клетку рукаве.

— Мужчина! — ликующе пробивался сквозь завесу водной взвеси тонкий голос.

Ну кто, скажите, не отправился б в его направлении? А Григорию Палычу терять вроде было нечего, да и не был он воспитан игнорировать прямое обращение.

Женщина, на вид помоложе него, с сумкой и пластиковым пакетом в руках, неловко стояла, застряв левым сапогом между неровно положенными плитами. Освободить ногу она не могла и снять сапог, чтоб ее освободить, не могла тоже. Григорий Палыч, приблизившись и поздоровавшись, хотя это в данной ситуации выглядело вполне по-идиотски, присел рядом с пострадавшей ногой на корточки и в последний момент подавился вопросом: как же вас так угораздило и что вы здесь забыли?

Он смутился, а женщина, будто услышав его соображения, как это ее так угораздило и что именно она забыла в недостроенном подъезде, густо покраснела. Впрочем, быстро оправилась от смущения и быстро заговорила:

— Вот иду, а тут щель, а я застряла, сапог — раз! — и провалился, а я застряла, эта чертова стройка, люди ходят, могут провалиться, спасибо, что не сломала ногу, вот только застряла, как хорошо, что вы тут проходили, а то я думала до завтра буду торчать, холодно, в самом деле, люди ходят, а тут так вот плиты, вот видите…

Было видно, что она обрадована.

Григорию Палычу мало кто так радовался, разве что мама, но и то недолго, пока не начнет ворчать.

— Та-а-ак, — протянул Григорий Палыч, — вы побудьте тут пару минут, а я попробую какой-нибудь лом найти или еще что-то в этом роде.

Он вышел и скоро вернулся с обрезком швеллера длиной метра полтора. Вставив швеллер между плитами, он приналег плечом и, конечно же, ничего не сдвинул. Григорий Палыч не был чемпионом ни в каком силовом виде спорта, да и рычаг был коротковат.

— Дела, — кратко охарактеризовал он ситуацию. Как диагноз поставил. — Вы будьте тут, а я помощь какую поищу.

Женщина покивала согласно, будто, не скажи он оставаться на месте, она б немедленно снялась и отправилась по делам или прогуляться. Она как-то притихла, видимо, просто не задумывалась, что же будет дальше, когда на нее кто-нибудь наткнется. Видимо, не предполагала, что дела ее серьезны и даже плохи. Она начинала уставать от неудобного положения, а ногу, похоже, сдавливало, и она начинала пугаться, если возможно испытывать испуг с опозданием и постепенно.

— Вы не бойтесь, мы обязательно что-нибудь придумаем, — твердо сказал Григорий Палыч.

Женщина опять покивала и попыталась улыбнуться. Быстрым шагом Григорий Палыч направился к метро, к телефонам-автоматам. Ни один из них не работал, чего он уже ожидал, на стене дома рядом с магазином телефон тоже молчал, как партизан. У телефона рядом с автобусной остановкой трубка вообще была оторвана напрочь. Григорий Палыч вспомнил о сигаретах, но как-то неуместно было сейчас зайти за сигаретами, и он двинулся в сторону стройки.

— Я хотел позвонить, телефоны не работают, вы подождите, я машину какую-нибудь поймаю, — сказал Григорий Палыч и, услышав ответ в духе «хорошо-хорошо», поспешил к дороге.

За забором стройки проходила дорога, в будние дни довольно оживленная и совершенно мертвая в воскресенье. Дождь усилился, а зонт Григорий Палыч забыл в том клятом подъезде. Григорий Палыч сообразил, что ему годится еще и не всякая машина, а подойдет ему лучше всего небольшой трактор вроде «Ковровца» или что-нибудь армейское, с лебедкой. Однако ничего такого не ехало, и он начал тосковать.

Он вымок уже практически насквозь, ботинки — в налипшей строительной грязи, и рукав пиджака продран швеллером. Он сообразил, что надо сбегать подбодрить женщину, чтоб она не думала, будто он ее бросил там. Рысью он метнулся обратно, не доходя до подъезда, успокоил дыхание, замахал рукой и покричал:

— Эй! Как вы там? Я тут машину еще пока ищу! Уже скоро!

Увидел ответное махание и заверения, что все в порядке, не слишком, однако, бодрые.

Подходящая по виду желтая техничка с надписью на борту «Горсвет» не остановилась на его призывные размахивания рукой: у них были свои важные дела. Не остановился и военный разбитый грузовичок с солдатом в ушанке за рулем. И когда уже Григорий Палыч подумывал, не сбегать ли еще раз подбодрить пострадавшую, затормозила рядом с ним забрызганная «нива», и плотный водитель в рыжеватой бороде распахнул дверь:

— Куда тебе?

— Нет, это не мне… Верней, ехать не надо… Верней, не мне… — Григорий Палыч запутался и замолк.

Сосчитав до десяти, Григорий Палыч представился, довольно внятно изложил ситуацию, почему-то назвав женщину в беде своей подругой, а владелец «нивы» если и удивился, то виду не подал.

Ехали они недолго, по дороге Григорий Палыч мучился, оттого что не спросил как зовут ту, кого он отрекомендовал подругой. Черт, ну а как бы мы там знакомились? Нет, неудобно б вышло, да и некогда было.

— Вот здесь. — сказал Григорий Палыч водителю и, выскочив наружу, радостно, как мог, закричал: — Мы здесь!

— Ира, — представилась женщина водителю с бородой. — Ирина Сергевна.

Григорий Палыч испытал мгновенное облегчение от удачного разрешения казавшейся неминуемой неловкости. Водитель кратко буркнул, впрочем, вполне дружелюбно:

— Артем.

Затем, быстро осмотрев сцену и декорации взглядом опытного человека, отправился в машину и чем-то загремел в багажнике. Всех дел оказалось на пару минут. У Артема нашелся и трос, и крюк — зацепить трос за ушко плиты и еще один трос на всякий случай. «Нива» коротко взревела, плита отодвинулась, нога освободилась, беглый осмотр показал, что с ногой ничего серьезного, а сапог вообще не пострадал. Григорий Палыч как-то даже слегка ошалел, как все быстро. А он-то метался, переживал, опять метался, телефоны не работают, а вот человек — раз и сделал все нужное быстро и толково. Удало, подумал Григорий Палыч. Без зависти подумал.

— Подвезти? — спросил Артем, усаживаясь в машину.

— Нет, спасибо, мне недалеко, — откликнулся Григорий Палыч.

— Да, спасибо, я уж и так опаздываю, такое несчастье, — сказала Ирина Сергевна.

И добавила в сторону Григория Палыча:

— Вы молодец. Спасли меня. Не знаю что, если б не вы. Как вас зовут?

Григорий Палыч на мгновение затосковал, но отчего-то в памяти мелькнул просмотренный недавно документальный фильм об израильских коммандос, и он беспечно, с неизвестно отчего образовавшейся легкостью, бросил:

— Зовите меня Цвика. Или Цви, это так олень на иврите.

— А фамилия?

Григорий Палыч пожал плечами и опять легко, как редко у него бывало, ответил:

— Гантенбайн. Вы позвоните мне, ладно? Как нога и вообще… — Он ловко взял Ирину Сергевну за руку, выдернул из кармана шариковую ручку и написал на узкой ладони свой номер.

— Обязательно позвоните.

Она села в «ниву», захлопнула дверцу, потом опустила стекло и сказала:

— Спасибо вам, Цви!

А Артем если и удивился, то ничего не сказал. Опытный человек знает, что бывает всякое.

С тем они и уехали.

Григорий Палыч некоторое время еще стоял в быстро гаснувшем свете короткого дня и пробовал на вкус имя, которым зачем-то назвался. Кажется, ему нравится называться так. Завтра он пойдет в паспортный стол и узнает, как это фиксируют в документах.

И, кажется, он хочет поискать себе другую работу.

А еще он, кажется, бросил курить. Прямо с сегодняшнего дня.

Отчаянный

Сроду Генка в смельчаках не ходил. Когда нам было лет по десять и мы собирались пойти на кладбище отламывать от оград прутья с остриями, как у копий, для игры в индейцев, он смотрел на нас с восторгом от нашей смелости и завистью, но мотал головой, отказываясь, и голос его дрожал, когда он нудил на наши безжалостные подначки свое однообразное «не, мамка убьет, не, не могу, мамка убьет…». Мы беззлобно, даже снисходительно называли его ссыкуном и попрекали мамкиной сиськой.

Мамка его, теть Галя, была спивающаяся продавщица из гастронома на Поселке, здоровенная яркая бабища средних лет и с голосом, что тромбон. У теть Гали был муж, дядь Володя, когда-то красавец-десантник, а на моей памяти тихий алкаш, грузчик на овощебазе. Зарабатывали они неплохо и сверх того имели, на Поселке считались семьей зажиточной. Старший Генкин брат Сашка, дворовый заводила, отчаянный был, с двенадцати лет на учете в детской комнате милиции, сначала за битые в школе стекла и повешенных кошек. Потом-то потяжелей у него пошли проступки, так что в четырнадцать забрали его в одну из детских колоний в отдаленном районе области, и я его больше не встречал. А Генка тихий был. «Телок наш», называла его теть Галя своим резким басом, «не то что Сашка», добавляла вслед, и Генка вздрагивал от обиды. Но ничего не говорил.

С отправкой Сашки за тридевять земель Генка лишился братней защиты, от насмешек в основном, так-то его никто особенно не притеснял, не за что было. Да и побаивались же наши пацаны попахивавшую вечно перегаром и духами теть Галю, ибо крута была, быстра на язык и громогласна.

На Поселке смелость не ценилась, как не ценится нужное, но довольно распространенное умение. Верней, ценилась бессмысленная и оттого бескорыстная разновидность смелости, лихость и бесшабашность, называемая отчаянностью. «Отчаянный» — с горечью, но и с гордостью говорила мать о севшем в тюрьму на пару лет за поджог соседского сарая сыне. Никто не пытался дознаваться, на кой тот подпалил сарай, всем было понятно, что отчаянный, вот и подпалил. Отчаянные они, говорили городские о поселковых, и это значило: немного чокнутые, лучше не связываться. Парни подрастали и шли служить в десант, в погранцы и морпехи, если раньше не успевали получить срок.

Генка сел в пятнадцать за соучастие в изнасиловании. Дали ему пятерку, и на Поселке рассказывали о нем всякое: то ли он в тюрьме кого-то опустил и получил от хозяина добавку, то ли его опустили… Он был красивый парнишка, черт его знает чему верить. Я его увидел, когда мне было лет двадцать пять, а он был на год меня старше. Я поздоровался, он не узнал меня, серые глаза его были пустые и бессмысленные, как у больного щенка, замкнутого на своем затопившем мир страдании, кисти рук покрыты наколками, а пальцы с синими изломанными ногтями искривлены. Видно, у хозяина Генке лениться не приходилось, и места там были холодные.

Где-то еще через год Генка на какой-то поселковой свадьбе повздорил с кем-то, а может, показалось ему, что кто-то косо глянул на него, тогда он выдернул топор из косяка дровянника и занес его над головой. Дядь Володя бросился наперерез, и Генка опустил топор на его голову.

Говорят, когда мужики валили Генку наземь и крутили ему руки, он не сопротивлялся, только выл утробно. И улыбался. Кто-то побежал на угол звонить в милицию из автомата.

Дядь Володю похоронили, обряжали и провожали его соседи, цветы, оркестр, все как положено, теть Гали не было, она попала в больницу, а оттуда в психушку. Генку держали под следствием, а Сашка отбывал очередной срок где-то за тыщи километров, в просторной и широкой стране. Никто из соседей не знал где, своих бед хватало.

Вы не поверите

Страшные сказки. Машенька и другие

…А гадская Машенька сладким голоском подсказывает из короба на ушко: ся-а-а-адь на пенек, съе-е-е-ешь пирожок, и ты, как последний лопух, садишься, отираешь мохнатым запястьем пот, заливающий глаза, и собираешься в натуре перекусить чем-нибудь. А Машенька тут же, строго: высоко-о-о-о сижу, дале-е-е-еко гляжу… и ты вскакиваешь как ужаленный, подкидываешь на стертой спине остохреневший короб с умной и циничной девчонкой внутри, в мгновение обжегшись мыслью: да чего это я, надо ж идти, надо ж нести…

И тащишься, тащишься по клейкой духоте темного леса, куда тебя ведет сладкий голосок несовершеннолетней мучительницы, сдерживая из последних сил позывы заорать в голос от жары и усталости, от голодухи и общей беспросветности. Потому что все равно надо тебе идти, нести, терпеть и не падать. Со всех сторон ты связан. Своей нерушимой и непререкаемой силой, дурацкой упертостью, доверчивостью и от доверчивости простоватостью, всем сюжетом распроклятой этой жизни повязан крепко-накрепко, и ничего тебе больше не остается.

Да и то сказать, Машенька еще туда-сюда. Вон уже вышел из дому, заткнув за пояс топор, хитрожопый и энергичный, совершенно безжалостный мужик с жестким бесцветным взглядом, в драном зипуне, который мужик очень скоро будет манить то вершками, то корешками, оставляя неизменно в дураках и поджидая момента, когда можно будет чем-нибудь исподтишка продырявить твою облезлую, но еще вполне годную на коврик шкуру и выключить для тебя навсегда твой Мировой Свет.

Страшные сказки. Пиарщик

— Пап, ты куда на ночь глядя? — спрашивает дочь.

— На работу, милая.

— А что надо делать?

— Надо одну девочку сделать знаменитой.

— Просто девочку?

— Да, совсем обычную девочку. У нее все есть, но мама ее хочет, чтоб она прославилась.

— А как просто девочек делают знаменитыми?

— Ну по-разному бывает. Как наш начальник придумает, так и делают. Вот эту девочку придумали спасти от злодеев, и она попадет в газеты на самый верх колонки о происшествиях. Мы надеемся, что новость перепечатают в других газетах и девочку покажут по телевизору.

— Уй, круто, пап. Твой начальник выдумщик. А ты кто будешь? Спаситель?

— Нет, милая, я буду злодей. Спасать будут другие. Я их даже не знаю, они не у нас работают.

— Пап… а это не опасно?

— Не беспокойся, милая, все будет хорошо.

Он застегнул серое пальто в клетку, покрепче нахлобучил серую фетровую шляпу, прикрыл дверь поплотней и поковылял в плохо освещенные сумерки. Он был близорук, и, чтоб ему не ошибиться, клиентке велели надеть что-нибудь яркое. Например, шляпку или беретку.

«Идиотская работа, но семью ж надо кормить», — подумал он, вглядываясь в редких прохожих, боясь пропустить обычную девочку в красной шапочке на голове.

Милиционеры в другом конце улицы тоже ждали, сняв с предохранителей табельное оружие.

Вся правда о драконах

Принцесса не любила каникул. Особенно зимних, и особенно если их надо было провести в кругу семьи. И у нее на то была масса причин. Принцесса не любила родного замка архаической постройки, где в ванную надо было тащиться через длинный-предлинный коридор, а потом, выстояв целую очередь среди заспанных и растрепанных сестер, повертеть старинный медный кран и долго ждать, пока польется горячая вода. Принцесса не любила отцовскую библиотеку, где самые свежие журналы были ровесниками ее дедушки, Принцесса не любила бального зала, освещаемого коваными люстрами с пошлыми хрустальными подвесками. Принцесса не любила замкового парка, где в любое время года толпы туристов громко восхищались его миниатюрностью. И еще многое принцесса не любила в столице королевства, где всего две улицы, Продольная и Поперечная. Замковую она и за улицу не считала, поскольку на короткой Замковой помещались три сувенирные лавки, турагентство и будка караульного гвардейца, а затем Замковая плавно перетекала в Продольную.

Чего хорошего может быть в столице, где даже нет ни одной дискотеки, а надо переться через границу и вернуться надо непременно до двенадцати ночи, потому что после двенадцати граница закрывалась на огромный ржавый замок, а Пограничник с Пограничной собакой уходили ночевать домой, и притом Пограничник даже не имел дома телефона, чтоб позвонить и велеть именем короля открыть закрытую на замок границу.

Если честно, принцесса недолюбливала и своих родителей. За неисправимый провинциализм, за сопротивление нововведениям и нежелание замечать, какое на дворе тысячелетие, за обращение друг к другу «Ваше Величество», а к дочерям — «Ваше Высочество». И еще принцесса не любила дворцовую кухню, слишком вычурную, на ее взгляд, и за пререкания Его Величества с Ее Величеством по поводу меню.

Телевизора в замке не водилось, а единственный, похоже вышедший из рук лично Белла, телефон висел на первом этаже в вестибюле, рядом с Парадной дверью. Старенький глуховатый дворецкий через раз пропускал звонки, и принцесса на каникулах была отрезана от болтовни с приятелями и подругами. Да и что за удовольствие болтать по телефону о пустяках, переминаясь на холодном каменном полу и созерцая каменные же замшелые стены с редкими фамильными портретами, на которых иногда и лиц не разберешь, такие древние, а звук собственного голоса, услиленный сводами, напоминает рев подвыпившего хора королевских гвардейцев.

О Драконьем болоте в глуши Западного леса она старалась не вспоминать по разным причинам. Например, на вопрос малознакомого человека «чем зарабатывает на жизнь твой отец?» трудно ответить прямо, что в основном отец пополняет казну продажей лицензий на отстрел драконов и экскурсиями в места их обитания, и не показаться спросившему ненормальной.

Она любила жить в большом городе, где огни реклам, круглосуточные кафе и красивые молодые люди в резвых спортивных машинах. Принцесса любила гулять по широким улицам с высокими зданиями, глазеть на незнакомые вывески и бегать по парку, не рискуя сбить с ног какого-нибудь придурка с фотоаппаратом, разомлевшего от умиления при созерцании «Заповедника Настоящего Нетронутого Средневековья в современном мире», как называли королевство ее родителей в путеводителях.

Она любила бетонно-стеклянные корпуса университета, где она училась в аспирантуре биологического факультета, и покрашенные в голубой цвет стены лаборатории, в которой она трудилась над нелегкими загадками Природы. Она любила жить в общежитии, где относительное уединение аспирантской отдельной комнаты можно в любой момент сменить на соучастие в бурной студенческо-аспирантской жизни. Она любила танцевать до упаду в мелькающем разноцветьи вспышек и потом беспрепятственно приезжать домой в любое время. Она любила, чтоб мало кто знал, что она королевской крови, а если кто знал, чтоб они не относились к этому с преувеличенным вниманием.

Больше всего она любила есть чипсы и запивать их кока-колой, за фигуру она не опасалась, в их роду все женщины были стройными до самой старости. Принцесса любила включать телевизор и задремывать под его бормотание и движущиеся картинки. Принцесса любила все новое и блестящее, а старое она любила, чтоб пряталось и не высовывалось. Или хоть не выставлялось напоказ. Ей казалась пошлой прущая отовсюду древность родных мест. Фу.

А еще она любила котят, на которых у Ее Величества была аллергия. С мышами в королевском замке боролись с помощью допотопных мышеловок, захлопывающихся со звуком выстрела из аркебузы.

И она любила обращение по имени. А звали ее Мария-Луиза-Агнесса-Патрисия-Карла-Марта-Арборелла. Само собой, она не требовала полного именования и, даже когда оно зачем-либо требовалось, старалась опустить последнее имя, думая, что одна из родоначальниц, в честь которой она это имя заполучила, за удаленностью в глубь веков не обидится.

В общем, все, кроме родителей, ее звали Мэри. Она твердо решила, что выйдет замуж за человека, которому сможет доверить свое полное имя без опасения, что он закатится неприличным хохотом над последней Арбореллой. Хотя замуж она пока не собиралась. Да и Его Величество настаивал, что надо прежде закончить образование и получить приличную специальность, поскольку, как ни старайся не пускать взбалмошную современность в свою жизнь, всякому ясно, что нынче одним лишь троном не прожить. Он тоже не любил поминать Драконье болото.

Короче, принцесса не любила зимних каникул в кругу семьи. На лыжах она уже покаталась, в предрождественском показе царствующей семьи гражданам королевства поучаствовала, зимнюю королевскую охоту почтила присутствием, убитого на королевской охоте зайца с черемшой отведала, хоть и без удовольствия. С сестрами все секреты обсудила, а в разговорах с матерью ловко обошла щекотливые вопросы сохранения монаршего достоинства в чуждой среде.

Теперь оставался только Зимний бал — и все, можно ехать домой, в Город. Странно, она уже не считает домом этот город, этот замок, эту малюсенькую страну, зажатую меж лесом и горами, а ведь прошло всего шесть или семь лет, с тех пор как она покинула это все, ставши студенткой в соседней стране.

О Драконьем болоте, как говорилось, она старалась не вспоминать. По оскомину набившей легенде, принцессу может захватить дракон, а освободить лишь благородный рыцарь королевских кровей, и все эти ветхие бла-бла-бла про «потом жили долго и счастливо и умерли в один день». Принцесса не верила в сказки.

Драконы в Драконьем болоте, само собой, водились, не то что во всем известном шотландском озере. И даже вполне напоминали драконов на картинках в книжках. И они даже могли извергать в моменты испуга или расстройства снопы искр, совершенно безопасные, поскольку это был какой-то оптический эффект, а не огонь. Но были они размером с не очень крупную кошку и захватить в плен могли разве что игрушечную принцессу. Да и на кой бы насекомоядным рептилиям принцесса, если подумать?

Отчасти из-за драконов Мэри в свое время выбрала биологию, собравшись поступать в университет. Она хотела лично добраться до истока уверенности легенд, что в древности драконы были большие и сильные и умели летать. Отец по косвенным признакам верил легендам, хотя соглашаться вслух считал непедагогичным. С одновременной приверженностью к старине и традиционализму он хотел, чтоб принцессы воспитывались в духе критичного подхода к реальности. Такая противоречивость случается иногда у родителей.

* * *

Зимний бал был скучен, как всегда. Оркестр играл вальсы, гавоты, польки и прочие сарабанды и менуэты в заведенном порядке, гостями были родственники из других стран и преуспевающие горожане, у всех на лицах было выражение, какое бывает при соблюдении важной, но неинтересной формальности. Единственным светлым пятном оказался сын Государственного казначея, прибывший, как и принцесса, на каникулы из какого-то заокеанского учебного заведения со странным названием.

Кстати, он был ее одногодком, она помнила его, некоторое время они вместе учились в школе, тогда он был рыжим сорванцом в прыщах и синяках, не лезущим за словом в карман и не замечавшим принцессу в упор. Видимо, таким образом он выказывал презрение к монархии, одновременно соблюдая приличия. А потом он перешел в школу Похуже.

В столице королевства имелось три школы. Лучшая, Похуже и Плохая. Интересно, что все ставшие знаменитостями в других местах мира уроженцы королевства заканчивали в свое время Плохую школу. Скорей всего — совпадение, но совпадение забавное.

Теперь он был невысоким подвижным парнем с темно-каштановыми волосами, свободными манерами и масонским перстнем на пальце левой руки. Принцессы уже поболтали по его поводу, никому он особенно не понравился, однако новому человеку все были рады. Кроме того, он в принципе мог бы стать одной из них мужем, поскольку принадлежал к какой-то из боковых ветвей королевской фамилии.

— Да господи ты боже мой, — выразила общее мнение старшая на год Мэри принцесса Дили (Дилия-Гертруда-Маргарита-Альберта-Аспазия-Катарина), — в таком захолустье, как наше, все королевской крови, разве что старший ветеринар Королевского Драконьего заповедника нет, поскольку он из Хорватии, что ли, а может, из Гонконга.

Мэри скучала отчаянно. Ей смертельно надоела тяжелая и царапучая малая корона, туфли из драконьей кожи невыносимо жали, и она не любила танцевать то, что предлагал репертуар дворцового, он же Большой Государственный, оркестра.

— Если хочешь, можем смотаться на дискотеку.

Мэри вздрогнула от шепота, громом прозвучавшего в левом ухе.

— Какая дискотека? Потом домой не попадешь, границу ж закроют, — прошептала она ответно, придя в себя.

— Оооо, да ты отстала от жизни, Ваше Высочество, — насмешка чувствовалась даже без вгляда в это лицо с голубыми глазами, — теперь у нас собственный ночной клуб в районе Старой Бойни, называется, естественно, «Старая Бойня», и она, то есть он, теперь популярнейшее место на всю округу.

— Ну не знаю, — Мэри сделала попытку изобразить незаинтересованность.

— Поехали, или я Дили приглашу, — спровоцировал рыжий.

И они поехали.

* * *

Клуб «Старая Бойня» сиял огнями и гремел басами. Маленький бар в уголке зала предлагал примерно полсотни напитков с фирменными и оттого ничего не говорящими никому названиями. Примерно половина носила в своем имени слово «дракон».

Мэри выбрала «Огнедышащий дракон», бармен уверил, что там нет ничего, что могло б повредить особе ее положения. Потом был «Синий дракон», потом «Красный дракон», потом просто «Дракон», а потом, кажется, опять «огнедышащий». И еще несколько драконов с забывшимися определениями. Вроде один даже алмазный.

А потом, по дороге домой, рыжий босяк королевской крови держал ее голову в ладонях под усиливающимся снегопадом и приговаривал что-то ласковое, поскольку в драконах все же оказалось что-то, что ей явно повредило, потом она умывалась в фонтане. Утерев затем лицо его платком с вензелем и пробормотав про себя: ну теперь, увидев такое, он обязан на мне жениться, как честный человек.

Не чувствуя холода, они бродили по Продольной, сворачивали на Поперечную, избегая Замковой, где караульный гвардеец мог бы заподозрить неладное, и опять шли по Продольной. И тогда она спросила:

— Слушай, а как тебя зовут? В школе-то все всех называли по фамилии.

Рыжий слегка скривился, замявшись, потом произнес:

— Ну вообще-то я Готлиб.

А принцесса Мэри сказала:

— Хорошее имя.

И почувствовала, как он вздохнул с облегчением.

Прямо через секунду, повинуясь внезапному порыву, она выдала свое сокровенное:

— А у меня последнее имя — Арборелла.

И Готлиб сказал:

— Да кто ж этого не знает.

Ей отчего-то стало легко-легко. Она как-то вдруг поняла, что он всегда любил ее, девочку из королевской семьи, а она всегда ждала его, гордого и независимого рыжего рыцаря, что он только что спас ее от дракона, даже от целого табуна всяких разноцветных и пары огнедышащих драконов.

И принцессе Мэри страшно захотелось всегда-всегда быть в древнем замке посреди старого города с черепичными крышами, отгородившись от огромного и шумного мира высокими замшелыми стенами, пререкаться по поводу меню и называть Готлиба Ваше Величество.

Снег перестал, а появившуюся луну медленно пересекло полупрозрачное облако, что-то напоминающее, неважное сейчас.

* * *

Они жили долго и счастливо, организовали международную программу по защите драконов от уничтожения, родили уймищу потомков обоего пола и умерли в один день. Но это было потом.

Дающий вовремя

Стрепетов проснулся от непонятных ощущений в спине. Не то зудело между лопаток, не то отлежал, да, пожалуй, какое-то онемение, черт, надо б сменить матрас. Поерзав и прислушавшись к ощущениям, он подумал, что пора б уж вставать, раз проснулся. Сын где-то шляется, дочь в школе, жена ушла на работу. Свобода.

Почесав волосатый живот, он приподнялся на локтях и, скинув ноги прямо в тапочки, слез с кровати. Зудение не прекращалось, но стало как-то менее ощутимо. Отлежал, подумал Стрепетов. Сделав пару приседаний и несколько глубоких вдохов, Стрепетов решил, что с зарядкой покончено, и поплелся в ванную. Там, чистя зубы, он сделал на всякий случай попытку взглянуть, что же на спине не так. Маленькое зеркало ничего интересного не показало, Стрепетов напоследок оглядел в зеркале что возможно и, подумав «никто не молодеет», пошлепал в гостиную.

Рухнул на диван и, включив пультом телевизор, прислонился к спинке, что-то в спине напомнило о себе, шевельнувшись. Вот черт, все ж что-то не так, подумал Стрепетов и двинулся в коридор к большому зеркалу, укрепленному напротив входной двери. Повернувшись спиной и вывернув шею, он долго вглядывался в изображение. Кажется, у него какие-то уплотнения на лопатках. Сделал попытку ощупать, ничего не добился, предполагаемые уплотнения находилсь в «мертвой зоне», рука до них не доставала. Самую малость, но все же не доставала.

Чертыхнувшись, Стрепетов вернулся в спальню и оттуда набрал телефон знакомого доктора. Договорились на среду.

В среду, уже несколько обеспокоенный непрекращающимися неприятными ощущениями и ростом уплотнений на спине, Стрепетов явился в приемную доктора, отсидел положенное и зашел. Доктор по имени Славик предложил снять рубашку, повернул Стрепетова к свету, снял очки для верности и, нырнув головой наподобие грифа, приник взглядом к стрепетовской спине. Помолчав секунд десять, он выпрямился, произнес «да-с» и предложил Стрепетову одеваться, а сам уселся за стол.

Стрепетов оделся, присел на краешек гостевого стула и преувеличенно бодро спросил: ну, что там? Ожидая ответа «да так, пустяки» и одновременно внутренне подрагивая от возможного «рак у тебя, милый!».

Славик, пожевав губами и постучав пальцами по столешнице, обозначил воздевание пальца к небу и ответил как-то даже равнодушно:

— Ты не поверишь, но, кажется, у тебя там растут крылья.

Стрепетов сделал секундную паузу на осмысление диагноза и расхохотался, пристукивая ладонями по коленкам, пока его не остановила короткая судорога. Да, именно в спине, между лопатками, примерно посередине.

— И что ж мне? — тихо спросил Стрепетов. По щеке его катилась уцелевшая от недавнего приступа веселья слеза.

— Не знаю, — пожал плечами доктор Славик, — наверное, продолжать с этим жить.

По дороге домой Стрепетов размышлял о природе мутаций в окружающем мире. На миг мелькнула мысль «хорошо, что не рак», обжегши мгновенной же радостью, но потом размышления превратились скорей в тяжелые, чем радостные.

Крылья, да. Как птица для полета. Икар. Ариэль. Поэт Глазков в роли летающего мужика в старом фильме. Летать. Летать! Парить над землей, дыша небом.

Черт, как не вовремя все. Эти крылья. Что скажет жена? С деньгами туго, чтоб не сказать плохо, сын толком не работает, дочь толком не учится, в доме ремонт, машина не вылезает из мастерских. Лишний вес, наступающая гипертония, потенция колеблется от точки кипения к точке замерзания и обратно. Елки-палки, ему почти пятьдесят лет, на кой ему крылья? Зачем ему летать? А главное: куда ему лететь?

На этом вопросе Стрепетов отчего-то успокоился, подумав: найдется куда, было б на чем. А жена поймет. Всегда она его понимала — и теперь поймет. А удивлял он ее, бывало, и посильней.

Мысль о жене окончательно успокоила. Стрепетов ехал в пятом автобусе, глядел на людей за окном, на рекламные щиты и загорающиеся в окнах огни, задремывал и, задремывая, взмывал на некрепких пока и непривычных еще к полету крыльях с восторгом и ужасом в синее небо с белыми облаками. А жена с земли махала ему рукой и смеялась, юная и прекрасная, как всегда.

Очередь на трансплантацию

Как часто случалось в последнее время, они сначала немного не согласились, потом слегка повздорили, потом крупно поскандалили. Что-то из жизни пропало, ушло созвучие мыслей, а голые слова стали восприниматься однозначней, поэтому жестче. Балда! Сама балда! Идиот! Дура! И вот он уже выскакивает из дома, запахивая куртку, и нервно идет к машине. Его машине, алому «мустангу» 72-го года, в отличном состоянии. Так пару лет назад уверяло газетное объявление, на самом деле скакун был слегка ржав и малость кособок. При переключении скоростей слышалось подозрительное повизгивание, а алая кожа сидений неопрятно потрескалась, но он видел перед собой мечту, а мечта не имеет изъянов.

Вбил он в это авто примерно вдвое больше денег, подарками и звонкой монетой, чем отдал автору объявления, румяному старичку с хайром, и редкой бородой, и серебряной серьгой в ухе. Теперь у вас начнется другая жизнь, напутствовал старичок, когда стартер, провернувшись несколько раз с визгом, дослал-таки искру куда ей надо, и он тронулся с места. А время? Сколько выходных было проведено в гараже, сколько вечеров. Может, тогда и начало угасать их созвучие, да оно понятно — чтоб петь дуэтом, надо много слушать друг друга, а его слух перенастроился на другие звуки.

В общем, старичок оказался прав, у него пошла совсем другая жизнь, и в целом она ему нравилась. Ему нравилось в одиночестве возиться с железками и пластиковыми деталями, заказывать по чертежам у редких мастеров что-нибудь, что не удавалось достать, эти беседы кодом для вовлеченных нравились. Да, пожалуй, ему нравилось. Иногда он напевал, иногда вел сам с собой длинные беседы, это успокаивало. Мир сложной и сильной, хоть и не совсем здоровой пока машины был организован и совершенен, прекрасный мир хромированного металла и волнующих изгибов пластмассы, не то что мир за пределами гаражей и мастерских, где другой раз черт его разберет, как все устроено и зачем.

Конечно, он расстраивался, что жена перестает его понимать, а он теряет интерес к тому, что она говорит. Но сын, у них же сын. Ах ты ж черт возьми, сын же.

С сыном не все было хорошо. Нет, он был умный и покладистый, смешной, был похож на него, но вот зубы не хотели заменяться. Молочные выпадали, а новые не росли. Они с женой вместе и порознь таскали его от врача к врачу, то в одну хорошую клинику, то в другую, побывали в разных городах и в Москве. Врачи говорили, что помогут, смотрели анализы, направляли на другие анализы, потом еще на какие-то проверки. Давали пространные объяснения происходящему. В конце всегда было одно и то же. Врач пожимал плечами и советовал трансплантацию.

В принципе, он зарабатывал достаточно, трансплантация б не разорила их, но они оттягивали — может, обойдется.

И сейчас, выскочив из дома, чтоб проехаться и успокоиться, может быть, выпить кофе в какой-нибудь забегаловке, он как-то окончательно подумал: не обойдется. Надо подыскивать клинику для трансплантации. Жаль.

Он не мог бы определить, чего жаль. В клиниках на трансплантации очередь, может, жаль, что могли б раньше записать сына, сейчас бы меньше ждали. А может, жаль было, что у сына не будут расти свои взрослые зубы, а будут ненастоящие, хотя б и ровные и белые. А может, себя было ему жаль. Всегда себя жальче всего.

Он повернул ключ в замке, мотор взревел степным табуном, и он рванул с места, испытав краткую перегрузку и мгновенное чувство полета сразу за тем, вывернул, визжа тормозами, на проспект и понесся, обгоняя попутные машины справа и слева, как придется, пренебрегая правилами. Все ж у него был быстрый как пламя «мустанг» 72-го года, немалой кровушки ему стоивший.

В стекло на скорости что-то шмякнулось. Мгновенно расплылось жемчужной кляксой с изумрудными прожилками и застыло безжизненно, мешая обзору. Проклятые насекомые, подумал он, доворачивая баранку на обгоне, потом протру. Вой двигателя, визг тормозов — вот его настоящая жизнь. А в очередь на трансплантацию запишем сына прямо на следующей неделе.

Потом, остановившись и стирая след разбившегося насекомого, он еще мимолетно подумал — что за насекомые в ноябре? Но мысль не продолжилась. В конце концов, он же не энтомолог. Мало ли что летает ноябрьскими ночами. Может, бабочка какая, а может, еще кто.

Недолет

— А инопланетяне ничего так мужики оказались. Хотя с непривычки рожи будь здоров. Я к ним привык за эти две недели, вот что значит человек бывалый. Слепченко нигде не пропадет. Они говорят, нас все пугаются, приходится усыплять на время опытов, а память стирать к чертям, в людях, говорят, ксенофобия еще сильно глубоко сидит, от нее враждебность и все дела. Ты только один такой, что с пониманием. Надежда наша, говорят, на скорый контакт. Поэтому, говорят, мы тебе память стирать не будем и вернуть на место постараемся поточней. С мужиком пару лет назад нехорошо вышло, говорят они мне, мы его случайно посреди Аризонского кратера высадили, но зато по времени — тютелька в тютельку. Мужик, конечно, обалдел с непривычки, все ж Аризона, это я скажу вам, не Среднерусская возвышенность. Ой, я им говорю. Вы уж постарайтесь, а то Алинка женщина добрая и любит меня, но все ж не поймет правильно, если я ей начну рассказывать, что меня инопланетяне в день получки похитили прямо у пивной на рынке и производили надо мной опыты. Я им говорю, санитаров Алинка может позвать по неотложке, если я ей все как было рассказывать стану. Ничего, постараемся, говорит мне их главный по возврату объектов предконтакта и какие-то операции с каким-то своим устройством производит. Я тогда и не понял, чего они так радуются, что время тютелька в тютельку, хоть и вместо Пензы в Аризонский кратер мужика послали. О, пришли ко мне, потом дорасскажу.

Больной Слепченко притушил папироску о край раковины, помахал рукой кому-то внизу и, одернув пижаму, торопливо вышел из умывальной.

Во дворе больницы, прислонившись к тополю болоньевым плечом, стояла женщина лет тридцати. И занята была беседой с санитаркой Клавдией Афанасьевной. На медицинские, в основном, темы. А на какие ж еще говорить с медработником при исполнении? Вот именно.

— Да неплохо твой себя чувствует, — говорила Клавдия Афанасьевна. — Смышленый, общительный, вон свидания ему разрешают, прогулки. Я думаю, поправится. А когда поправится, перестанет ерунду молоть про инопланетян и вспомнит, откуда он в городе взялся и где его семья.

Женщина кивала, вздыхала готовно и с пониманием, но тут из дверей появился радостный Слепченко, и она, наскоро простившись с санитаркой, двинулась ему навстречу.

— Я тебе апельсинов принесла, — смущенно сказала она, подавая ему авоську с оранжевыми заморскими фруктами, — витамины тебе надо есть.

— Да на кой мне витамины, я и так парень хоть куда, — Слепченко выпятил неширокую грудь и попрыгал на месте, изобразив физкультурника, — вон дочке отдай, а то больно худенькая. Эй, Ленка-Алёнка, — позвал он, — хочешь апельсин, белобрысая?

Веснушчатая девочка лет восьми, сидящая с книжкой на скамейке под липой, передернула плечиком и отвернулась. Имя Лена ей не нравилось, казалось каким-то бледным и незвучным, не нравилось и имя из детских сказок Алёнка, которым звал ее неизвестно откуда взявшийся мамкин ухажер. Хотя это непонятно, кто за кем ухаживает.

С полгода назад этот дядька появился в их дворе, оглядываясь удивленно, как спросонья. На нем была майка расцветкой как пиджаки стиляг и с иностранной надписью, синие потрепанные штаны, а в руках не то сумка, не то мешок из какой-то тонкой пластмассы. Тоже цветной. Дядька спрашивал доминошников о каких-то Слепченко. Никаких Слепченко никто не знал и не ведал, кто-то сбегал за участковым, поскольку мужик выглядел нездешне и оттого подозрительно.

Вызванный участковый Сергутин отвел похожего на шпиона человека в отделение, там задержанный нес околесицу, и пришлось служебной машиной отослать его в профильное учреждение. Так незнакомец оказался в шестой, «психической», больнице, и Ленкина мать стала его навещать.

Ленка точно знала, что, когда вырастет и будет получать паспорт, попросит, чтоб записали ее Алиной. Вот это имя. Красивое и звучное. И не надо мне ваших апельсинов, еще и белобрысая вам.

— А врач говорит, — увлеченно делился Слепченко новостями, — что у меня это ложная память. Он мужик, сразу видно, умный, верю я ему. А что, может, и ложная, я не спорю. Ему, может, лучше знать, какая ложная, а какая другая…

Не, неинтересные у взрослых разговоры, подумала Ленка. Зря от апельсина отказалась, теперь неудобно попросить. И для поднятия настроения она еще разок приложила к себе в уме свое будущее красивое имя. Алина. Так она станет зваться, когда вырастет.

Предстоящие события

А вот хотите, я предскажу вам будущее? Да какое угодно, хоть ближайшее, хоть отдаленное, мне это раз плюнуть.

Ну, значит, начнем с того, что поближе. Ваши финансовые трудности в течение короткого времени рассосутся, но вам надо быть повнимательнее в тратах. Проблемы со здоровьем не закончатся совсем, но скоро вы почувствуете себя лучше, максимум через пару недель. Поведение детей выровняется, вы станете лучше понимать друг друга. Нет-нет, скользких тем не надо избегать, короткие конфликты только укрепят ваши отношения. Погода скоро установится, и приятное тепло будет перемежаться легкими физкультурными морозцами, знаете, такими, от которых так легко дышится и хочется смеяться. Ваши близкие — сложные люди, и вам надо быть с ними более внимательными. Тетя? Да, и с тетей тоже. Как умерла? Давно? В Канаде? С ней нужно было быть внимательней. Раньше, до того как умерла.

Ну что-то мы о грустном все. Давайте теперь я вам отдаленное будущее опишу. Вы будете жить долго, лет до девяноста, как минимум. Ваша дочь выйдет замуж, а сын женится. Правда, сын, возможно, потом разведется, но все в его руках. Знаете, будущее — не застывшая форма, его можно менять. Да, можно. Вы вот можете же вместо пойти за хлебом свернуть за молоком, скажем? Вот так и будущее ваше. M-дa, на чем мы остановились? Да, сын женится, у вас будут внуки, а потом правнуки.

Что я об изменении будущего говорил? Ну говорил, да. Не понимаю, зачем вам его менять? Чем вам такое не нравится? Очень общее? Так это ж хорошо, что вы в самом деле? Ну да, в смысле ваш сын может начать принимать наркотики. Сколько ему? Пятнадцать? Ну если семнадцать, так точно уже пробовал, это я вам как врач… Да не расстраивайтесь, может, он перестанет, некоторые перестают.

Дочь ваша может отправиться на заработки в Грецию, а там вместо замужества с богатым греком из Грузии можно в бордель попасть. Ну заработки повыше, чем апельсины с маслинами собирать. Ну понятно, институт бросит, да, между нами, чего там хорошего, в институте? И там люди спиваются, по рукам идут. Да я вас не пугаю, всякое бывает же. Вы ж сами спрашивали, как будущее изменить. Да вот так и меняют, хорошее на лучшее сложно изменить, на худшее проще. Особенно с маху да по неопытности. Так я ж спрашивал, чем вы прежним будущим были недовольны? А-а, вот так.

Желаете гороскоп? Недорого. Там тоже можно поправить. Если хотите. Да, поправить бесплатно. Сами и поправите, если что не так.

Три рассказа о чудесах

Ученики колдуна

Альдонса-Мария Сонгве Ло Мугаби родилась у Торреса Ло Мугаби и его жены Чезарии в неурожайный год. Чезария со старшими детьми копалась на маленьком поле, а Торрес и старший брат Альдонсы ходили на маленькой лодке ловить рыбу в море вместе с другими мужчинами деревни. Семья считалась небогатой даже в этой забытой богом деревне на берегу залива. Девочка была третьей дочерью и восьмым ребенком в этой семье. Это я говорю для того, чтоб вы заранее поняли, что у третьей и так не было особенно светлых перспектив в смысле хорошего замужества в будущем, а уж когда у родителей на руках такая толпа детишек, то и вовсе становится грустно.

До определенного возраста Альдонса-Мария не очень задумывалась о предстоящем в жизни и вместе с другими ребятишками купалась в море, играла в общие игры на пыльных деревенских улицах, собирала в зарослях съедобные корешки, а из выброшенных морем водорослей выковыривала моллюсков, которых мама потом готовила с маисовой кашей. Или с саговой, как повезет. Да неважно, есть хотелось все время, и, что бы Чезария ни подала на стол, все сметалась моментально.

Не так было в праздники. В праздники готовилось много еды, всякой и самой лучшей, много рыбы, крабов, даже говядина бывала, когда кто-нибудь из деревенских забивал худую пегую или грязно-белую коровенку. К празднику покупали в городе на базаре пиво, выставляли огромный чан перебродившего молока с травами.

Все одевались в новое и лучшее, зажигали костры на площади, между домами, староста Симон Дамабве давал знак музыкантам, и начинался пир с танцами до поздней ночи. Из своей хижины на склоне холма увешанный амулетами и с расписными калебасами на посохе спускался колдун Кангеба Моро Исана.

Колдун спускался в деревню либо по праздникам, либо из-за большой беды, вроде засухи, или когда рыба отходила от берега слишком далеко, либо люди сами приходили к нему, приносили дары: яйца, рыбу, шкурки животных, циновки, вяленую тыкву, маис, зерно, молоко, дрова — кто что мог, деревня бедная. Просили погадать, полечить корову или козу, послать хорошего жениха дочери или дать амулет для благополучного разрешения от родов. Приходили не то чтоб тайком, но и не в открытую, поскольку считалось, что деревенские — добрые католики, да и просто не хотели они огорчать доброго отца Стефанио из миссии, расположенной в тридцати километрах к северу от залива.

Колдун Кангеба Моро был по деревенским понятиям богачом, жил в роскоши, одних шерстяных покупных на базаре одеял у него было целых три, и он не мерз в своей хижине, когда зимой ледяной ветер рвал из земли кусты и деревья с обкатанного, как галька, склона холма. Не знал колдун и голода. Ибо как раз в засуху и безрыбье приходили чаще всего и приносили больше всего даров.

Подростком Альдонса стала думать, как она будет жить дальше и когда ж кончится вечный голод. Она стала посматривать на хижину колдуна все чаще и постепенно пришла к заключению, что наилучшим будущим станет для нее пойти к нему в ученики. Никто не знал в деревне, сколько колдуну лет, никто не помнил, когда он поселился на склоне холма. Самые старые старики говорили, что еще детьми помнят старого колдуна с лицом, изрезанным морщинами, и седыми волосами. Как бы то ни было, подумала Альдонса, ему нужен кто-нибудь, кто станет помогать ему и учиться его секретам.

В день середины весны, когда порции саго на столе становятся совсем маленькими, Альдонса в своем лучшем платье с голубыми и желтыми цветами, намотав на голову бабушкину шаль, чтоб выглядеть взрослей, босиком стала подниматься к дому колдуна.

Колдун Кангеба сидел рядом с дверью в хижину и, сложив руки на морщинистом животе, не щурясь, смотрел, как она идет.

Она не успела сказать, зачем пришла, а колдун, подняв одну руку, отодвинул створку рассохшейся дверки, и она увидела, что у одной стены стоят новые нары, покрытые новой циновкой. Потом, много лет спустя, она поняла, что Кангеба ждал ее и приготовился к встрече. У него были готовы для нее и калебас для снадобий, и ожерелье из камешков и ракушек, означающее ее новый статус. Альдонса увидела нары с циновкой, надела ожерелье с амулетами на шею, привязала калебас к поясу и улыбнулась старику.

А он только покачал головой, как ей показалось, с безнадежностью.

И потянулись дни и месяцы ученичества. Кангеба ничего ей не рассказывал, ничему не учил, во всяком случае, не так, как было когда-то в школе миссии. Он бормотал заклинания и жестом приглашал повторить, жестом звал с собой собирать корешки и травы и кости погибших зверьков, жестом показывал, куда положить принесенное деревенскими добро. Альдонса потела от старания все запомнить, произнести заклинания как можно более похоже на стариковское бормотание, хотя ничего не понимала, у нее просто не было времени понимать, что заключено внутри издаваемых Кангебой звуков и зачем она делает с корешками и травами то, что он велит сделать. Она просто отрабатывала свой хлеб и место на нарах.

Она даже не была уверена, что колдун вообще говорит на каком-нибудь знакомом ей языке и что он вообще в своем уме. Хотя она заметила, что дождь начинается, когда Кангеба сделает из нужных костей что-то для этого нужное, а рыба возвращается, когда Кангеба найдет нужную травку.

Могущество — вот что она чувствовала, наблюдая за ним, и ее грызло нетерпение когда-нибудь получить равное. Пока дело вроде не двигалось, но она же старается, верно?

А потом пришел Силезио Мва. Альдонса знала заранее, потому что за пару дней до его прихода старик, кряхтя, начал обтесывать мачете жерди, раньше валявшиеся без дела у западной стены хижины. А обтесав, принялся мастерить еще одни нары и выволок из-под своей собственной лежанки снежно-белую козью шкуру. А подумав, прибавил к ней и золотую с пятнами шкуру дикой кошки.

Силезио был родом с равнины, никогда ранше не видел моря, горы его тоже страшно удивляли. Он говорил, смешно сокращая слова, не совсем на том языке, на котором говорили в деревне, хотя на языке белых он говорил побыстрей и почище самой Альдонсы. Он не набрасывался на еду, как Альдонса в самом начале, а чинно соскребал кусочком лепешки кашу с общей тарелки, или рыбу, или овощи.

Он быстрей понимал, что хочет колдун, и точней повторял за ним сказанное. Он быстрей находил нужные травки и нужные трупики зверей, у него лучше получались травяные отвары, и он всегда помнил, куда и чего он положил.

Альдонса ему завидовала. Сначала тайно, а потом в открытую. Колдун явно был больше доволен новым учеником, как-то ткнул ему в грудь пальцем, потом провел у него на лбу черту синей глиной и буркнул: Вадгабе. Альдонса не поняла, что это значит, но Силезио сказал, чтоб она обращалась к нему этим словом и он теперь больше не Силезио.

Стало ясно, что ее затея с ученичеством провалилась, и теперь надо будет найти новый способ добывать еду и ночлег. Мужчины, колдун и Вадгабе, ничего не говорили ей, продолжали заниматься своими делами, но она чувствовала, что толку из нее не выйдет, и надо уходить.

В день середины весны, во время самых частых визитов деревенских к колдуну, она надела свое цветастое, как весна, платье, бабушкину шаль набросила на плечи и босиком, как когда-то, начала спускаться с холма, навстречу солнцу. И она не щурилась.

В деревне она обняла мать, повозилась с парой новых ее детей, которые народились за время ее ученичества, поклонилась отцу и двинулась в город искать новой жизни.

Она нашла работу вышивальщицей на текстильной фабрике и лежанку в бараке для работниц. Со временем записалась в школу при фабрике и начала уже забывать свою жизнь у колдуна, лишь однажды попробовала повторить заклинание дождя — и где-то вдали послушно, но неуверенно громыхнул раскат грома. Могущество, подумала Альдонса и выбросила эти глупости из головы.

Жизнь менялась, между рабочими ходили какие-то странные разговоры, богатые белые стали продавать свои дома и было тревожно. Как-то Альдонса пришла на работу и увидела на двери фабрики замок. Женщины плакали и причитали, мужчины бормотали ругательства, Альдонса услышала слово «Революция!», и ей стало тревожно, она пожала плечами и направилась прочь, платить за барак теперь будет нечем и надо убираться.

К ней подошел улыбчивый невысокий парень, она его видела раньше в школе и знала, что его зовут Гедва, и предложил пока пожить у его родителей, в комнате с его сестрами. У отца пошивочная мастерская, и они пока не бедствуют, а сам он механик и без работы не останется. Альдонса помялась, но согласилась, возвращаться в деревню было просто невозможно.

Она понравилась его родителям и подружилась с его сестрами, она учила грамоте младших детей и прибирала дом, за это ее кормили.

Однажды Гедва предложил ей пойти с ним на вечеринку в клуб молодых марксистов, и она пошла. Вечеринка была в точности как праздник в деревне, Гедва замечательно танцевал, вился ужом и крутился волчком, выиграл песенное состязание и вместе с музыкантами ловко перебирал язычки калимбы и неплохо играл на гитаре. Альдонса вспомнила, что она молода, а сестры Гедвы говорили ей, что она красивая и умная, и ей пора бы уже выйти замуж. Они стали вместе ходить на собрания, на занятия марксистского кружка, и Альдонса впервые увидела портрет рыжеватого человека с бородкой. Какой-то англичанин, подумала она, а может, португалец. Имя того человека ничего ей не говорило. Но в нем было могущество, которого она когда-то хотела, и Альдонса верила в это могущество.

Постепенно все устроилось, успокоилось, вошло в колею. Она и Гедва сыграли шумную свадьбу, на которой присутствовали ее родители и еще родственники из деревни, Альдонса стала бригадиром вышивальщиц на своей прежней, теперь государственной, фабрике, у нее родились дети. Меньше, чем у ее матери, все же она была занята на работе и в партячейке, гражданская война то вспыхивала, то затихала, можно было жить. Как-то Альдонса была в столице и, проходя мимо какого-то постоялого двора, подумала, что увидела знакомое лицо. Обернулась, никого не увидела, но зачем-то мысленно прошептала врезавшееся насмерть в память заклинание. Гром грохнул в отдалении, она мысленно же усмехнулась своему суеверию и обратилась мыслями к насущному.

Вадгабе приехал в город на тележке, запряженной мулом, они с Кангебой стали держать мула, старику было трудно передвигаться, а до города он совсем не мог бы добраться, хотя и раньше бывал там нечасто. Новая власть никак их не коснулась, даже несколько потеснила церковь из умов деревенского люда, и два колдуна жили не беспокоясь о прокорме. Вадгабе приехал в столицу навестить родственников впервые за много лет и сильно удивился, увидев прошедшую мимо Альдонсу. Он был сильный колдун, он услышал ее слабенькое заклинание и послал рядом с ним свое, посильней. Это он вызвал тот гром, а не Альдонса, это он перенял умение деревенского чародея, это он, Силезио, теперь самый сильный колдун в стране, а может, и во всей Африке. Это он сделал так, чтоб у Альдонсы был хороший муж и здоровые дети, и это он изгнал из нее все мысли о колдовстве.

Честно говоря, он гордился собой. Он радовался своей силе, приносящей счастье, и своему могуществу творить нужное.

И почти не расстроился, когда старый колдун Кангеба Моро Исана Нпонго Соу тихо отлетел к своим богам и духам своих предков жарким летним вечером.

В день середины лета, когда склоны холмов становятся синие-синие, как синие цветы на праздничном платье Альдонсы, туман внизу, над морем, делается белый, как прозрачная шаль ее бабушки, а тени делаются глубокими и черными, как глаза деревенских девушек праздничными ночами.

Умник

1

Отисса брел по пояс в желтой жесткой траве, в колышущемся мареве полдня брел он, не зная куда и не считая пройденного пути. Иногда он останавливался, ловил в траве саранчу и ящериц, машинально съедал их, запивал водой из калебаса на поясе и брел дальше. Иногда он, обессилев от ходьбы и жары, растягивался в тени одинокого дерева и засыпал. Амулет, отгоняющий хищников и злых духов, Отисса потерял уже давно, он не помнил точно, когда, но он не боялся. Он вообще был смелым мальчиком, хотя и слабым, и не очень ловким.

И умным.

Слишком умным. Поэтому его изгнали, и колдун сказал идти, не останавливаясь и не зажигая огня, четыре дня, пока он не покинет землю племени оди и не окажется на ничейной территории. Там он может делать, что хочет, но племя надеялось, что он умрет там, в чужой, незнакомой саванне, где чужие ему духи и хищники не боятся человека. Глупый колдун, хищники везде боятся огня и везде избегают человека. Отисса знал это точно. Он не мог бы подробно рассказать, почему он это понимает, но знал это наверняка, он был умный мальчик. Слишком умный, чтоб племя могло это терпеть.

Иногда он плакал от одиночества и бессилия, иногда он скулил от голода, иногда его мучила жажда, поскольку он был еще мал и не всегда мог правильно угадать, когда на пути случится чистый ручей или озерцо, где можно снова наполнить калебас и охладить высохшую кожу. Но Отисса не боялся. Он был смелый и умный мальчик, сын воина и охотника, одиннадцати лет от роду, из племени оди, которое отвергло его.

Теперь он всем чужой, и теперь он будет жить один.

2

Племя оди жило в этих местах с тех пор, как Кагума, первый человек, и его жена Зоба спустились с Солнца. Живущий на Солнце дух Юмгба-оди вытесал их из черного небесного камня, дал им в дорогу немного солнечного огня и послал заселять Землю. Они сначала ели взятое с собой мясо Небесного Зверя Кводо, и из брошенных костей получились животные и птицы. Из остриженных Зобой волос Кагумы получились травы и ползучие кустарники. Из растрепавшейся набедренной повязки Кагумы получились деревья, а из оброненных Зобой красно-желтых бус выросли горы на западной границе земель оди. Из пота Кагумы и Зобы получилась Река на юге, а ручьи получились из слез Зобы, которая скучала по мужу, отправившемуся на дальнюю охоту. Северные болота получились из месячных Зобы, теперь в них жили черные болотные буйволы, которых нельзя есть, ибо они нечистые животные. Рыба получилась из солнечных бликов на воде. У Кагумы и Зобы было много сильных, здоровых детей, и так началось племя оди, единственные люди на Земле. Мужчины оди были охотниками и рыболовами, как Кагума, а женщины оди носили воду, готовили пищу, собирали плоды, семена и съедобные травы. И рожали детей, как Зоба. Дети, как когда-то дети Кагумы и Зобы, помогали женщинам и учились у мужчин. Мир был устроен мудро, и оди ничего не меняли в нем, он им нравился такой, как он был, в своем постоянстве и своей мудрости.

Все это, о Первых Людях и устройстве мира, Отисса слышал от стариков, когда в завершение какого-нибудь праздника все, кому была охота, рассаживались у костра и, затаив дыхание, слушали их рассказы о начале времен. Когда старики начинали свои рассказы, даже самые смелые и уважаемые охотники помалкивали, исполненные уважения к Первым Людям, которые спустились с Солнца.

Научившись говорить, Отисса начал задавать вопросы, и на часть его вопросов у взрослых не было ответов. Верней, ответы были, чаще всего ему отвечали: так было всегда. Но такой ответ быстро надоел Отиссе, а других ответов было мало, и они Отиссе не нравились.

— Вот глупый ребенок, — удивлялся отец Отиссы.

«Вот умник растет на нашу голову», — думали про себя вождь и колдун, но пока не говорили об этом вслух.

Вслух они начали говорить об этом, когда Отисса придумал силок на птиц из сплетенной травы. Но пока только между собой. Потом Отисса придумал ловушку для рыбы из прутьев, и они начали говорить об этом в мужской хижине. Потом женщины обратили внимание, что, собрав семена в пору созревания зерен, Отисса высыпает часть из них на землю, в месте, где он их нашел, и поливает водой из калебаса. И это вместо того, чтоб нести все семена в женскую хижину и беречь ценную в начале осени воду, когда речка мелеет, а ручьи пропадают совсем.

Мать спросила его, зачем он выбрасывает хорошее и годное для еды зерно, он ответил, что для того, чтоб нужные травы на следующий год выросли там же, где они нашли их сейчас. И тогда о необычном мальчике начало говорить все племя.

3

Он продолжал задавать вопросы. Почему мы кочуем к истокам Реки и весной возвращаемся обратно, вместо того чтоб жить где-то на одном месте? Почему мужчины выбивают, сколько смогут, коз и антилоп по всей округе, вместо того чтоб дать им вырастить потомство? Почему мы собираем травы по всей саванне, вместо того чтоб посеять их поблизости от хижин, как он придумал? Почему придуманный им силок для птиц колдун сжег, а ловушку для рыбы разломал вождь на мелкие кусочки? Почему мы никогда не пытаемся перебраться на другой берег Реки? Почему так, а не этак? Почему то? Почему это?

Но ответов стало даже меньше, чем когда он был совсем мал, и ему стали говорить, чтоб он не злил духов, а делал все, как оно заведено. Отисса смеялся. Женщины сначала терпели и лишь делали пальцами вокруг его головы знак, отгоняющий злых духов, а потом как-то толстая Ндора пожаловалась на нелепые расспросы Отиссы мужу, а уж тот рассказал всем мужчинам то, о чем уже все и так знали или догадывались.

И теперь надо было что-то делать.

Лучше всего мальчишку было б просто убить, но оди не убивают оди, людей и так мало. Если их убивать, они никогда не заселят всю Землю и Юмгба-оди разгневается. Убивший должен убить себя или отправиться в ничейные земли. Еще лучше было бы, чтоб мальчик был как все. Совсем было б хорошо, если б он в свое время не родился, но он уже родился.

В общем, решение было одно-единственное, мужчины, погалдев для порядка, его согласно приняли, и Отисса отправился в изгнание.

Мать не вышла его проводить, для нее он исчез, так было всегда — изгнанник исчезает для оди. Отец смотрел сквозь него, когда толпа мужчин с копьями и луками, в охотничьей раскраске окружила его и вывела на тропу, ведущую на восток. Его маленькие братья и сестры плакали, но они не могли нечего изменить, и они скоро его забудут, детская память коротка.

Мужчины долго смотрели, как тоненькая фигурка с калебасом в одной руке и детским копьецом в другой удаляется и скрывается в колышущемся жарком мареве, а потом вождь провел своим костяным ножом на земле черту в пыли, отрезая Отиссу от племени, и они ушли назад, в деревню. Чтоб дальше жить, как заведено Первыми Людьми, и быть счастливыми.

4

Отисса шел еще несколько дней, потом остановился в горной долине. Место было хорошее. В распадке между скалами было много деревьев, трава на лугу у речки была высокой и зеленой, низкий подсыхающий берег реки на перекате обещал много рыбы в любое время года и плодородной земли каждую весну, а поодаль в кустарнике шуршали не испуганные его появлением дикие козы. Там и тут росла трава с большими листьями, которая понадобится ему, чтоб плести циновки и покрывать хижину, а зимой у этой травы бывают желтые сладкие плоды, которые он попытается теперь выращивать.

Здесь, в одиночестве, он проживет остаток своей только начинающейся долгой жизни. Среди своих вопросов, в поиске ответов и проверке результатов размышлений. Жаль, что племени оди не понадобились ответы на вопросы.

Он мог бы сделать их жизнь лучше, но теперь он изгнан, и он будет спрашивать и отвечать для себя.

5

Вечером, после изгнания, на ритуале отречения от изгнанника вождь сказал такую речь:

— С начала времен, когда Первые Люди спустились на Землю, мы живем как они научили своих детей, а те — своих. Мы ловим рыбу, убиваем для еды антилоп и коз, собираем травы, плоды и семена, которые посылает нам Солнце. Мы кочуем к верховьям рек, чтоб не остаться без воды в летнюю засуху, и возвращаемся обратно, когда в зимние дожди реки снова наполняются. Так всегда жили все оди, начиная с Первых Людей, и так будем жить мы. На этом берегу реки. Всегда.

Эти слова вождя слышала маленькая Оиха. Она хорошо помнила, как Отисса плел ловушки для рыбы, как он делал силки на птиц, как он высыпал семена на землю и поливал их водой. Как он связывал палки корой и пускал их по течению Реки, и их всегда прибивало течением к тому берегу.

Она даже думала, что раз травы, на которых поспевают нужные семена, растут из земли, то надо сначала закопать семена в ямку, а уж потом поливать. И она подозревала, что палочки необязательно связывать, можно обтесать одну, сделав ее похожей на сухой лист, и она тоже поплывет к другому берегу. Но это еще надо проверить.

Пока она не будет спрашивать и не будет говорить лишнего.

Ее, конечно, тоже могут когда-нибудь изгнать, как Отиссу, сына ее дяди. На Земле наверняка есть еще другие люди, кроме оди. Она так думала.

И она не боялась.

Внимание к деталям

Открыл глаза. Тиканье часов, собака шумно дышит и повизгивает во сне, полосатые обои, дверь в коридор приоткрыта. Так, значит, это все не на самом деле, это все приснилось. Бегство в рыжей саванне с редкими колючими кустарниками, облачка пыли, поднимаемые преследователями то вдалеке, то ближе, почти рядом. Пот, вонючий, заливающий глаза, и страх, лишающий рассудка, звонкий и придающий силы, — все было не наяву, и теперь можно успокоиться. Прячась во сне в неглубоком заросшем овражке, он увидел странно отчетливо, что порванная у локтя куртка одного из гонящихся за ним заштопана полоской луба, заботливо, хоть и грубо, скрученной в тонкую ниточку. А у другого была свежая сочащаяся царапина на скуле и цветные ножны с номадским рисунком показывались из-под накидки и прятались, показывались и прятались на бегу.

Встал, умылся, проведя ладонью по щекам и под подбородком, решил, что бритьем сегодня можно пренебречь, оделся, приготовил кофе. Собака спросонья тяжело притопала в кухню, насыпал ей в миску из надорванного пакета с кормом, проверил есть ли для нее вода в другой миске, натянул куртку и, подумав, на голову водрузил камуфляжную кепку, вдруг заморосит дождь.

На улице было пасмурно и тоскливо. Впрочем, автобус подошел быстро, и на задней площадке было довольно свободно. Он уже почти успокоился. Все-таки сон был тяжелый, очень реальный и подробный. Странный сон для офисного служащего, жителя большого города. Кафе напротив следующей остановки, похоже, снова открылось после смены хозяев и ремонта, теперь оно называлось «Кочевник». На вывеске — черный туарег на пыльном верблюде в окружении номадского красно-желто-синего орнамента. Повернув голову в другую сторону, он увидел девушку в странном пятнистом коротком пальто. Рукав у плеча был надорван и неловко заштопан. Как будто лубом, подумал он. Краем глаза он заметил, что еще один человек вместе с ним разглядывает девушку в пятнистом пальто. Мужчина постарше него, с утомленным лицом и красноватыми от недосыпа глазами. Мужчина улыбнулся и слегка пожал плечами. И отвернулся.

На его щеке была царапина. Еще свежая, заклеенная белым пластырем.

Купи слона (короткая повесть)

Веревкин был человек одинокий. Одинокий из принципа, не по несправедливости судьбы или невезучести. Ему и одному было хорошо, поэтому в свои сорок три года он не собирался скрасить одиночество с помощью брака, а домашних животных терпеть не мог. Даже таких неприхотливых, как рыбки гуппи или, скажем, азиатская пустынная черепашка. На кой ляд ему кто-то, о ком надо заботиться и любить? У Веревкина был он сам, и он не понимал людей, у которых есть еще кто-то.

Потребность Веревкина в общении вполне удовлетворяло коллекционирование. И сопутствующая коллекционированию переписка с единомышленниками и специалистами. Причем коллекционировал он не какие-нибудь банальные марки или открытки с портретами кинозвезд, а маркированные кирпичи. Ко времени, о котором пойдет речь, коллекция его насчитывала около трех тысяч образцов и фрагментов, охватывавших период времени от Древней Византии до сегодняшнего дня.

Впрочем, византийский образец был спорным моментом. Некоторые авторитеты полагали буквы на нем не маркировкой производителя, а более поздней надписью, сделанной воином, или купцом, или даже городским озорником с помощью остроконечного предмета. Но Веревкин этих мнений не признавал и не без оснований полагал, что владеет одним из уникальных предметов. Похищения коллекции он по понятным причинам не опасался, все же спереть несколько тысяч разнокалиберных единиц стройматериала — дело нелегкое во всех смыслах. А работал Веревкин начальником смены на автоматической АТС. Питался он в столовой завода силикатных изделий, где иногда консультировал, а из развлечений, помимо коллекционирования, имелся у него старенький телевизор «Рубин», работающий, впрочем, исправно.

Таким образом, бытие его было вполне приятным и безмятежным, если бы не соседи. Причем не какие-то конкретные соседи, а то одни, то другие.

Соседи имели странную привычку создавать и прекращать брачные союзы, заводить детей и домашних животных. Иногда довольно странных и экзотических. К примеру, в восьмой квартире белобрысый отпрыск до того вполне приличной четы филологов обзавелся песчаным удавчиком, а в соседнем подъезде бездетные пенсионеры приютили у себя китайского камышового кота. Кот орал по ночам с мощью и энтузиазмом сводного хора из полусотни обычных котов, причем не в марте, а круглогодично, а удавчик периодически сбегал из террариума, и весь дом проводил несколько нервных часов, пока белобрысый владелец не найдет его и не водворит на место.

Нет, змеелюбивый подросток каждый раз терпеливо объяснял жильцам, что удавчик — существо безвредное и в некоторых среднеазиатских районах их держат вместо кошек, потому что они ласковые и ловят мышей, но это помогало мало. Жильцы нервничали, кто его знает, удав он и есть удав, хоть и песчаный, а Веревкин саркастически усмехался объяснениям и довольно язвительно интересовался, а чем кошки-то лучше. Ответить, чем кошки лучше, юный серпентолог вразумительно не мог, и Веревкин тихо торжествовал свою незаметную победу.

В общем, Веревкин не очень любил соседей, полагал их жизнь суетной и лишенной смысла, но по-настоящему у него защемило в груди от дурного предчувствия, когда в одной из квартир на девятом этаже закончился евроремонт, и туда вселилась юная семья дизайнеров модной одежды. Внешний облик «модников», как их назвал для себя Веревкин, заставлял задуматься о бесчисленных беспокойствах, которые они способны причинить себе и окружающим. И беспокойства со временем случились, да еще какие. Однако все по порядку.

Первое время модники ничем себя не обнаруживали. Они либо работали, либо где-то развлекались вдали от дома номер одиннадцать по Краснолесной, и никаких беспокойств от них не происходило. Веревкин уж и забывать начал о своем предчувствии. Но модники не дали ему разочароваться в способности предсказывать неприятности.

Для начала они родили младенца. Младенец был предметом, вокруг которого сразу зароились няни, гувернантки, медсестры и многочисленные, как выяснилось, родственники и друзья дизайнеров, тоже люди творческих профессий. Которым ничего не стоило, например, припершись в гости в два часа ночи, остановить машину посреди двора и, посигналив несколько раз для привлечения внимания, громко задать в пространство вопрос насчет точного местонахождения семьи Зелюковичей.

Ясное дело, вскоре следовало сообщение кого-нибудь из жильцов в духе: в девятнадцатой, чтоб вам сгореть! А после сообщения — бурная радость гостей. Иногда даже милиция приезжала порадоваться вместе с ними. Но Веревкин, хоть и раздражался, терпел. Несовершенство окружающего мира, увы, не было для него тайной. Но предчувствие, что это еще далеко не все, на что способны настоящие творческие люди, не оставляло его.

Младенец Зелюковичей (я ж говорил, что фамилия дизайнеров Зелюковичи, верно?) постепенно рос и постепенно, как и все почти дети, захотел себе домашнюю зверюшку. Этот вопрос обсуждался соседями широко, и Веревкин ничего хорошего не ждал.

Когда соседи завели слона, он несколько обалдел и даже, можно сказать, на некоторое время потерял связь с реальностью. Он ждал многого, но позвольте, слон? Слон — это вам не канарейка, не кот, не рыбки и даже не собака боевой породы бультерьер. Слон — это… это слон, ему не попросишь надеть намордник. Или накрыть тряпкой, чтоб не пел. Слона не пнешь, если он мешает пройти или объедает сирень в палисаднике. А сколько он может нагадить за раз, Веревкин старался даже не думать. Сколько слон ест, Веревкину было как раз без разницы, он же не собирался его кормить. Но гадские безбашенные дизайнеры завели слона, и надо было что-то делать. Надо было как-то спасать себя и свой мир от такого беспрецедентного вторжения.

Слон жил пока на газоне, прикованный за заднюю ногу толстенной цепью к внушительных размеров железному штырю, забитому в землю, как Веревкину сказали, на полтора метра. Нет, это, конечно, здорово, но не больно-то убедительными казались Веревкину эти полтора метра. Он когда-то в детстве читал, что может вытворить взбесившийся слон, и штырь не казался ему существенной преградой между его собственной жизнью и слоновьим бешенством. Жуткие картины разрушений и убийств стояли перед веревкинским внутренним взором, и он испытывал легкую панику. Нет, пока-то слон мирно стоял и хрумкал вторым ящиком грунтовой капусты, но мало ли?

Нет, надо было как-то спасать себя, и для начала Веревкин позвонил в коммунотдел ЖЭКа. Там ему велели не беспокоиться, принять валерьянки и пообещали разобраться.

Со слабой надеждой Веревкин ждал три дня, а слон тем временем все топтался посреди того, что недавно было газоном, и произвел несколько куч, подтвердивших прежние опасения Веревкина об их возможных объемах. Ясное дело, аромат кучи источали валящий с ног, и Веревкин задумался о тайном смысле выражения «пряный запах стран Востока».

Веревкин убил еще неделю на разрушение остатков своей веры в людскую солидарность и могущество государственных организаций, звоня в милицию, в отдел по отлову бродячих животных, в санэпидстанцию. Все, словно сговорившись, отвечали, что нет такого закона, чтоб запрещал держать слонов. На вопрос Веревкина, а есть ли такой закон, чтоб слонов держать, ему раздраженно отвечали, что молодой человек шутки шутит, а тут люди работают.

И наконец в самом последнем приступе отчаяния Веревкин позвонил по телефону в газете, где довольно туманно намекали, что легко и в рамках законности решат все проблемы с согражданами. Только!! Серьезные!!! Предложения!!! — остерегало объявление, и, подумав, куда уж серьезней, Веревкин нажал нужные кнопки.

После первого же гудка в трубке раздался голос, интонацией живо напомнивший приемщицу в химчистке через дорогу:

— …говорите!

— Э-э-э-э… — задумался Веревкин, как ему поясней сформулировать свои затруднения. — Понимаете, у меня тут соседи завели слона, — выдавил он и несколько последующих мгновений с сочувствием и злорадством одновременно слушал образовавшуюся в трубке паузу, перемежаемую судорожными попытками вдохнуть.

— Х-хто? — раздался наконец голос вернувшейся в наш мир приемщицы химчистки.

— Соседи… слона… — сникая, произнес Веревкин и приготовился услышать ставший привычным отказ, но приемщица, похоже, передумала и сказала:

— Секунннчку, сейчас я вас переведу.

— Говорите, — теперь на другом конце линии был мужчина. Решительный, судя по голосу, и видавший виды.

Веревкин чуть не прослезился от радости и в нескольких отточенных долгими прежними разговорами фразах поведал о сути своих затруднений.

— Хорошо, — сказал мужчина, выслушав не перебивая, — но за наши услуги мы требуем оплату в размере предоплаты наших услуг.

И сразу же назавал сумму к оплате предоплаты.

Веревкин охнул, пискнул «спасибояподумаю» и осторожно нажал на рычаг.

Итак, он был совершенно один. Впервые, пожалуй, в жизни он ощутил дискомфорт своего одинокого существования. У него не было родственников, у которых могли бы оказаться связи, помогающие устранить вредные последствия чужого чудачества, у него не было друзей, которые б выслушали его проблемы и хотя бы посочувствовали, у него не было даже жены, чтоб просто утешить его. Одинокий маленький человек против огромного тропического животного. Все как в первобытные времена. Безумие отчаяния охватило его.

Веревкин решил убить слона и закопать.

Решить-то решил, а как осуществить-то? И он отправился в библиотеку изучить в первоисточниках и свидетельствах очевидцев способ убийства слонов и уничтожения слоновьих трупов. Найденные сведения Веревкина не сильно приободрили. Лучшим средством источники чуть ли не единогласно, считали грозное ружье «слонобой». Умалчивая, впрочем, о подробностях, где одинокий городской житель может его раздобыть. Оставалось еще копье или лук, которыми слонов убивают в африканской желто-бурой саванне низкорослые чернокожие охотники из первобытных племен, но Веревкин справедливо опасался, что у него не хватит решимости действовать так кровожадно.

Вернувшись домой, он с тоской посмотрел в окно. Привычный лопоухий силуэт в розовых лучах заката выглядел довольно зловеще. Веревкин отошел от окна и попытался занять себя корреспонденцией от коллекционеров маркированных стройматериалов. Что-то ничего не отвечалось заинтересованным людям, ожидающим ответов на свои письма. Тогда Веревкин захотел осмотреть коллекцию, но вид стеллажей, заполненных разноцветными кирпичами с барельефами и горельефами на них, не привел в состояние гармонии. Да что там говорить, довольно давно уже не приводил. Проклятое млекопитающее, обитающее обычно в саваннах и джунглях некоторых тропических стран Азии и Африки, а теперь и в родном Веревкина дворе, заняло все мысли и чувства.

Тогда Веревкин подумал, что слона можно будет просто отравить. И хоть ему претило втираться в доверие к зверю с целью нанести решающий удар, он все ж вышел на улицу и купил в гастрономе пару батонов и с килограмм рафинаду.

«Подкормлю гада, а потом скормлю кило люминалу, и все», — злобно подумал Веревкин, и эта мысль несколько взбодрила его.

Он боялся слона, а слон боялся его. Насыпав горсть рафинаду на ладонь, а в другой руке держа еще теплый батон, он боком, приставными шагами, двинулся в сторону супостата, чувствуя, как на всем теле вздымаются дыбом волосы.

Слон взмахнул ушами, как крыльями, и коротко встревоженно гуднул, разглядев в сумерках съеженного крадущегося Веревкина. Приподнял хобот, шумно втянул воздух, почуял запах батона и подпустил поближе.

Веревкин остановился, зажмурив один глаз от ужаса, а другим кося в сторону иноземной напасти, протянул руку с рафинадом в сторону огромного хобота. В эту секунду он, кажется, даже не дышал, так ему было страшно слона.

Мягким движением кончик хобота приблизился к человеческой руке и осторожно захватил отростком кусок сахару. И со вздохом переправил его в треугольный слоновий рот. Хрупнул кусок рафинаду, и слон захлопал карими глазами с жесткими ресницами, засопел обрадованно. «Жри, скотина, — подумал Веревкин с облегчением. — Недолго тебе осталось гадить тут».

В течение двух недель или около того его вечерние встречи со слоном стали им обоим привычными. Слон уже не напрягался при виде незнакомца. Слегка расслабился и Веревкин, лелея коварные планы по смешиванию кило люминала с кило рафинада и радуясь своему будущему освобождению, обретающему постепенно черты реальности.

Однажды ночью сквозь сон он услышал шум мотора подъехавшего грузовика, но не придал ему значения. Поутру, выглянув в окно, он не увидел слона на привычном месте и вместо радости освобождения почувствовал беспокойство. Навозных куч тоже не оказалось. Отсутствие куч обрадовало, но как-то неожиданно мало. Слон-то где?

Натянув синюю куртку от спортивного костюма с надписью «Москва-80», Веревкин спустился во двор. В отдалении по асфальту дорожки меланхолично шкрябал редкой метлой дворничихин муж Григорий.

— Доброе утро, — обратился Веревкин к Григорию, — а что ж со слоном случилось?

— Утро доброе, — покосился Григорий на Веревкина красноватым похмельным взглядом, — увезли его нынче ночью. И Зелюковичи съехали тоже.

Поднявшись к себе, Веревкин честно попытался обрадоваться. Обрадоваться получалось, но как-то ненадолго и несильно. Вроде как дали квартальную премию, но меньше, чем думалось, и одновременно с выговором.

Вспоминался огромный карий глаз, моргающий длинными ресницами, нежное прикосновение кончика хобота к ладони, теплое, какое-то коровье дыхание, ветерок, набегающий от взмахивающих ушей. Совсем добило Веревкина воспоминание о том, что уши, если на них смотреть против солнца, были полупрозрачными, и это оказалось теперь ужасно трогательно.

«И еще он был теплый», — подумалось. Теплый, вот как.

Он был готов разрыдаться. Сорокатрехлетний мужчина с налаженной жизнью был готов разрыдаться при воспоминании о досадном периоде в его жизни.

«Я его найду», — решил Веревкин и принялся за поиски со свойственной коллекционерам методичностью. Ни цирка, ни зоопарка в городе не водилось, значит, надо искать междугородние перевозки. Неделю он обзванивал все в городе транспортные конторы и службы, которые могли б пролить свет на нынешнее местонахождение слона, и наконец в одной диспетчер, погоняемый мольбами и увещеваниями, пролистал журнал поездок и обнаружил в нем заказ на перевозку слона, сделанный Зелюковичем из дома одиннадцать по улице Краснолесной. Слона перевезли в зверинец, что в соседней области. Жизнь показалась Веревкину чуть-чуть лучше. По правде сказать, больше радости за последние лет десять он испытал лишь однажды, когда на зональной конференции коллекционеров его наградили специальным дипломом.

Ну конечно, не бросился Веревкин сломя голову в соседний город. С месяц он боролся с собой, убеждая себя, что ни на кой не сдался ему этот слон. «Слон»! — произносил Веревкин про себя и фыркал возмущенно.

Его повысили до начальника участка, работал он теперь не по сменам, зарабатывал больше и зажил совсем хорошо, со своей коллекцией маркированных кирпичей и зазеленевшим снова газоном под окнами квартиры. К соседскому беспокойному существованию он после эпопеи со слоном начал относиться философски и снисходительно. Слушая приглушенный несколькими стенами ор давешнего камышового бандита, он усмехался и думал, что, конечно, по сравнению со слоном во дворе это сущие пустяки.

В соседнюю область занесло его довольно случайно — пришлось подменить коллегу, слегшего с простудой, и отправиться туда на конференцию по рационализации труда.

Само собой, поперся он в зверинец, не переставая себе напоминать, что слон — животное и не помнит никакого Веревкина с его рафинадом, в который он собирался подмешать к тому же яду. Но рафинаду на всякий случай купил, небось не оттянет руки тот рафинад.

Слон заметил Веревкина издалека, что было странно. Веревкин знал, что слоны близоруки. Заметил и начал топтаться, негромко гудеть и пыхтеть, выпуская из хобота облачка пара и взмахивая ушами, отчего напоминал развеселившийся чайник. Стоял конец сентября, и по утрам бывало прохладно. Веревкин, вспотевший от волнения и проклинающий себя за неожиданную чувствительность, поднял руку с кульком рафинада навстречу слону и прибавил шаг.

Их разделял забор из толстенных железных брусьев и ров. Во рву, по идее, должна была быть вода, но воды не было. И Веревкин с мыслью: «Что это я, черт возьми, делаю?» — спрыгнул в бетонную канаву и протиснулся меж брусьев чуть не потеряв шляпу.

Несколько мгновений они постояли, не приближаясь друг к другу, а потом сделали по паре шагов.

Веревкин насыпал на ладонь горсть рафинада, слон деликатно поднес к рафинаду хобот.

— На, жри, скотина, — сварливо произнес Веревкин и провел ладонью по слоновьему боку.

«Теплый», — удовлетворенно подумалось ему.

Раздался резкий милицейский свист, и Веревкин даже присел, озираясь. К ним спешил невысокий мужчина в сером халате и с граблями в руках.

— Это чегой-то тут нарушает! — кричал мужчина возмущенно. — А щас вот я милицию!

Будет вот так каждый лезть к слону! А ну он тебя покалечит, а Никифоров отвечай, отвечай, да?

— Да не покалечит, — вернулся к Веревкину дар речи, — мы с ним знакомы, соседями были.

— Соседями или родственниками, то мне неизвестно, — резонно отвечал Никифоров, — а к животным приближаться запрещено. Вылазь отседа, а то я милицию щас.

— Ладно-ладно, — сказал Веревкин, рассыпал остаток рафинада перед слоном и полез меж брусьями обратно.

Потом они немного поговорили со служителем Никифоровым. Никифоров рассказал новости о слоновой жизни за последние несколько месяцев, посетовал, что надо б отремонтировать слоновник, а фонды выбраны, то-се… Слон стоял за железным забором, шумно выдыхал и согласно кивал огромной ушастой головой: да, мол, выбраны фонды, такие дела, Веревкин…

Вернувшись в свой одиночный гостиничный номер, Веревкин быстро заснул на диване. Как был, в плаще и галстуке, он почему-то чувствовал сильную усталость. Снился ему летний вечер и что он разговаривает со слоном, а слон ему отвечает. Веревкину лет двенадцать-тринадцать, он кормит слона рафинадом с ладони, а слон хрупает сахарные кубики и говорит «благодарю». Помахивая ушами, каждый раз чуть взлетает в воздух, будто он легкий-легкий, а вместе с ним чуть взмывает в небеса и юный во сне Веревкин.

— Как тебя зовут? — спрашивает юный Веревкин слона.

— Слон, — отвечает слон, — а тебя как?

— А меня — Митя, — говорит юный Веревкин.

И они оба счастливы.

Утром Веревкин выбрался из-под плаща, стянул через голову галстук и, нашарив под столом портфель с материалами конференции и письменными принадлежностями, подвинул потрепанный и ободранный гостиничный стул, сел к столу и написал на чистом листе:

Директору городского зверинца

от Веревкина Дмитрия Сергеевича,

проживающего в городе… по адресу:

ул. Краснолесная, д. 11, кв. 4

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу принять от меня в качестве спонсорской помощи на ремонт слоновника кирпич маркированный, нестандартный, в количестве около 4000 (четырех тысяч) единиц. Документы о том, что указанный кирпич моя личная собственность, высылаю вместе с ним. Доставка кирпича будет осуществлена и оплачена также лично моим участием.

Подпись. Дата

Затем он встал, с хрустом и выдохом в голос потянулся, спустился в вестибюль, купив марку и конверт, надписал на конверте адрес зверинца. Вложил в конверт аккуратно сложенное заявление и опустил письмо в ящик для внутригородской почты.

Вернуть свое (короткая повесть)

1

— Ну че, сколько там еще?

Витек заглянул через проем в вагон со щебенкой и ответил, как сплюнул:

— Как тебе до дембеля.

До дембеля и Витьку Черепу было порядком, но Славке по кличке Семен, отслужившему только четыре месяца, было еще дальше, и он со вздохом поправил серую солдатскую шапку, натянул рукавицы и взялся за полированный черенок совковой лопаты.

Славке было к тяжелой работе не привыкать — до того как его призвали в армию перед вторым курсом политехнического, он трудился в черноземном колхозе механизатором. А до курсов, где в деревенских парней яростно вбивали помимо технической премудрости и дурацкие на их взгляд лекции о международном положении вперемешку с речами партийного начальства, он помогал матери с бабкой поднимать малолетних сестер, возясь скотником на молочно-товарной ферме. Колхоз был хиленький, черноземный только названием, а на самом деле степной, на солончаках и суглинках, изрытых к тому ж оврагами и карстовыми провалами. Бесполезная для полеводства местность, но план по зерновым и свекле спускали из района аккуратно, деревня кряхтела как могла, плана сроду не выполняла, тянули за счет коровок и овечек, как оно повелось в этих краях задолго до зари колхозного коммунизма.

Голодать не голодали, огороды, слава труду, были обширные, но и культурных развлечений ноль. Клуб в перестроенном кулацком доме, под стать всей деревне расхлябанный и покосившийся, — от больших дорог далеко. Порой в осеннюю распутицу и зимнее снежное время даже кинопередвижка добиралась к ним нечасто. Да и электричество иногда отключалось. Из постоянно действующих развлечений были радио, библиотека в школе, танцы в клубе. Посиделки. Может, оттого детей в колхозных семьях было помногу, и как раз по призыву в ряды Советской армии колхоз ходил в районе в передовиках. Жили как при царе горохе, по бабкиному выражению. Бабка была рождением не деревенская, приехала в Чуйки, окончив сельхозтехникум, в коллективизацию, да так и застряла насовсем. Сначала по идейным соображениям, а потом уж не к кому и некуда было уезжать.

— И-и-эх, живем как при царе горохе, — с чувством бросала бабка Серафима в сторону темного окна с синим ледяным разнотравьем и запаливала свечку, а то и лучину.

Магазин был только в соседней деревне, и по зиме в него не находишься, свечки другой раз кончались, и бабка держала в сенцах охапку заранее заготовленной лучины. Хлеб бабка с матерью пекли сами, не надеясь на магазинную подвозку. Мука тоже другой раз заканчивалась, и тогда картошка выручала. Как при царе горохе. Само собой, кабанчик, коровка Серуха и курочки. Само собой, бочка огурцов и бочка капусты. Само собой, дрова в сарайчике. Да чего, неплохо жили. Бабка рассказывала, что при царе горохе и похуже бывало. Она была убежденная комсомолка, а потом коммунистка, а потом колхозная пенсионерка. Двадцать три рублика колхозной пенсии и орден Трудового Красного Знамени в шкатулке на этажерке, портрет Сталина в красном углу, бабка была еще и упертой сталинисткой.

Славка держался иного мнения о вожде, в конце концов, обещанная им счастливая и зажиточная колхозная жизнь была перед Славкиными глазами непрерывно, но с бабкой Серафимой спорить опасался. Бабка была ого какая крепкая и жилистая, на расправу скорая, и рука у нее была тяжелая. Да и любил Славка бабку. И уважал за несгибаемость и упорство. А еще больше любил мать, которая бабке никогда не перечила, хотя по отрывочным с матерью «политическим» разговорам было заметно, что бабкиных пристрастий мать не разделяет. Отец Славки, как родились его сестры-тройняшки, взял от колхоза открепление и подался на Север, за длинным рублем. Через пару лет, приехав в отпуск, развелся с матерью в сельсовете и уехал уже насовсем. Деньги некоторое время слал, потом постепенно перестал, он на Севере женился, надо было налаживать новую жизнь. Не до Славки с сестрами, Веркой, Надькой и Любкой, было теперь отцу. Гордая мать не подавала в суд, да и где тот суд, не наездишься из Чуйков по судам. Тянули с бабкой как могли, а там и Славка подрос.

Славка подрос, оказался способен к технике, председатель заговаривал с матерью об институте, об именной стипендии, говорил, наскребем из колхозной кассы выучить парня, воздействовал через бабку, упирая на развитие колхозной молодежи, и таки выговорил послать Славку в Политех, на эксплуатацию колесных и гусеничных машин.

Славка хорошо учился, много читал, подрабатывал то дворником, то сторожем и отсылал в деревню почти всю стипендию, наезжал с гостинцами, но тут подкралась новая забота, прислали повестку из военкомата. Славка, не упираясь, пожал плечами, сдал косой комендантше койку в общаге, библиотечные книги отнес в институтскую библиотеку, подписал обходной, простился с бабкой, матерью и сестрами и поехал в райвоенкомат для исполнения почетного долга по защите социалистического Отечества.

В неразберихе сборного пункта записали Славку в железнодорожные войска вместо обещанной военкомом автомобильной учебки и без задержки увезли в общем вагоне на восток. Продрав глаза на третий день пути, Славка увидел в окне как-то по-кошачьи плавные и мягкие холмы вдалеке. Поинтересовался у сопровождающего прапорщика, что за места.

— Урал, — ответил прапорщик.

2

— Солдати-и-ик… — тихим голосом, и еще раз, протяжно — Эй, солдати-и-ик…

Славка приходил в себя трудно, выцарапываясь из забытья, как из крепкого сна. Наконец вынырнул с трудом, разлепил глаза и сел, мотая головой.

— Очнулся? Хорошо. — Говорящий имел широкое лицо с редкой бородкой и смеющиеся узкие глаза. Покачал головой в лисьем треухе и заговорил, смеясь — Иду к брату в улус, вижу пограничник едет, вдруг бабах! Огонь, машинка перевернулся, человек выпал, что такое? Подбежал, ты лежишь, думал мертвый, испугался. Испугал Ахмата пограничник.

«Хренасе. Татарин. Пограничник. Где пограничник?» — подумал Славка какими-то отрывками мыслей и оглядел себя. От бурых высоких ботинок со шнуровкой до странного оливково-серого цвета плотных штанов с кучей карманов, выше до такой же с многими карманами оливково-серой куртки. До планочки на верхнем кармане. Шевеля губами, Славка с трудом прочел перевернутые буквы: «САМОЙЛОВ В.». «Все правильно, Вячеслав Самойлов», — несколько успокоился Славка. Переведя взгляд на левое плечо, увидел шеврон с золотым орлом и цепью вокруг него, снизу надпись: «ПОГРАНСТРАЖА РОССИИ, Уральский округ», — и опять занедоумевал.

Татарин, видя Славкино замешательство, отбежал на легких ногах в сторону и вернулся, протягивая Славке темно-серый берет с кокардой в виде того же орла, что на шевроне, и Славка вспомнил.

Он, Вячеслав Самойлов, младший десятник пограничных войск России, призванный из Воронежской губернии на укороченную срочную службу для не состоящих в браке лиц, получающих высшее образование. Сразу все встало на места. Странный цвет формы, татарин, говорящий о его машинке, вездеходе «Тропа» военного образца и, главное, о какой границе и с кем идет речь.

Ну, правду сказать, на места встало не все, кое-что не сходилось со Славкиными воспоминаниями о себе, но в основном пугаться было нечего, с головой был порядок, и память ему при падении не отшибло. Во всяком случае, из армии подчистую не спишут и срок службы засчитают.

Граница была хорошая, спокойная и мирная, с Сибирью. Мог бы загреметь и похуже, к Речи Посполитой поближе или, не к ночи будь помянуты, к румынам, что, говорят, еще страшней литовцев с поляками. Вот так вывалился бы из вездехода в Бессарабии где, а его прохожий — хрясь по башке топором. Славка поежился от нехорошей возможности.

А можно было в Крым, скажем, попасть, как Николка Стеблов с хутора Большак. Тепло, считай, круглый год, фрукты-овощи, патрулирование не по тайге с буреломами, а по пляжу с умопомрачительными загорелыми красотками, вино, завистливые взгляды гражданских парней, не прошедших армейских тестов и не имеющих дополнительной возможности перейти в другое сословие…

Славка вздохнул, натянул берет и стал отряхивать со штанов и куртки прилипшую землю, хвою и травинки. Приведя себя в порядок, вспомнил об автомате на вездеходе, не попортил ли оружие при аварии. Да и машину надо б посмотреть, чего там с ней. А то достанется ж ему от сотника, ни в секрет, ни в дозор не отрядит такого невдалого десятника, а вместо занятий по экстрим-вождению или стрельб отошлет на кухню дней на пять. Сотник — мужчина строгий, родом из Архангельска, эти поморы все такие, любят, чтоб все как на флоте.

Поднимаясь по откосу мимо здоровенного серого булыгана, из-за которого, похоже, и перевернулся так внезапно военный вездеходик, Славка подумал немного о флоте, куда в принципе тоже могли б отрядить студента-краткосрочника строгие чиновники из военно-призывной комиссии, решившего переписать в паспорте свое сословное состояние. Мир посмотреть, всякие диковинные места, море, иностранные порты, девушки… Славка хмыкнул и одернул сам себя, не надо б солдату непрерывно думать о девушках. A с погранстражей ему и так, он считал, здорово повезло. Не какой-нибудь захудалый сапер, которому в мирное время и заняться нечем, где-нибудь в Пензе или Саратове, а боец-пограничник, железная цепь на границе Отечества с Сибирским ханством.

Мимоходом Славка коснулся булыгана. Шершавая, теплая серая поверхность гнейса, обычный булыган, только весь почти скрытый травой, что вообще-то странно в октябре, но всякое может случиться, Урал-Камень, не родные степи.

Но о траве думать было некогда. Надо было сообразить, как выполнить то, за чем ехал в татарский улус на нашей стороне границы, и поскорей возвращаться на заставу, не то ездить ему впредь на вездеходе вторым номером. Мелкие аварии не были такой уж редкостью, но за аварию со срывом задачи сотник точно не помилует.

Застава была невелика. Сотня бойцов-пограничников, десяток вожатых с собаками, более для красоты и по традиции, чем для патрулирования и охраны, полтора десятка выезженных коней и два конюха при них из местных, на жалованье от военного ведомства. Сибирская граница тихая, все войны здесь отгремели еще при царе горохе, давно уж все улеглось-замирилось. Татары, русские, коми жили по обе стороны границы, каждый своим укладом, все, хоть бы и кое-как, говорили по-русски и по-татарски, не враждовали. Хватало и смешанных семей, когда жених, например, из наших марийцев или из солдат, а невеста из сибирских русских.

Некоторые старики были недовольны, держась за древние обычаи, но молодежь не больно-то слушала. Нынче, мол, не при царе Горохе, все теперь россияне, и думскому закону о равных правах народностей уж полвека… А хороши ж русско-татарские свадьбы! Когда сначала русский жених везет с дружками на нескольких бричках, для красоты и пышности, калым отцу невесты и подарки ее родственникам, а потом невестино приданое везут с джигитовкой и гиканьем ее братья и дядья в русскую деревню. Или наоборот, калым сюда — приданое туда. Но обязательно в таком порядке. И гуляют потом по три дня в улусе и в деревне, сначала у невесты, потом у жениха. Потом разговоров на полгода, как все было и что было… Такой обычай сам собой сложился, жизнь, однако. Не при царе горохе.

«Хм, что за царь Горох привязался? — подумал Славка. — Все ж головой здорово треснулся, не было вроде такого царя-то. Впрочем, надо будет в личное время поискать в Миросети родословие русских монархов, может, и был и такой когда-нибудь. При царе Горохе. Блин», — и сам заржал заливисто собственным мыслям. Аж сойки шарахнулись стрекоча с ближних сосен.

Не ушедший по своим делам татарин Ахмат, наблюдавший за подъемом Славки по откосу, вытянул с беспокойством шею, увидев, как солдат смеется в голос невесть чему, но, решив, что ничего страшного, снова заулыбался.

— Слышь, Ахмат, помоги машину перевернуть, — позвал Славка, — меня Славкой звать.

— Давай, Славка, — сказал Ахмат.

3

«Тропе» ничего не сделалось. Вдвоем с Ахматом поставив машину на колеса, Славка почувствовал облегчение, выдергивая пучки желтой травы из спиц и вышибая комья глины из-под крыльев. Номер немного погнулся, но это сейчас поправим. Складной солдатский нож с инструментом не потерялся, и автомат крепко сидел в ружейном гнезде рядом с рулевыми рогами вездеходика.

Повеселев, что все, кажется, обошлось, Славка спросил так удачно оказавшегося поблизости участливого татарина:

— Ахмат, а есть ли в улусе сметана и айран на продажу? Командир велел спросить.

Был Рамадан, а на заставе было несколько солдат-мусульман, и сотник хотел, как мог, облегчить им трудности дневного поста.

— Есть-есть, — закивал татарин. — У моего брата Юсупа два-десять дойных коров на дворе, недавно вернулись с верхних пастбищ. Все есть, как без сметаны-айрана? Все купишь, Ахмат с гостем едет, как не продать пограничникам?

Славка успокоился, даже стал находить стечение обстоятельств удачным. Не перевернись он, и не слети с дороги с такой помпой, и не заметь его Ахмат, ходил бы он в улусе по дворам, спрашивая хозяев. А теперь с таким удачным знакомством сразу приедет на место, сделает все как надо и будет молодцом. Настоящим бойцом-пограничником, хоть и краткосрочником. Может, сотник даже сделает об этом отметку в его компьютерной карточке. А запись о поощрении — это вам не ерунда какая-нибудь, что только отцу с матерью в письме или на фото в Миросети похвастать, к армейским карточкам и записям в них могут позже обратиться и институтское начальство, и мировой сословный суд, и крупный цивильный наниматель.

Всякий казенный начальник в будущем может посмотреть, каким путем солдат из крестьян получил сословную грамоту мещанина. Да и чем черт не шутит, может, доведется когда и на дворянство подать, не стоит в девятнадцать лет зарекаться. Лучше, чтоб успехов было побольше. Дело серьезное.

Так думал Славка, не слишком быстро следуя в улус Чен-Кая позади Ахмата в его лисьем треухе с назатыльником и на таком же почти, как у Славки, вездеходе, только поновей и разукрашенном сплошь быстрыми тонконогими конями с синими сполохами грив. Даже запел от радости на всю тайгу с детства знакомую малороссийскую песню: «Дывлюсь я на нэ-эбо, та й думку гадаюууу…»

…Ахмат резко, с визгом тормозов, разворотом и привставанием на два колеса заторомозил около двухэтажного дома на широкой улице улуса. Дом был украшен зеленым сибирским флагом с алым медведем на нем. И спутниковой антенной.

«Ого! — подумал Славка. — Братан-то Ахматов прямо барин. Мурза».

Славке за короткую его службу не довелось бывать в татарских домах, а у них в селе никаких инородцев, кроме цыган, не имелось. Ясное дело, страсть как интересно было, хотя и робел малость. Иди знай, как у них там заведено, хотя и рассказали в казарме, что дома татарские похожи на русские, только в горницах нары, покрытые цветными коврами и кошмами, а на стенах оружие.

Ворота были, как и вездеход Ахмата, расписаны синими конями, зеленой травой и всякими занятными узорами непривычного рисунка. На невысоком крыльце стоял плотный русоволосый мужчина в меховой безрукавке и в черной ермолке с золотыми узорами.

«А ботинки погранцовые», — оценил Славка и как-то сразу, наверное из-за таких же, как у него самого, ботинок, почувствовал расположение к незнакомому человеку.

— Салям алейкум! — крикнул Ахмат от ворот и помахал брату рукой.

— Алейкум ассалям! — откликнулся мужчина и заулыбался. — Издалека слышу, как мой брат едет. А сейчас вижу, с гостем. Гость в дом, Бог в дом, как говорят русские, — и сделал приглашающий жест рукой.

— Меня Славка зовут, я с заставы, сотник по делу послал.

— Ну, дело подождет, хотя всегда рады помочь. Заходи, будешь гость. Юсуп, — протянул хозяин широкую короткопалую ладонь.

В горнице, куда надо было сперва подняться по широкой лестнице с перилами, как и рассказывали, было пестро от ковров и кошм. На стенах висели сабли и ружья в серебре и богато украшенные верховые седла. На одной из стен укрепился здоровенный телеэкран. Хозяин крикнул что-то по-татарски в одну из боковых дверей, и через минуту быстрая девчонка лет одиннадцати с торчащими из-под косынки косичками притащила черный с золотом низкий столик, а красивая черноволосая женщина в налобной повязке, похоже жена, — поднос с большим фарфоровым чайником, китайской небось выделки, с чайником поменьше с каймаком, пиалами, медом в берестяном туеске и лепешками, сложенными горкой на деревянном блюде.

— Садись, Славка, дорогой гость, моего брата друг, будем чай пить.

Славка пил чай с каймаком, нахваливал прозрачный густой мед и белые лепешки, задавал вопросы о здоровье семьи и видах на будущий урожай и при этом жутко потел от смущения. Знающие ребята в казарме рассказали в общих чертах, как себя вести и что делать, но Славка от своих утренних переживаний забыл, когда надо приступать к делу. Помнил только, что, как пойдет о нем речь, торговаться надо люто и азартно, иначе половину удовольствия хозяевам испортишь и запомнят тебя как бестолкового балаболку, не умеющего отплатить за гостеприимство.

Разговор шел неспешно. Славка с Ахматом рассказали об утренней аварии, Юсуп в ответ рассказал о последних скачках, где его жеребец Сегай взял призовое седло и камчу, «вон то седло, с травкой и звездами, да», рассказывал о старшем сыне Абдуле, стажере-ветвраче в аймачном центре в Сибири, «скоро приедет в отпуск, а потом и совсем вернется в Россию, отцу помогать, хозяйство большое».

Славка оценил сообщение о делах сына. Ветврач на стажировке в Сибири — это было круто. Это значит, учился Абдул в Москве, а то и в самом Новгороде, диплом получил с отличием, в своем деле понимал. Ханство не принимало на стажировку недоучек, сибирские племенные кони были существенным даже на общем фоне крепкой и богатой сибирской экономики источником валютных поступлений. А стажироваться более года предлагалось примерно одному из двух десятков приглашенных иностранных специалистов. Поинтересовался Юсуп, из какой части России Славка. Славка ответил, Юсуп степенно кивнул:

— Знаю, неподалеку, в Россоши, мой агент, покупает моих жеребят.

«Точно мурза, — подумал Славка о Юсупе, — в армии не служил небось, и так рода хорошего». И почти тотчас же, набрав в грудь побольше воздуха и перекрестившись мысленно, начал о деле:

— Спасибо, уважаемый Юсуп, за чай и тепло в твоем доме, хочу спросить у тебя.

Дождавшись одобрительного кивка хозяина, продолжил:

— Нет ли в улусе у кого-нибудь айрана, каймака и сыру на продажу? Сотник велел спросить.

Юсуп задумался.

— Есть, как не быть, улус не бедный, соседям всегда найдется. А хоть пойдем, на моих коров поглядим.

Вот, сейчас начнется. Славка степенно поднялся с ковра, поправил берет и ремень и зашагал вслед за Юсупом обратно во двор. Осмотрев коровник и найдя коров достойными всяческого восхищения, поинтерсовался ценой. Юсуп медленно и четко назвал цену и прищурился, ожидая хода купца.

Славка вспомнил, как торговались у них в селе на весенней ярмарке, продавая поросят и ягнят, покупая лошадь или корову, да хоть бы и трактор покупая, и вступил в торг.

Дело не заняло много времени.

Уже через час Славка и Юсуп при свидетельстве Ахмата, распаренные и усталые, ударили по рукам, получив от представления полное удовлетворение. Славка отдал Юсупу чек Военного банка на требуемую сумму, почему-то она странно совпала с уже вписанной квадратным почерком сотника, но Славка не стал этой странности придавать значения — совпала и совпала. Он переживал полный триумф.

Все было сыграно как по нотам. Вот он, Славка, боец-молодец, да и только.

Ахмат помог ему погрузить в решетчатый багажник вездехода пластиковую канистру с айраном, такую же с каймаком, ящик с сыром и небольшую коробку с катыком, которую Юсуп дал в подарок за сделку. Славка вежливо, но твердо отклонил приглашение братьев отобедать, братья кивнули согласно, мол, дело военное, и, распевая песни, боец отправился обратно на заставу, внимательно поглядывая под колеса.

4

Обратная дорога прошла без приключений.

Славка сдал продукты на кухню, доложил сотнику о выполнении задания, разумно умолчав, каким образом свел знакомство с продавцом молочных деликатесов, получил устное одобрение и приказ быть свободным.

С утра надо было заступать на осмотр участка, вычистив оружие и осмотрев форму, получив на складе сухпай на сутки и потрепавшись о том о сем с бойцами свободной смены. Славка обнаружил себя в компьютерном классе.

Есть время до отбоя написать пару писем институтским приятелям и матери, Миросеть работала исправно, и электропочта давала полное ощущение близости от дома.

Написав и отправив письма, Славка вспомнил, что хотел поискать в сети, откуда к нему привязался неведомый царь Горох. Рассматривая то одни, то другие исторические материалы на разных страницах, разрешенных военной службой досмотра информации и корреспонденции, Славка добрался до краткого родословия российских государей и, глядя на ветвистое генеалогическое древо, испытал легкое головокружение. Да чего там головокружение, ужас испытал, вроде мгновенного ужаса отрыва от самолета на занятиях по прыжкам с парашютом. Царя Гороха он не находил.

Но зато и не находил в родословии никаких Романовых, которые там точно должны были быть. Никакого императора Петра Первого и никакой Екатерины Великой. Вообще ни одной царской династии с такой фамилией не имелось.

Хренасе. Вот это номер. Славка похолодел. В голове забегали дурные мысли о списании «по психической», испугался он посильней, чем когда кувырком летел с вездехода. Впрочем, что он летел кувырком, он знал со слов Ахмата, сам он ничего такого не помнил.

«Спокойствие, только спокойствие. Это пустяки, дело житейское», — подумал Славка с нервным внутренним смешком и даже не удивился, чего такого житейского он находит в досрочном увольнении из армии и лишении надежд на смену сословия.

«Вот тебе и царь Горох, на кой бы он мне сдался». И одновременно подумалось, что на кой-то да сдался. Не просто так он пришелся к слову. Армия армией, а надо разбираться, что такого с головой и куда делись русские императоры с обычной русской фамилией.

С кем-то надо поговорить, а с кем? Сотник образованный мужчина, но не пойдешь же и не спросишь, чего случилось с государевым родословием, сразу ж позвонит куда надо и направит на освидетельствование. А чтоб сотник не направил, что надо? Верно, надо самому пойти. А куда? А к армейскому психологу записаться на прием. Небось он и не такие истории от солдат слыхал.

Решив, что он будет делать, Славка повеселел, как всегда веселеет человек, принявший решение, и продолжил рассматривать на экране страницы Миросети со статьями по истории России.

…Федеративного государства в Европе (имеет заморские территории… в Америке… а также… колониям в Африке и Океании предоставлена независимость… нахождения в составе Российского содружества…).

Конституционной монархии с 1912 года (двухпалатный Парламент, избирается собранием народных представителей… выборы в «вече»…. …сословное деление сохраняется, но… Боярская Дума, выборы в которую…).

Государственный язык — русский (наравне с ним диалекты… народности… население ок. 100 млн чел.)…

Столица — Москва (3,567 млн чел.).

А до 1912 года — Новгород Великий (1,436 млн чел.), который и сейчас зовется Столицей Северной.

5

Отстояв положенный наряд по охране рубежей Отечества, Славка записался у усатого старшины в отпуск от службы на будущую неделю и попросил разрешения позвонить. Девушка в службе справок быстро нашла телефон психолога с допуском к консультациям военных, доктора Смирнова Анатолия Сергеича, и перевела звонок в приемную. Славка назвал секретарю свое место службы, звание, имя и фамилию, и секретарь предложил ему понедельник с 8.30. Славка покосился на старшину, тот кивнул, и Славка выразил телефону свое согласие на консультацию в понедельник поутру.

Дорогу в уездный центр десятник Самойлов продремал и очнулся уже посреди города.

Визит к психологу оказался вовсе не страшен. Психолог, молодой и цивильный, ненамного старше самого Славки, внимательно выслушал Славкин рассказ о происшествии на таежной дороге и последовавшие за ним странности в представлениях солдата об окружающей действительности, услал Славку прогуляться по уездному центру и предложил заглянуть поближе к вечеру.

— Ну-с, господин младший десятник, сейчас у меня прием, поговорим с вами после, сейчас лишь могу заверить, что ничего страшного вашей психике не угрожает, можете быть спокойны.

Ничего себе, можете быть спокойны, когда в голове такое смешение всего происходит. Впрочем, впереди было полно времени, и Славка решил развлекаться как следует, раз уж он в отпуске от службы до конца дня. Для начала он купил за полтинник здоровенный вафельный стакан смородинового мороженого и удобно расположился с ним на скамейке в скверике. Мимо проходили по своим делам разные люди, проносились стайками смешливые школьницы, молодые мамаши степенно катили мимо него коляски с орущими или спящими младенцами, и эти картины обычной и понятной жизни настроили его на благодушный и философский лад. Славка кусал ледяное мороженое, смотрел на бегущие в небесах облака и размышлял о разном.

Постепенно прибредя мыслями в родные Чуйки, Славка припоминал мать, сестер, бабку Серафиму, с которой имел массу разногласий во взглядах на государственное устройство. Славка усмехнулся при этой мысли. Какие там могли быть особенные взгляды у деревенского пацана шестнадцати лет, который азартно спорил о судьбе монархии и сословном укладе со всяко повидавшей женщиной. Бабка говорила что-то о царе Горохе, не вспомнить точно, что. Неважно.

Славка вспомнил деревенскую школу, учителя русского языка и отечественной истории Марка Захаровича, ведшего не менее жаркие споры о национальной и колониальной политике с преподавателем мировой истории и обществоведения отцом Дионисием. Марк Захарович, сухой и крючконосый, наскакивал на полного и благодушного батюшку, доказывая явную возможность экспансии на восток, за Урал, вместо совершившейся в свое время заморской, при наличии несколько иной, чем сложившаяся, точки зрения на развитие государства. Отец Дионисий полагал подобные построения ни на чем не основанными домыслами «некоторых некомпетентных мечтателей». Говорил:

— Помилуйте, столетиями сложившийся уклад должен был бы измениться в одночасье. С чего б такое могло произойти?

— Да всего лишь вместо государя под неизменным давлением бояр и дворянства, — не оставался в долгу словесник, — случился б самостоятельный правитель с мощной фантазией и неограниченной властью!

— И неограниченной властью? — хохотал батюшка. — Вы б еще рабство придумали, мало вам до сих пор существующей кастовой системы? Рабский труд пригодился б любому тирану в осуществлении его завиральных идей. Древний Рим на Ладоге! Да, к примеру, на Ладоге! — восклицал священник-реалист, а Марк Захарович только сильней кипятился:

— У вас, батюшка, полностью отсутствует способность к ситуационному моделированию, как вы защищались по обществоведению, ума не приложу!

Обоим эти споры приносили, как помнилось Славке, бездну удовольствия. А к чему Славка вспомнил Марка Захаровича и отца Дионисия?

А как раз к сильному, независимому правителю с неограниченной властью, вроде восточного тирана, коий присутствовал в Славкиных представлениях об истории Отечества и которого не было в солидных статьях. Петр Великий. Вот оно что… «головой когда в откос врезался, у меня там и сверкнула маркзахарычевская байка, случайно слышанная в школе».

Теперь-то все совсем прояснилось, и он стал ожидать завершения консультации у психолога с каким-то даже подъемом.

Так-так. Славка больше тяготел к технике и готовил себя к инженерной карьере, историей не особенно интересовался. Имея практический крестьянский ум, он понятиями альтернативы существующему ходу событий не задавался. Даже никаких книжек по этой смутной теме не читал, вообще не очень любил фантастику. Не интересовался он несуществующим. Закон Божий перестал посещать еще в седьмом классе, чем вызвал неудовольствие матери и бурное бабкино одобрение. Читал больше о природе, детективы и, само собой, всякую литературу о машинах. Здесь он был прямо эксперт.

Отец звал к себе, в Южную Африку, целые фильмы посылал в электрописьмах оттуда, со слонами и зебрами, со львами в желтом вельде, много рассказывал об устройстве русской колонии, с ее выборной системой и отказом от сословий и гильдий. Но Славка, не отбрасывая вовсе возможности когда-нибудь в Африке побывать, поселиться там не думал. Он верил в разумность монархии.

Время за размышлениями и воспоминаниями пролетело незаметно. Славка двинулся продолжить беседу с доктором Смирновым.

В приемной было пусто. Славка постучался и вошел в кабинет. Доктор откинулся в кресле, жестом предложил присесть.

— Вот что я вам скажу, младший десятник. Поразмыслив о ваших затруднениях и проглядев статистику сходных обращений, я полагаю, что имеет место возникновение ложных воспоминий на почве шока, вызванного аварией, кстати, не такое уж редкое в наших местах. Почему так, мне неизвестно, но в систематическом наблюдении вы не нуждаетесь, службу можете продолжать, если что-то будет беспокоить, милости просим. И вот еще что, — с секундной паузой произнес доктор — Может быть, вы захотите обсудить случившееся в частном порядке, вот адрес в сети, и вот телефон человека, заинтересованного в информации о подобных вашему случаях. — И доктор протянул Славке карточку.

Славка взял карточку, не глядя, сунул в нагрудный карман, поблагодарил господина Смирнова за помощь и, козырнув, вышел на темную к этому времени улицу.

Трясясь в небольшом пригородном автобусе по направлению к лесной заставе, Славка о той карточке и думать забыл. За делами и воспоминаниями он позабыл про обед, и мысли его сейчас были чисто гастрономического свойства. На ужин он не опоздал, а после ужина, играя в бильярд в солдатском клубе, он заспорил с механиком Ильей Тимошенко о преимуществах вездеходов и тракторов на цепном приводе перед такими же заграничными на приводе зубчатом, и ему стало совсем не до карточки и напечатанных на ней имени и сетеадреса.

6

Служба шла своим чередом. Славка ходил на занятия, заступал в наряды, читал технические журналы в библиотеке, время от времени писал письма родным. Жизнь как жизнь, в общем.

Следующий звонок звякнул где-то на исходе зимы, посреди ночи. Снилось ему, что он солдат какой-то странной армии, в странном долгополом одеянии и шапке вроде татарского треуха на стриженной наголо голове, спящий в каком-то длинном бараке вместе с сотней таких же, как и он, бедолаг, не досыта едящий невзрачной каши, серых макарон и мутной похлебки в скучной, похожей на каторжную столовой, видящий оружие раз в несколько месяцев и водимый строем на какие-то скучные занятия пару раз в неделю. Не ловкий, не бравый, не гордый этой службой. Долгой, двухлетней и бесполезной. Потерянное время. Снилось ему, что родные его где-то в глухой деревне, без земельного надела, без дорог и без электричества. А самым невозможным во сне было, что служил он в тех же вроде местах, но не было никакой границы.

Одна и та же страна по обе стороны Урал-Камня. Бедная, неприбранная земля, бездорожная, какая-то сонная и безразличная. Славка проснулся от ужаса и некоторое время диковато озирался в знакомом до последнего ружейного крючка солдатском кубрике на четверых. Настенные часы показывали полпятого утра, три часа до побудки. Славка успокоился. Фу, какая гадость присниться может. Слава богу, не наяву такое.

По мере приближения окончания службы с лихорадкой выпускных экзаменов по всему на свете, от стрельб и вождения до организации командования десятком, странные сны учащались, приобретали объем, захватывали не только Славкину собственную жизнь, а рисовали картины жизни той, неправильной, страны в другой реальности, дикой ему, но вполне во сне обычной. Славка решил первым делом, как получит увольнительную в резерв и обращение в сословный суд, начать выяснять, что ему делать, застрявшему меж сном и явью.

В конце июня, уже собирая вещи, старший десятник и инструктор вождения Самойлов разыскал карточку, полученную от доктора Смирнова, и заботливо уложил ее в бумажник, рядом с документами, проездными и кормовыми деньгами. И еще наградным чеком на оплату года обучения в университете.

Приехав в Чуйки, Славка обнял бабку, поцеловал мать, порассказал сестрам страшных историй про ужасные уральские морозы (моргнешь, а глаз и не открыть обратно), огромных уральских медведей (одна лапа здесь, а другая во-о-он там, где дверь) и татар с саблями и на лихих вороных конях (как наедут, как засвистят, прямо ураган). Сестры то ахали, то хихикали в кулачки. Знали, что байки, Миросеть работала исправно, но и слушать было забавно, ведь это их брат такой лихой вояка, вернулся почти из самой Сибири. Славка сходил в школу повидаться с учителями и уехал в Воронеж восстанавливаться в институте и подавать прошение в сословный суд, коего заседание назначили ему на август.

Заседание прошло как по маслу. В сущности, суда никакого и не было, Славке даже не пришлось открыть рот, отвечая на вопросы, которые судья мог бы задать. Защитник зачитал прошение, Славкину биографию, показал бумаги от старосты Чуйков, выписку из служебной военной характеристики, и судья, дождавшись положенного кивка от свидетелей, знающих Славку лично, зачитал решение, в котором были слова: отныне считать полноправным мещанином с занесением в реестр.

Теперь Славке в Российском государстве были открыты все дороги. Он мог свободно селиться за пределами губернии, занимать любые государственные посты, избираться на общественные должности и свободно отправляться за границу, буде возникнет такое желание. Собственно, в пределах России его и раньше никто насильно не держал, а захоти он поселиться в колониях, даже было б ему оказано всяческое содействие инвентарем, материалами, кредитами и живым рублем, но по традиции считалось, что крестьяне не могут работать и учиться за границей. Как будто за границей кому-нибудь было дело, крестьянин приезжий из России или столбовой дворянин.

Как бы то ни было, новый учебный год Славка начал мещанином. Ему было предложено досдать недостающие предметы за почти год отсутствия экстерном, но Славка не стал, экстернам не присваивалось звания полного инженера, а без полного инженерства военная карьера была б невозможна. Не то что он собирался возвращаться в армию, но мало ли что.

А еще к нему вернулись странные не то сны, не то видения.

И Славка позвонил по полустершемуся телефону и назначил встречу с Горенковым Семеном Денисычем, писателем и историком. Горенков жил недалеко от Новгорода, в Старой Руссе, городе небольшом, но древнем, с незапамятных времен имеющем свое отделение Новгородского университета, где Горенков и преподавал.

К моменту встречи Славка изнемогал от своей двойной жизни нешуточно. Та Россия, за пределами его размеренной жизни, с масштабом ее горения, с ее размахом, не давала ему покоя. Великие свершения и ужасные поражения были в той России. Ничего похожего на жизнь в среднеевропейской стране, где он находился наяву. Та Россия была более яркой и подвижной. И полынной горечью отдавалась в Славке неустроенность его родни в той стране, доводящая просто до слез и отчаяния. Он с ума сходил от желания наконец разобраться, где он и что с ним.

В первый день рождественских каникул купил он билет на самолет до Новгорода и отправился решать свою судьбу.

7

Дом Горенкова, каменный, за ажурной чугунной решеткой, среди занесенных снегом лип и берез, он нашел быстро. Горенков оказался мужчиной средних лет, даже скорей пожилым, с короткой седоватой бородой и совершенно седым ежиком волос на голове. Быстрым в движениях и крепким мужчиной. Пригласив Славку в гостиную и усадив в кресло, Семен Денисыч сразу перешел к делу:

— Я с вами, господин Самойлов, почти знаком. Доктор Смирнов, что обследовал вас с полгода назад, написал мне о ваших затруднениях в подробностях. Но он лицо официальное и не мог посвятить вас в некоторые детали моих исследований. А я — лицо неофициальное и могу вам много порассказать интересного о своих исследованиях в альтернативных путях развития различных обществ, и в частности — российского. Не беспокойтесь, вы в своем уме, и вы не один такой мне известный. Вы угодили в другой поток реальности. В общем случае вы должны были отделаться некоторыми досадными неудобствами, связанными со сном и бодрствованием, но почему-то не отделались и находитесь в этой щели между мирами, как это называют в литературе, довольно долго. Дело в том, что время между слоями реальности течет неравномерно, и у вас какой-то особенный случай. Вы еще можете сами решить, где вам быть. Технически ваше возвращение вполне осуществимо.

Они беседовали долго, до самого вечера, с перерывом на обед, который Горенков велел экономке подать в гостиную.

За обедом он предложил Славке остаться на несколько дней, продолжить беседы и задать вопросы:

— Не беспокойтесь. Вы меня нисколько не стесните, я живу один, а у вас, понимаю, впереди еще почти две недели каникул.

Славка провел у преподавателя истории и писателя еще четыре дня, они разговаривали, листали книги самого Горенкова и других авторов, ходили прогуляться, посетили знаменитый старорусский курорт, и Славка уехал к себе, одновременно и обогащенный новым пониманием и в еще большем, чем до визита, раздрае.

Выходит, он может выбрать, где ему быть. Выходит, он может все или хоть что-нибудь исправить. Или хотя бы попытаться исправить.

И это было мучительно. Дело было не в фантастических возможностях, но Славка, человек от земли, точно знал, что своего надо держаться и за свое надо бороться. А если свое отнимут, надо его вернуть. Иначе…

Не знал он, что иначе. Но это было важно. И ему надо было решить, где оно, свое.

Теперь он знал, что время на раздумья у него ограничено. Крепкий и быстрый историк пояснил, что постепенно его следы в реальности, где его нет физически, оптимизируются таким образом, что окажется, будто его там никогда и не было. Вместе с ними исчезнут и собственные Славкины воспоминания. Это пугало.

Тогда, понял Славка, останутся его тамошние мать, бабка и сестры совсем без поддержки и без надежды. Пока же надо было решаться.

Для начала неплохо было б решить, на что именно решаться.

8

Выбор был невелик, Славка не был глуп и представлял, что его ожидает, реши он пройти сквозь портал в обратную сторону. Если портал вообще оставался на месте все это время. На той стороне он чувствовал себя нужней, этой и так ничего не сделается. Нет, он вполне поддавался соблазну спокойного и ясного будущего, но, по словам Горенкова, никто не мог избавить его от воспоминаний. К примеру, самого Горенкова никто избавить от них и от раздвоенности не смог.

Никто в мире толком не занимался сообщающимися реальностями, статьи Горенкова представлялись наиболее достоверными. В феврале электропочтой Славка получил от Семена Денисыча статью, предназначенную «Научным запискам Новгородского университета», озаглавленную «Некоторые гипотезы касательно физического существования альтернативных реальностей». Там были описаны результаты нескольких вылазок самого Горенкова к местам сообщения реальностей и поставленные там довольно примитивные опыты, которые, конечно же, для науки представляли мало интереса, поскольку ничего не доказывали. Но Славке не надо было ничего доказывать, он получил в руки средство осуществления своего собственного перехода через портал и начал подготовку.

Прежде всего написал Ахмату, что хочет навестить его, поохотиться, порыбачить, все такое, и получил ответ в духе, что он сам и Агай будут рады его приезду в любое время. А озерные зеленые щуки особенно сильно обрадуются, если Славка приедет в марте или апреле. К марту Славка выучил присланную статью почти наизусть, подал в институте прошение об академическом отпуске по семейным обстоятельствам, написал в Чуйки, что намерен податься на некоторе время к отцу, и отправился на уфимском поезде на восток.

В промытых стеклах вагонных окон убегали назад города, леса, поля, дороги. Славка смотрел и думал, что, если все получится, он увидит их уже не такими красивыми и праздничными.

Ахмат ждал его на станции. В том же самом треухе и с такой же улыбкой до ушей. Славка увидел старого приятеля и сам заулыбался. Да и в самом деле обрадовался.

В улусе гостя тоже ждали. Прямо настоящий пир устроила семья Ахмата по случаю приезда дорогого гостя издалека. Баранина и говядина, конина и нежные куропатки, осетры и щуки гордо возвышались на столе. Ягода моченая и квашеная, грибы, соленая черемша — все, чем богат таежный край. Конечно же, почтили гостя и каймаком, и айраном, и соленым катыком, и свежайшими лепешками. И в сластях не было недостатка, мед водился свой, легкий и прозрачный, как будто только что выгнанный из сот.

Славка затосковал, что придется обидеть такого хорошего приятеля своим исчезновением. К мысли, что и для родных он пропадет навеки, он уже притерпелся.

В один из дней Славка попросил у Ахмата его вездеход, сказал, что хочет покататься один, и отправился по знакомой дороге к месту когдатошней катастрофы.

У знакомого до боли изгиба дороги он затормозил, заглушил движок и спустился по откосу, ломая блестящий на солнце наст и увязая по колено в ноздреватом, как сыр, мартовском снегу. Приметный булыган сидел как бы в обтаявшем кратере. Он был странно теплый, как помнилось Славке, из-под него даже торчали одинокие зеленые былинки. Эксперимента с термометрами Славка производить не стал, незачем было. Разница наружной и вблизи портала температур не интересовала его с точки зрения фиксации в лабораторном журнале. Славка вытащил из кармана два одинаковых, проверенных на идентичность хода секундомера, включил оба и один положил на теплую серую поверхность камня, а другой — в карман.

Теперь надо было подождать с час, чтоб проверить, есть ли разница в течении времени снаружи и вблизи портала. Точные значения Славку тоже не интересовали. Разница в несколько миллионных долей секунды должна была проявиться в течение примерно часа, если портал актуален.

Славка сидел на выступающей из снега коряге, держа руки в карманах, прикрыв глаза и даже ни о чем не думая. Ему, как всегда, когда он решился и начал действовать, стало легко на душе. Он наслаждался покоем, скрипом деревьев в отдалении, мартовским солнышком. Секундомеры после остановки показали то, что ему было надо.

Потом он не спеша поднялся обратно к дороге. Ему осталось только разогнать вездеход, чтоб обеспечить свой переход энергетически. Он помнил, что даже полусотни верст в час вполне достаточно для прорыва мембраны.

Он подождал, пока движок нагреется и наберет обороты, с нежностью погладил изогнутый руль и золотистый с конскими головами бензобак. В той России нет таких машин. И решительно надавил валенком акселератор. В голове было пусто и как-то щекотно. Мотор ревел, Славка несся по не однажды мысленно отработанной траектории к откосу.

Последней мыслью было: зато валенки там точно такие же.

Он сжал зубы и закрыл глаза.

9

— Семе-он… Слышь, Семен? Семе-о-он…

Кто-то монотонно повторял имя какого-то Семена. Мешал спать. Славка хотел матернуть мешающего и перевернуться на другой бок.

И вдруг его пронзило. Это же он Семен. Кличка такая у него в роте. Он же один в роте деревенский, Славка Самойлов. А есть еще Славка Юченко из Белой Церкви по кличке Хохол и Славка Демидов из Орла по кличке Демид. Он рядовой железнодорожных войск, находится в Уфимской области на разгрузке щебенки с Витькой по кличке Череп.

Он рывком сел, открыл глаза, увидел выше себя железнодорожную насыпь, с которой скатился, случайно оступившись в вагоне со щебенкой. Поодаль торчал какой-то валун, а рядом был Витек. Тот, который Череп.

«Слава богу, не об камень. Жив. Но грязный весь. Какая-то ерунда привиделась», — думал Славка какими-то обрывками.

И еще одна мысль мелькнула и пропала: «Получилось».

Гудение в голове прекратилось. С лица Черепа сошло выражение обеспокоенности, и он привычно заухмылялся:

— Слышь, Семен. Ты как из вагона выпал, я думал, убился на хрен, а ты ниче. Мож, с пару минут повалялся. Ух ты здоров, Семен.

— Гы-гы, — передразнил Славка, — нечего скалиться. Повезло просто, мог бы убиться. И порода наша крепкая.

И полез по откосу к гадскому вагону, который разгружать еще и разгружать.

«Ничего, — подумал Славка, — дембель неизбежен, как восход солнца».

И почему-то: «Мое от меня никуда не денется».

Перед тем как опустить глаза и уже вгрызться наконец в сырую и скользкую щебенку, Славка запрокинул голову вдохнуть холодного ветра и увидел между сплошными серыми тучами длинный разрыв и в нем синее-синее небо.

Эпилог

Майским вечером 2… года, вернувшись с празднования Дня пограничника во Дворце культуры имени Ленина, где он выступал с речью перед концертом, депутат воронежской городской думы от Аграрной партии Вячеслав Самойлов, инженер-механик по первому образованию, ткнул в кнопку электрического чайника на кухне, включил телевизор, и в обзоре новостей культуры лицо что-то увлеченно рассказывающего человека показалось ему знакомым. У рассказчика на экране был совершенно седой ежик волос на голове и седая короткая борода.

«Доктор исторических наук, писатель-фантаст Семен Денисович Горенков», — прочел Вячеслав Самойлов бегущую строку внизу изображения. Нет, кто-то незнакомый. Заливает про параллельные миры. Самойлов усмехнулся. В такую ерунду он не верил и вообще не интересовался фантастикой.

Одна и та же жизнь

Сюжет

Два приятеля юности встречаются на приеме у кардиолога в больнице Каплан. Не виделись лет пятьдесят, говорить особенно не о чем, слишком разная была прошедшая жизнь. Один пацаном приехал в Израиль, учился в школе, воевал, учился потом в университете, участвовал в студенческих волнениях начала 70-х, женился, отец троих, дед пятерых, трое из тех пятерых уже сами в армии служат, один в Америке, еще один в Австралии. Старший сын командует его проектной конторой.

Другой в те же годы решил забыть и не думать. Вступал в комсомол, учился от завода на архитектурном, женился, общага, партийная карьера, двое детей, один внук-школьник, на пенсию вышел третьим секретарем горкома, партию упразднили, пенсия мизерная, сын ведет какой-то мутный бизнес с кавказцами, плюнул на все, уехал в Израиль, терять нечего.

Вот встретились. Треплются о болезнях, о детях, о внуках, о школьных годах.

О делах ни слова. Разные у них дела и их восприятие.

Обмениваются телефонами, прощаются.

Первый умрет через неделю, в начале месяца нисан, обширный инфаркт от перепадов температуры и колебаний давления, второй будет жить еще долго и, насколько позволяет пенсия и потребности, счастливо. Их жены познакомятся, сблизятся, насколько позволяет русский одной и иврит другой.

У них-то была общая жизнь. Роды, детские болезни, куцый месячный бюджет, покупки, уют, варенье. Варенье… Нет, я давно уже не варю, что вы, с таким артритом… А я варю, такие фрукты дешевые и сахар тоже… Мужья росли по службе и умом, дети росли, начинали курить и растить волосы, сейчас кто где, дома пустые у обеих. Старухи с разной, но общей жизнью. Из России, Йемена, Польши, Марокко, Алжира, Румынии, Аргентины, Канады…

Которым всегда и во всех концах света при любых режимах надо было варить еду и стирать, ждать мужа с войны и с работы, объяснять своим деткам, что такое хорошо и что такое — плохо, бояться надо было, чтоб ничего с их близкими не случилось.

Вот о них я когда-нибудь напишу.

Следуя вышеизложенному сюжету.

А может, кто-нибудь более трудолюбивый и методичный сопрет эту заметку и напишет. Какая разница?

Свадьба на ночь глядя в рабочий день

Марио и Клаудиа Бреннер женили младшего сына Густаво, красавца-блондина, невысокого, тонкого сложения и улыбчивого, двадцати семи лет. Люди российского происхождения, родом из Аргентины, куда их предков забросила судьба в осуществление территориалистских идей Зеэва Жаботинского.

Дело было в нанятом для этой цели зале «Краун Плаза» в ашдодской промзоне. Гостей была тьма, так уж водится на еврейской свадьбе: чтоб никто не обиделся, приглашают почти всех, кого сумеют припомнить. Количества народу из-за этого на свадьбах просто пугающие. Я туда попал с женой, коя работает с Марио на кибуцном заводике. Тем более с Марио и Клаудией я знаком, почему б нет? Когда начали съезжаться гости, я понял, что я знаком с половиной Израиля или хотя б встречался где-то, у меня хорошая память на лица.

Я вообще-то не люблю свадьбы, с их бестолковыми и никому в точности не известными ритуалами и обычаями, с массой незнакомых людей, от которых не знаешь чего ожидать, с шумом и гулом, с почти обязательной дракой ближе к концу. Тут все было иначе. Все было очень прилично и на уровне. На входе стояли красивые и счастливые родители жениха и родители невесты, парами, со всеми обнимались и говорили «спасибо, что пришли». С родителями невесты мне даже знакомиться не пришлось, оказалось, они в моем квартале держат пекарню с хлебной лавкой и я с ними встречаюсь почти каждый день, знаю по именам и перебрасываюсь обычными в Израиле «как-дела-все-хорошо-слава-Богу-благословен-Он».

Первыми — родители жениха. Марио был в черном костюме, с темно-красным галстуком и в белой праздничной кипе, в очках в золотой оправе и благоухал каким-то классным одеколоном, Клаудия, в голубом платье с покрывалом, в украшениях и по случаю причесанная в салоне, была тоже велоколепна. Обнялся с Марио, жена поцеловалась с Клаудией: «Мазаль тов! Тода раба!» (Счастья вам! Большое спасибо!)

Теперь родители невесты, Рафаэль и Мириам.

Она из Аргентины, он — турецкий уроженец с испанской от предков, изгнанных во времена Реконкисты из Кордовы, фамилией Толедано. Рафаэль с подкрученными вверх усами, кипой, лихо сидящей на блестящей, как самовар, смуглой лысине, и рыжая тихая Мириам. Тот же обмен приветствиями, объятия-поцелуи, идем дальше.

Дальше девочка с ящиком для приношений в виде живых денег и чеков, вылитой урной для тайного голосования и машинкой для считывания кредитных карт, если кто захочет вбросить денег молодым в таком виде. Мы опускаем свой конверт и поднимаемся по лестнице в зал для фуршета, где будем тусоваться до прибытия молодых.

Там, понятное дело, всякая еда, горячая и холодная, салаты-малаты и бар, полный всякой простой и замысловатой выпивки. Так мы шляемся, едим себе и выпиваем, треплемся со знакомыми и знакомимся с незнакомыми, осторожно спрашиваем, кто от кого, улыбаемся — короче говоря, отлично проводим время.

Прибывают молодые, поднимаются по лестнице в громе аплодисментов, открываются двери главного зала, и зажигаются прожекторы вокруг стоящей посредине хупы (хупа — свадебный шатер, установленный на возвышении, называемом бима, где происходит собственно обряд еврейского бракосочетания, неторопливый и некороткий). Появляется рав — красивый высокий мужчина с громовым басом и здоровенной бородищей, в черной шляпе. Народ охватывает хупу, и начинается веселуха.

В еврейской религии чуть ли не самое главное — не попутать ни слова и, Б-же упаси, не попутать что за чем идет, иначе обряд может быть признан недействительным, а молодые супруги смогут провести его вторично только после формального развода, а в некоторых запутанных случаях, тоже связанных с религией, это и вовсе невозможно.

Все замирают, чтоб не сбить рава с панталыку (как же, собьешь его! Он переженил народу на пару кварталов Бруклина), и пошло-поехало. Рав говорит слова, говорит, что сказать молодым и в какой очередности, говорит, что сказать и когда и тем и другим родителям. В паузах поет освященные тысячелетиями мелодии с такими же древними словами, наливает вино в бокал, дает кому надо отхлебнуть, опять поет, опять говорит…

Долгая музыка, я никогда ее от начала до конца не могу запомнить. Наконец главное. Густаво должен произнести слова: «Этим кольцом ты посвящаешься мне по закону Моше и Израиля!» — поцеловать невесту, откинув покрывало, под которым она парится всю процедуру, и все — поженились. Гости и родители обеих сторон замирают и даже дышать перестают, апофеоз же, Густаво произносит слова, по лицу обоих отцов катится пот волнения, мамочки заливаются рыданиями…

Дело сделано.

Царь вошел в шатер свой, поцелуй, и летят в потолок ракеты, народ орет от ликования освобождения от напряга, музыка гремит, и теперь начинается свадебный ужин с танцами. В эту секунду я всегда слегка всплакиваю. Тоже, наверное, от облегчения. А может, мне нравятся слова про закон Моше и Израиля и я их всегда жду? Не знаю.

Еда была хорошая, годная еда. Музыка была не очень злая и громкая. Жена плясала до упаду, Борух солидно и неспешно трепался и выпивал с ее сослуживцами и многочисленными родственниками брачующихся, молодые обошли каждый столик вместе и раздельно, со всеми обнялись, спросили, все ли в порядке. Борух наконец рассмотрел невесту. Конечно же, я знаю ее, она временами работала на кассе родительской пекарни, рыжая красавица Синтия с небесной голубизны глазами и с улыбкой покруче, чем у Дженнифер Лопез. Совершенно замечательная в своем белом платье, славную девицу уженил юркий аргентинец Густаво.

А потом я засобирался на работу и по дороге все думал, что свадьба — неплохое развлечение, просто я не знал раньше, что у евреев полно родственников, несмотря на все войны, в которых им всегда доставалось. Думал об испанской речи русского когда-то Марио и ладино когда-то кордовского Рафаэля, о том, как раскидывала нас жизнь в разные отдаленные друг от друга точки мира, а мы все равно вот собрались здесь в обетованной лично Господом земле, находим друг друга, женимся и заводим детей, которые снисходительно относятся к знанию нами самых другой раз забавных языков стран исхода, поют другие песни и нас, по большому счету, ни во что не ставят, а может, просто так себя ведут. Открыто, не заморачиваясь хорошим тоном, тут все дети, по нашим чинным европейским понятиям, наглые как тараканы, зато не злые, и пускай так оно и будет. Жизнь продолжается, хорошо, что при нашем участии.

Так думал я, подремывая в машине февральским дождливым вечером по пути к городу с названием Первый-в-Сионе, и мелькнул сине-белым огнем в заштрихованном брызгами окне освещенный указатель с направлением на Иерусалим.

О независимости уличных котов Страны Израиля

Коты в Стране Израиля — это вам не то что коты еще где. Хитрые, пугливые и незаметные коты — это не наши коты. Наши коты — отдельный вид и род кошачьих. Худые, ободранные и независимые, они переходят улицы пешком или неспешной спортивной рысцой, не обращают внимания на собак, а собаки, крепко наученные предыдущими попытками восстановления мировой справедливости, делают вид, что котов не замечают. Или, если уж совсем нельзя сделать вид, что не заметили векового врага и дичь, делают вид, что именно этот кот не вызывает у них кровожадных инстинктов.

Правильно вообще-то делают. Не тронь говна, и так далее. Я лично видел, как кот рвал на лоскуты незнакомую с местными нравами собаку. Нет, как кот защищается, я видел и раньше, но, как кот нападает, увидел впервые. И лучше бы не видел, это было ужасно. Собака нападает со страстью, с боевым задором, с желанием снискать славы и битвы, а кот… ой, страшно вспомнить. Равнодушно и методично, ни один мускул не дрожит на этой роже, с тихим рычанием, как работу работает, полосует в кровищу, в месиво когтями. Уже собака и убралась бы с визгом, а он дерет, вбивая ей, чтоб и внукам заказала и отвадила приставать. Нехотя дерет, но с сознанием, что надо работу доделать как следует.

С едой в Израиле не то чтоб тяжко, и они чаще всего не голодают. Помоечные контейнеры с наглухо закрывающимися крышками стараниями зеленых запретили, и угроза голодной смерти от бродячих котов отступила. Да я думаю, и так бы не передохли. На котов люди ворчат, но подкармливают, подбрасывают и, в общем, с пониманием к ним. Коты этого не ценят, считают, что так и надо, они б и сами себе нашли, что сожрать или стащить. А больше им ничего и не надо. Чтоб их оставили в покое и немного еды. И ходят себе по нашим улицам пешком. Давят их, конечно, водители, налетев сослепу или сдуру, в вечернее и ночное время, когда все кошки серы и незаметны на сером асфальте.

Еще у наших котов есть такое свойство, они мало дерутся между собой. Орут, конечно, в свой срок как ужаленные: сколько перевел картох, в них швырямши в темноту парка под окнами. А дерутся мало. Поорут с кайфом, по разу врежут друг другу лапой, ритуально попреследуют побежденного десяток метров, и вся тебе схватка, никакого зрелища. Не знаю почему, но такая у наших котов манера.

Любятся часто и с удовольствием. Скрытно от постороннего глаза, но издавая звуки любви, бравурные и радостные. Сам пару раз слышал, как из кустов доносятся соответствующие моменту мяуканья и вскрикиванья, а проходящие мимо люди, мотнув головой в направлении той Песни Песней, проговаривают: давай, браток, давай. Одобряют, стало быть. Котяток плодится в количестве. Растут как травка, шляются где попало. Частью, конечно, вымирают, частью попадают под машины, а частью уже смолоду, с мальства шляются пешком, такие ж спокойно-независимые, как и мамы их с папами. И ничего они тоже не хотят. Только чтоб не приставали и еды малость. И потомство оставить в свою пору.

Они на вид все разные. Больше всего длинноухо-длинношеих, одноцветных, египетской крови, но хватает и вполне привычных на вид серо-полосатых и рыже-пятнистых мурзиков.

Интересный зверь — израильский уличный кот. Они все такие себе расслабленно-спокойные, неторопливые и вечно будто занятые чем-то важным. А кто их там знает, чем они заняты? Может, и правда важным.

Они на нас смахивают. Смешанных кровей, разных пород, единые своей независимостью и желанием, чтоб к ним не приставали. Оставить потомство, похожее на себя. Ну и еды чтоб было. Всегда я о ней.

Ципора и милость Небесного Отца

У нее есть австрийское гражданство. Само по себе это ничего особенного не представляет, у нескольких миллионов людей есть такое же, если б не одна тонкость. Ципора родилась в австрийской тюрьме. Если б не повезло еще сильней, она б родилась в австрийском же концлагере, но Господь был милостив, и она родилась уже после капитуляции, хотя и в тюрьме.

По дороге из Румынии в Израиль, которого тогда еще не было. То есть он был, но тогда еще не назывался Израилем. Вернее назывался, но англичане называли его не так. Англичане вообще забавно себя вели и ведут в тех местах, где они думают, будто они главные. Ну ладно, не об англичанах речь, хотя без них и тут не обошлось.

Так вот, Ципора родилась в австрийской тюрьме и какое-то время была заключенной. Заключили еще не рожденную Ципору, ее маму и ее папу за нарушение паспортного режима. Нарушение заключалось в отсутствии у семьи каких бы то ни было документов, подтверждающих их право пересекать Австрию. Любопытно, что никаких других документов у юных Ципориных родителей тоже не было, немецкого они не знали, а папочка, несмотря на молодость, еще и был как следует глуховат, поэтому полицейские, заинтересовавшиеся наличием документов у потрепанного вида молодой пары, были довольно справедливо возмущены нечленораздельными воплями молодого человека и на всякий случай отправили парочку в участок, а там уж суд им и припаял, сколько положено, за нарушение паспортного режима. Итак, Ципора родилась в тюрьме и некоторое время была заключенной. Со всем, что заключенным положено. С номером, пайкой, местом на нарах и положенной ей, как заключенной, тюремной робой, из которой Ципорина мама, Хая, нашила ей в свой срок пеленок.

Врача, когда мама затеяла рожать, не полагалось, но Господь был милостив, и поблизости оказалась понимающая по-румынски акушерка. Так что Ципора появилась на свет даже с некоторыми излишествами и под наблюдением медработника.

Ципорин папочка, Хаим, сидел в той же тюрьме, но в другой ее части и узнал о том, что он уже папочка, с некоторым опозданием. Нет, конечно, не с окончанием отсидки он об этом узнал, австрияки не были жестокими тюремщиками, просто они очень уважали приказы. И если б приказ велел им отправить Хаима, его жену и новорожденную Ципору в газовую камеру, они б так и сделали, но, слава Господу, приказ ничего такого не велел, и они просто вызвали Хаима в канцелярию тюрьмы и поздравили его с рождением дочери. А потом отправили обратно в барак. Так оно какое-то время и шло.

Немного времени спустя суд признал семью Ципоры достаточно посидевшей в австрийской тюрьме и достойной выдачи временного разрешения на пересечение Австрии в обратном направлении, а именно в ту ж Румынию, из которой Хаим и Хая стартовали, а конкретно — до Констанцы, из которой ходят корабли до Кипра. Дальнейшее возлагалось на милость Господа, и так они и сделали.

После недолговременных мытарств они отплыли-таки из Констанцы и добрались до Кипра, и даже сели на пароход, плывущий с Кипра в Эрец-Исраель, но, как выяснилось, у них не было документов на отплытие с Кипра, да и нахождение на Кипре было противозаконным, ибо, как мы помним, австрийцы дали бумаги только до Констанцы. Короче, семейку ссадили с парохода, и, как выяснилось, это было еще одним жестом Божьего благорасположения, поскольку англичане расстреляли и затопили тот пароход. Не знаю, по какой такой причине они это сделали. Может, побоялись, что эта скорлупка привезет оружие для Хаганы и Пальмаха, может, решили, что и так уже многовато евреев, обезумевших от европейской бойни, накапливается на подконтрольной территории, может, питали какую-нибудь специальную неприязнь к переселенцам из вражеской Румынии, но вряд ли они догадывались о Ципоре. Да и какое им до нее было дело, когда только закончилась такая ужасная война, и царил чуть ли не более ужасный послевоенный бардак.

А тем временем семью Хаима снова посадили в тюрьму. Вернее, в накопительный лагерь для переселенцев на Кипре, и это было ужасно. К тюрьме-то они попривыкли за последнее время, но к мысли о бессрочном заключении привыкнуть было трудновато. Бессрочном, потому что в лагерь заключали до получения разрешения на въезд в подмандатную Палестину, а оно могло прийти спустя неведомо какое время или не прийти вообще, вот как к семье Фогельсонов, тоже из Румынии и торчащих тут уже второй год, или к семье Равинских из-под Варшавы, которые добрались до Кипра чуть ли не пешком, и пока что полугодовое ожидание не кажется им катастрофой, после того, что они повидали по дороге.

Долго ли коротко, Хаим, Хая и Ципора получили необходимую бумажку, подтверждающую их право проследовать на землю, обетованную их далеким предкам лично Всевышним, и на каком-то суденышке добрались-таки до яффского порта.

Ну а тут что? Да можно и не гадать особенно. Тут опять лагерь. Но уже не так страшно все. Вывески писаны знакомыми буквами, люди говорят на идиш и по-румынски, можно записаться на работу в городе или ближних кибуцах и не умереть с голоду. А главное: теперь-то они дома! Что ж им бояться?

Бояться, как выяснилось, было чего. Начиналась война за Независимость. Хаим, сугубо мирный человек, с профессией парикмахера и в жизни ни в какие партии не вступавший, оружия в руках не державший, да и побаивался же он того оружия, застегнул вытертое полупальто, надел кепку, крикнул тонким голосом на застонавшую и заголосившую молодую жену и пошел записываться на Краткосрочные курсы пулеметчиков в Хагану. Закончил он войну в Эйлате, на красноморском побережье, усатым красномордым бойцом только что народившегося ЦАХАЛа и весело матерясь на нескольких ранее ему не известных языках, получил у нового, уже израильского правительства, бизнес-льготу на открытие парикмахерской в поселении Ашдод, где только что заложили большой порт и начали строить город.

Дела у Хаима шли так себе. То есть стричься-то людям было надо, а вот платить бывало и нечем. Но Господь был милостив, и несколько постоянных клиентов, в основном лавочников с ближнего рынка и строителей порта, давали возможность сводить концы с концами. И когда государственная компания «Амигур» построила в Ашдоде новый современный район, с новым рынком и детским садом, Хаим даже стал гордым обладателем собственной крыши над головой, в виде полуторакомнатной квартиры. С опцией на достройку, важно говорил он, поднимая к небу палец и демонстрируя тем самым новые поразительные возможности, несомненно существующие для энергичного человека.

Конечно, никакая энергия и никакое трудолюбие Хаима не спасло Хаю от подкравшейся малярии, которой заболела и трехлетняя Ципора. Врачи в больнице Каплан как могли лечили их обеих, вместе со всеми заболевшими в тот год, но выжили не все, и Хая, благословенна ее память, упокоилась на кладбище в Ашкелоне, а своего у Ашдода тогда еще не было.

Господь милостив, и Хаим не спился, не прекратил работать и даже не привел в дом мачеху, хотя по всем законам и порядкам должен был, а растил дочь сам, привязывая ее к ножке кресла в парикмахерский днем, кормя незамысловатой пищей и отмывая от базарной пыли по вечерам. Тогда он и перестал ходить в синагогу, ибо суровый еврейский Б-г не допускает пребывания мужчин и женщин во время молитвы в одном помещении, а что делать в случае, если ты вдовец с малолетней дочерью, было равом обрисовано довольно расплывчато. И Хаим решил молиться дома, пока что сам зажигая субботние свечи и произнося над ними благословение.

Ципора со временем, после бат-мицвы[5], взяла это дело в свои руки, и теперь Хаим мог чувствовать себя полноценным главой семьи и домохозяином, приходя домой в канун субботы и заставая дочь за готовкой шаббатней трапезы и шепчущей положенную скороговорку при зажигании свечей.

Потом была шестидневная война 67-го года, и призванный в армию пулеметчик 101-й десантной бригады Хаим Шаушу погиб на Голанских высотах смертью храбрых, оставив по себе единственную дочь в возрасте теперь уже невесты.

Ципора вышла замуж без родительского благословения и с посаженными, вместо настоящих, родителями, на ее свадьбе с Роном Эшелем, саброй из первой, еще начала века, волны алии, и в положенные сроки Господней милостью родила двоих мальчиков и девочку, всех троих с черными как смоль волосами от их отца и с небесно-голубыми, как у самой Ципоры, глазами.

Она ничего в жизни не боялась, сначала по непониманию, а потом — поняв, что мало что сможет изменить, даже если очень сильно захочет. И поэтому ей надо жить, надеясь на Господа и не опуская рук, и тогда Он не оставит своей милостью.

И дети будут здоровы, и Рон будет зарабатывать достаточно, чтоб в доме каждый день была еда, и одежда на каждый день и на шаббат. И враги не погубят ее и ее семью, не войдут в ее маленький дом. Да и кто ж им даст войти в него, если раньше ее отец Хаим, а теперь муж Рони, а еще через пару лет и старший сын Моше, каждый в свое время, получая повестку, идут служить в армию и всегда, ну почти всегда, потом возвращаются.

Я с ней познакомился, когда она уже была вдовой. Мужа ее я не застал, он умер в 94-м году от сердечного приступа в хамсин между месяцами нисан и ияр, за два года до моего вступления на землю Израиля. Ципора у нас вроде управдома. Собирает деньги на мелкий ремонт и садовника, бегает в городскую управу, если что-то у нас во дворе случается по коммунальной части, вешает объявления о выборах в совет района, счета за свет на лестнице и воду для полива общего палисадника приходят на ее имя.

Она любит поговорить, как и все пожилые одинокие люди, и в конце почти каждого предложения добавляет: «Господь милостив».

Она говорит это с железной уверенностью ребенка, что все будет в порядке, потому что за всем наблюдает Тот, Кто Знает, Как Должно Быть. Или с железной уверенностью пожилого человека, который знает, что чужое к нему уже не пристанет, а свое не минует. По той же самой причине. И ее глаза светятся таким нестерпимым небесным светом, что я, глядя в них, готов поверить, что так оно и есть. Или хотя бы будет в скором будущем, что, собственно, не так уж и мало для такого плохого еврея, как я.

Мирьям. Дорога к дому

Полдень, жара со всех сторон, даже снизу от асфальта. Плетусь, высунув язык, с рынка. Ряд блочных домов постройки середины шестидесятых. От них тоже пышет жаром. На скамейке возле дома сидит толстая, даже не толстая, а монументальная старуха в платке на голове, словно в короне, и подремывает. Даже во сне не теряя царской гордости осанки. В окне над ее головой оглушительно звонит телефон.

Не раскрывая глаз, а только чуть приоткрыв их и величественно изогнув шею в сторону звука, способного напугать до смерти, роняет четко и раздельно:

— Шток! Шток, бен-зона! (Тихо! Ша, сукин сын.)

Натуральная, со многими поколениями благородных предков, королева, роняющая презрительное замечание опростоволосившемуся слуге.

Это Мирьям.

Она родилась в Марокко, корнями из Испании, жила во Франции и на Корсике. Воевала в Европе, бывала в Киеве.

Она просто чудо. Пока я этого не знаю, но сейчас я с ней познакомлюсь.

Я засмеялся, и она открыла глаза пошире, чтоб рассмотреть, кто это смеет далее нарушать ее покой.

— Шалом, — говорю я, немного успокоившись.

— Шалом, — отвечает она с паузой и, похлопав по скамейке рядом с собой толстой рукой с кольцами на пальцах, говорит — Иди сюда, присядь со мной на минутку.

Иду. Она не просит, не приглашает, приказывает. Ослушаться нельзя.

— Ты из России.

Утверждает — не спрашивает. Она вообще спрашивает утверждая, возразить нельзя, можно осторожно поправить, но осторожно. Поправку она примет, со снисхождением, но примет.

— Из России, — спрашивает-утверждает она. — Дети. У тебя есть дети.

— Да, двое. Мальчику — пятнадцать, девочке — шесть.

— Хорошо, — и продолжает с резкого поворота — Когда мы сюда, в Ашдод, приехали, тут ничего не было. Домов не было, деревьев не было, порта не было, нашей синагоги не было, рынка не было. Песок был досюда, — она проводит черту на земле палкой себе под ноги. — Досюда был песок. Ты когда приехал, все уже было.

Не поняв, что это был вопрос, я спохватываюсь, когда чувствую, что пауза затянулась.

— Да, — говорю я, — все было, слава Б-гу.

— Слава Б-гу, — подтверждает она с заметным кивком. — Ты с бородой. Соблюдаешь заповеди. Или не соблюдаешь.

— Я… это… ну так, кое-что…

— Все мои дети соблюдают заповеди и внуки тоже, — тут она ненадолго застывает в нерешительности, продолжать ли, вдруг я неправильно пойму такую интимную подробность — Кроме Ицика, он в Австралии, — она переводит взгляд на меня, и на лице у нее написано, что в Австралии неимоверно трудно, почти невозможно соблюдать заповеди, вот Ицик и ударился в отход от традиции.

Мы на пару минут задумываемся о людях, которых жизнь заносит невесть в какую даль от их семьи и от их народа и заставляет забывать традиции. Я киваю, понятное дело, Австралия, что с них взять, бедный Ицик.

Мы еще некоторое время ведем такую неспешную беседу, в ходе которой выясняется, что не закончившая школу Мирьям твердо знает пять языков и пытается с соседями-эфиопами говорить на амхарском, побывала в куче мест в мире и знает о чем говорит, когда имеет в виду разрыв с традицией. Сама она разрывала с традицией дважды. «Дважды!» — поясняет она, подняв два слегка скрюченных пальца в перстнях, чтоб я не подумал, что Традиция такое пустяковое дело, которым можно пренебрегать сколько угодно, и ничего это не значит.

Первый раз, когда во Франции вышла замуж за инженера-корсиканца и переехала с ним на Корсику. Там среди соседей-итальянцев она выучила итальянский, а по-французски она говорила с детства. Ее муж не был ревностным католиком, но в их жизни не стало места ее иудейству. Не знаю, что там было в подробностях, но ее муж, когда началась война, вместе со многими корсиканцами поддержал Муссолини, и Мирьям вернулась в Касабланку, к своим родителям, братьям и сестрам.

Время шло, война отгремела, почти не затронув семью Мирьям, разве что французская текстильная фирма, где работали отец и старший ее брат Морис, свернула свои дела в Северной Африке. Но дело шло к независимости, страна стремительно исламизировалась, и многие евреи засобирались в Израиль. Семья Мирьям тоже.

Они приехали в пятьдесят четвертом году. После сияющей оберточной фольгой Касабланки Израиль казался заброшенным и провинциальным, никакого блеска и никакой степенности, работы для ее отца не было, братья работали на стройках и в порту, арабский и французский семьи Фалачи были чужими посреди ашдодских песков, а иврит они знали плохо, в основном из Торы и Сидура, а на идиш не говорили совсем.

Отец Мирьям купил приемник и слушал почти одни только арабские станции, где передавали арабскую музыку, главным образом египетскую. Отец ее очень любил модную тогда певицу Ум-Культум, знаменитую, в зените славы, подпевал ее голосу по радио и много спорил с соседями-сионистами, которые считали, что арабской музыке нет места в новом Израиле, хотя сильные тогда коммунисты и социалисты много говорили о союзе с арабскими рабочими.

Все-таки они были чужими и одинокими, мало чего понимали в «правильном» сионизме. Там все очень отличалось от того, к чему они привыкли, на чем выросли сами и на чем пытались растить собственных детей. Такая важная в Марокко для их самоопределения религия и осведомленность в ней были не сильно в почете, всякие «восточные» проявления подавлялись, незаметно, но марокканцы чувствовали себя где-то позади голубоглазых ашкеназов, упорных и более образованных, которые относились к ним как к младшим в семье, принятым и желанным, но мнение которых не первостепенно и от которого можно отмахиваться.

И Мирьям второй раз отошла от традиции. Подстригла волосы, стала ходить в ярких платьях, поступила, не спросясь отца, в организацию «Бейтар» и играла за «Бейтар» в волейбол. Это, по мнению ее родителей, ни в какие ворота не лезло. Не ходила в шаббатнее утро в синагогу с родителями, а отсыпалась после танцев накануне, что было вообще немыслимо — танцы в ночь субботы.

Сначала они жили в палатке, потом в вагончике, а потом построили маленький домик на берегу, тогда земля в этих местах ничего не стоила. Можно было ходить по субботам в марокканскую синагогу, Мирьям надоели шум и толкотня танцулек. И напряженное ничегонеделание в «Бейтаре» тоже надоело. Можно было купаться в море, как в Касабланке, можно было даже возражать и спорить с родителями по поводу новых нарядов, в Касабланке показавшихся бы неприличными для девушки из хорошей семьи. Можно было жить. И они жили. Врастали в землю.

Постепенно все как-то устроилось, поблизости начали селиться приезжие из Марокко, особенно много их стало появляться после получения независимости. Иврит из священных книг стал главным языком в доме, Мирьям пошла работать в мэрию, в отдел водоснабжения, снова вышла замуж, за парня из марокканцев, конечно, соблюдающего традиции. Она любила своего мужа, родила семерых детей, включая моего ровесника Ицика, отошедшего от традиций и умотавшего в Австралию. Чтоб он был здоров.

— Вот так жили, — продолжает она, — хорошо жили, у нас тут дом, Святая Земля. И у тебя все наладится. Мало-помалу, с Б-жьей помощью.

При словах «мало-помалу» я уж хотел вскинуться. Уж другого чего, а этого «мало-помалу» я наслушался до глотки. Но я не стал ничего говорить, в любимом присловье израильтян есть правда. Для жизни у нас надо много терпения, больше, чем во многих других местах. Но тут наш дом, у таких разных людей, как я и Мирьям, и надо терпеть и верить. Куда деваться.

Домой я явился, когда солнце уже перестало так несносно печь и жарить. Сильно опоздал — из покупок у меня всего-то было немного овощей и фруктов, а пробродил я несколько часов. Жена меня, конечно, отругала, но, послушав рассказ о знакомстве с Мирьям, утихла, ворча полезла куда-то в кухонные шкафы и достала оттуда валявшиеся без дела шаббатние свечки, которые раздают бесплатно религиозные женщины со словами «шаббат шалом», стоя в конце недели у супермаркета. Одаривают ими выходящих с покупками женщин, те берут их и небрежно кладут в тележки, а потом зажигают их в своих домах для освящения субботы или складывают и забывают, как вот мы до сих пор.

Пока не придет время узнать, что мы не первые здесь, и до нас было так же. Пока не придет время почувствовать, что мы дома, и присоединиться хотя б своими небольшими двумя огоньками к обычаю своего народа.

Я Мирьям давно не видел, давно уже не заглядываю на рынок и мало хожу пешком по городу. Но все время о ней вспоминаю, старой женщине в платке, как корона, которая нашла свой дом и помогла мне найти мой.

Стул работы мастера

Этот стул привезли с собой близнецы Козловы, вернувшись с войны. Теперь говорят «Еще с той войны», ибо с той войны, которая тогда казалась последней, произошло еще несколько войн подальше от дома и временем покороче, но все же сделавших «ту войну» уже не единственной на памяти и, увы, не последней.

Братья Козловы примерно через неделю бурных празднований пропили стул с золочеными накладками, благородного темно-вишневого цвета, и он переехал этажом ниже, к бабке Катерине, женщине не то чтоб недоброй, но прижимистой и своего не упускающей. Да и как иначе? Муж бабкин, Тимофей, получил в лихие предвоенные годы десятку без права переписки, за то что назвал лезвия «Нева» говном при большом скоплении народу и тут же вслух рекомендовал покупать у спекулянтов золлингенские опасные бритвы. Скопление народу произошло в очереди за керосином, и, похоже, неподалеку оказались глаза и уши Партии, своим гневным заявлением «куда надо» оборвавшие бабки-Катеринин брак. А от брака было у бабки четверо деток в возрасте от пяти до четырнадцати лет, и их надо было кормить и одевать и чтоб не позорили семью. Старшая дочь Ирина, красивая, хотя по дворовым меркам и худая, вышла замуж где-то через год после окончания войны, и бабка отдала ей стул в приданое.

Ирка вышла замуж очень удачно, за здоровенного и веселого орденоносца Якова, сына школьного завхоза Зямы. Жили молодые хорошо, Яков пил до потери сознания примерно пять раз в год, что выгодно отличало его от соседей, и бабка Катерина на зятя-еврея не обижалась. А когда Ирка начала беременеть и разрождаться один за другим рыжими горластыми внучатами, то и вовсе оттаяла, утратила строгость и холодность в обращении и затевала им то оладушки из картошки, то пирогов из добытой по случаю муки. А стул перекочевал к Зяме, в его школьную каморку, ибо перестал уже радовать глаз своим гордым видом и покрылся многочисленными царапинами и порезами от неугомонных игр Зяминых и Катерининых внуков.

Зяма подремонтировал стул и в один из дней, когда в кабинете исторички Светланы Тарасовны разлетелось под ней вдребезги еще дореволюционной работы канцелярское кресло, перетащил его к ней, с утешениями ее стенаний на женскую нелегкую судьбу. Кресло возродить к дальнейшей жизни не удалось, и стул остался в историческом кабинете на долгие десять лет, до самого конца хрущевской «оттепели».

В шестьдесят восьмом году завод дал школе деньжат на новую обстановку, и стул очутился вместе с древними партами и рассохшимися грифельными досками в огромной куче, которую потихоньку растащили по дворам запасливые жители близкого частного сектора. Стул после тщательного осмотра оказался в летней кухне семьи Шаповаловых, приехавших в город после войны. Там он дождался переселения Шаповаловых в новый дом на другом конце города, а сам попал под разграбление окрестными пацанами, вместе с другим брошенным за ненадобностью добром.

Я и мой приятель Серега обнаружили его вместе с книжками, среди которых была «Сильна, как смерть» Мопассана с ятями. «Сильна, как смерть» досталась мне, а Серега потащил домой старинный стул с блестящими накладками на углах и замысловато изогнутой спинкой и ножками. Мать, конечно, погнала Серегу с этой грязной рухлядью, и Серега отволок стул в другой подъезд, к деду Семену Козлову, одному из братьев-близнецов, притащивших его за невесть какой надобностью из далекой Европы.

Видно, чем-то памятен был деду Козлову тот стул или стал памятен теперь, когда оказался перед глазами после тридцатилетнего отсутствия, потому что в свое время расстался он с ним довольно легко, не жалея. А может, просто поразился дед Козлов путям, которые свели его с этим куском обработанного дерева, развели и свели вновь, на излете его жизни, в которой всякое бывало, в том числе и не менее удивительное.

К чему я вспомнил всю эту древнюю историю? Да к тому, что точно такой же старый и гнутый, растерявший бронзовые накладки стул увидел я под торговцем овощами на рынке Кармель в Тель-Авиве, мужиком сильно немолодым и явно не европейского происхождения. А рядом с ним стоял его черноглазый внук и с интересом, должно быть, размышлял, чего это толстый «русский» дядька так уставился на его деда. Хотел я было спросить, какими путями прибыл сюда тот мужик в черной кипе и стул под ним, да раздумал. Какое нам, в сущности, дело до извилистых путей, которыми Всевышний сталкивает и разводит во времени и в пространстве людей, их вещи, их непростые и нелегкие жизни? И зачем Он беспрестанно помешивает ложкой в этом густом и крепкопахнущем супе, который мы привыкли называть Бытие.

Да разве нам понять, когда мы и друг друга-то понимаем редко?

Чайник для госпожи Мадждали

Я всегда в это время сплю. Дети в школе, жена на работе, а я дрыхну. Я работаю ночью, потому я, где присяду, там и дрыхну, а уж если на улице разверзаются хляби небесные, да сам я в кровати, да тихо кругом, то я дрыхну особенно свирепо. С шумом и присвистом.

Так и вчера. Детей проводил в их школы, перевернутое ими в процессе сборов вернул в исходные позиции, на посуду в раковине махнул рукой, пусть у меня будет выходной от посуды, попил чаю и затеял дрыхнуть. Хорошо было, но недолго.

Изобретение старика Белла звонило настойчиво и многократно. Ну точно какой-то продавец чего-то звонит. Нет, не отвечу, пошли они все. Я с ним, с неизвестным мне, на его счастье, продавцом, некоторое время боролся, делая вид, что не замечаю его звонков, может, отстанет? Но нет, настойчивый попался и недоверчивый. Неубедительно я храпел в ответ на его звонки. А может, и правда пионер какой попался, думающий, что самоскладывающийся пылесос со встроенным словарем и развивающей игрой для дефективных спасет человечество в целом и нашу маленькую страну в частности. Короче, устал я с ним пассивно бороться и все-таки поднял трубку, подумав и сквозь сон испугавшись, что вдруг с кем чего случилось, а я делаю вид, что я не здесь и не я это вовсе.

Ладно, думаю, в конце концов ты сам этого захотел. Видит Бог, я пытался сделать тебя счастливей, но некоторые не ценят того, что у них уже есть.

— Алё, — говорю. — Чем могу помочь в вашем затруднении, раз уж вы нам позвонили?

Такая у меня формула для начала активной фазы борьбы с продавцами всего по телефону.

Они по простоте душевной думают, что это они мне звонят с целью разрешить все мои возможные затруднения путем всучивания за бешеные деньги какой-нибудь хрени. Ага, не тут-то было, я уже перехватил инициативу, и им теперь понадобится перегруппировка войск.

В трубке помолчали, очевидно задумавшись о собственных затруднениях (а у кого их нет, и уж точно не у человека, вынужденного кормиться анонимным вешанием лапши на уши соплеменников), и на пару секунд им там было не до моих бед. Даже побольше, с полминуты невидимый противник приходил в себя, перебирая в мозгу свои затруднения. Видимо, затруднений он имел в количестве, бывает.

— Ну? — продолжил я. — Так и будем молчать или займемся делом? Давай начинай уже побыстрей, я занят вообще-то. (Что означает: я не как некоторые, я честно и много работаю и плачу бешеные налоги, а не высиживаю пособие и малую необлагаемую копеечку трепом по телефону.) Давай рассказывай скорей, чего там у тебя случилось.

Продавцы всего по телефону — ребята, привычные к тому, что звонят они всем и всегда некстати (ну, может, их старушка-мама светится от счастья, не знаю точно), поэтому там обрадованно засопели, вспомнили кодовую фразу, которой их обучил ихний Главный Начальник на курсах Начинающих-Всучивателей-По-Телефону, и начали, приободрившись:

— Мир! Я не займу долгое ваше время, когда я представляю международную фирму … (дальше было какое-то название, я их, не дослушав, забываю, пусть будет «Супер-тек»), чтоб рада сообщить вам о появлении для твоей продажи … (тут название товару, не имеет значения какого, я ж все равно не куплю, пусть будет «Супер-дил»), способного изменить ваша жизни от начал и до конца!!!

Ага, так я и дал тебе менять мою жизнь, засранец. Не говоря уж, что к началу ты малость опоздал.

Тут надо бы сделать лирическое отступление. Совершенно верно, призванное пояснить, как вы уже догадались, мои внимательные читатели.

Кодовая фраза вбивается в головы Начинающих-Всучивателей-По-Телефону на иврите, доступном как минимум студентам-филологам университета Бар-Илан, и призвана не представить фирму и чем она там торгует, а выяснить степень владения ивритом у слушателя этой любительской пародии на Песнь Песней. Естественно, курсисты им владеют, ну примерно как вы высокогорным диалектом языка майя, а предполагаемые жертвы должны, по идее, владеть еще хуже, иначе кирдык бизнесу с лохами.

Клиент, надеясь, что от него отвяжутся, должен сокрушенно и запинаясь произнести пароль: не иврит, с просьбой… и тогда Начинающий Всучиватель перейдет на русский, которым тоже владеет в массе не блестяще, но все ж покруче языка Книги. Клиент испытает облегчение и непременно выслушает в благодарность, а некоторые сердобольные даже купят. Такая техника — напрячь пациента, потом дать расслабиться и тут его и окучить по полной. Поэтому совершенства звучания на курсах не добиваются, главное — общий звуковой поток. Который в исполнении среднего Начинающего Всучивателя звучит как я уже описал. Главное тут же не заржать, вспомнив анекдот про двух чукчей, решивших потрепаться на малознакомом русском для упражнения извилин.

Допустим, что Борух не взял бы главного приза на конкурсе знатоков языка его предков, но приглашение к диалогу на русском я все ж твердо отклоняю непроизнесением пароля. С гордостью должен сообщить, что я не ведусь на их стремление быть мне понятными. Я подозреваю в нем стремление самим не запутаться. Может, я и не прав.

Всучиватель еще не в ужасе, однако начинает волноваться и чувствует смутное беспокойство.

— О, — продолжаю я, резко меняя тон, — расскажите мне поподробней о вашем предложении, поскольку волей случая я как раз ищу что-то подобное, по подходящей цене и с хорошими условиями оплаты, а в стране Израиля очень редко с устройствами такого качества и назначения. Да и приятно пообщаться с коллегой. Несмотря на круглосуточную занятость. Я очень тяжело работаю!

Ощущение подвоха у Всучивателя обретает определенность. Ему-то известно, что подобную хренотень продают еще примерно двести четырнадцать лохоуловителей только в нашем с ним небольшом городе, а специалистов в этой области не бывает в принципе, поскольку данная область знаний вообще отсутствует.

«Какая, на хрен, редкость, какой, в жопу, коллега?» — думает он своей одной незасохшей извилиной, одновременно испытывая некоторые муки совести, что избрал легкий путь обогащения, и наконец находит, как ему сдается, способ повернуть разговор в нужном направлении.

— Спрашивал я вопрос, какое имеете у вас образование?

«Есть!» — ликую я и лениво переспрашиваю:

— Вам какое, израильское или за границей?

У-у-у-у-у-у-у, тоскует продавец, уже жалея, что связался, и в отчаянии бросает последний резерв:

— А сколько время ты в стране?

«Тю, — думаю про себя, — какие вы предказуемые, каз-злы, хоть бы кто чего нового придумал», — и отвечаю:

— Ах, как летит время. Восемнадцать лет. Если не считать тех десяти, что я провел в США. Ну давайте, рассказывайте, раз я уже все равно не сплю.

Теперь он уверен, что счетчик телефонных разговоров мотает его шекели бессмысленно, он знает, что ничего не продаст, дичь слишком велика и проворна для него, но он же не знает, что я не запомнил названия его лохконторы и не позвоню туда пожаловаться, что агент бросил в меня трубкой. А что такого можно ожидать от разочарованного плохим обхождением израильтянина со стажем, ему о-го-го как известно, не раз его на курсах шугали таким поворотом, натаскивая ни в коем случае не грубить. Поэтому ему приходится терпеливо и безнадежно грузить мне весь репертуар полностью на неудобном ему языке и за его собственный счет, который теперь никому не выставишь.

Так, за разговорами, мы мило проводим минут двадцать, я уточняю мелкие частности, рассказываю ему о своих проблемах с недвижимостью и на бирже, потом мне надоедает, и мы расстаемся. Счастливые оба. Причем в его словах прощания я отчетливо слышу надежду более никогда не сталкиватья со всякими до хрена умными и сожаление, что за эти полчаса (ага, уже полчаса он меня веселит и сам за это платит) он бы уже накидал в ягдташ с десяток доверчивых пенсионерок из Бердичева.

Я, удовлетворенный беседой (разве я не спас нескольких старушек?), рысцой отправляюсь обратно в супружескую койку, мой дневной приют, но заряд бодрости, полученный от общения с перспективным полиглотом и заодно представителем международной фирмы, не дает мне отрубиться. Я берусь за книжку и, постепенно успокаиваясь, изящной рыбкой сползаю в нежные глубины сна, где лазурная пена и тепло, тепло, тепло, я пускаю пузыри своими розовыми жабрами и лениво помаваю плавниками…

Следующее мое пробуждение случилось часа через два с половиной. Звонили в дверь. Позвонят, подождут реакции, опять позвонят. Спросонья я подумал, что меня настигла кара за издевательства над телефонными продавцами. Они долго терпели, крепились, а сейчас собрались большой толпой с дрекольем и решили надрать мне задницу отныне и навеки. Поглядев не до конца открытым оком в прицел глазка, я даже слегка удивился, разглядев там старушку в очках и платке. Чего, думаю, пришла благодарить за спасение от супостатов? Могла б и подождать, пока я сам отскребусь от постели, а потом уж.

Крикнув «Секунду!», я пошел натягивать штаны. Даже очень благодарная бердичевская пенсионерка не так меня поймет, если я распахну перед ней дверь, облаченный в красные трусы до колен, расписанные рыбками и поплавками. Думаю, вид моей спальной майки тоже никого не восхитит до слез, но все ж без штанов — это крутовато. Натянув треники и глянув на часы, я со вздохом пошел открывать.

В проеме двери стояла пожилая женщина в платке, кофте и цветастой юбке. И в огромных шелковых шароварах под. Она тут же разразилась руладой, в которой множество шипящих пересыпалось мягкими знаками. И что это означает?

Надо помнить, что я еще не совсем проснулся и в первую секунду мне помстилось, что я мгновенно забыл иврит. От потрясений и переживаний жизни, ага. Я слышал, бывает такое.

Но чу, что это? Я смутно различил слова «господин», «электричество», «на минуточку» — и снова все сплелось в мелодии, напоминающей дуэт соловья и змеи.

Тут я ее припомнил.

Некоторое время назад в квартире под нами жила чета выходцев из Ирана, парсим по-нашему. Они долго были бездетны, потом обзавелись двумя чудными, черноглазыми и вихрастыми девочками-погодками и поменяли квартиру. А в этой поселили свою пожилую родственницу, вроде мать кого-то из них. А может, и нет, кто их разберет, это ж парсим, у них все не как у людей, вон на каком языке говорят.

Госпожа Мадждали, припомнил я ее фамилию, соседкой была недокучливой. Не заводила попсу на весь дом, не устраивала пьянок с вызовом полиции в три часа ночи, не просила занять денег навсегда и не бросала мусор под окнами. Чудо, что за соседку оставили по себе супруги Мадждали, покинув наш дом и район.

Между прочим, был у меня с ними раз инцидент. Приходит ко мне сосед и говорит, что хотел бы перенести канализационную трубу в кухне, не буду ли я против? Нет, я не был против, так я ему и сказал и закрыл дверь. И думал, что закрыл дело.

Через пару недель является он опять и говорит, что все готово и он договорился с сантехником, он трубу перенесет, с тебя, господин Борух, полштуки шекелей.

Э-э-э-э-э, не понял? Ну как же, он говорит, ты ж собираешься канализацией на кухне пользоваться? Собираюсь, говорю, но трубу-то ты переносишь у себя на кухне, твоя идея, мне она ничего не печет. Моя идея, не спорит сосед, тоже, между прочим, довольно смирный по жизни, но заплатить надо пополам, поскольку выше труба уже твоя.

Тут я понял, что анекдоты об экономности выходцев из Ирана, по-нашему парсим, содержат в себе толику правды. Немалую толику правды даже.

Чтоб не отнимать время, скажу, что трубу мы все-таки потом перенесли, обошлось мне это в три сотни, и, беря эти три сотни, он мне сказал раз двадцать, что исключительно из любви ко мне и желания сохранить добрососедство он не подал на меня в суд. Ну ладно, он же парси, чего с него взять.

В общем, сон улетучился, стоит передо мной госпожа Мадждали и хочет чего-то на минуточку, связанное с электричеством. Ну пойдем, пойдем, говорю ей и делаю приглашающий жест рукой, поскольку на иврите бабуля ни здрасте ни до свидания. Совсем то есть. Как прямо из Бердичева приехала.

В щитке был непорядок. Предохранители упали, а поднятые не хотели так оставаться и снова падали как подкошенные.

— Непорядок, — говорю я госпоже Мадждали, чтоб она была здорова, а то она сама не видит, что дела хреновые. Иллюстрирую качанием головой и поджиманием губ.

Она с готовностью соглашается и исполняет короткую арию на фарси.

Ладно, пойдем поглядим, что у нее там включено. Вроде ничего. Так-так. Опять пытаюсь придать предохранителям боеготовный вид. Нет, не хотят браво торчать вверх, сволочи, что ты будешь делать, не их день.

Она мне опять щебечет что-то, невнятное мне, делая ничего не поясняющие жесты.

И этот танец с саблями продолжается минут десять. Такой вот у нас происходит диалог путешественника Миклухо-Маклая с папуасом, причем каждый уверен, что папуас — это не он.

Хорошо, думаю, и вслух произношу: «Хорошо». Кивает согласно, знает, значит, такое слово. Говорю ей, сопровождая жестами:

— Тут. Ждать. Я щас.

Подкрепляю слова жестом и двигаю в трениках и в своей ненаглядной майке прямым ходом на рынок, он у нас неподалеку. Должен же там хоть кто-то говорить на фарси и на иврите одновременно. Или хотя б на фарси и на русском. А то мы с госпожой Мадждали так до вечера друг друга не поймем. А электричеству вообще по фигу, оно не спешит, и отсыпаться перед ночной ему не надо.

Останавливаюсь посреди рынка, он не очень большой, и громко спрашиваю:

— Эй, кто-нибудь тут говорит на фарси? Надо человеку помочь, он иврита не знает.

Такая причина всегда вызывает сочувствие и желание содействовать. Откликается моя знакомая торговка зеленью из своей лавки. Говорит, что сейчас даст мне своего сына в качестве переводчика. Зовет:

— Шломо, Шломо!

Является здоровенный Шломо. Как есть с автоматом. Он у нее солдат, они в увольнение к мамам с автоматами ходят. Такой закон у нас. Наверное, чтоб мама видела, что они там делом заняты и вообще уже большие, автомат им дают.

— Пойди, сынок, с этим господином. Как тебя? С господином Борухом, ему надо помочь человеку на фарси.

Шломо кивает и топает за мной, со своим автоматом, по дороге я ему рассказываю, какая незадача у меня с госпожой Мадждали, он кивает солидно.

Ну отсюда дело у нас пошло на славу. Шломо в два счета растолковал старушке, что у нее с электричеством непорядок, надо звать электрика. За деньги. Здесь госпожа Мадждали сделала попытку не понять фарси тоже, но Шломо несколько раз ей строго повторил. А мне сказал:

— Ладно, иди, я сам позвоню электрику-парси, другой ей не подойдет.

Вернувшись домой, я вспомнил, что госпожа Мадждали должна в общий счет за электричество, которым ведает моя жена (счетом, а не электричеством, черт бы по его душу), вкинуть двадцатку за свет на лестнице и во дворе, но не стал уже возвращаться. И так уж попала старушенция на электрика, который бесплатно не придет и не уйдет, раз пришел. Электрик-парси, подумать только, чего только не создаст Господь в Своей бесконечной мудрости. Двадцатка — небольшие деньги, потом как-нибудь. Не горит.

Такой вот был случай. Верней даже два. Что характерно, оба связанные с коммуникативными проблемами. Не знаю, в чем и какая тут мораль, может, мне напрасно показалось, что они между собой связаны.

Да нет, связаны. У нас тут все связано, страна потому что очень маленькая. А в маленькой стране надо помогать соседям, хотя б и посматривая, чтобы они тебя не развели на какой-то чудо-продукт международного значения.

Посматривать, чтоб не развели, но и помогать же. Без злобы. Кто ж нам, кроме нас, поможет и кто ж нас, кроме нас, захочет понять? Ну а когда захочешь кого-нибудь понять, не проблема найти кого-нибудь, говорящего на его языке.

Послесловие

А, забыл, что у нее выяснилось с электричеством-то. У нее на кухне стоит здоровенный такой чайник, не чайник, а прямо титан или водогрейная колонна, такого ж почти размера, как на железнодорожных станциях в русской глубинке. И он постоянно подогревается. Жрет энергии, что тебе трактор. Он у нее предохранители и выбивал напрочь. Я его за чайник не признал с недосыпу. А то б выдернул его из розетки, да и пошел досыпать. Вечно у меня все кружными путями.

Идише татэ

Пап, она говорит, ты только не пугайся. Само собой, я тут же испугался насмерть, сердце заныло, что, думаю, скажет сейчас такого, что мой мир утащит в воронку этого сообщения. Ну вот, она говорит, ты испугался.

Да нет, говорю, ничего я не испугался, ты помни, что мы тебя любим и всегда-всегда будем любить, что бы ни случилось. Да я знаю, говорит, но все же. Короче, говорит, есть один парень. Ну все, думаю, или беременна, или скажет, что они думают снять квартиру в какой-нибудь дыре в Тель-Авиве, и я буду видеть ее пару раз в месяц при удачном раскладе. А школа, думаю, ну ладно сейчас каникулы, а вообще-то, что со школой. Вот вечно так, они тебе говорят, что есть один парень, уходят в съемный клоповник на улице Алленби или еще в какой-нибудь жопе мира, ладно если хоть не в Иерусалиме, там вообще ни хрена не разберешь, все вьется и завивается, да не знаю я Иерусалима, вдруг приехать надо будет, чего-то привезти или ее забрать, а я города не знаю, буду там плутать, перезваниваясь с ней и непрерывно чувствуя, что я идиот, а она взрослей меня и знает жизнь, и знает мир, и знает, как надо жить в этом мире, а я старый, усталый, ничего не знаю, ни как жить, ни даже Иерусалима не знаю, а ведь когда-то я хотел жить в Иерусалиме, дышать этой смесью пыли от белого камня и соснового запаха, с чуточкой автомобильного выхлопа и горячего горького ветра с Мертвого моря.

Пап, ты слушаешь или нет, спрашивает она. Конечно, я слушаю, я весь внимание. Я ее всю жизнь слушаю, со дня как мы ее привезли из больницы Каплан, а я из младенческих хворей знал лишь о синдроме внезапной остановки дыхания и просыпался ночью несколько раз, чтоб послушать, дышит ли. Конечно, я ее слушаю, пускай уже говорит что-нибудь, а то у меня крыша поедет к чертовой матери. Эх, детки, маленькие детки — маленькие бедки, взрослые детки…

Ну давай, выкладывай, чего у тебя там. Самое страшное, я готов. Короче, она начинает еще раз, есть один парень, так его родители празднуют серебряную свадьбу в Мицпе-Рамоне, и он приглашает меня с ними. Ну, сейчас она мне начнет говорить, как сложно приехать из Мицпе-Рамона вечером, а у родителей того парня большой дом и ей уделят комнату, а я типа дай добро на ее ночевку в большом доме родителей неизвестно кого, что это, кстати, за парень такой.

Она, как услышав, говорит: это брат Номи, зовут его Боаз. Привет, думаю, марокканец у нас парень, эти марокканцы, черт бы их взял, быстрые такие. Вон у меня на работе один Эйтан, в двадцать три года четверо детей, и я отдай свою доченьку, свою кровиночку, свою маленькую, в жадные волосатые лапы этого Боаза, брата Номи, что за Номи, ни хрена не помню, а потом я буду дедушкой сразу четырех внуков в неполный полтинник, еще до своей собственной серебряной свадьбы.

Мы, когда женились, надеялись, что у нас будет много детей, мы были юные, ни черта не понимали, не знали, что это дорогое удовольствие, дети — это не просто так, родил и только целуй потом на ночь, это все ваше время, вся жизнь, дети. Они сначала пугают синдромом внезапной остановки дыхания, а потом приходят к тебе и заявляют, что двинут с Боазом ночевать в Мицпе-Рамон, а потом делают тебя дедом.

Я — дед, каково. И где у меня деньги на пышную и широкую марокканскую свадьбу. Но это ладно, у меня долгов в банке куча, будет еще один, большое дело, так с этими марокканцами не выпить ни хрена, они ж почти не пьют, дикость какая, треплются под пакет орешков и кофе, а у меня давление, сколько того кофе я выпью. И вот так вся жизнь под хвост козе. Ну почему, почему, Господи, это все происходит со мной…

Пап, в общем, Сергей, папа Боаза, привезет нас оттуда часов в одиннадцать, ты не против, что поздно?

Опа-па.

Тьфу, блин.

Папа Сергей. Так, значит, она не уходит на съемную квартиру, не думает пока рожать мне четырех внуков, папа у нас с Боазом — Сергей, если что, можно с ним и выпить небось. Моих лет мужик, из СССР, как я. Кофе ведрами пока отложилось, уже хорошо. Кажется, жизнь налаживается. Понапридумывал себе. Вот я дебила кусок, нервы ни к черту и слишком беглое воображение. Уфффффффф.

Да, дочерь, конечно езжай, только позвони, пожалуйста, когда вы будете выезжать обратно, чтоб мама не волновалась. Чтоб ее мама не волновалась, мне-то что, мне все как с гуся вода, я никогда не беспокоюсь. Я разрешаю, я ж не мама, та б подняла панику. Правильно она у меня сначала спросила, не запереть же ее.

Она уже взрослая, не о чем беспокоиться.

Прямые пути

Лох (на идиш это слово означает нечто неприличное) — это такой человек, которого вечно посещают неосуществимые стремления, в том числе его донимает желание жить «по-умному». Понятие «по-умному» включает в себя, кроме прочего, «не тратить лишнего», например, в гараже не платить механику за заказанную по телефону деталь, а потом за установку, а купить деталь в магазине и попытаться установить самому, и лох пытается начать, как ему кажется, с простого.

Наш герой решительным шагом заходит в магазин запчастей и, потолкавшись для вида среди стеллажей и полок со всякой блестящей и матовой ерундой, ловит за рукав потного парня в футболке с логотипом заведения. Пойманный парень обычно в такие моменты занят перетаскиванием аккумуляторов, и ему конкретно недосуг задумываться о лоховских заботах, тяжело ж, ужас как.

А лох, раскрыв рот, внезапно соображает, что не знает названия детали ни на русском, ни, само собой, на иврите, и испуганно мямлит: «Ну такая кривая железная хреновина из резины…» Потный парень в футболке с логотипом заведения и с аккумулятором на восемьдесят ампер в руках на долю секунды задумывается, что за такая хреновина, затем лицо его освещается улыбкой понимания, и он радостно сообщает лоху: «А-а-а-а, да это ж хренобобина! Вон у Шмулика спроси». И убегает счастливый, что за время беседы не уронил этот долбаный аккумулятор и не послал сгоряча клиента к чертовой матери. Шмулик стоит у стеллажа с неизвестного назначения пластиковыми загогулинами и ведет неспешную беседу с другим клиентом. Видно, что они понимают друг друга почти без слов, как новобрачные, и готовы не расставаться вечно. Лох им сочувствует, но он надеялся, что процесс покупки детали займет пару минут, и намерен уже покончить с этим. Тем более теперь он вооружен знанием названия детали на иврите. Он останавливается в некотором приближении от Шмулика с его визави и начинает подавать сигналы всем телом, перемежая их сдавленными звуками.

Когда приседания лоха в боковом секторе обзора становятся нестерпимыми, Шмулик складывает пальцы руки в национальный знак «одну секунду!», встряхивает знаком в сторону полюбившегося клиента и обозначает бровями в сторону лоха «ну чего тебе уже?». Гордый и приосанившийся лох с бывалым видом озвучивает слово «хренобобина», лишь слегка его переврав и погрузив Шмулика в мгновенную задумчивость. «Хренобобина? — произносит он тягучим от навалившихся мыслей голосом — И что за машина?»

«Не уверен, что такая у нас есть, — говорит он, выслушав ответ, что машину зовут „рено“, она 1997 года рождения, цвет белый с искрой, — …но пойдем посмотрим, щас я только закончу тут», — и возвращается к клиенту, с которым он так славно до появления лоха беседовал. Они перешептываются еще секунд двадцать, после чего рассстаются с сожалением, разве что не обняв друг друга на прощание. Лох чувствует, что оказался здесь не совсем кстати, но с чего-то ж надо начинать жить по-умному.

«Значит, тебе нужна хренобобина… — бодрым голосом заговаривает Шмулик. Таким голосом спасатель в голливудском фильме-катастрофе с хорошим концом говорит безумной от ужаса мамаше, передавая ей потерянного пару дней назад младенца: „Решать проблемы — наша работа, мадам!“ — Хренобобина, хренобобина, — приговаривает Шмулик, размашисто шагая по лабиринту и бросая влево-вправо беглые взгляды, лох семенит за ним в счастливом предвкушении скорого окончания мытарств. — Хренобобина!» — выкрикивает Шмулик особенно бодро и жестом престидижитатора выдергивает откуда-то запаянный пластиковый контейнер со штукой, ничуть не похожей на то, что лох представлял себе в качестве кривой железной хреновины из резины.

«Нееееее», — тянет он, мотая головой для убедительности, и без паузы начинает описывать словами и жестами то, что ему хотелось бы сейчас держать в руках, одновременно уже сожалея, что, кажется, выбрал для начала жизни «по-умному» не очень удачный момент.

«Ааааааа! — Лицо Шмулика озаряется пониманием. — Так бы и сказал. Это ж не хренобобина, а вовсе хренотень! — и выдергивает малюсенькую упаковочку с чем-то шевелящимся внутри, уже больше похожим на предполагаемый объект приложения усилий. — Тыщу денег плати в кассу и забирай, сносу не будет!» — торжествующе шмякает упаковку перед лохом и, махнув рукой, бай-бай, мол, беби, устремляется по другим делам.

«Тыщу денег? — думает лох, холодея от наползающего ощущения необратимого попадалова. — Ой, нет, кажется, я не готов», — думает лох и, воровато оглядываясь, кормой вперед сдает в сторону двери.

«Нет, точно не сегодня! — думает он, оказавшись на улице, и ищет, где он оставил машину на этой чертовой стоянке. — Не сегодня!» — продолжает он думать, проезжая по пыльным улицам и притормаживая у знакомого гаража.

«…Слушай, Сема», — начинает он, чувствуя за собой вину сродни той, которую испытывает неверный муж, только что совершивший попытку измены брачному обету. «Заезжай, шо, я посмотру, — хмуро выдает бритый налысо Сема, вытирая тряпкой руки. Открывает капот, по чем-то там в недрах постукивая, что-то подергивает и что-то нюхает, потом захлопывает капот и говорит — Там одна это самое сломалася, так я ее… в общем, в другой раз напомни посмотрэть, шо в тэбя с помпой. Пока, бывай здороу».

«А деньги?» — лепечет лох, не веря, что на сегодня отделался легким испугом и помня, как только что чуть не заплатил тыщу денег звонкой монетой в целях экономии. «Та ладна, там и делоу усео на минуту», — машет рукой Сема. Счастливый лох грузит приободренную тушку в авто и едет домой в исправленном автомобиле, радуясь солнышку, прохладному ветерку, своему везению.

И думая, что деньги — это всего лишь деньги, они не главное.

Черт с ними.

Олива и клен

— А ты знаешь, что Зэев и Малка развелись?

— Как развелись???

— Да, развелись. Малка забрала детей и вернулась в Канаду к родителям, а Зэев остался здесь, в Реховоте, у мамы.

— И как он?

— Да ему-то что? Малку жаль.

Ситуация настолько же элементарная, насколько идиотская. Вообще, когда старые знакомые разводятся, чувствуешь себя идиотом, хотя твое какое дело, если подумать. Ты ни в их браке, ни в их разводе не виноват, подледных течений, приведших к крушению, не знаешь, кивни с умным видом, передай жене, что слышал краем уха о разводе старых знакомых, и забудь. Помочь и помешать ты не можешь, да и все уже случилось, чему можно помочь или помешать. Теперь в твоей новой реальности нет Зэева и Малки Селзнер, а есть отдельно Зэев и отдельно Малка. Хорошие люди, которые разонравились друг другу настолько, что теперь даже в одной стране они не могут жить, а понадобилось им разбежаться максимально далеко, чтоб продолжать жить.

Особый идиотизм ситуации в том, что родители в Канаде вовсе не Малкины, а мама в Реховоте совсем даже не Зэева, а Малки и ее сестер, Леи и Эстер. Я ж говорю, ситуация идиотская.

А было так.

Зэева фамилия Селзнер. Собственно, Зальцнер, а не Селзнер, Селзнером стал его прадедушка, когда приехал из Галиции в 1911 году в Квебек, спасаясь от погромов. Чиновник-француз по буквам переписал прадедушкину фамилию из польского паспорта и прадедушка стал Селзнером, а заодно и его разветвленное потомство, среди них и Зэев. Зэев — это такое у него еврейское имя, второе, а в паспорте у него написано Джонатан. Имя тоже вполне еврейское, Зэев, представляясь, говорил: Зэев, но меня можно называть Йони.

Черт, вот еще ничего не рассказал, а уже путаница страшная. У евреев всегда так — напутано, что потом не разберешься, если не начать от Адама и Евы. Ну ладно, я потом еще по ходу дела растолкую, чего непонятно. Зэев, закончив колледж, приехал из Монреаля послужить в израильской армии, обычное дело, многие евреи из Канады приезжают пожить в Израиле, поучаствовать в обустраивании земли Израиля во исполнение заповеди и многие — послужить в армии. Взяли Зэева в авиацию, и он, закончив курс молодого бойца, начал учиться летать. Ну не совсем вот начал, он уже умел немножко, у родителей Зэева в Канаде есть небольшой самолетик, и на нем он уже умел летать, начал он учиться быть военным израильским летчиком.

А Малка Даири уже к тому времени служила второй год, уже научилась быть военным авиадиспетчером и с успехом свои служебные обязанности выполняла, на салаг смотрела свысока, чего ей там Зэев, который и полгода еще не прослужил. Да и был он не первый парень на той базе. Невысокий, черноволосый и черноглазый, не весельчак и не затейник, да и салага ж, я уже говорил.

Жизнь и служба у них шла у каждого своим чередом, Малка отслужила и начала готовиться к поступлению в университет, Зэев парил где-то под облаками, ходил в увольнения к родственникам, которых в Израиле живет уймища, не вся прадедова многочисленная родня поехала из Галиции в Канаду, некоторые в Америку, некоторые в Палестину, а некоторые — в Германию, благословенна будь их память. Ну неважно.

Мало-помалу, закончилась и служба Зэева. Он подумал, что, пожалуй, поживет в Израиле еще немного, ему нравилось на Земле обетованной, но в армии остаться не захотел и подыскал себе работу. Иврит, изученный в воскресной еврейской школе, отшлифовался за годы армейской службы, диплом колледжа, английский и французский на уровне носителя, отличник боевой и политической, младший офицер, страна исхода — Канада. Ну какому работодателю не надо такого парня? Всякому надо, и работу он нашел быстро, сменным преподавателем на компьютерных курсах и преподавателем же на курсах английского.

Лицо белокурой красавицы в одной из групп английского языка показалось ему знакомым, он подошел к ней уточнить, где они могли встречаться, разговорились, и Малка увидела его другим. Зэев был тот же, но эти девушки, вы ж знаете, верней, вы ж не знаете, что у них на уме. Почувствовала она в Зэеве пружину, которой раньше не случилось ей заметить.

Начали они встречаться. Сначала довольно редко, Зэев так и не стал хватом, стеснялся за руку взять. Знал, что в Израиле нравы посвободней, чем в строгом Квебеке, но стеснялся — воспитанный мальчик, из хорошей семьи. Малка посмеивалась над ним и его старосветской (или новосветской?) учтивостью, но, кажется, она уже влюбилась.

Тут призвали его на сборы. Обычное дело, летчик же, переподготовка или операции какие-нибудь, в стране всегда не очень спокойно. Где евреи — всегда не очень спокойно, такая жизнь. Малка не расспрашивала особенно, все равно толком ничего не скажет. Ну и что, что у нас все обо всем от всех знают? Он серьезно относился к секретности.

Позвонил он из госпиталя и сказал, что немножко ранен, и не может ли она ему привезти книги и плеер, потому что тете тяжело и…

Малка примчалась к нему как ужаленная, по дороге плакала в автобусе, прижимая к себе сумку с книгами, плеером, фруктами, думала об ужасном. Примчалась и увидела, что он с ногой в гипсе сидит в коридоре, играет в шиш-беш и смеется, наверное, выигрывает.

— Ты что? — спросила она, поставив тяжеленную сумку на пол и подняв одну руку ладонью вверх ему навстречу. — Ты что, думаешь, будто я фраерша, несусь сюда как угорелая с этой сумкой, думаю, он умирает? Ты не ранен, сработал меня, сукин сын?

— Вообще-то, я не совсем ранен, — выговорил Зэев. — Я в автобусе поскользнулся, когда ехал с занятий вот…

Ну ладно. Помирились они, а через полгода поженились.

Малкиной маме он не очень нравился. Кто их там знает, в Канаде, он небось вообще из ашкеназов. Из ашкеназов? Я так и знала, у тебя, милая, совсем нет мозгов, и чего хорошего замуж за ашкеназа? Ты посмотри на него, разве он как Шмулик или как Эзра? Ну и что, что я с отцом познакомилась в армии? Это было совсем другое время, и семья твоего отца тоже из Марокко. Ну из Туниса, ой, какая разница, Тунис-Марокко… Не нравился он маме Малки, и все. Эти ашкеназим из Канады, знаете их.

Ну, нравился не нравился, а поженились они. Все как положено, хупа, кольца, раввин из Иерусалима, целая куча родственников. Из Канады, Америки, Аргентины, Марокко, Франции, из Германии только никого не было, не осталось там родственников. Постепенно Малкина мама, Ошрат, привыкла к Зэеву, привыкла, что он живет в их доме. А еще через год Малка родила Ицика, и уехали молодые Селзнеры с ним в Канаду. О переезде они не спорили. Как-то само собой вышло, что они будут теперь жить в Канаде. Университет Малка закончила, стала психологом, в Израиле не очень щедрое предложение по ее специальности, отец Зэева время от времени прибаливал, и надо было помочь бизнесу, ну они собрались и поехали.

Малка подолгу за границей никогда не жила, бывала на каникулах у теток во Франции и у родственников деда с материнской стороны в Марокко, ездила в школьные годы в Польшу. Конечно, ей было интересно, как там в Канаде, если там жить.

B Канаде ей и понравилось, и не понравилось. Понравилось, что ее действительно любят родители Джонни — так Зэева звали дома. Понравился французско-американский Монреаль, хотя по-французски в Квебеке говорят несколько необычно, на взгляд Малки. Понравилась работа в частном детском саду, с некрикливыми и воспитанными ребятишками. Малка ж детский психолог, специалист по коллективному поведению, забыл сказать, на кого она училась. Понравилась ей рыбалка на озере, где у старших Селзнеров был большой деревянный дом, понравилось, что в Канаде тихо и чисто. Понравилось, что летом иногда идет дождь. И всегда мир.

Не понравилось Малке, которая считала себя нерелигиозной, что по субботам считающие себя религиозными родители Зэева чинно садятся в машину и едут (едут!) в синагогу, до которой, собственно, и пешком недалеко идти, но все почему-то туда едут (едут! Вот чудные евреи в Канаде) и, помолившись, спускаются в еврейский клуб в подвале синагоги. Там мужчины курят сигары, пропускают по рюмочке, играют в бильярд и беседуют.

Почему-то Малку слегка обидело такое отношение к их религии, но она привыкла. Не понравилось Малке, что, когда случается упомянуть, что она из Израиля, люди, с которыми встречаешься в субботу в синагоге, как бы начинают ожидать от нее чего-то. Ну вроде как она сейчас запоет «Атикву» или покажет татуировку с магендавидом на плече. И слегка расстраиваются, что она ничего такого не делает. Не оправдывает ожиданий от своей экзотичности. Но она привыкла и к этому и перестала обращать внимание.

Малке не понравилось, что к подружке не стоит просто забегать ненадолго, а надо сначала позвонить. Не понравилось, что за покупками не стоит выскакивать в шортах, а лучше одеться поприличней. И полицейским, если они остановят тебя на дороге, не стоит говорить: «Привет, брат, как дела? Что случилось?» Но она привыкла.

Не понравилось Малке, что Зэев слишком много работает. Он и в Израиле не сидел без работы, но она там заканчивалась, когда он выходил из офиса или из аудитории, а тут она продолжалась. Иногда не сразу и поймешь, когда он работает, а когда они развлекаются. Ей не нравилось, что она не понимает такой важной детали. Потому что ужин в ресторане, куда они с Зэевом отправились, оказывается, очень важная для бизнеса встреча, и нельзя бесшабашно отплясывать, нельзя громко смеяться, нельзя называть соседку по столу Лиззи, а надо называть ее миссис Хеннинг, а то как бы не совсем прилично. Вообще не понравилось, что надо соблюдать массу незнакомых раньше довольно строгих правил. Но постепенно она привыкла.

А что совсем сильно ей не понравилось, так это зима. Долгая, очень долгая, Малка в жизни не бывала так подолгу в закрытых помещениях, не видя неба. Зима сначала слякотная, потом морозная и снежная, солнце показывается редко, и от него еще холодней. Зэев расчищает широкой лопатой дорожку перед домом, надо долго греть машину, все время кутаешься, на гололеде может занести. Дети кашляют несколько месяцев подряд, а младший, у них уже двое детей стало, почти все время сидит перед телевизором.

Но она привыкла.

Нет, временами было здорово и зимой. Она научилась ловить рыбу из-подо льда, кататься на лыжах, не спеша и не паникуя, подрабатывая рулем, тормозить в дорожных пробках в ранней темноте. Рождество, когда город заполняется елками, и гирляндами, и Санта-Клаусами. Научилась не выскакивать на задний двор в одном свитере и не выходить из дому без перчаток.

Любящий муж, здоровые детки, большой и красивый дом, интересная работа, что еще нужно ей? И она привыкла. И не обращала внимания на досадные мелочи.

А Зэев что? Да ничего. Ему-то что? Он среди всего этого родился, в Израиле жил не очень долго, ему все привычно и понятно.

Оказалось, что не все. Он первый заговорил о возвращении в Израиль. К морю, долгому лету, к армейским сборам раз в несколько месяцев, к жизни, протекающей в основном под открытым небом, в тесноте, скученности, шуме, безалаберности. К хождению на работу и в банк в шортах, к друзьям, которым можно покричать в окно и они помашут рукой — заходи, мол, и к полицейским, к которым можно обращаться «привет, брат». Да, и к полицейским тоже. А еще к постоянно открытым окнам, несущемуся из них шуму жизни, от которого чувствуешь, как жизнь происходит вокруг тебя и сам чувствуешь себя более живым.

А еще к беспокойствам за родных и знакомых, к ожиданию войны, к сообщениям о терактах, склокам в правительстве. К нехватке денег, да, в Израиле они оба будут зарабатывать меньше. Она почти забыла это все, но Зэев заговорил об этом, и надо было что-то вместе решить. Они решили вернуться.

Вернулись. В дом Ошрат в Реховоте. Не такой большой и красивый дом, как у старших Селзнеров в Монреале, но все же дом, где их ждали. Сестры Малки вышли замуж и зажили отдельно, в Рамле и Петах-Тикве, Ошрат осталась одна, и ей было скучно. Все-таки она привыкла к большой и шумной семье, готовка, стирка, уборка, дети играют и ссорятся, а тут вдруг тишина и бездействие. Нет, она не то чтоб совсем прямо тосковала в четырех стенах, но с прежним временем, а особенно со временем, когда еще был жив Малкин отец, Ицик, сравнивать нельзя.

Ошрат просто расцвела по возвращении старшей дочери с двумя внуками и зятем. Снова ее жизнь наполнилась. Она играла с внуками, возила их купаться в море, в Ашдод, и водила в местный музей науки смотреть всякие диковины. Сначала дети почти не говорили на иврите и стеснялись всего, а потом постепенно стали такие же заводные и горластые, как соседские ребятишки, и перестали говорить с ней по-французски. Вот оно, счастье еврейской бабушки. Зятя она не то чтоб полюбила, но за столько лет привыкла и даже не вздрагивала внутренне, вспомнив, что ее дочь замужем за ашкеназом.

Ну а у Малки с Зэевом что-то не очень ладилось. Верней, у них-то все ладилось, но между ними что-то было не так. Малка отмалчивалась, а Зэев — он всегда такой. У него о чем ни спроси, все всегда в порядке. Да он и получил то, чего хотел, свое место в мире, свое осознание в нем, а Малке показалось в Израиле тесно, в Канаде было просторней, верней, там было тесно иначе.

К примеру, на конференции по детской психологии собирались каждый раз сотни, даже тысячи незнакомых и малознакомых людей, а тут — несколько десятков знакомых лиц. Встреча выпускников университета просто вогнала ее в депрессию. Все, все поголовно работали где-то за границей, защищали там диссертации, преподавали, а ты что, вернулась в Израиль? И какая-то вынужденная пауза после кивка. Как будто какая-то бестактность сама собой совершилась. Как будто что-то не удалось.

Объездив школьных и армейских подруг, Малка тоже почувствовала какую-то паузу после своих слов, что она вернулась с мужем и детьми в Израиль, живет в доме матери и работает психологом в начальной школе. Какой-то запах неудачи чувствовался им всем в ее возвращении, а ей не хотелось вдаваться в подробности. Да и как объяснить чувства и мысли, которые привели тебя из благополучной и устроенной Канады в родной, любимый и привычный, но сильно в стороне от всех мировых дорог Израиль. Да и зачем объяснять ей и самой-то непонятное?

И они развелись. Малка уехала в Канаду, к науке и простору, а Зэев остался у Ошрат, которая, кажется, с ним вполне стерпелась и жалела его. И ворчала на свою дочь, что никуда это не годится, бросает мужа и тащится с детьми невесть куда, и что тебе в науке, кому от нее счастье, тоже мне наука, да я в два раза лучше тебя знаю, как с детьми обращаться, вон они какие здоровые и веселые… Но Малка все ж уехала.

Вот так. Евреям вечно не сидится на месте. Страсть. Горячие ветры равнин и холмов сообщили их крови какую-то запредельную страстность, даже истовость. Буквально во всем. Со стороны это может показаться примитивным из-за такой вот избыточности. Какая-то постоянная, слегка нелепая драма сопутствует им, какая-то сверхмотивированность.

Ну и что дальше? Дальше Зэев переехал из Реховота на север страны, в какой-то кибуц, который затевал развивать компьютерные технологии и нуждался в специалистах со связями в большом мире, погрузился в новое большое дело, вокруг кипела обычная, избыточная в проявлениях израильская жизнь. Кажется, он общался по телефону только с детьми, ну и позванивал в Реховот Ошрат. О Малке он не говорил ни с ней, ни со своими родителями. Мать пыталась что-то рассказать, однако Зэев мягко, но недвусмысленно дал понять, что не стоит, и вроде б к этому больше не возвращались. Дурацкое положение их развода узаконилось, устоялось и стало нормой. Так все какое-то время и шло, когда я об этом узнал.

— Да, кстати, ты слышал, что Селзнеры опять вместе?

— Что?! Нет!

— Да, Малка с детьми вернулась из Канады, они теперь живут на севере. Зэев большой человек в хайтеке, а Малка преподает в Хайфе.

— О Господи, они ненормальные, эти двое!

Малка отправила ему на электронную почту рисунок Йони, где они оба, Малка и Зэев, нарисованы под деревьями. Малка под кленом и Зэев под оливой. Зэев позвонил в Канаду и сказал, что он, кажется, ранен, не хочет ли она привезти ему книги, а то тетя неважно себя чувствует…

Израильская вечеринка в начале осени. Во дворе стоит мангал, Зэев носит охапками из холодильника в доме вино и пиво, Малка сидит под оливой и режет помидоры, время от времени оборачиваясь к манежу, в котором среди цветных мячиков и плюшевых медведей ползает их дочь. Среди мягких и каких-то грустных линий гор на юге скорей угадывается, чем видится оранжево-розовое закатное отражение солнца в водах Кинерета. Гости жуют, пьют, треплются о политике, пританцовывают под музыку по радио. Такие нормальные израильские развлечения при большом скоплении народу. Вся жизнь у нас так, при большом скоплении народу.

Я сижу рядом с Ошрат и киваю, почти не слушая ее рассуждения. Да ей и не надо, она таким способом приводит мысли в порядок, ей не нужен собеседник, ей не нужен слушатель, ей нужно присутствие. Она не может приводить мысли в порядок в одиночестве. Мы оба блаженствуем, она со своим кофе и разговором, я со своим вином и закатным Кинеретом далеко внизу. Мы среди наших друзей, чего нам еще?

Стоп. Погоди-погоди, Ошрат, что? Я говорю, медленно повторяет мне она, никуда не годится, сколько головной боли, таскают детей по всему миру, женились-разженились, надо было ей выходить замуж за нормального израильского парня, как Эзра, Шмулик… или как ты.

Я давлюсь вином, кашляю, по щекам текут слезы. Ошрат с ворчанием хлопает меня по спине. Подняв голову от манежа, на меня смотрит Малка. Зэев, остановившись с бутылками в руках, смотрит на меня, a я кашляю от этого внезапного удушья, и слезы у меня текут и текут.

Еда что надо!

Катьке

Когда мы сюда приехали, местное население уже вполне себе представляло, с кем имеет дело, в отношении нас на многое не рассчитывало, поэтому мы не застали взволнованных и радостных встреч аборигенами, визитов соседей и добровольцев с целью помощи в привыкании и обзаведении. Зато не застали и дурацких расспросов вроде «правда ли в России всегда зима и совсем нету по этой причине холодильников?». И наивных разводок почти не застали. Много мы чего не застали, привыкали и обзаводились сами, сами знакомились с соседями, сами обнаружили, что находимся во в целом доброжелательном и незлобивом месте.

Застали зато уже сходящий постепенно на нет, a тогда еще традиционный вопрос аборигенов к новоприбывшим из России: «Еш ба-арец охель тов?» (Дословно: есть ли в этой стране хорошая еда? А в контексте: хороша ль еда в Стране?) Объяснять тонкости взимоотношений еды, наличия денег и слабого знания, где, чего и в каком виде продается, было лень, и мы коротко и честно отвечали: «Да-а, есть. Еда в порядке!» — отвечали мы.

Да чего там, еда и в самом деле была хороша и доступна, заработать на нее не составляло труда, море фруктов, короче, с едой в Израиле был порядок, и это радовало после постоянных в последние предотъездные годы опасений, что на нее не хватит денег или она может прекратиться. Опять же водка была по смехотворной цене, и ее не страшно было пить. Опять же пиво дешевое и годное на вкус. Фрукты почти даром и круглый год. Впрочем, уже говорил об них.

— Еш ба-арец охель тов! — отвечали мы бодро и посмеивались про себя над аборигенами, такими примитивно-незамысловатыми с их вопросами о еде и удовлетворенностью нашими согласными ответами. Мы посмеивались и поглядывали на них с горних высей наших когдатошних музыкальных и математических школ, последующих вузовских дипломов и последипломных «приличных» должностей, мы такие все из себя продвинутые посетители музеев, и театров, и выставок, и концертов знаменитостей, гордящиеся (не без оснований) причастностью к великой державе и великой культуре. Посмеивались над их способом одеваться в неглаженое и обуваться в сандалии.

— А как они на тротуаре сидят, вы видели?

Дураки.

А они, в свою очередь, посмеивались над нашими университетскими дипломами, наличие которых не совмещалось у них в головах с неумением говорить ни на одном языке, кроме великого и могучего, посмеивались над нашим чувством причастности к великим культурам, не побывавших притом ни в одной стране мира, кроме той, где родились, и над нашей предполагаемой продвинутостью в отвлеченных науках в сочетании с беспомощностью в обращении с банкоматом и счетом за воду. Посмеивались над нашей манерой пасти детей почти круглосуточно. Они-то в массе своей закончили только среднюю школу, зато побывали в самых разных странах и говорят на нескольких языках, даже по-русски честно пытаются. А дети у них свободно шляются где попало, даже и в темное время, чего им сделается.

— А вы видели, как они одеваются, эти русские? Как будто на прием идут.

И что?

Да ничего. Кто-то в ностальгическом опупении влился в маленькую Россию внутри Израиля. Со своими детсадами, парикмахерами, ресторанами, магазинами, докторами и таксистами, с приличными и культурными знакомыми. С собственной шпаной и мафией, телевидением и газетами, с пенсионерами, демонстративно корчащими рожу, когда к ним пытаются обратиться на иврите. Кто-то плюнул на какую-либо Россию и двинул жить в еврейской стране, отрастил бороды, переименовал себя и детей, обзавелся постоянным местом в ближней синагоге, запретил в доме говорить по-русски и выкинул к чертовой матери привезенные русские книги. И делает теперь вид, что он не из нас.

Кто-то, как я вот, продолжает жить с русским именем и фамилией, зажигает свечи в канун шаббата, с детьми говорит по настроению или от случая к случаю на двух языках и смотрит какие попало телепрограммы. И еду покупают какую попало, кошерную и нет, отмечают Песах и Первомай, читают газеты и книжки на двух языках и не напрягаются, что дети вряд ли затеют читать в подлиннике Достоевского и вздыхать под Чайковского. Не в энтим щастье. Как-то все постепенно устроилось, все постепенно и незаметно для себя нашли, чего им надо, или хотя б привыкли. Или уехали. Дальше, в Америку, Австралию, Европу, или вернулись к родным березам, или у кого что вместо них.

Дело такое.

Мы все отравлены. Израиль расслабляет. Его безумный климат расслабляет. Его небольшие размеры расслабляют. Его семейно-междусобойная атмосфера расслабляет. Привычка не встречать по одежке расслабляет. Иврит с его карканьем и рубленой графикой, как ни странно, тоже расслабляет. Обычность быть евреем среди таких же расслабляет. А больше всего расслабляет мгновенно почти образовавшаяся и за годы въевшаяся привычка не думать о еде, не думать, откуда на нее возьмутся деньги, не думать, что упаковка обманет и чем-то траванешься.

Есть, есть в Стране хорошая еда. Мы на нее, слава Богу, зарабатываем и дальше будем, мы, чтоб она и дальше была, ходим на армейские сборы. Чего греха таить, мы и из-за нее сюда приехали и не в последнюю очередь из-за нее остаемся.

Вот вам и весь сионизм. Не беспокоиться о еде и быть среди таких же.

Может, у кого получше есть, а меня такой вот вырос.

Впечатления о заграничной жизни

Ездил в Эйлат на пару дней и такое привез оттуда впечатление о заграничной жизни. Вернее, их два.

Первое. Для среднего израильтянина купальный сезон заканчивается, как только исчезают с пляжей спасатели. Нормальный житель еврейского государства не представляет себе морских купаний без истошных воплей спасателей в матюгальник и периодических со спасателями же перебранок. Да и температура ниже 35 по Цельсию, видимо, несовместима в голове простого Ицика или Шмулика с водными процедурами. Между тем бассейн в отеле был полон народу до краев, похоже, наличие спасателя на его берегу как-то примиряло народ с низковатой (31 градус) температурой.

Второе. Средний израильтянин не представляет себе путешествия на автобусе без периодических остановок для еды и танцев. Ехать из Эйлата до Тель-Авива километров триста. За это время мои спутники тормозили всю колонну автобусов раз пять, каждый раз не менее чем на полчаса. И каждый раз они радостно что-то ели и плясали под любые звуки, напоминающие музыкальные. На заправке в Димоне, похожей на захолустный городок из фильма «Разворот», никакой музыки не обнаружилось, и они взялись отплясывать под собственное хлопанье в ладоши. С каждым, кто выходил из автобуса, чтоб отправиться домой, прощались так долго и бурно, будто это их любимый родственник, с которым они не увидятся долгие годы. Между тем все работают в одной компании «Суперсаль», а большинство даже в одном здании. И с утра им на работу. Боруха, свалившего без получасовых объятий со всеми пассажирами автобуса, на следующий день долго укоряли в черствости и рассказывали, что беспокоились, не заболел ли он, что так скоро свинтил.

Резюме. Нет, этот народ положительно непобедим. А всякие Европы нам похрен.

Совсем не страшно

Заснув, видел во сне море и звезды и темную, чуть припыленную зелень, а проснулся от неуместного среди всего этого крика сойки. Выплывая из сна, вслепую выруливая в реальность, почувствовал хвойный запах из окна, слегка приоткрыв глаз, увидел в окне ели, или кедры, или это все-таки ели, не поймешь спросонья, нет, это ели, а за ними голубым контуром каменная башка горной вершины в снежной шапке еще более нежного оттенка.

Где я? Повести нерезкими еще глазами слева-направо и справа-налево по комнате, увидеть старенькую кружевную занавеску, бьющуюся о темное некрашеное дерево оконной рамы, портрет смутно незнакомого мужика в деревянной простой раме, шляпа на гвозде, пошарпанный, но внушительный комод, заваленный сверху книгами в стопках, закопченный камин из серого камня, приоткрытая дверь и, наконец, собственные ноги, покрытые лоскутным, или как это называется, ах да, пэчворк одеялом. И грядушка кровати с медными шишками.

Мгновенный приступ радости. Сбылось! Я там, где мне всегда хотелось быть! К запаху хвои примешивается легкая нотка запаха Большой Воды. Да это ж озеро! Ого! Все как я хотел. Есть и собака? И тут же отдаленное хриплое взлаивание.

И мгновенный испуг. А где все? Где жена? Где Лейка? Где Арсений? Он же вообще в армии служит на другом конце земли? Или нет?

Голос жены, с веранды, что ль:

— Лея, иди уже сюда, ноги по колено мокрые, и перестань гонять пса!

— Минуту, мам, щас!

Лейка никуда не идет сразу, а даже если идет, ей надо обозначить неодновременность требования и исполнения. Ага.

На тумбочке звонит черный здоровенный телефон, я осторожно говорю в него «але» с вопросительной интонацией и слышу в ответ:

— Привет, пап.

Все здесь. Совсем не страшно, раз все здесь, можно жить.

Какой-то странный свист. Что это свистит? Сработала у кого-то сигнализация в машине на соседней улице. Откуда тут соседняя улица, мы ж тут одни. Откуда тут чужая машина?

Телефон, однако, не дает додумать, взрывается жестким «Rainbow». Обычный «Сони-Эрикссон». Але?

— Привет, пап.

В окне жесткие листья бенгальского фикуса, желтый отсвет фонаря. Отдаленно взлаивает не моя крупная собака. Тьфу блин, приснилось.

Пол-одиннадцатого ночи, жена заерзала, Лейка у себя скрипнула кроватью. До подъема пять часов.

— Привет, сын. Как дела?

Можно жить. Совсем не страшно.

Продолжение еще следует

Небо — сине-розовое неровно отрезанное по нижнему краю черно-синей кромкой гор, в свою очередь нижним краем плавающей в киселе низких облаков.

Рассвет на верхних ночевках холоден и ветрен. Я нервно роюсь в многочисленных карманах, пытаясь спросонья определить, что именно я забыл и чем это чревато. Чтоб я совсем ничего не забыл, еще ни разу не случалось, и я не надеюсь, что случится сегодня.

Мысль об обреченности и одновременное такое чувство бесшабашности: да мало ли без чего человек может обойтись.

С этим чувством и этой мыслью я просыпаюсь, и до меня медленно доходит, что я не в горах, мне не двадцать лет, я ничего не мог забыть на восхождение, поскольку ни на какую гору я не иду.

Я у себя дома, в Ашдоде, в Израиле, в своей маленькой полутемной спальне, мне слегка за сорок, я обременен проблемами другого рода.

Сегодня выходной, и мне не надо идти на работу. Я сегодня буду не спеша завтракать, степенно погружусь с женой и детьми в нашу машину. Я сегодня буду гулять по теплым холмам вблизи Бейт-Шемеша, вполне себе диким и напоминающим кавказское низкогорье.

Мне уже давно не надо беспокоиться о забытом в путь, ибо, что б я ни забыл, в грустных горах Израиля не бывает лавин, камнепадов, обвалов ледовых карнизов, внезапной перемены погоды, и везде близко дороги и люди.

Так что гулять там легко и приятно, нюхая ароматы цветущих трав, любуясь полетом птиц и насекомых, зная, что неподалеку машина, которая вернет меня домой, хоть мокрого, хоть грязного, хоть с подвернутой ногой и расцарапанными руками, к моему небольшому дому посреди зеленого двора. У нас тут другие заботы, отличные от когдатошних сборов на восхождение в ледяной темноте, не имеющие ничего общего с лихорадочным ощупыванием карманов — не забыл ли чего, от чего может зависеть жизнь. Легче? Труднее? Просто другие заботы и страхи. Но они не мешают иногда просыпаться в таком состоянии озабоченности и наплевательской бесшабашности, как сегодня. Никуда не делась, не ушла с переменой климата и утеканием лет та рассветная дрожь и веселость.

И потому в колыхании горячего воздуха над тропой, в густом запахе цветущего окончания зимы будут мне чудиться вид рассветного неба и острые края высоких гор, режущих его на две неравные половины.

Обычное дело

Обычное дело для человека — взять и помереть. Взять и помереть в свой срок посреди этой жары и пыли и суеты конца израильской летней недели. Делаю покупки в супермаркете, никуда не спешу. Друг позвонил и сказал, что отец умер, не могу ли я приехать и помочь. Конечно, я могу, напротив, был бы обижен, если б он ко мне не обратился. Надо ехать в Реховот к полудню.

Переодеваюсь дома в длинные штаны, вешаю на башку кипу и еду в Реховот на кладбище. Там тихо и сонно, жара жуткая, еще несколько семей ждут своей очереди на отпевание и захоронение. Никто не вопит, не ревет белугой, не бьется в судорогах, никакой музыки, все предельно функционально и размеренно, как в присутствии.

Иудейский похоронный ритуал, как и все иудейские ритуалы, строг, небросок и не допускает отсебятины. Позвали друга и его сестру посмотреть на их отца и проститься, прежде чем его завернут в саван и талит. Потом тело, недавно бывшее Эрнестом Певзнером, здоровенным дядькой семидесяти лет, запакованное в белую материю, вывозят в специальную комнату, где друг прочтет Кадиш и рав скажет положенные слова. Другу после положенных слов надрежут и порвут ворот рубашки в знак траура, и мы двинемся в сторону приготовленной могилы.

Солнце печет, рав поет что-то заунывное и мелодичное, горячий ветер метет красноватую пыль, скрипит колесо у каталки, на которой тело Эрнеста совершает свой последний путь, мы следуем в отдалении, атеисты, несведущие в собственных обычаях. Все малость обалдевшие от жары и от незнания кому, что и как делать. Забывшие свои порядки и своего Бога, возвращенцы к незнакомым истокам. Незадолго до поворота к приготовленной могиле рав останавливает процессию и велит четырем мужикам, в том числе и мне, поднять тело с каталки и последние метры донести его на руках. Несем. Рядом с могилой останавливаемся на несколько минут, рав допевает, что положено, и вдвоем, я и мой подручный, опускаем мертвое тело другова отца в узкую яму, забетонированную по бокам. Подручный накрывает тело в саване без гроба несколькими поперечными бетонными блоками, и мы все по очереди засыпаем могилу.

Цветы, венки, временная табличка с именем, пока не установят памятник. Рав говорит всем, что вернуться к воротам надо другой дорогой, чем пришли на место захоронения, и мы двигаемся обратно. Тишина, жара и спокойствие. Памятники в основном белые, без фотографий, плиты с камешками от посетителей, несколько тут и там посаженных деревьев. Вот и все.

Я-то человек сторонний, но как-то успокаивает и примиряет с миропорядком деловитость и выверенность обряда, понимаешь, что умирать не так и страшно, дело обычное — лечь в свой срок в землю под пение молитв, вернуться к началу, к праху, к миру. На иврите так и говорят «ушел в мир его». А мы пойдем, выпьем водки, поговорим об усопшем, о том о сем и продолжим пока жить. Пока не придет время каждому уйти в его мир. Обычное дело для человека — лечь в землю неподалеку от его давних предков и поблизости от святынь своего народа. Всего-то пара тысяч лет нам для этого понадобилась. В сущности, это немного.

Примечания

1

КЭЧ — квартирно-эксплуатационная часть.

2

Майса — некая поучительная история, зачастую наполненная тонким юмором. Либо — длинное, совершенно не относящееся к делу повествование, которое излагается только для того, чтобы не отвечать на заданный вопрос. Майса успешно проживает и в иврите, и в идише.

3

КМС — кандидат в мастера спорта.

4

КСП — клуб самодеятельной песни.

5

Бар мицва (сын заповедей) и бат мицва (дочь заповедей) — так называют мальчиков и девочек, когда они становятся взрослыми. Так же называются церемонии перехода от детства к взрослой жизни.

Content

Борис Мещеряков
Там, где нас есть

Советы для выживания в меняющемся мире

Пока не разлучит нас смерть

Другие мы

Есть вещи пострашнее…

Посмотреть на живых крокодилов

Возможный подход к индивидуальному прогнозированию

Методика накопления опыта

Боксер

О знании и печали

Ожидание восхода

Попытка анализа реальности

Кому поп, кому попадья…

Не сожалей!

С меня хватит!!!

Комплименты для внутреннего использования

Равновесие

Хочу покоя

Тренировка памяти

Не в твоих силах

Замечания к наблюдениям

Кто получает все

Возможность выбора

Танцы на втором этаже

Ближе к небу — ближе к Богу

Мой небольшой загородный замок

Умные, красивые и молодые

Что мне всегда нравилось

Там, где нас есть

Только факты

Ближние предки. Дед Моисей

Ближние предки. Дед Виктор и бабка Аня

Дачники

Ближние предки. Отец мой Юрий

Медные трубы

Трогай, сынок!

Петух

Бравый солдат я

Неугомонный семьянин

Темные инстинкты

Под гитару

В степной глуши

Не очень праздник

Все ж мы люди не совсем конченые…

Там, где нас есть

Проверка реальностью

Погреб

Дрессировщик

Сын

Детки

Своя картошка

Когда я вырасту большая

И не убоюсь я

Звягин и я. Размышление на тему Веллера

Сакрализация обыденного

1. Колбаса

2. Штаны

3. Крыша над головой

4. Кино

5. Чтиво

6. Алкоголь

Род безумия

Что-то, чего не было

Свой

Фантомные боли

Скрещивающиеся прямые

Род безумия

Многодневная экскурсия

Вся правда

Летать не можем

Баянист

Экзотика

На новом месте

И мир во всем мире

Монолог

Коробка с цветными пуговицами

Жить

По вере его

Вруны

Место подвигу

Друг человека

Тиран

Вечные ценности

Я знаю, что он знает, что я знаю

Назови себя Гантенбайн

Отчаянный

Вы не поверите

Страшные сказки. Машенька и другие

Страшные сказки. Пиарщик

Вся правда о драконах

Дающий вовремя

Очередь на трансплантацию

Недолет

Предстоящие события

Три рассказа о чудесах

Ученики колдуна

Умник

Внимание к деталям

Купи слона (короткая повесть)

Вернуть свое (короткая повесть)

Одна и та же жизнь

Сюжет

Свадьба на ночь глядя в рабочий день

О независимости уличных котов Страны Израиля

Ципора и милость Небесного Отца

Мирьям. Дорога к дому

Стул работы мастера

Чайник для госпожи Мадждали

Идише татэ

Прямые пути

Олива и клен

Еда что надо!

Впечатления о заграничной жизни

Совсем не страшно

Продолжение еще следует

Обычное дело

Примечания