Сильвия Торп

Своенравная красавица

Часть первая

Глава 1

ЧЕРИТИ, ДЕТСТВО

Солнце сияло в то майское утро, но было холодно, резкий ветер гнал по небу легкие облака, шумел молодой листвой и клонил к земле первые весенние цветы в парке Джонатана Шенфилда. Еще совсем рано, весь дом спит, в Маут-Хаус встали только слуги, а Черити уже спустилась украдкой по черной лестнице и проскользнула по выложенному каменной плиткой коридору за кухней. Ей нужно было к двери в дальнем конце коридора, к двери, которая выходила во двор, отделявший жилые помещения от конюшен. Оттуда ничего не стоило выбежать в парк и очутиться на свободе.

Черити, затаив дыхание, прошла на цыпочках по коридору. На самом деле никто не запрещал ей выйти рано утром на прогулку, и слуги, хлопотавшие на кухне, не имели права остановить ее, но Черити знала, что, если ее заметят, начнутся восклицания и вопросы, и волшебное очарование этого прекрасного утра будет безнадежно испорчено.

Она добралась, наконец, до двери и тихонько открыла ее. Двор был пуст, и, подобрав юбки, Черити помчалась к распахнутой калитке, проскочила посыпанную гравием дорожку, ведущую к парадному входу, и вскоре оказалась в заросшем буйной травой парке. Черити бежала, пока хватило сил, и остановилась перевести дух под раскидистыми ветвями дуба. Она прислонилась к мощному корявому стволу, раскинула руки и запрокинула голову, упиваясь своей свободой.

Черити было тринадцать лет, а этим именем[1] ее наградили, чтобы она не забывала о своем месте в жизни, так как, будучи сиротой от рождения, целиком зависела от милости старшего брата своего отца, Джонатана Шенфилда. Он был человек справедливый и никогда не упрекал девочку за то, в чем она никак не виновата, но несчастные обстоятельства, да еще и то, что она была наполовину француженкой, — все это неизбежно накладывало свой отпечаток, отдаляя Черити от его троих детей, с которыми она росла вместе. Эти факты, впрочем, редко тяготили ее, и уж меньше всего в то сияющее майское утро 1641 года.

Отдышавшись, Черити отошла от дуба и тихонько побрела дальше, поскольку не боялась, что ее догонят. У нее не было определенной цели, хотелось просто побыть одной, вне дома, без придирок двоюродного брата, 16-летнего Джонаса, и не чувствовать пустого безразличия Бет и Сары, его сестер. А также избавиться на время от монотонного круга уроков и домашних обязанностей, против которых так часто бунтовало в молчаливом протесте все ее существо. Позднее ей, вероятно, придется сполна расплатиться за свой поступок, но не могла она сидеть спокойно, когда счастье и волнение бурлили в ней, как вешние воды. Этого дня она ждала всю долгую зиму.

Черити направилась к ручью, который служил границей имения ее дяди; по другую сторону начиналось обширное поместье сэра Даррелла Конингтона. На протяжении многих поколений его семья владела этими землями, и влияние сквайров распространялось на всю округу. Они даже добавили свою фамилию к названию деревушки в соседней долине — получилось Конингтон-Сент-Джон, а их большой дом, венчающий вершину холма между деревней и Маут-Хаус, именовался просто и гордо — Конингтон.

Черити подобрала юбки и, соблюдая величайшую осторожность, перебралась через бурный ручей — мостками ей послужили два больших камня и полусгнивший ствол упавшего дерева, а потом взобралась на грязный противоположный берег. Перед ней круто вздымался лесистый склон холма, но узкая тропинка, петляющая между деревьями, была ей так же хорошо знакома, как и аккуратные дорожки дядюшкиного сада. Две семьи, обитавшие по соседству много лет, всегда были в дружеских отношениях, но по иронии судьбы именно Черити выпало на долю впервые установить действительно тесную связь между ними. Из всего семейства Шенфилд Черити была самым частым и желанным гостем в соседском доме, что чрезвычайно раздражало ее кузена Джонаса.

С дальней опушки леса, там, где он граничил с обширным оленьим парком, был виден сам Конингтон — великолепный дом, построенный во времена старой королевы взамен прежнего, более скромного особняка. Дом стоял на холме, его высокие трубы и островерхая крыша четко вырисовывались на фоне ясного весеннего неба, изящные обводы окон сверкали на солнце. К подножию террасами поднимались сады с могучими деревьями и ровными лужайками, статуями, увитыми зеленью беседками и ухоженными цветниками. Все это было обнесено высокой кирпичной стеной с широкими арочными воротами. Внушительный дом свидетельствовал о богатстве и гордости его владельцев. «Гордый, как Конингтон» — это изречение хорошо известно во всей округе. Большинство относилось к этой черте характера с пониманием, так как в гордости Конингтонов не было высокомерия. Только немногие вроде молодого Джонаса Шенфилда и нескольких недовольных в близлежащем Плимуте негодовали или ворчали по этому поводу в своем кругу.

Конингтон нравился Черити во всех отношениях, а тот вид, который внезапно открывался глазам, когда, поднявшись по крутой тропинке, она выходила из рощи, не надоедал никогда. Черити немного помедлила, глядя на поместье. Она знала, что, несмотря на ранний час, в доме уже кипят приготовления к празднику: ожидалось, что единственный сын хозяина привезет сегодня домой свою молодую жену.

Юный Даррелл Конингтон был для Черити самым главным человеком на свете. Шесть лет назад он впервые спас ее от грубого задиры Джонаса; так возникли отношения, которых многих озадачивали, а самого Джонаса просто выводили из себя. Странная дружба связала маленькую родственницу Шенфилдов, наполовину иностранку, к которой и в семье-то относились презрительно-равнодушно, с сыном и наследником сэра Даррелла Конингтона и оказала громадное влияние на довольно унылую до того жизнь Черити. Когда стало ясно, что сам сэр Даррелл очень тепло относится к девочке и что его жена приняла малышку под свое крыло, в Конингтоне и окрестностях молча признали, что с Черити Шенфилд надо теперь считаться.

Сама же девочка, обеспеченная дядей из чувства долга и также по долгу благодарная ему, вскоре по-настоящему привязалась к сквайру и его жене, а самая сильная привязанность и самое глубокое чувство достались юному Дарреллу. Будучи на четыре года старше ее, он превратился в молодого человека, когда она еще сидела за уроками в классной комнате, и все же время еще больше сблизило их, так что Даррелл смотрел на Черити почти как на родную сестру, которой ему так не хватало.

Их дружба прервалась только год назад, когда сэр Даррелл решил, что пора его сыну повидать мир, и отослал его в Лондон — пожить при дворе перед поездкой в Кент для заключения брака, давно оговоренного для него. И Даррелл уехал из Конингтона, но теперь, наконец, настал момент долгожданного возвращения, а то, что молодой человек привезет с собой жену, совершенно не беспокоило Черити. Новобрачная была не намного старше ее самой, и Черити пребывала в радостной надежде, что обретет в Элисон Конингтон подругу, почти ровесницу, и с женой Даррелла у нее будет гораздо больше общего, чем с двоюродными сестрами.

Постояв на опушке, Черити пошла дальше через парк, в сторону от дома, к дороге, ведущей в деревню. Минут через десять она миновала величественные въездные ворота, обрамленные каменными столбами, и, спускаясь с холма, бросила мимолетный взгляд направо, где среди деревьев виднелись крыши и трубы необитаемого Дауэр-Хаус. Вскоре дорога круто свернула, огибая холм, и теперь вся деревня у подножия холма лежала как на ладони.

На свой лад это был столь же прекрасный вид, как и особняк, горделиво венчающий вершину холма. Соломенные крыши сгрудились на зеленом склоне вокруг церквушки Сент-Джон, ее квадратная башня выделялась на темном фоне тисов. За церковью, на другом берегу речки, что вилась по долине, яркий блеск отраженных солнечных лучей выдавал наличие громадного колеса водяной мельницы. А справа — длинный, приземистый, крытый соломой постоялый двор у старого каменного моста на дороге, ведущей в Плимут. Ощутив прилив свежих сил, Черити побежала с холма и скоро догнала рослого молодца в домотканой одежде — он шагал в ту же сторону, с собакой по пятам. Он оглянулся, заслышав приближение Черити, и она узнала Диккона Брамбла, старшего сына хозяина постоялого двора. Диккон остановился и улыбнулся ей, откинув прядь светлых, как пакля, волос, небрежно упавших на лоб.

— Доброго утречка, мисс Черити, — приветствовал он ее. — Раненько вы вышли из дому.

Черити наклонилась погладить собаку, которая радостно виляла хвостом у ее ног.

— Да не могу я лежать в постели в такое утро, Диккон, — весело ответила она, — а сегодня тем более!

— Ага, — согласился он, кивая, — большой день для Конингтона! Работать, я думаю, сегодня не придется: вся деревня встречает мастера Даррелла и его леди!

— Мы приглашены на обед в Конингтон. Сэр Даррелл устраивает праздник в честь их приезда, — заметила Черити, идя рядом с ним. — Как хорошо, что Даррелл снова будет здесь! Он так давно уехал, но леди Конингтон говорит, что теперь они с женой останутся в Девоншире.

— Конечно, они будут жить здесь, мисс Черити! Пусть все беды останутся в Лондоне, как говорится.

— Беды? — Черити, нахмурившись, оглянулась на молодого человека. — Какие такие беды?

Диккон пожал плечами и покачал головой. Для того, кто никогда не уезжал далее пяти миль от своей родной деревни, Лондон существовал вообще в другом мире. Разногласия между королем и парламентом, отставка королевского премьер-министра, даже вторжение шотландской армии на севере — все это были лишь смутные любопытные слухи, далеко не столь важные, как приплод ягнят или виды на урожай.

— Что-то такое толкуют в Плимуте, — сказал он неопределенно, немного помолчав. — Вчера в деревню заходил коробейник, он и говорил, что очень уж горячо некоторые поносят короля.

Черити шагала молча, наморщив лоб. Она была всего лишь ребенком, но обладала живым и любознательным умом, и слова Диккона напомнили ей кое-какие вещи из разговоров с братцем Джонасом. Он часто ездил в Плимут. Его мать происходила из тамошней преуспевающей купеческой семьи, и два ее брата, не имевшие своих сыновей, любили, чтобы племянник навещал их. Ясно же, что когда-нибудь он унаследует от них хорошее состояние, и отец был не против того, чтобы Джонас обучался делу. Правда, Джонас попутно обучался и многому другому, но этими своими знаниями и взглядами он делился только с Черити. Джонас не любил и презирал бедную родственницу-сиротку, но она, по крайней мере, выслушивала его, не то что сестры, и не выбалтывала все это родителям.

От Джонаса Черити узнала, как все недовольны налогом, именуемым корабельной податью, и штрафами за непосещение церкви; так узнала она и о войне с Шотландией, и о решении короля править без парламента. И для нее стало привычным повторяемое часто и всегда с проклятиями имя графа Страффордского, доверенного министра короля, сейчас привлеченного к суду за свою деятельность. Информация Джонаса бывала неточна и обычно окрашена предвзятостью тех, от кого он ее получал, но Черити узнавала достаточно, чтобы понять, что не все так прекрасно в мире, как можно предположить по мирной и спокойной жизни в их тихом уголке Девоншира. Сейчас ей впервые пришло на ум, что эти отдаленные беды могут однажды коснуться и ее собственной жизни, и жизней самых дорогих для нее людей. Неясное предчувствие охватило девочку, затмив на мгновение сияние такого многообещающего дня.

Дурное настроение вскоре развеялось. Диккон уже отбросил эту тему, перейдя к более животрепещущему вопросу, и рассказывал о том, как в деревне готовятся отпраздновать возвращение в отчий дом наследника сквайра вместе с молодой женой. Событие, конечно, грандиозное, ведь у сэра Даррелла других детей нет и, хотя само бракосочетание молодого Даррелла состоялось прошлой осенью в доме невесты в Кенте, обитатели Конингтона только теперь получили возможность повеселиться от души. Все помещики в округе приглашены на празднество, а для простого люда организовали музыку и танцы на зеленой лужайке в деревне, едой и напитками их щедро снабдил сэр Даррелл. Это будет радость для всех, и настроение Черити, от природы жизнерадостной, снова поднялось, пока она слушала Диккона.

— Интересно, — сказала она больше самой себе, — как будет чувствовать себя миссис Конингтон среди совершенно незнакомых людей, вдали от дома и семьи? Как по-твоему, мы ей так же любопытны, как она нам?

Диккон поскреб затылок — разговор пошел какой-то слишком глубокий для него — и через несколько шагов сообщил, что некоторые в деревне считают, что напрасно мастер Даррелл женился на «иностранке» из другого графства, а не на девонширской девушке. В этом месте он резко прервался, вспомнив с некоторым опозданием, что мать его спутницы была настоящая иностранка, и не только для Девоншира, но даже и для Англии. Черити, впрочем, не заметила его промаха. Она продолжала все так же размышлять вслух:

— Я-то думаю, что это так заманчиво путешествовать по разным далеким местам. Мне хотелось бы поехать в Лондон и во Францию. В Нормандию, где родилась моя мать. Будь я мальчиком, я бы поехала, как только вырасту! — Она разгорячилась, темные глаза заблестели, эта тема всегда ее волновала. — Я преуспела бы в жизни, разбогатела и могла бы делать то, что мне хочется. Да, все пути открыты перед тобой, если ты мужчина! Женщина ничего не может, если только она не богачка и красавица, а у меня ничего этого нет. Вот бы мне родиться мальчиком!

Диккон усмехнулся над ней, не схватывая, о чем это она, но желая все же сделать приятное, потому что знал ее всю жизнь и на свой лад любил. Черити вздохнула. Не с Дикконом ей хотелось бы поговорить, а с Дарреллом: он всегда смеялся вместе с ней и никогда — над ней, он понимал ее неугомонность, порой доходившую до открытого бунта. И Даррелл объяснил бы ей эти странные тревожные слухи, которые привозил Джонас из Плимута и о которых теперь узнал даже флегматичный Диккон. Хоть и не ведая, кто прав, кто виноват в той грандиозной распре, Черити, однако, инстинктивно понимала, что рассказы Джонаса односторонни и окрашены его собственным завистливым, сварливым нравом.

Они вошли в деревню; люди занимались обычными делами, но в воздухе безошибочно ощущался острый дух предвкушения. Черити рассталась с Дикконом у дверей «Конингтон-Армс», его тоже ожидала работа, а сама присела на низкий парапет моста, поглядывая то на искрящийся внизу поток, то на чудесный вид вокруг. Яркие цветы в садах у домиков по всей деревне, фруктовые деревья в цвету, молодая зелень лесов и лугов на окрестных холмах — все это создавало законченную картину сельской идиллии, даже трудно было поверить, что всего-то в нескольких милях отсюда может быть совершенно иная местность, что на севере лежат дикие, глухие, населенные призраками пустоши Дартмура, а южнее морские волны неустанно бьют в неприступный берег. Порой Черити задыхалась в этой уютной долине, ее неудержимо тянуло к дикой пустоши или беспокойному морю, но сегодня ею владела полная умиротворенность. Даррелл возвращается домой.

Наконец она вспомнила о времени, как быстро оно проскочило. Черити спрыгнула с парапета и пустилась домой. Она спешила, старалась изо всех сил, и все равно к тому времени, когда добралась до дома, который в момент ее бегства мирно дремал за закрытыми ставнями, его обитатели явно были на ногах и жизнь шла обычным порядком.

Черити остановилась, раскаиваясь в собственной неаккуратности. В утренней спешке она схватила старую шерстяную накидку и сунула ноги в башмаки на толстой подошве. Они были теперь в грязи, юбка тоже запачкалась. Волосы, небрежно связанные узлом, рассыпались по плечам. Несомненно, следовало проявить благоразумие и хоть немного привести себя в порядок, прежде чем войти в дом.

Черити отклонилась от той тропы, которой уходила из дому, и оказалась у остатков крепостного рва, давшего название дому[2]. Сейчас он превратился в обычный прудик, отгороженный со стороны дома древней стеной с полуразрушенной надвратной башней. Там плавала пара лебедей, и рыбки поблескивали чешуей меж листьев кувшинок. Черити стерла грязь с ботинок о влажную сочную траву, встала на колени у озерца и наклонилась над тихой водой — вот и зеркало, чтобы собрать в пучок свои густые черные волосы.

Лицо, глядевшее на нее из воды, подтверждало ее собственное мнение, что красотой она не блещет. Черити слышала, что Маргерит, ее мать, отличалась своеобразной, темной, нездешней красотой, но если это правда, то она ничего не передала дочери от своей внешности, кроме чистой смуглой кожи. Сама Маргерит, доживи она до того времени, когда ее дочь вырастет, узнала бы это гордое лицо с широким лбом и твердым подбородком, крупным, хорошо очерченным ртом и темными, глубоко посаженными глазами под слишком, пожалуй, густыми бровями вразлет. Это лицо смотрело на нее с фамильных портретов маленького замка в Нормандии, который был ее домом, пока она не сбежала, чтобы выйти замуж за Роберта Шенфилда.

Но в деревне Конингтон-Сент-Джон Черити резко выделялась внешностью, тем более рядом со своими белокурыми, голубоглазыми кузинами, да еще и в характере у нее было нечто, усугублявшее разницу между ними. Спокойное послушание, приличные женские занятия — это для Бет и Сары, но не для Черити. Джонатан Шенфилд и его жена Элизабет просто терялись перед ее упрямством. Они решили воспитывать Черити в строгости, поскольку заметили в ней прискорбное своеволие, из-за которого ее отец опозорил семью и взял в жены иностранку. Не прошло и года после их брака, как это же самое своеволие послужило причиной его жестокой и безвременной кончины. Тот факт, что железная дисциплина не сумела удержать в рамках отца, не помешал им применить ее к ребенку.

Большой камень вдруг пролетел со свистом над плечом Черити, отражение раскололось и исчезло, а вода сильно плеснула ей в лицо и окатила платье. Черити прикрыла рукой глаза и, повернувшись, увидела в нескольких шагах от себя Джонаса. Он неслышно подошел по траве и теперь стоял, широко расставив ноги и подбоченясь, и с ухмылкой наблюдал за ее растерянностью.

— Хватит пялиться с такой любовью на свой чудный образ, — сказал он насмешливо. — У тебя маловато причин для тщеславия.

Черити посмотрела на него с негодованием и неприязнью.

— Может, и так, — парировала она, — но это лучше, чем прекрасная внешность и трусливое сердце. Я-то не побоялась проехаться на новой лошади, которую дядя купил у сэра Даррелла.

Джонас вспыхнул. Он был хорош собой — все Шенфилды, за исключением Черити, обладали незаурядной красотой, — но вот с мужеством ему повезло значительно меньше. Джонас пытался скрыть сей факт под обычной бравадой, но его не покидало тяжелое чувство, что никого этим не проведешь. И самое противное, что его маленькая кузина в избытке была наделена отвагой, которой так не хватало ему. Он до сих пор корчился в муках, вспоминая прошлое лето и несчастный день, когда Черити вскарабкалась на самый верх старой надвратной башни и беспечно расположилась там, нисколько не боясь головокружительной высоты, а сам он, попытавшись последовать за ней, оцепенел от ужаса, не поднявшись и до половины. Он вцепился в камни, теряя сознание и дрожа от страха, пока его не снял кто-то из слуг. Черити сурово наказали за бесшабашный поступок, но это явилось слабым утешением для уязвленного самолюбия Джонаса.

А более всего он негодовал по поводу тех отношений, которые установились у Черити с Конингтонами. Джонас был бы рад оказаться, подобно Черити, без родного дома и называть сына сквайра своим другом, но Даррелл не давал себе труда скрывать презрение к мальчику, который был на несколько лет младше. Кто такая Черити, без гроша за душой, наполовину иностранка, сирота! И она держится как ни в чем не бывало с самыми знатными соседями, в то время как ему достается не более чем обычная вежливость. Джонас видел, что Черити в приподнятом настроении, и, поскольку несложно было догадаться о причине, следующие его слова прозвучали еще более ядовито и ревниво, чем всегда:

— Ты прихорашиваешься, потому что Даррелл Конингтон сегодня возвращается? Не трудись зря! Он привезет жену. Говорят, она настоящая красавица.

Этот выстрел пропал впустую. Черити, стоя на коленях в густой траве, смотрела непонимающе. Ну конечно, у Даррелла жена красавица. И представить невозможно, чтобы она была дурнушка.

— А мне что до этого? Если ты думаешь, что моя внешность будет иметь для нее большее значение, чем для Даррелла, на твои шутки не стоит обращать внимания!

— Как и на твои, кузина, если ты надеешься, что ваши отношения останутся такими же, как прежде. Думаешь, после года при дворе Даррелл захочет, чтобы ему докучал глупый ребенок?

— Я не глупый ребенок! — возмущенно закричала Черити, но из предосторожности поднялась на ноги, прежде чем добавить победно: — А хоть бы и так, он все равно предпочел дружить со мной, а не с таким смазливым попугаем, у которого ничего нет, кроме перьев да громкого голоса.

Джонас издал яростный вопль и с угрожающим видом шагнул к ней, но Черити стрелой промчалась мимо него и понеслась к дому. Джонас бросился за ней, но Черити бегала как лань, и к тому моменту, как он ворвался в просторный, выложенный каменной плиткой холл, она уже взлетела по лестнице в дальнем конце. Из этого выгодного положения она посмотрела на него сверху вниз, состроила насмешливую рожицу и скрылась в спальне, которую делила с Бет и Сарой.

Глава 2

ТУЧИ НАД АНГЛИЕЙ

Не считая утреннего молебна, Черити не встречалась с Джонасом, пока они не собрались в Конингтон, да и то он был в холле с родителями, а она спускались по лестнице вместе с Бет. Девятилетняя Сара была слишком маленькой для приемов.

Миссис Шенфилд придирчивым, но одобрительным взглядом окинула своего красавца сына и пухленькую хорошенькую дочь, но как только перевела взгляд на племянницу, удовлетворение сразу испарилось. По такому важному случаю она выбрала платье для Черити с гораздо большим тщанием, чем обычно. Но насыщенные, яркие цвета, которые подошли бы к смуглой коже, не соответствовали, по мнению миссис Шенфилд, ни возрасту девочки, ни ее положению в обществе. Элизабет пошла на компромисс, выбрав янтарно-желтую тафту, но все же была не в восторге от результата.

«Высокая и тоненькая, как жеребенок, — подумала Элизабет с досадой, не замечая, что Черити обладает еще и стремительной грацией жеребенка — и эта грива черных волос, таких тяжелых и жестких, что никакой силой их не уложишь в локоны». Будь право выбора за Элизабет, племянница осталась бы дома с Сарой, но отправиться в поместье без нее значило бы глубоко оскорбить Конингтонов.

Миссис Шенфилд с девочками проделала путешествие до дома соседей в громадной громыхающей карете, а Джонас с отцом ехали рядом верхом. Джонас пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа. Испытывая острую неприязнь к Дарреллу Конингтону, он не видел в его возвращении повода для радостей и охотно избежал бы приема, если бы мог. Даррелл превосходил его по всем статьям: богатством, титулом, удальством и отвагой, вдобавок он пользовался такой широкой популярностью, какая Джонасу и не снилась, и в результате Джонас чувствовал себя болезненно уязвленным и страшно ему завидовал.

Они прибыли в поместье среди первых, и слуга, сопровождавший их по парадной лестнице к Длинной галерее, сообщил, что господин Даррелл с супругой уже на месте.

Нетерпение и волнение Черити достигли к этой минуте такого накала, что она с трудом заставляла себя скромно и спокойно идти, как ей и положено, в хвосте маленькой группы, позади Джонаса и Бет, которые, в свою очередь, следовали за родителями. Как только они вошли в Длинную галерею, роскошную анфиладу с окнами-бойницами, окружавшую по периметру весь дом, Черити встала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь хоть мельком увидеть Даррелла.

Помещик и его семья расположились поблизости от двух каминов. Леди Конингтон сидела в просторном кресле, ее горничная скромно держалась на заднем плане. Миледи сделалась инвалидом после рождения своего единственного ребенка, и болезнь оказала столь разрушительное воздействие на ее внешность, что она выглядела значительно старше своих лет. Но сегодня громадная радость озаряла ее милое измученное лицо. Супруг стоял рядом с ней. Высокий мужчина с резкими чертами худого лица; твердый подбородок прикрыт небольшой заостренной бородкой, длинные волосы падают старательно уложенными локонами на кружевной воротник черного бархатного камзола. Он являл собой центральную фигуру в этой группе, но Черити видела только молодого человека рядом с ним.

Даррелл-младший был очень похож на отца: высокий, длинноногий, глаза, как у газели, золотисто-каштановые волосы с заметным рыжеватым отливом — фамильные черты Конингтонов, но в лице его было много и от материнского обаяния. Приближаясь, Черити жадно вглядывалась в него и замечала, как сильно он изменился за время своего отсутствия. Даррелл выглядел значительно старше и уверенней, чем раньше, по ее воспоминаниям. И впервые Черити осознала, что их разделяет и четырехлетняя разница в возрасте, и глубокая пропасть по месту в жизни. Острая боль сомнения, как шип, впилась в ее счастье, и слова Джонаса, сказанные ей сегодня утром, с пугающей отчетливостью вновь прозвучали в памяти.

Семейство дяди исполнило ритуал приветствия и отошло в сторону, а Черити осталась напротив Конингтонов. Она присела в глубоком реверансе, но Даррелл, наклонившись, взял ее за руки и заставил подняться. Она быстро взглянула в его лицо и увидела, что он улыбается ей с прежней любовью.

— Как дела, малышка? — поддразнивая, спросил он. Даррелл часто называл ее так, и одно то, что она вновь услышала эти слова, заставило ее сердце подпрыгнуть от счастья. — Ты сегодня много серьезней, чем в прежние времена. Мадам, — добавил он, обращаясь к своей жене, — позвольте представить вам Черити Шенфилд, о которой я много рассказывал. Страшно озорной ребенок, но мы научились ладить с ней.

Элисон Конингтон робко улыбнулась Черити — маленькая стройная девушка, необыкновенно хорошенькая, с нежным детским личиком и темно-серыми глазами. Волосы у нее были бледно-золотые, почти серебристые, и в своем светлом блестящем атласном платье, с ниткой жемчуга вокруг шеи, она показалась Черити воздушной феей из сказки. Элисон заметно нервничала, в руках крепко зажат сложенный веер, глаза опущены, и только время от времени быстрый взгляд на мужа, как бы за поддержкой. Черити, младше ее по возрасту и вообще чуждая робости, ощутила внезапный приступ сочувствия, окрашенного, правда, некоторым раздражением. Это и стало основой ее отношения к Элисон во все время их знакомства.

А Даррелл лукаво рассматривал Черити.

— Клянусь честью, дитя, ты очень подросла! — заметил он. — Скоро я уже не смогу больше называть тебя малышкой.

Черити засмеялась, она не переживала по поводу своего роста, который, как неустанно повторяла ей тетя, был в высшей степени неприличен для женщины.

— Джонас говорит, что сорняки всегда всех перерастают.

— Джонас, похоже, мало изменился, — сухо заметил Даррелл. — Пора бы ему научиться хорошим манерам.

— О, он просто завидует, вот и все, — беспечно бросила Черити. — Ему так нравится быть повыше, и он злится, что мне до него совсем немножко. Боится, что скоро я перерасту его.

Даррелл рассмеялся, но приближение новых гостей помешало ему ответить. Леди Конингтон кивком подозвала Черити и усадила ее на низкую скамеечку у своего кресла, а стоявшая неподалеку Элизабет нахмурилась, увидев, что девочку так выделяют. Именно это ее больше всего бесило в Черити — то, что она столь любима всем семейством Конингтон. Это было унизительно для ее собственных детей, в особенности для сына, которым она неимоверно гордилась, — и, следовательно, непростительно для Черити. Элизабет огляделась вокруг, разыскивая глазами Джонаса, и увидела, что он стоит в полном одиночестве, прислонившись к стене, у окна-бойницы и пристально, тяжелым взглядом смотрит на Даррелла Конингтона. Досада Элизабет возросла, так как столь ясно выраженная враждебность, которую Джонас всегда испытывал к сыну сквайра, могла немало повредить ему в глазах общества.

Однако знай она правду, то встревожилась бы уже по-настоящему, ибо не на Даррелла неотрывно смотрел Джонас, а на его молодую жену. До той минуты, как он ступил в Длинную галерею, Джонас и не думал об Элисон Конингтон, за исключением той сцены сегодня утром, когда он воспользовался ее именем, чтобы уколоть свою кузину, но при первом же взгляде на Элисон у него перехватило дыхание. Джонас склонился перед ней и пробормотал какие-то слова, а затем отошел, утратив дар речи, не в силах думать ни о чем, кроме этого нежного лица и прекрасных глаз, взглянувших на миг из-под длинных ресниц прямо в его глаза. Сейчас он немного пришел в себя, но все еще не мог включиться в разговоры, что велись вокруг. Он молча стоял, не отводя взгляда от Элисон и попеременно кляня то себя самого за неуклюжесть, из-за которой она, должно быть, приняла его за невоспитанного болвана, то Даррелла, потому что он вдобавок ко всему прочему еще и заполучил в жены такое дивное создание.

Черити, заметив Джонаса среди оживленных гостей, подумала мимолетно, что он какой-то слишком надутый — даже больше, чем обычно, но в тот момент мысли ее были заняты не Джонасом. Она внимательно наблюдала за взрослыми людьми и прислушивалась к разговорам, ловя с разных сторон весьма любопытные отрывки. Она была совершенно счастлива, пока Даррелл, отошедший поговорить с кем-то в другом конце зала, не присоединился вновь к группе у кресла матери и один джентльмен сказал:

— Какие же новости привезли вы нам из Лондона, мистер Конингтон? В последнее время до нас доходят тревожные слухи, но отсеять крупицы правды из кучи сплетен и догадок — задача не из легких.

И сразу же в их непосредственном окружении повисла пауза, ведь все понимали, что под новостями из Лондона имелись в виду не банальные сплетни о моде и скандалах, а те напряженные и неспокойные известия, которые распространились по всему королевству. Черити увидела, как внезапно посерьезнело лицо Даррелла. Несколько секунд он медлил с ответом.

— Новости, сэр, таковы, что их носителем мне, честно говоря, не хотелось бы становиться, — сказал он наконец. — Вам известно, конечно, об отставке и привлечении к суду лорда Страффорда?

Легкий шумок в знак согласия, и Даррелл продолжил:

— Долгое время казалось, что лорду Страффорду ничто не грозит, так как он опровергал, к полному удовлетворению адвокатов, каждое выдвинутое против него обвинение. Такова была его позиция: он не нарушал закон, а следовательно, не виновен ни в каком преступлении. Но Пим и Хэмпден со своими сторонниками в палате общин жаждали не справедливости, а мести. Когда выяснилось, что обвинить его невозможно, они провели билль о казни или изгнании за государственную измену и таким образом объявили его виновным по решению парламента.

И снова шумок, на этот раз более явственный, выражающий удивление и тревогу, и кто-то высказал всеобщую мысль:

— Король, конечно, не даст согласия?

— Его величество спасет лорда Страффорда, если сможет, — подтвердил озабоченно Даррелл, — но в данный момент в Лондоне нарастает волнение — настолько сильное, что вы не можете себе это представить, если не видели страшной враждебности простого люда к его светлости. Когда я отправлялся в Девон, все находилось еще в равновесии, и отец моей жены обещал сообщить мне, как только что-то определится. Это известие я сразу передам всем вам.

Черити, видя вокруг неожиданно строгие лица старших, гадала, отчего они так взволнованы. Лорд Страффорд, по словам Джонаса, являет собой олицетворение зла, это враг всех прав и свобод для людей… Хотя она вполне допускала, что Джонас лжет или заблуждается.

Прерванный разговор опять возобновился, но вместо смеха и легкого обмена любезностями теперь в общем гуле голосов явно слышалось беспокойство. Эта нота звучала все громче, распространяясь среди гостей, и замерла только после того, как все общество вслед за сэром Дарреллом и его женой спустилось в парадный зал, где их ждал роскошный стол. И постепенно атмосфера легкости вновь взяла верх, словно гости вспомнили, по какому поводу они собрались.

Черити, сидевшая вместе с Джонасом и Бет в некотором отдалении от балкона для менестрелей, под которым расположились Конингтоны с самыми знатными гостями, ела со здоровым аппетитом, но частенько поглядывала в сторону Даррелла, размышляя над тем, когда же представится возможность снова поговорить с ним. Потому-то она и оказалась среди тех немногих, кто заметил, как слуга, склонившись, тихо пробормотал что-то ему на ухо, после чего Даррелл, перекинувшись словом с отцом, поднялся и спокойно вышел из зала. Он отсутствовал около десяти минут, а когда вернулся, лицо его было бледно и очень серьезно. Снова он посовещался с отцом, и тогда сэр Даррелл встал и поднял руку, призывая к молчанию.

— Друзья мои, — начал он, когда стихли разговоры и смех, — я просил вас быть здесь сегодня по радостному случаю, мы встречаем моего сына с женой, и меньше всего мне бы хотелось омрачать праздник дурной вестью. Но сообщение, только что полученное нами из Лондона, настолько серьезно и важно, что я не исполнил бы своего долга, если бы не ознакомил вас с ним. Лорд Страффорд, да упокоит Господь его душу, казнен три дня назад.

Глубокий продолжительный вздох пронесся по залу, как будто с этими словами холодная рука смерти коснулась сидевших за столом. Черити, даже не осознавая всей важности сказанного, вновь и с большей силой, чем утром, ощутила, как неприятное предчувствие сжимает ей сердце. В следующее мгновение напряженную тишину взорвал громкий смех Джонаса, с нотой злорадства. Все головы разом повернулись к нему, и сэр Даррелл произнес тоном сурового укора:

— Молодой человек, подобные вещи не повод для ликования! Только глупец или изменник может найти что-то смешное в событии, которое наносит страшный удар по всему, что нас учили уважать. — Он на секунду умолк, а затем продолжил, обращаясь ко всем гостям: — Король использовал всю свою власть, чтобы спасти своего верного слугу. Даже будучи вынужден дать согласие на применение Билля о наказании за государственную измену, король послал принца Уэльского в палату лордов просить о замене смертного приговора пожизненным заключением, но тщетно. Его светлости не дали даже времени привести в порядок свои земные дела.

Черити поразилась: как это — король вынужден просить? Он ведь должен только повелевать? Впрочем, она понимала, что сейчас не время встревать с подобными вопросами и решила при первой же возможности попросить Даррелла объяснить ей это.

Такой возможности не представлялось дольше недели. Праздность в Маут-Хаус не поощряли, и когда уроки заканчивались, трем девочкам полагалось заниматься множеством дел по дому. Знатная дама, конечно, рассчитывает на слуг, но к тому времени, когда она возьмет на себя ведение собственного дома, она должна быть знакома со всеми их обязанностями и уметь направлять их деятельность. Миссис Шенфилд сочла бы, что пренебрегает своим долгом, если бы упустила столь важную часть в образовании своих дочерей. И хотя казалось маловероятным, что Черити когда-нибудь выйдет замуж, ее обучали точно так же, как Бет и Сару.

Она заставляла себя выполнять эти задания со всем возможным усердием, хотя в солнечные дни начала лета ей больше хотелось бы находиться вне стен дома, а не возиться на кухне или в кладовой. Только рано по утрам, пока все домочадцы крепко спали, Черити могла в какой-то степени наслаждаться свободой. И вот однажды в такое утро ей повезло: тайком выскользнув из дому побродить по рощам и лугам, она повстречала Даррелла.

Он объезжал одну горячую лошадь, но когда заметил, что Черити машет ему, натянул поводья и спешился. Они поздоровались, и Черити с ходу со своей обычной прямотой приступила к сути:

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне кое-что, Даррелл! Почему король допустил, чтобы лорд Страффорд был казнен?

Сначала Даррелл удивился, потом его позабавил тон девочки.

— Весьма серьезный вопрос для такого прекрасного летнего утра! Уж тебе-то нет нужды забивать свою голову подобными вещами.

Черити нахмурилась, черные брови почти сошлись над переносицей.

— Не разговаривай со мной, словно я пустышка вроде Бет или Сары и моя голова занята только шитьем, прядением да новой лентой для платья! Я знаю, что на пороге серьезные события и хочу понять их смысл, но у меня ничего не выйдет, если никто не объяснит.

— Все, малышка, мир! Я забыл о твоей неутолимой жажде знаний. — Даррелл говорил шутливо, а сам, повернувшись, заматывал поводья своей лошади вокруг низкой ветви боярышника, бросавшего тень на траву у берега. — Ладно, тогда посиди здесь со мной, и я постараюсь объяснить, хотя, если честно, люди поумнее уклонились бы от такой задачи.

— В тот день, когда ты приехал домой, — начала Черити, как только они уселись, — было сказано, что король не смог спасти жизнь лорда Страффорда. Разве не король является высшей властью в стране?

— Окончательной властью, — задумчиво ответил Даррелл, — но парламентские печати еще сильнее. Во времена моего деда между палатами общин и лордов и старой королевой царили мир и согласие, но этот мир ушел вместе с ней в прошлое. А у Стюартов с самого начала пошли стычки с парламентом, но обойтись в управлении страной вовсе без парламента им будет трудно, потому что только через парламент они могут получать деньги на содержание самих себя и двора, а также для защиты королевства.

Черити немного помолчала, размышляя над этим, а затем удивленно сказала:

— Я знаю, что новый парламент выбрали в прошлом году и это было ведь впервые за долгое время?

— За одиннадцать лет, — уточнил Даррелл. — Все это время король и его советники изобретали различные способы, чтобы добывать деньги на повседневные нужды. Но война с шотландскими ковенанторами[3] создала проблемы, которые они не могли разрешить, и король был вынужден снова созвать парламент. Он собрался в апреле прошлого года, а через несколько недель был распущен.

— Почему? — Черити, опершись локтями в колени, а подбородком на руки, смотрела неодобрительно.

Даррелл пожал плечами:

— Потому что новым парламентом, как и старым, были высказаны те же претензии и церковного, и светского характера. А за годы единоличного правления короля возникли еще и новые причины для недовольства.

Черити кивнула, радуясь, что хоть в одном вопросе может не выглядеть полной невеждой:

— Знаю! Корабельная подать и другие несправедливые налоги.

Даррелл бросил на нее удивленно-насмешливый взгляд:

— Где ты научилась так бойко рассуждать о несправедливости? Бьюсь об заклад, что не у своего дяди?

— У Джонаса. А что, это неправда?

— Многие так считают, хотя я, со своей стороны, не понимаю, почему корабельную подать следует рассматривать как беззаконную. Флот защищает всю страну. Тогда почему за его содержание должны платить только те графства, что расположены у моря, а не вся страна?

Не имея ответа на этот вопрос, Черити задала свой собственный, чтобы вернуть разговор в первоначальное русло:

— Так есть сейчас парламент или нет его?

— Да, его официально утвердили в ноябре прошлого года, потому что к тому времени шотландские ковенанторы пересекли границу и завладели Нортумберлендом и король испытывал острую нужду в деньгах. Однако в парламентской партии многие сочувствуют шотландцам и видят в них спасителей Англии. И все они дружно ополчились против Страффорда: он для них был самый ненавистный человек в стране.

— Но это ведь очень плохой человек, разве не так? Джонас говорит, что он подлый предатель, который напустил на нас армию ирландских папистов.

— Как выясняется, — заметил Даррелл, нахмурившись, — мастер Джонас говорит много неподобающего! Где он получает подобные уроки вероломства?

— В Плимуте, он ездит туда навещать своих родных. Все эти разговоры… Его отец ничего не знает, мать тоже. С ними он не отважится говорить о таких вещах, но Джонас есть Джонас: он должен похвастаться перед кем-нибудь своей осведомленностью. Бет и Саре это неинтересно, вот у него и нет выбора, приходится рассказывать мне. Даррелл, так что же — лорд Страффорд действительно был очень дурным человеком?

Даррелл снял широкополую, украшенную пером шляпу, бросил ее на траву и откинулся на спину, подложив руки под голову и уставясь на цветы боярышника, такие белые на фоне синего неба.

— Он был честолюбив и безжалостен, — задумчиво произнес Даррелл. — В прежнем парламенте он вместе с Пимом, Элиотом и Коуком выступал против короля, однако за годы единоличного правления превратился в самого важного и самого доверенного королевского министра. Вот почему члены парламента называли его предателем и почему они не могли успокоиться, пока не уничтожили его. Но дурной человек? Кто сможет утверждать это?

Они вновь замолчали; Черити обдумывала услышанное, а Даррелл лежал, погрузившись в свои мысли. Мир и покой царили на опушке рощи. Сильный аромат боярышника смешивался с запахом колокольчиков, что разрослись в сумеречной тени деревьев. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, играя пятнами на стареньком платье Черити и бархатном камзоле ее приятеля. Где-то в вышине над ними заливался жаворонок, его песня чистейшей золотой нитью пронизывала тишину.

— Как хорошо дома! — тихо произнес Даррелл через некоторое время. — Ощутить под ногами родную землю и спать в доме, где появился на свет. Наверное, я с радостью провел бы оставшуюся жизнь в Конингтоне и ни ногой за пределы Девоншира.

Черити с нежностью смотрела на него, она знала — возможно, лучше большинства других — о глубокой и страстной привязанности Даррелла к этому великолепному наследству. Почти все свое детство, в отличие от других мальчиков его положения, он провел здесь, так как сэр Даррелл, не имея других детей, предпочел, чтобы его сын получил полноценное образование дома, а не уехал, едва став подростком, в какой-нибудь университетский городок. Все это Черити знала и до определенной степени могла понять, потому что тоже любила Конингтон. Но сама-то она, не имея перспективы хоть когда-нибудь совершить путешествие дальше соседнего поля, постоянно тянулась в неизведанный мир. Возможно, это беспокойная душа ее отца или гордый, упрямый дух нормандских предков мешали ей принять с покорностью свою бесцветную судьбу.

— Так ты не получил никакой радости от года, проведенного в Лондоне? — удивленно спросила она. — Поехать в Лондон, оказаться при дворе, увидеть короля и королеву… о, Даррелл, это должно было доставить тебе удовольствие!

— Да предостаточно! — Он снова сел, отбросив назад свои длинные волосы. — Но при дворе не только маскарады и танцы, там сплошь интриги и борьба за выгодное место. А в Лондоне в это тревожное время полно горечи и недоверия — ничуть не меньше, чем развлечений и веселых попоек. О, в Уайтхолле я встречал больших людей и красивых остроумных женщин. Я хорошо проводил время с друзьями в театрах и тавернах, но я слышал также, с какой дикой яростью пуритане осыпают проклятиями епископов и церковь, и видел вооруженную толпу, требующую голову Страффорда. Нет, малышка, лучше всего здесь, где жизнь течет, как было всегда, — и, даст бог, всегда так будет.

Последние слова Даррелл произнес тихо, почти как молитву, и на какое-то время умолк. Его юное лицо было серьезно и озабоченно, тень тревожных мыслей отражалась в глазах. Затем, вновь осознав, что рядом с ним сидит девочка, увидев возросшее недоумение и беспокойство в напряженном взгляде ее темных глаз, сосредоточенных на его лице, Даррелл заставил себя стряхнуть мрачное настроение. Он вскочил на ноги, схватил ее за руку и потянул за собой.

— Хватит серьезных разговоров! Солнце сияет, и жизнь прекрасна, по крайней мере, сейчас, так давай не будем искать повода для печали. Послушай, садись-ка ты на лошадь позади меня, я довезу тебя до Маут-Хаус, бьюсь об заклад, тебе уже давно пора торчать за уроками!

— Нет, подожди минутку! — Черити вырвалась и положила руку ему на ладонь. — Даррелл, скажи мне правду! Все эти волнения в Лондоне, они ведь не коснутся нашей жизни здесь, в Конингтон-Сент-Джоне?

Он посмотрел на нее, и Черити увидела, что тень, которую он попытался изгнать, опять омрачила его светло-карие глаза.

— Эта беда сильно скажется на всем, малышка, — нехотя ответил он, — на церкви и государстве, на праве короля властвовать и праве людей сопротивляться тому, что некоторые называют тиранией. С обеих сторон накал страстей слишком высок, и только Господь в безграничной мудрости своей может сказать, чем все это закончится.

Глава 3

ЭЛИСОН

Когда бы в последующие годы Черити ни оглядывалась назад, в то золотое лето она всегда вспоминала драгоценные беззаботные последние дни детства, еще сияющего перед тем, как туча, нависшая над всем королевством, легла темным покровом и на ее жизнь. Это лето принесло ей обещание счастливого будущего даже больше, чем она смела надеяться, обещание, за которое ей следовало благодарить Даррелла.

Первый осторожный намек на какую-то перемену появился в июле, сразу же после ее четырнадцатого дня рождения, когда миссис Шенфилд сказала Черити, что леди Конингтон приглашает ее провести неделю в поместье. Черити удивило приглашение, но еще сильнее то, что ей позволили поехать, однако она приняла без вопросов выпавшую на ее долю удачу. Такие удовольствия в ее жизни случались крайне редко.

Прибыв в поместье и поздоровавшись с двумя дамами, она тут же отметила: Элисон побледнела и выглядит еще более подавленной, чем показалось Черити при первой встрече. Но она скоро забыла бы об этом, если бы на следующий день не наткнулась на молодую женщину, горько плакавшую в увитой зеленью беседке в саду. Как только тень упала на порог беседки, Элисон, вздрогнув от неожиданности и прерывисто вздохнув, подняла голову. Черити поспешно заговорила, успокаивая:

— Умоляю вас, не тревожьтесь. Это я, Черити Шенфилд.

— Мисс Шенфилд! — Элисон в смятении вытерла глаза, стараясь говорить спокойно. — Простите меня! Я не слышала, как вы подошли.

— Я шла по траве! — Черити вошла в беседку и спросила в своей обычной прямой манере: — Что-то случилось?

— Ничего! Ничего, уверяю вас! — поспешно ответила Элисон, но дрожащий голос не соответствовал словам. — Я ужасно глупая. Не обращайте внимания! — Она подняла глаза, встретила открытый, внимательный и дружелюбный взгляд юной девушки и вновь залилась слезами. — Мне так одиноко! — горько воскликнула она.

— Одиноко? Здесь? — Черити села рядом и в полном недоумении посмотрела на Элисон. — Как это может быть?

— О, знаю, это несправедливо с моей стороны! Я забываю о своем долге и проявляю неблагодарность, ведь все так добры ко мне, но… но мне так хотелось бы жить поближе к моей семье.

— Вы теперь член семьи Конингтон, — напомнила ей немного назидательно Черити. — Они ваша семья.

— Да, и все очень хорошо ко мне относятся, но… о, я так скучаю по своей сестре! До моего замужества мы ни разу не расставались.

— У меня нет сестер, — задумчиво ответила Черити, — но мне кажется, я бы не очень скучала без Бет и Сары, если бы мы расстались. Хотя, наверное, это не одно и то же. — Она помолчала, а потом добавила, блеснув широкой, дружеской улыбкой: — Даррелл иногда называет меня своей младшей сестричкой. Подумайте, не станет ли легче ваше одиночество, если и вы постараетесь смотреть на меня подобным образом?

Элисон была одновременно удивлена и тронута. Эта смуглая откровенная девушка так не похожа ни на кого из тех, кого она знала, но в ее словах читалось искреннее дружелюбие, и настроение Элисон чуточку улучшилось. Ей было всего шестнадцать лет, и, хотя ее старательно готовили к подобным обязанностям, перспектива взвалить на свои плечи ответственность за такое громадное поместье, как Конингтон, втайне страшила Элисон. Слабое здоровье леди Конингтон давно вынудило ее передоверить все деятельные хлопоты по ведению домашнего хозяйства своей кузине и компаньонке мисс Мэри. Но мисс Мэри состарилась и была бы рада передать бразды правления жене Даррелла. Элисон, лишенная поддержки матери и сестер, слишком робкая, чтобы поделиться своими переживаниями с мужем или с леди Конингтон, отчаянно нуждалась в человеке, на которого могла бы положиться, и с благодарностью ухватилась за предложенную Черити дружбу. У Элисон был мягкий, податливый характер, и она ощущала в своей младшей подруге силу духа, которой так не хватало ей самой.

В последующие дни Даррелл и его родители с удовлетворением наблюдали за крепнущей дружбой двух девушек. Черити вскоре привыкла относиться к Элисон покровительственно, хотя было кое-что в ее новой подруге, чего она никак не понимала. Черити не просто удивилась — ее потрясло, что Элисон все еще побаивается своего мужа. Для самой Черити, при ее характере и давнем обычном товариществе с Дарреллом, такая вещь казалась невероятной. Черити обожала Даррелла и смотрела на него как на старшего брата, что не мешало ей поддразнивать его, спорить с ним, а то и вовсе поступать назло. Застенчивость Элисон, ее неизменная почтительность и уважение к его желаниям, напряженное, до потери дыхания, стремление угодить ему озадачили Черити и даже вызвали легкое презрение.

Да еще эта ее робость! В Конингтоне, как в любом большом поместье, была своя конюшня с превосходными лошадьми, были гончие и соколы. И Черити не знала страха ни перед самой норовистой лошадью, ни перед самой злой собакой. Она была отличной наездницей, скакала на лошадях Даррелла, как только предоставлялась такая возможность, и он уже давно посвятил ее во все таинства охоты. Элисон не находила в себе сил разделить их энтузиазм. Она чувствовала себя гораздо счастливее, погружаясь в мирные домашние хлопоты. Только желание угодить Дарреллу и сознание, что он о ней беспокоится, утруждает себя поиском особенно смирной лошади, заставляли Элисон выезжать с ними и осматривать окрестности своего нового дома.

Первая из подобных экспедиций оказалась вполне удачной: они ехали плодородными долинами, мимо ферм и домов, чьи обитатели были щедры на улыбки и уважительно приветствовали молодого сквайра и его жену. Однако для второй прогулки Даррелл, уступив просьбам Черити, выбрал дорогу, которая вела на север, к Дартмуру.

Черити завораживала эта местность — вересковые пустоши, суровый край, где водятся великаны и ведьмы, а по ночам, как гласят легенды, лают и воют среди скал призрачные собаки Йета, подгоняемые демоническими охотниками. Дикость вересковых пустошей находила самый живой отклик в ее воображении, хотя ей нравился и спокойный пейзаж вокруг дома. Старая няня Шенфилдов, от кого Черити и услышала эти волшебные легенды, рассказала ей также, что еще мальчиком ее отец любил скакать там верхом, и ничто не доставляло Черити такой радости, как делать то же самое.

Когда они подъехали к вересковым пустошам, Черити принялась пересказывать Элисон кое-что из этих легенд, причем с самыми лучшими намерениями, но она забыла о ее природной робости, и Дарреллу пришлось созерцать внезапную бледность жены и расширенные от ужаса глаза. Кончилось тем, что он резко велел Черити замолчать. Сообразив, какой эффект произвели ее сказки, Черити угрюмо пробормотала извинения, а затем, желая сгладить свой конфуз, пришпорила лошадь и пустила ее вскачь по ухабистой дороге через пустошь. Элисон, решив, что лошадь понесла, вскрикнула в тревоге, но Даррелл с улыбкой покачал головой.

— Успокойся, дорогая, Черити вернется в целости и сохранности, — уверенно заметил он. — Неужели ты думаешь, что я посадил бы ее на этого коня, если бы не знал точно, что она с ним справится? — Он вопросительно посмотрел на жену. — Она напугала тебя, да, своими сказками о духах и гоблинах?

Элисон огляделась вокруг и вздохнула. Они выехали из Конингтона в ясную погоду, а сейчас, хотя долина, оставшаяся позади, все еще купалась в солнечных лучах, у них над головами собирались тучи, а впереди расстилалась вересковая пустошь, дикая и опасная под грозно нахмурившимся небом.

— Она не хотела ничего плохого, я знаю, — тихо откликнулась Элисон, — но это место меня пугает. Как ей может здесь нравиться? — Она робко посмотрела на мужа. — Прости меня, если можешь, за такую глупость! Мне бы хоть чуточку ее смелости!

Даррелл рассмеялся, бросив на жену нежный и одновременно любопытный взгляд. Их брак, по обычаю тех дней, был устроен их отцами, но Даррелл считал, что ему чрезвычайно повезло с выбором нареченной. Он гордился красотой Элисон, а ее мягкий, робкий характер пробуждал в нем рыцарские чувства, так что лелеять и защищать ее казалось ему самой естественной вещью на свете. Грустная нотка последних слов не ускользнула от него, и. Даррелл, перегнувшись в седле, взял руку Элисон и быстро коснулся ее губами.

— Ты очень хороша такой, какая ты есть, — сказал он ласково. — И не смей думать, что я хотел бы видеть тебя другой. Черити отважная малышка, но она дикарка, сорвиголова, ей бы лучше родиться парнем, а не девушкой.

— Наверное, ей бы самой этого хотелось! — Элисон вспыхнула от удовольствия, услышав слова мужа, и теперь с обожанием подняла на него глаза. — Черити уже много значит для меня, но, признаюсь, в чем-то остается непостижимой. Она странное беспокойное дитя, ведь так? И ничуть не похожа на своих двоюродных сестер — ни характером, ни внешностью.

— Я бы сказал, у нее странная и беспокойная история, — ответил Даррелл. — Я слышал, что в характере ее отца было мало сходства со здравомыслящим братом. Роберт Шенфилд был, по всем отзывам, шальным парнем. Едва выйдя из мальчишеского возраста, он оказался замешан в скандале, который заставил его спешно покинуть эти места. В течение семи лет до его семьи доходили слухи о его проделках. А потом от него пришло письмо с сообщением, что он женился на француженке.

— На католичке? — испугалась Элисон: ведь даже к королеве Англии многие относились резко отрицательно и настороженно, поскольку она и француженка, и католичка, что ж говорить о других людях, разделявших ее веру.

Даррелл покачал головой:

— Нет, его жена была из семьи гугенотов, и все равно Джонатан Шенфилд не одобрил его выбора, в особенности потому, что отец девушки был решительно против этого брака. Роберт увез ее против воли отца, а значит, и без приданого. — Даррелл усмехнулся. — Возможно, «увез девушку» — не лучшее выражение, поскольку предполагает какое-то сопротивление с ее стороны. Моя мать расскажет тебе — а она слышала это от самой Маргерит Шенфилд, — что та сбежала из отцовского дома, переодевшись пажом, и пропутешествовала в таком виде до Англии. Стоит ли удивляться, что союз двух столь беспокойных натур произвел такую дочь, как Черити?

Элисон было явно не по себе, ведь ее благопристойное и упорядоченное воспитание не предусматривало подготовку к подобным откровениям. Сочувствие, однако, взяло верх над декорумом, и она сказала:

— Действительно, Черити вдвойне заслуживает жалости, она же сирота. Она вообще не знала родителей?

Даррелл покачал головой, следя взглядом за летящей во весь опор фигуркой Черити, совсем маленькой вдали.

— Нет, Роберта Шенфилда убили в драке в лондонской таверне меньше чем через год после женитьбы. Когда брат узнал об этом, он отправился в Лондон и нашел вдову почти в нищете. Он привез ее к себе в Маут-Хаус, где она умерла через несколько месяцев при родах. Я не помню ее, но моя мать близко сошлась с ней и испытывала к ней глубокое расположение.

— Леди Конингтон очень привязана к Черити, — заметила Элисон и добавила, чуть замявшись: — И ты тоже, правда?

— Да, это верно, — с готовностью подтвердил Даррелл. — Я не мог бы любить ее сильнее, будь она и на самом деле моей сестрой. Я рад, что вы с ней подружились, потому что меня тревожит ее будущее. Не похоже, что мистер Шенфилд обеспечит ее приданым, ведь у него две собственные дочери. А если она не выйдет замуж, то ей тяжело придется после смерти дяди. Джонас не любит ее. Думаю, что нам следует позаботиться о ней. — Он помолчал, а затем продолжил, внимательно следя за реакцией Элисон: — Тебе нужна подруга, компаньонка, помощница. Как бы ты отнеслась к Черити в этом качестве?

У Элисон засияли глаза. Она готова была бы согласиться, просто чтобы сделать ему приятное, но, честно сказать, сама обрадовалась. Оказывается, она уже привыкла полагаться на Черити, даже не осознавая это, пока Даррелл не заговорил.

— Я хочу этого больше всего, — с горячностью откликнулась Элисон, — но согласится ли ее дядя?

— Думаю, согласится. Буду откровенен с тобой. Он в курсе, что именно для этого мы пригласили Черити погостить у нас. Но я хотел, чтобы вы лучше познакомились друг с другом, прежде чем принимать какое-то решение. — Он умолк, так как Черити повернула лошадь и галопом приближалась к ним. Даррелл лукаво взглянул на жену. — Ничего не говори пока Черити. Она сегодня и так в совершенно сумасшедшем настроении.

Черити натянула поводья, ловко остановив лошадь рядом с ними. В глазах звезды, лицо разрумянилось — на мгновение она стала почти красавицей.

— Это было великолепно! — воскликнула девушка, наклонившись вперед, чтобы потрепать коня по лоснящейся шее. — Если бы я всегда могла скакать на таком! Но в нашей конюшне только одна-две лошади могут сравниться с твоими, а на них мне не разрешают ездить.

Даррелл улыбнулся ей:

— Нельзя ожидать, что твой дядя или Джонас позволят лихой девчонке скакать на своих лошадях. Они не такие безумцы, как я.

— Джонас? — Черити презрительно хмыкнула. — Его лошади больше напоминают запряженных в повозку волов! Уж лучше я буду ездить на своем старом пони, в ком послушания не меньше, чем лет.

— Черити, у тебя опять распустились волосы! — Элисон, всегда безукоризненно аккуратная, с осуждением смотрела на младшую подругу. — Неужели ты не можешь уложить их?

— Не могу, они слишком тяжелые, шпильки и ленты в них не держатся, — беззаботно ответила Черити, отбросив назад черные пряди. — Мне хотелось бы подстричь их и распустить по плечам, как носит Даррелл. — Она рассмеялась, так как Элисон, попавшись на удочку, выразила возмущенный протест, а затем продолжала свою жизнерадостную болтовню, поскольку ее мысли потекли по новому руслу: — Кажется, я не рассказывала вам о последней причуде Джонаса! Он приехал домой из Плимута на прошлой неделе с обстриженными кудрями, утверждая, что длинные локоны вокруг лица — это суета сует и козни дьявола. Бедная тетя горько расплакалась, увидев его.

— И было от чего! — В голосе Даррелла внезапно появилась жесткая нота. — Мистер Шенфилд хорошо поступил бы, если бы запретил своему сыну навещать дядюшек в Плимуте. Похоже, они сделают из него отвратительного пуританина.

— Очень может быть, что запретит, — весело ответила Черити. — Дядя был страшно рассержен и пригрозил, что сам поедет в Плимут повидаться с родственниками. Когда я уезжала из Маут-Хаус, Джонас пребывал в мрачности, а его мать все еще оплакивала утрату золотых кудрей. Ну, скажу я вам, это такая веселая семейка!

— Вот чего я не могу понять! — гневно бросил Даррелл. — Джонас вырос в традициях верности, его учили уважать церковь и короля. Что же тогда тянет его к этим фанатикам?

Черити, ехавшая теперь рядом, так как они повернули к дому, с озорным видом посмотрела на Даррелла.

— Желание заслужить одобрение своих дядюшек, — заметила она проницательно. — А кроме того, дух противоречия, свойственный его характеру. Ты, конечно, знаешь, Даррелл, что взгляды Джонаса всегда должны быть прямо противоположны твоим?

Даррелл нахмурился:

— Если ты права, тогда трудно придумать худшую причину для измены убеждениям, в которых его воспитали. Если бы искренняя потребность привела его к пуританству, он был бы мне неприятен, но, по крайней мере, я мог бы его уважать. Лицемерие может только навлечь на него презрение всех честных людей.

Когда пребывание Черити в доме подходило к концу, леди Конингтон поведала ей о предполагаемых планах относительно ее будущего. У девочки не нашлось слов, она опустилась на одно колено и припала губами к слабой руке госпожи. Этот жест, счастье и благодарность, светившиеся в глазах, были красноречивее любых изъяснений. Позднее, оказавшись наедине с Дарреллом, она сказала серьезно:

— Миледи объяснила мне, Даррелл, что это твоя мысль — взять меня сюда компаньонкой твоей жены. Мне не нужно говорить тебе, как я благодарна.

— Да и благодарить меня не нужно, малышка, — ответил он с нежностью. — Я счастлив знать, что могу позаботиться о благополучии своей сестренки.

— Ты не пожалеешь об этом, — сказала она тихо и неожиданно торжественно. — Если дядя согласится на мой переезд, то я всей жизнью докажу, что достойна вашего доверия.

Мистер Шенфилд согласился, с одной только оговоркой. «Черити, — сказал он, — еще слишком мала, чтобы взять на себя такую ответственность, но как только ей исполнится пятнадцать лет и если намерения миссис Конингтон не изменятся к тому времени, Черити может переехать жить в поместье. А пока что пусть бывает в Конингтоне сколько потребуется». Черити была разочарована, но благодарила судьбу, что разрешение все же получено. Она решила набраться терпения и доказать своим поведением в ближайший год, что все ее детские шалости остались в прошлом.

Бет и Сара отнеслись к предполагаемому отъезду Черити из Маут-Хаус равнодушно, а вот Джонас воспринял новость с любопытной смесью гнева, зависти и презрения. С Джонасом вообще становилось с каждым днем все труднее. Хотя его отец нанес обещанный визит в Плимут, вскоре стало очевидно, что это не возымело последствий. Его сын по-прежнему пользовался полной свободой, а ссора с братьями миссис Шенфилд длилась недолго. Летом то один из них, то оба вместе приезжали в Маут-Хаус. В этом не было ничего особенного — они бывали у Шенфилдов, сколько Черити себя помнила, — но теперь она заметила в купцах некую перемену.

Они всегда были серьезными людьми, скромно одевались и сторонились развлечений, но теперь их одежда стала подчеркнуто мрачной, волосы коротко подстрижены, а их разговор изобиловал библейскими текстами и цитатами из Священного Писания. Они неодобрительно хмурились на шелковые платья сестры и девочек, надетые в честь их приезда. А как-то раз старший брат, обнаружив, что три девчушки развлекаются танцами и пением, обрушился на них с суровой отповедью, доведя Бет и Сару до слез и вызвав в душе Черити яростное сопротивление. Такие, значит, пуритане, о которых рассказывал ей Даррелл! Они хотели казни Страффорда, они бросили вызов королю и осыпали бранью его возлюбленную королеву. Они презирают красивый величественный королевский двор и считают Уайтхолл средоточием расточительства и порока. Черити присматривалась к купцам, слушала их речи и поощряла Джонаса по-прежнему поверять ей свои мысли. И в душе ее росло отвращение, а вместе с ним страх, ибо эти люди и их единомышленники представляли собой угрозу мирной и счастливой жизни.

И все же в месяцы, последовавшие за казнью лорда Страффорда, король как будто вновь вернул себе любовь простого народа. Со смертью «подлого графа» архиепископ Кентерберийский Лод и ненавистные Карлу советники бежали за море, многие люди в Англии отвернулись от фанатичной партии пуритан, которая прежде казалась вожаком в борьбе за свободу против деспотизма. Война пуритан с государственной церковью, их связи с шотландскими захватчиками, а более всего, вероятно, постоянные яростные нападки на мирские удовольствия, даже вполне невинные, вызвали резкий отпор у более умеренных граждан. Произошло много перемен, исчезли многие притеснения. Теперь, наконец, в королевстве могло воцариться согласие.

Проходил месяц за месяцем, настала пора собирать урожай, и лето потихоньку уступало дорогу осени. В Конингтоне, Маут-Хаус и деревушке Конингтон-Сент-Джон времена года сменялись по заведенному порядку, не беспокоясь о том, что где-то за их пределами происходят жестокие схватки. Однако даже в этой сонной заводи конфликт уже давал себя знать. Семейство Конингтон принадлежало к убежденным роялистам, и большинство соседей и арендаторов следовало их примеру, но были и такие, как Джонас Шенфилд, они явно склонялись к другой точке зрения.

Сама Черити, несомненно, всей душой поддерживала тех, кому безраздельно отдала свою преданность. Она любила Даррелла Конингтона и его семью, значит, их вера была ее верой, их убеждения и пристрастия находили отклик в ее сердце. Она все теснее сближалась с ними и все больше отдалялась от своих родственников, часто и подолгу бывая в поместье, оказывая мелкие услуги леди Конингтон, помогая Элисон в домашних хлопотах, узнавая от Даррелла все, что можно было узнать, о противоречиях, раздиравших страну от края до края.

Ее жажда знаний была ненасытна, ее интерес к происходящим в стране событиям простирался значительно дальше, чем у Элисон или леди Конингтон. Хрупкое здоровье миледи обязывало всех домочадцев по молчаливому согласию скрывать от нее всю серьезность сложившейся ситуации. А для Элисон мелкие радости и повседневные дела были намного важнее, чем неудачные попытки короля установить мир с шотландцами или разгул жестокости и насилия, который той осенью охватил Ирландию, удерживаемую до этого в мире сильной рукой Страффорда. Элисон теперь чувствовала себя счастливой в Конингтоне. Она больше не тосковала по матери и сестрам, и единственным облачком, омрачавшим жизнь, было все еще не исполнившееся страстное желание иметь ребенка.

Наступило Рождество, и, согласно обычаю, гостеприимные двери Конингтона распахнулись для всех — как для господ, так и для простого люда. Черити любила рождественские дни в Конингтоне, музыку и танцы, актеров, что разыгрывали рождественские мистерии, праздничные блюда и общую атмосферу всевозможных развлечений и взаимной любви, которая, казалось, вовлекала всех и каждого в водоворот радости и веселья. Время по-прежнему стояло тревожное, всю страну терзала рознь настолько уже серьезная, что ее невозможно было смягчить одними словами; но в Конингтоне все — от самого сэра Даррелла до последней служанки — словно бы решили, что на двенадцать дней Рождества любые заботы и тревоги следует отложить.

Джонас не поехал со своей семьей в поместье. Он носил теперь одежду скромных цветов и простое белье, следуя моде, привнесенной дядюшками, а когда всю семью пригласили, как обычно, на рождественские праздники в Конингтон, отказался наотрез. Вместо этого он оседлал лошадь и ускакал в Плимут, чтобы провести время, как он сказал, подобающим образом, а не в греховном веселье.

Да, Джонас изменился, думала Черити, стоя возле окна Длинной галереи и наблюдая забавную сценку, что разворачивалась перед ней. Ей было жаль девушку из северной части графства, которую прочил в жены своему сыну мистер Шенфилд. Деловые переговоры начались летом, и до сих пор что-то не видно было признаков успешного завершения. Будущее Бет устроилось гораздо легче. Помолвка уже состоялась, весной планировалась свадьба. Маут-Хаус ожидали неминуемые перемены.

— О чем задумалась, малышка? — Даррелл подошел бесшумно и теперь стоял рядом, опершись рукой о стену и лукаво глядя на Черити. — Я не привык видеть тебя такой серьезной.

— Я думала о Джонасе, — ответила Черити, — и о том, что не завидую той юной леди, на ком он собирается жениться. Остается надеяться, что она не лишена силы духа, это ей точно понадобится!

— Да, на ее месте ты заставила бы его плясать под свою дудку, ведь так? — Даррелл говорил шутливо и с нежностью смотрел ей в лицо. Он был рад, что вопрос о ее переезде в поместье уже улажен, так как Джонас Шенфилд в своем новом пуританском обличье опротивел ему больше прежнего. Джонас стал теперь уже достаточно взрослым, и его слово имело определенный вес в семейных делах. Так что на отца могло повлиять мнение сына, разумеется неблагоприятное для Черити и Конингтонов.

— А, да ладно! — Черити следовала ходу собственных мыслей. — Может, все это кончится ничем. Как я слышала, отец леди не слишком-то горит желанием заключить этот союз.

— Вероятно, он станет сговорчивей, если Джонас будет меньше обращать внимания на поучения своей плимутской родни, — сухо заметил Даррелл. — Разве преданный королю дворянин, каким скорее всего является отец девушки, захочет выбрать в мужья для своей дочери остриженного, распевающего псалмы пуританина? Твоему дяде, Черити, нужен добрый совет — для начала обуздать этого глупца.

— А если дядя вовсе не считает это глупостью? — резонно возразила Черити. — Два достойных купца имеют толстые кошельки, а другого наследника нет. О, чума забери этого Джонаса и его дядюшку в придачу! Пойдем потанцуем!

Глава 4

ТЕНИ СГУЩАЮТСЯ

Был холодный пасмурный день ближе к середине января. Резкий северо-восточный ветер обдувал землю под низко нависшими серыми, набухшими снегом тучами. В Маут-Хаус вся семья сгрудилась возле большого камина в просторном холле с дубовыми панелями и полом из каменных плиток. Этот зал считался парадным — неуютное помещение, отделенное от главного входа только массивными дверями резного дерева и с лестницей, ведущей наверх, в дальнем конце. В комнате свистели сквозняки, хотя все окна расположены были выше человеческого роста, а за каминной решеткой пылали яростным пламенем огромные поленья. Черити незаметно подоткнула юбки вокруг застывших лодыжек, подумав, что всем им было бы намного приятней в гостиной, где безраздельно властвовала ее тетка. Но Джонатан Шенфилд не любил перемен и предпочитал находиться, подобно своим предкам в более суровые времена, в самой большой и самой внушительной комнате дома.

Он сидел сейчас в просторном кресле с высокой спинкой, на маленьком столике были зажжены свечи, чтобы он мог читать вслух своей семье проповеди из книги, покоившейся у него на коленях. Миссис Шенфилд и три девочки усердно работали спицами, но Джонас сидел праздно, вытянув ноги к огню и наморщив лоб. Он казался угрюмым и злым, и мать то и дело бросала в его сторону озабоченные взгляды. Она боялась, что его мрачный вид вызван проповедью, которую читал отец, так как это было сочинение известного англиканского богослова, а Джонас теперь не делал секрета из своих пуританских верований. Это еще не привело к открытому разрыву с отцом, но между ними то и дело возникали перебранки, и сейчас она опасалась очередного взрыва.

Однако миссис Шенфилд не знала, что мысли ее сына блуждают далеко от проповеди, из которой он не слышал почти ни слова. Джонас действительно был чрезвычайно обеспокоен и взволнован, так как в нем бурлило множество противоречивых и сильных эмоций.

Поначалу его обращение в пуританскую веру было вызвано желанием угодить богатым родственникам, но позднее он сам попал под влияние доводов и мнений, которые не раз слышал в их домах. А там недвусмысленно утверждалось, что долг каждого настоящего англичанина — сделать все от него зависящее, чтобы искоренить привилегии и тиранию короля, уничтожить епископства и освободить церковь от всех уз, связывающих ее с католицизмом. Пуританские священники, неукоснительно следовавшие суровым постулатам Ветхого Завета, мучимые страхом перед испепеляющим гневом и ужасным возмездием их собственного жестокого Бога, пробудили в характере Джонаса скрытые до той поры черты.

И все же рядом с новообретенным пуританским пылом существовала другая сторона его характера: практическая, почти алчная жилка, которая и была первопричиной его обращения. Благосклонность богатых и бездетных родственников нельзя было терять ни при каких обстоятельствах. Да, он научился одеваться и вести себя так, как считалось достойным в домах купцов, однако ему не хотелось рисковать, окончательно порвав отношения с отцом. В то время многие семьи раскалывала приверженность к противоборствующим партиям, и Джонас побаивался, что, потратив столько сил на сохранение за собой состояния дядюшек, он может потерять родовое наследственное имущество. Джонатан Шенфилд не обладал страстной и непоколебимой верностью Конингтонов, но был далек и от того, чтобы разделить взгляды жестких противников короля. С врожденной нелюбовью к переменам он склонялся скорее к поддержке монархии и государственной церкви. Джонас искал пути компромисса, так чтобы не поставить под угрозу виды на наследство с обеих сторон и при этом не обременять лишним грузом свою совесть.

Его совесть и так уже тяготил вполне ощутимый груз, потому что Джонас вдобавок ко всем остальным проблемам еще и страдал от мук неразделенной первой любви. С той минуты, как он впервые увидел Элисон Конингтон, Джонас не мог не думать о ней, и тот факт, что она едва ли подозревает о его существовании, только сильнее разжигал его безрассудную страсть. Он знал, что Элисон обожает своего мужа и блаженно счастлива в браке. И от этого его давняя, детская ревность к Дарреллу превратилась уже в нечто близкое к ненависти. Вера, которую он принял, не облегчала его душевного разлада, так как пуританская одержимость грехом и осуждением на вечные муки постоянно напоминали ему об опасности, которой он подвергает свою бессмертную душу, соблазняя ее к нарушению десятой заповеди. Он находился в состоянии, чреватом взрывом.

Мистер Шенфилд дочитал проповедь до конца, и в возникшей тишине сквозь зимнюю мглу, перекрывая завывание ветра, до них донесся стук копыт, быстро приближающийся к дому. Группа, сидевшая у камина, удивленно переглянулась, так как в столь поздний час и в такое время года трудно было ожидать появления случайного гостя.

В дверь резко постучали, и слуга пошел открывать. Через несколько секунд в холле появился Даррелл. Все было в снегу — теплый плащ, перепутанные ветром волосы и шляпа с плюмажем, которую он снял, кланяясь миссис Шенфилд. Он был бледен, мрачен.

— Даррелл!

Мистер Шенфилд поднялся и пошел ему навстречу, приветствуя гостя.

— Что вас привело сюда в такую непогоду? В Конингтоне беда?

— И в Конингтоне, сэр, и в каждом доме королевства. — Дарелл говорил очень серьезно. — Мы только что получили новости от двора, и мой отец счел, что нужно безотлагательно сообщить обо всем соседям. Он разослал гонцов по округе, в пределах десяти миль, но в ваш дом я хотел приехать сам.

Следуя за мистером Шенфилдом, он подошел поближе к камину, снимая на ходу перчатки, и теперь протягивал руки к огню. Джонас поднялся и встал позади своего кресла, вцепившись руками в спинку и устремив в лицо прибывшего странно напряженный взгляд.

Черити тоже наблюдала за Дарреллом, не сомневаясь в том, что он привез плохие известия. Он едва взглянул на нее, даже без улыбки, и одно это ясно сказало ей, как глубоко он обеспокоен. Ее тетка подняла суету вокруг гостя, предлагая ему присесть, снять плащ и чем-нибудь подкрепиться, а Черити с трудом сдерживала нетерпение. Ей хотелось крикнуть, заставить тетку прекратить болтовню, чтобы Даррелл мог, наконец, рассказать им, с чем явился он в Маут-Хаус в густом сумраке зимнего вечера. Она была благодарна, когда вмешался сам Джонатан Шенфилд.

— Мадам, нам предстоит узнать важные новости, и, насколько я представляю, рассказ этот не следует откладывать, — решительно заявил он и повернулся к гостю: — Итак, Даррелл?

— Да, мистер Шенфилд, я привез дурные вести, — мрачно ответил Даррелл. — Хуже не бывает. Королю и королеве, а также всему двору пришлось покинуть Лондон. Их изгнали восставшие толпы мятежников. Сити открыто не повинуется монарху и отказывается выдать ему врагов, которые ищут убежища в его границах.

— Боже праведный! — Мистер Шенфилд опустился в кресло, глядя на Даррелла с таким видом, словно не мог поверить своим ушам. — Но почему? Что вызвало такую бурю?

— Вероятно, его величеству наконец надоела наглость палаты общин, и он решил отстранить за предательство главных зачинщиков: Пима, Хэмпдена и еще троих. Имеются убедительные доказательства их предательских связей с шотландцами во время недавней войны, не говоря уже обо всем прочем. Он намеревался лично арестовать их, но каким-то образом о его решении стало известно, и к тому времени, когда король и его приближенные прибыли в парламент, те, кого он искал, сбежали и укрылись в Сити.

— А Сити отказывается выдать их! — с вызовом произнес Джонас, его голос дрожал. — Вот это было смело! Слава Богу, они спасены!

— Скажи «слава дьяволу», и ты будешь недалек от истины, — с горечью парировал Даррелл. — Они мятежники и предатели все до одного, а магистрат и ополчение Сити, что покрывают их, ничуть не лучше! — Даррелл обратился к мистеру Шенфилду: — Плохие наступили времена, сэр, если под вашей крышей и в вашем присутствии высказывают одобрение врагам короля.

Мистер Шенфилд выглядел встревоженно. Он был миролюбивым человеком, и его мало трогали события, происходящие за пределами его собственного маленького и до сих пор безопасного мирка. Он немногого требовал от жизни: пусть только все идет так, как было всегда. У него не вызывала особой симпатии страстная преданность Конингтонов королевской власти и еще меньше — недавно обретенное пуританское рвение своего сына. Два молодых человека, пылающие такой злобой друг против друга в этой затененной комнате, при свечах внезапно показались ему олицетворением двух противоборствующих клик, готовых разорвать Англию на части. Он предпринял тщетную попытку восстановить мир между ними, понимая в то же время, что мир навсегда ускользнул из его рук.

— Это и в самом деле плохой день, Даррелл, ибо он посеял вражду между нашими семействами. Во имя Господа, давайте покончим с этим! Пусть страсти кипят в Лондоне, но ведь это не причина, чтобы подвергать опасности дружбу, прошедшую через поколения.

— Вы ошибаетесь, сэр! — холодно возразил Даррелл. — Настала пора каждому выбирать свою дорогу: с королем или с мятежниками, и никакие соображения дружбы и даже узы крови не могут воспрепятствовать этому. Думаю, что тут Джонас согласится со мной, хотя ни в чем другом мы согласиться не можем.

— Точно, — с готовностью ответил Джонас. — Лондон указал путь, и скоро вся Англия последует за ним. Привилегии будут сметены, а с ними злоупотребления, которые привели Англию на грань гибели. Язва папизма будет выжжена беспощадно, и люди вольны будут славить Господа согласно своей совести. Парламент спасет не только Англию, но всю протестантскую веру!

— Это речи мятежника и ханжи-пуританина! — с презрением сказал Даррелл. — Ты негодяй, Джонас, или просто глупец? Неужели ты действительно считаешь, что наглая чернь одержит верх над помазанником Божьим — королем и всеми, кто встанет под его знамена?

Несколько секунд Джонас стоял, глядя на Даррелла, бледный от волнения, глаза метали молнии. Весь жар, с которым воспринял он пуританскую веру, вся его личная неприязнь к Дарреллу пульсировали в его голосе, когда он с торжеством бросил в ответ:

— А ты считаешь, что нет? Ведь это не парламент бежал в панике из Лондона, а король-тиран и папистская шлюха, которую он привез из Франции и сделал нашей королевой!

Все услышали жесткий быстрый вздох Даррелла, и прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он шагнул вперед и ударил Джонаса по лицу с такой силой, что тот пошатнулся и, споткнувшись о выбитую плитку пола, растянулся у сундука в углу. Миссис Шенфилд вскрикнула, а ее муж устремился вперед, чтобы собственной солидной персоной разнять молодых людей.

— Все в порядке, мистер Шенфилд. — Даррелл уже взял себя в руки и говорил очень спокойно, хоть и с белым лицом и холодной яростью в голосе. — Вульгарной драки не будет. Я оскорбил ваш гостеприимный дом и прошу простить меня, но ни один человек на свете не посмеет говорить так об их величествах в моем присутствии. — Он повернулся к Джонасу, который с трудом поднимался с пола, в недоумении глядя на кровь, капавшую с нижней губы: — Ты получишь сатисфакцию за этот удар, Джонас, когда и где тебе будет угодно.

Даррелл поднял свою шляпу и перчатки с табурета, где оставлял их, поклонился церемонно миссис Шенфилд и девочкам, а затем повернулся и быстро зашагал к решетке, прикрывавшей дверь. На каменном полу его сапоги со шпорами выстукивали-вызванивали воинственную музыку, одна рука лежала на рукоятке шпаги, выступавшей из ножен под тяжелыми складками плаща. Молча все наблюдали, как он уходит, пораженные до глубины души принесенной им новостью и взрывом ненависти, столь неожиданным в спокойном и тихом течении их жизни; казалось, он предвещает наступление суровых времен.

Тяжелая дверь дома захлопнулась, и только тогда Черити очнулась, стряхнула внезапное оцепенение и кинулась за Дарреллом, не обращая внимания на крики дяди, требующего сказать, куда это она собралась.

Черити стрелой пронеслась через холл, опять распахнула дверь и выбежала во тьму. Ветер набросился на нее с леденящей силой, отчего у нее перехватило дыхание и шквал острых снежинок впился в лицо. Даррелл быстрым шагом направлялся к конюшням, но остановился, услышав, что девушка окликнула его. Она подбежала и вцепилась в его руку.

— Что в действительности означает это известие? — спросила она тихо и настойчиво. — Даррелл, скажи мне!

— Это означает войну, — ответил он мрачно. — Войну самую горькую и смертельную, — не против внешнего врага, а друг с другом. Теперь уже ее не остановить! Она доберется до нас, и это столь же неизбежно, как то, что на нас надвигается ночь.

Черити вздрогнула, так как ей показалось, что в этих словах содержится страшное пророческое предупреждение. Ночь и в самом деле подступала, ночь злой ненависти, жестокости и страдания, разрушения всего, что было светлого, привычного и дорогого. Кто мог сказать, когда вновь наступит рассвет или что им откроется, когда взойдет солнце? Пока Черити стояла так в холодной мгле, под темным свинцовым небом, она вдруг на мгновение увидела за высокими страстями и пылким убеждением в собственной правоте, взятым на вооружение каждой из противоборствующих сторон, страшное опустошение, которое принесет эта кровавая рознь. И хотя она могла только смутно осознать свое видение, оно наполнило ее ощущением беспомощного ужаса. Девушка издала сдавленный вопль и уткнулась лицом в рукав Даррелла.

— Малышка, я напугал тебя? — В его голосе немедленно послышались покаянные ноты. — Я говорил необдуманно, да еще в гневе из-за Джонаса. Война будет, ведь мы должны одолеть врагов короля, если хотим когда-нибудь вернуться к мирной жизни, но разве можно сомневаться, что правое дело вскоре восторжествует? Давай подними-ка голову! Мой храбрый маленький товарищ не имеет права лишать меня сил в самом начале борьбы!

Повинуясь убедительному тону, Черити подняла на него глаза и выдавила улыбку. Было слишком темно, чтобы он мог разглядеть ее лицо, а голос был достаточно твердым, когда она впервые в жизни лгала ему. Потом ей придется не раз это делать.

— Мне не страшно! — Она расправила плечи, пытаясь унять дрожь. — А дрожу просто от холода.

— Да, о чем же я думаю? Ты схватишь простуду на таком ветру. — Он обнял ее и, прижав к себе, прикрыл полой своего теплого плаща. — Пошли, я отведу тебя.

— Не через эту дверь! — Черити отпрянула, так как он повернул к парадной двери. — Я дойду с тобой до конюшен и вернусь в дом через кухню.

— Как хочешь.

Даррелл снова направился к конюшням, и несколько шагов они прошли в молчании. Затем Черити отрывисто произнесла:

— Я рада, что ты ударил Джонаса! Мне хотелось бы самой стукнуть его, чтобы он не говорил так о короле и королеве.

— Черити! — В голосе Даррелла ощущалось беспокойство. — А что, твой дядя разделяет в какой-то степени воззрения сына? За короля он или за парламент?

— Не знаю! — ответила она искренне. — Иногда я думаю, что ни за кого или одинаково за обе стороны. Как будто его тащат одновременно в разные концы, а он вообще никуда не хочет.

— Боюсь, что таких, как он, много, — сказал Даррелл, тяжело вздохнув, — но раньше или позже выбор придется сделать. В таком конфликте никому не удастся остаться в стороне.

Они расстались на конюшенном дворе. Даррелл вывел свою лошадь и поскакал домой, охваченный тяжелыми и беспокойными мыслями. Прибыв в Конингтон, он сразу пошел к отцу и рассказал обо всем, что случилось в Маут-Хаус. Сэр Даррелл слушал с серьезным вниманием.

— У Джонаса нет выбора, ему придется требовать удовлетворения, — сказал отец, когда история подошла к концу. — У него кишка тонка, чтобы сражаться, но он обязан встретиться с тобой или будет обесчещен навсегда. Он никудышный фехтовальщик. Ты можешь убить его или пожалеть, как сочтешь нужным. — Он замолчал, вопросительно глядя на сына.

— Если я убью его, одним предателем будет меньше, — хмуро сказал Даррелл. — Мне сегодня хотелось убить его, когда он стоял, изливая свой яд на короля и королеву, но…

— Но ты колеблешься, и я полагаю, мне известна причина, — спокойно закончил фразу отец. — Дело в Черити, верно?

Даррелл кивнул, беспокойство его заметно возросло.

— Если Джонас погибнет от моей руки, то не может быть и речи о том, чтобы Черити переехала жить в этот дом. Вполне возможно, что ее дядя и тетя станут даже вымещать на ней свою неприязнь ко мне, зная, как мы относимся друг к другу. Из-за этого ей будет еще хуже. Имею ли я право взвалить на нее такую тяжесть?

Сэр Даррелл покачал головой:

— Сын мой, я не могу ответить на твой вопрос. Никто не сможет. Решать должен только ты сам.

Он поднялся с кресла, подошел к сыну и положил руку ему на плечо.

— Молись, может, это поставит тебя на правильный путь.

Через три дня Даррелл Конингтон и Джонас Шенфилд встретились, чтобы разрешить с помощью клинка свои разногласия. Местом их встречи была лужайка для игры в шары позади «Конингтон-Армс»: земля, твердая как железо, под ногами подстриженный дерн, хрустящий от мороза. Джонас явился туда объятый смертельным страхом. Он убил бы своего противника без раздумий, будь это в его силах, и не сомневался, что у Даррелла точно такие же чувства. В качестве секундантов он привез двух своих приятелей из Плимута, так как слух о ссоре и ее причине успел распространиться по округе, а зная роялистские настроения соседей, Джонас не надеялся найти поблизости человека, который согласился бы поддержать его.

Как правило, секунданты тоже сражались, как и главные участники дуэли, но сейчас Даррелл был настроен по возможности предотвратить это. Предмет спора был настолько значителен, а накал народных страстей уже столь высок, что решительное сражение могло вспыхнуть с фатальной легкостью. Когда все были в сборе, Даррелл заговорил коротко и по сути дела:

— Джентльмены, нам всем в ближайшие месяцы, вероятно, придется принимать участие в борьбе, и, куда бы ни привело нас веление совести, мы не принесем пользы своим сторонникам, без нужды рискуя сегодня жизнью. Эта ссора — сугубо личная, между мистером Шенфилдом и мной. Так позвольте нам одним разрешить ее.

С некоторой неохотой все согласились с доводами Даррелла, и Джонас, уверенный, что настал его последний час, оказался один на один со своим соперником. Сейчас в нем не было ничего, кроме страха, даже ненависть отступила на второй план. Страх смерти, страх боли овладели им совершенно и ослепили его, поэтому защищался он неловко, чисто механически реагируя на тяжесть шпаги в своей руке и блеск клинка в руке противника. Джонас был так уверен в смерти, что почти физически ощущал, как жестокая сталь проникает в его плоть и разрывает мышцы. И когда вместо этого почувствовал, что его оружие без особых усилий отвели в сторону, а левая рука Даррелла сжала эфес его шпаги, в то время как острие шпаги самого Даррелла сверкнуло перед его глазами, то не испытал ничего, кроме изумления.

— Обезоружен! — хладнокровно произнес Даррелл и вырвал шпагу из внезапно ослабевших пальцев противника.

Джонас стоял столбом, уставясь на Даррелла и безвольно свесив руки. Поначалу он не в силах был осознать, что смерть все-таки миновала его. Даррелл вручил свой клинок секунданту и взял шпагу Джонаса в правую руку. С трех сторон площадку окружала густая и высокая живая изгородь, а с четвертой — река, бурлившая теперь темными водами у кромки льда. Даррелл постоял, поигрывая отнятой шпагой, потом размахнулся, и оружие, описав дугу в морозном воздухе, плеснуло в стремительном потоке.

— По крайней мере хоть одну шпагу уже никогда не поднимут против короля, — проговорил он все так же холодно, а затем повернулся спиной к Джонасу и зашагал к таверне.

Джонас глядел ему вслед с перекошенным от ярости лицом. Он не ощущал благодарности за оказанное ему милосердие, только злость за свое быстрое и позорное поражение, за публичное унижение. В это мгновение его ненависть к Дарреллу Конингтону превратилась в неумолимую главенствующую силу, которой предстояло руководить его жизнью и не давать покоя до тех пор, пока он не расквитается с врагом сполна.

Сама дуэль и ее исход вскоре стали всеобщим достоянием, и это была последняя капля, переполнившая чашу его унижений. Джонас и никогда-то не пользовался особой любовью, а его обращение в пуританскую веру вызвало по всей округе, состоявшей в основном из убежденных роялистов, глубокое возмущение. Весть о его позоре была встречена с ликованием, ее повторяли снова и снова, ничего не упуская при пересказе, так что не прошло и суток, как Джонас пришел к выводу, что в будущем его жизнь в Конингтон-Сент-Джоне станет невыносимой. И он решил убраться вместе со своей уязвленной гордостью в Плимут, где можно твердо рассчитывать на радушие родных и с их помощью добиться того, к чему он так страстно стремится.

Заявление Джонаса об отъезде вызвало бурный протест со стороны его матери, но все ее причитания и рыдания не возымели действия ни на сына — чтобы передумал, ни на мужа — чтобы запретил ему ехать. В душе мистера Шенфилда шевелилось неприятное подозрение, что сын не повинуется такому приказу, и он предпочел это не проверять. А кроме того, он прекрасно понимал, какую жалкую фигуру являл собой его сын в недавнем поединке, и, хотя был глубоко благодарен Дарреллу, что тот пощадил жизнь сына, все же хотел бы обойтись без дальнейших осложнений между двумя молодыми людьми.

Так что Джонас, готовясь к отъезду, был избавлен от необходимости открыто бунтовать против отца. Когда все было готово и семья собралась в холле попрощаться с ним, оказалось, что куда-то пропала Черити. Старая нянька объяснила, что она понесла корзинку с подарками одному арендатору, у него дети болеют. Миссис Шенфилд, вся в рыданиях как из-за расставания с сыном, так и из-за того, что послужило тому причиной, горько произнесла сквозь слезы:

— Невоспитанная, неблагодарная девчонка! Даже не захотела отдать долг вежливости своему кузену и пожелать счастливого пути! Слишком много она возомнила о себе.

— Успокойтесь, мадам! Меня совершенно не заботит ее отсутствие, — скривился Джонас. — Мы не настолько горячо привязаны друг к другу, чтобы я томился желанием взглянуть на нее в последний раз.

— Это она нарочно, чтобы оскорбить тебя, — раздраженно крикнула мать. — Она будет наказана за это, обещаю тебе. — Слезы с новой силой хлынули из ее глаз, и она обняла Джонаса. — О, сыночек мой, умоляю тебя, не уезжай!

— Тихо, женщина! Мальчик уезжает всего лишь в Плимут, — оборвал ее довольно резко мистер Шенфилд. — И если бы он научился придерживать язык, то мог бы спокойно жить в своем доме. — Он поднял руку, чтобы остановить нетерпеливое возражение, явно готовое сорваться с губ сына. — Нет, Джонас, не хочу больше ничего слышать! Прав ты или нет, я не знаю, но в одном я уверен: если ты не способен подкрепить свои слова действиями, тебе будет безопаснее в Плимуте, чем здесь, в Конингтон-Сент-Джоне.

Джонас, проглотив ответную реплику, принялся прощаться с матерью и сестрами. С отцом они расстались прохладно. Уже на лошади отъехав от дома, он все не мог выбросить засевшие занозой в памяти слова Шенфилда-старшего. Джонас пребывал в отвратительном настроении, чему еще способствовала перспектива проехать верхом несколько миль в сильный снегопад. Несколько дней сгущались тучи, и вот с утра снег повалил уже по-настоящему. Встреча с Черити у самых ворот парка окончательно все испортила.

Одетая в плащ с капюшоном из алой ткани, какие носят деревенские женщины, она медленно тащилась на своем старом сером пони сквозь густой снег. Джонас натянул поводья, когда поравнялся с ней, и слуга, ехавший позади, тоже остановился. Джонас заговорил грубовато-иронично:

— Какая приятная встреча, кузина! Я тронут, что ты так спешишь домой, чтобы пожелать мне удачи.

Черити подняла голову. В черных глазах плясали чертики, хлопья снега покрыли волосы и яркий плащ, который очень ей шел.

— Что ты, кузен, разве я могла догадаться, что нужно поспешить? Мне казалось, что, прежде чем покинуть деревню, ты обязательно отправишься порыбачить. Но вижу, что ошиблась. — Она насмешливо смотрела на шпагу, висевшую у него на боку. — Как предусмотрительно с твоей стороны: оказывается, у тебя не одна.

Слуга не удержался и захихикал, но тут же притворился, что кашляет. Джонас повернулся в седле и окинул его взглядом:

— Поезжай вперед, любезный! Я потом с тобой разберусь. — Он подождал, пока приказание будет выполнено, и снова повернулся к Черити: — У тебя острый язычок, моя девочка! Берегись, он доведет тебя до беды.

Черити громко рассмеялась, откинув назад голову. Ее веселый смех зазвенел над заснеженным парком и вновь вызвал улыбку на губах отъехавшего слуги.

— Значит, теперь дьявол наказывает за грехи, Джонас? А ведь это не мой язык навлек беду. Вот твой точно погубил бы тебя, если бы Даррелл не проявил милосердия.

Джонас, и так уже побледневший от гнева, стал просто белым, а губы искривились в ядовитой усмешке. Все унижение той сцены у реки, вся непреодолимая зависть и ненависть к Дарреллу Конингтону нахлынули на него с новой силой. Он наклонился в седле, схватил за узду пони и заговорил тихо, внятно и злобно прямо в лицо Черити:

— Он еще не раз пожалеет об этом милосердии. Говорю тебе, кузина, наступит день, когда Даррелл пожалеет от всей души, что не убил меня, когда это было в его власти. Я не забуду и не успокоюсь, пока не увижу униженной и втоптанной в грязь его проклятую конингтонскую гордость. Перед лицом Господа клянусь!

Он отпустил пони и пришпорил свою лошадь, чтобы догнать слугу, а Черити, обернувшись, смотрела ему вслед, пока он не выехал за ворота и не скрылся из вида. Потом велела своей лошадке идти через печальный, притихший под снегом парк.

— Так кричит попугай, — сказала она вслух. — Много шума и пустые слова! — Но хотя она говорила с презрением, веселье исчезло из ее глаз и легкий холодок дурного предчувствия проник в сердце.

Глава 5

ЗА ЦЕРКОВЬ И КОРОЛЯ

Пробежали недели, и Черити удалось если не забыть угрозы Джонаса, то, по крайней мере, убедить себя, что это пустая бравада. Джонас не возвращался в Маут-Хаус, не приехал даже на бракосочетание сестры в апреле, и родители тоже не навещали его, впрочем, мать регулярно отправляла ему ласковые письма. Настроения в Плимуте резко отличались от тех, что господствовали в округе. Мореплаватели, часто посещавшие этот город, богатые купцы, жившие там, поддерживали претензии парламента, и разделение между ними и по преимуществу роялистским населением сельских приходов делалось все более заметным.

Стало ясно, что Джонас Шенфилд бесповоротно связал свою судьбу с теми, кто противостоял королю, и в Конингтон-Сент-Джоне люди косо поглядывали на его семью, гадая, не те ли у них симпатии, что и у Джонаса. Сомнения не замыкались на ближайшем окружении Маут-Хаус. Господин из северного Девона, чью дочь прочил в жены своему сыну Джонатан Шенфилд, нарушил договоренность, твердо заявив, что не потерпит мятежника в своем семействе.

Несмотря на то что переговоры между королем и парламентом продолжались всю весну и начало лета 1642 года, все понимали, что гражданской войны не миновать. Для короля Лондон был окончательно потерян, после отъезда из столицы он передвигался постепенно к северу и теперь обосновался в Йорке; королева же умчалась в Голландию под тем предлогом, что ей нужно отвезти дочь, десятилетнюю принцессу Марию, ее нареченному супругу, принцу Оранскому. Никто не сомневался, что на самом деле она уехала, чтобы собрать оружие и деньги и нанять опытных офицеров. Мир давно царил в Англии, и, за исключением немногих дворян, которые принимали участие в иностранных войнах, никто ничего не смыслил в военных делах.

Формальная вежливость заняла место дружелюбия, соединявшего Маут-Хаус с Конингтоном в более счастливые времена. И только Черити поддерживала близкие отношения с семьей сэра Даррелла. Она с нетерпением ожидала того дня, когда сможет переехать в его поместье, и вечно была в страхе, что какая-нибудь случайность помешает этому, а пока проводила там столько времени, сколько считалось позволительным. Ее опасения оказались беспочвенными. В июле ей пошел шестнадцатый год, через неделю после своего дня рождения она спокойно поселилась в Конингтоне, счастливая, как никогда в жизни, несмотря на мрачный призрак войны.

Однако это не означало, что дни ее протекали в ленивом бездействии. Старенькая мисс Мэри умерла за два месяца до того, и многие ее обязанности легли теперь на плечи Черити. Сквайр, его жена и даже сам Даррелл наблюдали за ней с некоторым беспокойством, но вскоре поняли, что нет причин для волнения. Черити оказалась удивительно ответственной. Ее неутомимость и безграничная энергия, которые до сих пор делали ее необузданной и непредсказуемой, теперь были направлены на преодоление испытаний в ее новой жизни. И хотя Черити неизбежно совершала ошибки, она никогда их не повторяла и охотно принимала советы и наставления.

— Ты взрослеешь, малышка, — поддразнил ее однажды Даррелл. — Боюсь, та веселая сумасбродка, которую мы знали, навсегда исчезла.

Черити рассмеялась в ответ, но Даррелл сказал правду: так оно и было во многих отношениях. Ее новый, взрослый взгляд на жизнь сопровождался физическим развитием. То платье янтарного шелка, что она надела в первый раз в тот день, когда Даррелл привез домой молодую жену, стало теперь коротко и тесно. Черити всегда была тоненькой, но угловатая худоба, из-за чего так сокрушалась тетя Элизабет, вдруг уступила место плавным линиям, точно так же, как пропало все детское в лице. Она не стала, да и не могла стать хорошенькой при таких строгих чертах и темных глазах под густыми бровями, но на такие лица многие оглядываются.

В жаркий тихий полдень последней недели августа Черити проходила по Длинной галерее. Солнечные лучи проникали сквозь высокие окна, так что оружие Конингтонов, изображенное на витражах, сверкало, словно громадные драгоценные камни, и на дубовый пол легли разноцветные пятна. Черити думала, что в этом громадном помещении никого нет, но когда подошла к дальнему концу, то увидела Даррелла и Элисон на одной скамье у окна. Элисон плакала.

В первый момент Черити не слишком удивилась, так как Элисон часто плакала в последнее время. Ее страстное желание иметь ребенка наконец-то было близко к осуществлению, но, хотя сама она и радовалась безмерно, здоровье ее с самого начала беременности стало внушать окружающим серьезные опасения. Черити, предполагая, что Элисон плохо чувствует себя, кинулась к ней. Но тут Даррелл, заслышав ее шаги, посмотрел в ее сторону, и что-то в его лице заставило Черити замереть на месте. На мгновение она окаменела, даже дыхание пресеклось. Справившись с собой, она двинулась дальше, но помедленней. Девушка встретилась глазами с Дарреллом — и отпала необходимость задавать вопросы.

— Только что прибыл гонец от брата Элисон, — вполголоса сказал Даррелл. — Король установил свой штандарт в Ноттингеме двадцать второго числа этого месяца.

Черити глубоко вздохнула, пытаясь унять охватившую ее дрожь. Подъем королевского штандарта издревле означал призыв к оружию, и пусть этого ожидали давно, сообщение все же поразило ее, как шок. Она произнесла почти шепотом и лишь с едва заметным намеком на вопрос:

— Ты поедешь?

Даррелл кивнул, и по-прежнему их глаза вели свой разговор без слов. Между ними тихо и неутешно рыдала Элисон, закрыв руками лицо.

— Как только соберем своих людей, — ответил он негромко. — Много времени это не займет. Приготовления уже сделаны.

Черити наклонила голову, разглядывая красочный герб с оружием, нарисованный солнечными лучами на полу возле ее ног. Конечно, Конингтоны не останутся в стороне. Все лето Даррелл с отцом неустанно трудились, объединяя тех, кто хотел сражаться за короля, щедро снабжали их оружием и всем необходимым. Конингтоны и их соседи, каждый со своими слугами и арендаторами, — все они отправятся в путь, чтобы пополнить ряды роялистской армии. Едва ли в округе найдется хоть один дом, знатный или самый простой, который не внесет свой вклад. Только Маут-Хаус не поддержит их. Джонас примкнул к парламентской партии, так что хозяин дома со своими людьми останутся глухи к требованиям роялистов и упорно продолжат заниматься обычными делами.

— Даррелл, пожалей меня, не уезжай! — Элисон подняла голову, слезы струились по ее щекам, голос дрожал и прерывался рыданиями. — Не оставляй меня в такое время.

— Любимая, я должен! Это мой долг и моя привилегия. — Он говорил нежно, сжимая маленькую ручонку, жалобно ухватившуюся за его камзол. — Нам ведь давно известно, что рано или поздно, но этот день наступит. Имей же мужество! Ради меня и ради ребенка, которого ты носишь.

Черити резко отвернулась и пошла по галерее. Она любила Элисон и в более спокойном настроении пожалела бы ее, но в эту минуту все нежные чувства затмил гнев. Если мужчина идет на войну, думала она, его жене подобает скрывать свой страх и слезы, притворяться храброй и желать ему удачи. Нельзя отягощать его еще и своими упреками и причитаниями.

Следующие несколько дней все обитатели Конингтона были заняты неотложными делами. Элисон слегла, но леди Конингтон, спокойная и бледная, взяла на себя руководство всеми домашними приготовлениями, а Черити, порхая туда и сюда, исполняла ее приказания, не имея возможности подумать ни о чем другом, кроме очередной задачи.

В конце концов все приготовления были завершены, и впервые с того момента, как гонец принес то известие, у Черити появилось время для себя. Было поздно, и надо бы лечь спать, но давняя привычная тяга к прогулкам одержала верх. Черити выскользнула в сад.

Стояла теплая безветренная ночь, воздух был густо насыщен сладкими ароматами лета. Луна плыла по чистому небу, и в ее серебристом свете был ясно виден каждый листок. Причудливо обрезанные ветви тисов бросали фантастические тени на ровно подстриженные лужайки, фонтан подкидывал вверх свой искрящийся султан, а в лесу между Конингтоном и Маут-Хаус перекликались птицы. Дом, сад, окрестные рощи и луга — все лежало в таком полном покое, что казалось немыслимым, что утром мужчины отправятся отсюда воевать со своими соотечественниками.

Черити села на каменную скамью у фонтана и погрузилась в тишину ночи. Мало-помалу улетучились беспокойные мысли о какой-то несделанной работе, а печаль о предстоящем утром расставании отошла на задний план. В эти минуты ощущения совершенного покоя и красоты окружающего мира возобладали над заботами прошедшего и грядущего дней. Черити ничуть не удивилась, когда поблизости послышались шаги, и Даррелл появился в проеме высокой живой изгороди из тисов. Волшебство ночи привлекло его сюда, заставив, как и ее, выйти из дому.

Он сел рядом с ней на скамью, и несколько минут они молча слушали плеск фонтана и слабую отдаленную музыку птичьих голосов. Даррелл смотрел на дом, Черити вслед за ним тоже взглянула в ту сторону, и у нее захватило дух. Она видела Конингтон в разные времена года и в любой час дня, но никогда еще он не казался ей таким прекрасным, как в этот момент. Просто сказочный дворец! Расположенный высоко над спящими садами, он словно купался в лунном свете, отчего стены и островерхая крыша серебрились, а узкие высокие окна сверкали, как бриллианты. И ничего странного, что в голосе Даррелла, когда он наконец заговорил, звучали любовь и столь же глубокое уважение.

— Конингтон! — тихо произнес он. — Для меня это самое лучшее место на земле. Я еду сражаться за церковь и короля, однако знаю, что, когда мы вступим в бой, я буду думать только об этом — о своем доме и о тех, кто живет в нем. Этому я предан больше всего на свете. Это моя путеводная звезда, и если будет на то воля Господня, она в один прекрасный день приведет меня снова домой.

— Как я хотела бы поехать с тобой! — прошептала со страстной серьезностью Черити. — Будь я мужчиной, то хоть один бы из Шенфилдов взял в руки оружие за своего короля! О, Даррелл, мне стыдно, что моя семья единственная во всей деревне осталась в стороне!

— Каждый человек должен поступать так, как подсказывает ему совесть, — мягко напомнил Даррелл. — Но в твоей верности уж точно никто не усомнится, клянусь жизнью! — Он умолк и с улыбкой всматривался в ее расстроенное и сердитое лицо. — Хотя, видит Бог, мне понятно и близко твое желание. Бьюсь об заклад, ты была бы самым преданным и храбрым товарищем по оружию.

— Я не оробела бы, обещаю тебе, — ответила Черити с воодушевлением, — но мое желание иначе как глупостью не назовешь, и одной только воли к борьбе недостаточно. Я родилась женщиной, и с этим ничего не поделаешь.

— Ты можешь очень многое, — тихо возразил Даррелл, вновь возвращаясь к серьезному тону. — Неужели ты думаешь, что женщинам, которые остаются дома, так уж легче, чем мужчинам, которые уходят от них? Мы с отцом забираем всех молодых мужчин, всех, в ком хватит силы поднять оружие, но ведь свою обычную работу, какой они занимались в мирное время, они не возьмут с собой. Наш родственник, Николас Халлетт, тоже уходит с нами, и управление поместьем, для чего мы и приглашали сюда Николаса, снова ляжет на плечи старого Джеймса Партриджа, а ему, конечно, будет нужна помощь. Отец оставляет множество дел в поместье в руках матери, но она не справится при ее-то здоровье, если только ты не поможешь. Нет, малышка, пусть тебе и нельзя скакать с мечом в руке рядом со мной, но есть масса вещей, где ты незаменима, а помогая нам, ты будешь способствовать нашему делу.

— Я сделаю все, что в моих силах! Ты же знаешь! — горячо откликнулась Черити. — Я запомню все, что ты сказал, и буду стараться. Я могла бы и больше!

— Есть еще кое-что, — сказал Даррелл после мгновенного колебания. — Самое важное для меня. Это Элисон. Ее мать и сестры далеко, она одинока и напугана и слишком близко к сердцу принимает мой отъезд. Элисон любит тебя и доверяет тебе, так помоги ей, если сможешь, вернуть жизнерадостность. И позаботься о ней и о ребенке, когда он родится. Ты сделаешь это для меня, Черити?

Она кивнула и, взяв его руку, крепко сжала.

— Ты знаешь, что я все сделаю, Даррелл. Пока ты не вернешься домой, моей самой важной и драгоценной обязанностью станут Элисон и ребенок, о них я буду заботиться больше всего, чтобы ни случилось. Обещаю тебе это очень серьезно!

О своем обещании Черити пришлось вспомнить на следующее же утро, когда они стояли с леди Конингтон и Элисон на террасе, провожая на войну мужчин. Яркое солнце раннего утра заливало двор, согревало каменные плиты, играло на попонах лошадей, на ярких ливреях и шляпах с плюмажами. Шеренги мужчин, уезжавших с сэром Дарреллом, заполнили широкую площадку перед домом. Еще больше должно было присоединиться к ним в деревне и на условленных местах по дороге. У подножия ступенек террасы уже гарцевала небольшая группа всадников, и грумы держали под уздцы лошадей для сэра Даррелла и его сына. Пришли сюда и женщины, жены и любимые, чтобы побыть последние минуты со своими мужчинами, были и дети, они возбужденно болтали или оглядывались вокруг в молчаливом удивлении. У окон дома и в высокой арке парадной двери тоже столпились люди, в основном женщины и старики, которые по понятным причинам не могли сражаться; но все держались поодаль от того места у ступеней, где их хозяин и его сын стояли с тремя дамами.

Сэр Даррелл с женой попрощались в уединении, в собственных апартаментах, и как тяжко им было, знали только они. Леди Конингтон, бледная, но очень спокойная, вышла рука об руку с мужем, а теперь стояла, опираясь на трость с золотым набалдашником, пока сначала он, а затем их сын церемонно прощались.

Черити, стоявшая чуть в стороне, наблюдала за ней с любовью и восхищением. Слабая, больная, оставшаяся одна с грузом ответственности за громадное поместье, провожая мужа и единственного сына на войну, эта женщина все равно держалась очень прямо и с большим достоинством. Она гордилась своим отважным семейством.

А вот с Элисон дело обстояло совсем иначе. Горничная одела и причесала ее очень тщательно, но она плакала и была в смятении, веки опухли, под глазами залегли темные тени, все тело сотрясалось от рыданий. Видя, как она цепляется за Даррелла и как расстроен он из-за этого, Черити просто обязала себя подавить вскипевшее раздражение.

Сэр Даррелл спустился по ступеням и сел на лошадь, сын хотел последовать за ним, но Элисон испустила отчаянный крик и еще крепче вцепилась в него. Даррелл бросил в сторону Черити взгляд, полный смертной муки, это был призыв «На помощь!». Она шагнула к Элисон и ласково взяла ее за плечи:

— Элисон, успокойся, умоляю тебя! Ты сделаешь себе только хуже, если будешь так расстраиваться, а Дарреллу еще тяжелее будет уехать.

Элисон не обратила ни малейшего внимания на ее слова, и Черити добавила тихо:

— Прояви милосердие, Даррелл, уезжай! Так будет лучше всего.

Даррелл кивнул, его лицо побелело от невыносимости этих минут, и, силой оторвав от себя руки Элисон, он передал жену ее младшей подруге. Он быстро и крепко пожал руку Черити и сказал с нежностью:

— Да благословит тебя Господь, малышка!

— И тебя, Даррелл! — Печаль и страх охватили Черити, но она высоко подняла голову и заставила себя улыбаться ему, пока он не отвернулся.

Даррелл сбежал по ступеням и вскочил в седло. Кони двинулись к воротам дома. Когда они приблизились к ограде, Даррелл и его отец, натянув поводья, обернулись. И Черити, склонившись к безвольной фигуре на своих руках, произнесла страшным шепотом, которого не слышал никто, кроме леди Конингтон:

— Подними голову! Подними голову и улыбнись! Позволь ему, по крайней мере, унести с собой это воспоминание.

Но Элисон ничего не хотела, и тогда сама Черити улыбнулась и помахала в ответ на поднятую в прощальном жесте руку Даррелла.

Копыта лошадей клацали и звенели под аркой ворот и за ними, а следом, залитые солнечным светом, быстро шагали пешие воины. Женщины и дети тоже потянулись за ними, и через несколько минут передний двор, только что полный движения и ярких красок, опустел. Лишь тихое воркование голубей и шум белых крыльев нарушали теперь его тишину.

Леди Конингтон стояла неподвижно наверху, стиснув руки на трости, летний ветерок трепал седые волосы, обрамлявшие бледное лицо, и, казалось, ее морщины стали глубже. А Элисон все еще рыдала, опустив голову на плечо Черити.

Группа мужчин уходила вдаль по дороге, что ведет через парк к деревне, грохот шагов и стук копыт слабели с каждой минутой, и наконец леди Конингтон зашевелилась и глубоко вздохнула.

— Теперь их уже не видно, — тихо сказала она. — Что ж, мои дорогие, пойдемте в дом!

Глава 6

ЗИМНИЕ ПЕЧАЛИ

После отъезда мужчин из Конингтона для оставшихся потянулась вереница тревожных дней. Они знали, что сэр Даррелл намеревался вести своих людей на соединение с маркизом Хартфордом в Сомерсет, где то и дело возникали столкновения. Но больше никаких сведений не поступало, хотя слухов ходило множество. Плимут объявил себя сторонником парламента, и во время очередного обязательного визита в Маут-Хаус — на чем настаивала леди Конингтон — Черити обнаружила, что все пребывают там в мрачном унынии. Миссис Шенфилд пришла в отчаяние, узнав, что оборваны все связи с ее сыном и братьями, а ее муж, так и не разобравшись в том, на чьей он стороне, впал в тяжелую задумчивость. От своей кузины Сары Черити узнала, что многие молодые люди из имения Джонатана Шенфилда сбежали и примкнули к тем, кто ушел с сэром Дарреллом, а оставшиеся имели вид угрюмый и недовольный.

Как и предвидел Даррелл, работы было так много, что не хватало времени для отдыха и праздных размышлений. Когда народ призвали к оружию, уборка урожая еще не закончилась, а кроме того, предстояло подготовиться к грядущей зиме. В этом году из-за смутного времени готовиться к зиме следовало особенно тщательно. Не было дома, начиная с поместья Конингтона и кончая самой жалкой хижиной, где не ощущалось бы отсутствие молодых здоровых мужчин. Ушло немало работоспособных людей, и кто мог сказать, когда они вернутся и вернутся ли вообще? Оставшиеся тянули за двоих, а сердца томились страхом.

Был канун Дня Всех Святых, когда поступило первое известие. В Конингтоне вечерний молебен отслужили, как обычно, в маленькой часовне, после его окончания леди Конингтон вместе с Элисон и Черити направилась в свои апартаменты, и пока они проходили через Большой холл, внезапно раздался громкий стук в парадную дверь. В первую секунду все удивленно застыли на месте. Затем миледи медленно перешла к креслу у камина и дала знак седовласому дворецкому ответить на стук. В сопровождении слуги он прошествовал через вестибюль, в то время как другие домочадцы сбились тесной группкой, перешептываясь и не зная, чего и ждать.

Короткая пауза, какие-то тихие голоса, а затем в зал медленно, усталой походкой вошел мужчина. Это был Николас Халлетт, кузен сэра Даррелла, приехавший в Конингтон три года назад, чтобы занять место управляющего. Вместе с сэром Дарреллом он отправился сражаться за короля. Его одежда была в дорожной грязи, лицо осунулось. В тишине, нарушаемой только позвякиванием шпор, он приблизился к леди Конингтон и, обнажив голову, поклонился ей.

— Примите мои самые теплые приветствия, кузен! — Голос леди Конингтон звучал ровно, хотя руки вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Какие известия вы привезли нам?

Он мешкал с ответом, глядя не на нее, а на шляпу у себя в руке. Наконец, с трудом произнес:

— Миледи, произошло большое сражение в Уорикшире, у местечка под названием Эджхилл. Продвигаясь к Лондону, король обнаружил, что граф Эссекский и вооруженные отряды парламента следуют за ним по пятам. Опасаясь окружения, он развернул войска и пошел в атаку.

Домочадцы безмолвствовали, старались даже не дышать, ловя каждое слово. Леди Конингтон произнесла все так же спокойно:

— Мы молим Бога, чтобы Его милостью победа была дарована его величеству.

Халлетт покачал головой.

— Мадам, победа не досталась никому: ни его величеству, ни его врагам. После сражения лорд Эссекс отступил к Лондону, король — к Бенбери, а оттуда к Оксфорду. То была жестокая и кровавая битва. По меньшей мере пять тысяч человек полегли на поле боя.

Он снова умолк, и Элисон, вцепившаяся в Черити, глядя на него со все возрастающей тревогой, не смогла дольше вынести неизвестность. Прерывистым голосом она истерически выкрикнула свой главный вопрос:

— Что с Дарреллом? Что с моим мужем? С ним случилось несчастье?

— Успокойтесь, мадам. Он в безопасности, в Оксфорде. — Халлетт повернулся к ней, как показалось Черити, с чувством, похожим на облегчение. — Ваш муж был легко ранен у Эджхилла, но сейчас быстро поправляется. Он передал мне письмо для вас.

Со слезами облегчения Элисон закрыла лицо руками и прижалась к Черити, а та подвела ее к креслу и подманила горничную. Черити испытывала не меньшее облегчение, но какой-то инстинкт говорил ей, что Халлетт еще не все сказал.

— Я благодарю Господа за спасение сына, — тихо произнесла леди Конингтон. — Но как мой муж?

Халлетт ответил не сразу, и леди Конингтон поднялась с кресла, впервые в ее голосе послышалось напряжение.

— Ради бога, Николас, скажите мне! Что с сэром Дарреллом?

Внезапным движением он отбросил в сторону шляпу и, опустившись перед ней на одно колено, взял ее руку в свои ладони. Его горестные слова ясно услышали все находившиеся в зале.

— Бог дарует вам силы, чтобы пережить потерю, миледи! Сэр Даррелл умер так же благородно, как жил.

Остатки цвета сбежали с лица леди Конингтон, оно сделалось пепельно-серым, а глаза широко раскрылись в недоумении. Губы шевельнулись, и хриплым шепотом она выговорила имя своего мужа. Черити в тревоге бросилась к ней, но Халлетт, вскочивший на ноги, успел подхватить хрупкую фигурку, когда она бессильно падала на пол. Пугающую тишину разорвали вдруг громкие рыдания молоденькой горничной.

Только на другой день Черити представилась возможность расспросить Николаса Халлетта, так как накануне она последовала за служанками, которые перенесли леди Конингтон в опочивальню. Напуганная до потери сознания, но изо всех сил стараясь скрыть это, Черити оставалась на страже рядом с миледи всю эту кошмарную ночь. Вдова не разговаривала и не плакала, но Черити, чье сердце было переполнено печалью и страхом, смутно сознавала, что горе миледи слишком глубоко, чтобы его можно было вылить в слезах.

Когда дом, наконец, начал пробуждаться, Черити уступила свое место у постели горничной леди Конингтон и устало побрела на поиски Халлетта. Она нашла его за серьезной беседой с Джеймсом Партриджем, но как только они получили ответы на свои встревоженные вопросы относительно миледи, причем она старалась по возможности успокоить их, старый управляющий удалился. Они остались одни. Николас обеспокоенно вгляделся в Черити.

— Дитя мое, — произнес он ласково, — тебе бы надо поспать. Ты чуть не падаешь.

Черити покачала головой:

— Потом отдохну. Мистер Халлетт, вы сказали вчера вечером, что рана Даррелла заживает. Вы говорили правду или просто хотели утешить его жену?

— Я говорил правду, — ответил он спокойно. — Даррелл получил колотую рану шпагой в бедро, но это не опасно, скорее просто крайне неприятно. Не сомневаюсь, что он снова будет на ногах к моему возвращению в Оксфорд.

— Вы скоро собираетесь туда?

— Как только выполню задание, которое он поручил мне. — Халлетт помолчал, слегка нахмурившись, потом отрывисто добавил: — В оксфордских колледжах плавят тарелки, чтобы обеспечить деньгами дело короля, и многие граждане следуют их примеру. Сэр Даррелл приказал мне проследить за тем, чтобы с конингтонским серебром поступили подобным же образом.

— Сэр Даррелл? — повторила Черити, но тут же спохватилась, сообразив, что теперь Даррелл носит титул отца. Затем до нее дошел полный смысл слов Халлетта, и она недоверчиво спросила: — Расплавить всю эту великолепную серебряную посуду?

Халлетт кивнул:

— Его величество отчаянно нуждается в деньгах. Круглоголовые распоряжаются всем богатством Лондона и других больших городов. Но хотя сторонники короля оказывают ему щедрую поддержку, их основное состояние — земля, а ее нельзя быстро реализовать.

— А что другие города, сэр? — спросила Черити после короткой паузы. — До нас доходит так много слухов.

Халлетт вздохнул:

— Кроме Лондона и Плимута, круглоголовые удерживают Гулль, Бристоль и Глостер — все важные порты. Флот также на стороне парламента, так что какая бы помощь ни поступила к нам из-за моря, она должна пробиться через блокаду вражеских кораблей.

— Но ведь у короля много сторонников, разве не так? — спросила пораженная Черити.

— Да, много, особенно на севере и западе Англии и в Уэльсе, но проклятых бунтовщиков тоже немало. Борьба будет длительной и тяжелой, мисс Черити, сомневаться не приходится. Эджхилл — это всего лишь начало.

— Пять тысяч убитых! — прошептала Черити. — Сэр, кто еще погиб, кроме сэра Даррелла?

— Пятеро из Конингтонского прихода, о чем мне известно точно, и столько же было тяжелораненых, — с трудом выговорил он. — Боюсь, я стану вестником скорби и в других домах…

— Как вы добрались до короля, мистер Халлетт? Мы думали, что вы в Сомерсете, с лордом Хартфордом.

— Почему же, мы там и были. Но круглоголовые послали против нас графа Бедфорда, а у него семь тысяч человек против наших полутора тысяч. Мы отступили к Майнхеду, оттуда сэр Ральф Хоптон поскакал в Корнуолл, и с ним сто шестьдесят всадников, а милорд Хартфорд морем отправился в Южный Уэльс с пехотой и оружием, и мы тоже. Это было в конце сентября. После этого мы прошли маршем, чтобы соединиться с основной королевской армией, вот и оказались, на свое несчастье, в Эджхилле.

Они оба умолкли, с горечью вспоминая смелых, горделивых людей, собравшихся возле этого дома всего два месяца назад. Черити сидела у стола, положив голову на скрещенные руки, а Николас стоял, глядя на нее сверху вниз. Ее самообладание казалось неестественным в столь юном существе. Если бы Халлетт не знал ее так хорошо, то подумал бы, что она бессердечная, но ему с давних пор было известно о ее безграничной преданности Конингтонам. Черити Шенфилд обладала силой, не соответствующей ее возрасту. Она могла склонить голову перед горем и несчастьем, но ее нельзя было сломить. Даррелл, посылая его с горестным известием к своей слабенькой, овдовевшей матери и беременной жене, произнес: «Слава богу, что Черити там с ними!» Наблюдая за ней сейчас, Николас вполне разделял чувство, подсказавшее эти слова. Он вынул запечатанное письмо из нагрудного кармана и положил перед ней на стол. Черити вопросительно посмотрела на него, и мужчина просто сказал:

— Сэр Даррелл просил меня передать его вам.

Черити взяла письмо и поднялась. Свободной рукой потерла глаза, вдруг снова став маленькой.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Простите меня, я так устала. Мне нужно немножко отдохнуть. Но вы скажете мне, да, если я понадоблюсь?

Николас уверил ее, что именно так он и сделает, и Черити пошла к себе в спальню. Письмо от Даррелла, хоть и короткое, красноречиво показало, как он ее любит и верит в нее. Даррелл просил Черити успокоить и утешить его мать и Элисон, так как для себя он не видел ничего похожего на скорое возвращение в Конингтон. Она дважды перечитала письмо и легла спать, положив его под подушку.

Николас Халлетт провел в Конингтоне ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы выполнить задачу, возложенную на него Дарреллом, а после его отъезда в доме поселилось странное безразличие. Внешне леди Конингтон немного оправилась от шока, но редко покидала свою комнату и все неохотнее поднималась с постели. Она долго беседовала с Халлеттом перед его отъездом, но все это осталось между ними. Леди Конингтон не протестовала против поспешного сбора всех предметов серебряной утвари, что нашлись в доме. Зато протестовала Элисон, капризно требуя объяснить ей, как они намерены обходиться без этого. Но Черити не проявляла снисходительности к подобным жалобам.

— Будем есть и пить из оловянной посуды, — ответила она коротко. — Сомневаюсь, что вкус от этого станет много хуже.

Осень уступила дорогу зиме, и у трех женщин возникли более серьезные поводы для беспокойства, так как война оказалась угрожающе близко. Маленькая группа всадников, которую сэр Ральф Хоптон привел в Корнуолл в конце сентября, вскоре разрослась под его руководством до армии в несколько тысяч человек. Он занял Лонсестон, и, несмотря на то, что парламентские вооруженные отряды, обосновавшиеся в Девоншире, получили еще подкрепление из Лондона, его кавалерия неоднократно совершала набеги через реку Тамар в Девон. К началу декабря он грозил уже Плимуту, но у кавалерии нет кораблей, и она не может помешать врагу снабжать гарнизон по морю оружием, деньгами и продовольствием. Да и численность маловата для блокады города. Попытка удержать Эксетер также провалилась, и к концу года роялисты вновь были отброшены в Корнуолл.

Холодным безоблачным днем, в самом начале января, Черити сидела у постели леди Конингтон, с тревогой вглядываясь в лицо спящей женщины, такой маленькой и хрупкой на громадной кровати. Ясно было, что леди Конингтон умирает. Она слабела с каждым днем, все больше отдаляясь от окружающих, как будто жизнь ускользала у нее меж пальцев, а она не имела ни сил, ни желания удержать ее. Порой казалось, что она умерла в тот день, когда Николас Халлетт привез в Конингтон сообщение о битве при Эджхилле.

Черити чисто физически ощущала, как печаль и страх наваливаются на нее, давят своей тяжестью. Черити любила сэра Даррелла и его жену безоглядно, словно они были ее родителями, ведь настоящих она не знала, и вот ей предстоит потерять обоих. Даррелл был далеко, а Элисон с каждым днем все больше зависела от нее. Борьба, разгоревшаяся вокруг Плимута, в любое время могла вспыхнуть снова, и хотя Конингтон пока оставался в стороне, до них доходили слухи, что какие-то поместья подверглись нападению и были разграблены. Черити, пытаясь трезво оценить будущее, не видела другой хозяйки Конингтона, кроме Элисон, и была близка к панике. Она сознавала свою неопытность и полную неподготовленность к той ответственности, которая, как она понимала, вскоре должна лечь на нее.

После сна леди Конингтон почувствовала себя немного бодрее. Она попросила Черити позвать Элисон и чтобы невестка принесла все свои драгоценности. Черити удивилась, но возражать не стала. Пришлось вытаскивать Элисон из спальни, не обращая внимания на жалобные стенания и просьбы оставить ее в покое. Элисон была теперь на восьмом месяце беременности, она отяжелела, сделалась вялой и жила в постоянном ожидании несчастья. Она боялась приближения родов, ее преследовала мысль, что в любой день к ней может прийти такое же известие, как то, которое привез Николас Халлетт леди Конингтон, страшилась, что волна войны опять докатится до Девона и безопасность Конингтона рухнет с появлением солдат. Черити, верная своему обещанию, делала все, чтобы поднять дух Элисон, но безуспешно.

В комнате леди Конингтон Черити усадила Элисон в кресло возле кровати, а шкатулку с драгоценностями положила на расшитое покрывало. Миледи кивнула:

— Благодарю, Черити. Принеси и мои драгоценности тоже.

Когда все было сделано и вторая шкатулка заняла место рядом с первой, леди Конингтон протянула к ним прозрачную тонкую руку с голубыми прожилками и заговорила очень серьезно:

— Вы обе знаете, почему мой сын приказал отдать в переплавку все серебро. И лучше уж так, чем если бы оно досталось каким-нибудь мародерствующих отрядам круглоголовых. Даррелл не упоминал о драгоценностях, но мы все понимаем, как я думаю, что это единственная большая ценность, оставшаяся у нас, которую без труда можно обратить в деньги. А значит, их следует спрятать в безопасном месте, известном только нам троим. Я не сомневаюсь в наших слугах, но чем меньше делиться тайной, тем больше шансов сохранить ее.

Миледи умолкла, почти задыхаясь, так как порыв, вдохновивший ее на столь продолжительную речь, истощил угасающие силы. Черити накрыла своей рукой ее пальцы и сказала просто:

— Где вы хотите, чтобы я спрятала их?

— Этого я еще не знаю. Но где-то подальше от дома, потому что если круглоголовые доберутся до нас, они обыщут здесь все, от чердака до подвала.

Элисон что-то невнятно пролепетала в тревоге, и леди Конингтон перевела на нее слабеющий взор:

— Милое дитя, этого может и не случиться. Я всем сердцем молю, чтобы этого не произошло, но мы должны подготовиться.

— Конечно должны! — с готовностью поддержала ее Черити. — Мне кажется, я знаю, где можно спрятать драгоценности, если миледи согласится. — Она сделала паузу, а потом спокойно добавила: — В Маут-Хаус.

— В доме твоего дяди? — Леди Конингтон была поражена. — Но ведь придется сказать ему…

Черити покачала головой:

— Нет, незачем. Помните древнюю сторожевую башню у крепостного рва? Она разваливается, и никто там не бывает, а я туда забиралась. Так вот, на самом верху есть углубление в стене, оно и будет надежным тайником.

— Слишком далеко, — капризно возразила Элисон. — Как мы сможем следить за их сохранностью?

— Лучше без этого обойтись! Если мы станем то и дело проверять их сохранность, то рискуем выдать тайник. Сейчас в Маут-Хаус никто не лазает по развалинам. Няня говорила мне, что последним поднимался на эту башню мой отец, а это было почти тридцать лет назад.

— Башня прекрасное место, если спрятать их там незаметно, — положила конец спору леди Конингтон. — Сможешь, детка?

— Если хотите, я отнесу их туда сегодня ночью. Небо чистое, почти полнолуние, светло, как днем. К дому подходить не нужно, а если собаки меня услышат, ну и что, они меня прекрасно знают и не поднимут лай.

— Так тому и быть, — согласилась леди Конингтон. — Сложи все в одну шкатулку, Черити. Так тебе удобней будет нести. — Она обернулась к Элисон, указывая на кольца и жемчужное ожерелье: — И это тоже, моя дорогая! Мы с тобой больше не будем носить никаких украшений, только обручальные кольца.

Элисон неохотно повиновалась, ведь жемчуг был свадебным подарком Даррелла. Черити аккуратно все упаковала, а потом вдруг сказала:

— Но ведь все заметят, что вы больше не носите драгоценностей. Разве это не вызовет подозрений?

— Мы объясним, что драгоценности пришлось продать, чтобы собрать деньги для короля. Мистер Партридж поможет. Ему-то мы должны сказать, что драгоценности спрятаны, но не говорить, где именно. — Она вздохнула и закрыла глаза. — Я очень устала. Дайте мне теперь отдохнуть.

В ту ночь, когда Черити бежала через сад, а потом через парк и рощу, ей ничуть не было страшно — бурлило веселое чувство приключения. Было морозно. Голые ветви деревьев нарисовали черный узор на светлом небе, дыхание повисало туманным облачком. Ручей за рощей все еще бежал, быстрый и полноводный, а вот широкое разводье перед развалинами башни застыло недвижно, как зеркало, под гладким льдом.

В тени сторожевой башни Черити сбросила теплую накидку и подоткнула до колен юбки. Шкатулка с драгоценностями, завернутая в мешковину, заранее была надежно примотана к поясу, чтобы руки оставались свободными. Черити передвинула ее за спину и осторожно полезла по стертым, выкрашенным ступенькам узкой винтовой лестницы в толще стены. Это было опасное восхождение, так как во многих местах ступеньки осыпались совсем, а ближе к вершине обрушилась и внутренняя стена, так что пришлось пробираться наверх, тесно прижимаясь к наружной стене, поскольку рядом угрожающе зияла черная глубина полой башни.

Она добралась до цели. Наверху каменная кладка расширилась: когда-то здесь была парапетная стенка с бойницами. В ярком свете луны Черити без труда нашла то, что искала, вынула из кармана маленький ножик и перерезала веревку, которой привязывала к поясу шкатулку. Встала на колени, опустила сверток в глубокую нишу и частично заложила отверстие обломками камня. Потом, удовлетворенная сделанным, с предосторожностями спустилась на землю и вскоре уже торопилась домой.

В Конингтоне Черити сразу же, как ей и было наказано, прошла к миледи. Просторная спальня освещалась очень скудно, и Черити двигалась на цыпочках, чтобы не тревожить леди Конингтон, если она задремала. Но как только Черити ступила в круг света, отбрасываемого свечой, слабый голос произнес с глубоким облегчением:

— Слава богу, ты вернулась в целости и сохранности, дитя мое! Все в порядке?

— Да, мадам! — Черити подошла к кровати, откинув на плечи капюшон плаща. — Драгоценности надежно спрятаны, и никто, кроме нас троих, ничего не знает.

— Ты смелая девочка, Черити, — нежно сказала леди Конингтон, протягивая к ней руку. — Не знаю, как бы я смогла без тебя в эти последние месяцы.

— Сегодня-то ночью большой храбрости не требовалось, — откровенно призналась Черити, согревая в своих ладонях протянутую руку. — Я не боюсь темноты, не боюсь карабкаться на вершину башни, и вы знаете, миледи, что я охотно сделала бы для вас гораздо больше, если бы могла. Но все-таки мне часто бывает страшно — когда думаю о войне, о будущих сражениях и о том, что может выпасть на нашу долю здесь, в Конингтоне. Тогда все мое мужество исчезает бесследно.

— Нет, дитя мое, мужество тебя никогда не покинет. Меня только то и утешает, что, когда я уйду, рядом с Элисон будешь ты. Ведь мне недолго осталось, моя дорогая! Мне даже не дано увидеть внука. Нет, не нужно печалиться обо мне… — сказала она, ощутив, что пальцы Черити крепче сжали ее руку. — Смерть явится ко мне в обличье друга, потому что при всей бесконечной любви к сыну и к будущему ребенку, я знаю, что свет ушел из моей жизни в день битвы при Эджхилле.

Леди Конингтон умолкла, и Черити опустилась на колени рядом с ее постелью, с болью прижавшись губами к ее безвольным пальцам. Через минуту леди Конингтон заговорила вновь:

— Впереди тяжелые времена, дитя мое! Элисон по природе ласкова, нежна и добра, но у нее не хватит сил встретить это будущее одной. Ты стойкая, Черити! У тебя должно хватить мужества и мудрости на обеих.

— Вы знаете, что я сделаю все, что в моих силах! — Черити подняла глаза, полные непролившихся слез. — Еще до отъезда Даррелла я обещала ему, что Элисон и малыш будут первейшей моей заботой. Теперь я обещаю это вам. Каждый день я молю Бога даровать мне мудрость и мужество, чтобы я смогла сдержать слово.

— Родная моя… — Леди Конингтон высвободила руку и погладила Черити по щеке. Голос был очень тих, глаза уже закрылись. Она говорила как бы про себя. — Я давно люблю тебя, как дочь. Если бы ты действительно стала моей дочерью, какое было бы счастье… Вы с Дарреллом! Вот моя самая заветная и самая потаенная мечта, но у матери нет голоса в подобных делах, а богатое приданое важнее силы духа и любящего сердца. Я не отваживалась высказать свое желание, чтобы вы с Дарреллом обвенчались. Никогда — до сегодняшнего дня…

Слова замерли в тишине, но Черити не шевельнулась. Стоя на коленях у постели, уставясь невидящим взором во тьму, она вся погрузилась в изумленное созерцание того, что открыла ей леди Конингтон. Подобная мысль никогда не приходила ей в голову. Да такого и не бывает — наследники титулов и больших состояний не женятся на бедных сиротах. Но только на мгновение представив себя на месте Элисон, Черити с внезапным озарением осознала, что это было бы величайшим счастьем, какое мог подарить ей мир.

Глава 7

ЗИМНИЕ ПЕЧАЛИ

(продолжение)

Леди Конингтон умерла через неделю так тихо и спокойно, что те, кто находился рядом с ней, даже не заметили этого. Позднее, глядя на любимое лицо, на котором уже не было следов печали и страданий, Черити поняла, что нельзя оплакивать уход миледи. Теперь ей покойно, душа воссоединилась с душой мужа, самого дорогого человека. Черити плакала по живым. По Дарреллу, который за такой короткий срок потерял обоих родителей; по Элисон и малышу; по самой себе, лишившейся мудрой заботы и самой доброй любви, которую она вообще знала в жизни.

Умершая хозяйка Конингтона нашла последнее пристанище в маленькой деревенской церкви, под сводами которой уже было захоронено не одно поколение Конингтонов. Но мысли тех, кто горевал о ней, уносились и к одиноким могилам на овеваемых ветрами склонах Эджхилла, где лежали ее муж и другие мужчины, которым не суждено было вернуться домой. Той суровой зимой все беды и потери, связанные с войной, равно тяжело переживали и обитатели красивого большого дома на холме, и простолюдины в деревне у его подножия.

Жестокость войны вскоре опять накатится на них. После сражения при Браддок-Дауне 19 января весь Корнуолл вновь оказался в руках роялистов, и кавалеристы, вдохновленные победой, опять двинулись в Девон. Через три дня они штурмовали Солташ, и Плимуту вновь грозила опасность, но, как и прежде, корнуолльским войскам не хватило ресурсов, чтобы закрепить успех. Даже блокада города оказалась им не по силам, так как позиции роялистов в силу необходимости были очень растянуты, а круглоголовые не теряли времени, собирая силы для защиты порта. Через месяц после вторжения роялистов в Девон отряды круглоголовых атаковали Модбери и погнали роялистов, несмотря на их стойкое сопротивление, снова в Корнуолл.

Весь этот месяц обитатели Конингтона жили в постоянном страхе, каждый день ожидая, что к ним нагрянут солдаты какой-нибудь из противоборствующих сторон. Элисон в особенности впадала в такую панику при малейшем непривычном звуке, что Черити серьезно опасалась, как бы это не повредило ей или ребенку. Пытаясь успокоить Элисон, она уговорила управляющего послать верных слуг на поиски надежных сведений, потому что до них доходила только молва, причем самая нелепая. Но страшное предупреждение о надвигающейся опасности принес, однако, не один из посыльных, а двенадцатилетний Питер Брамбл, младший сын владельца постоялого двора. Это с его братом Дикконом Черити болтала когда-то давным-давно, радостным майским утром. В промозглый холодный февральский день Питер примчался в поместье, постучал в парадную дверь и, еле переведя дух, выпалил, что приближается отряд круглоголовых.

Трудно было бы выбрать для этого более неподходящий момент. Горничная Элисон только что спешно вызвала Черити из маслобойни, где она руководила работой служанок. Раскрасневшаяся и напуганная девушка вбежала туда, запыхавшись, и схватила ее за руку:

— Мисс Черити, не подойдете ли вы к миледи? Мне кажется, ей пора!

Секунду Черити молча смотрела на девушку, пытаясь совладать с внезапным приливом тревоги, а затем, весьма успешно разыграв невозмутимое спокойствие, отвернулась от наблюдавших за ней молочниц и сказала:

— Я буду сию минуту. Прошу тебя, найди Вудли, пусть немедленно поднимется к миледи.

Вудли, служившая личной горничной у покойной леди Конингтон, была здравомыслящей и уравновешенной женщиной, на нее можно положиться, а Черити отчаянно нуждалась в помощи. Конечно, повивальную бабку можно доставить из деревни очень быстро, но Элисон все равно будет цепляться за Черити, ища поддержки и мужества.

Она вошла в большой холл, торопясь к Элисон, как раз в ту минуту, когда Питер Брамбл передавал предостережение дворецкому и побледневшим от страха лакеям. Черити услышала одно слово: «Круглоголовые» — и бросилась к мальчику.

— Ты имеешь в виду, они идут сюда?

— Да, мисс Черити, мы слышали, они сами так говорили! Они остановились у нас накормить лошадей, понимаете? Хвастались, что вот возьмут богатую добычу в Конингтоне и все, больше им тут делать нечего. Отец приказал мне смыться и бежать полем, предупредить вас, — пусть мальчик резко оборвал сам себя и быстро взглянул на дворецкого.

— А миледи самое время укладывать в постель! — в расстройстве сказала Черити. — Боже милосердный, мистер Партридж, что ж нам делать?

— Мы должны спокойно поговорить с ними, мисс Черити, и не делать ничего такого, что вызвало бы их гнев. — Старик колебался, взволнованно глядя на нее. — Они ведь англичане, не чудовища какие-нибудь! Не причинят они вреда женщине в таком состоянии, как миледи, хоть и круглоголовые.

— Круглоголовые?!

Сдавленный крик ужаса и отчаяния заставил всю группу разом повернуться. В арке, за которой начиналась парадная лестница, стояла Элисон, цепляясь за стену, чтобы не упасть. Лицо пепельно-бледное, глаза расширены от страха, в голосе истерические нотки:

— Господи, помоги мне! Они не придут сюда?

— Элисон! — Черити кинулась к ней и, обняв за плечи, попыталась увести ее обратно, в спальню. — Тебе нечего бояться, мистер Партридж прав. Они не сделают тебе ничего плохого. Возвращайся к себе.

— Не пойду! У тебя совсем нет сердца? Как мне сохранить ребенка, если эти грабители будут рыскать по дому? — Ее широко распахнутые, горящие лихорадочным пламенем глаза обратились к Джеймсу Партриджу, стоявшему в полной растерянности в нескольких шагах от нее. — Приготовьте мою карету! Дайте мне скрыться, пока не поздно!

— Дорогая, тебе нельзя! — серьезно сказала Черити. — Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился на обочине дороги? Тебе не причинят вреда, обещаю! Наши слуги встанут на страже у твоих дверей, но я убеждена, что солдаты не будут ломиться в твою комнату, когда им скажут, что с тобой.

— Мисс Черити верно говорит, хоть еще и не все знает, миледи, — прервал ее Партридж, приблизившись еще на пару шагов. — Ни вам, ни ей не может грозить опасность, так как предводитель круглоголовых не кто иной, как кузен мисс Черити, мистер Джонас.

— Джонас? — неожиданно резко воскликнула Черити. — Вы уверены?

— Малыш Питер видел его, мисс Черити. Конечно, горько сознавать, что он таким образом явится в дом, где его так часто принимали как желанного гостя, но в этом известии не одно зло, примешалось и что-то хорошее. По крайней мере, он не позволит жестокости своим людям.

Черити его не слышала. Она смотрела на старика, но видела вместо него заснеженный парк и лицо Джонаса, искаженное ненавистью, когда он клялся отомстить Дарреллу Конингтону. Чего же проще выполнить угрозу, если под рукой жена Даррелла и его ребенок, которого она вот-вот родит! Войной прикрываются любые зверства, а Черити знала своего кузена. Он не откажется от такого случая утолить свою ненависть.

— Миледи права, — внезапно заявила Черити. — Ей лучше быть подальше отсюда. Пусть запрягут лошадей в коляску и четверо вооруженных людей поедут верхом сопровождать нас. — Она повернулась к Вудли, которая вместе с горничной Элисон уже появилась в холле. — Вудли, позаботьтесь о миледи, а ты, — обратилась она ко второй женщине, — собери подушки и одеяла и отнеси их в карету. Поспешите теперь!

— Мисс Черити, это безумие! — запротестовал Партридж. — Куда вы поедете?

Черити взглянула на него:

— В единственное место, где будет безопасно, если этих солдат действительно ведет мой кузен. В Маут-Хаус!

Она не стала дожидаться очередных протестов и, оставив Элисон на попечение Вудли, побежала по лестнице. Тут ее пронзила еще одна мысль, Черити перегнулась через перила и крикнула дворецкому:

— Собери все деньги, какие есть в доме, и отнеси в карету. Пусть никаких ценностей не достанется этим проклятым мятежникам! А ты, Питер Брамбл, возвращайся в деревню и скажи повитухе, чтобы шла к дому моего дяди.

Войдя в свою спальню, Черити вынула теплый алый плащ и набросила на плечи, потом достала со дна сундука коробку. В ней лежал пистолет, что дал ей Даррелл накануне отъезда из Конингтона. Еще раньше, до поездки в Лондон, он научил ее обращаться с оружием, и в последний месяц Черити держала его заряженным в полной боевой готовности как раз на такой случай.

С коробкой под плащом она быстро вышла из комнаты. Широкий коридор, Длинная галерея с портретами предков Конингтонов, парадная лестница — вот она снова в холле. У Черити сжималось сердце, она с сожалением и любовью оглядывалась вокруг, негодуя на вынужденный отъезд. Ее характер требовал другого: забаррикадировать двери, бросить вызов Джонасу, сразиться с ним. Но Черити понимала, что даже без Элисон предпринять нечто подобное было бы чистым безумием. Сопротивляться — значит провоцировать нападение. Оставалось только одно: бросить дом на произвол судьбы и молиться, чтобы захватчики не слишком разбушевались.

Короткая поездка в Маут-Хаус превратилась в настоящий кошмар для всех. Элисон, похоже, совсем обезумела от ужаса. Ее завернули в подбитый мехом плащ, еще закутали в одеяла, оберегая от резкого холода, и уложили на подушки. Рядом с ней усадили Вудли — поддерживать ее и предохранять от толчков кареты. Но Элисон все время тихо стонала, положив голову на плечо женщины, и вскрикивала от боли. Черти крепко прижимала к себе коробку с пистолетом, благодаря небо за то, что по холодной сухой погоде земля подмерзла, и дорога была твердой. Карета тряслась и подпрыгивала на ухабах, но зато им не грозило застрять в грязи.

Прошла, казалось, вечность, пока они добрались до Маут-Хаус, и Черити, оставив Элисон слугам, кинулась в дом впереди всех. Ее дядя и тетя, завидев приближение кареты и взмыленных лошадей, вышли в холл встретить ее, и в нескольких словах Черити объяснила им причину их неожиданного приезда. Миссис Шенфилд была вне себя от радости, узнав, что сын совсем рядом, в деревне, но муж ее приструнил:

— Если Джонас вернулся, чтобы устроить у нас тут войну, то радоваться нечему. Элизабет, пойди взгляни на миледи.

Миссис Шенфилд вроде бы собиралась спорить, но слуги уже внесли Элисон в дом, и пришлось подчиниться. Ее собственная прислуга, привлеченная шумом, сгрудилась в холле. Подозвав старую няню и свою личную горничную, миссис Шенфилд тоном, не допускающим неповиновения, приказала всем разойтись. Женщины окружили Элисон и повели наверх, а Черити и ее дядя остались наедине в опустевшем холле.

Джонатан Шенфилд молча смотрел на племянницу. Со времени их последней встречи прошло меньше трех месяцев, и его удивило, как она переменилась. Черити больше не была ребенком. Она поняла, что такое ответственность, и справилась с этой задачей, и теперь с ней нельзя было не считаться. Пытаясь восстановить свой прежний авторитет, он сказал сурово:

— Будем надеяться, что не ко времени затеянное путешествие не причинит вреда леди Конингтон. Тебе следовало бы подумать об этом и не позволять ей пускаться в путь в таком положении и по столь ничтожной причине.

— Нам незачем обманывать друг друга, сэр, — без обиняков ответила Черити. — Вы знаете не хуже меня, что Джонас ненавидит Даррелла Конингтона, а Элисон — жена Даррелла. Кроме того, он явится в Конингтон в надежде на богатую добычу и будет разочарован. Одного этого достаточно, чтобы в нем вспыхнула жажда мести.

Дальнейшие события доказали ее правоту. Не прошло и часа, как Джонас подскакал верхом к дверям своего дома. Оранжевая лента сторонника парламента была перекинута через его плечо, и четверо солдат следовали за ним по пятам. Он соскочил с лошади, бросил поводья одному из солдат и прошествовал в дом в сопровождении троих других. Мистер Шенфилд встретил их в холле, и Джонас, сняв шляпу, разыграл почтительный поклон:

— Мои наилучшие пожелания, сэр! Надеюсь, что вы в добром здравии и моя матушка тоже?

— Мы здоровы, — коротко ответил его отец. — Ты приехал домой в странном виде, Джонас, да еще и с солдатами.

Джонас бросил шляпу на стол и принялся стягивать перчатки.

— Я приехал по делу, сэр. По делу парламента. Мне необходимо увидеть Элисон Конингтон.

— Кто тебе сообщил, что ты найдешь ее здесь?

— А зачем сообщать? Ее нет в Конингтоне, значит, их предупредили обо мне, а Черити быстро сообразила, куда податься для полной безопасности. Где миледи?

— Наверху. Тебе нельзя к ней.

— Я настаиваю, сэр! Ее лживые слуги не расскажут мне, где найти то, что мне нужно, но я думаю, что миледи окажется не столь упрямой. Будьте добры послать за ней — или я должен сам отыскивать ее?

Джонас направился к лестнице, но остановился, увидев Черити. Она медленно спускалась по ступеням, глядя на него с глубоким презрением. И тон ее был под стать взгляду:

— О чем ты желаешь узнать, кузен, что не могут или не хотят рассказать тебе слуги в Конингтоне?

Он с неприязнью смотрел на нее, пораженный, как и отец, ее новым, зрелым обликом и разозленный этим.

— Где вы спрятали серебро и другие ценности? — спросил он напрямик.

Черити откинула назад голову, и звонкий, издевательский смех эхом отразился от высоких стен холла.

— Спрятали, кузен? Конингтонское серебро расплавили несколько месяцев назад, чтобы снабдить деньгами короля. Так поступали многие верные королю семейства. Что за нужда есть и пить из серебряной посуды, когда ей можно найти лучшее применение? Пусть послужит победе над мятежниками.

Глаза Джонаса сузились от гнева, как всегда при общении с Черити, но ее слова убедили его гораздо успешней, чем боязливые объяснения слуг в поместье. Он знал, что многие роялисты пожертвовали фамильное серебро на содержание королевской армии, и Конингтоны, скорее всего, были среди первых. Но серебряной посудой не ограничивалось богатство этой семьи.

— А драгоценности? Я видел обеих дам в побрякушках, которые стоят целого состояния.

— Драгоценности ушли туда же. Ты полагаешь, что женщины из семейства Конингтон менее лояльны, чем их мужчины?

К удивлению Черити, Джонас стремительно шагнул вперед и, схватив ее за руку, рванул к себе, с намеренной жестокостью впившись пальцами в плоть.

— Ты говоришь правду, негодница? Если это ложь, даю слово, ты пожалеешь об этом!

Черити не отступила. Они были одного роста, и ее глаза смотрели прямо в его без тени страха, в их темной глубине мерцала пренебрежительная усмешка.

— Не пытайся запугать меня, Джонас, — сказала она презрительно. — Я никогда тебя не боялась, не испугаюсь и теперь. Можешь обыскать Конингтон от крыши до подвала, но не найдешь ни серебра, ни драгоценностей.

Джонас поверил ей, хотя еще не признался в этом даже самому себе, и разочарование только усилило его злость. Но хотя Джонас действительно рассчитывал найти в Конингтоне богатую добычу, что и послужило приманкой для набега круглоголовых, а перспектива разграбления поместья наполняла его жестоким удовлетворением, все же не эти причины заставляли его так страстно стремиться в Конингтон. Не выпуская руки Черити, он прорычал:

— Посмотрим, что скажет на этот счет сама леди Конингтон. И советую тебе, кузина, запомнить, что сейчас военное время и что под моей командой есть солдаты. А теперь веди меня к ней.

Черити покачала головой:

— Тебе нельзя туда. Даже у тебя, Джонас, должны возникнуть сомнения, допустимо ли вламываться в комнату женщины, которая корчится в родовых муках.

Пальцы Джонаса разжались, и он отшатнулся, как от удара. Кровь отхлынула от лица, он весь посерел и уставился диким взглядом на отца, словно надеясь, что тот опровергнет ее слова.

— Твоя кузина говорит правду, — коротко ответил мистер Шенфилд на этот взгляд, — так что прояви милосердие: забери своих солдат и уходи!

Сам себя не сознавая, Джонас отвернулся от них и стоял опустив голову и опершись руками о массивный стол в середине комнаты. Уже больше года его тяготили воспоминания об Элисон Конингтон. Услышав, что Даррелл с отцом в отъезде, он поскакал в поместье, думая найти там одних женщин. Теперь, наконец, Элисон увидит в нем мужчину. Он не хотел жестокости по отношению к Элисон, это все досталось бы слугам и в особенности Черити, чтобы ясно стало, кто хозяин положения. Нежная, робкая Элисон будет напугана, он рассеет ее страхи; она будет благодарна ему за снисходительность, а он в полной мере насладится ее благодарностью. Вот это настоящая месть! На такое он прежде не смел и надеяться.

Джонас тысячи раз рисовал себе эту картину — и все для того только, чтобы оказаться у разбитого корыта. Сначала это ее бегство в Маут-Хаус, а теперь еще и совершенно непредвиденное, невыносимо мучительное известие, что она вот-вот родит ребенка человеку, которого он ненавидит больше всего на свете. Ребенок Даррелла Конингтона! Эта мысль подняла в нем такую яростную ревность и досаду, что он почти терял рассудок.

— Так что же, кузен? — Холодный, насмешливый голос Черити жестоко хлестнул по открытой ране, нанесенной разочарованием и гневом. — Уедешь ли ты, как просит твой отец, или ты настолько утратил понятие о самых обычных приличиях, что посмеешь добавить стыд и ужас к той боли, которую уже приходится терпеть бедной женщине? Сегодня ты здесь хозяин. Мы не в силах воспрепятствовать тебе.

Очень медленно Джонас поднял голову и посмотрел на нее. Его лицо исказилось, глаза дико сверкали. Черити даже оцепенела, охваченная тревогой, которую не желала показать.

— Я уеду! — хриплым, неестественным голосом произнес Джонас. — Господь да поможет ее светлости благополучно разрешиться от бремени, может, она родит вожделенного сынка. — Он засмеялся, а Черити передернуло, потому что весь его вид и тон заставляли эти слова звучать как проклятие. Да, сына! Наследника для Конингтона!

Он повернулся и, не сказав больше ни слова и не оглянувшись, ринулся из дома. Трое его людей, обменявшись недоуменными взглядами, последовали за ним. Черити стояла как вкопанная, пока стук подков не замер вдали, а затем медленно вновь поднялась по лестнице, чувствуя не облегчение от победы над Джонасом, а только неясное ощущение нависшего над ними несчастья.

Несколько часов спустя, когда ранние зимние сумерки уже окутали Маут-Хаус, Черити держала в руках новорожденного сына Даррелла. Вместе с другими женщинами — Элизабет, старой няней, повитухой и горничной Вудли — она стояла у кровати, где лежала бледная, как воск, Элисон. Серебристо-золотые волосы разметались по подушке, вечный покой смерти вернул ее прекрасному лицу безмятежность. Несмотря на все их усилия, а каждая из них билась до последнего, они не сумели спасти Элисон. Ребенок был жив… пока… но стремление произвести его на свет оказалось непосильным для его хрупкой, насмерть перепуганной маленькой матери. Она была еще жива, когда ей сказали, что у нее родился сын.

Постояв несколько минут, Черити отвернулась и подошла к окну. Прижимая к себе ребенка, свободной рукой она отдернула тяжелые шторы. Черити уже знала, что увидит вдали, над линией безлиственного леса. Злобный, дрожащий отблеск на фоне неба, там, где догорал Конингтон. Она увидела это, когда в дверь постучала перепуганная горничная и шепотом сообщила невероятное. Черити подбежала тогда к окну и откинула занавеску, жуткое зрелище подтверждало слова женщины: яркое пламя на фоне темного неба. Она не могла оторвать от него глаз, и недоверие уступило место бессильной ярости.

Гибельный блеск постепенно угасал, но ее скорбь и гнев вспыхнули с еще большей силой. Вот как Джонас отомстил, и жестокая насмешка его прощальных слов приобрела теперь ужасающую ясность. Этого малыша лишили наследства в те мгновения, когда он сделал свой первый вздох, а мать его шептала благодарственную молитву, что дала Конингтону наследника, и радость озаряла в последние, предсмертные минуты ее лицо. И где-то далеко был человек, который щедро, не скупясь, отдавал все за своего короля, а теперь ему предстояло узнать, что в один жестокий день у него отняли горячо любимую жену и дом, который он называл «самым прекрасным местом на свете».

Младенец зашевелился и издал слабый жалобный писк. Элизабет Шенфилд отошла от кровати и приблизилась к Черити. Откинув покрывало с красного сморщенного личика, она вздохнула и покачала головой.

— Бедный осиротевший крошка! — с жалостью произнесла она. — Я немедленно пошлю за отцом Флаггом. Большой грех, если малыш умрет некрещеным.

— Нет! — резко воскликнула Черити, отстраняя руки миссис Шенфилд от ребенка. — Он не собирается умирать!

Элизабет покачала головой:

— Дитя мое, я понимаю твою скорбь, но не старайся обмануть себя. В таких вещах ты ничего не смыслишь. Этот ребенок слишком мал и слаб, он долго не проживет.

— Я говорю: он не умрет! — Голос Черити звенел от волнения, глаза горели на бледном лице. Она повела рукой к окну, где в небе за лесом угасало зарево, а потом к умершей женщине. — Посмотрите на это, мадам, и на это! Все это дело рук вашего сына. Элисон могла бы выжить, если бы ей дали спокойно родить в собственном доме. Вашего сына переполняет ненависть, и только бессмысленное жестокое разрушение способно удовлетворить его!

Миссис Шенфилд отступила перед силой ее гнева, а женщины, стоявшие у кровати, подняли головы, в недоумении глядя на них. Черити чуть не задыхалась. Когда она вновь заговорила, голос был тихим и страстным. Она прижала к груди жалобно плачущего ребенка, готовая защищать его от всего на свете.

— У Даррелла Конингтона и так уже отняли слишком много! Этот ребенок, его сын, все, что у него осталось. Перед отъездом я дала Дарреллу обещание и с Божьей помощью сдержу его! Когда Даррелл вернется домой, сын будет его ждать.

Часть вторая

Глава 1

ЧЕРИТИ, ЗРЕЛОСТЬ

Черити сидела под большой ивой у дальнего края крепостного рва, с раннего детства это был ее любимый укромный уголок. Под деревом образовалось небольшое углубление в земле, а сама ива склонилась над впадиной, так что ее свисающие ветви касались травы и гладкой поверхности воды. Поэтому, когда дерево покрывалось листвой, густая зелень надежно скрывала того, кто там сидел. Но сейчас была весна, листва еще не достигла роскошной пышности лета, и сквозь нее, как сквозь вуаль, Черити видела озерцо, цветущий боярышник на другой стороне и развалины башни, все еще хранившей тайну, доверенную ей той давней зимней ночью.

Сейчас Черити было около двадцати, и очень мало что напоминало в ней того ребенка, каким она была когда-то. На ней было темно-серое платье с передником и широким воротником из белого льна. Черные волосы гладко зачесаны назад и почти не видны под плотно прилегающим белым чепцом, по контрасту с которым ее чистая, оливкового оттенка кожа казалась еще темнее. Лицо стало сдержанным и спокойным, полные губы сохраняли теперь серьезное выражение, а взгляд темных глаз под густыми бровями чаще всего потуплен — и не из простой скромности. Но и смиренный вид, и строгое пуританское платье, чуждое ее характеру, надеваемое только потому, что того требовали общепринятые нормы, — все это было сознательно принятой маской, чтобы скрыть натуру, не утратившую своей пылкости.

Черити сидела не меняя позы, прислонясь к поросшей травой насыпи. На коленях она держала маленького сына Даррелла Конингтона. Черити учила его читать по букварю, по которому сама училась в детстве. Но ребенок скоро уснул, положив голову ей на грудь, и теперь она старалась не двигаться, чтобы не потревожить малыша. Сон был драгоценным даром для этого хрупкого существа. Черити сдержала слово, с таким жаром данное в день его рождения, но не раз за прошедшие с тех пор годы грозил погаснуть слабый огонек жизни, который она оберегала. Порой окружающим казалось, что Черити сохраняла ребенку жизнь одной только силой воли и мощью своей неиссякаемой, всепобеждающей любви.

Ей оказывали очень мало помощи в уходе за ним. Правда, Джонатан Шенфилд, пораженный событиями того дня и участием в них своего сына, довольно охотно предоставил ребенку крышу над головой. Но его жена не простила Черити тех горьких слов, которые она сказала о Джонасе, и отвернулась от своей племянницы и осиротевшего ребенка. Через повитуху для него нашли кормилицу, но именно Черити, пользуясь помощью и советами старой няни, взяла на свои плечи всю ответственность за ребенка. Она настояла, чтобы при крещении его назвали Дарреллом, как было заведено для первенца сына в каждом поколении Конингтонов, и посвятила себя заботе о нем — целеустремленно и не считаясь с незамаскированной враждебностью тетки.

Сейчас, когда малыш спал у нее на руках, Черити не отводила от него глаз, и нежная улыбка играла на ее губах. Пусть он слабенький и слишком хрупкий для своего возраста, но какой красивый ребенок! Мягкие шелковистые волосы, обрамляющие мордашку, были истинно конингтоновского цвета: рыжевато-золотистые, как осенние листья бука, но во всем остальном он был вылитый портрет своей матери. Нежные черты лица, темно-серые глаза с длинными ресницами, тонкая кость — все это от Элисон. Он унаследовал ее боязливый характер, что порой тревожило Черити ничуть не меньше, чем его физическая слабость. Но, как правило, она с успехом утешалась тем, что это просто черта, присущая детству, и с течением времени мальчик станет смелее.

За ее спиной, на валу, раздался шорох, и Черити сразу напряглась: она беспокоилась больше за ребенка, чем за себя. Ветви ивы раздвинулись, и показалась ее кузина Сара. Черити снова вздохнула свободно, только мимикой подав знак младшей девушке, чтобы не шумела. Сара кивнула и села на траву рядом с ней.

— Я догадалась, что найду тебя здесь, — тихо сказала Сара, — но я думала, что у вас с Дарреллом урок. Стыдно, конечно, что моя мать не дает тебе заниматься с ним побольше.

Черити пожала плечами:

— Он лучше усваивает урок, когда мы прячемся вдали от всех и никто нас не отвлекает. Что же касается тети, то я знаю, что ее раздражает наше присутствие в Маут-Хаус, и когда мы не мозолим ей глаза, ей не в чем винить нас.

— Вот в этом ты ошибаешься, — рассудительно ответила Сара. — Когда вас не могут найти, мама говорит, что ты ленивая и скрытная.

— А когда я рядом — что я ленивая и нахальная. Первое предпочтительнее, потому что я этого не слышу.

Сара помолчала, с любопытством глядя на двоюродную сестру. В последние годы они сблизились, так как Сара единственная из троих детей Джонатана Шенфилда обладала в какой-то мере легким, беспечным нравом, свойственным отцу Черити. Сейчас Саре исполнилось пятнадцать лет. Она выросла очаровательной, хорошенькой девчушкой: розовое личико сердечком, смеющиеся голубые глаза и светлые волосы, не желающие прятаться под строгим чепцом и постоянно выбивающиеся кудряшками вокруг щек.

Точно так же и ее жизнерадостный характер бунтовал против аскетического образа жизни, навязанного домочадцам ее братом. Джонас прочно прибрал к рукам власть над Маут-Хаус, ранее принадлежавшую его отцу. Десять месяцев назад с Джонатаном Шенфилдом внезапно случился напугавший всех удар, после чего он настолько ослаб, что от прежнего хозяина Маут-Хаус осталась только тень. Волосы поседели, левая половина тела оказалась частично парализована. Он больше не мог передвигаться без посторонней помощи, не мог ясно выражать свои мысли, и Джонас, всегда противоречивший ему, взял с тех пор на себя большую часть дел по управлению имением.

— Завтра приезжает Джонас, — заметила, прервав молчание, Сара. — Мама только что получила от него известие. По мне, так остался бы он где-нибудь насовсем, ведь стоит ему приехать, как начинаются сплошные проповеди и наказания.

Черити чуть сдвинула брови. Хотя долгая и разорительная война закончилась, Джонас по-прежнему много времени проводил в Плимуте. Один его дядя, старший, умер в 1644 году, оставив ему состояние, достаточное, чтобы сделаться влиятельным человеком в городе, и Джонас наслаждался полученной наконец независимостью. Однако в местечке Конингтон-Сент-Джон его ненавидели, и, когда он проезжал через деревню, его встречали ледяным молчанием. Обугленные развалины поместья не были видны оттуда, но мысль о них присутствовала неизменно, напоминая о том, что он сделал. Удар, нанесенный в тот день по Конингтонам, жители деревни не забывали и не прощали.

— Постарайся, Сара, чтобы он не услышал таких слов, — предупредила Черити после паузы, — а то тебя действительно накажут за это.

Сара взглянула протестующе. Она знала, что Черити относится к Джонасу с гораздо большей неприязнью, чем она сама, и тем сильнее ее озадачивала смиренная покорность сестры. Черити теперь не позволяла себе открыто выказывать неповиновение. Она тихо и скромно держалась в тени, выполняла свою долю домашней работы, а сделав ее, целиком посвящала себя малышу.

— Я не понимаю тебя, кузина! — воскликнула Сара с надутым видом. — Не пристало тебе быть такой боязливой.

— Я научилась вести себя осмотрительно, детка, — сухо ответила Черити. — В прошлом рядом со мной были близкие друзья. Теперь я осталась одна, да еще и с драгоценным моим долгом. — Она опять опустила взгляд на спящего ребенка. — Когда-нибудь твой брат, Сара, станет здесь полновластным хозяином. И об этом я не имею права забывать.

— Ну когда еще это случится! Сэр Даррелл вернется гораздо раньше, — заспорила было Сара, но добавила с меньшей уверенностью, поскольку Черити не спешила согласиться с ней: — Разве нет?

— Как будет угодно Господу! — откликнулась тихо Черити. — Это моя надежда, моя постоянная молитва. Но о чем можно говорить уверенно в этом мире, кроме того, что когда-нибудь нам придется покинуть его?

Горечь прозвучала в ее голосе, и глаза затуманились, когда она посмотрела вдаль, где лежал в руинах Конингтон. Кто мог предположить даже в тот черный день, когда был уничтожен Конингтон, какие несчастья все еще таит в себе будущее? Поначалу, несмотря на отдельные поражения, несмотря на кровавую бойню при Эджхилле, дела у роялистов шли хорошо. Королева вернулась из Голландии с большим транспортом оружия и снаряжения. Племянник короля принц Руперт Рейнский, в свои молодые годы уже прославленный воин, поспешил в Англию, чтобы возглавить кавалерию роялистов. Сам Карл проявил незаурядное мужество, в нем неожиданно пробудился талант полководца. К началу 1644 года значительная часть страны находилась под властью короля, и в штаб-квартире в Оксфорде у него был собственный парламент, состоявший из тех, кто покинул Вестминстер или был изгнан оттуда. Казалось, что победа уже у него в руках.

Но этого не произошло. Знаменитые парламентские лидеры, Пим и Хэмпден, были уже мертвы, но Пим успел воплотить в жизнь один из последних своих планов: утверждение парламентом Торжественного союза с Шотландией и Ковенанта — соглашения между шотландскими и английскими пресвитерианцами. В соответствии с этим шотландское войско, оплаченное из средств парламента, вторглось в Англию, склонив тем самым чашу весов в пользу круглоголовых, хоть сами они и не особенно жаловали шотландцев. На юге и западе король еще удерживал свои позиции. А на севере в июле 1644 года его силы были разбиты в самом крупном и кровопролитном сражении войны при Марстон-Муре.

Шотландские союзники были не единственной козырной картой парламента. В том же году очень выдвинулся никому до того неведомый сельский сквайр, член парламента от Кембриджа и полковник конницы Ассоциации восточных графств Оливер Кромвель. В битве при Марстон-Муре он со своими дисциплинированными, закованными в броню воинами, получившими прозвище железнобоких, наголову разбил не знавшую поражений кавалерию принца Руперта. В Вестминстере Кромвель восстал против шотландских пресвитерианцев и сделался вождем всех малоизвестных и самых фанатичных протестантских сект. Он реорганизовал войска парламента и создал из них армию нового образца, наилучшим образом экипированную, прекрасно оплачиваемую и самую дисциплинированную в истории Англии. 14 июня 1645 года в битве при Нейсби в Лестершире король потерпел второе разгромное поражение. Это был окончательный, решающий удар.

С тех пор прошло два года, снова наступил май, и роялистская Англия лежала поверженная в прах. Король, сдавшийся шотландцам, был передан ими парламентским представителям. Королева находилась в изгнании во Франции, и с ней два старших сына и маленькая дочь. Другие дети королевской семьи оказались заложниками парламента.

Напрасно жители деревни Конингтон-Сент-Джон ожидали возвращения своего господина. Другие постепенно подтягивались — жалкие остатки того отряда храбрецов, что выступил в поход в конце лета 1642 года. Черити знала, что Даррелл прошел всю войну без серьезных ранений, а когда роялистские войска были рассеяны, уехал в дом Элисон, в Кент, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Не могу понять, чего он там застрял так далеко, — недоуменно заметила Сара после паузы. — Можно подумать, его не тянет сюда.

— А зачем ему? — с горечью спросила Черити. — Жена и родители умерли, дом разрушен, на поместье наложен арест. Что здесь осталось такого, что непреодолимо влекло бы его?

— Ты еще спрашиваешь?! — Сара была поражена. — Здесь его ребенок, маленький сын, которого он никогда не видел.

Черити вздохнула:

— Ребенок, чье появление стоило жизни его матери. Даррелл так любил Элисон…

— Но нельзя же обвинять в этом дитя, бедную кроху! И малыш весь в Элисон. Вот бы отцу взглянуть на него хоть разочек! — Сара наклонилась поближе к малышу. Она очень привязалась к нему, и в Маут-Хаус только с ней, не считая Черити и няни, ребенок был весел и доволен. — Не верится, что сэр Даррелл не возвращается из-за этого. А может быть, как ты говоришь, все дело в том, что на его поместье наложен арест? Черити, это означает, что земли Конингтона больше не принадлежат сэру Дарреллу?

Черити нахмурилась:

— Это означает, как я думаю, что их захватил парламент целиком или большей частью и что Даррелл сможет получить их, только выплатив громадный штраф. Это называется выкупом, хотя, боюсь, Даррелл не станет заключать договор с круглоголовыми. Отец Флагг объяснил это мне перед тем, как уехать из деревни. Я не уверена, что все поняла.

— Вот еще одна позорная вещь! — негодующе воскликнула Сара. — Почему нашего священника вынудили уехать, бросить свое дело и дом и уступить место пуританину с кислой миной?..

— Сара, думай, о чем говоришь! — резко оборвала ее Черити. — Такие мысли лучше не высказывать вслух!

— Да я бы ни с кем и не говорила так, кроме тебя! Уж не настолько я глупа, чтобы не понимать, когда надо прикусить язык. Но разве не позор, что доброго старика преследуют за благочестие, а Джонас еще и аплодирует! Когда я вижу, как они все время шушукаются, мой брат и пуританский священник, мне стыдно, что я сестра Джонаса.

— Ну конечно, они должны сблизиться! Других-то друзей у них нет в деревне.

Черити смолкла: маленький Даррелл зашевелился и открыл глаза. Несколько секунд он осматривался вокруг, недовольно таращась со сна, но когда Сара протянула к нему руки, расплылся в радостной улыбке. Он сполз с коленей Черити, и она поднялась на ноги, стряхивая траву с юбки.

— Пошли, — сказала она. — Пора домой.

Сара тоже встала. Взяв за руки малыша, они забрались на насыпь и тихонько побрели к дому. Солнце пригревало плечи, густая трава пестрела лютиками. Лебедь сонно скользил по глади воды крепостного рва. Для Черити было что-то неизъяснимо грустное в том, что этот мирный уголок ничуть не переменился, когда так много всего прекрасного и дорогого ушло навсегда. У кустов боярышника она остановилась и посмотрела на ветви, усыпанные розово-белыми цветами на фоне глубокой синевы неба.

— О, боярышник в цвету! — мечтательно сказала она. — Раньше мы ходили сюда на майский праздник! Еще до того, как майское дерево и пирушки вокруг него в честь майского праздника были приговорены к смерти Джонасом и иже с ним — за гнусную греховность. — Она помолчала, искоса бросив взгляд на Сару, и в этот момент прежняя, шаловливая Черити выглянула из-под маски приличий. — Я часто диву даюсь, кузина, как это люди, претендующие на праведность, ухитряются обнаружить зло в самых простых вещах.

Сара рассмеялась, и маленький Даррелл тоже захихикал, заряжаясь их весельем, хотя и не понимая причины. Он высвободил ручонки и побежал вперед. Так он и бежал до самого дома. Но у дверей приостановился, потом вернулся к Черити и снова ухватился за ее руку.

Она наклонилась и подняла его, привычная боль кольнула сердце. Так бывало всегда: сколько бы ни веселился малыш на прогулке, какая-то тень касалась его, как только он входил в дом. Как будто он знал, что его там только терпят. Именно в такие минуты Черити видела в нем Элисон. Она отнесла его прямо в детскую, которую когда-то делила с кузинами и которую Элизабет, по приказу мужа, нехотя согласилась предоставить ей. Комната считалась ее собственным домом, тут она чувствовала себя относительно свободно, но это убежище не могло служить ей долго.

В тот вечер, после того как малыш заснул, Черити сидела там с няней — теперь они часто бывали вместе. Няня совсем постарела, маленькая, согбенная, лицо как печеное яблочко. Конечно, она уже не могла работать, как когда-то, но способности ее оставались при ней, не подвластные годам. Сидя в полутьме, она наблюдала за лицом Черити, склонившейся над шитьем в круге света от сальных свечей на столе. Няня обратила внимание на чуть заметную морщинку между густых бровей и напряженно сжатые губы. Черити всегда была самой любимой ее воспитанницей, и она без труда читала все эмоции, отражавшиеся, как в зеркале, на смуглом живом лице.

— Что беспокоит тебя, мой птенчик? — прервала молчание няня.

Черити удрученно вздохнула и отложила рукоделие.

— От тебя ничего не скроешь. Понимаешь, ведь малышу уже четыре года. Скоро ему понадобятся настоящие учителя, не то что я. Ему нужно получить образование, соответствующее положению семьи Конингтон. А откуда мне добыть ему воспитателя? Я не могу просить дядю нанять ему учителя. Он бы, вероятно, согласился, но Джонас и тетя найдут способ помешать этому.

— Ох, господин Джонас распоряжается теперь всеми расходами, вот в чем беда! — В голосе няни звучало неодобрение: она не выносила Джонаса и сердито следила за его всевозрастающим самомнением. — Это правда, он не испытывает добрых чувств к маленькому господину, а еще меньше сама хозяйка — к их стыду! Что плохого им сделал наш милый крошка?

— Он сын Даррелла Конингтона, — жестко ответила Черити. — Джонасу этого вполне достаточно, для ненависти других причин не требуется. — Черити встретила внимательный взгляд старой женщины. — Няня, порой я смертельно боюсь! Дядя — наша единственная защита, а его здоровье слабеет день ото дня. Что станется с нами, с маленьким Дарреллом и со мной, когда он умрет?

— Ну, у вас-то всегда будет пища и крыша над головой, — откликнулась няня. — До тех пор, пока в Конингтон-Сент-Джоне останется хоть один дом.

— Да, я знаю, в деревне у нас добрые друзья!

Черити поднялась и беспокойно заходила по комнате.

— Но им самим, беднягам, сейчас едва хватает на жизнь, а кроме того, не подобает наследнику Конингтона расти в хижине или в фермерском доме. Если бы я только знала, как лучше поступить! Почему же Даррелл не едет домой? Я так устала одна нести это бремя!

Глава 2

ДЖОНАС

Черити получила известия о Даррелле уже на следующий день и из самого неожиданного источника.

В середине дня в Маут-Хаус прибыл Джонас. Черити узнала об этом по суматохе, которая всегда возвещала о его приезде, но не видела его до вечера, когда все домашние собрались в холле для молитвы. Отношение Джонаса к ней и к ребенку постоянно провоцировало Черити на ссору. И ей пришлось усвоить раз и навсегда нехитрое правило: чем старательнее избегаешь его, тем меньше имеешь неприятностей. Поэтому она спокойно и вежливо поздоровалась с Джонасом и пошла на свое обычное место, которое было выбрано для нее не случайно и находилось между членами семьи и старшими слугами.

Джонас сам проводил молитвы, и Черити, глядя, как он стоит, дожидаясь, пока слуги займут свои места, подумала, что он явно сверх обычного доволен собой. Джонасу было чуть больше двадцати, он превратился в плотного коренастого молодого человека с красивым, но почему-то странно отталкивающим лицом. Возможно, это из-за полного отсутствия чувства юмора или из-за жестокости, что поселилась в глазах и у рта, отражая фанатизм и нетерпимость, присущие его натуре. Джонас занимал теперь заметное положение в своем кругу и становился все грубее и высокомернее с менее удачливыми.

Почувствовав, что кто-то наблюдает за ней, Черити подняла голову и поймала взгляд светлых глаз Дэниела Стоутвуда, камердинера Джонаса. Стоутвуд жил в Плимуте и не был связан со слугами Шенфилдов ни узами крови, ни обычаями, которые объединяли их с остальным населением деревни. Они относились к нему настороженно. Это был долговязый парень с землистым лицом, жесткими рыжими волосами и постоянно постным выражением притворной скромности. Черити не жаловала его, и он знал это. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем возможность притащить своему хозяину новую сплетню о ней.

Псалмы, пропитанные гневом, столь милым сердцу истинных пуритан, читали бесконечно долго. Но Черити давно научилась не прислушиваться к словам и в душе произносила свои молитвы. Она молилась просто и с искренней верой, древними прекрасными словами, которые выучила в детстве, и всегда черпала в них силу и утешение. Когда чтение псалмов заканчивалось, ей полагалось пожелать доброй ночи дяде и тете и возвратиться в детскую, но, к удивлению Черити, Джонас задержал ее:

— Подожди минуту, кузина! Я должен рассказать кое-что, возможно, и тебя это заинтересует.

Черити приостановилась и посмотрела на него недоверчиво и удивленно. Джонас редко утруждал себя обращением к ней, и его новая многозначительная интонация и странное триумфальное выражение глаз пробудили в ней беспокойство. Не желая показывать этого, Черити склонила голову в знак согласия и подошла к группе около камина.

Джонас обратился к отцу:

— Сэр, мне доставляет удовольствие сообщить вам, что в последнее время я был занят расширением наших земель. Я приобрел все земли к северу и востоку от наших границ, от фермы Уайтторн до рощи на холме.

Его выслушали в полном молчании, а затем Черити произнесла дрогнувшим голосом:

— Я не верю тебе! Это земли Конингтонов.

— Ошибаешься, кузина! — Джонас внимательно наблюдал за ней и теперь говорил с нескрываемым удовлетворением. — Это были земли Конингтонов. Твой друг сэр Даррелл продал их мне.

Черити пристально смотрела на Джонаса, осмысливая причину его удовлетворения и желания сделать ее свидетельницей своего триумфа. И сказала беспомощно:

— Это не может быть правдой! Даррелл не продал бы тебе ни акра своих наследственных земель.

— У него не было выбора, — грубо бросил Джонас. — Те денечки, когда Конингтоны могли растоптать кого угодно, давно в прошлом. Даррелл Конингтон мог добыть деньги для выкупа своих земель только одним способом: продажей большого участка. Я предложил самую высокую цену, он с радостью ухватился за это и спрятал свою гордость в карман…

Сара крепко сжала руку Черити и спросила поспешно, не дав ей заговорить:

— Так ты видел сэра Даррелла, Джонас?

— Нет, я с ним не виделся. Он в Лондоне, приехал договариваться с парламентом. Наше дело было улажено адвокатами.

Черити сжала в ответ пальцы Сары и высвободила руку. Вместе с недоверием и шоком от того, что сообщил Джонас, у нее в сердце затеплилась слабая надежда. Но сейчас Сара задала вопрос, на который у Черити не хватило смелости, и надежда угасла. Пока самообладание не покинуло ее совершенно, ей следовало как можно скорее уйти от издевательской усмешки Джонаса и злорадного взгляда его матери. Стараясь ничем не выдать своего отчаяния, она неторопливо направилась к лестнице.

В ту ночь она долго лежала без сна, уставясь в темноту, думая о Даррелле, до какого же бедственного положения он доведен. Сердце горестно сжималось при мысли, что он должен был пережить, расставаясь с родовыми землями, которые принадлежали многим поколениям его предков. Ничего удивительного, что он медлит с возвращением, но если он не вернется, что станется с его сыном? Джонас все еще ненавидит Даррелла, он весь кипит, когда видит, с какой любовью относятся к Дарреллу в деревне, хоть его давно тут нет. Джонасу обидно, что сам он вызывает здесь стойкую, пусть и невысказанную неприязнь. Приобретение части земель Конингтона может просто разжечь его аппетит и вдохновить на дальнейшие шаги. Даррелл вне пределов его досягаемости, но не исключено, что Джонас сочтет сына вполне адекватной заменой отцу.

Доказательство того, что эти страхи не беспочвенны, последовало через несколько дней. Черити и Сара, взяв с собой маленького Даррелла, отправились на луг к ручью собирать первоцветы, что росли там в изобилии и пользовались большим спросом в кладовой и на кухне. Они возвращались домой с корзинками, полными сладко пахнущих золотых цветов, и вели за руки уставшего, перепачканного ребенка. Около дома они нос к носу столкнулись с Джонасом. Он встал у них на пути, подбоченясь и широко расставив ноги, и внимательно глядел на малыша. Лицо Даррелла было в пыли, на холщовом костюмчике виднелись пятна грязи, в потной ручонке он стиснул пучок поникших первоцветов.

— Наследник Конингтона, — с издевкой произнес Джонас. — Бродит по полям, как цыганенок, когда ему следовало бы усердно трудиться над книгами. Ну ты, почему не на уроках?

Услышав такое грубое обращение, произнесенное громким, грозным голосом, да еще тем, кого он всегда боялся, ребенок вытаращил глазенки и тут же разразился слезами, зарывшись лицом в юбку Черити.

— Прошу тебя, не запугивай его, Джонас! — рассердилась Сара. — Ты знаешь, что он тебя боится.

— Судя по всему, он боится собственной тени. На редкость смешно, правда? Гордый Конингтон породил такого слюнтяя! — И Джонас прикрикнул на ребенка: — Замолчи, парень! Честное слово, на этот раз кое-кто выпорет тебя, чтоб ты стал похрабрее.

— Ничего хорошего из этого не выйдет! — Черити, опустившись на колени, чтобы успокоить Даррелла, вскинула на Джонаса глаза, сверкнувшие гневом. — Кому, как не тебе, знать это, кузен! Ведь тебе это не пошло на пользу.

Джонас потемнел лицом, но Черити заметила победный блеск в его глазах, который предупредил ее, что она ступает на опасную почву. Усилием воли она подавила собственные чувства, встала и попросила спокойно:

— Сара, отведи Даррелла в дом, к няне, хорошо? Скажи, что я сейчас приду.

Сара с тревогой переводила взгляд с брата на Черити, потом взяла малыша за руку и увела, бормоча ему что-то нежное и утешительное. Черити подождала, чтобы они отошли подальше, глубоко вздохнула, полностью овладевая собой, и повернулась к Джонасу.

— Я знаю, что ты ненавидишь его отца, — сказала она тихо, — но во имя милосердия, Джонас, прояви хоть чуточку доброты к ребенку. Как это можно держать зло на ребенка, не иметь жалости к этой крохе, оставшейся без матери?

Несколько секунд Джонас молча мрачно смотрел на нее. Черити, сама того не зная, разбередила незаживающую рану, все эти годы терзавшую его невидимо для окружающих. Его юношеская страсть к Элисон Конингтон была вполне безобидной, но чувство вины, усиленное исповедуемой им суровой верой, мучило Джонаса неотступно, пока не приобрело в его сознании размеры смертного греха. В Плимуте ему удавалось справляться с этим, но как только он возвращался в Маут-Хаус, ребенок Элисон вновь пробуждал в нем тяжкие воспоминания. Если бы маленький Даррелл был точной копией своей матери, Джонас, вероятно, относился бы к нему добрее. Но то, что прекрасное лицо умершей Элисон обрамляют рыжевато-золотистые кудри Конингтона, — это невыносимо, просто какая-то мерзкая насмешка, специально, чтобы Джонас не забывал, что перед ним не только сын Элисон, но и сын человека, которого он ненавидит всей душой.

— У нас нет никаких обязательств перед ребенком, и теперь, когда война закончилась, его следует отослать к отцу, — ответил он наконец и добавил с точно рассчитанной жестокостью: — Маут-Хаус уже переполнен бездомными сиротами.

Черити покачала головой.

— Нет, Джонас, — сказала она спокойно, — маленький Даррелл и Конингтон-Сент-Джон неразрывно связаны. Можно было превратить в руины особняк, но здесь все равно его родина, его земля по праву рождения. И когда-нибудь отец приедет к нему.

— Ну приедет, и что? — с усмешкой парировал Джонас. — Земли Даррелла Конингтона уже уменьшились, а ему придется продавать еще. И что останется от наследства, о котором ты тут болтаешь, к тому времени, когда мальчишка станет взрослым?

Черити неотрывно глядела на Джонаса, и холодный ужас овладевал ею по мере того, как она постигала масштабы его безжалостных намерений.

— Так вот какова правда, — сказала она с горечью. — Ты принес столько зла Дарреллу, но твоя жажда мести все еще не удовлетворена, и теперь ты хочешь воспользоваться состоянием своего дяди, — чтобы довести до конца черное дело, начатое по твоему приказу солдатами четыре года назад.

А он продолжал насмехаться над ней:

— Золото, кузина, может оказаться оружием пострашнее стали. Я богатый человек и буду еще богаче. Я уничтожу Даррелла Конингтона, как и поклялся, когда он унизил меня и выставил на посмешище перед всей деревней. Я буду учить его, он узнает, что значит потерять уважение и вылететь из седла, он поймет, каково это — быть существом, с которым никто не считается.

— Кузен, ты кукарекаешь громче петуха! — презрительно пресекла его Черити. — Ты кое-что проглядел: здесь все любят и уважают Конингтонов. Ты можешь скупить все земли Даррелла до последнего акра, выгнать его из деревни, из Девона, вообще из Англии, но тебе никогда не стать сквайром Конингтон-Сент-Джона. Это место сможет занять только Даррелл или его сын.

— Неужели ты думаешь, что я рвусь приобрести уважение этих бедных обманутых глупцов? — высокомерно поднял брови Джонас. — Я знаю, как ко мне относятся в этой деревне, знаю, как они кудахчут над этим плаксивым заморышем, когда ты таскаешь его из дома в дом. И еще называют его маленьким господином! Что ж, госпожа Наглость, придет день, когда все вы поймете, что такое настоящий господин. Я наставлю здешних жителей на путь истинный даже вопреки их воле.

— Будь честен, Джонас, имей мужество признаться в собственной подлости! — резко сказала Черити. — Может так случиться, что ты преуспеешь в своих угрозах, но ведь ты это делаешь только из-за собственной зависти и алчности. А спасение наших душ здесь ни при чем. Такой яд, как у тебя, не от Бога, а от дьявола.

Она мелькнула мимо него, прежде чем он успел ей ответить, и быстро пошла к дому. Сердце у нее колотилось, ее всю трясло с головы до ног от гнева, но в то же время девушка была испугана. Похоже, у Джонаса есть все шансы, чтобы добиться намеченной цели. Он не зря хвастался, что станет еще богаче: его дядя, который сейчас был его партнером, не имел другого наследника, а в самом Джонасе, как слышала Черити, неожиданно обнаружилась незаурядная деловая хватка, так что он мог стать одним из самых процветающих людей в Плимуте.

С другой стороны, Даррелл, подобно многим преданным роялистам, не скупясь, растратил свое состояние на дело короля. Некоторые земельные владения Конингтонов были проданы, другие заложены задолго до окончания войны, а из того, что осталось, выжали все до последнего пенни. Фермы и сельские домики пришли в упадок, так как после смерти старого управляющего их ни разу не ремонтировали. Джеймс Партридж и года не прожил после пожара в Конингтоне, а потом уже никто не занимался делами поместья. Все пребывало в запустении, и Черити не видела способа восстановить хозяйство, если только Даррелл не вернется домой.

К ее облегчению, ссора с Джонасом не имела катастрофических последствий, и Черити поняла, что он находит удовлетворение в том, что позволяет ей оставаться в Маут-Хаус и наблюдать, как он постепенно прибирает к рукам Конингтон-Сент-Джон. Если же он выгонит ее на произвол судьбы, то лишит себя этого удовольствия.

Дни тянулись медленно, отцвел боярышник, и распустились розы. Начался сенокос, и свежий дух подсыхающего сена витал над всей округой. Но хотя неторопливое и пышное зрелище смены времен года разворачивалось по издавна заведенному порядку, люди больше ничему не радовались. Упадок и разрушение ощущались повсюду. Простые деревенские обычаи и празднества, к которым раньше прикладывала руку и церковь, теперь искореняли, называя распутным идолопоклонством, так как красота природы оскорбляла пуритан не меньше, чем мирские грехи. И они верили, что людей следует спасать от того и другого искушения.

В начале июня Джонас уехал в Плимут. Черити вздохнула с облегчением: пока он жил в Маут-Хаус, она находилась в постоянном напряжении, а маленький Даррелл был так запуган, что его состояние внушало ей серьезные опасения. Малыш упорно цеплялся за нее, Черити запустила домашние дела, порученные ей миссис Шенфилд, потому что даже Саре не удавалось уговорить малыша побыть без нее какое-то время. У Черити при взгляде на его бледное, испуганное маленькое личико становилось тяжело на душе, сердце ныло от любви и тревоги за малыша и дурных предчувствий.

Однажды ранним утром, примерно через неделю после отъезда Джонаса, когда она работала в маслобойне, в дверях появилась Сара. Зная, что у девчушки есть свои обязанности и та должна их выполнять, Черити сказала с напускной суровостью, не прекращая собственных трудов:

— Что привело тебя сюда, милая моя? У тебя будут неприятности, если матушка обнаружит, что ты бездельничаешь.

Сара вошла и закрыла за собой дверь. Глаза ее блестели, щеки раскраснелись от непонятного волнения.

— Знаю, но все это не имеет значения! Черити, несколько минут назад здесь был Питер Брамбл — с весточкой для тебя. — Она накрыла ладонями руки Черити, все еще сжимавшие сбивалку. Голос дрожал от того же волнения, что сверкало в глазах. — Кузина, твои молитвы услышаны. Сэр Даррелл наконец вернулся.

Глава 3

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОНИНГТОН

Несколько секунд Черити стояла оцепенев. Потом произнесла шепотом:

— Сара, это правда?

— Честное слово, правда! Он на постоялом дворе. Питер говорит, что он приехал вчера вечером, уже темно было, и с ним только камердинер, Джон Парриш. Они там переночевали, а сегодня утром Абигейл Брамбл послала Питера сказать тебе.

— Абигейл? — Легкая морщинка пересекла лоб Черити. — Так он не принес записки от самого Даррелла?

Сара покачала головой, и Черити добавила порывисто:

— Я должна пойти к нему и взять ребенка! Где тетя?

— Разбирается в кладовой и пробудет там еще не меньше часа. Тебе нечего бояться. Я встретила Питера первой, он не успел ни с кем переговорить, даже слуги не знают, какую новость он принес.

— Благослови тебя Бог, Сара! — Черити наклонилась и коснулась легким поцелуем ее щеки. — Сбегай в конюшню и попроси Уильяма оседлать моего пони! Маленькому Дарреллу тяжело идти пешком до деревни.

Сара умчалась, а Черити, бросив сбивать масло, побежала в дом и поднялась наверх. В детской няня сидела за прялкой, рядом с ней играл ребенок. Старушка вздрогнула, подняла голову и замерла, увидев, как удивительно преобразилась девушка — ее щеки пылают, а темные глаза лучатся радостью.

— Господи помилуй, мисс Черити! — воскликнула она. — Что случилось?

— То, на что мы надеялись и о чем молились! — Черити подняла мальчика на руки и крепко к себе прижала. — Сладкий мой, сегодня невиданно радостный день! Твой отец приехал!

Черити оставила няню бормотать благодарственную молитву, а сама, попросив малыша вести себя тихо — поскольку он вцепился ей в воротник и засыпал вопросами, — отнесла его по черной лестнице на конюшенный двор. Уильям, конюх средних лет, ожидал там со стареньким серым пони. Черити усадила мальчика в седло и повела пони со двора, а потом через парк, к дороге.

Оказавшись вне дома, мальчик снова принялся звонко болтать, задавая бесчисленные вопросы и не обращая внимания на ответы. Черити часто рассказывала ему об отце, стремясь создать в воображении ребенка портрет Даррелла и подготавливая его к встрече. И в какой-то мере она преуспела в этом. Однако сейчас, прислушиваясь к его безыскусному лепету, она почувствовала определенные опасения. Она описала Даррелла таким, каким запомнила его: легкомысленный товарищ детства, юноша, который ускакал на войну, вдохновленный высокой целью и не уверенный в победе дела, которому служил. А что она знает о человеке, который вернулся? Он потерпел поражение и обеднел, потерял дом и семью, а король его в тюрьме… Не ожидает ли их встреча с совершенно незнакомым человеком?

Наконец пони добрел до деревни и застучал копытами по мостовой. Маленький Даррелл умолк, словно осознав значимость грядущего события и испытывая перед ним благоговейный страх. Черити ощущала в душе странное спокойствие, это чувство каким-то образом соединяло в себе радость, надежду, смутные опасения.

Когда они поравнялись с церковью, Черити увидела у калитки доктора Малперна, пуританского священника, и вежливо пожелала ему доброго дня. Он кивнул в ответ, но, удаляясь по улице, Черити спиной чувствовала его холодный взгляд. Она знала, что он застыл на месте — черная как ворон фигура — и следит, куда она направляется.

Пока она ссаживала мальчика на землю у дверей таверны, появился Диккон Брамбл. Он потерял руку в битве при Эджхилле, и пустой левый рукав был приколот булавкой к груди. Но соломенные волосы и широкая ленивая улыбка — это было при нем. Он просиял.

— Доброго вам утречка, мисс Черити, и вам, маленький господин. Большой праздник пришел в Конингтон-Сент-Джон, — приветствовал их мужчина. И сражу же, по странной прихоти памяти, вспыхнуло воспоминание о том весеннем утре, когда Диккон сказал ей те же самые слова. Чуть больше шести лет прошло с тех пор; целая вечность печали и страданий.

Абигейл Брамбл, мать Диккона, показалась из кухни, вытирая руки о передник. Она смотрела удивленно:

— Доброе утро, мисс Черити! Разве сэр Даррелл не с вами?

Черити покачала головой, ощутив внезапное беспокойство:

— Я еще не виделась с ним. Ожидала найти его здесь.

Абигейл удивилась еще больше:

— Он ускакал еще до возвращения моего Питера вон в ту сторону, к вершине холма. Я была уверена, что он спешит в Маут-Хаус.

Маленький Даррелл вцепился в юбку Черити.

— Моего отца тут нет? Ты сказала, что он будет!

— Нет, радость моя, но он недалеко. Побудь с Абби, а я пойду за ним.

Она подняла ребенка и передала его в руки Абигейл, а сама вновь вышла под яркое солнце, зная точно, где искать Даррелла. Черити свернула на тропинку у кузницы, а когда последний домик остался позади, повернула направо и поднялась наверх, на холм, направляясь к Конингтону. Пройдя лугом, мимо косарей, Черити приблизилась к запущенному парку, где давно уже не водились олени. Наконец она добралась до разрушенной сторожки и из-под арки ворот увидела за садом почерневший остов дома, застывший и мрачный среди буйной зелени лета.

После пожара Черити была здесь всего один раз. Она пришла сюда весенним днем на следующий год, чувствуя, что это ее долг — увидеть своими глазами всю полноту разрушения.

То, что она обнаружила, потрясло ее до глубины души. Джонас и его люди проделали свою работу основательно до ужаса: не только большой дом, но все строения вокруг также были разграблены и сожжены. Лошадей из конюшен украли, соколов выпустили, гончих поубивали или увезли. Овцы из кошары, скот из хлева, даже домашняя птица и голуби — все было разогнано или уничтожено. В саду валялись обломки разбитого фонтана, статуи сброшены с пьедесталов, клумбы и ровные лужайки безжалостно затоптаны копытами лошадей. Там, где когда-то кипела жизнь, постоянно кто-то приезжал и уезжал, где содержали в порядке большое домашнее хозяйство, теперь безраздельно царило опустошение. Не выдержав столь горького зрелища, Черити убежала и не находила мужества вернуться сюда еще раз.

Сейчас, по прошествии четырех лет, неприглядность картины несколько сгладилась под доброй рукой природы. В заброшенном саду разрослись деревья и кустарники, цветы пестрели в траве, и даже на обгорелых стенах нашли себе пристанище какие-то зеленые побеги, но несмотря на то, что листва и цветы прикрывали в какой-то степени следы жестокости, самим их изобилием подчеркивалось запустение. Как будто поля и леса стремились уничтожить всякое свидетельство человеческих усилий.

Несколько мгновений Черити стояла неподвижно под аркой ворот, заново переживая ужас, захлестнувший ее, когда впервые ей предстало в руинах это прекрасное поместье. Потом она заметила какое-то движение за высокими кустами справа и увидела оседланную и взнузданную лошадь, оставленную бродить на воле и щипать высокую траву на лужайке, которая прежде всегда была аккуратно подстрижена. Черити пошла дальше по заросшему переднему двору, желая быстрее достичь развалин и в то же время невольно замедляя шаг, и поднялась по ступенькам на террасу, к зияющему провалу в стене, бывшему когда-то парадным входом в дом.

На верхней площадке лестницы, на растрескавшемся плитняке, валялись осколки герба Конингтонов, высеченного в камне и венчавшего дверную арку. Черити пробралась между обломками к порогу и там опять остановилась, ее сковало непреодолимое волнение, она лишилась дара речи и не могла сдвинуться с места.

Посреди разрушенного холла, спиной к ней, стоял, обнажив голову, высокий мужчина — словно перед покойником. Свет летнего солнца сверкал на рыжевато-золотистых волосах. Плечи поникли, и в каждой линии этой неподвижной фигуры она прочитала такую муку, что сердце ее болезненно сжалось. Слова, произнесенные им в ночь накануне отъезда, вновь прозвучали в ее душе: «… этот дом и живущие в нем — моя путеводная звезда». Черити отбросила все сомнения и колебания и тихо произнесла его имя.

Он резко повернулся к ней, и Черити прочитала на его лице весь кошмар этого горького возвращения домой. Пару секунд он смотрел, как бы не узнавая ее, потом вымолвил дрогнувшим голосом:

— Черити! Малышка, это действительно ты?

Звук прежнего любимого имени, сорвавшегося с его губ, разбил ее скованность. Протянув руки, она бросилась к нему, каким-то чудом избежав обломков плитняка и груд булыжника, что валялись повсюду. Даррелл прижал ее к себе и спрятал голову на ее плече. Черити обвила его руками, прижалась щекой к его волосам, Она держала его так, как, вероятно, баюкала бы его маленького сына, ощущая его горе и отчаянную потребность в сочувствии.

После долгой паузы он поднял голову и посмотрел вверх и вокруг — на обуглившиеся балки и растрескавшиеся камни, на листву, что проросла сквозь щели в стенах. Он содрогнулся всем телом.

— Я не представлял! — хрипло произнес он. — Хотя ты и прислала мне весть о том, что произошло, и я знал, что все лежит в развалинах, но правда, которую я нашел здесь, оказалась страшнее воображения.

— Знаю! — прошептала Черити. — Дорогой ты мой друг, я знаю! Я бы жизнью пожертвовала, чтобы предотвратить этот кошмар и сдержать свое обещание.

Пораженный страстной серьезностью этих слов, Даррелл посмотрел на нее — и словно впервые увидел. Он разжал объятия и немного отстранился, чтобы вглядеться в ее лицо, и Черити ответила ему столь же напряженным взглядом. Оба заметили изменения, привнесенные прошедшими годами.

Черити сразу поняла, что узнала бы его где угодно, хотя юноша, которого она помнила, превратился в мужчину, стал выше ростом, шире в плечах и выглядел старше своих двадцати четырех лет. Схожесть с отцом проявилась ярче, но на лицо сына легла суровая печаль, чего никогда не было в старшем Даррелле Конингтоне. Даррелл-младший многое пережил, и горечь таилась в его красивых глазах и линии губ. Потом он улыбнулся ей и с внезапной нежностью остро напомнил Черити о том мальчике, которого она знала.

— Моя милая маленькая сестренка, — тепло сказал он, — неужели ты думаешь, что я не знаю, как непоколебимо ты держала обещание? Даже если бы у меня появились сомнения, чего, Бог свидетель, никогда не было, то эта ночь в деревушке Конингтон-Сент-Джон открыла бы мне, что я ошибался. И если бы я не знал, что найду тебя здесь, едва ли у меня хватило бы мужества возвратиться и увидеть воочию то… то, что увидел.

— Даррелл! — Черити положила руки ему на плечи и заговорила очень серьезно. — Эта деревня все еще твой дом, и люди здесь любят и уважают тебя, как было всегда. Ты многое потерял, но это осталось. Сегодня у них радость, потому что сквайр вернулся домой.

Легкая морщинка появилась на мгновение у него на лбу, и что-то странное мелькнуло в глазах — она не смогла себе объяснить. Вдруг над их головами раздался шорох, и несколько обломков с шумом посыпались вниз, подняв небольшое облачко пыли и нарушив тишину этого заброшенного места. Даррелл быстро осмотрелся вокруг и нахмурил брови.

— Здесь опасно, — сказал он отрывисто. — Эти стены вот-вот рухнут. Пошли!

Обняв ее за плечи, Даррелл повел ее назад к дверному проему, потом на террасу. Взглянул на одичавший сад, и лицо исказила боль.

— Я сражался во многих графствах Англии и знаком с жестокостью войны, — сказал он тихо, — но мне не приходилось видеть ничего подобного. Здесь нечто большее, чем ярость вражеских солдат. Что-то уж запредельное, как будто было намерение стереть Конингтон с лица земли.

— Возможно, так и было, — серьезно ответила Черити. — Ненависть такого рода должна уничтожить то, чем не может обладать.

— Неужели Джонас так сильно ненавидит меня? — Даррелл изумился, даже не поверил. — Помилуй бог, Черити! Почему?

Она покачала головой:

— Не знаю! А, да он всегда завидовал тебе, а когда ты разоружил его и бросил в реку его шпагу, то поклялся, что заставит тебя пожалеть об этом. Думаю, именно поэтому он привел круглоголовых в Конингтон. И все-таки, когда я оглядываюсь назад, в тот день, мне кажется, что было что-то еще. Он ведь примчался вслед за нами в Маут-Хаус, а уходя оттуда, вел себя как одержимый.

— И тогда он возвратился сюда — грабить и разрушать, — произнес Даррелл со вздохом. — Что ж, видит бог, теперь его ненависть должна быть удовлетворена! Мне говорили, он процветает, богатеет, приобретает вес, а я… — Даррелл издал короткий смешок, — я потерял все.

В какое-то мгновение Черити готова была сказать ему правду о Джонасе, но сочувствие взяло верх, и она удержалась. Потом, это потом. Будет достаточно времени, чтобы остеречь его. Этот день и так уже лег тяжелым грузом на его плечи.

— Нет, Даррелл, не все — нежно сказала она. — У тебя есть самое бесценное сокровище — твой сын! Он ждет тебя в гостинице. — Она протянула к нему руку молящим жестом. — Ты пойдешь к нему?

Даррелл взял ее руку в свои и несколько секунд стоял, молча глядя в ее глаза. Потом вдруг склонился и прижался губами к ее пальцам.

— Какой же я неблагодарный — рассуждаю так, будто твоя преданность и верная дружба ничего не стоят. Но это только слова, малышка, на сердце у меня иное. Абигейл рассказала мне, кому ребенок обязан жизнью. Да, идем!

Они возвращались в Конингтон-Сент-Джон не теми тропками, которыми пришла Черити, а направились по заросшей аллее парка к главным воротам. Даррелл вел в поводу коня, они шли медленно: им многое нужно было сказать друг другу. К тому времени, когда они ступили на деревенскую улицу, большинство мужчин ушли в поле, женщины хлопотали по дому, так что только старики, дремавшие у дверей домов на солнце, или ребятишки, игравшие на улице, видели, как шли эти двое. А также еще один человек. Из окна дома приходского священника преподобный Малперн наблюдал, как идет рука об руку пара, занятая серьезной беседой: стройная смуглая девушка в пуританском платье и высокий кавалер с гордой осанкой.

Они дошли до «Конингтон-Армс» и оказались в прохладном коридоре с побеленными стенами, который тянулся от парадной двери до кухни, находившейся в глубине дома. Дверь в том конце была открыта, и оттуда доносился чистый детский голосок. Черити коротко помолилась в душе, чтобы малыш, обычно робкий и пугливый в присутствии посторонних, не испугался собственного отца, и двинулась вперед.

Малыш стоял рядом с Абигейл, она месила тесто, а он обеими руками вцепился в край стола, который был как раз вровень с его подбородком. Поднятая вверх мордашка покраснела от напряжения, большие серые глаза широко распахнуты и сосредоточены, как будто он постигал какую-то очередную детскую тайну. Черити почувствовала, как у Даррелла перехватило дыхание. Он прошептал:

— Элисон!

Малыш посмотрел в сторону двери и с криком восторга бросился к Черити, но вдруг внезапно остановился, с подозрением косясь на ее спутника. Черити сама поскорей подскочила к ребенку и взяла его за руку.

— Вот, радость моя, разве я не обещала тебе, что ты увидишь сегодня своего отца?

Вцепившись в ее руку, малыш тесно прижался к Черити, исподлобья разглядывая высокого мужчину, одетого в кружево и бархат. Черити затаила дыхание, а у Абигейл руки замерли в воздухе, пока она с такой же опаской наблюдала за происходящим. Лицо Даррелла исказилось от волнения, и на мгновение он, похоже, лишился дара речи. Потом он опустился на колено и протянул руки к ребенку.

— Иди ко мне, сын! — позвал он дрогнувшим голосом.

Целая вечность прошла за те секунды, что малыш колебался. Все-таки он выпустил руку Черити и шагнул вперед очень неуверенно, но тут же стремглав кинулся навстречу протянутым к нему рукам отца. Черити с облегчением перевела дух и отвела глаза, застланные внезапно набежавшими слезами. Она выполнила обет, данный в гневе и горе у смертного ложа Элисон.

Глава 4

РЕШЕНИЕ

Вернувшись в Маут-Хаус, Черити обнаружила, что она в большой немилости. Няня, караулившая у дверей, вышла в конюшенный двор, едва завидев, что Черити ввела туда серого пони, и тихо сказала:

— Знаешь, моя козочка, госпожа очень не в духе, она орала что было мочи, чтобы тебя послали к ней, как только ты явишься.

Черити, вздохнув, сняла малыша с лошади.

— Иди с няней, милый, и расскажи ей про своего отца. Я скоро.

Тетка поджидала Черити в гостиной. Элизабет Шенфилд располнела, но уютному впечатлению от ее круглой фигуры противоречило выражение лица. Да, она исповедовала пуританство и считала себя весьма набожной женщиной, однако милосердие и сострадание не числились среди ее добродетелей. Сейчас глаза ее, устремленные на племянницу, сверкали злобой. Чуть ли не единственным проступком, который миссис Шенфилд не могла простить своему сыну, было разрушение Конингтона, потому что в результате девушку пришлось опять принять в Маут-Хаус.

— Итак, сударыня, — приветствовала она Черити с едкой иронией, — вы, наконец, соизволили пожаловать домой! Тебе, видно, наплевать, что работа осталась недоделанной, пока ты таскалась в деревню. Следовало бы сначала отыскать меня, прежде чем исчезнуть.

Черити, чьи нервы были напряжены до предела после утренних переживаний, почувствовала, как в ней тоже закипает раздражение, но сдержалась.

— Прошу прощения, — мягко ответила она, — конечно, мне следовало бы вести себя вежливее, но известие о возвращении Даррелла заставило меня забыть обо всем на свете.

— А как же иначе, — проворчала миссис Шенфилд. — Ведь так всегда было, разве нет? Но заметь себе, моя девочка: поведение, допустимое для ребенка, — хотя даже тогда, по моему мнению, тебе позволяли слишком многое, — непростительно для взрослой женщины. Пока ты живешь в моем доме, изволь вести себя скромно. Больше не должно быть выходок, подобных сегодняшней.

— Это несправедливо! — Черити вздернула подбородок. — Поздороваться со старым другом, возвратившимся домой после долгого отсутствия, пережившего столько опасностей, отвести к нему лишенного матери сына, которого он никогда не видел, — что во всем этом нескромного?

— В этом — ничего, но не думай, что тебе удастся обмануть меня! Ты оставила ребенка в гостинице и ушла одна, а когда через час с лишним вернулась в деревню, с тобой был Даррелл Конингтон. И не старайся это отрицать!

— А я и не намерена! — Черити посмотрела на нее с таким презрением, что миссис Шенфилд залилась краской. — Похоже, в деревне есть шпион, и не нужно долго гадать, кто он. Отец Малперн выказывает истинно христианский дух!

— Он добродетельный и благочестивый человек, и неблаговидные поступки вызывают у него отвращение.

— Как и у всех богобоязненных людей, тетя, но что за странная добродетель — видеть зло там, где его нет?

Миссис Шенфилд озадаченно посмотрела на девушку. Честно говоря, ей не удалось убедить себя, что поведение Черити в то утро следует считать греховным, и все же оно вызывало у нее раздражение. Наконец она резко сказала:

— Не подобает наглой, непочтительной девчонке насмехаться над наставником! Тебе следует усердно молиться о даровании тебе смирения и надлежащей почтительности к старшим. Да, и еще о прощении за попытку толкать других на путь обмана! Твоя кузина Сара хотела сегодня утром скрыть от меня твое отсутствие.

— Это моя вина, — поспешно произнесла Черити. — Умоляю вас, не наказывайте ее.

— Если бы я имела намерение наказать Сару, это уже было бы сделано, но я хорошо знаю, кто истинный виновник. А теперь иди и смотри у меня! Вся работа, что ты бросила недоделанной сегодня утром, должна быть закончена до того, как ты ляжешь спать.

— Все будет сделано, мадам, — спокойно ответила Черити, — но сначала я должна передать вам известие от Даррелла. Он поручил мне сообщить вам, что будет здесь сегодня днем, чтобы поблагодарить вас и дядю за ту доброту, проявленную к его сыну.

— Мы не ищем благодарности за акт христианского милосердия, — сухо промолвила миссис Шенфилд. — Гораздо приятнее было бы услышать от него, скоро ли мы избавимся от этой обузы.

— Несомненно, он вам скажет об этом, — ответила Черити. — Мне ничего не известно о его намерениях.

Во второй половине дня Даррелл прибыл в Маут-Хаус и застал семейство в холле: все собрались, чтобы поздороваться с ним. Каждый сознавал деликатность ситуации и старался по мере возможности сгладить неловкость. Хозяева обменялись с гостем вежливыми приветствиями, и Даррелла расстроил вид мистера Шенфилда. Черити рассказала ему о болезни дяди, но все же Даррелл был поражен до глубины души, найдя в столь плачевном состоянии человека, которого помнил сильным и крепким.

Черити чувствовала смутную тревогу, висевшую над всеми, как туча. Конечно, эту встречу, и для всех-то нелегкую, труднее всего было перенести Дарреллу, и некоторые признаки напряженности в нем были вполне естественны. Однако Черити ощущала, что есть что-то еще, какой-то груз, даже более тяжкий, чем горькие мысли и воспоминания, которые в этом доме особенно должны были одолевать его. Под внешней вежливостью скрывались отчужденность, замкнутость, Даррелл казался совсем другим человеком, чем тот, с кем она разговаривала сегодня утром.

— Я пришел сюда, — начал Даррелл, когда все уселись, — по двум причинам. Во-первых, чтобы поблагодарить вас, сэр, а также вас, миссис Шенфилд, за доброту, которую вы проявили к моей жене в трудный час, и за заботу о моем сыне с момента его рождения. За это я всегда буду благодарен вам.

— Благодарен? Нам?

Джонатан Шенфилд с силой ударил палкой по плиткам пола. Его речь, и так уже неразборчивая из-за паралича, сковавшего половину лица, сделалась совсем невнятной от внезапного волнения, но смысл того, что он хотел сказать, был достаточно ясен.

— Господи помилуй, сэр Даррелл! Какие у вас причины для благодарности? Это нам надо встать на колени и молить вас о прощении за все зло, что принес вам трусливый выродок, которого мне стыдно называть своим сыном. Его позор — наш позор, и он будет лежать на нас во все времена!

Этот взрыв эмоций поверг всех в молчание. Никогда еще мистер Шенфилд не показывал, какая бездна горечи разрывает его душу. Элизабет первой пришла в себя:

— Мы все сожалеем о том, что случилось в тот день, но во время войны совершается много такого, что казалось немыслимым, пока в государстве царил мир. Что толку, муж мой, бередить старые раны! Ведь ничего не вернешь.

— Ничего! — упавшим голосом откликнулся Даррелл. — Бог свидетель, во имя войны я тоже совершал поступки, которыми не пристало гордиться. Так тому и быть, сэр! Прошлое не исправить, покончим с этим!

Черити неотрывно смотрела на Даррелла, и тень охватившего ее беспокойства сгустилась. Нет, это не Даррелл, какого она помнила, — это измотанный, разбитый человек, который в двух словах отмахнулся и от своего прекрасного дома, преданного бессмысленному разрушению, и от своей земли. Где же та крепкая рука, тот гордый, непобедимый дух, в котором она и подобные ей видели руководство и защиту?

— Вы говорили о двух причинах своего визита, сэр Даррелл, — напомнила миссис Шенфилд после паузы. — Какова же вторая?

Видно было, что Даррелл с усилием вытащил себя из угрюмого провала. Он тихо произнес:

— Я приехал просить об услуге, мадам, чтобы на какое-то время вы оставили моего сына под своим кровом. Едва ли возможно взять его в гостиницу.

— Не волнуйтесь об этом, сэр! — Интонация, с которой произнесла Элизабет эти слова, совершенно не соответствовала их доброжелательному смыслу. — Ребенок, естественно, останется под нашей крышей, пока вы не наладите свой дом.

— Вы неправильно поняли меня, миссис Шенфилд. — Голос Даррелла был начисто лишен выразительности, как будто он специально постарался исключить любые эмоции. — Я не намерен оставаться в Конингтон-Сент-Джоне. Как только будут завершены некоторые дела, я вернусь в Кент и заберу мальчика с собой. Его бабушка, леди Мордисфорд, очень хочет ухаживать за ним.

Черити сидела сосредоточенная, совершенно недвижная, чуть стиснув лежащие на коленях руки. Она оцепенела — первая реакция на смертельную рану. Ее состояние выдавали только расширившиеся как от удара глаза да внезапная бледность. Миссис Шенфилд, бросив взгляд на нее, а затем на каменное лицо Даррелла, быстро и верно оценила ситуацию. Значит, девушка не лгала, когда говорила, что ничего не знает о намерениях Конингтона.

— Не сомневаюсь, это мудрое и достойное решение, сэр, — благосклонно сказала она. — Для леди Мордисфорд будет утешением лелеять и воспитывать сына своей дочери. Что же касается вас, сэр Даррелл, то вполне понятно, что вам не хочется возвращаться в те места, где так много болезненных воспоминаний.

Никто не обратил внимания на Черити. Она медленно встала и пошла вперед, пока не оказалась лицом к лицу с Дарреллом, который тоже поднялся.

— Ты ведь не сделаешь этого? — прошептала девушка.

Он опустил голову, как будто не мог вынести ее обвиняющего взгляда, и тихо ответил:

— Я должен был сказать тебе сегодня утром и не сделал этого только из трусости. Прости меня!

Несколько секунд Черити стояла, молча глядя на него, а потом резко отвернулась. Даррелл попытался удержать ее, но Черити, отбросив его руку, пронеслась через холл и поспешно поднялась по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

— Прошу вас простить эту невежливость, сэр Даррелл! — проговорила невозмутимая миссис Шенфилд. — Черити очень привязалась к ребенку, но когда она привыкнет к мысли о его отъезде, то поймет, что вы поступаете ему на пользу.

Даррелл словно и не слышал ее. Он стоял, ухватившись рукой за спинку стула, и обеспокоенно смотрел вслед ушедшей Черити. Мертвую тишину нарушил полный укора голос Сары:

— Как вы могли сделать с ней такое? Разве можно быть таким жестоким?

— Сара, замолчи!

Пораженная поведением дочери, миссис Шенфилд одернула ее, но Сара была не в том настроении, чтобы повиноваться. Вскочив с табурета, она подлетела к Дарреллу. Щеки у нее пылали от расстройства и негодования.

— Нет, я не стану молчать! Потерять ребенка! Да у Черити сердце разорвется! Неужели вы не понимаете, сэр Даррелл, что она жила только для него с того самого момента, как он появился на свет? Вы жестокий и неблагодарный человек, и для всех нас было бы лучше, если бы вы вообще не вернулись!

Сара крутанулась, взмахнув юбкой, и побежала вслед за своей кузиной. Миссис Шенфилд, вне себя от эдакой выходки, вознамерилась остановить ее, но Даррелл торопливо сказал:

— Не нужно, пусть идет, и умоляю вас, мадам, не браните ее за эти слова. Ни одно обвинение не было таким справедливым, я это заслужил! — Он помолчал и добавил: — Теперь я откланяюсь. Вновь приношу вам обоим искреннюю благодарность за все, что вы сделали.

Он сухо поклонился и быстро вышел. Когда замер звук его шагов, Джонатан Шенфилд поднял голову и холодно посмотрел на жену.

— Гордый Конингтон унижен и изгнан из места, которое носит его имя! — произнес он угрюмо. — Радостная новость для тебя, Элизабет, будет что сообщить сыну.

Миссис Шенфилд это не задело. В уме она уже составляла фразы, которые вскоре напишет Джонасу, рассказывая ему об этом неожиданном и окончательном поражении человека, которого они оба считали врагом. Она предупредит Джонаса, чтобы он не возвращался из Плимута, пока Даррелл не покинет Конингтон-Сент-Джон навсегда. С тех пор как закончилась война, ее постоянно преследовал кошмар, что вот вернется Даррелл и найдет способ рассчитаться с Джонасом за разрушение своего поместья. Но кажется, отвага Конингтона утрачена вместе со всем прочим. Даррелл уедет и заберет с собой ребенка. Само существование этого малыша по какой-то причине, о которой она не могла даже догадываться, ее сын воспринимал как личное оскорбление. Ну, теперь Джонасу будет спокойно дома.

Эти приятные размышления привели миссис Шенфилд в такое доброжелательное расположение духа, что она решила не наказывать Сару за дерзость и даже позволила ей провести остаток вечера с Черити. Ну и пусть! Черити ведь тоже потерпела поражение. Всего за несколько минут в холле Элизабет отомстила одновременно и той смуглой непокорной девчушке, которую она никогда не любила, и женщине, чье сдержанное, терпеливое поведение и презрительный взгляд так часто вызывали в ней ярость.

Сара в порыве любви и сострадания примчалась за Черити в детскую и была весьма озадачена, обнаружив, что она играет с малышом, словно бы ничего не случилось и ей неведомо, что его собираются отнять у нее и увезти на другой конец Англии. Сара пришла утешать, а вместо этого уселась играть с ними вместе. И если за смехом Черити скрывалось отчаяние, то она отказывалась признаться в этом.

Только ночью, когда весь дом погрузился в сон, Черити наконец дала себе волю. Сколько лет она жила одной мыслью о том дне, когда Даррелл вернется домой и разделит с ней бремя надежд и тревог. И вот этот день настал и прошел, а она лишилась всего и осталась в полном одиночестве, у нее отняли даже надежду. В Конингтон-Сент-Джон вернулся чужой человек, и мгновения близости в то утро, среди руин сгоревшего дома, оказались иллюзией, как и все остальное.

Когда серый рассвет прокрался на небо, Черити встала и оделась. Маленький Даррелл еще крепко спал в узкой кроватке у другой стены. Она с любовью склонилась над ним, пытаясь не думать о тех днях, когда ей придется просыпаться в одиночестве. При этой мысли она испытала почти физическую боль. Черити не могла смириться с мыслью о неминуемой разлуке с этим ребенком, которого она так горячо любила: он и сам по себе просто чудо, а кроме того — сын Даррелла…

Она тихо вышла из комнаты, не разбудив малыша. Ведь няня находится поблизости, она присмотрит за ребенком, когда он проснется. Черити тихо скользнула по ступеням, как часто делала по утрам, и вышла в конюшенный двор. Вставало солнце, но белый густой туман, предвестник жары, окутывал окрестности, а трава в парке была еще мокрой от росы.

Черити брела бесцельно, слепая к красоте вокруг, и очнулась только в дальнем конце рощи. Деревья поредели, и черный остов Конингтона неясно вырисовывались сквозь клочья тумана. Ничего удивительного, что Даррелл уезжает, не желая постоянно иметь перед глазами это унылое напоминание об утратах. Но эта мысль не содержала в себе утешения, так как его выбор не был результатом шока и горя. Он приехал домой, не имея намерения остаться.

Стоя на опушке леса и глядя на мрачный памятник, созданный ненавистью ее родственника, Черити внезапно поняла, как нужно поступить. То предостережение, от которого вчера ее удержало сострадание, следует сделать сегодня, немедленно. Даррелл должен знать о намерениях Джонаса. Она расправила плечи и решительно зашагала через парк к деревне.

Абигейл встретила ее изумленным взглядом и известием, что сэр Даррелл еще не вставал. Она озабоченно посмотрела на измученное лицо и тени под глазами девушки и спросила, не случилось ли чего с маленьким господином.

— Нет, с ним все в порядке, — устало ответила Черити. — Абигейл, не пошлешь ли ты Диккона или Питера разбудить сэра Даррелла и сказать ему, что я здесь? Мне необходимо переговорить с ним, но я должна вернуться в Маут-Хаус до того, как тетя узнает о моем отсутствии. Я буду ждать у реки.

Она вышла, прежде чем Абигейл успела возразить, и направилась мимо площадки для боулинга к берегу, там нашла уютную полянку среди деревьев и села дожидаться Даррелла. Туман уже растаял, и блики солнца на воде у ног слепили глаза. Черити прислонилась к стволу дерева, откинула голову и прикрыла веки. Очень скоро тепло солнечных лучей и тихое журчание воды убаюкали ее, и она задремала. А проснулась оттого, что услышала свое имя. Рядом был Даррелл. Он опустился на одно колено и рассматривал ее со странным выражением — то ли он озабочен, то ли развлекается. Он был так похож на того Даррелла, которого она знала всегда, что заготовленные фразы начисто вылетели из головы, и она сказала просто:

— Даррелл, прошу тебя, не бросай нас снова!

Она увидела, как вмиг изменилось и посуровело его лицо, ласковая усмешка исчезла из глаз. Он вскочил на ноги и холодно проговорил:

— Значит, ты пришла в такой спешке и вытащила меня из постели только для того, чтобы попросить об этом?

Черити также встала. От утомления и внезапного пробуждения у нее закружилась голова, и она оперлась рукой о дерево, чтобы удержаться на ногах.

— Разве этого не достаточно? Даррелл, ты не понимаешь! Ты думаешь, что ненависть Джонаса удовлетворена, но это не так. Он не успокоится, пока ты будешь владеть хотя бы одним домиком или одним акром земли. Его устроит только твоя полная нищета. Я знаю, он сам мне сказал.

Даррелл пожал плечами:

— Тогда ему нужно всего лишь потерпеть. Время и победители из Вестминстера докончат за него.

— Он хочет большего! Твоего разорения — да, но все, что ты потеряешь, должно стать его приобретением. Он уже начал скупать твои земли, и я ручаюсь, что если он и пожалел хоть раз, что сжег Конингтон, то только потому, что таким образом лишил себя этого дома. Он видит себя сквайром Конингтон-Сент-Джона.

Даррелл хмуро смотрел на нее:

— И ты предлагаешь мне остаться здесь, чтобы увидеть это своими глазами?

— Я предлагаю тебе остаться, чтобы воспрепятствовать этому ради своего сына, если не ради самого себя! О господи, Даррелл, что с тобой? Ты просто какой-то увалень, дошел до того, что не желаешь даже защищаться!

— Я скажу тебе, что со мной! — Внезапный гнев прорвал завесу безразличия. — Четыре года войны, сражений и бессмысленного кровопролития. Мой отец лежит в Эджхилле, мой кузен Николас в Ньюбери, родные, друзья, слуги остались на полях сражений по всей Англии. И ради чего? Король в темнице, а дело, за которое мы боролись, потерпело поражение! Здесь, в Девоне, моя жена и мать также покоятся в земле, мой дом в развалинах, а состояние исчезло.

— Равно как и твое мужество, да? — От горького разочарования она тоже вспылила под стать ему. — Что, ты один пострадал во время войны? В нашем приходе — да не только в приходе, во всей Англии — едва ли найдется дом, где не узнали бы горя и потерь за эти годы! Едва ли есть хоть одна живая душа, что не оплакала кого-то из своих близких! Но все жертвы напрасны, если оставшиеся в живых позволят себе быть такими, как ты.

— Зато ты просто лопаешься от мудрости и смелых советов, — досадливо поморщился Даррелл. — Но одними словами ничего не добьешься. Вчера твоя тетя бойко предлагала мне заново наладить жизнь. Где, скажи на милость, и на какие средства? У меня нет денег, чтобы возродить Конингтон.

— У тебя остался Дауэр-Хаус!

— Дауэр-Хаус? — Даррелл задумался и тут же отмел эту мысль. — Он не пригоден для жилья. Он пустует много лет.

— Чуть больше трех лет, — уточнила Черити. — Мистер Партридж перед смертью поселился там, и слуги, которые не разбежались или не разошлись по домам, да и раньше за домом всегда хорошо следили. Не такое уж великое дело привести его в порядок.

Черити взяла Даррелла за руку, вспышка гнева иссякла, теперь она заговорила умоляюще:

— Даррелл, ну прошу тебя, останься! Что с того, что твои земли не столь обширны, как прежде? Те, что остались, не уступают многим поместьям, и их можно вновь сделать процветающими. Все мужчины и женщины, живущие на этой земле, рады будут трудиться до седьмого пота для тебя и твоего сына. И в ответ попросят только одного: чтобы ты оставался их поводырем и защитником, каким всегда был сквайр. К кому еще, кроме тебя, они могут обратиться за помощью?

Черити умолкла, с тревогой глядя на Даррелла. Никакой реакции. Он отвернулся от нее — надменный, чужой, жестокий — и смотрел на искрящуюся под солнцем реку. Лицо замкнулось, холодное и жесткое. У Черити упало сердце, но она не собиралась так легко сдаваться:

— Если ты уедешь, душа покинет эту деревню и здешний народ попадет в полную зависимость от Джонаса и его приспешника, преподобного Малперна. А ведь это твой народ, Даррелл. Они ждали тебя и молились о твоем возвращении, нельзя же отмахиваться от них. Я не говорю, что все пойдет гладко! Придется преодолеть много трудностей, но…

— Черт возьми, помолчи, Черити! — взорвался Даррелл, обрушив на нее такой гнев, что она отшатнулась. — На сегодня я сыт по горло твоими упреками! Да, я сам виноват — не сказал тебе с самого начала о своих намерениях, но это не дает тебе права указывать мне, что я должен делать, а чего нет. Простая правда состоит в том, что я не желаю больше жить в Конингтон-Сент-Джоне. И прекрати истязать меня!

Черити как раз собиралась сказать Дарреллу о драгоценностях, спрятанных в башне у рва, надеясь, что от этого известия предстоящие трудности покажутся ему не столь уж непреодолимыми, но его неожиданный выпад заставил ее не только онеметь, но и напрочь вымел все мысли из головы. Она была настолько ошеломлена, что несколько секунд могла только тупо смотреть на него. Мало-помалу оторопь прошла, уступив место гневу, а еще больше — презрению, которое она не потрудилась скрыть.

— Ты не желаешь больше жить в Конингтон-Сент-Джоне, — повторила Черити с тихой яростью. — Поэтому забираешь ребенка — и с глаз долой! Ты не подумал о других людях, которым, вероятно, не менее тяжко жить здесь, но у них нет твоего солидного состояния, и они не имеют возможности уехать. Люди, которые из любви к тебе, не колеблясь, показывали Джонасу, как они ненавидят и презирают его, и которые вследствие этого сильно пострадают, когда он станет здесь хозяином. А он им станет, если сейчас ты пренебрежешь своим долгом по отношению к этим людям. Боже милосердный! Неужели пяти лет достаточно, чтобы разорвать все узы любви, уничтожить чувство долга, которое заложили в тебя с детства и научили почитать как святыню?

Кровь бросилась ему в лицо — он был рассержен, но и пристыжен. Едва она умолкла, он быстро сказал:

— Я не совсем лишен чувства благодарности, Черити. Я не собирался оставлять тебя на растерзание твоему злонамеренному родственнику. Я знаю, как ты любишь ребенка и как он привязан к тебе. Когда мне придет время возвращаться в Кент, я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— Поехала?.. — Черити опять чуть не растеряла все слова. — Няней маленького Даррелла? Ты воображаешь, что мне это разрешат?

— Нет, — ответил он сердито, — у меня не хватило бы наглости предлагать тебе такое. Я хочу, чтобы ты приехала туда моей женой!

Глава 5

ВЕРНОСТЬ

Черити показалось, что странная тишина воцарилась после его слов, как будто весь мир замер в молчании, и вдруг чей-то смех нарушил тишину. Она даже не сразу осознала, что смеется она сама.

— Я вознагражден, сударыня. Вот вы и развеселились, — сказал Даррелл ледяным тоном. Краска сбежала с его лица, он даже побелел от оскорбления. — Я, однако, не имел намерения шутить.

— Прости меня! Это, конечно, очень невежливо, — ответила она уклончиво. Черити не могла сказать Дарреллу, что смеялась над трагической иронией ситуации: разговор о браке возник в разгар первой серьезной ссоры между ними, нежданно-негаданно расцвело в сыне тайное желание его покойной матери, и все это несбыточные мечты. — Но ты, конечно, должен понимать, что у меня еще меньше шансов получить разрешение на брак, чем поехать в качестве твоей служанки.

Он нахмурился:

— Нет, не понимаю! Конечно, я уже не так богат, но все же далеко не нищий, в то время как ты…

— В то время как я всего лишь бедная сирота, о чем неустанно напоминает мне Джонас, — прервала его Черити. — Как ты не видишь, что уже по одной этой причине мне никогда не разрешат выйти за тебя замуж? Да тетя Элизабет умрет, но не допустит, чтобы меня называли «миледи».

— Решение принимать не ей и тем более не Джонасу. Опекуном является твой дядя, у него неладно со здоровьем, но не с мозгами, и я не думаю, что он откажет.

Черити резко отвернулась и стояла с опущенной головой, объятая искушением столь внезапным и сильным, что, казалось, должна уступить ему. Даррелл сказал верно, и она знала, что если сейчас будет вести себя смиренно и послушно, то не нужно и расставаться с самыми дорогими на свете людьми: с Дарреллом и с ребенком, которого она выходила. Женщина ведь практически бесправна. От нее требуется только беспрекословное послушание — сначала отцу или опекуну, а потом мужу. Никто не осудит ее, если она пассивно позволит Дарреллу и дяде устроить свое будущее.

Никто? Черити посмотрела за реку, на мельницу и колокольню церкви, возвышавшихся среди деревьев на другом берегу. С того места, где она стояла, из всей деревни только их и было видно. Она подумала о людях, которые тут живут, об их преданности и доверии. Они сражались, приносили жертвы и терпели страдания во имя короля, но не потому, что разбирались, кто прав, кто виноват в ссоре между королем и парламентом, а потому, что Конингтоны сказали им, что их долг — поступать так. Они с молчаливой враждебностью приняли победу круглоголовых и терпеливо ждали возвращения господина, уверяя друг друга, что все устроится, как только один из Конингтонов опять станет их покровителем. Черити понимала, что жители деревни были бы рады видеть ее женой сквайра, могут даже простить им отъезд, потому что любят обоих, ее и Даррелла. Но она знала и то, что сама себе не простит этого никогда.

— Даррелл! — Черити снова повернулась к нему, ее тихий голос дрожал, она пыталась вложить в слова всю силу своего убеждения. — Ты сказал мне когда-то, что хотя ты идешь сражаться за церковь и короля, но истинная твоя верность принадлежит именно этому месту, ему ты предан всей душой. Заклинаю тебя: не отказывайся сейчас от этой верности! Она нужна, как никогда прежде! Если ты хочешь, чтобы я стала твоей женой, я с радостью выйду за тебя и с Божьего благословения буду стараться облегчить твои труды и заботы, но только я не должна была покидать этот край, который так дорог нам обоим.

— Не торгуйся со мной, Черити, — холодно остановил ее Даррелл. — Я принял решение задолго до того, как сюда приехал, и не следует думать, что оно далось легко и просто. Одно только тянуло меня назад: мысль о сыне и о тебе. Но я приехал для того, чтобы забрать вас обоих отсюда, а не для того, чтобы меня убедили остаться.

— Ты имеешь полное право решать за своего сына, Даррелл, — ответила спокойно Черити. — Но не за меня.

— Думаю, что и за тебя тоже. Ты давно мне ближе, чем сестра, а когда ты переехала жить в Конингтон, ответственность за твое будущее легла на меня. Одно это дает мне то право, которое отрицаешь ты, не говоря уже о том, что я в неоплатном долгу перед тобой.

— Но ты не останешься в Конингтон-Сент-Джоне?

Даррелл покачал головой:

— Не останусь.

— Тогда я не смогу выйти за тебя замуж, — вздохнув, сказала Черити, — потому что я не уеду. Ты принял свое решение, Даррелл, а я свое.

— Упрямая, как всегда, ведь так?! — теряя терпение, воскликнул Даррелл. — Чего, скажи на милость, ты думаешь добиться, оставаясь здесь?

— Ничего, — печально ответила она, — и сейчас-то со мной мало считаются в Маут-Хаус, а когда дядя умрет, и вовсе перестанут. Но уехать мне совесть не позволяет. У меня здесь друзья, и я знаю, в чем состоит мой долг.

— А я не знаю, да? Ты это хочешь сказать?

— Да нет, ты тоже вполне отчетливо это сознаешь, я так думаю, просто не хочешь согласиться.

— Да, мадам Дерзость, я сознаю свой долг. Главное — это мой сын, а после него — ты, без твоей заботы он не выжил бы.

— Нет, мне ты ничего не должен, — ответила она с горечью. — Все, что я делала для ребенка, было сделано из любви к нему, а также из любви и благодарности ко всей вашей семье. Ну и потому, что когда-то дала обещание! Между нами нет никаких долгов, во всяком случае, такого громадного, чтобы ты чувствовал себя обязанным сделать мне предложение и таким образом расплатиться со мной.

— Я не это имел в виду! Ты преднамеренно обращаешь мои слова в оружие против меня.

— Вот именно «слова»! — повторила Черити, вновь закипая. — А о нас судят по делам, и если ты сбежишь от тех, кто на тебя полагается, то этот поступок тебе и поставят в вину. Вот как перед Богом: мне кажется, что Даррелл Конингтон все-таки погиб на войне. Тот, кого я знала под этим именем, не стал бы так старательно уклоняться от исполнения своего прямого долга!

Даррелл схватил ее за плечи с такой силой, что она чуть не задохнулась, и прошипел тихо и яростно:

— Ты называешь меня трусом? Клянусь Богом, Черити, я не потерплю этого даже от тебя!

— Не трусом, — возразила она, отважно встретив его взгляд. — Труса можно пожалеть, даже простить. Нет, это гордость не дает тебе покоя, вывернутая наизнанку гордость, в которой нет и капли чести. Твой великолепный дом уничтожен, твое богатство уплыло, твои земли уменьшились — вот чего ты не можешь вынести, Даррелл! Из-за этого ты готов предать доверие, свой долг, само имя, которое ты носишь! А теперь отпусти меня и позволь мне уйти! Нам нечего больше сказать друг другу.

Пару секунд он продолжал держать ее, но потом, не выдержав вызова в ее глазах, неуверенно отвел взгляд. Его руки упали с ее плеч, и Черити ушла не оглядываясь. Вскоре, пройдя позади гостиницы, она оказалась на тропинке, по которой всего лишь накануне утром неслась в Конингтон за Дарреллом. Тогда был свет в душе, а сейчас грусть и разочарование лишили сил. Черити с трудом поднялась на холм, откуда было рукой подать до сожженного дома, и даже не посмотрела в ту сторону. Сегодня погибло нечто более дорогое. Дом со временем можно отстроить заново, но кто восстановит нарушенное доверие, любимый идеал, свергнутый с пьедестала и обесчещенный?

Только на следующий день мысль о драгоценностях снова пришла ей в голову. Черити расстроилась, вспомнив о них, потому что вчера под впечатлением тяжелого разговора решила больше не встречаться с Дарреллом. Все было сказано утром у реки. Увидеться с ним еще раз — значит только усилить свой гнев и досаду… И еще любовь, вынести которую труднее, чем все прочее.

И вот, оказывается, они должны-таки встретиться. И речи не может быть о том, чтобы не вернуть ему драгоценности. Не важно, какое он найдет им применение: это его собственность, законное наследство от жены и матери, и никто другой не имеет на них права. Той же ночью, после того как весь дом уснул, Черити достала шкатулку из тайника в башне и спрятала ее в детской, на полочке высоко над камином. Там она будет лежать в неприкосновенности, пока не представится случай вернуть ее Дарреллу.

Над вопросом, как это лучше всего сделать, Черити ломала голову полдня, и отвлекло ее событие, повергшее всех домочадцев в состояние страха и смятения. Черити сидела за прялкой, а маленький Даррелл трудился над своими уроками, когда к ним ворвалась бледная и перепуганная Сара.

— Черити! — закричала она, ловя ртом воздух. — Ах, Черити, с отцом опять случился удар, тяжелее, чем первый! Он не может ни говорить, ни двигаться!

Прялка замедлила ход и остановилась. Черити в оцепенении смотрела на свою кузину. Сара обезумела совершенно.

— Иду в гостиную, — говорила она сквозь рыдания, — почитать ему, как всегда, и вдруг вижу: он упал с кресла и лежит на полу. О, Черити, я подумала, он умер!

И Сара дала волю слезам, закрыв руками лицо. Черити вскочила, бросилась к ней, обняла. Маленький Даррелл, сидевший за столом, встревожился и тоже принялся хныкать, хотя ничего не понял.

— Тише, Сара, милая, ты пугаешь ребенка! — Черити старалась говорить спокойно, скрывая ощущение дурноты, сжавшее все внутри. — Где сейчас дядя?

— Я побежала за мамой, а она созвала слуг перенести его в спальню. — Сара прилагала неимоверные усилия, контролируя свой голос. — Мне бы надо остаться с ней, но, да простит меня Бог, я так перепугалась.

— Я пойду к ним, — тихо сказала Черити. — Побудь здесь, Сара, и попытайся успокоить ребенка.

Когда Черити вошла в комнату своего дяди, там уже находились двое старших слуг и няня. Было ясно, что сделано все возможное, чтобы привести больного в чувство, но безуспешно. Мистер Шенфилд недвижно лежал на большой кровати, и только едва заметное дыхание свидетельствовало, что он еще жив. Его жена, стоявшая у постели, оглянулась на племянницу и сказала вполголоса:

— Иди на конюшню, Черити, и передай Уильяму, пусть сразу же едет в Плимут за Джонасом. Скажи, чтобы поторопился.

Джонас прибыл в Маут-Хаус поздно вечером и привез с собой врача, но доктор практически лишил их надежды на выздоровление мистера Шенфилда или хотя бы заметное улучшение его состояния. На следующий день врач уехал в Плимут, а Джонас остался в Маут-Хаус и снова отослал Уильяма, на этот раз в Эксетер, срочно вызвать Бет из дома ее мужа.

Черити, взяв на себя часть обязанностей по уходу за больным, думала с жалостью, что смерть явилась бы для него только милосердным избавлением: ведь он обречен был существовать как живой труп. Он стал совершенно беспомощным, настолько, что не мог благословить своего сына и дочерей, когда они собрались у его постели. Джонас напустил на себя серьезный и меланхоличный вид и проводил много времени в молитвах, что не помешало ему прибрать к рукам ту часть отцовской власти, которую до того за ним не признавали. Теперь он сделался хозяином в Маут-Хаус, только пока без титула, и полностью скрыть удовлетворения ему не удавалось.

У Черити не оставалось времени для собственных переживаний; его не хватало даже для мыслей, не связанных непосредственно с домашними заботами. С тех пор как она вынуждена была вернуться в Маут-Хаус, тетя постоянно загружала Черити работой, а теперь к ее обычным обязанностям и уходу за малышом прибавилась забота о тяжелобольном человеке. Черити понимала, что на нее взвалили несправедливо много, гораздо больше, чем на других, но с радостью хваталась за работу, потому что это занимало ее от зари до самой ночи и настолько изматывало, что она засыпала, едва коснувшись головой подушки. Так, по крайней мере, она избавлялась от прошлых страданий и страха пустоты, что образуется в ее жизни, когда ребенка увезут.

Так что она почти не замечала, как пролетают, складываясь в недели, долгие летние дни. Душа Джонатана Шенфилда еще томилась в оковах его беспомощного тела. Даррелл не приезжал больше в Маут-Хаус: едва ли можно было ожидать его появления, пока тут живет Джонас. И Черити, не получая никаких известий о Даррелле, пришла к заключению, что он все еще занят делами, о которых упоминал и которые, как она полагала, связаны с судьбой оставшихся конингтоновских земель. Каждый день она боялась увидеть Даррелла, так как его приезд означал бы, что он забирает сына.

В жаркий тихий августовский полдень Черити гуляла с мальчиком у крепостного рва. Она повела малыша в их любимое местечко под ивой, думая заняться запущенной учебой. Но она так устала в последнее время от ночных дежурств у постели больного, отсиживая не только назначенное ей время, но и замещая старенькую няню, что буквально клевала носом. А оставить ребенка без внимания у воды — нет, только не это! И Черити решила вернуться в дом.

Даррелл слегка покапризничал, но все же послушался и побрел следом; так они добрались до другого конца рва, откуда бежала тропинка через парк и к дороге. Вдруг мальчик вытянул руку, показывая в ту сторону.

— Посмотри! Посмотри! — закричал он. — Кто-то едет сюда! Может быть, это мой отец!

У Черити сердце подпрыгнуло от надежды и тревоги одновременно, но она тут же поняла, что это не Даррелл. На незнакомце были яркие одежды и шляпа с пером, как подобает роялисту. Черити остановилась, следя за его приближением и гадая, кто это такой и что за дело привело его в Маут-Хаус. Всадник подъехал ближе, и Черити увидела, что он молод, красив, у него тонкие черты лица и вьющиеся светло-каштановые волосы.

Молодой человек натянул поводья и теперь сидел, внимательно разглядывая малыша, пока тот с подозрением и любопытством изучал в свою очередь его самого, на всякий случай прижавшись к Черити. Она обняла ребенка, неосознанно стремясь защитить его, так как на лице незнакомца появилось странное выражение.

— Нет нужды, дитя, спрашивать, чей ты сын, — негромко произнес он. Потом встретился глазами с Черити, и у нее сразу же возникло ощущение, что хоть она и не знает этого человека, но его лицо почему-то ей знакомо. — И я не сомневаюсь, сударыня, что вы мисс Шенфилд, — продолжил гость.

Черити кивнула, еще более удивившись:

— Я Черити Шенфилд, но мне кажется, сэр, я не знаю вас.

— Прошу прощения! — Он соскочил с лошади и, сняв шляпу, раскланялся. — Разрешите представиться. Я Генри Мордисфорд.

— Мордисфорд! — эхом отозвалась Черити, поняв теперь, почему эти темно-серые глаза вызвали такую цепь воспоминаний. — Так вы родственник Элисон?

— Ее младший брат, мадам, а следовательно, дядя этого постреленка, который так похож на нее. — Он снова посмотрел на ребенка, улыбаясь и протягивая ему руку: — Так что же, племянник? Я проделал длинный путь, чтобы познакомиться с тобой.

Даррелл отпрянул от него, еще теснее прижавшись к Черити и боязливо обратив к ней вопросительный взгляд. Она объяснила Мордисфорду, извиняясь за поведение малыша:

— Он очень застенчив, сэр, и не привык к незнакомым людям.

— Еще одна черта, унаследованная от матери, — с сожалением произнес Генри Мордисфорд. — Бедная Элисон! Мир не видел более робкого создания. — Он нежно поправил прядь шелковистых волос, упавших на лоб ребенка. — Ты ничего не унаследовал от своего отца, малыш, кроме имени и рыжеватых волос?

Черити с тревогой наблюдала за ним, так как теперь, когда ее первое удивление прошло, она увидела в этом приятном молодом человеке просто еще одного предвестника своего будущего печального одиночества. Даже в этот жаркий день она ощутила легкий озноб и вымолвила с запинкой:

— Вы приехали от сэра Даррелла, мистер Мордисфорд?

Он покачал головой:

— Нет, мисс Шенфилд. Я прибыл в Конингтон-Сент-Джон часа два назад, тщетно искал сэра Даррелла и решил поехать сюда, чтобы уже не откладывать встречу с вами и моим племянником. Я надеялся узнать от вас, где мне разыскать сэра Даррелла.

— Я не видела сэра Даррелла, сэр, с того дня, как он вернулся домой, — ответила Черити, пытаясь сохранить хотя бы внешнее самообладание. — Мой дядя был серьезно болен все это время, и у меня сейчас нет возможности удаляться от дома.

— Прискорбно слышать это, мадам! — произнес Мордисфорд. — Однако сэр Даррелл, конечно, приезжает сюда повидаться с сыном?

Черити покачала головой, открыто встретив его прямой взгляд:

— Я не знаю, мистер Мордисфорд, насколько полно вы информированы о здешних делах, но вы должны, по крайней мере, знать, что именно мой кузен Джонас привел круглоголовых в Конингтон в тот день, когда было уничтожено поместье. Сейчас Джонас в Маут-Хаус, он вернулся после того, как с его отцом случился удар. Так что нет ничего удивительного, что Даррелл здесь не бывает.

Черити умолкла, так как из-за ограды, окружавшей сад, донесся голос Сары, она говорила с кем-то из слуг. Черити наклонилась к маленькому Дарреллу и сказала:

— Дорогой, вон там в саду Сара. Беги к ней и попроси ее прийти ко мне.

Мальчик послушно побежал, а Черити выпрямилась и посмотрела на Генри Мордисфорда:

— Сэр, я должна попросить вас об одной услуге, но не могу говорить в присутствии ребенка. Малыш еще не знает, что его забирают из-под моей опеки, и не стоит говорить ему об этом заранее. Когда придет время, я объясню ему, что так лучше для него.

Она осеклась, поняв, что собеседник слушает ее с удивлением. После паузы он сказал недоверчиво:

— Мисс Шенфилд, возможно ли, что именно вы не в курсе… что Даррелл еще не сообщил вам…

— О чем, сэр? — Вопрос прозвучал резко, выдавая внезапно охватившее ее волнение. — Я вас не понимаю!

— Что он не собирается покидать Конингтон-Сент-Джон! Он уже поселился в Дауэр-Хаус и, судя по всему, там и останется.

Черити всматривалась в молодого человека, разрываясь между невозможностью поверить, удивлением и зарождающейся необъятной радостью.

— Сэр, вы уверены в этом? — прошептала она.

— Более чем. Когда Даррелл в июне уезжал от нас, он твердо намерен был возвратиться. Но вот мы, наконец, получили от него письмо, которое не принесло радости, во всяком случае моей матери. Он сообщил нам, что, несмотря на утрату значительной части своего состояния, он пришел к убеждению, что его место здесь.

Он прервался, с интересом наблюдая за Черити, как будто подозревал, что она сыграла какую-то роль в этой перемене. Но поскольку Черити молчала, он продолжал:

— Таким образом, я приехал… о нет, точнее будет — меня послали, чтобы выяснить, что подвигло Даррелла на такой поступок, и попытаться по возможности изменить ситуацию.

— Мистер Мордисфорд, — тихо заговорила Черити с отчаянной серьезностью, — если Даррелл теперь пожелал остаться здесь, умоляю вас, не пытайтесь поколебать его решимость. Он нужен здесь… вы не можете себе представить, насколько нужен.

— Сударыня, — рассмеялся молодой человек, — я сказал, что меня послали с этой целью, но не говорил, что непременно выполню поручение. По моему мнению, Даррелл тогда просто дал себя уговорить, ведь моя мать рвется сама растить сына Элисон. — Он чуть замялся, а когда продолжил, легкий тон исчез без следа. — Даррелл Конингтон мой друг. Мы вместе сражались и вместе были свидетелями того, как гибло наше дело. Мы потерпели поражение. Но когда все кончилось, у меня-то еще оставался дом, мне было куда вернуться, и меня ждала семья. Нет нужды объяснять вам, что Даррелл потерял много больше, чем я. Он приехал со мной в Кент, ожесточившийся, одинокий, и моей матери не составило труда внушить ему, что теперь ничто не имеет значения, кроме ребенка, и что место ребенка рядом с ней. Я и тогда усомнился в мудрости такого курса, а сейчас, когда выбор самого Даррелла доказывает мою правоту, вы можете быть уверены, что я не стану пытаться изменить его мнение.

— Благодарю вас, сэр, — ответила Черити дрожащим голосом. — Вы можете подумать, что мое желание, чтобы Даррелл остался в своем поместье, продиктовано одним эгоизмом. Но поверьте мне, это совсем не так. Есть причины…

Черити умолкла, внезапно осознав, что внимание Генри Мордисфорда больше ей не принадлежит. Он смотрел мимо нее, в сторону сада, и Черити обернулась и увидела, что ребенок возвращается к ним, ведя за руку Сару. Напряжение последних недель сказалось на Саре, как и на всех обитателях Маут-Хаус. Ее лицо утратило детскую округлость, а обычно бьющая через край жизнерадостность угасла, но выглядела она лучше, чем когда бы то ни было. Сара подошла к ним, Черити представила их друг другу:

— Сара, у нас гость — дядя маленького Даррелла, мистер Мордисфорд. Сэр, это моя кузина, Сара Шенфилд.

Сара сделала реверанс, Генри Мордисфорд поклонился, а затем они замерли, глядя друг на друга, но не произнося ни слова. Лицо девушки порозовело, молодой человек несколько утратил прежнюю самоуверенность, и Черити, переводя взгляд с одного лица на другое, поняла, что для обоих перестали существовать она сама, ребенок, вообще все вокруг. Она расстроилась, ибо что же хорошего может выйти из того, что пуританская девушка и роялист смотрят друг на друга с таким восхищением.

Глава 6

ДАУЭР-ХАУС

Впрочем, какие бы чувства ни возникли между Сарой Шенфилд и Генри Мордисфордом в те первые мгновения их встречи, все это недолго занимало мысли Черити. Ее переполняли известия, привезенные Мордисфордом. До этой минуты будущее висело над ней мрачной угрозой. Если Даррелл навсегда покинет Конингтон-Сент-Джон, а Сара вскоре выйдет замуж, как и положено девушке, Черити вообще лишится дружеской поддержки, вынужденная жить в доме, где ее не любят и не ждут, обязанная работать вместе со слугами, но отделенная от них близким родством с семьей хозяина. И вот эта угроза снята.

Только позднее, вечером, когда настала очередь Черити дежурить в комнате больного, до нее полностью дошел смысл жестокой шутки, что сыграла с ней судьба. Будь она не столь тверда в своем отказе покинуть деревню, Даррелл мог бы заручиться согласием ее дяди до того, как случилось это несчастье. И если бы они были помолвлены, сам Джонас не сумел бы помешать. Теперь не осталось никакой надежды на брак, даже если Даррелл все еще желает этого. Джонас практически уже стал ее опекуном, а поступать во вред Дарреллу любым доступным способом для него так же естественно, как дышать. Черити представляла, с каким ликованием ухватится Джонас за такой случай.

Она была уверена, что Джонас знал или, по меньшей мере, подозревал о решении Даррелла остаться в Конингтоне и преднамеренно скрывал это от нее. Он ведь ничуть не удивился, услышав, что сказал Генри Мордисфорд. Ясно, что преподобный Малперн сообщает Джонасу обо всем, что происходит в деревне. Джонас, должно быть, увидел угрозу своим планам, так что ему выгодно было держать ее в полном неведении.

Мистер Мордисфорд недолго пробыл в Маут-Хаус, но перед отъездом условился с хозяевами, что приедет на другой день повидать племянника. «Повидать Сару — вот что он имеет в виду», — подумала Черити. Да, к тому времени, как они вошли в дом, Генри уже достаточно владел собой, чтобы справиться с ослеплением первых минут, но все равно не мог удержаться от соблазна и то и дело бросал взгляды в ее сторону. А вот Саре, юной и неопытной, пришлось труднее. Затаив дыхание, она ловила каждое его слово и заливалась жарким румянцем всякий раз, как встречалась с ним глазами. Черити надеялась только на то, что ни Джонас, ни матушка не заметили, что с ней творится.

Сама же она хотела теперь только одного — увидеть Даррелла и возместить, если возможно, те несправедливые слова, которые сгоряча наговорила ему, но при этом отдавала себе отчет, что пойти в Дауэр-Хаус ей удастся не раньше, чем наступит ночь. Весь день настолько плотно забит всякого рода трудами, что ускользнуть незамеченной просто невозможно. А сохранить тайну совершенно необходимо, тем более что она намеревалась взять с собой драгоценности. Их надо передать в целости и сохранности Дарреллу, и чем скорее, тем лучше.

Дежурить у постели мистера Шенфилда после полуночи предстояло Элизабет, и когда она пришла сменить племянницу, остальные домашние уже спали. Черити бесшумно пошла через затихший дом в детскую. Удостоверившись сначала, что мальчик крепко спит, она достала шкатулку с драгоценностями и накинула легкий плащ, чтобы скрыть свою ношу. Чуть дыша спустилась по черной лестнице и вышла через конюшенный двор. Собака зашевелилась и сонно заворчала, но Черити прошептала ей, что все в порядке, и при звуке знакомого голоса пес снова затих, едва слышно звякнув цепью.

Ночь накрыла землю, но дневная жара не спадала. Воздух словно сгустился, душный и недвижный, а над Дартмуром собирались тяжелые облака. Молодой месяц показывал дорогу Черити. На холме, разгоряченная от подъема, она остановилась передохнуть и вздрогнула от резкого хруста ветки. Легкое шуршание послышалось в кустарнике на склоне, и Черити успокоилась, улыбнувшись своей глупости: какая-то зверюшка пробежала мимо нее в кусты.

Черити вышла из рощи и направилась через парк к Дауэр-Хаус, думая с сожалением, что придется ей перебудить весь дом. Впрочем, поскольку в услужении у Даррелла могли быть только жители Конингтон-Сент-Джона, нечего опасаться, что ее выдадут.

Однако когда дом открылся ей за деревьями, она увидела свет в комнате нижнего этажа. Створки окна были распахнуты в летнюю ночь. Черити осторожно подошла и, привстав на цыпочки, заглянула внутрь.

На столе стояли зажженные свечи, создавая яркий островок света в середине просторной, обшитой панелями комнаты, все остальное тонуло в тени. Стол завален бумагами, в кресле, лицом к окну, сидел Даррелл. Перед ним стояла чернильница с гусиным пером, но его руки праздно покоились на подлокотниках кресла, голова откинута на высокую резную спинку, глаза закрыты. И лицо такое утомленное… Черити захлестнула волна нежности, она поняла наконец, чего ему стоило решение остаться в заброшенном доме. Она подняла руку и тихо стукнула в створку окна.

Даррелл тут же открыл глаза и осмотрелся недоуменно, потом, когда она постучала еще раз, отодвинул кресло и быстро подошел к окну.

— Даррелл, это я, Черити, — прошептала она.

— Черити? — повторил он безучастно. — Что, скажи на милость, привело тебя сюда в столь поздний час? — И вдруг с испугом: — Ребенок?..

— Нет! Нет, все хорошо, но я должна поговорить с тобой. Позволишь мне войти?

Он нахмурился, но кивнул. Когда она подошла к двери, он уже стоял там со свечой, Черити ступила через порог, все без единого слова. Они оказались в той же комнате, где он только что дремал за столом, Даррелл закрыл дверь и поставил свечу на стол по-прежнему молча. Прижимавшая к себе под плащом свою ношу, Черити взволнованно проговорила:

— Пожалуйста, закрой окно, Даррелл, и задерни занавески. Сомневаюсь, что кому-то придет в голову шпионить за нами, но то, что я намерена сказать тебе, лучше всего сохранить в тайне.

Даррелл поднял брови, однако просьбу выполнил. Когда он повернулся к ней, Черити распахнула плащ и поставила шкатулку на стол.

— Драгоценности твоей матери, Даррелл, и Элисон, — просто сказала она. — Они были оставлены на мое попечение. Вот ключ.

Она вынула ключ из кармана и протянула его Дарреллу, но он не тронулся с места. Переводя непонимающий взгляд с нее на шкатулку, мужчина сказал, запинаясь:

— Но… как же… Драгоценности ведь пропали… вместе со всем остальным, когда круглоголовые разграбили Конингтон.

Черити покачала головой:

— Чтобы этого не случилось, леди Конингтон велела мне спрятать драгоценности. Знал только мистер Партридж, остальные думали, что их продали, чтобы собрать средства для короля.

Она коротко поведала Дарреллу о той ночи, когда спрятала драгоценности, и о том, что еще несколько недель назад они лежали в тайнике в полуразрушенной башне.

— Надо было рассказать тебе о них в первую очередь, а то видишь, как получилось, — заключила она виновато. — После несчастья с дядей у меня возможности не было. Но прошу тебя, поверь, я нашла бы способ передать их тебе до твоего отъезда из Девоншира.

Она опять протянула ключ, на этот раз Даррелл подошел к ней, но вместо того, чтобы взять ключ, сжал в своих ладонях ее руку и засиял улыбкой.

— Ты вообразила, что я могу допустить хоть на мгновение, что ты не сделаешь этого? — сказал он нежно. — Моя дорогая маленькая сестренка, я слишком хорошо тебя знаю.

Черити смотрела на него, ее темные глаза были серьезны, в них плескалась тревога.

— Я не собиралась тебя грабить, но совесть меня все равно грызет, потому что я не могу забыть те тяжкие, жестокие вещи, что наговорила тебе в тот день у реки. Даррелл, сможешь ли ты простить меня?

— Простить тебя — за то, что ты раскрыла мне правду? — откликнулся он покаянно. — Мне следовало бы благодарить тебя за это! А, не стану отрицать, я разозлился! — Легкая улыбка заиграла на его лице. — Никогда в жизни я не был так зол на тебя. Но потом, поостыв, осознал справедливость твоих слов. Наверное, я понимал это и тогда, но не имел ни малейшего желания посмотреть в зеркало, которое ты держала передо мной.

— Я понятия не имела, что ты надумаешь все-таки жить здесь, — помедлив, произнесла Черити. — Каждый день я боялась услышать, что ты готов к отъезду.

— Я хотел приехать сказать тебе, но тут как раз твоему дяде стало хуже, и Джонас явился домой, а когда он рядом, я за себя не ручаюсь. Я думал, ты поймешь, что я остаюсь, как только услышишь про Дауэр-Хаус.

Черити огляделась вокруг. Дауэр-Хаус был построен в то же время, что и главный дом, и в том же стиле, но только в уменьшенном масштабе. Комната, в которой они находились, была обшита от пола до лепного потолка дубовыми панелями, обставлена тяжелой дорогой мебелью, вокруг камина каменные колонны, украшенные искусной резьбой. Однако даже при свечах видно было, что шторы и подушки на диване возле камина обветшали и побиты молью, и вообще чувствовалась затхлая атмосфера пустого и неухоженного дома. Даррелл нахмурился, проследив направление ее взгляда.

— Сейчас это еще мало похоже на дом, — согласился он, — но о чем речь, я должен быть благодарен судьбе, что у меня есть крыша над головой, настоящий дом, хоть и запущенный, но мой собственный. Если бы Джонас тогда осмотрелся и разрушил его тоже, мне действительно пришлось бы несладко.

— Это хороший дом, — твердо сказала Черити. — Конечно, не дворец, как Конингтон, но если его привести в порядок, в нем будет приятно и удобно жить. Вот увидишь!

— В данный момент я могу только сделать его обитаемым, не более того. Я не могу особенно тратиться. А то, что у меня есть, должно быть вложено в самое важное — в единственное мое достояние. — Он показал на стол с бумагами, прибавив с печальной усмешкой: — Каждый вечер я сижу здесь, верчу так и эдак, изыскиваю способ заставить одну золотую монету работать за две. Как бы я хотел, чтобы бедняга Ник Халлетт или старик Партридж помогли мне советом. За четыре года солдатчины я стал непригоден для мирных занятий.

— Ты что-нибудь придумаешь, — улыбнулась Черити, — да и драгоценности облегчат твою задачу, правда?

Она подошла к столу и вставила ключ в замок шкатулки. Поначалу ключ не хотел поворачивался в проржавевшем замке, но Черити сумела с ним справиться и подняла крышку. Золото и драгоценные камни, чуть запыленные, мерцали в неверном свете свечей, Черити и Даррелл стояли бок о бок, глядя на них.

— Завещание твоей матери, Даррелл, — тихо произнесла Черити после продолжительного молчания. — Это было всего за неделю до ее смерти. Она позвала нас с Элисон к себе и сказала, что нужно спрятать драгоценности. Никто из нас не предполагал тогда, каким мудрым и своевременным окажется ее решение.

Даррелл не отвечал, казалось, он и не слышит ее вовсе. Протянув руку, он вынул из шкатулки великолепную нитку жемчуга, свой свадебный подарок Элисон. Она постоянно носила его, все время своего недолгого замужества. Бережно держа жемчуг в руках, Даррелл смотрел на него в глубокой печали. И совершенно неожиданно в душе Черити поднялась такая буря, что она сама себя испугалась. Она резко отвернулась, ужаснувшись при мысли, что, оказывается, ревнует — болезненно, яростно ревнует Даррелла к женщине, которая уже четыре года как умерла, к женщине, которая была ее подругой. Двигаясь словно во сне, Черити подошла к дивану и села, спрятав лицо в ладонях.

— Черити! — Голос Даррелла был полон острого беспокойства. — Что с тобой? Тебе плохо?

Он бросил жемчуг в шкатулку и подошел к ней. Черити подняла голову, заставив себя говорить спокойно.

— Ничего особенного, я просто устала, вот и все! Я четыре ночи на ногах, ухаживала за дядей.

Даррелл сел рядом и внимательно вгляделся в ее лицо. Черити почувствовала, что не в силах вынести его взгляд, и отвернулась.

— Они там тебя, в Маут-Хаус, перегружают работой, ясно же, — сказал он сердито. — Взвалили на твои плечи непосильную тяжесть. — Он слегка сжал ее руку. — Ты стала похожа на тень.

Черити покачала головой, выдавив из себя улыбку, и попыталась не замечать прикосновения его пальцев, которые жгли огнем ее кожу.

— Ты знаешь, что я всегда была худой. А что касается работы… видишь ли, няня должна была дежурить две ночи из четырех, но она такая старенькая стала и слабая, да к тому же плохо переносит эту жару. Оставь меня, Даррелл! Со мной все в порядке.

Даррелл неохотно разжал пальцы, Черити отдернула руку и поднялась. Конечно, она переутомилась, но дело было не только в этом: девушка боялась урагана противоречивых чувств, внезапно овладевших ею. Надо было спасаться бегством — и поскорее. Она могла выдать себя в любой момент, если будет медлить.

— Я должна идти, — заговорила она в страшном волнении. — Мне грозят большие неприятности, если тетя или Джонас обнаружат, что я была здесь. Спрячь драгоценности в безопасное место, Даррелл, пока ни одна живая душа, кроме нас с тобой, не догадывается, что они у тебя.

— Черити, подожди! — Даррелл тоже поднялся и протянул руку, пытаясь удержать ее. — Нам о многом надо переговорить, а раз Джонас в Маут-Хаус, неизвестно, когда еще представится такая возможность.

Черити сделала протестующий жест, догадываясь, о чем он намерен говорить, но Даррелл не обратил на это внимания.

— Когда мы выделись последний раз, — продолжал он, — я просил тебя стать моей женой. Но ты отказала мне, потому что я сказал, что не останусь в Конингтон-Сент-Джоне. Теперь ты знаешь, что я остаюсь. Дашь ли ты мне другой ответ сегодня?

Черити покачала головой, старательно избегая его взгляда:

— Что толку говорить об этом? Мы оба знаем, что этого никогда не допустят.

— Я спрашиваю не об этом. В данный момент меня заботит только одно: захочешь ли ты выйти за меня замуж.

Она промолчала, и он тихо добавил:

— Ты нужна мне, Черити, и моему сыну тоже. Тебе не кажется, что нам будет хорошо всем вместе?

Черити вцепилась в высокую резную спинку кресла, пытаясь унять внезапную дрожь. Сердце стучало как молот. «Ты нужна мне» — нет, не эти слова хотелось бы ей услышать, да и просто «хорошо вместе» ей было мало. Даррелл все еще видел в ней сестру, но для нее прежнее легкое товарищество осталось в прошлом. В эту ночь она поняла, что любит его, как женщина может любить мужчину, любит со всей силой своего глубокого и страстного характера. Однако Даррелла все еще преследуют воспоминания о любимой жене. Возможно ли одержать победу над прекрасным призраком, стоит ли надеяться завоевать сердце Даррелла, если умершая любовь смотрит на него глазами их маленького сына?

— Нам не дадут, — повторила Черити безжизненным голосом. — Ты не представляешь, Даррелл, какая сейчас обстановка в Маут-Хаус. Бедный мой дядя все время между жизнью и смертью, Джонас занял его место — и как мой опекун тоже. Нет нужды говорить тебе, что он никогда не согласится на наш брак. Если он хотя бы узнает, что ты этого желаешь, мы станем предметом вечных насмешек. Умоляю тебя, не давай ему лишнего повода издеваться над собой. Лучше нам больше не касаться этой темы.

Черити умолкла, но Даррелл никак не откликнулся, а у нее не хватило отваги повернуть голову и взглянуть ему в лицо. Ухватившись еще крепче за спинку кресла, не замечая даже, как больно впиваются в ладонь разные завитушки, она продолжала тем же безжизненным тоном:

— Я понимаю, тебе необходимо снова жениться, но ведь полно женщин, более подходящих для этого, чем я. Если ты сделаешь разумный выбор, маленький Даррелл научится любить свою мачеху, как любит меня.

— Сколько слов, а мой вопрос так и остался без ответа! — Даррелл приблизился к ней, нежно взял за плечи и повернул лицом к себе. — Малышка, чего ты боишься?

Она попыталась высвободиться, прижала руку ко лбу — отчего-то в комнате вдруг стало невыносимо жарко, просто нечем дышать. Резкая боль ударила по глазам, так что даже слабый свет оплывших свечей показался нестерпимо ярким. Черити силилась сказать, что должна идти, но язык не повиновался ей, и на какое-то время все исчезло. Через пару минут она обнаружила, что лежит среди подушек на диване, а Даррелл озабоченно склоняется над ней. Он отдернул шторы и снова распахнул окно. И хотя ночь была душная и предвещала грозу, все же какое-то дуновение воздуха проникло в комнату. Черити недоуменно смотрела на него.

— Я что, упала в обморок?

Он кивнул, и она сморщилась от досады:

— Вот же глупость! Ничего подобного со мной не случалось ни разу в жизни! Прости меня, Даррелл!

— Настоящая-то глупость — просить прощения за это. Нет, лежи тихо! — приказал он, поскольку она попыталась сесть. — Бессмысленно подвергать дальнейшим испытаниям свои силы.

— Но мне надо домой! — Черити с трудом удалось принять сидячее положение. Она сжимала ладонями виски, но продолжала бормотать: — Если обнаружат мое отсутствие…

— Ты не в состоянии идти, — перебил Даррелл тоном, не допускающим возражений. — Ты сейчас не годишься для дальних прогулок, а если я посажу тебя на лошадь, то непременно все откроется. Вдобавок луна скрылась за тучами, ничего не видно на расстоянии руки. — Он взял ее за плечи и бережно уложил снова на подушки. — Даю слово, что не стану больше мучить тебя разговорами о браке. Отдыхай пока, я разбужу тебя с рассветом.

Черити подчинилась, потому что спорить дальше у нее просто не хватало сил, и, кроме того, она была достаточно практична, чтобы признать справедливость его слов. Даррелл поднял с пола ее накидку и прикрыл Черити, отошел к столу, собрал раскиданные бумаги, запер их в ящик, взял подсвечник и шкатулку. Черити все это время лежала с закрытыми глазами. Даррелл приостановился у дивана, и она почувствовала на себе его взгляд, но не отважилась открыть глаза из-за страха, что он прочтет в них слишком многое. Она лежала, не шевелясь, притворившись, что спит, пока не услышала, как он тихо уходит из комнаты и закрывает дверь. Тогда она повернулась лицом вниз и залилась горючими слезами, заглушая свое отчаяние пропахшими плесенью подушками.

Глава 7

ОБВИНИТЕЛИ

Когда серый рассвет забрезжил на небе, Черити вернулась в Маут-Хаус. Тяжелые тучи низко нависли над землей, и даже воздух, казалось, отяжелел. Даррелл дошел с ней до ручья под холмом, а дальше она не позволила ему провожать ее, чтобы кто-нибудь не увидел их вместе. Он нехотя отпустил ее, и она перебралась через поток, струящийся среди камней. Черити оглянулась — Даррелл так и стоял у кромки рощи, но ей почудилось, что их уже разделяет неизмеримая даль.

В доме все было тихо, когда она открыла дверь с конюшенного двора, но она знала, что скоро начнут суету слуги. Прокравшись в детскую, Черити упала на кровать как была, в одежде, совершенно замотанная и с немилосердной, пульсирующей болью в голове. В комнате стояла адская духота, и Черити впала в странное полузабытье между сном и явью, мысли беспорядочно блуждали среди недавних событий. Она потеряла представление о времени и очнулась только после того, как малыш подошел к ней и потянул за руку. Она рывком поднялась, понимая по звукам в доме, что пропустила свой обычный час.

Она совсем собой не владела, с трудом держалась на ногах, раздраженно пресекла вопросы любопытного ребенка, одела его второпях и с малышом на руках кинулась в холл, где каждое утро весь дом собирался на молитву. Только серьезное недомогание признавалось приемлемым извинением для отсутствующих.

С лестничной площадки Черити услышала голос Джонаса, уже читавшего молитвы, и поняла, что опоздала даже больше, чем предполагала. Прерывать его нельзя было ни в коем случае. Но поскольку Черити не осмелилась пропустить молитву, она отступила назад, спустилась по черной лестнице и проскользнула скромно в холл через заднюю, дверь, встав вместе с ребенком за спиной самых низших слуг. Черити опустилась на колени и склонила голову, но успела заметить, что Джонас бросил многозначительный взгляд в ее сторону.

Пока тянулись нескончаемые молитвы, Черити стояла на коленях, не прислушиваясь к произносимым словам, но и не в силах обрести привычное утешение, молча молясь в душе. Остались только слабость, удары боли в висках и мрачная подавленность. Все это навалилось на нее так же тяжело и безжалостно, как предгрозовая жара, овладевшая всей округой. Один раз послышался низкий отдаленный раскат грома, и малыш прижался к Черити, схватив ее за руку. Он боялся грозы.

Наконец прозвучали последние слова молитвы, и домочадцы поднялись, ожидая, когда Джонас, его мать и сестра покинут холл. Для всех остальных это означало, что можно приступать к своим разнообразным обязанностям. Однако ожидаемого сигнала не последовало. Джонас, вытянув шею, посмотрел туда, где стояла Черити, и повелительно поманил ее пальцем:

— Ты выбрала сегодня утром место среди самых низших слуг, кузина! — Его голос, в котором, как часто бывало, звучала ядовитая насмешка, заставил всех повернуть головы в ту же сторону. — Подойди сюда, ко мне.

Черити с маленьким Дарреллом, вцепившимся в ее руку, медленно двинулась вперед, слуги расступились, давая ей дорогу. Значит, Джонас вознамерился унизить ее, сделав выговор за опоздание перед всем домом. Она подавила вспышку негодования и спокойно, с высоко поднятой головой подошла к нему.

— Сегодня ты почему-то опоздала на утреннюю молитву, — заметил Джонас, когда Черити остановилась перед ним. — Тебе прекрасно известно, что я не выношу подобного поведения.

— Прошу прощения, кузен. — Усилием воли Черити заставила себя говорить твердо и безучастно. — Я поздно встала.

Несколько секунд он молчал, ядовитая усмешка все еще играла в складках губ, но в голубых глазах сверкнуло злорадство, пробудившее в Черити тревогу, а этого ей не хотелось показывать. В ответ она холодно посмотрела на Джонаса, зная, как его раздражает, что она одного с ним роста и ей не нужно поднимать глаза вверх, чтобы взглянуть на него.

— Ну еще бы! — Джонас намеренно говорил громко, чтобы слышали все. — Если бы ты добродетельно спала в своей постели, госпожа, ты, быть может, встала бы вовремя.

Черити услышала вздох изумления и недоверия, пролетевший по холлу за ее спиной, но сознание не зацепилось за это, настолько велик был шок от его слов. Черити быстро взглянула на свою тетку и на Сару и увидела, что для Элизабет это обвинение не явилось сюрпризом. Не зная, как себя вести, Черити требовательно спросила:

— По какому праву, кузен, ты так оскорбляешь меня?

Она была довольна, услышав, что голос ее звучит ясно и рассерженно. Джонас продолжал с издевкой смотреть на нее.

— Будь уверена, мои обвинения не беспочвенны, — сказал он и обратился к своему камердинеру: — Подойди сюда, Стоутвуд, и повтори то, что ты рассказал мне. Пусть все присутствующие знают, что я не попусту черню свою кузину.

Дэниел Стоутвуд подошел к ним, поклонился подобострастно миссис Шенфилд и с нескрываемым удовлетворением перевел взгляд на Черити.

— Как прикажете, ваша честь, — сказал он хозяину и повернулся к собравшимся: — Ночью было чересчур жарко, я не мог заснуть и высунулся из окна над конюшенным двором и вот в полуночь вдруг слышу: дверь внизу отворяется, и рычит собака. Смотрю, а это мисс Черити торопится через двор к воротам. Похоже, странные вещи творятся, раз она вышла из дому в такой час. Так я подумал — и за ней. Она пошла в Дауэр-Хаус.

И сразу все вокруг зашептались, забормотали, заохали: какое разоблачение! Слуги вообще-то не желали зла Черити, но столь удивительные события слишком редко нарушают однообразное течение жизни, и теперь все ждали с алчным нетерпением: а дальше-то что? Стоутвуд, сполна наслаждаясь своей сиюминутной важностью, продолжал:

— В комнате на первом этаже горел свет. Она постучала в раму, сэр Даррелл Конингтон открыл дверь и впустил ее в дом. Я видел, как они вместе вошли в комнату, но сэр Даррелл без промедления закрыл окно и задернул шторы. — Стоутвуд сделал паузу, но при этом красноречиво пожал плечами и состроил многозначительную мину. — Тогда я отправился домой, но наблюдение не снимал и потому увидел, как на рассвете она крадучись вернулась домой.

В напряженной выжидательной тишине, которая последовала за этим рассказом, все глаза уставились на Черити, все уши насторожились, чтобы ни слова не пропустить. Она стояла прямо перед своими обвинителями, так что, кроме них, только миссис Шенфилд и Саре было видно ее лицо. А все остальные видели высоко поднятую голову и гордо расправленные плечи.

— Ну, кузина? — подстегнул Джонас. — Тебе нечего сказать? Признай хотя бы, что я не голословно обвиняю тебя в распутстве.

Черити с трудом приходила в себя, ошеломленная точным отчетом Дэниела Стоутвуда о ее визите в Дауэр-Хаус. Она знала, что отрицать это бесполезно. Даже если бы этот человек лгал, Джонас все равно скорее поверил бы ему, а не ей.

— Я действительно ходила прошлой ночью в Дауэр-Хаус, — сказала она твердо после продолжительного молчания, — но я отрицаю твою злобную клевету. Мне нужно было поговорить с сэром Дарреллом, а другой возможности не предвиделось. Днем я настолько занята, Джонас, что у меня не остается времени для дальней прогулки.

— Неужели? — бросил он с едким сарказмом. — И ты хочешь заставить нас поверить, что ваша беседа с Конингтоном затянулась до зари? Советую тебе, кузина, не добавлять к распутству еще и грех лжесвидетельства. Ни одна женщина не пойдет ночью, втайне ото всех, в дом мужчины, если только он не ее любовник.

Черити прижала руку к голове, раскалывавшейся от боли, пытаясь собраться с мыслями. Неизвестно, верит ли сам Джонас своим обвинениям или просто устроил это представление, желая опозорить ее. Но ответить на его последнее заявление — значит выдать тайну драгоценностей Конингтона. О6 этом нельзя и помыслить. Джонас не успокоится, пока не найдет способа отобрать у Даррелла столь ценное наследство. Стоявший рядом малыш крепко вцепился в ее руку и тихонько захныкал. Хотя он не понимал, о чем идет речь, одного звука голоса Джонаса было для него достаточно, чтобы догадаться, что происходит что-то нехорошее.

— Если ты думаешь так обо мне, Джонас, — произнесла она презрительно, — значит, душой твоей владеет зло, несмотря на все твои заверения в благочестии и набожности. Ты запамятовал, кажется, что мы с Дарреллом Конингтоном всегда были как брат и сестра.

Джонас перестал улыбаться и в глазах засверкала внезапная ярость, так как ничто не могло разозлить его больше, чем поношение искренности его религиозных верований.

— Я не забыл, но с тех пор много воды утекло, — свирепо атаковал он. — Хочешь уверить меня, что ты и теперь видишь в нем брата? — Он грубо схватил ее за плечо; его разгоряченное лицо оказалось всего в нескольких дюймах от нее. — Так как же, кузина? Отвечай мне!

Черити резко отвернулась, боясь, что он прочтет правду в ее глазах. Ведь его слова разбередили свежую рану от собственного недавнего открытия. Она почувствовала, что горячая краска обожгла ей лицо, этого не остановишь самым отчаянным усилием воли. Джонас торжествующе рассмеялся:

— Госпожа, твоя кровь выдает тебя! Она сама дает мне ответ, хоть ты того и не желаешь! — Жестко держа ее за плечо, он повернул ее лицом к разинувшим рты слугам. — Если кто-то из вас сомневался в ее позоре, не сомневайтесь больше! Вот он — алый знак вины у нее на лице!

Напуганный резкими движениями и громким, грозным голосом Джонаса, маленький Даррелл в ужасе закричал. Черити освободилась от хватки Джонаса и подняла ребенка на руки, крепко прижав к себе.

— Тише, дорогой! Тише! Нечего бояться.

Малыш обхватил ее ручонками и спрятал лицо у нее на шее, все еще продолжая всхлипывать. Поверх его плеча Черити гневно посмотрела на своего кузена:

— Оскорбляй меня как угодно, Джонас, если это доставляет тебе удовольствие, но, Богом прошу, будь же мужчиной, не запугивай невинного ребенка!

С проклятием Джонас силой вырвал малыша из ее рук и швырнул его стоявшей поблизости служанке. Не обращая внимания на пронзительный крик ребенка, он схватил за руку Черити, чтобы помешать ей броситься на его защиту, и заорал перепуганной женщине:

— Унеси отсюда этого визгливого щенка! Собери все его пожитки и немедленно отправь его к отцу. Чтобы через час и духу его не было в этом доме!

Служанка глянула в сомнении на Черити, повернулась и заторопилась с плачущим ребенком наверх. Черити тщетно пыталась вырваться и догнать их.

— Пусти меня, Джонас! Дай мне пойти к нему! Бог тебя не простит, малыш сам не свой! — Потом, поняв, что гневом ничего не добьешься, Черити перешла к мольбам. — Кузен, заклинаю тебя! Отошли его отсюда, если так нужно, но позволь мне хотя бы успокоить малыша, объяснить ему. Он заболеет, если его увезут в таком безумном страхе. Тетя Элизабет, пожалейте, скажите Джонасу, что я говорю правду!

Миссис Шенфилд покачала головой. Ее губы были плотно сжаты, взгляд непреклонен.

— Мальчик и так слишком избалован, — изрекла она. — От этой обузы нужно избавиться. А для тебя найдутся более важные дела, моя девочка, чем нянчиться с больным ребенком Даррелла Конингтона.

— Вы правы, мадам, — согласился Джонас, — но как бы она не повесила нам на шею еще одного щенка Конингтона!

Черити повернулась к нему, как фурия, вскинув свободную руку, но Джонас перехватил ее за кисть и отшвырнул с такой силой, что она растянулась во весь рост на каменном полу. Сара вскрикнула и дернулась было ей помочь, но мать осадила ее.

— Оставь! — строго приказала миссис Шенфилд. — Твой брат поступает с ней так, как она заслуживает.

— Мой брат хулиган! — дерзко парировала Сара. — Грубый и трусливый хулиган! Если он верит этой глупой лжи, пусть потребует ответа от сэра Даррелла и не отыгрывается на женщине и беззащитном ребенке!

Слуги были довольны: как бы сам собой вырвался всеобщий вздох приятного, щекочущего нервы ужаса, кто-то даже хихикнул, но тут же смолк. Многие из них прекрасно помнили, чем закончилась предыдущая ссора Джонаса с Дарреллом Конингтоном.

Джонас медленно повернулся к своей сестре. Он побелел от гнева, горячечная радость мщения куда-то пропала.

— Ступай в свою спальню, Сара, — со зловещим спокойствием сказал он. — Будешь там, пока я не позволю тебе выйти. Скоро я поговорю с тобой.

Сара колебалась, словно могла прилюдно пренебречь приказом брата, и встревоженно следила за Черити, которая с трудом поднялась и теперь сидела, сгорбившись и уткнув лицо в ладони. Все же Сара сдвинулась с места и медленно, с неохотой поднялась по лестнице. Миссис Шенфилд удовлетворенно кивнула.

— Ты правильно поступил, — одобрительно сказала она. — Сара совсем отбилась от рук, ее нужно приучать к дисциплине. — Она снова кивнула, на этот раз в сторону Черити. — А что с этой бесстыдной шлюхой? Ты хорошо сделаешь, если выгонишь ее из дома.

— Чтобы она опозорила нас еще больше открытым уходом к своему любовнику? — хмыкнул Джонас. — Нет, мадам, я этого не допущу. Она виделась с Дарреллом Конингтоном в последний раз. — Он подозвал жестом своего слугу. — Стоутвуд, отведи мою кузину в какое-нибудь подходящее место и запри на замок, пока я не придумаю для нее наказания. А вы все идите заниматься делом и не тратьте время в праздных сплетнях.

Дэниел Стоутвуд подошел к Черити, схватил ее за руку и рывком поднял на ноги. Все еще не оправившись от падения, она беспрекословно подчинилась. Остальные слуги разошлись по своим делам, предусмотрительно храня молчание, пока не оказались подальше от ушей Джонаса и его матери. Сара постояла в раздумье, покусывая губу, на верхней площадке лестницы, где ее не видели находившиеся в холле, потом кинулась бегом по верхнему этажу, спустилась по черной лестнице и выскочила конюшенным двором в парк. Через несколько минут она бежала что было мочи через луг к Дауэр-Хаус. Раскаты грома слышались все ближе, и молнии то и дело сверкали в тяжелых тучах.

Она совсем выбилась из сил, пока добралась до дома Конингтона. В душной жаре влажное от пота платье облепило ее тело. Задыхаясь, путаясь от волнения в словах, она бессвязно выложила Дарреллу и Генри Мордисфорду, что произошло в Маут-Хаус. Молодые люди, однако, без труда ухватили суть, хотя Мордисфорд и удивился слегка, узнав, что Черити провела ночь в Дауэр-Хаус.

— Умоляю вас, сэр Даррелл, скорее! Помогите Черити! — в полном расстройстве закончила Сара свой рассказ. — Неизвестно, на что способен Джонас в таком настроении, и никто, кроме вас, не защитит ее.

— Успокойся, дитя! Я готов ехать, — мрачно сказал Даррелл и взглянул на Мордисфорда: — Хэл, ты со мной?

— Ну конечно! То, что рассказала нам мисс Сара про обращение Шенфилда с моим племянником, дает мне, я думаю, такое право.

Оседлав лошадей, они стремительно поскакали в Маут-Хаус под быстро темнеющим небом. Рассказ Сары поднял в Даррелле неукротимый гнев, а кроме того, в глубине души бился неосознанный страх: как бы не опоздать. Джонас в приступе слепой ярости был способен на любую жестокость, о чем свидетельствовало варварское разрушение Конингтона. Даррелл пришпорил коня, проезжая мимо развалин. Он вспомнил, как однажды летом, много лет назад, наткнулся на Джонаса, жестоко мучившего маленькую девочку, совершенного ребенка. Смуглый растрепанный эльф храбро защищался, но силы были слишком неравны, девочка оказалась беспомощной перед своим мучителем. Насколько различны и в то же время схожи эти два случая — тот, давний, и сегодняшний…

Сара, сидевшая на крупе коня Даррелла, так погрузилась в мысли о судьбе Черити, что забыла бояться за саму себя, а ведь ее могли сурово наказать за то, что она осмелилась позвать на помощь Даррелла. Когда лошадей осадили перед домом, пришлось Хэлу снимать Сару на землю, потому что Даррелл соскочил с седла, начисто забыв о девушке и яростно забарабанил в двери. Он бросился мимо остолбеневшего слуги в холл, Генри и Сара шли следом. В ту же минуту на пороге гостиной возник Джонас — узнать, что за шум. Двое мужчин встретились лицом к лицу впервые за пять лет.

В холле было темно, намного темнее, чем когда Сара бежала из дому. Балки потолка терялись в сумраке, лестница, ведущая наверх, растворилась в потемках, но Джонас Шенфилд без труда узнал вошедшего. Злость его потонула в пучине страха. Он был застигнут врасплох, но, по своему обыкновению, решил прикрыться криком:

— А ты ничуть не растерял своей наглости, Конингтон, раз вторгаешься в этот дом после того, что случилось! Но коль скоро ты приехал, может быть, заберешь отсюда своего сына? Я не намерен дольше предоставлять ему кров.

— Будь уверен, я заберу его. — Даррелл говорил до странности спокойно, и звук его голоса резко контрастировал с истерическими выкриками Джонаса, но то было ледяное спокойствие, разящее, как сталь. — И не только его. Где Черити?

Джонас издал короткий смешок и заважничал. Да, он испытывал животный страх перед Дарреллом Конингтоном, но как только речь зашла о Черити, он оказался на коне. Отец при смерти, Джонас стал главой семейства и приобрел неоспоримую власть над Черити.

— Где бы она ни была, вас, друг мой, это не касается, вы с ней больше не увидитесь. Пусть она грешна, но она остается моей родственницей, и мой долг защитить ее от человека, погрязшего в пороке.

После его слов возникла пауза. Внезапная вспышка молнии на мгновение наполнила холл ослепительным светом, ярко обрисовав двух мужчин, что стояли друг против друга: угрюмый, коротко стриженный пуританин и элегантный кавалер. Элизабет Шенфилд вышла вслед за сыном из гостиной, и ей показалось, что высокая неподвижная фигура Даррелла таит в себе угрозу. Она заторопилась к ним, раздраженно выговаривая любопытному слуге:

— Света, болван! Принеси свечи! Нам что же, высматривать друг друга в темноте только потому, что на часах еще утро?

Ее тон подхлестнул слугу, и он поспешил выполнить приказание, но Даррелла с Джонасом ничто не могло отвлечь от противостояния. Наконец Даррелл проговорил все тем же холодным, устрашающим голосом:

— Ханжа! Подлый, лицемерный ханжа! Твоя клевета на Черити насквозь фальшива, и ты это знаешь. Я требую увидеться с ней!

— Требуешь? — Джонас засмеялся, радуясь возможности уязвить человека, которого он так остро ненавидел. — Опекуну странно слышать такое от человека, который соблазнил глупую девушку. По какому праву, хотелось бы знать, ты предъявляешь требования?

Слуга зажигал свечи в канделябрах по стенам, золотистый свет разгонял мрак надвигающейся бури. Даррелл шагнул вперед, приблизившись почти вплотную к Джонасу.

— Я скажу тебе, по какому праву, — твердо произнес он. — Я намерен жениться на ней.

У Джонаса открылся рот, но не появилось ни звука. Он страшно побледнел, а глаза засверкали такой лютой ненавистью, что даже Даррелл, ожидавший самого жесткого сопротивления, был поражен. В какой-то момент ему показалось, что этот человек сошел с ума. Затем, после нескольких бесплодных попыток, Джонас выдавил сквозь удушье:

— Жениться на ней? Ты хочешь жениться на этой наглой нищей бесстыдной девке? Бог мой! Сама мысль об этом оскорбляет чистую и светлую память твоей жены!

Не успев произнести эти слова, Джонас уже пожалел о них. Глядя снизу вверх на высокого мужчину, стоявшего напротив, Джонас видел, как в карие глаза закрадывается изумленное постижение, и понял, что ревниво охраняемая тайна больше не принадлежит ему. Даррелл произнес очень тихо:

— Имени моей жены не место на твоих губах, Шенфилд, равно как Черити не место в доме, где она так унижена и оскорблена. А теперь — ты приведешь ее ко мне или я должен сам ее разыскивать?

С перекошенным от злобы лицом Джонас поднял дрожащую руку и рванул на себе воротник:

— Не теперь и никогда! А если ты сделаешь хоть шаг из этой комнаты, я велю своим слугам выставить тебя вон.

— Правда? — все еще тихо откликнулся Даррелл и тут же стремительно шагнул вперед, к чему Джонас не был готов, схватил его за глотку, крутанул и пригвоздил к массивному столу посреди холла. Джонас был физически силен, но не боец, нет, и, как он ни старался, вырваться из рук Даррелла не мог. Кровь стучала в висках, все поплыло перед глазами, а сильные пальцы на его шее не ослабляли своей безжалостной хватки.

— Где она, Джонас? — Голос Даррелла был беспощаден под стать рукам. — Скажи, или тебе будет еще больнее. Бог свидетель, я увижу ее сегодня, даже если мне придется сначала убить тебя!

— Сэр Даррелл, остановитесь! Вы сошли с ума? — Миссис Шенфилд очнулась от оторопи и уже готова была разнимать их. — Отпустите моего сына! Я доставлю вам девушку!

Она выбежала из холла, и Даррелл отпустил свою жертву. Джонас сполз на колени, раскинув руки по столу и прижавшись лбом к краю. Его плечи судорожно вздымались, напряженную тишину нарушало только его хриплое, прерывистое дыхание, на какое-то время стихли даже раскаты грома.

Черити, выпущенная без объяснений из маленькой пустой комнаты, куда запер ее Стоутвуд, предположила, что ее вызывают для наказания, изобретенного Джонасом. Голова все еще раскалывалась и вдобавок теперь болели ссадины и ушибы, полученные при падении, но мысли ее целиком сосредоточились на ребенке. Элизабет втолкнула ее в холл, а сама бросилась мимо нее к Джонасу, но Черити так и застыла в совершенном недоумении на пороге. Затем заметила Даррелла и кинулась к нему с протянутыми руками.

— Слава богу, что ты здесь! Джонас силой отнял у меня маленького Даррелла, и малыш так испугался! Где же он? Мне нужно к нему!

Сара, все это время находившаяся в холле рядом с Хэлом, словно нуждалась в его поддержке, теперь быстро выступила вперед.

— Я схожу за ним, — сказала она. — Он должен быть наверху, с Бетси. Побудь здесь, Черити, я приведу его.

Она побежала через холл и вверх по ступенькам. Даррелл, все еще не выпуская рук Черити, нежно спросил:

— Ну как ты, малышка?

Забота, согревшая его голос и глаза, вызвала легкий румянец на бледных щеках Черити, и она тут же взглянула в сторону Элизабет. Тетка устраивала Джонаса в большом кресле, взволнованно над ним хлопоча.

— Со мной все более-менее в порядке, — тихо ответила Черити, — но я не понимаю, как ты оказался здесь.

— Твоя кузина Сара вовремя сообразила сбегать за мной, не сердись. Пойдем, присядь.

Он подвел ее к стулу, Хэл присоединился к ним. А Джонас, распростершись в кресле у камина, ощупывал синяки на шее и смотрел с ненавистью на Даррелла. Минуты через две с лестницы сбежала Сара. Мальчика с ней не было, только служанка, и Черити, узнав женщину, которой поручили ребенка, вскочила на ноги с острым предчувствием несчастья. Сара переводила с нее на Даррелла расстроенный взгляд.

— Малыш исчез, — выдохнула она. — Слуги ищут по всему дому, но пока не нашли.

— Я была уверена, что он с няней, — вставила Бетси, стремившаяся оправдаться, — но, похоже, ее вызвали присмотреть за хозяином. Я укладывала одежду мальчугана, как велел мне мастер Джонас, а когда закончила, оказалось, он пропал.

Новая яркая вспышка молнии озарила комнату, и Черити схватила Даррелла за рукав.

— Надо найти его! — требовательно воскликнула она. — Бедный малыш, он так боится грома! Вдобавок к тому, что здесь произошло, его еще и оставили одного во время грозы — он мог просто обезуметь от страха.

— Мы найдем его, не бойся! — Даррелл погладил ее руку, успокаивая. — Дом следует осмотреть еще раз, более тщательно, а также конюшни и прочие постройки… Эй, вы! Позовите других слуг и скажите им, чтобы не тянули с поисками, а мы тем временем поищем в саду. Если малыш выбежал из дома, его надо непременно найти до начала грозы. — Он повернулся к Джонасу, и его голос сделался холодным, как лед: — Это твоих рук дело, Шенфилд! Мой тебе совет: молись, чтобы ничего плохого не случилось с моим сыном.

Даррелл последовал за Черити, которая вместе с Хэлом и Сарой торопилась к выходу, а Бетси кинулась в другую сторону, за слугами. Оставшись одни в холле, Джонас с матерью в растерянности молча смотрели друг на друга.

— Мальчишка все еще на нашем попечении, — тихо произнесла наконец Элизабет. — Что, если с ним действительно приключится беда и его отец призовет тебя к ответу? Это доставит ему удовольствие, и его хитрой распутнице тоже, чтобы ты опять оказался перед его клинком.

— Думаешь, я не знаю? — раздраженно откликнулся Джонас. — Впрочем, Конингтон не дурак и должен понимать, что нельзя расправиться со мной безнаказанно. Теперь я обладаю кое-каким влиянием, в то время как он и подобные ему просто наши поверженные враги.

Элизабет встревоженно посмотрела на сына:

— И ты полагаешься на это?

Джонас покачал головой, с трудом поднявшись на ноги:

— Только в крайнем случае! Пойдем, матушка, нам лучше тоже заняться поисками. И если этот паршивый щенок попадет мне в руки, обещаю тебе, ему не поздоровится.

Глава 8

ТАКОЕ СМЕЛОЕ СЕРДЦЕ

Долгие годы после того дня Черити мучили кошмарные сны, в которых она заново переживала те лихорадочные поиски, хотя после пробуждения только разрозненные фрагменты оставались в памяти. Последние розы, красные, как кровь, на фоне древней каменной стены; солнечные часы с мрачным изречением, предупреждающим мир о быстротечности и суете земной жизни; молнии, бьющие из низких туч, и с замиранием сердца ожидаемый треск, что предшествует оглушительному раскату грома.

Вот она стоит одна у входа в башню. Разум подсказывает ей, что ребенку трудно взобраться по крутой полуразрушенной спиральной лестнице. И все же, гонимая ужасом, она заходит внутрь и поднимается наверх, зовет мальчика, чтобы успокоить его, если он там, но сама уже переполнена тошнотворной тревогой. Никакого ответа, и в зияющей утробе башни, далеко внизу, среди груды каменных обломков, заросших бурьяном, она не высмотрела маленькой скрюченной фигурки. От облегчения подкосились ноги, она повернулась, чтобы спуститься вниз, и вдруг замерла: в узком, как бойница, окне виднелась ива у дальнего конца рва.

Ей показалось или действительно она уловила легкое движение в склоненных ветвях? Ведь больше нигде ни один лист не шелохнулся, безжизненно застыв в неподвижном воздухе. С новой надеждой Черити заторопилась вниз по лестнице и, добравшись до выхода из башни, увидела неподалеку Даррелла, а за ним Хэла и Сару, шедших вместе по дорожке. Черити помахала им, но не стала дожидаться, чтобы они пошли за ней, а сразу припустилась вдоль кромки воды к иве.

Она была уже у боярышника, когда увидела, к своему огорчению, что ее опередили. С другой стороны к ее любимой иве приближался Джонас. Он пристально вглядывался в ветви и потому не заметил Черити в тени боярышника. И не успела она выйти на открытое место, как он поднырнул под зеленый шатер. Раздался громкий детский крик, и Джонас появился снова, таща одной рукой мальчика.

Черити вскрикнула и побежала, но ее голос потонул в продолжительном раскате грома. Маленький Даррелл превратился от страха в настоящего чертенка, вертелся, лягал и колотил своего захватчика. И Черити с ужасом увидела, что Джонас отломил ветку ивы и сильно хлестнул ребенка по спине. Черити опять закричала, требуя прекратить это, и была услышана: Джонас замер с поднятой вверх рукой и посмотрел в ее сторону. Раздраженный тем, что его застигли врасплох, Джонас ослабил хватку, ребенок вырвался и в панике бросился к Черити. В слепой панике, когда не слышишь предостерегающего крика, не видишь, что зеркально гладкая поверхность воды ждет тебя, не замечаешь, как ноги путаются и спотыкаются в густой траве. Черити отчаянно рванулась вперед, но не успела перехватить ребенка, и ее пронзительный вопль, когда мальчик упал в воду, услышали даже в саду за стеной.

И больше она не кричала — она действовала, быстро подчинясь только инстинкту. Она не в состоянии была медлить, думать о собственной безопасности или о своих шансах на успех, когда маленький Даррелл отчаянно барахтался в воде всего в нескольких футах от берега и маленькое личико сморщилось от страха. Без колебания, забыв обо всем, она прыгнула в воду за ребенком и сумела вцепиться в полу его полотняной курточки.

Но берега водоема были почти отвесны, а Черити никогда и не училась плавать. Вода сомкнулась над ее головой, потом снова вытолкнула ее на поверхность, и Черити увидела, что Джонас лежит на траве и протягивает ей ветку ивы, но спасительный конец был далеко, слишком далеко… Она вновь погрузилась в темную глубину, и последней осознанной мыслью было, что ей нельзя выпускать из рук уже не сопротивлявшегося ребенка.

Сознание вернулось к ней, когда ее начало тошнить. Она пыталась вдохнуть воздух, дождь бил в лицо, пахло травой и мокрой землей. Черити открыла глаза и увидела, что лежит на берегу, а Сара держит ее голову. Дождь лил как из ведра, грозовую тьму то и дело прорезали вспышки молний, и гром грохотал теперь прямо над ними. Все происшедшее встало в памяти с ужасающей ясностью, и Черити дернулась, чтобы подняться, но Сара удержала ее за плечи:

— Лежи тихо, родная. — Голос дрогнул. — Теперь ты спасена.

— А ребенок?.. — выдохнула Черити. — Сара…

— Сэр Даррелл вынес вас обоих изо рва. Лежи спокойно, милая, умоляю тебя.

Дождь лил по щекам Сары… но только ли дождь? Охваченная ужасом, Черити снова попыталась подняться, на этот раз ей помогла чья-то рука. Над ней склонилось бледное лицо Джонаса, а позади него она увидела Даррелла, Хэла и миссис Шенфилд — они стояли на коленях на траве. Как раз когда она посмотрела в их сторону, Даррелл медленно поднялся на ноги. Его одежда насквозь промокла, волосы облепили прямыми прядями убитое горем лицо. На его руках неподвижно лежал ребенок, безвольный, как сломанная кукла. Черити с трудом поднялась на колени и протянула к нему руки, но если он и услышал ее сдавленный крик, то не обратил внимания. Даррелл словно не осознавал ее присутствия и не видел никого вокруг. Он не сводил глаз с маленького безжизненного тела своего сына. Отчаяние захлестнуло Черити, утянуло в темный водоворот беспамятства.

А дальше какие-то странные и бессвязные обрывки: вроде бы ее несут в дом, кто-то бормочет успокаивающе, чьи-то руки ухаживают за ней… Прошло довольно много времени, прежде чем она вновь стала понимать смысл происходящего. Она лежала в постели в старой детской, а Сара сидела рядом. Гроза закончилась, оставив после себя серую тишину, нарушаемую только шорохом дождя. Так что поначалу это показалось ей обычным пробуждением, а все, что было до этого, — страшным сном. Потом Черити увидела пустую узкую кроватку, стоящую у другой стены, и Сару с дрожащими губами и глазами, покрасневшими от слез, и поняла, что кошмар был реальностью и что ребенок умер.

Все думали, что Черити тоже умрет. У нее началась жестокая лихорадка, и много дней она проблуждала в страшном мире безумия, но из всех лихорадочных видений одна картина, самая жуткая, стояла перед ней постоянно: Даррелл, убитый горем, в одиночестве над вспенившейся от дождя водой, с телом мертвого сына на руках. Даже после того, как лихорадка отступила и потускнели другие бредовые образы, это воспоминание осталось, слишком глубоко оно врезалось ей в душу, словно запечатлелось в ней навсегда.

Пока Черити лежала в бреду, Сара позаботилась, чтобы из комнаты вынесли маленькую кроватку, а с ней все вещи, которые пробуждали бы болезненные воспоминания. Но Черити и без каких-либо материальных предметов ни на миг не забывала о невосполнимой утрате. Сара и старая няня ухаживали за ней очень заботливо, и даже Элизабет, как ни странно, ласково разговаривала с ней, изредка заглядывая навестить больную. Но никто из них не мог проникнуть в ее болезненное одиночество или догадаться об угрызениях совести, терзавших ее днем и ночью. Черити поправлялась медленно, так как прежняя жажда жизни покинула ее и ее непокорный дух был не просто подавлен, а сломлен.

Джонас между тем счел благоразумным принять некоторые меры предосторожности, потому что, хоть он и не желал смерти ребенку и даже предпринял слабую попытку предотвратить ее, все же не был абсолютно уверен, что Даррелл не предъявит ему счет за случившееся. Во время болезни Черити между мужчинами существовало своего рода вооруженное перемирие. Пока ее жизнь висела на волоске, Даррелл часто бывал в Маут-Хаус, обычно в сопровождении Хэла Мордисфорда, но Джонас старался не попадаться на глаза и предоставлял Элизабет принимать гостей. Ему хотелось уехать в более безопасное место — в Плимут, но упрямство и тщеславие удерживали его в Конингтон-Сент-Джоне.

И вот пришло письмо от дяди с настоятельным требованием, чтобы племянник немедленного вернулся в Плимут, — самый лучший предлог для отъезда. Здоровье Черити теперь поправлялось, и Даррелл больше не приезжал в Маут-Хаус, просто присылал каждый день своего слугу, Джона Парриша, справляться о ее самочувствии. Джонас решил, что перед отъездом необходимо прояснить для нее определенные обстоятельства. Он пришел к неутешительному выводу, что ради собственного блага должен лишить себя удовольствия примерно наказать Черити. Но ей следует дать понять, что этим она обязана исключительно его великодушию и что он по-прежнему имеет неограниченную власть над ней.

Джонас нашел ее в гостиной. Черити лежала на диване, а Сара с шитьем сидела рядом. Со дня несчастного случая Джонас не видел Черити, так как она вообще в первый раз вышла из своей комнаты, и поразился произошедшим в ней переменам. И всегда-то тоненькая, она казалась сейчас своим собственным призраком. Одежда висела на ней, здоровая смуглость лица сменилась желтоватой бледностью, и отчетливо обрисовались скулы, но по-настоящему ошеломило Джонаса ее безразличие. Терпеливый печальный изгиб губ и угасшие темные глаза, в которых всегда сверкал вызов, даже если внешне она держалась очень скромно, — все это подействовало на Джонаса, как шок, но тут же пришло удовлетворение. Этой бледной, слабенькой молодой женщине больше не быть занозой в его плоти. Вот теперь она приручена — раздавленная, доведенная до подобающего ей состояния униженности и повиновения.

— Итак, кузина, — покровительственно заговорил Джонас, — я рад видеть, что ты совсем поправилась. Твое здоровье в последние недели заставило всех нас поволноваться.

Прежняя Черити ответила бы ему колкостью, высмеяв само предположение, что он вообще может волноваться по поводу ее здоровья. Но сейчас его слова не вывели ее из состояния полной апатии. Даже голос ее звучал слабо и безжизненно.

— Благодарю тебя, Джонас, я вполне здорова. — Она отвернула голову в сторону, пытаясь скрыть непроизвольное подрагивание губ, когда добавила тише: — Возможно, лучше бы мне не поправляться.

— Кузина, такие слова свидетельствуют о ложном настрое души, — напыщенно упрекнул Джонас. — Следует радоваться, что Господь спас тебя от смерти, что ты можешь употребить дарованную тебе жизнь к вящей Его славе и во искупление своих прошлых грехов и глупостей.

Джонас помолчал, но выражение ее бледного спокойного лица не изменилось. «Просто непостижимо, — подумал он, — такое опустошение вместо бурлящей жизненной энергии и непокорности».

— Когда восстановятся твои силы, — продолжал он, — ты поймешь, что я прав, и согласишься со мной. Постарайся занять себя полезным делом, так как праздность ума и тела порождает неблагочестивые мысли. Я уезжаю сейчас в Плимут. Надеюсь по возвращении найти тебя в лучшем состоянии.

Он опять умолк, и опять никакого отклика. У Джонаса появилось странное ощущение неудобства, словно он обращается к призраку. Это его раздосадовало, и когда он снова заговорил, в голосе явственно проступало раздражение.

— Я больше не стану упоминать о позоре, который ты навлекла на себя и на всю семью. Скажу только, что я ожидаю от тебя соответствующего содеянному греху покаяния и надеюсь, что безупречностью своего поведения в будущем ты загладишь прошлые проступки. И заметь себе, Черити, с Дарреллом Конингтоном ты не встретишься больше! Это я решительно запрещаю.

На этот раз Черити наклонила голову, но в знак ли согласия или чтобы просто показать, что слышит его, Джонас не мог бы сказать с уверенностью. Зато вмешалась Сара, взволнованно и чрезвычайно дерзко:

— Как это возможно, Джонас, чтобы Черити и сэр Даррелл не встречались, живя в двух милях друг от друга? Кроме того, он хочет жениться на ней.

— Дерзкий язык, Сара, самое худшее в женщине, — сурово упрекнул ее брат. — Вспомни, что, хотя я решил не обращать внимания на то, что ты сознательно пренебрегаешь моими требованиями, еще не поздно наказать тебя за непослушание. Ты не настолько глупа, чтобы поверить прекрасным речам Конингтона о браке. Единственным резоном — если у него действительно имелись честные намерения, в чем я сомневаюсь, — был ребенок. Ребенок умер, соответственно не возникнет больше и разговоров о браке.

Он направился к двери, бросив через плечо:

— Я не намерен тратить здесь попусту время в праздной болтовне! Пока меня не будет, вы обе во всем должны повиноваться моей матери.

Он вышел, и Сара, озабоченно посмотрев на свою подругу, бросила шитье и опустилась на колени возле дивана. Черити отвернула голову в сторону, чтобы Джонас не видел ее лица. Ее глаза были закрыты, но горькие слезы медленно текли по щекам.

— Миленькая моя, ну не плачь! — горячо заговорила Сара. — Джонас, жестокий и злобный, расстроил тебя, хотя ты и так болеешь, но ведь он и говорил только для того, чтобы сделать тебе больно. Прошу тебя, не обращай на него внимания!

— Как я могу не обращать внимания, если он говорит правду? Да, это так! — И в ответ на негодующее возражение Сары: — Я знаю это с того ужасного дня.

— Не верю! Ты что, да каждый знает, как относится к тебе сэр Даррелл, еще с тех пор, когда выбыли детьми.

— Ах, но ты не понимаешь! Сара, ведь это я, я убедила Даррелла остаться в Девоне. И ты полагаешь, он в состоянии относиться ко мне по-доброму, когда из-за меня погиб его сын?

— Родная моя, что ты такое говоришь? Ведь ты сама чуть не погибла, пытаясь спасти ребенка.

— Лучше бы я погибла! — Тихий голос Черити был исполнен отчаяния. — Ах, почему Господь не забрал меня вместо ребенка?

— Черити, послушай меня! Я была там, когда сэр Даррелл вынес вас обоих из воды, и, клянусь, его первая мысль была о тебе. И потом, после этого, когда тебе было так плохо, он приезжал сюда каждый день, хотя ему нелегко появляться в доме Джонаса, причинившего ему столько зла. Какие могут быть сомнения в глубине его чувства к тебе! — Она умолкла, придирчиво изучая лицо кузины, потом махнула рукой. — Ты мне не веришь!

Черити покачала головой, но из благодарности сжала руку своей младшей подруги.

— Я понимаю, что ты готова на все, лишь бы утешить меня, но не стоит, Сара, прошу! — На мгновение она прижала к губам свободную руку, пытаясь унять их дрожь. — Никакие слова, даже самые добрые, не могут поколебать моей уверенности, что мне есть за что корить себя.

— Мои — да, возможно, — задумчиво произнесла Сара, — но вот если бы сам сэр Даррелл… Думаю, он убедил бы тебя бросить эти глупости. Разве нельзя ухитриться как-нибудь…

— Нет! — резко перебила ее Черити, приподнявшись с подушек. — Сара, я запрещаю тебе! Я отказываюсь видеть его! — Она упала на диван, не сдержав рыданий. — Я не смогу теперь посмотреть ему в глаза, между нами смерть этого невинного младенца.

Сара не согласилась с этим, но по лихорадочному блеску глаз Черити и пятнам румянца, выступившим на бледном лице, поняла, что спорить дальше бессмысленно и вредно. Поэтому она устроилась поудобнее, утешая себя мыслью, что, как только Черити поправится, она по-иному посмотрит на трагедию и придет к выводу, что ей не в чем себя винить.

Однако в этом отношении Черити не изменилась. Она немного окрепла, но вместе с физическими силами росло и ее упорство. Много раз Сара пыталась завести разговор о встрече с Дарреллом, и каждый раз Черити отвергала это более спокойно, чем поначалу, но и с большей решимостью. Это было единственное, в чем хоть как-то проявлялась ее сила духа.

Ко всему же остальному она относилась с безразличием отчаяния, которое поглотило ее в тот несчастный день и переросло со временем в полное равнодушие к жизни. Черити не трогало, что кратковременная доброта тети испарилась и что ее собственная апатия вызывает множество резких нареканий. Черити знала, что Генри Мордисфорд все еще живет в Дауэр-Хаус и тайно встречается с Сарой, но не могла заставить себя подыскать убедительные возражения или хотя бы предостеречь подругу. Когда-то жизнь казалась ей прекрасной и многообещающей; теперь же Черити воспринимала ее как утомительную обузу и ежилась при мысли о пустых годах, что потянутся перед ней нескончаемой нудной вереницей. Чего ей ждать от будущего, кроме одиночества и печали? Она и так уже почти не жила, неся сквозь череду долгих бессмысленных дней и ночей тяжкую ношу скорби — свою единственную реальность.

Однажды, это было в самом начале осени, Черити сидела за прялкой в гостиной, но, как частенько случалось теперь, руки ее праздно покоились на коленях, глаза бесцельно смотрели в пространство. Весь день ее не оставляли мысли о Конингтоне, потому что ночью ей приснился дом, каким он был когда-то, и пробуждение к суровой действительности принесло невыносимую боль. Внезапно она почувствовала, что стены комнаты давят на нее и что Маут-Хаус — тюрьма, в которую ее загнали, лишив малейшей надежды на освобождение. Она отбросила работу и вышла из дому, через конюшенный двор в парк.

День стоял серый, но не холодный, воздух насыщен влагой — то ли туман, то ли дождь моросит; вокруг тишина, убранные поля и опавшие листья. Впервые со времени своей болезни Черити вышла за пределы обнесенного стеной сада, но тут же резко свернула в сторону ото рва, не отваживаясь даже посмотреть туда, и побрела по направлению к ручью. Собрав все силы, она взобралась на холм, но не остановилась передохнуть на вершине, а как лунатик, двинулась через парк и вошла в ворота поместья.

В этот безрадостный день руины дома казались совершенным воплощением одиночества. Кое-где цвели еще поздние цветы в заросшем саду, но первые холода уже окрасили пейзаж признаками увядания. Опадающие листья, багряные и золотые, потускнели в тумане и ничего не было здесь от осенней пышности, остались только ее печаль, ощущение уходящего года и медленного умирания.

Черити поднялась по ступеням террасы и вступила под разрушенные своды, которые когда-то были Большим холлом. Разбитые каменные плитки под ногами, мокрые от дождя и скользкие от опавших листьев, обгорелые черные стены — все вокруг смотрело на нее мрачно и враждебно. Черити присела на большой обломок кирпичной кладки и с тоской огляделась. Здесь был громадный камин, в котором зимой ярко пылали целые бревна, бросая теплые мерцающие блики на резные панели и богатые гобелены, заставляя сверкать старинное оружие, украшавшее стены. Там была арка, за которой начиналась парадная лестница, а там галерея для менестрелей. На мгновение Черити совершенно ясно увидела прежний Конингтон — теплый и гостеприимный, увидела дорогих ей людей, узнала знакомые черты. Она вновь испытала счастливое чувство защищенности, радостной уверенности, что ее любят; так всегда бывало, стоило ей только очутиться в этих стенах. Но в следующую минуту видение померкло, и она вновь была одна в заброшенных развалинах. Оказывается, еле слышный, отдаленный шепот незабываемых голосов — это всего лишь птичий щебет, а милые сердцу очертания — просто игра тумана среди бесшумно опадающей листвы.

Ей открылся смысл полного одиночества. Все прошло, утрачено безвозвратно — дорогие люди и счастливые дни. Жизнь бессмысленна, если нет цели, а сила и мужество угасают, если нет ничего, за что надо бороться. Это и была та самая мысль, что мучила ее долгие недели, оставаясь неуловимой; чтобы открыть для себя эту истину, она и пришла сегодня в Конингтон. Горькое открытие, и все же оно принесло умиротворение. Как в полузабытьи, она медленно, медленно опускалась на пол, пока не прильнула вся к шероховатому влажному камню, положив голову на скрещенные руки. В конце концов, здесь ее место.

Время утратило свое значение, и, возможно, через минуту, а может быть, через час она пришла в себя, услышав звук шагов на террасе и встревоженный голос Даррелла, окликающий ее. Черити, не веря себе, приподнялась в смятении и, повернув голову, увидела, что он быстрыми шагами направляется к ней по заваленному обломками залу. Она вытянула руку, как бы пытаясь оттолкнуть его, но он опустился рядом с ней на колено и схватил ее за плечи. Она увидела, что его лицо побледнело от испуга.

— Черити, — потрясенно повторял он. — Слава богу! Я уж подумал… Ты лежала совершенно неподвижно! — Он умолк и, с явным усилием справившись со своим голосом, продолжал: — Малышка, что ты здесь делала?

Черити трясло, и так сильно, что прошло несколько секунд, прежде чем ей удалось выговорить хоть слово. Потом она сказала пресекающимся голосом:

— Не надо… н-не жалей меня, Даррелл. Я понимаю, как ты должен относиться ко мне, но поверь: даже ты не можешь упрекать меня так горько, как я сама.

— Упрекать тебя? — мягко переспросил он. — Сара рассказала мне об этой глупости, но, клянусь, я просто не верил до этой минуты! Зная тебя так, как знаю я, можно еще допустить, что ты изводишь себя за какое-то воображаемое прегрешение. Но я не мог поверить, что ты считаешь меня способным упрекать тебя.

Черити отвернулась — глаза опять были полны слез, она вообще часто плакала в последнее время.

— Но это же моя вина! Если бы я не убедила тебя остаться здесь, малыш был бы жив! Ребенок Элисон… он был так похож на нее… а ты так любил Элисон! Теперь у тебя ничего не осталось, совсем ничего!

— Послушай меня, Черити, — тихо сказал Даррелл. — Я скорблю о мальчике… как может быть иначе? Это мой сын! Но я был чужой для него, я совсем его не знал. И даже его мать сейчас для меня не больше чем милое угасающее воспоминание. Да, я любил ее… — Так как Черити быстро обернулась к нему, готовая протестовать, он поспешно продолжал: — Я любил ее нежность, ее красоту, ее зависимость от меня. Меня женили не по моему выбору, но я был счастлив в браке. И все-таки уже в самые первые месяцы войны, всякий раз как я грезил о Конингтоне во сне или наяву, я всегда видел твое лицо. Не Элисон.

Черити махнула рукой:

— Вы же с ней были женаты так недолго! А я была частью твоей жизни в Конингтоне много лет.

— Так и я говорил себе. Однако шло время, память о ней слабела и становилась туманной, а твой образ оставался ярким, как звезда. Моя путеводная звезда, которая в конце концов снова привела меня домой! Не было ни одного мгновения, Черити, когда мысль о будущем не означала бы также мысли о тебе.

Он умолк и поднялся на ноги, бережно взяв ее за руки и увлекая за собой. Глядя в его глаза, Черити видела в них не упрек и обвинение, чего так страшилась; а что-то более глубокое, чем прежняя родственная привязанность.

— Пора нам сказать правду друг другу, — продолжал Даррелл, — правду, которую лучше было бы высказать той ночью в Дауэр-Хаус. Я люблю тебя, Черити! Не уговоры твои, не напоминания о долге и обвинения в гордыни удержали меня здесь, в Конингтон-Сент-Джоне, хотя умом я понимал справедливость твоих слов. Нет, ты сказала кое-что еще в то утро, и это проникло мне прямо в сердце. «Я не поеду», — сказала ты, и тогда я понял, что тоже не смогу уехать. Что я прикован к тебе самыми крепкими цепями, какие только существуют в этом мире. — Даррелл обнял ее, прижал к себе и сказал, касаясь губами мокрой от слез щеки: — Ты говоришь, что у меня ничего не осталось, но ты ошибаешься, малышка! Ты моя надежда, моя сила, сама жизнь, и до тех пор, пока у меня есть ты, у меня есть все.

Для Черити его признание оказалось настолько неожиданным, что ей трудно было поверить в это. И даже укрытая в его объятиях, положив голову ему на плечо, она все-таки пробормотала тихонько:

— Нет, этого просто не может быть! Такое счастье может только присниться.

— Бедняжка! Любимая! — Даррелл говорил с глубокой нежностью. — Ты была так одинока, и на твою долю выпало много горя, но твое смелое сердце все преодолело. Все позади, больше ты не будешь одинока, любовь моя! Что бы ни готовило нам будущее, мы встретим его вместе!

— Вместе! — прошептала она. — Ах, Даррелл, разве это возможно? То, что мы любим друг друга, ничего не меняет: Джонас никогда не даст согласия на наш брак. Он запретил мне даже видеться с тобой.

— Однако ты здесь, — напомнил он ей с улыбкой, — в моих надежных руках. Поверь мне, малышка, не требования Джонаса удерживали меня вдали от тебя все это время, а только то, что ты сама не хотела меня видеть. Когда я узнал об этом, меня действительно охватили сомнения! Я вспомнил, как ты была расстроена в ту ночь, когда я заговорил о браке, я боялся, что ты все еще смотришь на меня только как на друга и брата, что тебя бросает в дрожь от одной мысли стать моей женой.

Черити покачала головой:

— Нет, это как раз потому, что я больше не смотрела на тебя как на брата. И не могла бы выйти за тебя замуж, думая, что ты по-прежнему любишь Элисон. Я ревновала к ней, Даррелл, и так стыжусь своей ревности. А потом, после… — Ее голос на мгновение прервался, но она решительно продолжала: — После несчастного случая мне еще больше казалось, что она стоит между нами…

— Ничто не стоит между нами, — твердо прервал ее Даррелл. — Ничто, кроме враждебности Джонаса, и ее мы преодолеем, с Божьей помощью. Малышка, я был близок к отчаянию все это время, зная, что ты так бессмысленно терзаешь себя, и не имея возможности прийти в Маут-Хаус успокоить тебя! Когда Сара рассказала мне сегодня, что я найду тебя здесь…

— Сара рассказала тебе? — перебила его Черити. — Откуда она узнала?

— Она видела, как ты вышла из дому, и отправилась за тобой. Сначала она подумала, что ты идешь в Дауэр-Хаус, и пошла за тобой только из опасения, что у тебя не хватит сил на такой дальний путь. А когда поняла, что ты идешь сюда, то испугалась по-настоящему и примчалась сказать мне. — Даррелл с любопытством посмотрел на нее: — Черити, а в самом деле, почему ты пришла сюда?

Она ответила не сразу, стыдясь теперь безнадежной тоски, которая привела ее в Конингтон, но она была не способна лгать ему.

— Потому что я почувствовала, что у меня больше нет сил терпеть все это, — наконец произнесла она тихо. — Все истинное счастье, выпавшее на мою долю, лежит здесь. И поскольку я думала, что все мое счастье навсегда осталось позади, мне показалось, что это единственное подходящее для меня место. Здесь, где вся радость, надежда и красота лежат в развалинах.

Даррелл вспомнил, как спокойно и тихо лежала на каменном полу Черити, когда он нашел ее, и сердце его сжалось, как от холода. Если бы Сара не проследила за ней, сколько времени прошло бы, пока кто-нибудь не додумался бы искать ее здесь, в разрушенном доме, который уже столько лет стоит в запустении?

— Это не так, любовь моя, — возразил Даррелл. — В развалинах лежит только дом. Прекрасный и бесконечно дорогой для нас обоих дом, но Конингтон нечто большее, чем кирпич, камень и резное дерево. Это честное имя, чувство долга и любовь всех тех, кто жил до нас, и тех, кто придет нам на смену. Такое нельзя уничтожить. И наступит день, когда дом снова поднимется, такой же прекрасный, как прежде. Вероятно, мы не увидим этого, но он будет отстроен заново если не нами, то нашими детьми или детьми наших детей.

— Как хочется в это поверить! — Подняв голову, Черити посмотрела на окружающую их разруху. — Хотелось бы знать, что это не конец…

— Ты должна верить в это, — произнес нежно Даррелл и, взяв ее за подбородок, повернул лицом к себе. — И ты должна верить, что ничто в мире не сможет разлучить нас. Нам придется нелегко, малышка. Будут дни сомнений, нам надо запастись терпением и верой, жизнь может потребовать от нас обоих предельного напряжения, но мы будем принадлежать друг другу. Если ты любишь меня так же сильно, как я тебя, тогда у нас все получится.

Глядя в ее лицо, бледное, истощенное болезнью, а еще более — душевным страданием, Даррелл увидел, как оно вдруг осветилось изнутри, засияло жизнью, как будто Черити очнулась от долгого и беспокойного сна.

— Если я люблю тебя? — прошептала она. Она улыбнулась Дарреллу, и отважный несгибаемый дух вновь заблестел в темных глазах. — Сердце мое, можешь сомневаться в чем угодно, но только не в этом! Вся моя жизнь, все мои надежды так тесно переплелись с тобой, что нас просто невозможно разъединить. Да, ты прав! Пусть Джонас делает что угодно, ему уже никогда не стоять между нами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Черити (Charity) в переводе с английского — «милость». (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Маут (moat) — крепостной ров (англ.).

3

Ковенанторы — сторонники соглашения между английскими и шотландскими пресвитерианцами.

Content

Сильвия Торп
Своенравная красавица

Часть первая

Глава 1 ЧЕРИТИ, ДЕТСТВО

Глава 2 ТУЧИ НАД АНГЛИЕЙ

Глава 3 ЭЛИСОН

Глава 4 ТЕНИ СГУЩАЮТСЯ

Глава 5 ЗА ЦЕРКОВЬ И КОРОЛЯ

Глава 6 ЗИМНИЕ ПЕЧАЛИ

Глава 7 ЗИМНИЕ ПЕЧАЛИ (продолжение)

Часть вторая

Глава 1 ЧЕРИТИ, ЗРЕЛОСТЬ

Глава 2 ДЖОНАС

Глава 3 ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОНИНГТОН

Глава 4 РЕШЕНИЕ

Глава 5 ВЕРНОСТЬ

Глава 6 ДАУЭР-ХАУС

Глава 7 ОБВИНИТЕЛИ

Глава 8 ТАКОЕ СМЕЛОЕ СЕРДЦЕ

Примечания